М. М. Иванов

Воспоминания генерала Российской армии

(1861–1919)

© ФКУ «Государственный архив РФ», 2016

© Марыняк А. В., предисл., коммент., 2016

© ООО «Кучково поле», 2016

* * *

Предисловие

Представляемые читателю воспоминания генерал-майора Михаила Михайловича Иванова являют собой крайне интересный источник не только по истории русской армии, но и по всей жизни России второй половины XIX — начала ХХ века. Оказавшиеся в эмиграции русские офицеры и генералы нередко брались за перо, чтобы вспомнить милую ушедшую старину, описать внутренний быт родной армии, канувшей в Лету, почтить память своих павших товарищей… За последние десятилетия доступ к этим источникам как для профессиональных историков, так и для всех интересующихся отечественной историей последних двух веков, стал намного проще, многие из них были изданы в Российской Федерации и нашли своего читателя.

На общем фоне воспоминания М. М. Иванова выделяются достаточно резко и стоят особняком. Исключительная особенность мемуаров — то, что автор писал их не для широкого читателя, в отличие от большинства мемуаров русских офицеров начала XX века, а посвящал своей дочери, подробно описывая свою жизнь очень непосредственным языком. Тонко подмечая мелочи жизни, доскональные подсчеты «до копейки», вместе с тем открывал простодушный взгляд на жизнь и поиск простых ответов на сложные вопросы случившегося с Россией.

Сама исключительность воспоминаний Михаила Михайловича притягивает внимание читателя — но читателя, знакомого с темой. Это совсем не призма, отражающая реальную картину. М. М. Иванов — не правило, а исключение для Императорской армии начала ХХ века. Подобный слой командиров практически сошел после Русско-японской войны, когда требования к офицерскому корпусу резко возросли, когда полученное образование офицера и выполнение им своих служебных обязанностей стали нераздельны.

В силу ряда обстоятельств можно утверждать, что генерал-майор М. М. Иванов для русской армии 1910-х годов — человек случайный. Выбор военной карьеры был сознателен, но полученное образование, с которым он поступил на военную службу, совсем скоро уже стало недостаточным: вскоре после его приема в училище доступ к офицерским эполетам для вольноопределяющихся 3-го разряда по образованию стал возможен только после сдачи экзамена, а уже в середине 1880-х годов данная категория при отбытии действительной службы была вообще ликвидирована: требования армии порой даже опережали успехи Министерства народного просвещения.

Ровное движение по служебной лестнице «по старшинству в чине» затягивало чинопроизводство, и вскоре после Русско-японской войны 1904–1905 годов человек со схожей биографией, скорее всего, волей-неволей был бы вынужден покинуть ряды армии: был принят закон «о предельном возрасте», согласно которому подлежали увольнению обер-офицеры старше 45 лет и штаб-офицеры старше 55 лет. Но заслуженный в Маньчжурии Михаилом Михайловичем орден Святого Георгия 4-й степени автоматически исключал его из рядов «кандидатов на выбывание». В итоге Михаил Михайлович представлял собой тот, уже редкий в начале XX века, пример, когда человек достигал генеральских погон с профессиональным образовательным уровнем окружного пехотного юнкерского училища (выпускники которых в это время уступили «пальму первенства» в составе офицерского корпуса людям, прошедшим курс военных училищ, чья программа была несравненно более расширенной, нежели в юнкерских).

Фактически перед нами пример более чем успешной карьеры «человека из народа», чье продвижение по службе опиралось в первую очередь на усердное исполнение служебных обязанностей и личную доблесть. Поэтому достигнутые успехи были столь важны и значимы для Михаила Михайловича, свидетельством чему является тщательное высчитывание положенной ему пенсии, произведенное в Харбине уже в 1926 году. От этого сюжета веет определенным трагизмом: честно отдавший годы и здоровье службе старик высчитывает пенсию, хотя государства, которое могло бы ему ее платить, уже не существует почти 10 лет. Нередко встречающийся пример, когда для эмигрантов (особенно пожилых) время остановилось, а крушение государства стало и личным крушением, принять и даже признать которое было психологически почти невозможно…

Михаил Михайлович Иванов родился 22 сентября 1861 года в Костроме, но по всем документам значился «из уроженцев Ярославской губернии», где прошла большая часть его детства и юности. Детство автора мемуаров выпало на эпоху великих реформ, связанных с коренными изменениями в большинстве сторон русской жизни. Внук «николаевских солдат», Михаил Михайлович, как и его братья, избрал для себя военную карьеру. Он был одним из первых учащихся новой «пореформенной» системы образования, изменения в сфере которого самым активным образом коснулись не только гражданского, но и военного ведомства.

С начала царствования императора Александра II широко распространилось мнение о необходимости отделения специального образования от общего. Такого же мнения придерживались и в военном ведомстве, и занявший в 1860 году пост главного начальника военно-учебных заведений великий князь Михаил Николаевич, и возглавивший военно-учебное ведомство вслед за ним генерал-майор Н. В. Исаков были твердыми противниками существования прежней системы кадетских корпусов, готовивших своих воспитанников непосредственно к офицерской службе. Под руководством военного министра Д. А. Милютина была проведена коренная реформа военного образования: старшие классы кадетских корпусов сводились в военные училища (1-е военное Павловское, 2-е военное Константиновское, 3-е военное Александровское и Николаевское кавалерийское), корпуса лишались строевой организации, а вскоре были преобразованы в военные гимназии, в которых до минимума была сокращена военная составляющая, шло сокращение числа казеннокоштных вакансий, увеличилось число «приходящих» учащихся.

Для тех же, кому курс военных гимназий был труден для усвоения, были созданы военные прогимназии, в одной из которых, созданной в 1868 году на базе Ярославской военной школы, некоторое время обучался наш автор. Главной задачей данного типа учебных заведений было дать комплектование создаваемым окружным юнкерским училищам, готовившим до конца XIX века бóльшую часть русского офицерского корпуса. Образование, даваемое в них, было «классом ниже», нежели в военных училищах, выпускники которых получали преимущество по службе. Вследствие более низких требований в военные прогимназии переводились неуспевающие ученики военных гимназий, также немалое значение имели и благотворительные цели: значительная часть учащихся получала образование за казенный счет (в первую очередь, дети военных).

Из-за переезда семьи в Москву Михаилу Михайловичу пришлось прервать довольно удачно начавшееся образование. Не удержавшись в Москве, семья Ивановых возвращается в Ярославль, но пропущенный учебный год (1873–1874) лишает маленького Михаила места в военной прогимназии. Не без труда отцу удается устроить его в Ярославское городское училище.

Городские училища образца 1872 года также стали новой страницей в системе образования Российской империи. Несмотря на то, что Положение о городских училищах было утверждено 31 мая 1872 года, преобразование уездных училищ в городские началось лишь в 1875 году. Временной люфт был затрачен на подготовку педагогических кадров для нового типа учебных заведений: на одного преподавателя ложилось ведение большинства предметов. Курс городских училищ был короче и значительно легче курса классических гимназий и реальных училищ, с которым значительная часть учащихся просто не справлялась. Целью нового типа учебных заведений было дать законченное (пусть и «высшее начальное») образование, их выпускники имели право на получение первого классного чина без экзамена и могли поступать на государственную службу.

Курс городского училища Михаил Михайлович закон чил в 1877 году, когда шла Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Юный Михаил решил посвятить себя служ бе в морской артиллерии, специалистов которой ста ли готовить в переведенном в 1872 году в Кронштадт Техническом училище Морского ведомства. Не имея за плечами законченного среднего образования, Михаил попы тался воплотить амбициозный план — поступить в училище, отнесенное в 1876 году к числу высших учебных заведений.

Артиллерийский отдел училища имел 9 вакансий, желающих прибыло 57 человек. Год, проведенный в усиленных занятиях, не пропал даром: Михаил успешно выдержал все экзамены, но тем не менее не прошел по числу баллов. Раздосадованный юноша был вынужден вернуться домой, в Ярославль.

В это время как раз началось возвращение домой русских полков с театра военных действий. После неудачи в Кронштадте Михаил решает поступить на сухопутную военную службу и начинает готовиться к экзамену на звание вольноопределяющегося весной 1879 года. Еще более укрепил юношу в его решении вид бравого юнкера и бывшего однокашника — Шавлинского, прибывшего домой на Рождество 1878 года: «От его вида в военной форме, красиво и аккуратно пригнанной, я пришел в восторг… я решил поступить тоже в гренадерский полк — кепи с высоким султаном была теперь моя мечта». Выбор жизненного пути был сделан.

Свидетельство об окончании городского училища давало право по образованию 3-го разряда, но для поступления вольноопределяющимся в войска этого было недостаточно, и в марте 1879 года Михаил Михайлович держит еще один экзамен при Ярославской военной прогимназии в объеме ее программы. Выпускники военных прогимназий должны были пополнять юнкерские училища, куда они принимались без экзамена (аналогично и с выпускниками военных гимназий, переводившихся в военные училища), но началу юнкерской жизни предшествовало зачисление на несколько месяцев в строевые части с правами вольноопределяющихся 3-го разряда.

Мечтой Михаила было поступить вольноопределяющимся в Малороссийский гренадерский полк, так поразивший его (как и всех горожан) при прохождении через Ярославль на обратном пути с Балкан. Но гренадеры вернулись на свои мирные стоянки, и, по настоянию отца, выбор юноши пал на 137-й пехотный Нежинский полк, где ранее служил старший брат Михаила. Этот полк стоял в Ярославле, среди его офицеров было немало знакомых. Последнее обстоятельство оказалось немаловажным — закон требовал согласия командира полка на поступление в его часть вольноопределяющимся того или иного человека, и число вакансий было строго ограничено. К тому же, «обживаться» в знакомой среде эмоционально легче…

Вольноопределяющимися, после введения в 1874 году Устава о воинской повинности, стали именоваться молодые люди с тем или иным образовательным цензом, поступавшие добровольно на воинскую службу, не дожидаясь своего срока призыва, с целью отбыть действительную службу в сокращенные сроки и получить право на сдачу офицерского экзамена. Основной задачей введения института вольноопределяющихся было формирование корпуса офицеров запаса.

Первые годы после принятия Устава о всесословной воинской повинности в 1874 году срок службы призванных и вытянувших жребий (российская особенность: число физически годных призывников превышало потребности армии, поэтому они тянули жребий — кто-то отправлялся на действительную службу, остальные же сразу зачислялись в запас армии) в пехоте и пешей артиллерии составлял 6 лет. Даже призванные по жребию, но обладавшие образовательным цензом молодые люди служили значительно меньше (от полугода до 3 лет), добровольно же поступавшие на службу вольноопределяющимися сокращали себе этот срок:

— вольноопределяющиеся 1-го разряда (т. е. окончившие высшие учебные заведения) — до 3 месяцев;

— вольноопределяющиеся 2-го разряда (прошедшие курс средних учебных заведений, равный 6 классам реальных училищ и гимназий Министерства народного просвещения) — до 6 месяцев;

— вольноопределяющиеся 3-го разряда (т. е. окончившие прогимназии, учительские семинарии и др. учебные заведения, курс которых мог быть приравнен к 4 классам реальных училищ и гимназий МНП) — до 2 лет.

В пореформенное время правительство таким образом старалось поощрить население к получению образования.

Но нашего героя интересовали, прежде всего, не сокращенные сроки действительной службы, а возможность поступить из рядов войск в юнкерское училище, получить за казенный счет достойное образование и начать карьеру офицера.

3 мая 1879 года М. М. Иванов был зачислен в списки 137-го пехотного Нежинского полка и определен в 12-ю роту, которой командовал товарищ его старшего брата Александра, капитан М. А. Сушевский. Вольноопределяющиеся могли шить себе обмундирование на заказ, чем и воспользовался автор, прибегнув к услугам портных Ярославской военной прогимназии.

Вольноопределяющихся в сжатый срок должны были подготовить к экзамену на звание унтер-офицера, поэтому все они в полку были собраны в одну команду, которой усиленно занялся строевик и службист, командир 13-й роты капитан И. И. Ярилов. В начале августа вольноопределяющиеся были отправлены в Москву, где собирались молодые люди из всех частей Московского военного округа, желавшие поступить в Московское пехотное юнкерское училище. Выпускники военных прогимназий поступали в младший класс училища без экзаменов, поэтому вакансий для остальных желающих почти не оставалось. По крайней мере, наш герой, несмотря на успешно сданные экзамены, не попал в младший класс, но был принят в приготовительный. Учиться, таким образом, ему предстояло не два, а три года. Первый уходил, в основном, на «подтягивание» общеобразовательных предметов.

Относительно скромный по объему и глубине курс юнкерских училищ вскоре был признан недостаточным в качестве базового образования основной массы офицерского состава. Усложнялось военное дело, все большие требования предъявлялись к офицеру. Это привело к постепенному внедрению в юнкерских училищах так называемого «военно-училищного курса»: к 1903 году программы двух типов учебных заведений были максимально сближены, а в 1911 году юнкерские училища как отдельный тип военно-учебных заведений перестали существовать. Последние остававшиеся были преобразованы в военные училища с трехлетним курсом обучения.

В первый год пребывания в училище Михаил Михайлович участвовал в смотре войск Московского гарнизона и видел императора Александра II. По традиции, на правом фланге войск стояли военно-учебные заведения, Московское пехотное юнкерское — в затылок Александровскому военному училищу. Время было неспокойное, все большие обороты набирала деятельность революционных организаций — в том числе «Народной воли». Свидетельством стал взрыв, прогремевший на железной дороге под Москвой. Взорвать императорский поезд по пути из Крыма не удалось. В начале 1881 года ситуация на улицах Москвы изменилась зримо: вернувшемуся из Рождественского отпуска юнкеру М. М. Иванову попадались арестантские кареты, на улицах — казачьи патрули… А 2 марта юнкера приносили присягу на верность службы новому императору — Александру III.

8 августа 1882 года М. М. Иванов вместе со своими однокашниками был произведен в подпрапорщики. В отличие от военных училищ, где большинство юнкеров сразу при выпуске производились в офицерские чины, выпускники юнкерских училищ производились сначала в подпрапорщики, а уже затем, через несколько месяцев, в частях войск — в офицеры.

27 февраля 1883 года М. М. Иванов был высочайшим приказом произведен в первый офицерский чин — прапорщика. Первое время он не мог привыкнуть к своему новому положению. 20-летний молодой человек оказался морально не готов к самостоятельной жизни: выйдя в свой же полк, стоявший в родном городе, он продолжал жить в родительском доме, четко выполняя свои служебные обязанности, но почти не участвуя во внутренней жизни полка, избегая и сторонясь офицерского общества. Вряд ли все можно было объяснить небольшим офицерским жалованием (хотя Михаил Михайлович и упирает на то, что ему больше нравилось положение подпрапорщика, жившего на всем казенном, а офицеру приходилось себя целиком содержать на небольшое жалованье, в том числе и обмундировываться).

Служба занимала основное внимание молодого офицера, благо отвлекающих факторов практически не было. Не без внутренней гордости Михаил Михайлович замечает: «Служба шла хорошо, я считался исправным и исполнительным офицером, если мне что-то поручали, то я гордился этим и старался выполнить как можно лучше».

В 1885 году М. М. Иванов становится сперва заядлым театралом, а потом и сам начинает выступать на любительской сцене. Необычное для кадрового офицера Русской Императорской армии увлечение, хотя Михаил Михайлович и отмечает, что оно оказывало лишь благотворное влияние, «отвлекая от попоек и прочего».

Тем не менее, выбор для молодого подпоручика довольно нетривиальный — отношение к артистам и актерам в конце XIX века сильно отличалось от современного. Особенно строго оно было в офицерской среде: разумеется, никто не возбранял восхищаться актерской игрой, и среди офицеров было немало театралов, но, например, вряд ли офицер получил бы разрешение на брак с актрисой, а выступать на платных представлениях офицеру было запрещено законом. Автор же серьезно увлечен актерским искусством, хотя перечисление «врезавшихся в память» пьес говорит о формировании нестандартного для общества вкуса: «Гражданский брак», «Майорша», «Гамлет», «Гроза». Комедия и драма Н. И. Чернявского и И. В. Шпажинского почему-то оставили за собой таких «великанов», как У. Шекспир и А. Н. Островский. Такая страсть, наравне с пренебрежением общением с полковой семьей («полкового собрания… я не посещал»), выглядела по меньшей мере странно, учитывая, что именно увлечение театром стало «пропускным билетом» для вхождения в «общество» и в Крыму, и на Квантуне. Вряд ли вхождение ротного командира (у которого, вдобавок, явно не сложились отношения с полковым командиром) в дом командира бригады, благодаря увлечению супруги последнего театром, не могло не вызвать пересуды в «маленьком гарнизоне». Для М. М. Иванова же актерские способности оказались одним из подспорий при движении по служебной лестнице. А вкус автора «проступает» в выборе порой прос то-таки водевильных сюжетов и стилистических оборотов.

Михаил Михайлович, рассказывая о быте «маленьких гарнизонов», делает спорный вывод о едва ли не фотографической точности описания жизни в произведении А. И. Куприна «Поединок». Рискнем же предположить, что А. И. Куприн в своей повести сильно сгустил краски.

По крайней мере, именно так воспринимали это произведение в офицерской массе. Таково же мнение генерал-лейтенанта А. И. Деникина: «Если каждый тип в „Поединке“ — живой, то такого собрания типов, такого полка в русской армии не было».

Отличительной чертой автора воспоминаний является очень цепкая память: четкое перечисление тех или иных покупок, предметов интендантского довольствия, часто с указанием не только количества, но и цен, точно указанные расстояния позволяют автору максимально подробно показать картину русской провинциальной жизни. Недаром за основу написания воспоминаний взят дневник, в котором автор регулярно в течение жизни оставлял краткие записи.

Могут вызвать у читателя улыбку и краткие абзацы, посвященные личной жизни автора с точным перечислением «дам сердца», наподобие списочного состава роты, с указанием фамилии-имени-отчества. Вообще, описывая какие-то семейные или личные моменты, автор откровенен, порой представляя читателю подробности, которые можно было бы смело опустить (к примеру, сцена с танцами в детстве).

Посвященный, по словам автора, малолетней дочери текст просто переполнен совершенно лишними для адресата подробностями. Таковыми же они являются и для стороннего читателя: повествования о «Мессалинах» маленьких гарнизонов зачем-то полны инициалов, но уяснить, какие именно претензии предъявляет автор в конкретных случаях, нелегко. Вместо повествования М. М. Иванов иногда предпочитает «делать страшные глаза». Повторимся, что нахождение некоторой части сюжетов в адресованной дочери рукописи совершенно, на наш взгляд, неоправданно, а лукавый уход за инициалы и многоточия не добавляет ясности изложению.

Для поправления здоровья супруги М. М. Иванов переводится служить на юг — из Рязани в Феодосию, в 52-й пехотный Виленский полк, входивший в состав 13-й пехотной дивизии. На рубеже XIX–XX веков служба в ряде частей Одесского военного округа, особенно расквартированных в прибрежных городах, имела свою специфику. Прежде всего, это касалось полков 13-й пехотной дивизии и 4-й стрелковой бригады. В конце XIX века Россия вплотную приблизилась к контролю над Черноморскими проливами (в первую очередь, Босфором). Важность входа в Черное море прекрасно осознавалась, события на Балканах и в Оттоманской империи говорили о том, что наступит момент, когда император должен будет в сжатые сроки «принять на себя защиту входа в Черное море». Планы Босфорской десантной операции тщательно готовил начальник Главного штаба и выдающийся русский военный и государственный деятель, генерал от инфантерии Николай Николаевич Обручев, к этому готовился Черноморский флот, для этого тренировались содержащиеся в усиленном составе приморские части Одесского военного округа, которые должны были войти в «войска первого рейса». Именно для внешнеполитического обеспечения этой операции в 1887 году был заключен так называемый «Договор перестраховки» между Российской и Германской империями, обеспечивавшей невмешательство Германии в случае установления русского контроля над проливами.

Свой высокий уровень «морской» подготовки чины полков 13-й пехотной дивизии и 4-й стрелковой бригады подтвердили и на Дальнем Востоке, куда прибыли (вместе с автором воспоминаний), послужив основой формирования частей 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка.

Одним из главных мотивов, побудивших Михаила Михайловича сменить курортный Крым на еще вовсе не обжитые дальневосточные рубежи, да еще в «свежеприобретенной» Россией Квантунской области, внутри китайской территории, была надежда на ускоренное чинопроизводство. При царе-миротворце Александре III Россия наслаждалась мирным временем, экономический рост и развитие страны не омрачались военными тревогами, а престиж империи был «на высоте». Армию же подобный «штиль», столь редкий в отечественной истории, привел к некоторому застою. Например, чинопроизводство в полках шло исключительно по старшинству в чинах и на освобождающиеся должности, которые… не освобождались. В частности, М. М. Иванов в 35 лет, через 8 лет пребывания в чине поручика, все еще в нем оставался. То есть даже в случае открытия вакансии очередь до него дошла бы только через несколько (и немало!) лет. Для значительной части армейских строевых офицеров того времени венцом карьеры было производство в чин подполковника, получаемый уже при выходе в отставку. Должность командира роты была служебным потолком.

Перевод на Дальний Восток во вновь формируемый полк, безусловно, предоставлял столь редкую в России возможность карьерного роста, да и жалованье в отдаленных местностях империи было повышенное.

Что же вызывало необходимость усиления России на Дальнем Востоке?

К концу XIX века в правящих кругах мировых держав широкое распространение получило убеждение о необходимости наличия для великой державы выхода в мировой океан. И выхода незамерзающего, которого у России до сих не было. В то же время заканчивался период раздела колониальных территорий, одним из последних объектов для экспансии оставался Китай. Там сталкивались интересы и Великобритании, и Германии, и модернизированной Японии, серьезным игроком в Тихоокеанском регионе постепенно становились США. Россия волей-неволей вступала в соперничество со всеми этими государствами. Помимо военно-стратегических и государственных интересов стран, затрагивались и торгово-коммерческие.

Беспечную невозмутимость на восточных рубежах более нельзя было терпеть. Требовалось усиление военно-морского присутствия, для чего было необходимо строительство нового, незамерзающего (поскольку русская Тихоокеанская эскадра в то время зимовала в Японии), порта. Требовалось соединить Дальний Восток с европейской Россией железнодорожным путем и усилить русское военное присутствие в регионе (были известны действия европейских инструкторов по модернизации китайских частей вблизи российских пределов, а японская попытка «проникнуть на материк» была лишь вопросом времени, причем самого скорого). Россия проиграла соперничество с Японией в Корее («независимость» которой была объявлена Китаем после поражения в Японо-китайской войне 1894–1895 годов). Но условия мирного договора, согласно которому Японская империя получала от Китая и Ляодунский полуостров, т. е. выходила на материковую часть и приближалась к российским сухопутным границам, не могли устроить Россию. Ее протест был поддержан Францией и Германией. Япония отказалась от Ляодуна в обмен на увеличение контрибуции и начала готовиться к войне с Россией.

Оказав значительные услуги Китаю, российское правительство вправе было рассчитывать на некоторую компенсацию. Ею послужило право на строительство знаменитой Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), спрямившей по правому берегу Амура Транссибирскую магистраль. Через 80 лет частная железная дорога должна была бесплатно перейти в собственность Китая.

Вторым достижением стала аренда Квантунского полуострова со строительством там военно-морской базы Порт-Артура и коммерческого порта и города Дальний. Вслед за Германией, получившей концессию на 99 лет и построившей свою колонию и порт Циндао, и дабы опередить Великобританию, в декабре 1897 года русские суда вошли в гавань Порт-Артура и Талиенвана. 15 марта 1898 года в Пекине был подписан договор, согласно которому Китай уступал в аренду России на 25 лет Талиенван и Порт-Артур и давал согласие на строительство железнодорожной ветки (в будущем — Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД)).

Столь значительное расширение русских интересов на Востоке, безусловно, требовало возможности подкрепить их силой: этого требовал фактически оторванный от Европейской России край, оказать помощь которому в сколь-нибудь сжатые сроки было попросту невозможно (корабли Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток шли из Балтики, а основное грузопассажирское сообщение — через Одессу, в обход половины земного шара).

Автор прибывает в Талиенван одним из первых — в 1898 году. Любопытно его описание путешествия из Одессы в Порт-Артур. Упоминаемый при описании перевозок из Порт-Артура в Талиенван купец Тифонтай был для русского Дальнего Востока рубежа XIX–XX веков личностью поистине легендарной. Николай Иванович (автор упоминает его как Ивана Ивановича) Тифонтай оказался в России в 1873 году в качестве переводчика. К 1895 году, когда он перешел в русское подданство, Тифонтай являлся одним из крупнейших (если не самым крупным) дальневосточных предпринимателей, немалые средства тратил на благотворительность. В годы Русско-японской войны значительная часть армейского снабжения была в руках Н. И. Тифонтая, который старался как можно больше содействовать русским войскам, порой не дожидаясь необходимых документов или оплаты. В итоге предприниматель, занимавшийся интендантскими поставками во время войны, понес серьезные финансовые убытки, что случалось крайне редко.

На Дальнем Востоке М. М. Иванов приобрел первый боевой опыт во время так называемого Боксерского восстания, или восстания ихэтуаней. Широкое проникновение европейских держав в Китай, приобретение ими преимуществ в торговле, активная деятельность христианских миссионеров вызвали в части китайского населения неприязнь, постепенно переросшую в ненависть. В 1900 году эмоции выплеснулись в виде попыток повсеместного истребления европейцев и китайских христиан — «причин» неурожайных лет и «гнева Неба». Протест европейских дипломатов не нашел понимания у китайского правительства, поддерживавшего тайные общества. Более того, действенной стала угроза разгрома дипломатических миссий, для охраны которых были отправлены численно небольшие контингенты с европейских судов, бросивших якорь в Печелийском заливе. В Пекине началась осада Посольского квартала, шедший на поддержку международный контингент под командованием британского вице-адмирала Сеймура был блокирован по пути, попали в осаду международные силы в Тяньцзине, а форты Таку отказались пропустить европейские суда. Так начались боевые действия.

Первоначальной задачей русских войск (после взятия Таку) было закрепление за собой Тяньцзиня, чтобы превратить его в основную базу для движения на Пекин. Огонь, открытый китайскими батареями по судам европейских держав, и последовавшее вскоре объявление Китаем войны международной коалиции (то есть поддержка повстанцев официальными китайскими властями) развязывали руки союзникам. Шапкозакидательская политика китайских властей привела к столкновению с «единым фронтом» 8 мировых держав: Германии, Великобритании, России, Франции, Австро-Венгрии, Италии, США и Японии. Самым крупным был контингент Страны восходящего солнца.

М. М. Иванов, как другие офицеры и нижние чины русских частей, расквартированных в Квантунской области, действовал в Южной Манчжурии, где находился один из главных очагов Боксерского восстания и где действия восставших были поддержаны частями регулярной китайской армии, получившими приказ из Пекина овладеть ЮМЖД, что им в значительной степени удалось. Город и порт Инкоу превратился в один из центров повстанческой пропаганды. Войска Южно-Маньчжурского отряда продвинулись, занимая железнодорожную ветку на Инкоу, и взяли город, бывший в то время одним из основных складов материалов для строительства КВЖД. Впоследствии отряд выдвинулся на север и занял Мукден, соединившись с Северо-Маньчжурским отрядом генерала П. К. Ренненкампфа. Сам автор до середины 1902 года «застрял» в городке Фын-хуан-чен, к востоку от Ляояна.

Переведенный вместе с полком в Порт-Артур, М. М. Иванов стал вхож в дом генерала А. М. Стесселя, чья супруга увлекалась любительскими театральными постановками, стараясь привлечь к этому и офицеров гарнизона крепости. Знакомство с генералом А. М. Стесселем оставило у Михаила Михайловича самые лучшие воспоминания о нем как об офицере и начальнике. Не изменил этого восторженного восприятия даже приговор Верховного военно-уголовного суда, конфирмованный государем императором 4 февраля 1908 года, согласно которому бывший начальник Квантунского укрепленного района и главный начальник войск в Порт-Артуре «сдал крепость японцам, не употребив всех средств к дальнейшей ее обороне».

Правда, петли, положенной Анатолию Михайловичу «по букве закона», ему удалось избежать.

После недолгих лет мира грянула Русско-японская война 1904–1905 годов. В начале войны гарнизон крепости сильно обновился: многие части (в том числе и полк автора — 11-й Восточно-Сибирский стрелковый) «вышли в поле», покинув Артурские позиции. По мнению автора, это было серьезной ошибкой русского командования: убрать из крепости войска, которые прекрасно изучили крепостной район и его укрепления, сменив их свежими частями, для которых все было в новинку. Заметим, что ровно ту же ошибку совершило русское командование и в ходе Первой мировой войны: еще в 1910 году были ликвидированы полки и батальоны крепостной пехоты, а в ходе самой войны для полевых действий были выведены полки, стоявшие в крепостях, заменявшиеся подчас третьесортными формированиями (ополченскими дружинами). Возможно, отчасти из-за этого русский фронт Первой мировой войны не дал ни своего Вердена, ни подобия порт-артурской эпопеи.

Михаилу Михайловичу Иванову война с Японией принесла славу и награды. Самую почетную воинскую награду Российской империи — орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия он заработал еще в самом начале боевых действий на суше — за Тюренченский бой 18 апреля 1904 года. Рота под командованием капитана М. М. Иванова прикрыла отход полка, помогла ему и соседним частям дивизии вырваться из окружения и спасти знамена. О напряженности боя свидетельствуют цифры: из 156 стрелков роты, вступивших в бой, целыми из него вышли 15, включая командира. Полковой священник, о. Стефан (Щербаковский), шедший впереди цепей, получил два ранения и стал пятым православным священником, удостоившимся награждения орденом Св. Георгия (всего подобных награждений к 1917 году насчитывалось менее двух десятков). После поступления в Санкт-Петербургскую духовную семинарию о. Стефан служил полковым священником в частях гвардии, с Кавалергардским полком участвовал в походах Великой войны и был убит в 1918 году чекистами в Одессе.

В воспоминаниях М. М. Иванова прекрасно отражена «отрядомания» как стиль управления в бою старших русских начальников того периода (в первую очередь, А. Н. Куропаткина): когда по разным боевым участкам раздергивались не только дивизии, но и полки, батальоны и роты. Удобству управления частями такое «оперативное искусство», конечно, не способствовало.

Заслуженный в Тюренченском бою авторитет М. М. Иванова признавался начальством, новый командир полка полковник В. А. Яблочкин (сменивший убитого под Тюренченом полковника Н. А. Лайминга) старался отправлять вновь прибывающих офицеров в его роту, чтобы под началом опытного строевого и боевого командира приехавшие из Европейской России необстрелянные офицеры могли осмотреться и втянуться в боевую работу. Особенно доверительные отношения сложились у М. М. Иванова с князем А. В. Барятинским.

Тяжело представить двух более различающихся по большинству формальных признаков людей: солдатский сын, получивший «на медные деньги» не лучшее образование и воспитание, сдружился с отпрыском одной из самых богатых семей Российской империи, сыном генерала от инфантерии, получившим образование в Пажеском корпусе — самом привилегированном военно-учебном заведении. Князь Анатолий Владимирович Барятинский начал офицерскую службу в лейб-гвардии 4-м стрелковом Императорской Фамилии батальоне, которым ранее командовал его отец. Еще в чине поручика он зачисляется в Свиту, становится флигель-адъютантом. Успешную и даже блестящую карьеру прервал выход в отставку в 1901 году из-за расстроившегося здоровья. После начала Русско-японской войны он возвращается на службу и отправляется на театр военных действий, в 11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, где и встречается с автором воспоминаний, назначенный младшим офицером в его роту. Любопытный момент: командир роты и его младший офицер оказались в одном чине капитана — вероятно, в полку опасались сразу дать в командование роту незнакомому офицеру, прибывшему из отставки. Но вскоре М. М. Иванов и князь А. В. Барятинский командовали соседними ротами — 8-й и 9-й соответственно. В дальнейшем М. М. Иванов всегда встречал самый теплый прием и уважение у своего нового сослуживца и членов его семьи, о чем он с благодарностью вспоминает на страницах своих мемуаров.

Подвиги не только отдельных чинов, но и всего полка не были забыты: 11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк в награду получил Георгиевское знамя с надписью «За Тюренчен 17–18 апреля, Ляоян 15–17 августа 1904 года и за Февральские бои 1905 года» (Высочайший приказ от 17 декабря 1906 года) и шефство вдовствующей императрицы Марии Феодоровны (Высочайший приказ от 22 июля 1907 года). Последний факт М. М. Иванов по ошибке приписал к отличиям за подавление Владивостокского вооруженного восстания 16–17 октября 1907 года. Как видим, дарование шефства почти на целый квартал опередило восстание.

Окончание Русско-японской войны 1904–1905 годов дало определенный толчок служебной карьере М. М. Иванова: наконец он занял определенное положение в обществе и проявил себя не только хорошим строевым офицером, но и начальником, способным обустроить жизнь в под ведомственном ему районе. Немало этому поспособствовал перевод дивизии после поражения в Русско-японской войне в г. Владивосток, который не раз в эти годы переводился на военное положение и усиленную охрану. Последние мероприятия передавали значительную часть полномочий гражданских властей в руки военных. Правда, судя по описанию, Михаил Михайлович позволял себе то, что при ином ходе событий могло бы быть истолковано как превышение полномочий.

Также упоминает автор и о своих детективных способностях. Вряд ли он привлекался к расследованию уголовных дел, о чем пишет, тем более что с «поручающими» возникла явная путаница. Здесь ситуация достаточно хорошо известна, поэтому-то и можно говорить об ошибке автора. Во-первых, во Владивостоке не было генерал-губернатора, генерал В. Е. Флуг был назначен на должность военного губернатора Приморской области еще в сентябре 1905 года, свидетелем чего М. М. Иванов быть не мог. Во-вторых, генерал В. Е. Флуг сменил на этой должности генерала А. М. Колюбакина (а не некоего «генерал-губернатора Андреева»). Нет людей со схожей фамилией и среди заведовавших в эти годы гражданской частью вице-губернаторов Приморской области. В-третьих, существовало Приамурское генерал-губернаторство, в состав которого входила и Приморская область, но все приамурские генерал-губернаторы известны, и Андреева среди них нет. В описываемый период пост Приамурского генерал-губернатора занимал генерал П. Ф. Унтербергер (с 18 ноября 1905 по 6 декабря 1910 года), сменил которого первый и последний гражданский генерал-губернатор Приамурья Н. Л. Гондатти. Предположение же о том, что расследования поручались подполковнику М. М. Иванову «через голову начальства» генералом М. С. Андреевым, помощником командующего войсками Приамурского военного округа и наказным атаманом приамурских казачьих войск, либо же заведующим военно-судной частью при главном начальнике тыла войск на Дальнем Востоке полковником А. П. Андреевым, вряд ли можно считать оправданным. По крайней мере, никто из этих Андреевых генерал-губернатором не был.

Во Владивостоке М. М. Иванов наконец смог зажить «в свое удовольствие». Жалованье позволяло, и читатель может подробно ознакомиться как с кулинарными, так и с культурными пристрастиями автора.

В ходе своей службы строевой офицер М. М. Иванов не раз сталкивался с представителями корпуса офицеров Генерального штаба. И почти неизменно это приводило к конфликтным ситуациям. Некоторая часть офицеров, закончивших Николаевскую академию Генерального штаба, полагала себя носителями знаний, недоступных «простым смертным». Это высокомерие заслужило им в строевых частях прозвище «моменты». В идеале офицер-генштабист должен был чередовать службу в штабах со строевой. Офицеры Генерального штаба имели свою линию производства и занимали строевые должности, нередко «седлая» строевое офицерство и значительно опережая его в карьерном росте, получении должностей, чинов и орденов. Часто это порождало зависть и практически всегда — некоторое недовольство со стороны подчиненных. Причиной тому, помимо прочего, были и часто встречавшаяся оторванность генштабистов от строевой службы, плохое ее знание, а также — краткий срок. Как правило, полки получались для «цензового командования», и кратковременное «командирство» было лишь необходимой ступенькой для последующей успешной военной карьеры. Сживаться с новой частью, знать и чтить ее традиции, налаживать отношения с офицерским составом «варяги» обычно были не склонны.

Михаил Михайлович, безусловно, должен был также чувствовать некоторую разницу в культурном уровне со своими «штабными недругами», свидетельство чему — его излишне обостренные реакции на замечания с их стороны, тем более несправедливые. И, опять же, поиск «простых ответов на сложные вопросы».

К примеру, при описании своего столкновения с начальником 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенантом В. А. Ольшевским и и. д. начальника штаба дивизии полковником К. Г. Гиршфельдом, «оттоптавшись» по «моментам» на примере своего полкового командира полковника И. З. Одишелидзе, М. М. Иванов дает выплеск своему юдофобству, применяя определение «жидовский выродок». Оставим в стороне сложившиеся после революции и Гражданской войны воззрения М. М. Иванова и его эмоциональность, попробовав осветить затронутую им тему.

Какова доля истины в этих словах? Фамилия «Гиршфельд» вполне может иметь как еврейское, так и немецкое происхождение. Константин Григорьевич Гиршфельд был православного вероисповедания и происходил из почетных граждан г. Санкт-Петербурга. Производство в офицеры лиц иудейского вероисповедания было запрещено законом. За Русско-японскую войну, во время которой подполковник К. Г. Гиршфельд пребывал в той же (кстати, «полковничьей») должности и. д. начальника штаба 3-й ВосточноСибирской стрелковой дивизии (в которую входил полк М. М. Иванова), он удостоился Золотого оружия с надписью «За храбрость» (с 1913 оно станет Георгиевским оружием), орденов Св. Анны 3-й ст. с мечами и бантом, Св. Станислава 2-й ст. с мечами, Св. Анны 2-й ст. с мечами, Св. Владимира 4-й ст. с мечами и бантом. Все ордена боевые. Вряд ли начальник штаба дивизии был таким невеждой, как это пытается показать автор воспоминаний. К тому же, с 1912 года его служба протекала исключительно на строевых, а не штабных должностях, а до этого — на штабных должностях в войсках, а не в главных управлениях. Воспитанник 3-го Московского кадетского корпуса и 3-го военного Александровского училища, окончивший Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду, временно командующий 111-й пехотной дивизией генерал-майор Константин Григорьевич Гиршфельд был убит после издевательств и глумлений взбунтовавшимися солдатами-гражданами «армии свободной России» 25 августа 1917 года.

Следует заметить, что в своем юдофобстве автор непоследователен: он вольготно чувствует себя в «сомнительном» окружении, а оказавшись в Харбине, начинает хлопотать перед Верховным правителем о Георгиевском кресте 4-й степени за Тюренченский бой в 1904 году. По словам автора, ему удается «выбить» спустя 15 лет награду для «бывшего моего солдата 8-й роты», чем тот «очень горд». Помимо этого, боевой генерал фактически жил у своего бывшего подчиненного, а ныне «миллионера и владельца гостиницы „Модерн“», вследствие чего можно по-иному взглянуть на авторские слова о «проклятых жидах». Поселившийся в 1906 году в Харбине Иосиф Александрович Каспе был иудейского вероисповедания, о чем не мог не знать бывший командир роты. Начав с часовой лавки, при помощи скупки и перепродажи вещей и ростовщичества, он преобразил ее в ювелирный магазин, постепенно став владельцем фешенебельного отеля «Модерн» и одним из богатейших людей Харбина. Может быть, их сблизила любовь к театру? В 1920-е годы И. А. Каспе стал председателем акционерного общества, объединившего несколько театров, переписанных при начале японской оккупации на принявших французское гражданство сыновей. Трагическая история сына — Семена Иосифовича Каспе, похищенного в 1933 году ради выкупа и убитого не получившими его членами Русской фашистской партии, стала широко известна и приподняла завесу над происхождением миллионов отца: в 1920-е годы именно через него сбывались советскими властями драгоценности, изымаемые у «бывших людей». Более того, советский генконсул в Харбине М. М. Славуцкий в телеграмме в Москву в НКИД называет миллионера «нашим агентом», а его погибшего сына — членом иностранной компартии. Таким образом, можно сделать вывод, что Михаил Михайлович на самом деле совсем не антисемит, каким хочет казаться со страниц своих мемуаров.

Последний русский комендант Харбина скончался 6 ноября 1935 года, вскоре после того, как «персональной читательнице», дочери Ольге, исполнилось 18 лет.

Текст мемуаров представляет собой авторизованную машинопись с многочисленными вклейками фотографий. Написанный в ноябре 1919 года текст, вероятно, в 1921 году был набран на печатной машинке и несколько раз вычитывался и дополнялся (по крайней мере, в 1922, 1926 и 1930 годах). При публикации были исправлены явные опечатки, в значительной степени раскрыты сокращения, курсивом выделен текст, подчеркнутый автором в оригинале рукописи.

А. В. Марыняк

Воспоминания генерала Российской армии. 1861–1919

Предисловие автора

Пишу автобиографию не для широкого оповещения, только для моей дорогой дочурки Олюшки, чтобы знала о том, что был ее отец: какого был он рода-племени, как рос, как воспитывался и учился, как служил Богу, императору и своему Отечеству, почему не оставил ей богатства, а жил и умер нищим…

Да простит мне читальница, а может быть и читатели, мои орфографические и грамматические ошибки и промахи, так как это произведение печаталось прямо на машинке, как изливает свою мысль-фантазию музыкант на рояле или пианино… И у него, бесспорно, являются ошибки, но, в общем, в его исполнении слышна душа… Вот так и у меня — нет литературной обработки писателя, но душа есть.

Разумеется, многое пропущено, многое можно было развить, но боялся сойти с моей большой дороги и заплутаться в дебрях прошлого. Описание событий, мною виденных, и характеристика лиц, мною встречаемых в жизни, могли бы занять целые тома, но я не историк и не писатель — я только повествователь о себе своей шалунье Олюшке.

Не буду греха таить, оставшись «не у дел» и прожив 60 лет, захотелось вспомнить прошлое: что прошло, то мило. Смотря на теперешний ад, видя гибель своего Отечества, хватаешься за прошлое — за успокаивающий бальзам.

Великая трагедия души патриота, видавшего все величие, силу и славу своего Отечества, видеть теперь весь позор и унижения, порабощения и презрения… но верую и исповедаю, что моя Олюшка увидит нашу Матушку-Русь и сильной, и славной, и страшной врагам. Аминь.

1/14 июня 1921 года

Харбин

Разъезжая улица, дом № 693/6

Автобиография генерал-майора Михаила Михайловича Иванова

Отец мой, Михаил Семенович Иванов — сын унтер-офицера лейб-гвардии Семеновского полка[1], родился в г. Угличе в 1820 году. Мать моя, Марья Ивановна Ширяева — дочь унтер-офицера Бородинского пехотного полка[2], родилась в г. Козлове в 1826 году.

Значит, я чистокровный и потомственный солдатский сын.

1861

Как мне передавали мои родители, я родился 22 сентября 1861 года, в г. Костроме, на Дебре[3]. Крестным отцом у меня был писарь управления водной дистанции Виктор Мартынович Греченков. Крестную мать не знаю. Крестили меня в церкви Вознесения Господня, что на берегу Волги.

Из времени моего раннего детства, т. е. до 1870 года, я смутно помню, как брат Александр завел меня в новых козловых, с красными сафьяновыми отворотами, сапожках в пруд, помню шум винокуренного завода, где отец служил. Помню громадное наводнение в г. Ярославле в 1868 году, мы жили за р. Которослью в военной школе, переименованной впоследствии в Военную прогимназию[4]. Брат Александр учился там же и вышел юнкером в 137-й пехотный Нежинский полк[5].

1870

В 1870 году меня отдали учиться грамоте старой деве, некоей Потехиной, но вскоре передали старому николаевскому унтер-офицеру Сидорову, который засадил меня за Псалтирь и жестоко бил линейкой. Осенью я поступил вольноприходящим[6] в 1-й класс Военной прогимназии, вместе с сыном священника отца Николая Ширяева — Федей Ширяевым, впоследствии профессором Демидовского лицея[7]. Воспитателем нашего класса был Патаржинский. Директором, после генерала Лео, был полковник Боголюбов. Зимой мы ходили на занятия в 8 часов утра и до 2 и с 6 часов вечера до 8-ми. Шалили много, и я проломил себе голову, падая, ударившись об угол стола, знак на лбу остался на всю жизнь. Помню, нам показывали туманные картины, на Рождественских праздниках были концерты и спектакли, помню занавес — вид на Ярославль с Волги. Я много читал и увлекался Майн Ридом и Жюль Верном, любил очень-очень Погосского — плакал над его «Неспособным человеком». Мать моя недурно пела и играла на гитаре, мои любимые песни были «Вот на пути село большое» и «Вечер поздно из лесочка». С весны и до осени мы с матерью часто ходили в лес за цветами, ягодами, грибами и орехами, в порядке их появления: сморчки, черемуха, ландыши, бубенчики, фиалки, земляника, гонобобель[8], малина, березовики, боровики-подосиновики, белые-коровки, сыроежки, грузди, рыжики, ягоды черемухи и рябины, — и только осенние дожди прекращали наши прогулки. Опять начинались классные занятия, уроки. Моими товарищами были Коля Лео, Федя Ширяев и Митя Коренев, — с ними часто играли в «индейцев». Был отчаянный мальчишка Сенька Караулов, и нам часто доставалось от него.

Из особенностей моего детства помню: если я долго не засыпаю, то мне давали большой медный кран, и я, обняв его, быстро засыпал…

1871

В 1871 году мне исполнилось 10 лет. Увидел в первый раз железную дорогу — Московско-Ярославскую, недавно открытую. По субботам, воскресеньям и в праздники ходил в церковь прогимназии, и меня удостоили подавать кадило, чем я очень гордился. Родители меня брали с собой в Спасский монастырь, где был архиерейский дом с Крестовой церковью. Помню, мы с матерью были там за обедней, служил архиепископ Нил, я стоял у амвона справа. После обедни народ бросился к амвону под благословение владыки, но высокопреосвященнейший Нил быстро сошел с амвона, подошел ко мне, благословил и дал мне в руки просфору со словами: «Хорошо молился». В Толгин день, 8 августа, день явленья иконы Божьей Матери — в кедровой роще, на берегу р. Волги при впадении в нее р. Толги в 1314 году, — отец, мать и я отправлялись ранним утром, пешком, за восемь верст к ранней обедне в Толгский монастырь и после обедни на берегу Волги пили чай с медом и калачами, потом шли к поздней обедне и в крестный ход вокруг монастыря. Подкрепившись и отдохнув, возвращались вечером опять пешком домой. Ездили в монастырь и зимой, 21 ноября, в день Храмового праздника, главной церкви монастыря. Все это оставило неизгладимый след на всю жизнь. За малолетством я оставлен в первом классе еще на год.

Старший брат Александр перешел из пехоты в корпус военных топографов и уехал в Харьков. 15 ноября 1871 года родился братишка Николай.

Зимние занятия шли своим чередом. Начались уроки пения и ремесел. Пению обучал воспитатель Макар Никифорович Езерский, как теперь помню, разучивали песенку «Ах ты воля, моя воля, золотая ты моя», и Езерский часто меня бил смычком по голове, и я из-за этой «воли» являлся домой с пятнами на лбу — вот тебе и «воля». Ремесла начал изучать со столярного, но, сломав две пилы, был переведен в токарную, где порезал себе руку, и был переведен в переплетную, но и тут неудачно — воспитанник Гринев в драке со мной вымазал мне всю физиономию клейстером… и я окончил курс практических наук. Вообще, я был мальчик не из тихих: или я бил кого, или меня колотили. У воспитанников было много невинных игр, в которых фигурировал жгут из туго свитого мокрого полотенца…

1872

Наступил 1872 год. Помню, на Пасхе весь огромный плац прогимназии покрылся тысячами чаек, и они гуляли более часа. В мае, после экзаменов, начались толпой товарищей экспедиции в Ямской лес на целый день с едой, чаем и с котелком, было очень весело, возвращались домой только к ужину. Летом выучился на р. Которосли плавать. Часто играли в «солдаты» и «войну», которая всегда оканчивалась дракой. Я был полковник. В одной из войн, во время бомбардировки, сыну фельдшера Алеше Федорову проломили кирпичом голову, но его папа его вылечил. В военных играх появились и новые товарищи: Саша Прибылович, Паша Бровин и много других. Не помню, кто-то усмотрел в лавке старого железного лому чугунную пушку, весом около полпуда, я купил, устроили лафет на колесах, началась потеха… Эта пушка через шесть лет опалила мне лицо, и только чудом сохранились глаза. Теперь мы выходили «войском» на Бутырское поле и с отрядом станционных мальчиков имели столкновения. Громадное влияние было чтение. У Феди Ширяева были «История Петра Великого» и «История Наполеона», два громадных тома с множеством рисунков, и я их прочитал три раза от корки до корки[9]. Любил читать «Оборону Севастополя» Погосского[10], написанную особым стилем, и «Чтение для солдат»[11], где особенно много писалось о Кавказской войне. Шалость шалостью, а незаметно прививался и воспитывался патриотизм. В этом году много писали и говорили о 200-летии рождения Петра Великого, о торжествах и выставке в Москве.

Не могу забыть о печальном со мной случае в этом году. Хотя мы и мальчишками-сорванцами были, но ухаживали за одногодками-барышнями, особенно помню Марину фон Зигер-Корн, Катю Кореневу, Маню Боголюбову, Сашу Андрееву. Была девочка Катя Зубель, и вот она что-то сказала, а я схватил ветку можжевельника и давай бить по лицу ее: разумеется, сейчас же с жалобой к моему отцу, тот сейчас же призвал меня, и первый его был вопрос: «Чем бил, принеси»… Выйдя на двор, я сообразил, для чего, и нарвал громадный, мягкий букет… лебеды, который и вручил отцу, но он выпорол меня розгами и очень больно. Внушено уважение к женщине. Помню ясный, жаркий летний день, время было послеобеденное; в огороде под громадными тремя тополями собралось много нас, мальчиков и девочек, затеяли хоровод и, взявшись за руки, под песенки «Ах вы, сени, мои сени» и «Чижик, чижик, где ты был», плясали, я уже раньше, после обеда, чувствовал, что-то плохо с желудком, но «общество» и танцы соблазнили меня… песня неслась, хоровод кружился… я увлекся и забылся… и… вдруг моя дама громко, на все «общество», заявила: «От Миши воняет»… Я понял, и почувствовал, и побежал домой. Робко и тихо взошел, окна были завешаны, жара-духота, мать спала-отдыхала на диване, я приблизился к ней и пристально смотрел ей в лицо… Она повела носом, потянула воздух и зашевелилась, я обмер, она раскрыла глаза на меня и спросила: «Что с тобой?» — я молчал, она опять потянула носом, встала, подошла ко мне, нагнулась, посмотрела и воскликнула: «Мишка, ты обосрался»… Я тихо прошептал: «Мама, мы танцевали». Вот почему я не любил танцев — они напоминали мне мой «конфуз». Отцу дало начальство прогимназии клочок земли для огорода, насадили картофелю, капусты, луку, моркови, свеклы и сахарного гороху, таскание воды, поливка гряд измучили меня… потом только утешился горохом. Зато осенью у нас были даровые овощи. Я очень любил капустные кочерыжки.

Учебный год я уже начал в 2-м классе, воспитателем был Н. П. Акулов. Осенью этого года я научился кататься на коньках. Любимым местом катанья был большой пруд сзади прогимназии, на огороде Александра Михайловича Колчина. Сам Колчин был ростовский крестьянин, красавец собой, да и его жена, Александра Петровна, была к нему под стать. Мы с отцом бывали у него в гостях. Раз я с Пашей Бровиным катались на этом пруду и гонялись друг за другом. Я улепетывал на коньках от Бровина, но как раз посредине пруда под мой конек попадает примерзший сучок, я спотыкаюсь, падаю, на меня со всего размаха Паша, проламывается лед, и мы погружаемся по горло в воду… еле выбрались на берег — и домой. Мать только ахнула, но отцу не сказала. С меня как с гуся вода.

Из наук учебного года я полюбил географию, которую проходили по Белоху, и естественную историю по Сент-Илеру, из рождественского гуся собрал на проволочки скелет лапы. Ученье мое шло хорошо — в среднем на 9–10 баллов.

Часто с матерью ходили в гости к тетке Ольге, живущей в собственном домике на Подгорной улице, недалеко от прогимназии. У нее на воспитании были племянница Надя и два племянника Паша и Петя, тоже мальчики не из тихих. Мы часто дрались, всегда двое на одного, попеременно. Им кто-то подарил небольшую лодочку, но ее надо было перегнать с пристани Ветка, ниже Ярославля 6 верст, на р. Которосль к Феодоровской церкви. Мы смастерили мачту с парусом и в один прекрасный день отправились на Ветку, поставили мачту, распустили парус и двинулись к устью р. Которосли, сильный ветер понес нас вверх по течению, и мы попали между барж идущего каравана, как нас не раздавило — удивительно, но все-таки у нас была лодка. Рыбу ловили с плотов, на колодки, шел хорошо окунь. Река Которосль была глубока — бочагами, т. е. ямами, и много летом тонуло в ней неопытных купальщиков. В Ярославль приезжал со своим хором Агренев-Славянский и дал концерт в прогимназии. Я совершенно обезумел от восторга, и последний раз мне его пришлось слышать в Порт-Артуре в 1902 году.

Из начальства военной прогимназии помню генерала Лео, полковников — Боголюбова, Андреева, Кичеева. Майоров — Коренева, Караулова, Борисова. Воспитателей и учителей — Патаржинского, Акулова, Здаревского, Лебедева, Лютомского, Прибыловича, Семенова, Гусева, Андреева, Ряднова, Иванова, Персидского. Священников — отца Андриана, Волкобруна, Тиряева, Ливицкого и отца Смарагда от церкви Иоанна Предтечи. Нашей грозой был вахмистр Ефграф Спиридонович Иванов. Церковным старостой был Иван Никифорович Никифоров — заведующий швальной.

Здание прогимназии было одноэтажное, в плане — П, каждая сторона была около 100 сажень, все четыре стороны были обсажены большими березами, которым было 50–60 лет, в углах были небольшие рощицы. Летом было очень красиво. По задней четвертой стороне были выстроены три летних барака — это был лагерь. Посредине плаца была громадная гимнастика. Церковь была отдельно, посредине переднего фаса, очень красивая внутри, с колоннами под белый мрамор, иконы и картины были писаны и рисованы генералом Степановым. Помню, над алтарем была надпись: «На Тя Господи уповахом да не постыдимся вовеки». Хор воспитанников очень хорошо пел под управлением Ряднова (брата). Помню Пасхальный концерт (запричастный) «Днесь всяка тварь веселится и радуется»… и мы действительно радовались — по десятку яиц съедали за раз.

1873

Весело прошли Святки: елки, концерты любителей — воспитателей, учителей и воспитанников, спектакли воспитанников. Играли «Ревизора». Встретили дома новый 1873 год кагором, рябиновой и кофе. На праздниках у нас всегда мать пекла пирог, и отец выпивал 2–3 рюмки водки и полрюмки давал выпить мне. Вкусно мать готовила кушанья: щи, борщ, лапшу, суп из кореньев, студень, лапшевник, картофельник, а жареные грибы в сметане — пальчики оближешь… Любил я пироги со свежей капустой, с молоками рыбьими и ботвинью с соленой севрюгой. Все было дешево: говядина — 7–8 коп. фунт, масло топленое — 15 коп. фунт, яйца — 5–6 коп. десяток, и так все. Мать летом наварит разного варенья, намаринует и насолит грибов, а особенно рыжиков… Ели так, что потом всю жизнь я не ел.

Прошла Пасха, хорошо сошли экзамены, и опять лето красное — тоже гулянье, игры и потехи. В окрестностях Ярославля, а именно у нас за Которослью — около Туговой горы, Бутырок, селе Крест, селе Лучинского, — были маневры. Разумеется, без нас не обошлось, и, вертясь между частями, я чуть не был раздавлен выезжающей на позицию карьером батареей 35-й артиллерийской бригады. Все было хорошо, но отцу вздумалось переменить службу, и он согласился на предложение главного управляющего имениями княгини Трубецкой, отставного полковника Эмилия Августавовича Гребнера, поступить к нему в контору в Москве. Вот тут-то и началось наше горе.

В середине августа начинались классные занятия. Я был переведен в 3-й класс, но я, вследствие отъезда в Москву, уже не пошел на занятия… остался как бы «не у дел», как было горько на душе, и больно, и досадно. Впоследствии в жизни мне пришлось два раза оставаться «не у дел», и всякий раз пришлось испытывать горечь-досаду и вспоминать данный случай. Распродав кое-что, в начале сентября мы поехали по железной дороге в Матушку Москву. Почему-то мне лезла в голову пословица: «Город Москва бьет с носка». Вид и шум Москвы ошеломили меня. Контора и наша квартира помещались в собственном доме Э. А. Гребнера у Смоленского бульвара и Плющихи, в Малом Трубном переулке, в приходе церкви Неопалимой Купины. Квартира состояла из трех маленьких комнат в третьем этаже, рядом с конторой и окнами во двор, и небольшой садик — взгрустнулось и по огромному плацу, по Бутырскому полю, и по Ямскому лесу… В первое же воскресенье отец повел меня в Кремль, зная уже русскую историю, я быстро разобрался в Кремлевских соборах и дворцах, но, смотря на колокольню Ивана Великого, не мог не вспомнить наших дураков-пошехонцев, с которых «будочник» взял взятку за то, что те считали ворон на Иване Великом. Поразил меня внутренний вид соборов и понравился круглый образ на паперти Чудова Монастыря: слева смотришь — Бог Отец, справа смотришь — Бог Сын, а прямо — Дух Святой. Удивился величине Царь-колокола и Царь-пушки, но, узнав, что из последней стрелять нельзя, то разочаровался. Увидав пушки-трофеи 1812 года, замечтался: вот бы хорошо одну маленькую пушечку в Ярославль для нашего войска. Были и молились у Иверской и Пантелеймона на Никольской. Таким образом, то с отцом, то с матерью я ознакомился с Москвой.

Э. А. Гребнер представлял из себя тип штабного аккуратного офицера-немца на русской службе. Жена его, Эмилия Карловна, была маленькая надутая немка, и притом очень злая. Дети их: Эмилия — 15 лет, Катерина — 13 лет, Константин — 12 лет, Георгий (Жорж) — 10 лет и Варвара — 8 лет. Катерина, здоровая, краснощекая девица, все свободное время подметала метлой весь двор и садик, а остальные дети были бледные и чахлые. Ко мне все относились ласково и внимательно, особенно я дружил с Костей. Дом был обставлен богато и оригинально: в зале стояла белого мрамора статуя сидящей девушки с букетиком цветов в руках, в кабинете на стене были развешаны рыцарское вооружение и доспехи, была большая коллекция яиц. Жили в довольстве, но не открыто — Гребнер всех и вся ругал.

Время шло, а я не учился. Отец обошел много училищ — все было переполнено, в других требовалась крупная плата за ученье, и я вместо ученья ездил на рысаках за гребенятами на Поварскую.

1874

Пришло Рождество, но скучное: ни елки, ни удовольствий… вспомнился Ярославль и прогимназия. Только и было интересного — это водоосвящение 6 января, особенно мне понравилась стрельба пушек с Тайницкой башни.

Брат Александр был переведен из Харькова в Москву в штаб округа. Братишка Николка рос и был здоровый мальчишка.

Гребнер моего отца совсем оседлал: днем посылал по складам и конторам, а по ночам должен вести конторские книги, не стало и праздников — как праздник, так поручение, и отец вспомнил Ярославскую прогимназию… Настал май, и Гребнер с семьей уехал в свое имение — сельцо Костино Ковровского уезда Владимирской губернии. Я часто ездил за братом Александром в Ходынский лагерь, в штаб округа, в Малую Всесвятскую рощу. Ездил на рысаке Карабинере с кучером Перфильем, и раз, едучи уже с братом из лагеря домой по Ходынскому полю, попали под холостой орудийный выстрел, и наш Карабинер понес вовсю, только благодаря кучеру он нас не разбил. Перфилей направил на пески, что около Ваганьковского кладбища, чем и укротил коня. В одно прекрасное утро вдруг со двора пропадает четырехлетний братишка Коля, сбились с ног искавши, искали и на Плющихе, и по всем переулкам, дали знать полиции, мать и отец в отчаянии, время близилось к вечеру, мать в слезах… Вдруг видим — наш дворник ведет нашего Николу, нашел его на Зубовском бульваре, спокойно играющим в песке. Через 32 года он был приставом 2-го участка Арбатской части[12]… Перст провидения[13]…

Отец получал жалованья 40 руб. в месяц, и по московским ценам нам еле хватало, цены на жизненные продукты, сравнительно с ярославскими, стояли высокие. Особенно мне были смешны маленькие молочные кувшинчики на высоком дамском каблучке против нашей ярославской огромной крынки, а цена была та же — 5 коп. Отец иногда брал меня с собой на лесные склады, около Нижегородской станции железной дороги, и, ехавши обратно, заезжали в Сундучный ряд Гостиного двора и объедались пирожками с бульоном. Кончалось лето, приехал Гребнер с семьей, и еще хуже и труднее [стало] отцу. Был ровно год, как приехали мы в Москву… терпение отца истощалось. На Софийской набережной за Чугунным мостом держал большое переплетное дело бывший мой учитель переплетного искусства, при котором мне намазали клейстером физиономию, Кирилл Васильевич Калачов, с ним-то и делился отец своим горем. Однажды, приехавши от него, переговорив с матерью, решил отказаться от места у Гребнера и ехать обратно в Ярославль. Несколько дней сбора, и в одно тоскливое, ненастное, сентябрьское утро со двора выехали две подводы со скарбом, а за ними плелись отец, мать с братишкой и я, таща что-то в руках. Сыпал мелкий холодный дождик. Подводы выехали на Смоленский бульвар, повернули налево и поехали вдоль бульваров: Смоленского, Новинского, по Кудринской, Большой Садовой, Триумфальной Садовой, мимо Сухаревой, по Спасской и на товарную станцию Московско-Ярославской железной дороги. Как теперь смотрю, тащимся мы по грязи, под дождиком, а силуэт Сухаревой башни высится перед глазами сквозь сито дождя, и холодно, и тоскливо на душе… Только поздно вечером в вагоне обогрелись мы и заснули.

Ночью во сне слышались звонки и выкрики: Мытищи, Хотьково, Троица-Сергиево, Итларь… Проснулся ранним утром на станции Семибратово и скоро сквозь осенний туман первый увидел шпиц Церкви Петра и Павла, что у фабрики Корзинкиных. На вокзале нас встретила тетка Ольга, и мы пошли прямо к ней… Сердце радостно забилось, когда я увидел прогимназию, но она показалась мне низенькой.

Мы поместились в одной маленькой комнатке. У отца в наличности было скопленных по грошам около 300 руб., и этим капиталом тетка Ольга подбила-уговорила отца строить домишко — свое гнездо. Землю, 100 квадратных сажень, в долгосрочную аренду на Туговой горе давало крестьян Ямской подгородной слободы за 10 руб. арендных в год. Лесной материал — бревна, доски, брусья — давал купец Голодухин в долг. В конце сентября началась постройка, а в начале ноября мы перешли в «собственный» дом. В новом доме было и холодно, и сыро. Во время постройки дома я, бегая около постройки, на дороге, около колеи, нашел два медных екатерининских пятака, и у меня разыгралась фантазия о кладе, живо взял лопату и давай ковырять землю на месте находа пятаков, и вдруг лопата стукнулась о что-то твердое — котел с деньгами, блеснула у меня мысль, и я быстро отошел от этого места, побежал к отцу и тайно рассказал о «кладе». Поздно ночью я уже спал, как отец разбудил меня и давай ругать — он вырыл огромный камень… но пятаки долго хранились у нас. Рассчитавшись с плотниками и печниками, отец остался без гроша, мест нигде не было, вот тут-то и началась нужда: о мясе и забыли, булочка — только изредка по праздникам, да и то черствая, она дешевле на три копейки, а если мать на стол поставит картофельный суп с яичной подправкой, то и слава Богу. Что было хорошо у нас, так это ржаной хлеб из свежей муки, ветряные мельницы были от нас недалеко. Теперь нам было большим наслаждением поесть «сочней» из ржаной муки: делалось тесто пресное на воде, из теста катались тонкие лепешки, делалась начинка из творога, яиц и растопленного масла, все это тщательно растиралось, и начинка готова. Начинку накладывали на лепешку, лепешку складывали пополам, край «засучивали» — и на сковородку в печь, как блины; горячий «сочень», политый горячим маслом, — одно объеденье.

Несмотря на просьбы отца, обратно в прогимназию меня не приняли, и только по доброте инспектора классов, вновь учрежденного из уездного училища городского училища, Петра Николаевича Лебедева, я был принят в это училище в старшее отделение 2-го класса[14], где встретился с бывшими прогимназистами Шавлинским и Варницким. Городское училище помещалось в бывшем доме ссыльного в Ярославль Бирона, на берегу Волги, рядом с губернаторским домом. Дом был очень хорошо приспособлен, классы были высокие и просторные. Мне каждый день приходилось бегать от прогимназии до городского училища, в оба конца — пять верст. Наше отделение вел учитель Антушев, но в конце учебного года был арестован как революционер, судим и был сослан в Сибирь. Теперь я увлекся русской историей, прочитал всего Карамзина, Костомарова и запоем читал исторические романы, журналы «Русский архив», «Русскую старину» и «Исторический вестник». Изучил истории городов Ярославля, Углича и Ростова и всего Ярославского края — знал все исторические места, мне всякое место говорило само о себе.

1875

Трудно было отцу: без денег и места, начали продавать, что было возможно. Тоскливо и грустно встретили Рождество и Новый 1875 год. Наконец в начале марта отцу удалось получить место конторщика в конторе управляющего имениями графа Шереметева в селе Новом, Угличского уезда, куда отец и уехал, а мать подыскала постояльцев — немца Карла Егоровича Шульца, и оставила у него меня в качестве нахлебника, а сама уехала к отцу в село Новое. Семья Шульц состояла: жена — Мина Васильевна, дочь — Эмилия, 10 лет, другая дочь — Эмма, 6 лет, и сын — Рихарт[15], 5 лет. Жилось у них мне хорошо — кормили вкусно и сытно. После экзаменов, в конце мая, мать пешком пришла за мной. Дня через три ранним утром мы с матерью, с котомками за плечами, с палками в руках, вышли из дома и направились через мост, что у Церкви Иоанна Предтечи, вышли на Угличскую дорогу, мимо Леонтьевского кладбища, и по утреннему холодку побрели. Надо было пройти до села Нового 67 верст. Мало-помалу ноги разошлись, и в полдень мы пили чай в трактире, что у д. Игриши, пройдя 30 верст. Красивы наши большие трактовые дороги, обсаженные березами, в виде двух аллей. Как ни трудно, а в 10 часов вечера мы были в селе Новом. Дня три я отдыхал и не выходил из дому. Лето я провел хорошо: часто ходили в еловый лес за белыми грибами и насушили их очень много, в р. Юхоть ловили голавлей и пескарей, купались, шалили и не видели, как подошло время возвращаться в Ярославль учиться. После Преображенья отец нас с матерью отправил уже на лошадях троечника Ворочаева. К. Е. Шульц заявил, что переезжает на другую квартиру, и матери пришлось подыскивать новых квартирантов. Тетка Ольга живо нашла — Михаила Михайловича Галицкого, начальника разъезда Ветка, отставного поручика Ахтырского гусарского полка[16], жену его Ольгу Ивановну; были люди хорошие, добрые, но безалаберные и легкомысленные… часто не бывали дома, и я оставался дома один, было страшновато сидеть одному дома на краю города. Сам Галицкий сильно пил. Пока полученное жалованье еще на руках — ели хорошо, прошло дней 10–15, деньги прошли, смотришь — и сидишь на одном чайке. Приехал в октябре отец, и я у него выпросил купить мне ружье. Отец купил мне одностволку за пять руб., я был в восторге. М. М. Галицкий подарил мне пороху, дроби и пистонов и учил стрельбе в дверь овина соседа нашего, крестьянина Петунина. Теперь, когда я оставался дома один, то заряжал ружье и ждал только нападения… но нападения ни разу не было. С Галицким ездил на Ветку, где и стрелял ворон, галок и сорок. На паровозе, работающем на Ветке, ездил машинистом старик-француз Рурк, живущий на квартире у тетки Ольги, он меня называл «молодой Жерар, охотник на львов»[17]. Он научил меня управлять паровозом, и я под его наблюдением вел поезд с Ветки на станцию Ярославль, что доставляло мне огромное удовольствие.

Будучи на Ветке, я заинтересовался работой телеграфа, и мне сделали ключ, жена Галицкого была телеграфистка — выучила меня выбивать азбуку Морзе. Из зимних удовольствий теперь у меня были хождение на лыжах и катание с горы на «лотке». Классные успехи мои были хороши. Я продолжал историческое чтение и имел по истории круглое 5. Очень нравилась система преподавания географии: с параллельным вычерчиванием плана и карты, начиная с плана класса, города и карты губернии, Европейской России, Европы, Азии и так далее, все это сказалось впоследствии на военной топографии. На Рождественские праздники я поехал в село Новое на тройке Ворочаева, но внутри возка я не мог сидеть — у меня кружилась голова и тошнило, так что я всю дорогу просидел с ямщиком на облучке «в тулупе, в красном кушачке». Рождество провели по-деревенски, ходил славить, на посиделки и только — скучно.

1876

Встретили 1876 год тихим сном под треск мороза. В Богоявление, при погружении креста, стреляли из пушек, дарованных Петром Великим графу Шереметеву за Полтавский бой. К пасхе отец и мать с братишкой Николой приехали в Ярославль домой, и отец поступил опять в канцелярию военной прогимназии. Галицкие от нас съехали на казенную квартиру на станцию. Одну комнату сдали двум студентам, они и столовались у нас, один из них проверял меня в подготовке уроков. Экзамены у меня сошли отлично, и я перешел в старшее отделение III класса, т. е. последнее[18]. С Петрова дня я начал охотиться по-настоящему за утками, кликами и в сентябре за жирными дроздами. Теперь все интересовались и волновались по поводу восстания в Боснии и Герцеговине и войной Черногории с Турцией[19], я даже купил карту Балканского полуострова и следил за ходом дела по телеграммам, которые вывешивали у подъезда Земской Управы. Имя генерала Черняева[20] загремело, добровольцев провожали с благословениями и слезами в Ярославль, начали строить новый железный мост через р. Которосль вместо старого деревянного Американского моста, сделан был обходный, плавучий мост. Ежедневно проходя мимо постройки нового моста, я наслушался пения нашей русской «Дубинушки», залихватские, нецензурные куплеты запевал высоким звонким тенором молодец-запевала и ему отвечал могучий хор в 100–200 человек, не уступающий в мелодичности хору Славянского. Глухо и тяжко бухала чугунная баба по свае…

В октябре месяце была объявлена мобилизация, и полки 35-й пехотной дивизии спешно стали готовиться, призывался запас армии[21]. Из Ярославля выступал на юг России 137-й пехотный Нежинский полк, а через Ярославль из Костромы проходил 140-й пехотный Зарайский полк[22].

Как теперь, смотрю на подъем громадных транспортных повозок по аппарели[23] с плавучего моста на дамбу-шоссе. При прохождении частей Зарайского полка к нам поставили трех солдатиков, разумеется, мы их приняли, обогрели, накормили, напоили. Они у нас прожили три дня. Мать на дорогу им напекла колобков с яйцами, дала чаю, сахару и, кроме того, по оловянной ложке. Расставались со слезами. Через восемь лет я был уже офицером, к нам зашел торговец-разносчик «красным» товаром, который оказался один из трех солдатиков-зарайцев, бывших у нас на квартире, его звали Дмитрий Иванович, и он показал нашу оловянную ложку, подаренную ему в 1876 году. Жизнь кипела, волновались, жертвовали кто чем мог, добровольцы уезжали в Сербию. Мы жили хорошо, спокойно и сытно. Домик наш смотрел приветливо и весело: спереди дома был палисадник, а сзади садик, в котором отец и я посадили по тополю, а мать — березу. В палисаднике я посадил тоже березу. Устроили, разбили клумбы, насадили цветов — хорошо было. Старший брат Александр поступил в Военно-топографическое училище[24]. Младший брат Николай рос, был красивый мальчик, ему шел 6-й год, мать учила его азбуке. Раз я сделал из можжевеловой палки лук с тетивой из английского шнура, стрелы к нему сделал с острыми свинцовыми наконечниками. Стрелы подымались очень высоко. Николай вертелся около меня, я со словами «Коля, смотри, как полетит стрела», пустил вверх стрелу, ее чуть было видно, а Николай, задрав голову, смотрел вверх, и вдруг стрела впилась в лоб братишки и повисла, кровь залила лицо… я испугался изрядно. Стрела могла попасть в глаз. Ямка на лбу у брата осталась на всю жизнь и выходила на всех фотографиях.

1877

Встретили новый, тревожный 1877 год хорошо дома, по-прежнему, с кофе, вином. Россия была накануне войны… Я все свободное время посвящал чтению исторических книг, это вошло в привычку. Пришла Пасха, и 12 апреля была объявлена война Турции, стали получаться телеграммы. Я купил новую, более подробную карту Балканского полуострова, движения наших войск обозначал булавками. Мы получали «Газету Гатцука» с иллюстрациями[25], и все они теперь как перед глазами. В мае начались экзамены и кончились в июне. 16 июня я получил свидетельство об успешном окончании Ярославского городского училища. Лето провел на охотах. В Романовском уезде появилась рысь, которая нападала на людей, особенно на детей. Мать уговаривала не ходить на охоту. Имена героев войны чтились, и я 27 июля, в день тезоименитства августейшего главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича Старшего, соорудил громадный его вензель и вечером зажег, было красиво. На воротах дома мы поставили два высоких флагштока и во время побед подымали два громадных четырехаршинных флага. Победы радовали, неудачи печалили. Все жили войной.

Прошло лето. Отец пока решил взять меня к себе в канцелярию в помощь. Я стал ходить на занятия и переписывать бумаги, что мне потом очень пригодилось — я ознакомился с делопроизводством. В канцелярии заинтересовался литографией и через неделю работал исправно на ней — печатал приказы по Ярославской военной прогимназии. Директором прогимназии был генерал-майор Оже-де-Ранкур, секретарем — чиновник Иван Андреевич Чукашев, казначеем — чиновник Иван Васильевич Лосицкий. Все ко мне относились очень хорошо. У меня был красивый почерк, и я быстро писал, исполняя быстро данную работу. Занятия были от 9 часов утра до 3 часов дня. Вечерами я дома читал, книги брал из библиотеки прогимназии, библиотекарем был учитель Ряднов 2-й. Мои товарищи Ширяевы учились в гимназии, Кореневы — в кадетском корпусе. Я, сам не знаю почему, вбил себе в голову поступить в морскую артиллерию, в Морское техническое училище в Кронштадте[26]. Отец ничего против не был. Я выписал программу и начал подготовляться, надо было особенно добавить по математике. Война бушевала: переход через Дунай, 1-я Плевна, 2-я Плевна, взятие Карса, взятие Плевны, перевала Шипка, переход через Балканы…

1878

Встретили новый, 1878 год… взятие Филлипополя и Андрианополя… Ура… Русские у стен Константинополя… 19 февраля — мир. Я зачитывался рассказами с театра войны — мы получали «Ниву»[27].

Брат Александр окончил Топографическое училище 2-м и в чине подпоручика в сентябре 1877 года, заехав к нам, поехал на войну — отец и мать были счастливы и горды сознанием, я это видел и завидовал… Буду и я не хуже… Брат попал в Рушуский отряд, к генералу князю Дундук-Корсакову[28].

26 февраля, в день рождения государя наследника Александра Александровича, в 12 часов дня, мы вздумали отсалютовать из нашего орудия. Было сделано уже несколько выстрелов, при следующем выстреле сделалась затяжка, и я нагнулся над затравкой орудия, как вдруг грянул выстрел, и из затравки мне опалило все лицо… Как горячим песком ударило в лицо, я инстинктивно зажмурил крепко глаза, и это спасло меня от ослепления… Два месяца носил маску, которую три раза в день меняли, намазывая какой-то мазью, но на всю жизнь на лице остались под бровями черные точки.

Весной этого года я в первый раз пошел на «тягу» вальдш непов. Вечерняя картина леса и пения птиц, постепенное замирание леса поразили меня и остались в памяти на всю жизнь. Картины из «Записок охотника» Тургенева мне стали понятны. Я полюбил природу.

Все лето я усиленно занимался, готовясь к экзамену в Техническое морское училище. В начале августа, один, я отправился в Кронштадт. Петербург поразил, но не пленил. В Кронштадте я остановился у брата А. М. Колчина, богатого купца, на Господской улице. Начались экзамены, но мне заранее сказали: «Раз не моряк по рождению и нет протекции сильных морского мира, то не попадете». В артиллерийский отдел, на 9 вакансий, прибыло 57 человек. После первых письменных экзаменов по математике и русскому языку нас осталось 31 человек, после устных, по тем же предметам, осталось 18 человек… Я держался. Остальные экзамены шли хорошо. Кончились. Вывесили результаты, я имел в среднем 9,8 балла[29], но… не попал в число девяти счастливцев. Обидно было и грустно было ехать домой. В один из сентябрьских пасмурных дней на пароходе О-ва «Самолет» подъехал к пристани-часовне Толгского монасты ря, горячо помолился и скоро увидел родимый и милый свой Ярославль. Отец и виду не показал, но сказал: «Это твоя судьба».

Ярославль готовился к встрече с войны 10-го гренадерского Малороссийского полка[30]. У Московской заставы строили триумфальную арку, по образцу Петербургской на Невском, для встречи гвардии. Наверху арки красовался огромный Георгиевский крест. Весь город был во флагах. Полк с венками и цветами на штыках, с музыкой, при громовых раскатах «ура» вступал в город. Я встречал салютом из своей пушки. 35-я пехотная дивизия осталась в Болгарии на оккупации.

Я опять попал в канцелярию, но уже на жалованье 8 руб. в месяц, и то была помощь отцу. Было решено: я поступаю на военную службу в пехоту, вольноопределяющимся[31]. Экзамен буду держать весной будущего 1879 года. Теперь день я занимался в канцелярии, а вечер дома готовился к экзамену. У нас на квартире жил конторщик М[осковско]-Я[рославской] железной дороги И. И. Соловьев, который также хотел держать экзамен на вол[ьноопределяюще] гося, и вот мы с ним и начали готовиться, помогая друг другу. Мой товарищ по прогимназии и городскому училищу Шавлинский уже поступил в 9-й гренадерский Сибирский полк[32] и уехал в Московское пехотное училище[33]. На Рождество он приехал в отпуск в Ярославль к матери. От его вида в военной форме, красиво и аккуратно пригнанной, я пришел в восторг… Я решил поступить тоже в Гренадерский полк — кепи с высоким султаном была теперь моя мечта.

1879

Встретили новый, 1879 год, очень хорошо. Брат Александр помогал отцу присылкой денег золотом, и отец уплачивал долги Голодухину за лес, за кирпич и прочие — словом, мы отдохнули. В марте я при прогимназии держал экзамен и получил свидетельство[34]. В феврале гренадерские полки ушли из Ярославля во Владимир и Нижний Новгород, а в Ярославль ждали 137-й пехотный Нежинский полк и 139-й пехотный Моршанский полк. В конце марта прибыл Нежинский полк, но ярославцы свой родной полк встретили не так торжественно, как гренадерский, чем на долгое время положили «нелюбовь» между горожанами и полком, даже блюдо, на коем подносили полку от города хлеб-соль, оказалось МЕДНОЕ… Ярославцы, как потом говорили в полку, народ-жулик. Потом это сказалось и очень убыточно для ярославцев…

Отец и мать настаивали, чтобы я поступал в Нежинский полк, так как в нем было много знакомых офицеров, а мне хотелось в гренадерский Малороссийский полк, дело доходило до слез, но в конце концов я послушался совета и желания родителей и 3 мая 1879 года был зачислен в 137-й пехотный Нежинский полк, в 12-ю роту, к командиру роты капитану Михаилу Алексеевичу Сушевскому, к другу-товарищу брата Александра. Живо сшили мне в швальне прогимназии очень хорошо все обмундирование. Присягу принимал под знаменем полка, на квартире командира полка полковника Маслова, на пригородной даче Сабанеева. С гордостью носил я военную форму. Трудно мне было жить в казармах, главное — ночью был плохой в казарме воздух, но скоро полк вышел в лагерь и все вольн[оопределяю]щиеся были собраны в одну команду при 13-й роте к грозе-службисту — к капитану Ивану Ивановичу Ярилову. Школил он нас ужасно, и скоро мы сделались «фронтовиками»[35]. Следил он за нашим каждым шагом, в отпуск домой увольнял только по праздникам до восьми часов вечера, к вечерней поверке все должны быть налицо в команде. Я толстыми сапогами стер выше щиколотки левую ногу, образовалась большая рана, и я каждый день должен был ходить на перевязку в полковой околоток. Доктор смазывал рану какой-то желтой мазью и посыпал белым порошком, после чего я от боли с полчаса скакал на правой ноге. Больная нога чуть не лишила меня возможности быть отправленным в юнкерское училище. В начале августа нас всех вольн[оопреде ляю]щихся командировали в Москву для держания вступительного экзамена в юнкерское училище. В Москве нас поместили в Крутицких казармах, что представляли эти казармы — один Бог ведает… грязь, вонь, пища отвратительная, и это все под боком командующего войсками. Многие, и я в том числе, спали на воздухе — на крыше крыльца в подвальное помещение… Всех собралось более 400 человек[36]. Начались экзамены, и я в среднем получил десять баллов, но так как прогимназисты поступали без экзамена, то нам, за неимением свободных вакансий в младшем классе, предложили поступить в «приготовительный», я согласился[37]. Начальник училища был полковник Н. И. Галахов. Мой командир 1-й роты — полковник Тимофеев (Тимоха). Командир 3-го взвода — капитан В. П. Асеев. С первых же дней я попал в такую переделку — ужас: все по расписанию, по образцу, по правилам, все согласно Инструкции для юнкерского училища, утвержденной начальником штаба Московского военного округа генерал-лейтенантом Духовским. Первое время означенную инструкцию целыми часами изучали «в зубок». Как ни было трудно, но мне это нравилось и, по правде говоря, усвоилось на всю жизнь. Любил во всем порядок. Как, бывало, красиво было: выйдет юнкер в отпуск, кепи с ярко вычищенным гербом и султаном, шинелька в обтяжку — ни одной морщинки, пояс вычищен как лаковый, на руках белые замшевые перчатки, талия как у барышни… загляденье. Юнкера были молодец к молодцу — Москва любовалась, и были же красавцы, как я помню, юнкер нашей 1-й роты 1-го взвода Николай Баньковский — загляденье. Дисциплина была строжайшая. Строй и гимнастика были тяжелы — нередко из манежа приходили все мокрые до нитки. Взводный унтер-офицер у меня был юнкер Тарасов, отделенный — юнкер Романов. Отношение между юнкерами старшего класса к юнкерам младших классов было как [у] начальников к подчи ненным. Кормили юнкеров хорошо — сытно, но и аппетит же был у нас: я съедал две больших тарелки супу или щей, тарелку каши и часто две котлеты — из столовой еле выйдешь. После обеда разрешалось «чаепитие»: служители за плату разносили в чайниках кипяток, и юнкера группами пили чай с «аблимантами», т. е. с пирожными, пряниками, конфетками — все это покупалось у старика Василия, бывшего барабанщика учебного полка, в лавочке его, в коридоре 1-й роты.

В октябре месяце стали готовиться к высочайшему смотру императора Александра II, который должен проехать из Крыма в Петербург. Развернутыми ротами в 96 рядов ходили церемониальным маршем, целыми часами по плацу Кадетского 1-го и 2-го корпусов у Анненгофской рощи. В один из вечеров ноября месяца мы получили приказание одеваться без винтовок для встречи государя императора, на Курский вокзал. Было около 9 часов вечера, и мы шли к вокзалу, как вдруг раздался взрыв. Мы даже не обратили особенного внимания. Встали на свое место, государь проехал, мы кричали ура и пошли в училище. Сейчас же получено было приказание, что завтра в 1 час дня, в большом Манеже, состоится высочайший смотр, мы почти всю ночь чистились, мылись — готовились к смотру. Отдельные начальники по несколько раз заставляли перечищать амуницию… Утром, после чая, приказано было одеваться, с десяток раз начальство осмотрело каждого, раздавая щедро наряды вне очереди. В Манеже наше училище поставили на правом фланге 2-й линии, в затылок Александровскому военному училищу[38]. Я стоял на правом фланге нашего 3-го взвода, в первой шеренге, почти против входа в Манеж. Было уже 1 час дня — государь не приезжал. Начальство что-то тревожно передавало друг другу… Вдруг неясно издали послышался гул народного «ура», ближе-ближе, и за стенами Манежа грянуло «ура», команда «смирно», все замерло, дверь распахнулась — показался император в николаевской шинели, сбросил ее с плеч на руки казаку-конвойцу. Ему подвели вороного коня, седло было покрыто чепраком черного каракуля с Андреевскими звездами по бокам, государь император был в каске с султаном из белых перьев, в вицмундире и брюках со штрипками, была ли лента и ордена — не помню. Ловко, легко сел на коня, разобрал повода, дал слегка коню шенкеля и направился к фронту первой линии… Команда «слушай на караул», музыка грянула встречный марш. Император поздоровался с александровцами, те ответили, и их музыка заиграла гимн «Боже, Царя храни», по фронту гремело «ура»… Император к нашему училищу подъехал с левого фланга, поравнявшись с серединой колонны, громко сказал: «Здравствуйте, дети», — «Здравия желаем, Ваше императорское величество!» — ответили мы ему как один и, от всего сердца идущее, грянули: «Ура!»… Император выехал на середину манежа, против входа в манежную церковь. Послышалась команда «смирно», — все замерло. Начался церемониальный марш, во время перестроений мы узнали, что вчера на государя было покушение — взорвали под одним из государевых поездов Курский путь — это тот взрыв, который вчера мы слышали[39]. Государю об этом было доложено при выходе его из Успенского собора, т. е. перед поездкой на парад в Манеж. Кончился парад, император слез с коня, нам скомандовали: «Вольно оправиться». Императора окружил генералитет. Прошло минут 10, нам скомандовали «смирно», и государь уехал. Войска стали выходить из манежа и расходиться по казармам. В училище мы узнали подробности покушения. Долго толковали и возмущались злодейством. Москва волновалась. Классные занятия и строевые шли своим чередом. К режиму я быстро привык и стал исправным юнкером. На Рождество поехал домой в Ярославль. Из меня вышел «юнкер-молодец». На елках, концертах, балах и спектаклях в прогимназии я был приглашаем воспитателями и учителями — было очень весело. Быстро прошли праздники, и я поехал в училище. Мать напекла мне сдобных колобков, лепешек на целый месяц, вплоть до Масленицы. По воскресеньям я ходил в отпуск к Калачевым, живущим теперь на Немецкой улице, жена Глафира Ивановна была очень приветливая и добрая.

1880

Из преподавателей училища помню: Кратч — русского языка, преподаватель Лицея цесаревича Николая[40], знаток предмета, отлично преподавал и чудно читал. Отец Богоявленский — Закон Божий, слабость его была своя автобиография и кот, юнкера бессовестно пользовались слабостью старика, всем ставил не менее 9 баллов. Генерал Платонов — русская история, чудно читал лекции, мне ставил всегда 11–12 баллов, удивлялся моим знаниям по русской истории. Полковник Тейхман — топография, всегда кричал в классе: «Чертить, чертить, не разговаривать», за черчение у меня было 10–12. По вечерам, при лампе, многим чертил и тем испортил себе глаза, через год пришлось надеть очки на всю жизнь. Пришла Пасха, а с ней подготовка к экзаменам и стрельба. Вставали мы рано, в 4 часа утра, пили утренний чай и выходили на стрельбу на поле, что между Кадетскими корпусами и Анненгофской рощей, стрелковый вал был по опушке рощи. Отстрелявших отправляли в училище командами в 10–15 человек. По приходе сейчас же чистка винтовки, потом чаепитие — и на экзамены или на подготовку к ним. После обеда многие спали. Экзамены кончились в конце мая, и юнкеров откомандировали на лагерные сборы в свои полки. Мы опять прошли через Крутицкие казармы. Я приехал в Ярославль, явился в полк, но дали двухнедельный отпуск, и я отдыхал дома, ходя чуть ли не каждый день в Ямской лес вместе с юнкером Сашей Ушаковым — сыном нашего пристава 3-й части Петра Андреевича Ушакова. Этот юнкер Ушаков, по кличке Сашка, был тип, в дальнейшем я порасскажу многое. Бывало, как войдем в лес, так и запоет: «Есть тайна у меня глубокая» или «На свете Папе славно жить», — вообще был чудак. Был страстный любитель голубей. Полк вышел в лагерь, и я перебрался туда же. Был зачислен в 1-ю Ее Императорского Высочества роту к командиру роты Павлу Петровичу Павлову. Вскоре был назначен полковым знаменщиком, и трепало же меня знамя, когда было распущено, древко было длинное. На все занятия и стрельбы я ходил исправно. В августе были небольшие маневры частями бригады. К 1 сентября мы явились в училище. 22 октября 1880 года я, в день училищного праздника Казанской иконы Божьей матери, был произведен в унтер-офицеры — к басонам на погонах присоединились галуны.

Быстро летело время. Училищная жизнь не давала и скучать, и бездельничать, на Рождество поехал домой в Ярославль с юнкером Шавлинским. Оба племянника тетки Ольги учились в Московской военно-фельдшерской школе, около Лефортовского Военного госпиталя, но я редко с ними виделся. В прогимназии был уже новый директор — полковник Нечаев, известный знаток химии. Встретили новый 1881 год хорошо. Брат Александр остался в Болгарии и был назначен начальником топографических съемок в Болгарии и преподавателем в Софийском военном училище. Отцу высылал деньги, так что отец к дому пристроил еще одну комнату — для нас. Брат Николай учился в городском училище. По приезду после Рождественских праздников в училище Москву не узнали: шло политическое брожение, казачьи разъезды по улицам, усиленные аресты — на нашем дворе стояла глухая арестантская карета, которая часто выезжала с казачьим конвоем. Помню громадный ночной пожар фабрики Говортовского. Нам сократили отпуска. Наступило 1 марта, воскресенье, я пошел в отпуск к Калачовым и почему-то сейчас же после обеда пошел в училище. Как теперь помню, в 3 часа шел через Яузский мост к училищу, душа была неспокойна… Вечером от пришедших из отпуска юнкеров узнали об арестах в городе. Утром от нашего сапожника услыхали ошеломляющую весть: «Государь император вчера в 3 часа дня убит брошенной бомбой»… Мы не верили, но в это время знамена 7-го гренадерского Самогитского полка несли в наш манеж для присяги новому императору, как удар грома разразился над нашими головами. Получено приказание: «Строиться на присягу». Юнкера как-то стихли и около недели ходили сами не свои. Подробности злодеяния были ужасны.

В помещении 2-й роты была устроена библиотека, очень хорошо обставленная, выбор книг был громадный, тишина, уют, со стен смотрели бюсты наших писателей… Я отдыхал в библиотеке за книгой, сколько чистых, чудных часов я провел ради заботы о нас высокообразованного начальника училища, незабвенного Николая Ивановича Галахова… Мир его дорогому праху… Хорошо, по-отечески он относился к нам: помню, у нас шел класс методики, впереди меня сидел юнкер Перваго и спал… Я сию же минуту снарядил «гусара» с табаком и запустил спящему Перваго, но, совершив акт и опускаясь на скамейку парты, увидел в стеклянной двери самого Галахова… Его приговор был: юнкеру Иванову — четыре наряда, юнкеру Перваго — четыре дня ареста. С Перваго я встретился во Владивостоке в 1918 году.

На Пасху я домой не поехал. Экзамены сдал успешно. В лагерь вышли в свой юнкерский — в Большой Всесвятской роще, в больших лазаретных шатрах. Особенно памятны мне полевые съемки в окрестностях сел Всесвятского, Хорошево, Тушина, Химки. Стрельба и занятия в лагерях были очень трудны. Особенно мне врезалось это — бывало, стоишь ночью дневальным на линейке, а на небе комета, и невольно наблюдаешь — «астроном поневоле». В начале августа был выпуск из училища, и мы с завистью смотрели на «портупей-юнкеров». Скоро выступили из лагеря на зимние квартиры. Я был назначен отделенным начальником своего 3-го взвода, по-юнкерски — «шишка», командиром 3-го взвода был назначен капитан Яковлев, командиром 1-й роты — полковник Асеев. Теперь идешь по Москве, и юнкера отдают тебе честь, это щекотало по самолюбию. У меня в отделении был ярославец-юнкер Василий Кравков, грешен — спускал ему, земляку.

1881

Учебный 1881/2 год старшего класса шел лекциями. Из предметов самым скучным была для меня тактика: стоило, бывало, за вечерними занятиями, взять учебник генерала Драгомирова, как рот начинал растягиваться до ушей от зевоты, прямо удивительно, но впоследствии на дальнейшей службе я зачитывался и занимался с увлечением. Очень любил топографию. Тактику читал полковник Перекрестов, военную администрацию — полковник Платонов, военно-уголовные законы — полковник Македонский, русскую литературу — генерал Сергеевич, топографию — полковник Тейхман. Для практических занятий по исправлению оружия ходили в оружейную мастерскую училища, но больше портили материалы, чем учились, я сделал только шпильку, да и то кривую. За богослужениями должны быть все юнкера, в церковь шли строем, стояли в церкви выровненные и строго в затылок, Боже сохрани отставить ногу… В церковном коридоре висели мраморные доски: на белых — Георгиевские кавалеры, на черных — убитые в боях. Тогда не думал и не гадал, что попаду на белую мраморную доску в училище и в 11-м Сибирском стрелковом полке за Тюренченский бой. На Рождество поехал в Ярославль. Отец и мать были очень рады моим успехам.

Из событий 1881 года пропустил приезд государя императора Александра III в Москву в мае месяце. Войска гарнизона г. Москвы император смотрел на Ходынском поле. Наше училище стояло в первой линии, левее Александровского училища. Знамена, погоны, шарфы были под черным флером[41]. Император был в фуражке, сюртуке и в больших высоких сапогах. Его могучая фигура плотно сидела на большом рыжем коне. С нами поздоровался словами: «Здравствуйте, господа». На шее имел Георгиевский крест. Впечатление производил могучего русского богатыря.

1882

Встретили новый, 1882 год не так весело — мученическая кончина императора Александра II оставила неизгладимую печать, народ чтил его как освободителя.

После Нового года быстро пролетело время, настала Пасха и экзамены. Вышли в лагерь, старшему классу назначены были топографические съемки и решения тактических задач в поле. Я работал быстро и чисто, многим помогал, а за то меня угощали молоком на ферме княгини Шаховской. В конце июля были на маленьких маневрах около Химок. 8 августа после смотра командующий войсками поздравил нас подпрапорщиками, а 10 августа я уехал в месячный отпуск домой в Ярославль, на радость родителям. Целыми днями я с Сашухой Ушаковым пропадал на охотах. Нежинский полк на лагеря ушел в г. Тулу, и ему приш лось отрывать погибших при крушении поезда от на воднения около г. Черни. В середине сентября полк прибыл в Ярославль, и я явился новому командиру полка полковнику Казимиру Мартыновичу Адамецкому. Я был зачислен в 4-ю роту к командиру роты капитану Абуладзе. Командир 1-го батальона был подполковник Степан Захарович Костырко.

Полк стоял в Николо-Мокровских казармах, а я остался жить дома за рекой Которослью. Трудно было ежедневно два раза ходить на занятия за три версты, т. е. делать ежедневно 12 верст, но мне сделали льготу — я ходил только на утренние занятия, зато работал на совесть — молодые солдаты вышли одни из лучших в полку.

Для меня было невыносимо ходить в караул в тюрьму: я положительно не мог слышать лязга и звона кандалов и запаха арестантских камер… День караула в тюрьме я вычеркивал из жизни. Я не мог дождаться смены с караула. Раз, сбираясь в караул в тюрьму, смазавши револьвер и зарядивши его, вдруг вздумал поверить его действие: грянул выстрел, и пуля впилась в стену, с этих пор стал верить, что «и палка стреляет».

Мне исполнился 21 год, я стал интересоваться барышнями. Помню Настю Завьялову, Катю Полянскую, Раю Бочарову, Катю Кореневу, которые засматривались на меня.

Первый раз в жизни я увидел в Ярославском городском театре, 4 ноября 1882 года, оперетку «Орфей в аду», я с удовольствием смотрел эту оперетку.

1883

Новый, 1883 год встречал дома. Дела шли хорошо — брат Александр помогал отцу. После Нового года меня представили в прапорщики, и 27 февраля я был произведен. Через недели две я надел офицерскую форму, но странно: я подпрапорщику больше был рад, чем чину прапорщика. Содержания я стал получать 47 руб. с копейками… но надо было теперь одеваться, а это было трудно[42]. Я никуда не ходил, ни в собрание, ни на бульвар, ни по знакомым — знал пока только церковь да лес. По-прежнему много читал. У меня была отдельная уютная комната с отдельным ходом через терраску и садик, мне было хорошо, и тепло, и уютно. Из окна виден был с юга весь Ярославль: от собора до церкви Пятницы на всполье. На меня сильное впечатление производил благовест ко всенощной: ровно в 6 часов ударял соборный колокол, и с третьим его ударом все 40 ярославских церквей подхватывали, и могучий гул разливался над городом… Из всех звонов выделялся Власий своим 1000-пудовым колоколом. Эх ты, Русь Православная, где ты… откликнись… встань, проснись… сбрось пархатого жида. Я ходил в церковь прогимназии, Николаевского приюта, ко Власию и в Спасский монастырь. Я очень любил хорошее церковное пение. Особенно хорошо пел хор Иванова у Власия. Поразительно красивы были архиерейские богослужения в торжественные дни в Крестовой церкви Спасского монастыря, и особенно была красива церковь, где почивали святые мощи благоверных ярославских князей Феодора, Давида и Константина, вновь только возобновленная под розовый мрамор. Архиерейский хор пел чудно, высокопреосвященнейший Ионафан служил благолепно.

Во всю свою жизнь я питал особенное благоговение к святым благоверным ярославским князьям Феодору, Давиду и Константину, всегда у меня была их икона, и в трудные дни моей жизни всегда обращался к ним с молитвой о помощи и невидимо получал.

«Святые Благоверные Княже, Феодоре, Давиде и Константине, молите о нас».

Служба шла хорошо, я считался исправным и исполнительным офицером, если мне что-либо поручали, то я гордился этим и старался выполнять как можно лучше. В полку меня любили. Осенью сбиралась большая компания на охоту с гончими: С. З. Костырко, М. А. Сушевский, В. С. Савельев, С. Л. Ушаков, И. А. Перцев, А. П. Ушаков и др. Уезжали за 15–20 верст к Карабихе, Шопше, Семибратову, к Троице на Пахне, Норскому, Савинскому, Яковлевской слободе. Гончих собак сбиралось до 12–15 смычков, и так как ходили довольно часто, то стая была дружно-спетая. Хорошо и приятно было послушать «гон» в осенний серенький денек… а потом привал-полдник с водочкой, закуской и чайком, где-нибудь на лесной полянке… Сколько «охотничьих» рассказов, сколько смеху. Было здорово тело и здоровый дух.

Конец 1883 года ознаменовался началом невинных ухаживаний за барышнями в сентиментальном духе: встречи, речи, вздохи, цветочек… и непременно — луна… тем и кончалось.

1884

В 1884 году брат Александр приехал из Болгарии женатый и больной, занял мою комнату, а я с полком ушел в лагерь в Москву. Заняли лагерь гренадерской дивизии на Ходынском поле. Гренадерские полки ушли на наши места.

В московском лагере вначале я застудил флюс, получилось затвердение, зубной врач Барс (Кузнецкий мост) вскрыл это затвердение, и, по приезде в Ярославль, образовалась фистула. Доктор-хирург Линденбаум сделал мне операцию, и я два года носил повязку, шрам на левой щеке остался на всю жизнь.

Московские лагеря прошли легко и весело. Офицеры полков 35-й пехотной дивизии составили громадный хор и дали несколько концертов в «Кукушке» — лагерном собрании, около Малой Всесвятской рощи, в большом круглом павильоне, подаренном с выставки 1882 года. На всех концертах присутствовал генерал-губернатор князь Долгорукий и все высшее начальство и московская аристократия — мы затмили гренадер. Полковой праздник 30 августа прошел блестяще. В начале сентября мы возвратились в Ярославль. Я произведен в подпоручики. Был выбран библиотекарем, заставили составить каталог для приобретения новых книг, дали 5000 руб., и я отправился в Москву, где прямо обратился в книжный магазин «Нового времени», и заказ был исполнен образцово. Магазин в благодарность подарил громадный ящик «легкой» литературы… Книги военной литературы были выписаны от Березовского[43]. Был заведен строгий порядок со штрафами, офицерство читало много, и я, пробывши библиотекарем 4 года, так изучил вкус читателей и читательниц, что пришедшему денщику с запиской без указаний книги я знал, что дать, и редко ошибался. По книге выдачи было видно, что читает каждый офицер. К стыду, надо сознаться, офицеры мало уделяли внимания военной литературе. Потом на войнах я воочию видел этот пробел специально-военных знаний наших офицеров — мастер должен знать свое дело. У редкого офицера были свои собственные специально-военные библиотечки, разве где-нибудь валялись два-три устава. «Разведчик»[44] Березовского все-таки заставлял интересоваться новостями, и его кое-кто из офицеров выписывал.

Мне с приездом брата, да еще женатого, дома стало неудобно, и тесно, и плохо — ютился в уголку, принять товарищей было невозможно. Я с братом Александром не сходился во взглядах во многом, часто спорили и дулись друг на друга. Я хотел даже переехать в город, поближе к казармам, мне надо было ежедневно шляться, часто по грязи, в дождик, в снег.

1885

Настал 1885 год. Я часто стал ходить в театр, играла драматическая группа Борисовского; из пьес врезались мне в память «Гражданский брак», «Майорша», «Гамлет», «Гроза». Я полюбил театр и сделался завсегдатаем, мне даже назначили место в 12-м ряду, кресло № 100, как раз посередине ряда против средней дорожки. Полкового собрания и бульвара я не посещал, многие удивлялись, а меня не тянуло.

Весной брат с женой уезжали в Лепельский уезд, к тестю, отставному капитану Михаилу Петровичу Еленеву. Я опять занял свою комнату и зажил припеваючи. Лагери кончились, и мы пошли на маневры в Романо-Борисоглебский уезд, помню по веселым эпизодам: г. Романо-Борисова, Марфино, Лазарцево, Никольское, шалили и проказничали. Полком временно командовал полковник Николай Петрович Павлов. В полку Павловых было три брата: Николай — командир 1-го батальона, Павел — командир 1-й Ее Высочества роты, Петр — полковой адъютант; так что злые языки называли полк «Павловским»… сия троица была всесильна. Осенью я стал «выезжать», ходил к Ушаковым, Бочаровым, Пастуховым, Зориным, Полянским и др. Сын генерала Зорина Жорж уговорил записаться членом Ярославского артистического кружка, и я в первый раз вышел в роли шарманщика в водевиле «Откуда сыр-бор загорелся». Ряд пробных спектаклей определил мое амплуа — вышел комик. Я недурно играл «под Варламова». Кружок благотворно действовал на меня, отвлекая от попоек и прочего…

1886

Весной 1886 года я был назначен батальонным адъютантом 3-го батальона, к подполковнику Кучинскому. Аксельбанты украсили мою грудь[45]. Очень часто чистил и убирал лошадь Рыжно я сам[46]. Начальство за мою исполнительность и усердие по службе относилось ко мне очень хорошо.

Брат Николай окончил городское училище, поступил в Нежинский полк вольноопределяющимся и в августе месяце был командирован в Казанское юнкерское училище.

В этом году я особенно ухаживал за дочерью полковника Полянского Екатериной Алексеевной Полянской, и очень успешно, но дальше луны не пошло… Я начал ухаживать за Ираидой Федоровной Бочаровой, за сестрой нашего подпрапорщика Бочарова, но и это скоро кончилось — театр, музыка, лес и охота больше меня всего увлекали. Из барышень мне больше всех нравилась Екатерина Григорьевна Курлова, но я ее редко видел, и то только в кружке. Часто я бывал у Леонида Николаевича Пастухова, он и его жена Анна Николаевна были чудно-хорошие люди, страстные театралы, очень солидно поддерживали артистический кружок. Помню, я с ними играл «Светит да не греет», в роли садовника: «Что, барин, поешь, пойпой»… Эх, славное было время!

«Девушка, гуляй, а своего дела не забывай», а у меня так и выходило: библиотека была исправна, адъютант был исполнительный. Полковник Адамецкий относился ко мне отлично. На меня возложили «Чтения с туманными картинами», фонарь с друммондовым светом, и мне приходилось самому добывать кислород. Однажды, заложив в чугунную колбу смесь бертолетовой соли с перекисью марганца и поставив в кузнечный горн (в оружейной мастерской), сам стал у мехов и, видимо, очень сильно стал подогревать — произошел взрыв, но так как я стоял за кирпичной стенкой очага, то и остался цел. Чтения были каждый праздник в Манеже, от 3 часов дня до 6 часов вечера. Ходили только желающие, но всегда Манеж был полный. В антрактах играл полковой оркестр и пел хор песельников. Фонарь был очень хороший, стоил 500 руб.

1887

Вот и 1887 год. После Пасхи к нам опять приехал брат Александр и надумал строить себе дом на клочке земли отца. Я доказывал неудобство этой затеи, меня не послушали. В мае мы вышли в лагери, и я решил осенью перебраться в город, поближе к казармам — мне стало невмоготу бегать.

Не могу не отметить: отец заказал «написать» святую икону святых всего нашего семейства: от дедушек — бабушек и до ангела брата Николая. Эта святая икона, по воле Божьей, осталась единственной святыней нашего семейства после проклятой революции. Перед ней и святой иконой Толгской Божией Матери и теперь (1921), с 1908 года, горит неугасимая лампада. Берегите и молитесь перед ними.

По окончании лагерей я переехал от родителей в город на Рождественскую улицу, в дом подполковника Егорова, по прозванию Кобылья голова, там же жил его свояк, знаменитый прапорщик Мещерский — 70-летний юноша, герой Кавказа и скандалист: целые дела были в полковых архивах. Он служил в лейб-гвардии Кирасирском, в Нижегородском драгунском, в Ширванском, в Тверской местной команде, в Нежинском и Болховском полках. Ранен при взятии аула Ахульго. В настоящем году ездил на Георгиевский праздник в Петербурге, был представлен государю императору, который повелел дать усиленную пенсию, в размере 60 руб. в месяц (вместо 8 руб.), перевести в 1-й разряд раненых, дочь определить в патриотический институт.

Я занимал две маленькие комнатки, одна окнами на улицу, кухонька и отдельный ход прямо на улицу, и всего за 10 руб. Теперь я отдохнул от ежедневной беготни, казармы были — 5 минут ходу. Как я говорил, так и вышло: наши двор не поделили и перестали даже ходить друг к другу. Вечера проводил или за чтением, или на репетициях в кружке или в театре, у себя почти что никого не принимал — боялся пьянства.

В этом году начался «альянс» с французами.

Из Болгарии приехал сын моего крестного отца, штабс-капитан Нежинского полка Николай Викторович Греченков, женившийся в Болгарии на дочери воронежского помещика Котошихина, Лидии Николаевне. Его вскоре назначили полковым адъютантом. Семейные дела его совершенно погубили, он начал пить, и вскоре и он, и она погибли в московских трущобах…

1888

Новый, 1888 год встречал в полку и отбивал 12 ударов — начало нового года. В марте сдал должность батальонного адъютанта и принял охотничью команду[47]. По принятии в охотничью команду собрал, выписал всю литературу, касающуюся дела разведки и охоты как развития разведчика, засел, усвоил суть дела, составил обстоятельный доклад и программу, все это начальство утвердило, и я начал действовать. Через год моя команда была образцовая.

Маневры были в Ярославском и Ростовском уездах, за время их у меня было два случая. Первый был большой привал нашего отряда в селе Семибратово, офицерство зашло в трактир закусить и попить чаю, я также зашел и занял столик у стены, за соседним столом села компания офицеров, в числе которой был недавно произведенный подпоручик Д. Ф. Бочаров. Как всегда зашла речь об истории села Семибратова, я рассказывал, что знал. Все обратили внимание на картину, висевшую надо мной на стене, старинная, очень хорошая гравюра была — «Явление отроку Варфоломею (будущему преподобному Сергию)», я рассказал и это, по просьбе тех же офицеров на мой рассказ; полупьяный подпоручик Бочаров позволил сказать: «Этот Иванов все врет», — на что я, сдерживая себя, сказал источники, из которых я почерпнул рассказ, на это Бочаров сказал: «Вы ничего не понимаете», и еще какую-то дерзость, на что я ему сказал: «И дурак же Вы, купец Бочаров»[48]. Бочаров, пошатываясь, встал и сказал: «Я вы-зы-ваю Ва-а-ас на ду-е-е-е-ль». Я ответил: «Хоть сию минуту», — Бочаров замолчал и сел на стул. Прочие офицеры сказали: «Митя, сократись», — и Митя сократился, а вечером извинился.

Наш полк стоял около села Судина. Было воскресенье, и я верхом отправился осмотреть окрестности г. Ростова. Заехал в погост «Богослов на Ишме» (в четырех верстах от города), здесь замечательная церковь, деревянная, основная из «кондового» леса, постройки XVI столетия, все сохранилось до последней мелочи: железные подсвечники, кадила, Царские врата изумительной резьбы по дереву, мелкотравчатой. В 1855 году накренившуюся церковь увидел проезжавший государь Александр II, заехал, осмотрел ее и пожертвовал 5000 руб. на исправление, но не переделку. На следующий день, по моему совету, заехал посмотреть церковь командир полка полковник К. М. Адамецкий, и был восхищен. Наш полк проходил через Ростов мимо Кремля, с музыкой, и в это время архиепископ Ионафан ехал из Кремля с заседания Археологического съезда, знаменитый Ростовский звон гудел… куда императорской опере в «Жизни за царя» сравняться с этими могучими звуками!..

Кончились маневры, настала осень, а с ней и охоты. Начальником дивизии был генерал-лейтенант Василий Павлович Данилов, человек очень хороший, страстный охотник, и вот начались настоящие походы охотничьи: за 20–50 верст, недели на две… Завели стаю гончих, наняли лукашей-псковичей, нашили флагов, накупили полсотни лыж, и началась гонка. На месте охоты вставали в 4–5 часов утра, выходили на разведку и обкладку зверя луками, а мы с 8 часов на «номере». Приходили в село или деревню на ночлег в 6–7 часов вечера: обед-ужин, чай, а после и танцы под большую нашу гармонию, которую возили в особом сундучке. Как ни трудно подчас бывало, но офицеры и солдаты участвовали в охотах. Начальник дивизии был в восторге от моей команды, и действительно были молодец к молодцу. Раз начальник дивизии пошел на охоту со своими гончими за Волгу, к Яковлевской слободе, и только спустил стаю, как услыхал неистовый визг собак; приехав на визг, увидели двух собак, зарезанных волками. На следующий день была устроена облава, и двух матерых волков [убили]. В одном было 4 пуда. Лукаши для обклада зверя уезжали от ночлега верст за 10, если зверь был обложен, то мы для сокращения времени шли к месту облавы на лыжах напрямки. Охота действительно развивала разведчиков, и вырабатывались очень толковые.

1889

Встретили новый, 1889 год в Полковом собрании очень весело. Весной из Углича приехала племянница отца, Рая, и давай сватать мне невесту из Кашина, некую Талызину, я много смеялся.

Пришла и прошла Пасха, вышли в лагери. В мае месяце была назначена корпусная полевая поездка в Ярославской и Владимирской губерниях. От полка были назначены поручики Касатский и я, как знатоки дела. Наша партия была под начальством начальника штаба дивизии полковника Николая Ивановича Соловьева. Эта поездка была одно удовольствие. Мы с Касатским работали и за себя, и за других. Корпусная работа была в районе г. Иваново-Вознесенск, с. Кохма и г. Шуя. Наши работы оказались лучшими, и Н. И. Соловьев так был доволен, что дал нам в Шуе обед.

Отец и мать настаивали, чтобы я женился, а «не болтался». В Кашин я ездил раза три и, в конце концов, решил.

Во время лагеря мне было поручено выбрать в окрестности Ярославля место для боевой стрельбы с маневрированием. Долго я ездил и, наконец, нашел за Волгой, около Яковлевской слободы к д. Шабунино. Проработал две недели, снял план, написал подробный доклад и представил начальству. Начальник дивизии рассмотрел и лично сам с командирами полков, взяв с собой для доклада меня, отправился для осмотра боевого стрельбища. После доклада и осмотра очень благодарил меня за тщательную разработку и исполнение. На боевом стрельбище хорошо выпили и закусили. В скором времени на первом боевом маневре воочию убедились, как было опасно не исполнять выработанную мною инструкцию: средняя директриса была обозначена на первой линии огня высоким столбом и направлялась на высокую колокольню с. Пруссова, чем и разделялось стрельбище на правый и левый участки. Командир батареи левого участка открыл огонь по цели правого участка, и первые гранаты полетали в деревню, хорошо, что с Шабунинской горы я наблюдал за полем в подзорную трубу, и сию же минуту увидел переполох в деревне и дал отбой… В деревне жители бросились в лес, скотина из стада разбежалась по полю. Около часу пришлось не стрелять — водворять порядок. После ухода наших полков из Ярославля все части стреляли на «Ивановском» стрельбище.

В конце сентября я женился на Екатерине Дмитриевне Талызиной. Брак был неудачлив, и я принял много горя… Все отравляла теща, я не рад был и жизни. Точка.

1890

Наступил 1890 год, я продолжал с успехом командовать охотничьей командой. Начальник дивизии бывал у меня с семьей запросто. Продолжал играть на сцене Артистического кружка. Познакомился почти со всем городом. Особенно хорошо относились Пастуховы, Вахрамеевы, Латышев, Каратыгины, Беневские, Михайловы и др. В полку тоже были в хороших отношениях, но жили мы скромно. Летом жили около лагеря на даче Сабанеева.

Маневры в этом году были в Романово-Борисоглебском уезде, предварительно, весной, я делал разведку и позволил себе не осмотреть одной большой рощи, в четырех верстах от г. Романово-Борисоглебска, по дороге от с. Никольского. Маневры были дивизионные, присутствовал командующий войсками округа. Нашему отряду приказано было атаковать город с запада, Нежинский полк был в резерве, и вот ему-то было приказано сделать охват левого фланга обороняющегося. Полку пришлось как раз проходить эту злополучную рощу. Роща была осиновая, деревья высотою были сажень 6–7 — очень высокие, почва была мокрая, мшистая. Командир полка приказал мне вести полк. Я попросил пастуха проводить меня, идя впереди. Полк тронулся за нами. Пастух засучил свои штаны, вижу, дело плохо, и чем дальше в рощу, тем глубже утопает нога пастуха и моей лошади, сзади слышатся возгласы, но командир полка молчит… Наконец нога лошади уходит по колено… Я дал шпоры и бросился вперед: о счастье, проехавши двести шагов, я выехал на сухое место, покрытое высокими ореховыми кустами, проскакал дальше, определил пункт развертывания полка и поскакал с докладом к командиру полка. Полк вышел, развернулся и быстро начал наступление и завершил атакой, куда и следовало. При разборе маневра командир полка получил благодарность от командующего войсками. Сколько я перечувствовал, один Бог знает. Меня очень выручало умение быстрой ориентировки во всех последующих случаях, как на мирных маневрах, так и в боях трех войн.

Всю осень и зиму провели в практических занятиях в поле и охотах. Охотничья команда была превосходна. Был сделан переход на лыжах из Ярославля в Рыбинск (82 версты) в 16 часов со встречным маневром на лыжах, с охотничьей командой 138-го Болховского полка. В Рыбинске нас встретил весь полк с музыкой и парадным обедом. От усиленного перехода у меня из-под ногтей ножных пальцев пошла кровь, в полковое собрание меня внесли на руках. В Рыбинске мы пробыли пять дней и возвратились тем же порядком в Ярославль. Дома я отдыхал три дня.

1891

1891 год встретили весело. У меня служба шла успешно. Начальство было очень мною довольно, и я работал добросовестно. По библиотеке мне был дан помощник. Многие мне завидовали. В лагерях выбил полковой приз в 74 руб. На даче жили в д. Очипки на берегу р. Волги. Раз, сидя за ужином в 10 вечера, я увидел в стороне лагеря поднявшуюся ракету и подумал, что это тревога в лагере. Быстро бросил ужин, на велосипед — и в лагерь. Я мчался по узкой дорожке, по боковому валику, и за темнотой и в горячке не заметил свесившегося огромного сухого сука… Вдруг удар по голове, и я в канаве, а велосипед за валиком, но в голове мелькнула тревога, я быстро вскочил на велосипед и помчался в лагерь прямо в собрание… Там спокойно сидели офицеры и ужинали… «Господа, тревога»… на меня все с удивлением смотрят. Сигнальная ракета находилась впереди переднего лагерного караула и не выпускалась.

Когда заметили у меня на лбу шишку, и я рассказал о случившемся, то все стали хохотать… я сел пить пиво. Оказалось, что на даче Полушкинской рощи кто-то справлял именины Ольги (11 июля), и жгли фейерверк.

Маневры были в южной части Ярославского уезда. Были дивизионные маневры, 1-я бригада наступала с юга, 2-я обороняла г. Ярославль. Было 7 августа. В 4 часа пополудни наступающий отряд громил город. Я с охотничьей командой наступал на правом фланге и шел по берегу р. Волги. В 6 часов вечера последовал отбой, и мы возвратились в лагерь… Меня встретил брат Николай (он был уже подпоручик) и сказал: «Мама умерла»… Я переспросил… «Да, она скончалась, сидя на скамеечке у ворот и смотря на стрелявшую вблизи дома батарею». Я бросился переодеваться, и мы с братом побежали домой за Которосль. Дорогой я плакал, как малый ребенок, навзрыд, горько… горько… Отец был нем, из глаз тихо текли слезы… Через три дня схоронили свою маму на Леонтьевском кладбище, под березкой, которую я когда-то, 21 год тому назад, посадил прутиком… Спи, дорогая мама, есть чем тебя вспомянуть: добрая, милая, дорогая моя мама… Она вся была в нас и за нас. Мало теперь таких матерей.

Конец этого года прошел как бы под трауром на душе.

Брат Александр жил в своем доме и не выходил — его разбил паралич, все грехи молодости, я положительно не понимал, зачем он женился. Жена его, Екатерина Михайловна, была мученица, брат не мог без посторонней помощи даже закурить папиросу. Она была чудная хозяйка и все работала сама. Где вкусно можно было пообедать — так у ней. Она безвыходно была дома. Брат Николай жил с отцом в моей комнате.

Стали ходить слухи, что нашу 35-ю дивизию переведут на место 3-й гренадерской, наш полк — в Рязань. Жаль было расставаться с Ярославлем.

1892

После нового, 1892 года у нас в полку с моим родственником, штабс-капитаном Н. В. Греченковым и его женой разыгрался страшный скандал… и он был исключен из полка судом общества офицеров — вот как жены губят мужей. Здесь я не могу даже описать, такая грязь…

Вышли в лагерь мы раньше обыкновенного. Мы поселились на даче Сабанеева, а квартиру наняли в доме купца Горошкова, угол Пошехонской и Никитской улиц. Служба шла своим чередом. Отец изредка навещал нас, и как-то мы все четверо снялись на опушке сада: отец, я, жена и Коля. Помню, 17 июля отец пришел к нам, погостил два дня, и в один из них, когда мы с ним остались вдвоем, он встает, снимает со стены около моей кровати висевший старинный медный складень (деисус) и молча им благословляет меня. Я с удивлением, вопросительно смотрю на него, он только сказал: «Так надо», — и больше ни слова. 21 июля к нам приезжает жена брата Александра и говорит: «Отец сегодня утром тихо скончался»… Честно, хорошо похоронили мы отца, положив рядом с мамой… Упокой, Господи, души рабов Твоих бедных, но честных и всеми почитаемых. Меня поразил величественный вид отца, рост и профиль лица, похожий на профиль императора Николая I. Отец был николаевский солдат. Теперь только понимаешь, как он инстинктивно воспитывал нас в вере в Бога, в любви к России и в преданности к царю.

Будучи искренно верующим [в] Бога и в Святую Православную церковь, я всегда ежедневно в своих молитвах поминаю своих родителей и близких мне и стараюсь возможно чаще подавать в церкви на проскомидию, замечательное является чувство общения с умершими — они как будто живы, но где-то далеко… Когда я молюсь за умершего, то стараюсь в уме восстановить его вид и наружность, и он становится для меня живой, но не умерший: «Несть Бог мертвых, но живых».

Наступила осень. Маневры были бригадные, в окрестностях Ярославля. Полки готовились к переезду: Нежинский — в Рязань, Моршанский — в Зарайск. В Ярославле появилась новая болезнь «инфлюэнция», много умерло и переболело. Жена также переболела и к выезду еще не оправилась окончательно, что и было для нее роковым.

Уважаемому и любимому всеми нашему начальнику дивизии генерал-лейтенанту Василию Павловичу Данилову пришлось подать в отставку: послушался командира Моршанского полка полковника Ляпунова и разрешил переизбрать для одного дела суд общества офицеров, донесли военному министру генералу Ванновскому… Брат В. П. Данилова, генерал Михаил Павлович Данилов, написал ему письмо: «Вася, твоя песня спета — подавай в отставку». Было чем вспомянуть доброго Василия Павловича — сколько он спас офицеров-молодежи. Он любил солдата и делал все, чтобы улучшить его положение. Рукоприкладство было при нем вконец искоренено. Это был старый рыцарь.

Наш командир полка К. М. Адамецкий вышел в отставку, проводили его от всего сердца. Новый командир был полковник Михаил Николаевич Василевский.

В конце сентября прибыли в Ярославль квартирьеры Фанагорийского гренадерского полка, а наши отправились в Рязань. Перед уходом из Ярославля мы с братом сходили на могилы родителей, отслужили панихиду. 12 октября наш эшелон отправился в Рязань. Как я ни убеждал жену ехать пассажирским поездом, не мог убедить. Оделась, хотя и по-осеннему, сравнительно легко. В Москве простояли сутки. В день выезда из Москвы начался снег, подул сильный холодный ветер, чем дальше от Москвы, тем вьюга становилась сильнее. При выходе со станции Диево вьюга обратилась в страшный буран, и вдруг на пути, не дойдя до следующей станции, поезд остановился среди поля — снег был выше осей. Дров — ни полена. Полсуток простояли в поле, пока очистили путь, пока добрались тихим ходом до следующей станции, все прозябли, продрогли — у всех зуб на зуб не попадал. Метель провожала нас и в Рязани. По приезде в Рязани в гостиницу жена сразу слегла в постель, температура стала подыматься, и началось сгорание… В декабре оказалось присутствие туберкулезных палочек, она уже не могла подняться с постели. Квартиру сняли на Селезневской улице, неуютную.

Надо было устраивать охотничью команду. Казармы были плохие, холодные, сырые, тесные… Вот когда вспомнили свои Николо-Мокровские казармы в Ярославле. Город Рязань грязный, серенький городишка. Вода плохая. Бань хороших нет. Офицеры и солдаты приуныли. Дома у меня дыхание смерти…

1893

Грустно встретили 1893 год. Я подал [рапорт] о переводе меня в Крым… Больная жила мечтой о южном береге теплого, ясного Крыма… В Рязани была семья Чаевых, сын их Николай Николаевич Чаев, чахоточный, приговоренный к смерти врачами, уехал в Крым — и жив и здоров. Он строил Феодосийский порт, потом ж.-д. насыпь через Графскую балку около Севастополя, Массандровские погреба, а потом на лаврах почивал на собственной роскошной даче в Ялте, в Дерикое. Сестра его часто посещала жену, приносила крымские виды и рассказывала о прелестях Крыма. Жена забывалась в мечтах.

С охотничьей командой из Рязани сделал только одно походное движение в г. Зарайск.

Брат Николай начал ухаживать за сестрами Буш, но за какой определенно, не могли сказать — то за Ольгой, то за Катериной.

22 февраля состоялся высочайший приказ о переводе меня в 52-й пехотный Виленский полк[49], стоящий в Феодосии.

Доктора же отвергали всякую попытку к переезду — она умрет в дороге, говорили они. Стали ждать теплого времени, но чем ближе становилось к весне, тем все слабее и слабее была жена. Так промаялись до конца апреля. 28 апреля в 2 часа дня тихо незаметно скончалась. 3 мая прах отправили по железной дороге в Тверь, а оттуда на пароходе в Кашин, где и была погребена на городском кладбище. Я с братом возвратился в Рязань.

Меня продержали в Нежинском полку до середины июня. Брат Николай захотел провожать меня до Тулы, где нас ждал к себе в гости поручик Неклюдов, у него был в Туле собственный дом. У меня были два громадных пса — Фауст и Вьюн, помесь меделяна с догом, привязаны были ко мне страшно. Я их оставлял брату. Вечером, в день нашего отъезда, оба пса, сидя около палатки брата, вдруг так жалобно завыли, что невольно заплакал… Как жаль было мне бросать их, моих верных псов… они были у меня пять лет. Мы с братом еле зазвали [их] в деревянную палатку и заперли на ключ, приказав выпустить их утром. Мы пошли на вокзал в 10 часов вечера. Меня провожало около 20–25 офицеров. На вокзале на прощание много выпили. Со слезами расстался с родными нежинцами и только через одиннадцать лет, в 1904 году, 10 и 11 августа, я встретился с ними на Ляндясанских позициях, провел с ними два дня, выпили последнюю чару вина, и 12 августа трех четвертей их не стало — легли на боевом поле чести. Вечная память и слава павшим…

В Туле мы осмотрели подробно императорский оружейный и патронный заводы, и, распростившись с братом и Неклюдовым, двинулся на юг один-одинешенек. Грустно и скучно было… Брат потом писал, что псы за ночь в палатке все перевернули, разбили в окне стекла, пытались грызть раму, выли, лаяли, и утром, когда денщик их выпустил, бросились по следам на вокзал, их видели в казармах, побывали на наших квартирах и возвратились через два дня в лагерь усталые и голодные. Брата встретили радостным лаем, визгом, лизали руки, ноги, но все-таки потом были скучны и искали меня. Так продолжалось более месяца. Вот где верность…

Чем дальше мчался поезд на юг, тем более и более новые картины мелькали передо мной, жителем севера. Я по целым часам простаивал перед открытым окном вагона или стоял на площадке. С Малороссией и югом России я был знаком по книгам. Лунной ночью проехали Сиваш с его йодистым запахом. Около полночи прибыли на станцию Джанкой, где я слез, и до утра пришлось ждать поезда на Феодосию. Уснуть не пришлось, так как не было положительно места на вокзале.

В 8 часов утра тронулся поезд в Феодосию, сразу ворвался степной пахучий воздух, пахнувший полынью, не прошло часу, как справа в голубой дымке показались горы Тавриды… Я полной грудью вдыхал ароматный воздух, и чем дальше, чем ближе к морю, тем воздух становился легче. В Феодосию приехал поздно вечером — и прямо в Европейскую гостиницу, где и заснул крепким сном.

Утром проснулся — и прямо на балкон, и впервые увидел южное море… Краски водного пространства были поразительны: они менялись ежеминутно от светло-голубой до темно-синей с лиловыми пятнами. Это было 24 июня 1893 года.

Виленский пехотный полк был в лагере в трех верстах от города по Старокрымскому шоссе. Я явился командиру полка полковнику Иваницкому, который приказал зачислить меня в 13-ю роту к капитану Степану Львовичу Романовскому и назначил начальником охотничьей команды на основании аттестации из Нежинского полка. На другой день я перебрался в лагерь в полотняную палатку. Меня все радушно приняли. Первыми друзьями моими были капитан С. Л. Романовский, подпоручик А. П. Клюев, В. П. Змейцын и капитан К. И. фон Гард. Быстро старшим представился, с младшими перезнакомился, и через неделю я в полку был свой человек.

Феодосийские горы, хотя и невысокие, но меня, особенно ночью, как бы давили, и это продолжалось долго.

Служба моя пошла тем же темпом, как и в старом полку. В обучении охотников я принял свою старую программу и систему. Начальство скоро увидело успех и выразило мне благодарность. Здесь было два новых для меня отдела: морской и конно-ординарческий, но и они скоро мною были усвоены, и обучение быстро у меня наладилось.

Несколько дней спустя после прибытия в лагерь, до обеда, вздумалось мне взойти на Лысую гору, у подошвы которой был расположен лагерь полка; день был ясный и жаркий, добравшись до вершины, я снял китель и, присев на камень, залюбовался новой для меня картиной… Любовался не больше как полчаса, встал, надел китель и спустился с горы. На другой день, ровно в то же время, т. е. перед обедом, появился озноб и лихорадка, и промучила часа два и прекратилась… Ровно пять лет до отъезда моего в Порт-Артур ежедневно в одно и то же время меня мучила «крымская» лихорадка.

В июле месяце полк был распущен на «вольные» работы, и мы с подпрапорщиком Валерием Павловичем Змейцыным в одно раннее утро с котомками за плечами, с биноклями через плечо и с палками в руках вышли из лагеря на экскурсию по маршруту Коктебель — Кизилташский монастырь — Отузы — Судак — Сууксу — Старый Крым и лагерь полка. Никогда не забуду лунную ночь в Коктебеле, полдень в Кизилташском лесу у памятника убитому татарами из Отуз игумену Парфению, вечер и лунную ночь в Судаке и утро в горах в Сууксу… Нет сил описать всю прелесть картин. Недели через две мы повторили, но порядок маршрута был обратный, в Старом Крыму к нам присоединился капитан К. И. фон Гард. Ночевали в Топловском монастыре, ранним утром на другой день пили кофе у муллы горной деревеньки в его садике при розовом восходе солнца… Картина неописуема. Заблудились в горах и еле вышли к д. Таракташ, прошли мимо скалы Алима-разбойника и ночевали в Сууксу, [в] имении графа Мордвинова. Быстро пролетели дни вольных работ, маневры были частями полка в окрестностях г. Феодосии, и лагерное время кончилось. Полк разошелся по казармам, а я с охотничьей командой и моим помощником подпрапорщиком В. П. Змейцыным остались в лагере, заняв дом полкового околотка, построенный по-зимнему из саманных кирпичей, с печами, но зимой оказавшийся очень холодным. Скучновато было нам среди голой степи.

За лето я успел познакомиться в городе с полковником пограничной стражи Георгием Нозловичем Перионом, женой его Верой Николаевной, детьми их — Натальей, Аллой, Любовью и Михаилом; полковником Михаилом Ивановичем Петровым, с директором мужской гимназии Василием Ксенофонтовичем Виноградовым, женой его Марьей Семеновной, Иваном Константиновичем Айвазовским, Степаном Емельяновичем Мурзаевым, с семействами Дуранте, Грамматикова, Ламси и другими. В Феодосии существовал артистический кружок, и меня как любителя привлекли. В кружке составилась веселая компания: Кальмейер, Полевой, Редлих, Змейцын и я, все были хорошие исполнители и без всяких претензий относительно ролей, но каждую роль отделывали на совесть, вследствие чего мы были необходимы как воздух, без нас не игралась ни одна пьеса. Мы были общими любимцами общества. Хорошо играли на сцене Перионы, Петров, Дуранте, Бурхановская, Воинова, Волк-Ланевская. Нас со Змейцыным изводили репетиции, с которых приходилось ночью, иногда по невылазной грязи, тащиться из города в лагерь четыре версты… Но мы шли и играли, а то можно было с ума сойти. Занятия с командой велись в поле, людей обучил, и команда всех отделов была образцовая. На охоту на коз, лисиц ходили в горы, в Старый Крым и в Суук-Су. Под Рождество мы со Змейцыным к всенощной пошли в город в полковую церковь, и, идя обратно, нас застиг снежный буран, и мы два часа блуждали по степи около нашего лагеря, до слез было больно нам одиноким… но добравшись до дому, мы вознаградили себя и питьем, и яствами. Зимой морозов ниже –10° не было, но изводили северо-восточные ветры, пронизывающие насквозь, из нашего саманного дома выдувалось все тепло, и нередко было в нем –3°, вот тебе и юг… Мы спали под шубами. Особенно бурными были ноябрь и февраль месяцы.

1894

Весна 1894 года наступила поздно, по-крымски, в марте было еще холодновато, но все-таки у нас в лагере стало веселее, степь стала покрываться цветами шафрана и полыни — воздух стал легкий и душистый. Начались стрельбы, а в средине апреля полк вышел в лагерь, и мы перешли в палатки, зима была позабыта. Удобство лагеря было — это то, что в лагерь была проведена вода из городской магистрали, идущей мимо лагеря, из имения И. К. Айвазовского Шах-Мамай, в город, это в Крыму великое благодеяние: солдаты мыли белье, сами умывались, и даже мылись сколько было угодно; это мы оценили в Севастопольском лагере — когда струя в палец толщиною на три полка, когда люди не умывались по 3–5 дней, и в полках было по 500 человек больных трахомой… А у нас перед лагерным собранием здесь бил фонтан на три сажени вверх. Лето прошло весело: после занятий ездили на длинной линейке в тройку лошадей купаться в море к вокзалу, купанье было чудное, а вечером ездили в город на музыку на бульвар, где много гуляло хорошеньких барышень, из них выделялись Феня Макарова, Тася Мосаковская, Леля Луранте, Аня Крым, Соня Грамматикова, и много других, приехавших на морские купанья. Был фонтан Айвазовского и при нем кофейня и шашлычная, где можно было съесть чудных шашлыков, выпить пива или турецкого кофе, и все это было баснословно дешево — как раз по офицерскому карману, я получал тогда 53 руб. 50 коп., и на все хватало. В Феодосии в это время строился порт, и одним из инженеров был В. Н. Чаев из Рязани, но я редко бывал у него. Часто были мы со Змейцыным у Перионов, которые радушно относились к нам. Быстро прошло лето, настал сентябрь месяц — самая лучшая часть года в Крыму «золотая осень», и именно: и золото фруктов, и золотое освещение солнца. Зимовать опять в лагере я не решился, и по рекомендации поручика Алексея Александровича Емелина я нанял комнату со столом у отставного прапорщика карантинной стражи Тараса Федоровича Кравченко за 25 руб. в месяц; домик его находился в Карантинной слободке, на горке около одной из Генуэзских башен, с терраской, с видом на весь город, порт и бухту. Семья состояла из Тараса, как его называли все офицеры полка, 79 лет, слепого, но пьющего еще водку, жены его — Настасьи Васильевны 65 лет, и двух ее сестер — Полины Васильевны 63 лет и Катерины Васильевны 60 лет, все они составляли кунсткамеру по своей старости, но люди были добрые и крайне гостеприимные. Я жил у них пять лет, как у родных. Готовили они восхитительно, особенно греческие и малороссийские блюда. Осенью засаливалась огромная бочка огурцов, помидоров и перцу, затем бочонки «керченской» селедки, вся эта благодать была чудной закуской под водку, особенно «керченская» селедка с вареной картошкой… У меня часто сбирались капитан фон Гард, поручики Емелин, фон Зигель, прапорщик Змейцын и другая братия, хорошо проводили время — теперь вспоминается. Под Рождество готовили знаменитую «кутью по-гречески» с постными ужином и закусками. Часто готовили, особенно весной, из молодого барашка шашлыки и чебуреки…

Охотничья команда стояла за городом в Рожновских казармах, для конных ординарцев были отличные конюшни, а для шлюпок и ботов морского отдела — удобная стоянка у поста пограничной стражи. На занятия офицеры ездили на линейке, которая подавалась к 7 часам утра, к фонтану Айвазовского, а в 7½ часов отъезжала в Рожновские казармы, и она же привозила офицеров обратно. Ехали офицеры с песнями и пели очень недурно, любимый был тогда мотив — вальс «Морго». Из полковых «типов» были Саса Александров, Миша Катаев, Папандопуло, но это были офицеры-лодыри.

Зима 1894–1895 годов прошла весело в спектаклях и вечерах. Феодосийское общество было хорошее во главе с И. К. Айвазовским, который относился к офицерам очень хорошо: принимал у себя, руководил наших полковых «вятских» художников в живописи; мы удивлялись, как ему не надоело возиться с ними. Я держался, как всегда, золотой середины и не напрашивался на приглашения, но были офицеры, которые «втирались» в общество, как-то Толпыго, Свержбинский, Дурасов, играя роль «золотой молодежи» града Феодосии.

1895

Весной 1895 года в апреле я был командирован в Севастополь для разбивки лагеря, на продолжение лагеря 1-й бригады 13-й пехотной дивизии. Первый раз проехал на пароходе вдоль Южного берега и был очарован. Лагерь был мною разбит, но полк остался в Феодосийском лагере, и я с командой возвратился в Феодосию. На обратном пути меня так укачало на пароходе, что в Феодосию приехал пластом… все имеет обратную сторону.

Лето прошло в стрельбах и смотрах высшего начальства, а в конце августа выступили походным порядком в Севастополь по маршруту Старый Крым — Карасу-Базар — Зуя — Симферополь и Севастополь. От Феодосии до Зуи исполнялись маневры — частями полка, от Зуи до Симферополя — частями бригады, а от Симферополя до Севастополя — частями дивизии. Моей охотничьей команде пришлось работать много, и работала [она] на славу: умело, толково и быстро. На маневре под Севастополем, благодаря действиям моей команды, 2-й бригадой был блестяще выигран ночной маневр, и командир 7-го корпуса, генерал-лейтенант Дукмасов, гроза корпуса, пришел в восторг от действия моей команды. Во время стоянки в Севастополе я со Змейцыным осмотрели всю линию обороны, Херсонский монастырь, музей, собор, церкви и братское кладбище. Нет слов того глубочайшего умиления, овладевшего при виде исторических мест и священных реликвий осады Севастополя; Малахов курган тронул меня до слез; могила адмиралов во Владимирском соборе заставила преклонить колена…

Обратно в Феодосию полк возвратился по железной дороге. Приятно было возвращаться на покой — отдыхали две недели. Составилась компания «купальщиков»: Емелин, фон Зигель, Фомин, Змейцын и я, купались до 15 октябр я…

Выскакивали из воды как из огня, быстро одевались — и в портовой ресторанчик грека Никола Панели, который неподражаемо готовил рагу из баранины — 20 коп. глубокая тарелка, как вкусно было это рагу под рюмку водки… да еще после купания. После основательной закуски с водкой переходили на белое вино «Рислинг» виноградников Подобедова — 40 коп. за бутылку, и непременно с устрицами мыса Святой Анны; каждый съедал по 100–200 устриц с лимонным соком. После сего самочувствие было чисто ангельское… Так жили мы в Крыму.

Зимой охотничьей командой было сделано несколько больших охот «загоном» в окрестностях Старого Крыма, из Симферополя приходила охотничья команда 51-го Литовского полка. Спектакли и вечера шли своим чередом. В Фео досии был открыт памятник императору Александру III как основателю порта и благосостояния города. У И. К. Айвазовского, на Масленице 1896 года, состоялся гранд-бал со спектаклем с пьеской «Жмурки», где я играл роль маркиза с тремя хорошенькими барышнями. В костюме маркиза я был снят, и фотография разошлась в большом количестве.

В апреле месяце я был опять командирован в Севастополь — возобновить разбивку лагеря и поставить палатки с постройкой необходимых кухонь и прочих хозяйственных построек. Мною было выполнено, и полк прибыл в лагерь Севастополя. Плохо было в Севастопольском лагере: воды мало, пыль известковая страшная, жара от скал Сарданавиной балки невыносимая; результаты: больных трахомой глаз более 500 человек, и от брюшного тифа умерло более 50 человек. Мы были страшно недовольны и вспоминали свой Феодосийский лагерь.

После лагерного сбора последовали маневры частями дивизии, применительно к Севастопольской кампании, в окрестностях Балаклавы.

Из выдающихся событий за время лагерей было торжество священного коронования их величеств. Празднества в Севастополе прошли блестяще, особенно красив был Черноморский флот. Невольно мне вспомнился 1894 год, 21 октября, 10 часов вечера, когда в феодосийском порту показался военный транспорт «Днестр», а через час я и еще пять офицеров получили [приказ] экстренно собраться и явиться на транспорт в 12 часов ночи для отправки в Ливадию, держать посты у гроба императора Александра III. В пять часов утра мы уже ехали по ялтинской набережной в Ливадию, с 9 часов стояли при гробе императора, и я тогда увидел всю семью. Трогательно было видеть императора в гробу, много видел неподдельных народных слез при прощании простого народа ночью в Ливадийском соборе. Перенос тела на крейсер «Память Меркурия» и его отплытие из ялтинского порта не поддаются описанию.

1896

Зимний сезон 1896/7 годов я усиленно ухаживал за барышнями, а особенно за Феней Макаровой и Тасей Мосаковской, но кому из них отдавал предпочтение, я и сам не знал…

Спектакли, вечера, посещения знакомых шли своим обычным порядком, время летело как стрела, не было ни забот, ни горя, ни зависти — был вполне доволен своей судьбой, но было одно неприятное обстоятельство: застой в чинопроизводстве и в движении по службе; ведь года шли, я поручиком восемь лет, а надежды к производству и не видно — я в полку чуть ли не 12-й поручик и лет от роду 35-й год… Явилась мысль уходить за чинами на Дальний Восток, мысль эта засела гвоздем… Стала омрачать Крымское счастье. В конце года я частенько стал бывать в семье начальника Феодосийского карантинного округа Семена Спиридоновича Мосаковского, у которого были два сына — Вячеслав и Владимир, три дочери — Ольга, Наталья и Людмила, всех интереснее была Наталья (Тася). Меня принимали очень хорошо, «видов» на что-либо не показывал, да так и было, Феня Макарова была куда интереснее их. Как мы ценили, [что] женский элемент показывает то, что бывало на репетициях; мы заранее уславливались по окончании репетиции, [и] вместо того чтобы проводить дам, удирали через пожарный ход в ресторан нашего Пантели; дамская группа шла домой по одной стороне высокого бульвара, а мы шли в ресторан по другой стороне, закрытые насыпью бульвара.

Весной ходили за фиалками в кизильник, катались на нашей парусной шлюпке «Ласточка» и раз чуть не утонули, ездили большой кампанией в Кизилташский монастырь, где влезали на среднюю скалу с крестом. Наша группа офицеров ездила на именины поручика Владимира Ивановича Фомина, в его усадьбу с виноградниками в Отузы, где провели весело время. Вообще жилось весело, но что же дальше? Хорошо было офицерам — местным уроженцам, которым чинов и движения по службе не надо было, ибо у каждого из них был или домик, или виноградничек, или просто сарай, которые они сдавали в аренду за очень высокие суммы и жили припеваючи, как то: Александровы, Фомин, Толстовы, Тренин и Лилевр, но мне нужно было подумать.

Из командиров батальонов выделялся подполковник Коробко, про которого офицеры говорили: «Коробко пьет не робко», бывший гвардейский офицер Егерского полка, был переведен на Дальний Восток, где про него и его друга Алмазова сложились легенды… и оттуда был переведен в Крым в Виленский полк; он страдал «запоем», когда не пил — был толковый, умный и дельный штаб-офицер, но в «запое» обращался в животное; запой обыкновенно начинался с красного вина, количество которого постепенно увеличивалось, переходил на водку, которая доходила до четверти в день, он запирался в комнате и кричал: «Я казак!»… Проходило две недели, и он делался трупом, труп подымали, обмывали, давали вылеживаться дня три, и вновь нам являлся настоящий Василий Федорович Коробко, строго-придирчивый начальник. Начальство ему прощало — видимо, у него была в Петербурге «большая рука». Был в полку подполковник Симонов, человек недалекий: поручик Фомин, его друг-приятель, учил его говорить по телефону, взявши разговорную трубку телефона в рот!.. Но ничего не выходило… Был подполковник Василенко-Иваницкий, очень умный и толковый, и богатырь; у него во время лагеря ежедневно в ротном котле на веревочке — язык, который ему подавался после утренних занятий, горячий, разварной, и он выпивал большую винную рюмку водки, закусывая большими кусками языка с громадными помидорами, если случался гость, то и он угощался.

Полк был еще с кавказскими традициями, был образцовый по порядку, стрельбе, выучке и в походах по горам неутомим. Вообще, полки 13-й пехотной дивизии и 4-й стрелковой бригады[50] (Одесса) дали чудный элемент для образования на Квантуне 3-й Сибирской стрелковой дивизии, доказавшей доблесть во время Русско-японской войны. Между офицерами полка была дружба и товарищество. Из выдающихся офицеров были: капитаны Киселев, Кугаевский, Ивановы два брата, Ильгард, Сипачев, Вержховецкий, Романовский и фон Гард, поручики Калмыков, Саламатин, Емелин, Тренин, подпоручики Змейцын, Толстов, Рымша, Азарьев, Свержбинский и Клюев. 1-я Его Императорского Высочества рота содержала постоянный караул в Ливадии, а потом ежегодно чередовались первые роты батальонов. Офицеры этой роты получали высочайшие подарки.

Командиром корпуса весь южный (горный) Крым был разбит на маршруты, каждый маршрут имел номер, и по телеграфу охотничьи команды корпуса исполняли данный номер маршрута. Все маршруты проходили через г. Симферополь (штаб корпуса), где всегда была дневка и личная поверка командиром корпуса команд и журнала занятий. Я всегда получал благодарность за свою команду.

1897

Наступил 1897 год, служба шла прекрасно, ухаживал за Феодосией Антоновной Макаровой на страх врагам, но без всяких грязных мыслей… отношения были кристально чисты. Она была в 7-м классе гимназии, но училась неважно. Весна и лето промелькнули стрелой.

Осенью были интересные маневры: наш Виленский полк был посажен на суда и изображал десант, который должен высадиться около крепости Севастополь, а гарнизон ее должен не прозевать. Мы высадились в Камышовой бухте. Волшебная была картина хода нашей эскадры ночью и высадка утром. Во время стоянки я посетил английское, французское и итальянское кладбища, побывали в Балаклаве и поели султанки в сметане… Возвратились в Феодосию, пошла та же жизнь беспечности и веселья. Я любил бурю в море; я любовался с мола на ад — волны, ударившись о мол, вздымались вверх на 3–5 саженей, картина потрясающая. Особенно мрачно-красивы были прибои в ноябрьские ночи, во время бури не было возможности пробраться к маяку, но в тихие лунные ночи у маяка было поэтическое местечко для влюбленных: небо и море сливались в голубом эфире… рука с рукой, и уста сливались в один бесконечный поцелуй… а вдали с бульвара неслись волшебные звуки вальса, смягченные пространством… хорошее было время.

Из феодосийских событий было торжественное празднование 50-летнего юбилея художественной деятельности И. К. Айвазовского. Много съехалось художников и делегаций от художественных обществ почтить мастистого художника моря, которое, во время раута у самого Айвазовского, представляло волшебную картину при лунном освещении с балкона его дома, сам Иван Константинович обратил на это внимание гостей.

С прошлого 1896 года внимание всех было обращено на постройку Великого Сибирского железнодорожного пути, а в конце текущего 1897 года секретно в военных сферах прошел слух о предстоящих сформированиях новых стрелковых частей для Дальнего Востока. Я заволновался, заинтересовался и скоро узнал, что будут требовать «выдающихся» по службе офицеров на Дальний Восток. Я написал письмо начальнику штаба корпуса генералу Экку, и он вскоре вышесказанное подтвердил и обещал похлопотать обо мне, но я держал это в секрете ото всех положительно.

1898

В первых числах января 1898 года у С. С. Мосаковского случилось большое горе: старший сын Вячеслав, студент Военно-медицинской академии, мой друг, умер от тифа, приехавши уже больным на Рождество домой. Горе отца было глубокое — он был его любимец и надежда.

От нашей 13-й дивизии в январе потребовано только два офицера на Дальний Восток. Я 8 января 1898 года подал рапорт о переводе меня. Все крайне удивились. Были выбраны командиром корпуса Белостокского полка — поручик Гусев и Виленского полка — я, но время отъезда было неизвестно, и скоро как-то заглохло, я потерял надежду. В начале марта вдруг, неожиданно, пришел секретный приказ о выделении целой роты в полном составе (пять офицеров) на формирование 2-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, вот поднялась буря в полковом стакане… никому не захотелось покидать милый Крым. Я оставался как уже назначенный. Из командиров рот заявил желание командир 2-й роты капитан Самсон Александрович Иванов. Число офицеров уменьшили на одного, следовательно, надо было еще двух офицеров. Командир полка решил произвести жеребьевку. Все офицеры полка были собраны в полковом собрании… многие были бледны и волнующиеся… Командир полка обратился с речью к офицерам, в которой высказал, что мы должны жертвовать для пользы Родины всем… Последний раз обращается: «Кто желает сам?» Настала тяжелая минута, много стояло с побледневшими лицами, и вдруг раздалось два «я»… Все невольно повернули головы, то были подпоручики Александр Александрович Тимошенко и Валерий Павлович Змейцын. Все вздохнули глубоко — жертвы принесены…

Свыше было приказано нижних чинов выбрать самых лучших во всех отношениях, под личную ответственность командира полка. Все снаряжение и обмундирование новое. Винтовки лучшие по бою. Началось формирование роты и ее сколачивание. К 1 апреля рота была готова — она была образцовая. Охотничью команду я сдал. В городе только и было разговоров о нас. Ожидалось романическое похищение «сабинянок»… из Крыма на Дальний Восток.

Наши друзья мне и Змейцыну устроили несколько прощальных обедов и ужинов, пили за наше здоровье и желали здоровья и успехов. И. К. Айвазовский непременно хотел меня видеть перед отъездом. Мои хозяева горевали о том, что я их покидаю, ведь я прожил у них пять лет.

Наши «симпатии» из барышень искренно горевали и тайно проливали слезы и получали неочередные «двойки».

Быстро мы, офицеры, собрались. Грузы роты были готовы. Ждали только приказа и наряда эшелона поезда для переезда в Севастополь, а оттуда на пароходе в Одессу, где предназначено формирование полка из выбранных рот полков 4-й стрелковой бригады и 13-й пехотной дивизии. Мы крайне удивлялись, что погрузка на пароход не назначена в Феодосии, и скорее, и удобнее. Погрузка, наконец, была назначена на 10 апреля, а посадка роты — 12 апреля в 3 часа ночи, и отход поезда в 4 часа утра.

11 апреля в 5 часов вечера, около полковой церкви, был отслужен напутственный молебен, и рота под звуки марша с криками «Ура!» двинулась в Рожновские казармы, где был приготовлен парадный ужин и угощение для нижних чинов. Полковой парадный ужин для офицеров был приготовлен в полковом собрании. Задушевно нас проводили полковые товарищи, каждому из нас преподнесли ценные подарки. В час ночи мы и все офицеры полка на поданном к городской станции специальном поезде отбыли на главную, загородную, станцию. На вокзале были уже наши городские знакомые и наши «барышни симпатии»… много слез в ту ночь пролито. Ровно в 3 ч 30 мин утра при громовом «ура!» тронулся наш поезд. Мы усталые улег лись спать. Поздно вечером мы были в Севастополе. На станции Симферополь нас приветствовал от имени командира корпуса начальник штаба корпуса генерал «Экк, хороший человек», я просил его передать привет от себя лично командиру корпуса. Он обещал.

В Севастополе командир роты поручил мне нагрузку на пароход Русского о[бществ]а[51], и я с утра приступил, к вечеру нагрузка грузов и посадка людей была окончена. Днем в Севастополь прибыл командир корпуса и осмотрел роты дивизии, входящие на Дальний Восток. Спросил, где я, и просил передать его наилучшие пожелания. В 10 часов вечера пароход отплыл из Севастополя в Одессу. Море было спокойное. Долго, за полночь, длилась наша товарищеская беседа — вспоминали и всех, и все.

Около полудня показалась Одесса, и скоро наш пароход пристал к пристани Русского острова, быстро высадились наши солдатики и направились в Сабанские казармы, где был уже штаб 11-го полка с временно командующим полком подполковником Рябининым (58-го Прагского пехотного полка[52]). Грузы роты также были перевезены в цейхгаузы Сабанских казарм. Через два дня прибыл назначенный командир полка полковник (36-го пехотного Орловского полка[53]) Павел Каэтанович Домбровский, герой Шипки, георгиевский кавалер. Полк в полном 8-ротном составе ему представил на Куликовом поле полковник Рябинин. Не с молитвы начался полк, а с ругани: полковник Домбровский ни за что разнес полковника Рябинина и разругал солдат, все сразу поняли «собачий» характер своего командира полка, а так как физиономия его походила на обезьянину, то и прозвали его Яшка-обезьяна, так он начал «Яшкой», так и кончил «Яшкой». Много на этой почве было впоследствии и смешного, и горького. Я как старший поручик был назначен командиром нестроевой роты, сколько перенес я горя от этого «собачьего» характера, один Бог знает… В 1902 году в Порт-Артуре мы так и расстались врагами.

С помощью командира нестроевой роты 16-го стрелкового полка[54] сделал смету на покупку самых необходимых инструментов для всех мастерских полка и необходимых, на первое время, материалов на сумму 3500 руб., а мне дали 1000 руб., и хватили же мы горя в пустынном Талиенване… но виновным остался я один.

Формирование полка было окончено 26 апреля. 28-го началась погрузка на пароход «Скандия» Американо-Гамбургской компании. Все грузы, все нижние чины и две трети офицеров были помещены на этом пароходе, в нижнем трюме были засыпаны пшеницей шесть 11-дюймовых орудий и наши винтовки в ящиках. Остальные офицеры полка ехали на пароходе «Владимир».

3 мая, после молебна на «Скандии», в присутствии командующего войсками генерала Мусин-Пушкина, в 3 часа пополудни пароход под звуки марша и при громовом «ура!» тихо стал отходить от Военного мола Одесского порта. При заходе солнца скрылись и берега дорогого юга России… мы держали курс на Константинополь. Уснули усталые под мерный стук винта парохода, и «снился мне сияющий огнями вечерний пир в родимой стороне»…

Следующий день прошли в открытом море — небо и вода.

Около 3 часов дня «Скандия» остановилась перед входом в Босфор, с батарей на нас смотрели 11-дюймовые орудия, вскоре прибыли турецкие чиновники и лоцман. Мы тронулись, справа потянулись дачи и виллы, слева раскинулось Скутари, облитое розово-золотистыми лучами заходящего солнца. На золотом фоне вечернего неба резко выделялась Святая София. Босфор был густо-синим, и я теперь не удивлялся краскам на картине И. К. Айвазовского «Дарданеллы». Мы тронулись очень скоро, дабы до окончательного захода солнца дойти до выхода в море.

Мы проснулись. «Скандия» стояла на якоре. На море был туман, впереди нас были видны белые суда турецкого флота. В 8 часов был поднят флаг, и «Скандия» тронулась, проходя мимо военных турецких судов, троекратным приспусканием кормового флага отдала честь турецкому флагу. Босфором и Дарданеллами шли небыстро. Выйдя в Средиземное море, «Скандия» пошла полным ходом.

Пароход оказался сильным и быстроходным, делали примерно 15–17 узлов в час. Море было восхитительного светло-голубого цвета. Шли около пяти суток до Порт-Саида, прошли в виду островов Тенедос, Исара, Пикария и Родос, но все они были в голубой дымке.

На пароходе быстро все семейства перезнакомились, детворы ехало порядочно. Ехали на «Скандии» семейства Пушкарского, Здетовецкого, Иванова, Кирилленко, Гейкинг, ехали молодожены Яновские, врач Крылов и старожены Азарьевы. Нас, холостых, загнали в носовые служебные каюты, но мы воспротивились и заняли спардек по правому борту, разложив свои «гинтера»[55] на открытом воздухе, потом отвоевали у дам и верхний салон, мужья вздумали протестовать, но мы сказали, что здесь не казарма, а мы не собаки, и те успокоились… Хотя дамы долго косились, особенно на меня как на зачинщика «бунта», и в отношения мои к командиру полка подлито было маслица. Надо сказать, наш «Яшка» был не прочь поухаживать за дамами полка, и впоследствии вышло немало грязных историй в полку на этой почве… я был один из явных протестантов подобных безобразий.

В Порт-Саиде грузили уголь арабки и арабы, как черти шли вереницей, таща уголь в маленьких корзинках. Накупили разных фотографий, безделушек, послали письма, открытки и телеграммы в Россию; у меня как предусмотрительного человека был штемпель по-французски «Руссиа», и я ставил всем на конвертах свой штемпель и знал, кто и кому посылает весточки… В Порт-Саиде простояли 8 часов. Проплыли мимо памятника Лессепсу[56] — соорудителю Суэцкого канала, втянулись в канал и на первой станции остановились, где под бушприт[57], на носовую часть, повесили будочку с прожектором, и когда дошла очередь до «Скандии», пустили по каналу. Пароход шел тихим ходом. Красивую картину представляет канал ночью с идущими один за другим пароходами, посылающими вперед себя сильный электрический луч прожектора. Я долго сидел на носу парохода и любовался на вид канала. На другой день для наших дам было создано подпоручиком Лазаревичем развлечение: на берегу канала стоял совершенно голый молодой араб, Лазаревич бросает ему серебряный полтинник и кричит «бакшиш», араб поднимает полтинник и бежит за пароходом, и уже начинает понемногу отставать, тогда Лазаревич опять кричит «бакшиш» и бросает еще полтинник, и так несколько раз; приглашенные на спардек дамы хохотали до слез… Врач А. И. Иванов бегущего араба снял фотографическим аппаратом. Иногда вдали показывались караваны верблюдов. В озере пароходы расходились со встречными, идущими из Суец в Порт-Саид. В Суец «Скандия» простояла часа два для сдачи прожектора. Мы вступили в Красное море, и многие как бы замечали красный отблеск на мелких волнах. Море было спокойно. На второй день нас встретил маленький английский крейсерок, который флагами опросил «Скандию»: какой нации, откуда, куда, какой груз, и, видимо, удовольствовавшись ответами, вскоре скрылся позади нас. Иногда наш пароход шел в виду берега, и мы в бинокль могли видеть пальмовые рощи и селения. В проливе, при выходе в океан, мы увидели на рифах разбитый огромный пароход. В Аден мы не заходили. Индийский океан был спокоен, но волны были огромные, но пологие, так что мачты впереди идущего парохода скрывались на три четверти длины, видна была только верхняя часть мачты. В океане я впервые увидел созвездие Южного Креста. День равнялся ночи, и ночь наступала быстро и резко.

Во время пути я внимательно присмотрелся к публике и узнал закулисную сторону многих дам. Одной из них я, шутя, сказал: «Не хотите ли, я Вам погадаю на картах о будущей жизни на Дальнем Востоке?» — та, разумеется, с радостью согласилась, и, расположившись на спардеке, разложив карты и зная кое-что, я начал околесицу, моя дама и уши развесила… И скоро слава моя загремела между дам, чем я и воспользовался: требовал за гадание бутылку гамбургского пива со льдом, в тропиках я много выпил пива. Наша молодежь была отчаянная, Лазаревич и К° ночью опускались на канате за борт к иллюминатору ванной комнаты и наслаждались «купанием» наших молодоженов… И это в океане, на полном ходу парохода! В океане нас еще встретил английский крейсерок, опять опрос флагами, но на этот раз повернул и пошел «Скандии» наперерез, наш капитан-немец разозлился, приказал усилить топку и дал ход выше полного, крейсерок тоже прибавил ходу, но часа через два отстал и скрылся за горизонтом. Пароходов встречалось мало — за день два-три, и всегда отсалютовывали друг другу. Кормили нас не очень хорошо, большую часть консервами, и запас воды был плох — вода была ржавая от баков, и мы не могли дождаться Коломбо, где должны запастись свежими продуктами и водой. Наконец показались острова Мальдивы. Капитан парохода почему-то спустился к югу на градусов пять от постоянного курса. Острова были мелкие и низкие, так что маяк на одном из них казался построенным на подводной скале. Мы спали, как наша «Скандия» бросила якорь на бухте Коломбо. В 8 часов утра подняли флаг и взошли в небольшой порт недалеко от берега. Чудная картина тропического края была перед нами. Около парохода на длинных и узких лодчонках сновали мальчишки-сингалезцы и ныряли за брошенными серебряными монетами с парохода; потешно пели хором: «Та-ра-ра бумбия»[58], ударяя в такт локтем по боку. Пароход будет стоять 12 часов, а поэтому все сошли на берег и поехали в маленьких каретках в город.

Коломбо — небольшой красивый городок, весь в тропической растительности, с белыми зданиями и красной укатанной мостовой. Мы осмотрели со Змейцыным роскошный ботанический сад, музей, обошли город, видели английского гарнизона казармы и скрытую батарею в виде красивого сквера. Обедали в ресторане, но не понравилась английская кухня: курица с рисом, приправленная соусом «кюри»[59], обожгла весь рот и желудок, а говорят, что в тропиках такие блюда необходимы. Пароход до позднего вечера грузился углем, набирал воду, и привозили продукты. Офицеры накупили свежих ананасов, бананов и фрукт «маги» в игольчатой коже, но розово-нежный и вкусный. На пароходе факир показывал свои фокусы-чудеса.

Утром в 8 часов «Скандия» подняла флаг, проверили, все ли офицеры и нижние чины налицо, и пароход тронулся в путь. Поразительно был красив Цейлон с лесами пальм, с огромным прибоем у берега и вдали с пиком Адама в голубой дымке. Развешанные на спардеке ананасы распускали одуряющий запах до тошноты. Поручик Михаил Дмитриевич Лепилин накупил в Коломбо огромных, вершка четыре длины, сигар по копейке штука с таким противным запахом, что, как говорится, мухи дохли, а он курил взасос… Многие накупили себе белые костюмы и английские шляпы-шлемы и корчили из себя англичан; смеху было много…

Всех нас удивило это объявление при входе в Ботанический сад только на одном русском языке: «Воспрещается рвать цветы, ломать деревья и ходить по газонам», ведь только для русских… Но жена подполковника И. А. Гамбурцева[60], «недалекая» Анна Павловна, сорвала роскошный какой-то цветок и спрятала под шляпу своего маленького сына Буси… оправдала выставленное объявление.

Мы опять среди Индийского океана. Трогательно-величественно неслись из тысячи человек над вечерними волнами, после положенных молитв, звуки народного гимна «Боже, Царя храни», ощущалась сила и мощь России, чувствовалось, что едина глава в единении с единым народом. О силе, могуществе своего государства подданный может судить только вне его, когда столкнется с другими подданными за границей, вот тогда-то и видна сила и влияние твоего правительства. Пропасть между 1898 и 1921 годами… Нас теперь презирают и преследуют даже китайцы…

Жара под тропиками была страшная — нам, офицерам и солдатикам, была выдана в Одессе тропическая одежда: белой парусины шапочка, куртка, брюки и туфли, мы спали совершенно голыми. На пути к Сингапуру ночью на пароходе случился пожар, но его быстро затушили, так бесшумно, что никто не знал.

Через пять дней после Коломбо мы прибыли в Сингапур. Долго наша «Скандия» тихо шла между островами, покрытыми роскошной тропической растительностью, и вот и сам Сингапур с пятиэтажными домами и желтыми индо-китайцами, воздух города насыщен каким-то пряным запахом. «Скандия» простояла целые сутки, и мы вдоволь погуляли по городу. Обедать зашли в ресторан «Полтава», хозяин которого оказался уроженец Полтавской губернии и угостил же он нас настоящим малороссийским борщом с кашей, варениками и вишневкой… Опять накупили ананасов, бананов и маленькую обезьянку. Дамы накупили каких-то бус из сильно пахнувшего дерева. Отплыли из Сингапура около 10 часов утра и повернули на юг и, не дойдя двух градусов до экватора, взяли курс на северовосток. Тропическая жара стала сказываться: в лазарете парохода лежало уже человек двадцать больных и двое очень слабых. Плаванье стало томить, нервы стали пошаливать, и явилось какое-то недовольство друг другом: стали спорить из-за пустяков. Отличилась наша Анна Павловна своей глупостью: стоит она как-то на спардеке с Лазаревичем и томно спрашивает: «Скажите, пожалуйста, что это за черта как бы на море». «Это, это, Анна Павловна, тропик Рака, знаете, на глобусе такая черта выше экватора», — выпаливает Лазаревич. «Ах, скажите, пожалуйста», — томно говорит дама. Ну и хохотали же наши зубоскалы…

Проходя мимо Формозы[61], нас изрядно покачало, так что я лежал пластом. Крен доходил до 15° в одну сторону, но, удивительно, качка на детей не оказывала никакого влияния.

Один из слабых больных солдатиков умер, не доходя Шаньдунского маяка, кормовой флаг сейчас же был приспущен. Флаг маяка, отсалютовав нашему, и тоже приспустился, пока «Скандия» не прошла две мили. Тело умершего зашили в тюфячную наволочку, к ногам привязали чугунный балласт, положили тело на доску, один край которой лежал на борту, священник отслужил панихиду, и при пении «Вечная память» подняли свободный край доски, и тело скользнуло и скрылось в морской пучине. Флаг подняли, и как будто ничего не было. Все волновались — скоро Порт-Артур… Как, что?

6 июня 1898 года в 3 часа ночи «Скандия» бросила якорь на рейде Порт-Артура. Мы с открытого своего спардека с восходом солнца в бинокли рассматривали пустынные возвышенности крепости. Наши дамы скоро повыскакивали и тоже напряженно всматривались, но ничего утешительного не видели… Скоро у многих дам на глазках показались слезы, и послышались упреки мужьям: «Куда ты меня завез?» Многие отвечали кратко: «На Квантун». В 10 часов утра прибыл на пароход генерал Волков, временный командующий отрядом. В 12 часов «Скандия» вошла в порт и отшвартовалась к набережной, а вечером все офицеры и дамы были приглашены генералом Волковым на обед, после которого открыт был бал, и наши дамы позабыли свое горе. Когда «Скандия» подтягивалась к набережной порта, то внимание всех обращала пожилая дама, сидевшая на канатах, это была «первая дама Порт-Артура» — жена почтмейстера Поспелова, таковой она считалась и впоследствии, адмирал Алексеев оказывал [ей] должное внимание на всех официальных балах.

На другой день от полка сухим путем были посланы квартирьеры в м. Талиенван, а я начал выгрузку с парохода полковых грузов. Через три дня полк ушел сухим путем в Талиенван. Офицерские семьи были посажены на канонерку[62] «Отважный» и доставлены в Талиенван. По выгрузке оказалось, что ящики с винтовками были в воде… и страшно заржавели… скандал большой.

«Скандия», разгрузившись, ушла во Владивосток для сдачи крепостных орудий.

Полковые грузы я грузил на большие китайские шампуньки[63] и отправлял морем в Талиенван. Подрядчиком по перевозке [был] купеза[64] Иван Иванович Тифонтай[65]. В Талиенване уже распоряжался заведующий хозяйством подполковник В. И. Туркул[66]. Вся тяжесть формирования хозяйственной части досталась мне.

Крайне необходимы были умывальники, пирамиды для винтовок, столы, скамейки, кадки, ведра, а материалов не было и негде достать — командир полка винил меня, когда же я говорил, что все это было предвидимо в моей смете, представленной в Одессе, то он начинал кричать с пеной у рта… Все материалы, до леса включительно, доставлялось из Владивостока по страшно высоким ценам. Главное горе было с водой — в сыром виде это был яд: дизентерия косила людей, трудно было убедить солдат не пить сырой воды. В августе 1898 года в полку умерло от одной дизентерии 48 человек. Жары стояли до 35° по Реомюру[67], пить теплую переваренную воду было противно. Дизентерия здесь была особенная — «сверлящая», т. е. желудок и кишки язвами разрушались совершенно, спасения не было.

Первые дни пребывания полка в Талиенване омрачились самоубийством полкового адъютанта подпоручика Пиотух-Кублицкого на романической почве с госпожой Азарьевой… Могу теперь сказать, что, прожив в тесном соприкосновении с полковой жизнью, я «Поединок» Куприна не считаю пасквилем на офицерскую жизнь, а прямо фотографический снимок. Истории И. с П., А. с И.-Н., В. с П., Д. с Р., А. с Б., А. с С., К. с Л., С., З., В., Г. с С., З. с Л. и т. д. в конце концов так и называли: «Дама из Талиенвана». Сам командир полка Д[омбровски]й показывал пример.

Полк расположился: штаб и 1-й батальон в Минном городке, 2-й батальон и учебная команда в импани[68]. С нами расположилась прибывшая в августе 1-я батарея 3-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады, которая заняла дальнюю импань.

Сам Талиенван — грязная китайская деревня с двумя улицами, названными Александровская и другая — Ни колаевская. От океана деревня закрывалась возвышенностями, по которым были расположены три форта, разоруженные и разрушенные японцами в 1895 году[69]. На господствующей высоте на высоком флагштоке развевался огромный Андреевский флаг[70], и был при нем, в землянке, караул, который наблюдал за морем. Наблюдение за исправностью флага и землянки было возложено на меня. Наши стрелочки не понимали святости флага и позволяли себе вытирать [им] лицо и руки после утреннего умывания. Я оказывался виновным в этом, как будто я их воспитывал, разумеется, я командиру полка давал надлежащую отповедь. Особенно несправедливо-неприязненно относился полковник Домбровский к Туркулу, Пушкарскому, Гусеву, Иванову, Гейкину, Лепилину и ко мне, но все мы были службисты. Капитан Азарьев образовал в полку «стрелковый» кружок и вертел командиром на «дамской» почве. В батарее оказался мой старый знакомый по 35-й артиллерийской бригаде (Ростов, Ярославской губ.) — капитан Сергей Федорович Горошков, штабс-капитан — Григорий Семенович Петров (Рязань). Эта батарея в 1895–96 годах пришла походным порядком из Рязани в Никольск-Уссурийский. Командиром батареи был чудный, добрый полковник Николай Яковлевич Громов[71], да и все офицеры — Петренко, Соколовский, Плазовский и Муравский — были славные добрые товарищи, и я отдыхал душевно у них, так что я и Змейцын столовались в батарее, а Змейцын и жил в батарее и раз, за разъездом офицеров, целую неделю командовал батареей. Н. Я. Громов нам готовил отличный ликер из корок мандарина, мы выпивали его полведра в месяц. В батарее была отличная баня, и я каждую субботу мылся. Вообще, стрелки дружно жили с артиллеристами и в мирное, и [в] военное время. Священника в полку пока не было, а временами приезжал из Порт-Артура о. Иосиф Никольский, но очень редко. В день Георгиевского праздника 26 ноября пели молебен только певчие по составленному мною конспекту без возгласов священника. Церковное пение хорошо знал подпоручик Александр Пор. Решетинский[72], и хор был очень хорош. Было как-то тяжело без церковной службы, и это сказалось…

Было устроено собрание в большой фанзе[73], сперва все столовались вместе, а потом семейные каждый у себя. Мест для прогулок было несколько: «собачья площадка» или «брежаловка»[74] — площадка посреди Минного городка, на которой по вечерам сбирались дамы, дети и офицеры, мною построены были две длинные скамейки. У ног плескалось море. Часто офицеры составляли хор и пели песни далекой Родины, но нашему «Яшке» не нравилось. Другое место прогулок была пристань, построена французскими инженерами китайцам в 1874 году. Пристань вдавалась в бухту саженей на сто, была на железных сваях, во время отлива высоко возвышалась над водой, а во время прилива вода подходила под самую настилку. Прилив был здесь около 10 футов. Третье место прогулок — это были развалины фортов, но это было место «интимных» прогулок и свиданий…

Жутко было осенью, когда разыграется тайфун и океан положительно завоет, когда валы начинают обдавать наши солдатские кухни.

Холостые офицеры были помещены в один огромный сарай, и часто я был свидетелем возмутительного отношения во время азартных игр офицеров к друг другу, тут забывалось и звание офицера, и всякое при личие… Я никогда в жизни не играл в карты и, будучи командиром полка, беспощадно преследовал картежную игру в полку.

Вскоре за нами в Талиенван прибыл 12-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, стало как-то веселее.

1899

Новый, 1899 год встретили в собрании, все сперва чин чином: и 12 ударов в музыкальную тарелку, и шампанское рекой, и речи, и первый вальс, но к исходу израиля[75] из собрания разыгрался скандал между А. и И. Н., и финалом было бегство А. без фуражки в развалины фортов… сам Д[омбров]ский пошел искать беглеца А., жена которого упала в обморок, она так любила своего Коко… Комедия и жалкая, и смешная, но Коко был найден в целости, водворен в свою квартиру. Весной 1899 года прибыл в полк священник о. Николай Пивоваров с вертлявой матушкой. Я был назначен ктитором полковой церкви. Церковь устроили в одном свободном деревянном бараке полевого госпиталя; иконостас был из деревянных рам, обтянутых белым коленкором, на который и развесили случайные иконы, подсвечники были деревянные. Служили на походном антиминсе. За первой всенощной многие плакали, вспоминая далекую Родину. Отец Николай служил очень хорошо — истово и красиво, но какой оказался впоследствии… был расстрижен и в России попал в тюрьму.

Лагерь был устроен на одном из полуостровов, вдающихся в Талиенванский залив, недалеко от лагеря было стрельбище. При устройстве стрельбища на поле был найден щенок солдатами 8-й роты (впоследствии я ей командовал), позван Курком, который был верной ротной собакой. Осенью были маневры: 11-й полк был наступающим с севера на Порт-Артур. На станции Саншилипу ночью разразился тайфун, и палатки были сорваны и многие разорваны в куски. Потом 11-й полк был в Талиенване посажен на суда Тихоокеанской эскадры и высажен как десант в бухточке Сяо-бин-дао. После маневра полк, при огромном волнении, был взят обратно на суда, и вследствие того, что люди полка были напрактикованы в Черном море, не было ни одного несчастного случая — сами моряки удивлялись ловкости наших стрелков-молодцов. Полк на судах возвратился в Талиенван. Был дан морякам обед и бал, а моряки ответили тем же. Так на Квантуне созидалось военное братство. Везде и всегда офицеры всех родов оружия и флота встречались с рукопожатием и приветливостью[76].

В сентябре месяце текущего 1899 года в Талиенван прибыл начальник нашей 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии[77] генерал-лейтенант Анатолий Михайлович Стессель, он занял квартиру в Казачьей импани, но месяца через два переехал на жительство в Порт-Артур.

1900

Настал 1900 год. Работы по проведению железной дороги настолько продвинулись, что у нас в Талиенване послышались паровозные свистки, и мы стали ездить в Порт-Артур на рабочих поездках. Скоро установлено было правильное сообщение в классных вагонах. Жизнь полка шла в том же духе — амур порхал среди полковых дам, и жертвы были… Елена Николаевна Азарьева была прекрасная Елена… Парисом был артиллерист подпоручик Алексей Севастьянович Соколовский… Была и талиен ванская Мессалина — госпожа Кирилленко, жертв ее было порядочно…

Весной прошел слух о каких-то волнениях в Китае. Полк спешно стал снабжаться имуществом, нужным для военного времени: обозом, палатками, патронами и пр. В мае разыгрались события в Пекине с посольствами, и часть нашей эскадры, 9-й и 10-й полки, были посажены на суда и двинулись на Печелийский театр военных действий. Наш 11-й и 1-я батарея были передвинуты из Талиенвана в Порт-Артур, где ждали своего назначения с 10 по 22 июня. 23 июня 11-й полк был посажен на поезда и двинулся на север, и на станции Ташичао высадился, где и стал биваком с 1-й батареей у самой станции. Конные и пешие партии разведчиков были высланы во все стороны, и таким образом окружили кольцом бивак Южно-Маньчжурского отряда полковника Домбровского. С северных станций Китайско-Восточной железной дороги стали прибывать беженцы-служащие железной дороги, в виду угроз китайцев. В Инкоу появились агитаторы-боксеры. Разъезды китайской регулярной кавалерии завязывали перестрелку с разведчиками полка. 27 июня, около 10 часов вечера, [рота] на поезде была спешно перевезена в Инкоу, в виду получения известий, что боксеры намерены сделать нападение на европейцев, но, видимо, прибытие роты стрелков охладило воинственный пыл боксеров. Рота простояла два дня и возвратилась в Ташичао. 30 июня, около полудня, к полковнику Домбровскому явились два казака, прорвавшиеся через китайские войска, от полковника П. И. Мищенко, которого с двумя поездами-эшелонами Охранной стражи китайцы окружили около Хайчена, и он просит выручки. Немедленно был подан поезд, и я со своей 8-й ротой двинулся к Хайчену. По пути были затушены два горящие ж.-д. моста; не доезжая трех верст до Хайчена, рота высадилась с поезда, была рассыпана в цепь и двинута на горку, что у ж.-д. моста через реку Хайчен. Горку занимало около трех эскадронов спешенной китайской кавалерии, коноводы с лошадями расположились у подошвы горки в мою сторону. Скоро над нами зашипели пули… это было мое «боевое крещение». Подведя роту под огнем противника на 600 шагов, я открыл по коноводам огонь залпами, через две-три минуты коноводы бросились врассыпную, и я огонь роты перенес на цепи китайцев, рассыпанных по горке ко мне тылом, а фронтом к станции Хайчен. Отряд полковника Мищенко, увидев мое наступление, повел атаку на горку, и через полчаса китайцы бежали на запад, и отряд соединился с ротой при радостных криках «ура!»… Поезда-эшелоны, забрав убитых (8) и раненых (22), двинулись к нашему поезду. Было около 8 часов вечера, все три поезда, соединившись, двинулись на близких в 100 шагов дистанции, к станции Ташичао. На другой день убитых похоронили в углу отхода ветки на Инкоу. На совещании между полковниками Домбровским, Громовым и Мищенко было решено 30 июня наказать хайченских китайцев и «пощупать», нет ли регулярных китайских войск.

30 июня около 4 часов утра поезд с посаженными моей 8-й ротой, 7-й ротой 7-го полка и 1-й батареей тихо двинулся к Хайчену, имея впереди себя разъезды охранной стражи и нашей конно-охотничьей команды. Боевой поезд остановился, не доезжая двух верст до горки. Были высланы стрелковые цепи; моя рота составляла правый участок боевого фронта, и когда я занял позицию у подош вы горки, у самой линии ж.-д., а рота левого участка — самую горку, батарея выехала на позицию и открыла огонь по китайским войскам, занявшим стены города. До нас стали долетать огромные фальконетные пули — их стрелки назвали огурцами[78]. Когда было замечено, что китайские войска начали переправу через реку Хайчен с целью охватить наш правый фланг, то моей роте было приказано передвинуться вправо и вперед и занять кладбище, рота быстро исполнила и открыла огонь по переправе, и прекратила наступление, но со стороны ближайшей деревни на нас полетели фальконетные пули, и одна так близко пролетела над головой подпоручика Змейцына, что он упал, но когда убедились, что он не ранен, то смеялись и я, и стрелки. Две гранаты в деревню прек ратили фальконетный огонь. Густые цепи китайских войск показались на горе, что к востоку от города и до нас, с дистанции около двух верст открыли беспорядочный огонь, и пули стали впиваться в землю, наша батарея послала десяток шрапнелей, и китаезы скрылись. Стало вечереть. Оставив одну роту (7-го полка, поручика А. Н. Колиева) на позиции, весь отряд возвратился в Ташичао. 1 июля весь Южно-Маньчжурский отряд перешел в Хайчен, который китайские войска разграбили, и отошли на Айсязанские высоты. Полк с батареей стал биваком вне стен города, в восточной окраине, на берегу реки на чистом песочке. Сторожевое охранение было выставлено севернее города. Хорошо было стоять биваком: погода хорошая, кругом купы огромных деревьев, под боком купанье и огромный огород с зеленью. В районе Хайчена все деревни были брошены китайцами с громадным количеством кур, так что солдаты целый месяц ели вместо мясной пищи суп и порции из кур… Яиц тоже было множество, и солдаты объедались яичницей, которую каждый жарил сам себе…

Из бивачной жизни под Хайченом мне памятны несколько случаев: артиллеристами 1-й батареи из разрушенного здания миссионерской католической школы была извлечена небольшая фисгармония и принесена в батарею, подпоручики Соколовский и Плазовский сносно могли на ней играть, и вот под вечерок собралась компания под развесистым деревом выпить и закусить… составился хор, притащили фисгармонию, и началось веселье, пили и пели много. Я из бумаги смастерил шляпу, надел шашку, накинул свою накидку, и маркиз де Корневиль готов… Под аккомпанемент фисгармонии запел я вальс из «Корневильских колоколов»[79]… И вдруг из ближайших кустов показались верхами генерал Н. Н. Флейшер и П. И. Мищенко и, видимо, обрадовались, сию же минуту слезли с коней и присоединились к нашей компании. Генерал Флейшер являлся нашим начальником отряда[80], доложили полковнику Домбровскому, который быстро явился и застал уже генералов, чокающихся с офицерами. Пригласил было генералов к себе, но те отказались. Стали готовить ужин на всех офицеров полка и батареи и послали послов приглашать их. Остановились на шашлыках. Принесли водки, вин и шампанского. Так все развеселились, что разошлись далеко за полночь. Генералы были в восторге и потом часто вспоминали Хайченский бивак. Река Хайчен в обыкновенное время была мелководная речушка, но стоило в верховьях в горах выпасть дождю, то речушка превращалась в бурный поток или реку, шириной в версту, бешено мчавшую свои желто-грязные волны с вырванными деревьями. Был ясный день. Около полудня на востоке, над горами, появилась небольшая тучка, просверкала молния, прогремел глухо гром, и тем кончилось, но китаец-огородник сказал: «Пухао, вода много, много»… Не прошло и часу, как в реке вода начала быстро прибывать, весь бивак встрепенулся, батарея быстро запрягала лошадей, стрелки начали снимать палатки, и все это устремилось за вал соседнего огорода. Я своими глазами увидал бегущий с верховья реки вал воды, высотою аршина два, вал промчался, и вода затопила место бивака, и река забушевала. Река стала шириною около версты. Громадное число шпал было унесено. Был захвачен врасплох идущий через реку обоз, и погибло несколько двуколок с лошадьми и обозными. Подпоручик В. И. Чайковский верхом еле выбрался из реки, благодаря только сильной лошади и присутствию духа. Дня через три вода стала спадать. На левом, противоположном нам, берегу появилась полурота моей роты, смененной с охраны ставки начальника отряда, и криками просила переправы, но никаких лодок не было, одно было средство — вброд. Я выбрал десяток хороших пловцов из 1-й полуроты, приказал взять каждому из них по жерди, разделились и под личной моей командой двинулись через реку на разведку возможного брода. Вода доходила до плеч, но не более. Переправившись через реку к полуроте, приказал раздеваться и вьючить себя по правилам для переправ вброд. Когда были все готовы, я впереди роты, а мои помощники цепью справа по одному на десять шагов ниже и сбоку полуроты, и таким образом двинулись через реку. Переправились благополучно. Командир полка, увидев картину переправы и думая, что все это самовольство, бросился навстречу выходящей толпе, но, увидев меня голого с жердью в руках, скрыл свою ярость и на своем лике изобразил улыбку и высказал, после моего доклада, благодарность. Тут главную роль играла ответственность — потони хотя бы один солдатик, я отвечал бы… Раз моя рота была назначена в сторожевое охранение, и я, осматривая местность впереди сторожевой цепи, увидел в брошенной деревне труп убитого боксера, которого разрывали свиньи. В этот же раз два солдата в деревне нашли китайскую водку «ханшин» и напились, после чего сделались как сумасшедшие, и много стоило труда с опасностью жизни их обезоружить, раздеть и связать, после чего на них вылили не один десяток [ведер] колодезной воды… Двое суток я их выдержал голыми и связанными, что и послужило хорошим предостережением чинам роты. Во время занятия города, брошенного жителями, мой офицер роты подпоручик В. И. Чайковский принес мне два меха, лисий и леопардовый; леопардовый я подарил подполковнику М. Ф. Мустафину[81], а из лисьего впоследствии сделал пальто, которое постепенно укорачивалось и осталось с другими вещами в 1918 году в Омске у И. М. Леонтьева. Три войны оно грело меня. Появление китайских войск с востока у Ташичао заставило наш отряд отойти назад к Ташичао и Инкоу. Китайские войска сосредоточились также в Старом Нью-Чжуане. 13 июля в 7 часов утра неожиданно появились китайские войска на горах к востоку от станции Ташичао и повели наступление на наш бивак, батарея на биваке же переменила фронт и открыла огонь, роты бегом рассыпались в цепь и повели наступление, все было так неожиданно, что все исполнялось само собой. Мою роту китайцы обстреляли сильным огнем с ближайшей сопки. Через три часа бой затих и перешел в редкую перестрелку, которая и длилась до заката солнца, с которым совершенно прекратилась, китайцы начали «чифанить», т. е. питаться. Полк выставил сторожевое охранение и стал на бивак. Мы заканчивали свой ужин (10 часов), как послышалась бешеная стрельба, мы все выскочили из столовой, и нашим глазам представилась красивая картина: все хребты дальних гор обозначились непрерывными вспышками ружейных выстрелов — фейерверк продолжался около четверти часа и сразу прекратился, настала мертвая тишина. Китайцы очистили местность впереди себя, нас устрашили и легли спать. По понятиям китайцев, ночью и в дождик днем воюют только «нехорошие люди»… За 13 июля убыль полка была убитыми 8 человек и ранеными 21 человек, ранен штабс-капитан В. И. Ивашин-Надток[82]. Убитых похоронили в углу отхода ветки на Инкоу. Приказано на важных пунктах позиций возвести окопы, моя рота вырыла окоп у линии железной дороги в версте от станции Ташичао (в 1906 году он был ясно виден с поезда). 22 июля китайцы повели наступление от Хайчена на Ташичао и от Старого Нью-Чжуана на Инкоу, но были отражены с потерями. В Инкоу действовала наша канонерка «Сивуч». В течение июля месяца Южно-Маньчжурский отряд постепенно усиливался частями, прибывающими из Приамурского военного округа, и к концу месяца настолько был силен, что решено было начать наступление. 28 июля около 1 часу дня отряд собрался, был отслужен молебен, и при 40° жары отряд двинулся на север, дорога шла гаоляновыми полями, которые были уже выше роста человека, ветра не было, духота невыносимая, люди на 10 верст начали падать от солнечного удара, в деревнях у колодцев лежали десятки голых солдатских тел, которые обливали водой. В этот день в полку от солнечного удара умерло 8 человек. Наша колонна вышла восточнее Хайчена с гористой стороны. Мы встали на бивак. К западу от нас в средней колонне до позднего вечера шел бой. Ранним утром мы двинулись вперед, но на позициях китайских войск не оказалось — они бежали на север. Хайчен был занят. Отряд стал биваками вокруг города.

Разведки показали, что китайские войска укрепляются на Айсязанских высотах и группируются в районе г. Старого Нью-Чжуаня. Решено было движение на север начать с удара на г. Старый Нью-Чжуан. 11 сентября мы двинулись по правому берегу реки Хайчен, двигались среди высокого гаоляна, ожидая на каждом шагу засады, но охотничьи команды зорко, внимательно и добросовестно осматривали местность, вовремя открывали противника, захватывали его и забирали его орудия, особенно отличилась охотничья команда 1-го полка под начальством поручика Бодиско[83]. Весь отряд ночевал на берегу р. Хайче н. От Хайчена на Айсязанские высоты по главной дороге двигался другой отряд. На другой день рано утром началось наступление на г. С.-Н., китайская артиллерия стреляла по нам наугад, и к 12 часам дня город был взят. Была назначена дневка — люди страшно утомлялись от жары. Китайские войска в беспорядке отступали на Айсязанские высоты, преграждая таким образом наше наступление на Ляоян и Мукден. Дальнейшее наше наступление шло беспрепятственно, только наши разъезды натыкались в гаоляне на противника и несли потери, но зато кто попадался из китаезов, то сию же минуту отправляли на тот свет… я видел, как умирал молодой казак, раненый в грудь, видел, как ему тут же копали могилу, вспомнилась песня про умирающего воина под кустом. Сделав два перехода, мы были в виду Айсязанских высот, на которые наступало три наших колонны, мы были в левой колонне. В 7 часов утра началось наше наступление, моя рота была во второй линии, и пришлось идти уже по сломанному гаоляну, ноги путались, шашка попала между ног, и я чуть ее не переломил. Лишь только моя рота подошла к маленькой деревеньке, как зашипела граната и ударилась в шагах тридцати, роты втянулись в деревеньку — вторая граната ударила в ближайший дом и его разворотила, я быстро двинул роту вперед, и гранаты все пошли перелетать через головы. Правая колонна, наступающая восточнее Айсязанского массива, охватила левый фланг китайской позиции и тем обличила наши действия; мы быстро подошли к западному концу кряжа и взобрались на самый хребет, где нашли много брошенных патронов, громадные чашки с горячей еще гаоляновой кашей. Китайцы отступили к р. Шахэ. По их пятам следовал авангард под командой полковника Мищенко. Полк стал биваком около самого селения Айсязан. С этого дня я решил в боях не иметь шашки, а карабин и так делал во все три войны: карабин, патронташ через плечо с 30-ю патронами, бинокль, сумка и в руках палка. На верховую свою лошадь садился только при переправах вброд. Во время войны я всегда обращал внимание на практическую сторону и замеченное записывал. 14 сентября праздник Воздвижения Креста, утром была обедня. В авангарде громыхали орудия, но к полудню орудийная стрельба сильно усилилась, и пришло приказание полку выступать на помощь полковнику Мищенко. Полк быстро снялся с бивака и полным ходом двинулся на выстрелы. Через два часа мы подошли к месту боя, но таковой уже кончился. Весь Южно-Маньчжурский отряд стянулся и расположился на огромном поле по берегу р. Шахэ. Поразительное зрелище представлял вид бивака вечером, когда запылали бивачные костры. Послышались два дальних орудийных выстрела со стороны китайцев, но снаряды не долетели… мы заснули сном праведников.

Прибыл новый начальник отряда генерал Субботич. Предстояло взятие г. Ляояна. Сделав дневку в Айсязане, отряд двинулся на Ляоян с бивака на р. Шахэ. При этом наступлении наш полк был в левой колонне и подошел к Ляояну с запада. Китайцы против нашей колонны не открывали огня, и мы беспрепятственно подошли к западным городским воротам. Ворота были заперты, и наши офицеры (поручик Рокитанский), взобравшись на крышу пристенной фанзы, влезли на стену, а стрелки, притащив большое бревно, стали пробивать ворота. Разбив ворота, я с ротой первый ворвался в город и, вбежав по аппарели, занял правую половину западной стены, бегом побежали на южную стену, с которой открыли огонь вдоль улиц, на коих металась китайская кавалерия. Под стеной собралось множество женщин и детей и неистово орали. Продвигаясь по южной стене к восточной, нас встретили огнем китайские часовые, но они тут же легли от наших пуль, трое стрелков были тяжело ранены. Я с ротой старался скорей занять юго-восточную башню и обстрелять отступающие китайские войска. В пруде у подножия башни топились две китаянки, но утонуть никак не могли, ибо пруд был очень мелок. По отступающей кавалерии я открыл огонь залпами повзводно. К 7 часам вечера бой закончился, и наш батальон расположился биваком у западных ворот. За ужином подполковник Гамбурцев так напился, что хотел меня стрелять без всякой причины, но его успокоили, и на другое утро он извинялся передо мной. В соседнем доме повесились две молодые китаянки. На другой день по занятии Ляояна отряд выступил далее на север и стал биваком у д. Байтапу, а наша кавалерия была уже в Мукдене, и поздно ночью пришло донесение от есаула Денисова[84], что Мукден занят и китайские войска бежали на север, грабя своих же мирных жителей. Мы крепко уснули, усталые от большого перехода…

Было 19 сентября 1900 года (день памяти ярославских благоверных князей святых Феодора, Давида и Константина), ранним утром при чудной, ясной осенней погоде войска отряда бодро и радостно двинулись к Мукдену. Весело, по колено в воде, перешли вброд реку Хуньхэ, пос ле привала полки с распущенным знаменами, под звуки полковых оркестров, двинулись к южным воротам города. На дворцовой площадке внутреннего двора был отслужен молебен, провозглашена здравица государю императору, и знамя нашего полка было возложено на козлы из винтовок в главных дворцовых воротах. Наш полк стал биваком на большой дворцовой площади с тронным павильоном и несколькими боковыми. Вся площадь была замощена громадными плитами. Биваком полк простоял до 1 октяб ря, и потом роты были разведены по приспособленным городским фанзам. Моя рота заняла здание государственной тюрьмы около дворца. Я, Змейцын, Пушкарский заняли хорошенький домик с садиком.

Жизнь в Мукдене по своей обстановке была оригинальна. Утро в этом городе начиналось страшным гомоном криков уличных торговцев, только гул стоял над городом. В воздухе летали стайки голубей, издавая гармоничные аккорды от привязанных к спине свистулек. Улицы положительно кишели китайцами. Городские стены и башни занимались нашими караулами и постами, на некоторых башнях стояли орудия, которые можно было повернуть и на внутренность города. Дежурный по караулам обязан был днем и ночью проверять караулы и посты; любопытные сцены можно было наблюдать в бинокль с городской стены… Китайцы иногда из города обстреливали наши посты на стене, но после ответов постов в сторону выстрелов стрельба прекратилась. На своей квартире мы нашли луки и много стрел с железными наконечниками и часто упражнялись стрельбой в цель. Наступали холода, и надо было построить печи, на колосники употребили стволы от китайских фальконетов, которых в мукденских арсеналах было множество. Наш оружейный мастер И. И. Ульянов колосники нарубил из вышесказанных стволов. В 3-й роте затопили в первый раз печь, и кучка солдат толпилась перед ней, вдруг раздался из печи выстрел, и на землю повалился раненый в ногу солдатик — один из стволов был, видимо, заряжен. В арсеналах было оружие от допотопных фальконетов до новейших манлихеров[85], патронов было десяток миллионов. Орудий же не было. Фальконеты складывались в штабеля и сжигались. К Рождеству из Талиенвана приехали полковые дамы, и в полковом собрании было устроено несколько танцевальных вечеров. Жена подполковника Азарьева Е. Н., будучи в госпитале сестрой милосердия, заразилась тифом и скончалась, тело отправлено было в Порт-Артур, а оттуда в Одессу. К нам приезжал генерал Ренненкапф, и весь полк перепился, чествуя его. Зима была жестокая — ноги мерзли в бурочных сапогах, было одно спасение — это сапоги из оленьих шкур. Морозы доходили до 30°, и при ветре было невыносимо. В фанзах нередко было –5°, и спали под полушубками. Китайские войска отошли на реку Ляохэ, но на востоке еще нас беспокоили остатки китайских регулярных войск и шайки хунхузов, в особенности в окрестностях г. Син-цзин-тина, куда и были посылаемы неоднократно экспедиции. Настала весна. В Мукден возвратился дзянь-дзюнь (генерал-губернатор), и произошел печальный случай: из-за забора его сада был пулей ранен наш часовой на посту у дворцовых ворот. Немало было наговорено кислых слов дзянь-дзюню. Обидно теперь (1921) смотреть на отношение к нам китайцев, этих трусов и нахалов. В апреле 1901 года наш отряд полковника Грязнова (15-й полк) был окружен в г. Син-цзин-тине десятитысячным скопищем китайских войск и хунхузов. Наш отряд не имел снарядов для гвардейской батареи[86]. На меня было возложено поручение доставить снаряды в отряд полковника Грязнова, для чего был сформирован небольшой отряд из двух рот, двух орудий, полсотни казаков и десяти двуколок со снарядами. Предписано было во что бы то ни стало прорваться с боем, но доставить снаряды. Мой отряд из Мукдена двинулся на Фушунь, пройдя который, пошли со всеми предосторожностями и чуть было не завязали перестрелку с сотней казаков, возвращающейся в Мукден из отряда генерала Церпицкого, который разбил это скопище, и мне оставалось только доставить транспорт снарядов. На другой день встретил и самого генерала Церпицкого, возвращающегося в Мукден. Первые его слова при встрече были: «Здравствуйте, а водка есть?» К сожалению, у нас осталось только красное вино, и то было с восторгом принято — люди изголодались. В отряде нас приняли с восторгом, в особенности командир батареи полковник Мрозовский, и выпили же все под вареную говядину с разварной черемшой (лук), приправленной уксусом… просто объедение. По рассказам, отряд без снарядов находился в критическом положении за 150 верст от Мукдена, но генерал Церпицкий пришел на выстрелы и ударил неожиданно по тылу скопища. Пробыв в отряде три дня, мой отрядик двинулся обратно в Мукден. Генерал Церпицкий доложил начальнику отряда генералу Субботичу о том образцовом походном порядке, в каком он лично видел мой отряд на походе. 1 июня моя рота была назначена для охраны Большого Мукденского арсенала, находящегося в северо-западном углу земляного города. Здесь производилась разрядка китайских патронов, различных систем, которых было миллионы. Заведовал разрядкой подполковник Абдрахманов. Я с прочими офицерами жил в большой фан зе посреди арсенального двора. Арсенал имел два двора, на другом дворе были патронные и пороховые склады. Разрядка патронов производилась на нашем дворе и в кумирне, стоящей вне самого арсенала на большом плацу. Разрядка патронов имела целью отделить свинец (пуля), медь (гильза) и порох. Порох уничтожался сгоранием, для чего его рассыпали грядкой и поджигали, он горел, напоминая ход паровоза, иногда для потехи на пороховой грядке насыпали кучи пороха, которые покрывали ящиком из-под патронов: когда огонь доходил до такой кучи, то получался взрыв, и ящик летел на несколько сажень вверх… Подполковник Абдрахманов всегда ругался за это ребячество.

1901

Было роковое 13 июня 1901 года. Ранним утром, около 5 часов утра, нас разбудил глухой звук взрыва, не прошло и минуты, как во двор к караульному помещению прибежал горящий солдат, кричащий благим матом… Разумеется, я бросился из фанзы, подбежав, закричал, чтоб давали скорей одеяла, которыми и потушили горящую одежду; оказалось, что горел часовой с поста у наружной разрядки, что в кумирне на плацу. На все мои вопросы только и отвечал: «Знать не знаю, ведать не ведаю». Клялся, что не курил на посту. После этого я с подполковником А[бдрахмановым] направились в караульное помещение проверить по табели постов обязанности часовых, и в особенности на посту № 4. Табель постам была составлена лично мною безукоризненно — предусмотрена была опасная в таких местах мякоть пороховая и опасность курения рабочими даже. Работа в разрядке уже началась. Не успел я отойти от табели постов, как послышался взрыв, меня бросило на ружейную пирамиду, и я сильно ударился плечом. Все нижние чины караула лежали на земле, вслед за первым последовал второй взрыв, крыша фанзы поднялась и рухнула, я выскочил из караульного помещения, и моим глазам представилась ужасная картина: тучей летели гильзы, из разрядки выскакивали горящие китайцы и бросались в большую лужу и катались в ней, издавая нечеловеческий вой. Начался пожар. Я приказал скорей выносить винтовки, а своему денщику Ничволодову — вытащить мой «гинтер», в котором было 1500 руб. казенных денег; во время суматохи забыл о своей лошади Ваське, маньчжурской породы, весь белый с умными черными глазами, вспомнил его тогда, когда огонь добрался до конюшни, но конюх Фурфадинов доложил: «Васька сам оторвался, сам выбежал, сам с солдатами перескочил забор и сам пасется на плацу», действительно, Васька после взрывов оборвал повод, выскочил из конюшни и за солдатами взял полуторааршинный барьер, каменную стенку, и теперь спокойно щипал траву на плацу арсенала. Один из горящих китайцев выбежал со двора и направился на другой двор арсенала, но часовой у ворот ударом приклада в грудь положил его и тем предотвратил могущий [произойти] взрыв другой части арсенала, в которой хранилось 400 пудов пороха в бочках и в рассыпку… К вечеру пожар был потушен. На другой день начался разбор о причинах и полковник Домбровский во всем стал обвинять, как всегда, командира роты, т. е. меня. Через три дня умирающий часовой сознался, что он курил на посту в кумирне и бросил окурок на пол, на котором была пороховая мякоть, и пламя охватило его. Инструкции и табель постам, составленные мною, оказались весьма обстоятельны. По предположениям, взрыв в разрядке произошел от удара китайцем-разрядчиком щипцами по капсюлю патрона. Произведенное следствие меня не обвинило, а как хотел Д[омбровский] погубить меня.

В конце июня месяца наш батальон был переведен в Ляоян, а в июле и весь полк. Вот где я видел хляби небесные, изливающие прямо водопады воды, улицы Ляояна изображали из себя каналы Венеции… Жилось в Ляояне весело, если бы не «эти» дамы… много они вносили разладу в офицерском составе полка, и много теряла и служба, и доброе отношение друг к другу. Командир полка Д[омбровский] не мог это прекратить, ибо сам был всему «начало». Все это было наукой для меня и не вырабатывало из меня «командира части». Правду говорит русская пословица: «Рыба с головы воняет».

В нашей компании почему-то привилась в Ляояне повадка закуской к водке употреблять сырое мясо, приправленное перцем и луком, мне эта закуска очень нравилась.

В полковом собрании устраивались танцевальные вечера, но, разумеется, не без амура… и не без «историй»… Египетской казнью в Маньчжурии, можно считать мух, которые положительно покрывают все, лезут в рот, нос и уши, в пищу. Самый город Ляоян — это в меньшем масштабе Мукден. Я жил в небольшом домике с садиком вместе с подполковником 15-го полка Михайловским. В августе получено приказание одним батальоном 11-го полка занять г. Фын-хуан-чен, в 16 верстах к востоку от Ляояна. Был назначен наш 2-й батальон и конно-охотничья команда с батареей Забайкальского Казачьего войска; отряд этот под начальством подполковника Александра Николаевича Муравьева, про которого китайцы говорили: «Капитан ломайло-нос, большая машинка».

4 сентября 1901 года наш отрядик выступил из Ляо-яна в Фын-хуан-чен. До гор шли хорошо, когда втянулись в горы и стали брать перевалы, то измучились вконец: горные дороги в дефиле были завалены китайцами огромными камнями, и двуколки приходилось разгружать и перетаскивать и их, и грузы на руках. Только через десять дней мы достигли Фын-хуан-чена.

Город Фын-хуан-чен — небольшой, при высокой острой и голой горе того же названия. Наш батальон занял в городе монастырь-училище, очень чистенькие помещения с двориками, садиками и красивой башней на внешнем углу. Каждый офицер занял отдельную келью, в которых поставили небольшие печи. Устроили батальонное собрание. Приходилось быть настороже, так как кругом были хунхузы[87] — днем и ночью ходили дозоры. В городе стоял батальон китайской пехоты, и командир его и фудутун (уездный начальник) часто бывали у нас.

Скучновато было сидеть на краю света среди гор и хунхузов; одно было развлечение — это газеты и книги периодических изданий. Китайская почта настолько была исправна, что когда мы покидали Фын-хуан-чен, то собрали около 150 руб. и раздали по постам этой летучей почты. В Ляояне всю нашу корреспонденцию полковая канцелярия запаковывала в один тючок и сдавала на китайскую почту, где припечатывали на тючок три куриных пера и пускали по летучей своей почте, и мы через двое суток получали почту, а ведь 160 верст. Рядом со мной жил врач Крылов, у него был большой аристон[88], который и услаждал наш слух; бывало, ложишься спать и кричишь: «Доктор, поставьте монастырские колокола», — тот заводит, накладывает стальной круг этой пьесы и пускает, раздается мелодичный перезвон, а снежная метель шуршит по бумажным окнам, и засыпаешь с мечтами о далекой России. Надо сказать, что здесь у нас не было пьянства и не было историй, я объясняю отсутствие последних отсутствием «этих» дам. Жили мы по-братски. К Рождеству в одной огромной фанзе я устроил сцену и поставил три спектакля из сборника издания Березовского. В раннее утро Рождества солдаты моей роты ходили славить по офицерам с большой звездой и собрали что-то около 30 руб., пели очень хорошо.

Брат Александр умер. Брат Николай женился на Екатерине Александровне Буш (Рязань) и поступил в полицию, сперва в г. Зарайск, а потом удалось поступить в Московскую полицию, и зажил припеваючи.

Занятия в Фын-хуан-чене у нас велись на воздухе, и только вьюга заставляла прятаться по фанзам. Китайцы относились к нам очень хорошо, т. е. они заработали так, как никогда, городок обогатился: ежемесячно отпу скалось авансом на расходы 10–15 тыс. За нашу 100-рублевую бумажку китайцы с радостью давали 130 серебряных долларов… Вот это был курс, а теперь (1921) за один доллар в Харбине продают 1000 романовских, 250 руб., вот где голая правда оценки государства. О, голотяпия, и хамократия, и плутократия… погубили матушку Россию.

1902

В феврале я получил известие, что Феня Макарова вышла замуж…

На Масленице я устроил опять два солдатских спектакля и один «маскарад», надо было удивляться изобретательности солдат: тут были и генерал, и дамы, и адъютанты, и кавалеры-штатские… Мы хохотали до упаду, да и солдатня потешалась вовсю. Так мы скрашивали свою жизнь в далеком Фын-хуан-чене.

В Прощеное воскресенье к нам приехал полковой священник — отец Виктор Тимошенко, благообразный старец, сделавший к нам 160 верст верхом. Под моим руководством и указаниями из сцены к вечерне в понедельник был устроен алтарь, и началось говенье. Был составлен порядочный хор, и богослужения шли в полном порядке и чинно. На первой неделе все отговели, и отец Виктор опять верхом же отправился в Ляоян.

Быстро пролетел Великий пост. Началась весна, зацвели на горах азалии. Светлую заутреню отслужили без священника: части построили в каре, вынесли стол, накрыли чистой скатертью, поставили икону, зажгли восковые свечи перед ней, и хор пропел весь Пасхальный канон. Тихо теплились свечи, озаряя Святую икону, торжественно звучал канон Святой Пасхи и после слов «друг друга обымем» стали христосоваться и офицеры, и солдаты вкупе… Пасхальный стол и у нас, офицеров, и у солдат был роскошный. Было радостно и душевно общее единение… За разговеньем, в собрании, вспомнили и далекую Родину, и близких сердцу.

Весна здесь, в горах, была чудная, и мы часто делали прогулки на гору, но всегда при оружии. Выбрали стрельбище и начали прохождение курса стрельбы. Случилось несчастье: два стрелка поехали за глиной и были завалены глыбой земли. В лагерь не выходили, т. е. в походные палатки, так как и было в них жарко и сыро. Как-то мы, несколько офицеров, пошли купаться в речку и наловили кальсонами два солдатских котелка мелкой форели, и, придя домой, я на курином бульоне сварил к ужину уху — все с восторгом ели.

В середине июля было получено приказание отряду возвратиться в Ляоян. Начались сборы и, надо сказать, очень неохотно — все-таки мы жили на приволье.

Особенностью в нашей одежде была соломенная шляпа, так как наши матерчатые фуражки от дождей обращались в согревающий компресс, а шляпа соломенная стоила всего 3 копейки штука и была удобна и практична. При таком жарко-сыром климате не были удобны и наши высокие сапоги, солдаты предпочитали летом китайские улы[89]: и легко, и не так жарко.

18 июля наш отряд выступил из Фын-хуан-чена. Нас провожал весь город, солдатикам купцы раздавали на дорогу чай, печенье и табак. Все искренно сожалели об уходе прибыльных гостей. Дороги были китайцами расчищены от камней, и мы шли легко и скоро. 22 июля к вечеру мы подходили к Ляояну, и нас встретила «ка валькада» полковых дам и офицеров, по составу оной «кавалькады» я судил о многом, и мне было ясно, кого опутал Амур… Не доходя городской стены, нас встретил полковой оркестр, и мы под звуки маршей двинулись к штабу полка, где и встретил [нас] сам командир полка Д[омбровский]. Вечером был торжественный ужин, по размещению ужинающих опять я усмотрел многое. В полк прибыли новые офицеры: поручики 1) Петр Андреевич Зевакин и 2) Николай Николаевич Ивановский, оба из Москвы. Я впоследствии с ними очень сошелся. Я был в хороших отношениях с Пушкарским 4) Змейцыным, Дорониным, Лепилиным, Гусевым, 3) Ульяновым и фон Гейкиным, с остальными я не был во вражде, но сторонился. В августе полк не возвратился в Талиенван, а прямо направился в Порт-Артур и стал лагерем в долинке между Плоским мысом и высотой батареи № 21. Лагерем мы простояли до средины сентября, а в это время полковое имущество перевозилось из Талиенвана в Порт-Артур, в новые казармы, построенные в Новом городе. Семьи офицеров были уже перевезены в Порт-Артур, но нам, холостякам, квартир не хватало, и нас разместили по комнатам в ротах для фельдфебелей и ротных канцелярий. В моей роте поместился я и старший врач полка Казимир Людвигович Жуковский. Комната была четыре шага ширины и восемь шагов длины. Перейдя в казармы и устроившись, начались занятия планомерно и систематически. За ходом обучения и воспитания войск неуклонно следил Анатолий Михайлович Стессель, теперь уже командир корпуса и комендант крепости[90]. Начальником нашей дивизии был генерал-майор Николай Александрович Кашталинский. Сам генерал Стессель ежедневно верхом объезжал части крепости и города и наводил порядки, особенно преследовал пьяных матросов и много сажал на «губу», т. е. гауптвахту. Издали следил за ходом ученья роты, а потом при ожидании говорил: «Михайло Михайлович, а у вас сегодня во время занятий Зевакин-то все время только курил».

Мое сценическое искусство и здесь, в Порт-Артуре, выдвинуло [меня] на сцену: жена генерала Стесселя, Вера Алексеевна, узнав, что артист, привлекла в свой кружок, и, как в Феодосии, опять началась беготня на репетиции и спектакли. Было тяжеловато: не успеешь кончить вечерние занятия, глотнешь стакан чаю, оденешься, роль подмышку, и едешь в Старый город в гарнизонное собрание, а репетиция часов до 12. Ужинать часто приходилось или в собрании, или в ресторанах «Саратова», «Звездочка». Часто Стессели приглашали к себе из наших офицеров Доронина, Змейцына, Лепилина и меня, угощали всегда на славу, по-русски; мы пили сколько душе угодно, но Вера Алексеевна после пятой стопки говорила самому: «Не довольно ли, Анатолий Михайлович?», на что сам говорил: «Вот последнюю, и конец, а братия пусть пьет». Я крайне удивляюсь нападкам господина Ножина на генерала Стесселя и предполагаю большое пристрастие со стороны этого господина Н[ожина], а когда увидал его рожу в 1916 году в Риге на концерте инвалидов, то, право, захотелось дать в морду этой «проститутке пера». Как погана была эта рожа!

Приход от наших спектаклей (1 руб.) за вход шел на содержание приюта брошенных детей милыми родителями, и содержалось, и питалось, и обучалось не много — не мало 15 детей… И никто об этом не сказал ни слова…

А. М. Стессель не любил [ни] офицеров Генерального штаба за их «кагальность», ни моряков за их «либеральность», ни жидов как врагов русского народа… Вот теперь я понял незабвенного генерала Стесселя, когда Россия разбита, разорвана и поругана. Прав был А. М. Стессель, ненавидя эту сволочь. Вечная память тебе, русский «ефлетор»[91] Стессель! Так называли его стрелки.

Жизнь в Порт-Артуре была «дружба дружбой, а служба службой». Все жили дружно и весело, но служебного разгильдяйства не было. Все были как-то подтянуты и приличны. Одевались офицеры чисто и даже щеголевато. Долгов у офицеров почти не было. Офицерские жены одевались изящно и красиво. Много было интересных дам, в особенности у моряков. Балы и вечера были блестящи. Каждое воскресенье в гарнизонном собрании давался спектакль, а после него танцевальный вечер. В городе была или драматическая, или опереточная труппы, был очень хороший цирк Боровского. Процветали и кафешантаны «Палермо» и «Варьете». Офицерство веселилось, но и служило на совесть. Было экономическое офицерское общество, в котором чего хочешь, того просишь — все и вся было, и дешево.

Генерал А. М. Стессель требовал, чтобы офицеры знали крепость досконально, и всеми способами натаскивал офицеров и поверкой караулов, и полевыми поездками, и тактическими занятиями, и маневрами: частями полка, бригады и дивизии. Офицеры действительно знали крепость. Таким образом, офицеры сроднились с крепостью и любили свое место службы, и назад в Россию мало кто переводился: в России служилось, может быть, и легче, но не так обеспеченно и привольно, отношения между начальством и подчиненными были совсем другие — здесь были отношения человеческие-товарищеские. В Порт-Артуре, и вообще на Дальнем Востоке, всякий русский видел и чувствовал силу и величие России… а теперь что сделали подлые проповедники «швабоды» — китайцы и те нас презирают. Но как втайне потирают руки от удовольствия наши «союзнички» — и французы, и англичане, и американцы, и японцы, а немцы хитрили, да и перехитрили — самим досталось расхлебывать кашу, а китайцы, имея поддержку С.-А. Штатов[92], обнаглели до того, что нагло попирают права теперь бесправных русских.

1903

Настал 1903 год. Шумно и весело встречали [его] порт-артурцы, беспечно веселились, никто не думал о войне. Наш полк вышел в лагерь, устроенный на одном из мысков, выдающихся во внутренний обсыхающий бассейн. Как-то налетел шквал и завернул спящего меня в мою же палатку. Приезжал генерал А. Н. Куропаткин щупать почву и сообразить на случай войны с Японией. В интимной беседе, после парадного обеда, генерал Куропаткин передавал адмиралу Алексееву и генералу Стесселю свой план войны с Японией: «Ни в коем случае не ввязываться в большое сражение в Южной Маньчжурии, отходить к северу до Харбина, оттягивая японцев от их морской базы, и когда русская армия будет достаточно сильна, то только тогда начать наступление, дать первое сражение к югу от Харбина». Свидетелем этого разговора был наш поручик П. А. Зевакин, ординарец при генерале Куропаткине.

В августе был интересный маневр с высадкой десанта, но, разумеется, японцы не так высадились в 1904 году.

В декабре 1903 года адмирал Алексеев устроил грандбал со спектаклем, давали водевиль с пением, и я участвовал и пел… весь водевиль пропел верно, но в конце послед него номера сбился, и занавес задернулся при общем смехе… В. А. Стессель уверяла всех, что я это устроил нарочно — насмешить всех и повалять дурака. После спектакля адмирал Алексеев угощал меня шампанским и пил за мое здоровье. В. А. Стессель долго дулась на меня.

1904

Настал роковой 1904 год. Японцы-торговцы давно уже объявили распродажу своих товаров и с каждым отходящим пароходом покидали Порт-Артур. С наступлением нового года они поголовно стали выезжать в Японию. Мы готовились к выступлению на р. Ялу, на границу Кореи. На наше место в Порт-Артуре прибыли новые части. Это была одна из роковых ошибок Русско-японской войны — взять из крепости войска знающие и заменить «слепыми» войсками. Мы знали генерала Стесселя, и он знал нас, и мы знали крепость, как пять пальцев. Наш Генеральный штаб исчислял боевые силы Японии в 350 тыс., а газетный корреспондент Мошков — в 1 млн 200 тыс., и последняя цифра оказалась уменьшенной… а полковник японского Генерального штаба был подрядчик по очистке отхожих мест в гарнизоне крепости Порт-Артура, и знал все… в крепости.

26 января, утром, был отслужен напутственный молебен, и 1-й эшелон нашего полка двинулся на ж.-д. станцию для отправки на станцию Ташичао. Погрузка 7-й и моей 8-й роты назначена была в 9 часов вечера, и отправка поезда — в 1 ч 53 мин ночи. На вокзале мы проводили последние часы. Было около 12 часов ночи. Мы, поужинав, пили шампанское, нас провожали полковые дамы и друзья-приятели. Солдаты были посажены и уже располагались спать. Мы, офицеры, уже выходили из вокзала, как вдруг с Золотой горы послышались орудийные выстрелы… Мы спросили провожающего нас артиллериста подпоручика Михаила Андреевича Наумова: «Что это значит?» Он ответил: «Должно быть, ночная стрельба», — но вслед за сим с вершины Золотой горы поднялись одна за другой три сигнальные ракеты, и положительно заревел орудийный огонь и с береговых батарей, и с судов… Так мы под гром орудий двинулись из своего Порт-Артура, не зная, что творится. В день нашего отъезда я поехал в город к «Кунсту и Альберсту»[93] купить эмалированную кружку для похода; по дороге увидал, что японский консул ехал куда-то в парадной форме. Приказчик К. А., Максимилиан Эрнестович Керковиус, по секрету шепнул, что Япония объявила России войну, но я пока еще не поверил. На другое утро, уже подъезжая к Ташичао, от кондуктора узнали, что в Порт-Артуре была ночная атака японских миноносцев и что три наших судна подбиты[94]… На станции Ташичао полк высадился и стал ожидать приказаний.

Дня через четыре проследовал первый поезд из Порт-Артура с офицерскими семьями, набитыми в вагонах как сельди в бочке; они рассказали, что произошло в Порт-Артуре. Какой был непривлекательный вид у наших цариц балов… Много слез пролито было в расставании отцов со своими семьями — многие расстались навеки… Вслед за первым проследовало еще три поезда с семьями и офицеров, и жителей. Картина тяжелая. В одном из поездов проехала опереточная певица Екатерина Михайловна Солнцева и выпила «за успех» с нами шампанского. Я с ней встретился только в 1908 году, в Кронштадте, она была уже супругой начальника Кронштадтской крепости артиллерии полковника Александра Николаевича Вадина (Вамензон).

На станции Ташичао наш полк простоял три недели, в течение этого времени мы побывали в Инкоу, тамошнему начальнику гарнизона полковнику Сейфулину показались какие-то огни на заливе, и он решил, что японцы намерены произвести высадку в Инкоу. Мы пробыли три дня, прошлись с музыкой по городу и возвратились опять в Ташичао. В последних числах февраля наш полк двинулся походным порядком из Ташичао на д. Танчи, г. Сюань, г. Фынхуанчен и г. Сахедза на реке Ялу. Из этого похода мне очень памятно следующее: в д. Танчи была назначена дневка, на другой день прихода утром я вышел в роту и вижу — идет наш командир полка полковник Николай Александрович Лайминг, направляясь ко мне, я пошел ему навстречу, поздоровались, и он подает мне коробочку с орденом, я раскрыл ее и вижу орден Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом[95] (за Ляоян 1900 года), у меня вырвалось: «Эх, крестик-то красный, вот если бы беленький…» — на это Н. А. Лайминг ответил, указывая на восток: «Там будут белые кресты, и большие, и маленькие — какой нам достанется, неизвестно…» — ему достался большой могильный, а мне маленький беленький Георгиевский за один и тот же Тюренченский бой 18 апреля 1904 года. После обеда он вздумал проверить целость консервов на руках у солдат и в первых осмотренных ротах съевшим без разрешения банку консервов побил физиономию, видя это, я свою роту вывел далеко в поле и, осмотрев и проверив, разнес в пух и прах съевших, но так как моя рота была далеко, то командир полка и не дошел, и тем спас многих от побоев, солдаты долго помнили мою хитрость.

Подходили уже к Фын-хуан-чену, выходили из гор, вдруг разразилась гроза с молнией, громом, пошла крупа и перешла в снежную страшную вьюгу — полк принужден был остановиться и разбросаться поротно по дороге, в отдельных фанзах. Ночь продрогли в сараях или у заборов, и только на другой день к вечеру полк стянулся в г. Фын-хуан-чен, где простояли три дня. Горожане, узнав, что это 11-й полк, не знали, чем угостить солдатиков, помня мирное житье в 1901 году. Когда мы в 1901 году уходили из Фын-хуан-чена, то купцы мне подарили маленького — маленького щеночка, который и вырос-то у меня немного под кличкой Шарик, он и теперь был при мне. Купцы, узнав, что я нахожусь в полку, разыскали меня и пригласили в гости к себе, но непременно с Шариком, говоря: «Приходи, капитана, в гости с собака, у нас его брата видала мала-мала». Пришел, но братья так вцепились в друг друга, еле растащили. Китайцы хохотали и говорили: «Твоя, капитана, собака руска, а наша китайска».

Отдохнув в Фын-хуан-чене, двинулись дальше. Полк стал биваком в д. Тензах, в четырех верстах от г. Сахедза. Прошел отряд генерала Мищенко в Корею. Полку отведен был участок позиции по р. Ялу, и приказано копать окопы. Моей 8-й роте досталось возводить укрепление лит[ера] Б. на одной из высот между Сахедзы и Тюренченом. Мне пришлось подробно рекогносцировать всю местность, и как мне пригодилось это во время боя под Тюренченом 18 апреля. На работы ходили ежедневно со своего бивака в Тензах и возвращались к вечеру обратно. Надо сказать, раз навсегда мною было отдано приказание роте на основании опыта: в горах по горным тропам ходить справа по одному, на два шага дистанции друг от друга, за мной, никому не сворачивая в сторону для сокращения пути. Раз, возвращаясь с работ, рота следовала справа по одному по горной тропе, спускаясь в долину речки Туменза, я, идя впереди роты, и голова роты спустилась к самой речке, и шли под скалой, как вдруг над головами пролетели несколько огромных камней, скатившихся с горы; я бросился в сторону от скалы и увидел причину катившихся камней — десятка полтора моих стрелков для сокращения пути шли «напростец». Я прибавил шагу для скорого вывода роты из-под скал и в долинке остановил роту, всем подходившим к роте, которые шли по сокращенному пути, я приказывал строиться в одну шеренгу. Наконец подошли все, всех было 16 человек. Скомандовав «смирно», я спросил, отдавал ли я вышесказанное приказание, спросил несколько раз — молчание… Тогда я разомкнул шеренгу на шаг дистанции и приказал правофланговому ударить следующего за ним ниже в шеренге, и так до последнего, наконец, последний удар пришелся еврею, стоявшему на левом фланге шеренги, и тот, получив здоровую оплеуху, обернулся налево и, видя, что ему не пришлось ударить, воскликнул: «Ваше высокоблагородие, а мне некого!»… Я при общем хохоте роты развел руками. Рота всю дорогу хохотала над евреем. Вскоре роты были расположены вблизи своих позиций. 8-я рота была расположена от Сахедзы по правому берегу р. Тумензы. Я с офицерами роты расположился в маленькой фанзе у самой речки. Скоро отряд генерала Мищенко возвратился из Кореи и с трудом переправился на правый берег р. Ялу. Ялу катил свои мутные волны и пока оберегал нас от противника.

Святая Пасха была 28 марта. Я ее встретил в своей фанзушке: засветили в 12 часов ночи восковую свечку перед моим походным складнем-иконой, пропели три раза «Христос Воскресе» и разговелись куском кулича, похожего на камень, куском колбасы и рюмкой водки, и стали пить чай до рассвета. В штабе же полка разговение было как подобает… как было обидно, до глубины души! Вот где должна быть заботливость отца-командира. Мне был урок для будущего служения.

Мы продолжали укреплять свои позиции и теперь, после войны с Германией, как кажутся смешны окопы на Ялу против окопов под Варшавой, или [тем] более под Ригой. К моему удивлению, я на перевале Лян-шан-гуан (между Ляояном и Фын-хуан-ченом) видел старые китайские окопы 1895 года, вырытые глубиной в рост, шириной в шаг и без бруствера, по всем правилам.

10 апреля наш 2-й батальон[96] под командой подполковника Владимира Александровича Яблочкина послали в Тюренчен укреплять позицию и оборонять ее в случае наступления японцев для переправы, по примеру 1895 года. Моей роте достался правый участок — оплывший вал бывшей импани. Японцы, видимо, старались не проявлять себя, но все-таки были подозрительны и корейцы, работающие на огородах острова, и китайцы, улепетывающие от наших охотников. Были поиски наших охотников 12-го полка под командой поручика Демидовича на остров против г. Ичжу и вблизи устья р. Ялу у д. Нан ченза, наших охотников под командою поручика В. П. Змейцына, и оба были убиты. При тихой погоде из-за реки были слышны гул и стук колес, в особенности ночью и на заре. Была суббота, 17 апреля, я вздумал помыться и пошел на реку против своих окопов, приказав стрелкам зорко наблюдать за противоположным берегом, и если откроют по мне огонь, то сию же минуту отвечать огнем. Было 10 часов утра, я оканчивал омовение, как вдруг послышался орудийный выстрел, за ним другой, третий, я подумал, что стреляет наша батарея с телеграфной горки, обернулся к ней и увидел разрывы шрапнели над ней, тогда понял, кто стреляет. Пока я шел от реки к своим окопам (300–400 шагов), орудийный огонь обратился в рев, и я увидел по желтоватому дыму от выстрелов пять батарей и две трубы канонерок, которые также стреляли. Стрельба японцев была по площадям, и особенно по тыловым площадям, и особенного вреда нам не принесла. Обстрел продолжался от 10 часов утра до 6 часов вечера, с перерывом от 1 часа до 3 часов дня. Наша батарея на Телеграфной горке была положительно засыпана ураганом снарядов и принуждена замолчать. Мою роту спасло то, что я приказал всей роте «откопаться», т. е. в валу сделать выемку выше трех аршин, и мы спокойно пили чай, когда у нас рикошетировали осколки от 6-дюймовых снарядов, шрапнель также не могла поражать вследствие трехаршинной высоты закрытия. Настал вечер, все стихло. Раненых отправили в тыл. Настала тревожная ночь, за рекой слышен был гул, стук колес и топоров. На левом берегу, против телеграфной горки, засветил прожектор, видимо, с канонерки, и все время освещал остров. Было 4 часа утра, туман закрывал противников, к 5 часам туман стал подыматься, и ровно в 5 часов утра гулко раздался орудийный выстрел со стороны японцев… и началась страшная канонада, на Телеграфной горке был ад, видно было, как люди летели в воздухе. Я из окопа смотрел в бинокль в сторону Ичжу, и вот из кустов тальника на острове показались густые цепи японцев, а за цепями видны были идущие колонны, наш стрелковый и пулеметный огонь обратился в сплошной рев, передовые японские части устилали своими телами берег острова, но из кустов выходили все новые и новые части японцев и шли на явную смерть, как на параде. Наконец береговые окопы пали, и японцы бросились на горку, на которой стояли три могильных креста, моя и рота 24-го полка оказались отрезанными от своих… Я, зная отлично местность, приказал роте отходить в долину р. Тумензы, нас провожали шрапнелями, и осколком у стрелка Алексея Быханова оторвало три пальца левой руки. Несмотря [на то], что кровь ручьем лила из раненой руки, Быханов остановился и нагнулся. Я, увидев отставшего, спросил: «Что такое?» — на что Быханов ответил: «Два пальца нашел, Ваше высокоблагородие, а вот третьего никак не могу найти». При переходе речки Тасахедзе я попал в зыбучий песок и уже не мог бы выбраться, но горнист роты Лисица и один стрелок подали мне палаточную веревку и вытащили. Я с ротой, зная местность, направился на дорогу, идущую из Тюренчена на большую дорогу в Фын-хуан-чен, надеясь присоединиться к своим частям. Выйдя на дорогу у высоты 83,2, я увидел потрясающую картину: по всей дороге шли, плелись, ползли раненые, некоторых несли… Я для прикрытия этого отступления сию же минуту занял скат высоты 83,2, фронтом к Тюренчену, в ожидании преследования японцами наших остатков. Простояв около часу и не видя впереди себя никого, и что поток отступающих прекратился, я догадался, что японцы делают обход слева, и скомандовал: «Цепь налево, шагом», — направляя цепь по хребту, как бы заслоном. Пройдя не более версты, я увидел по дороге от Тензы пыль — впереди на рысях ехала батарея, а за ней скорым шагом два батальона (1-й и 3-й) под командованием самого полковника Н. А. Лайминга. Я остановил роту и сошел к дороге, где вкратце доложил командиру полка о ходе всего дела, высказав опасения обхода слева от д. Патетынза, на что Лайминг сказал: «Эх, М[ихаил] М[Михайлович], вы все думаете о какой-то хитрости япошек, сворачивайте-ка роту на дорогу и становитесь у меня в резерве, вы уже сегодня поработали». Лайминг рысью поехал за батальонами, а я свернул роту и, отведя ее подальше вглубь на случай охвата, который засел в голову, встал у дороги. Мимо меня прошла рота 12-го полка со знаменем и потом еще рота того же полка. Тишина была полная. Был полдень, как со стороны д. Потатынзы из-за крайнего холма показался всадник, скачущий в карьер прямо на меня, это был бравый артиллерийский унтер-офицер на вороной лошади, подскакав ко мне, он доложил мне, что несколько японских полков, переправившись через реку Эйхо, направляются по дороге сюда: догадка моя была правильна, и теперь дело прошлое, если бы Л[айминг] не остановил меня, то как раз, по расчету времени и условию местности, я бы своей ротой на время прикрыл левый фланг Л[айминга] и дал время выяснить обстановку и избежать удара, но я бы погиб с ротой, принеся себя в жертву выручки… Я вестника направил к Л[аймингу] и послал своего унтер-офицера для получения приказаний. Показалась батарея нашего капитана В. А. Муравского, идущая обратно к Фын-хуан-ченской дороге. Сам Муравский ехал впереди батареи и курил сигару, поравнявшись со мной, мы поздоровались, и я ему сказал: «Смотрите, Виктор Александрович, будьте осторожны — японцы идут сюда», — на что он ответил: «Ничего, не беспокойтесь», — и батарея прошла. За батареей прошла пулеметная команда штабс-капитана М. А. Скуратова[97], и ему сделал предупреждение… Не прошло и ¼ часа, как в тылу, куда шла батарея Муравского, послышался беглый орудийный огонь, а за ним треск пулеметов… Мои опасения оправдались: японцы обошли. Я быстро поднял роту и направился с ней в тыл. Остановил ее, а сам выбежал на скат высоты, сообразил и увидел печальную картину: по дороге одно за другим стояли четыре наших орудия батареи М[уравского], и около них валялись убитые и раненые артиллеристы и лошади… Пулеметы стояли у дороги и немилосердно трещали. Роту я двинул вперед и цепью ее занял осыпь промоины по скату высоты. Передо мной, вправо по хребту, ясно была видна цепь японцев, четко вырисовываясь на фоне неба. Я открыл огонь с прицелом 1400. С первыми залпами ясно было видно, что прицел был определен верно. Было ровно 1 час дня. Со стороны батальонов бежали роты и быстро занимали позицию вправо и влево от пулеметов. Стрелковый и пулеметный огонь обратился в сплошную трескотню и поражал нас и спереди, и справа, и с тыла, то есть со стороны Тюренчена… Мы наполовину были окружены. Японские цепи спустились с холмов и быстро наступали на нас. Когда они приблизились шагов на 400, раздался наш сигнал «атака», который повторили ротные горнисты, и полковой оркестр грянул «колонный» марш… Стрелки, сами по себе, взяли винтовки «на руку» и дви нулись на врага… Три раза стрелки бросались в штыки, но японцы не принимали удара, отбегали назад, и в упор японцы и стрелки расстреливали друг друга. Я из своего карабина клал без промаха офицеров и более яростных бойцов. Наконец у нас осталось по два, по три патрона на стрелка. Обе стороны продолжали расстреливать в упор друг друга, как в беспощадной дуэли, видя неизбежную смерть, музыканты заиграли гимн «Боже, Царя храни», и вдруг могучее «ура» загремело по всей боевой линии и командир полка полковник Н. А. Лайминг валится с лошади, пораженный пулей… Священник отец Щерба ковский, шедший впереди боевой цепи, в белой епи трахили с крестом в руке падает, раненый в руку и грудь… Я с остатками роты бросился еще раз вперед, и враги разбежались и очистили дорогу влево на горку… Знаменный взвод, склонив знамя, бросился за мной, и знамя было спасено.

Не могу не остановиться на отдельных эпизодах боя.

Полковник Николай Александрович Лайминг был старый кавказский служака. Имел за боевое отличие орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом за то, что во время Ахалтекинской экспедиции в 1880 году залпами своей роты остановил атаку неприятельской конницы в несколько тысяч. Человек он был добрый, но вспыльчивый и горячий. В Тюренченском бою наши восемь рот были окружены дивизией японцев. Видя неминуемую гибель или плен, полковник Лайминг решился идти напролом… Бросился в атаку и пал героем. Последние предсмертные слова его были: «Бросьте меня, спасайте знамя и себя». Тела его японцы не нашли.

Когда полковой священник отец Стефан Щербаковский, идя с крестом в руках, упал, раненый в руку и грудь, то полковой церковник Осип Перч, ни на шаг не отстававший от своего священника, поднял на руки отца Стефана и вынес из боя. Награжден Георгиевским крестом.

Полковое знамя было вынесено знаменщиком унтер-офицером Петром Минзарем под прикрытием взвода под командой подпоручика Богачевича.

В бой я повел 156 стрелков. Убито 96, ранено 45, вышло целыми 15, в том числе и я, несмотря на то, что в течение пяти часов боя и троекратной атаки ни разу не присел или был закрыт чем-либо… только волей Бога возможно было сохранить меня.

Взобравшись с остатком роты в числе 12–15 человек на высоту, я попал на мокрое глинистое место и не мог двинуть ногами, а пули щелкали кругом меня, и только с помощью горниста Лисицы я вылез из этой грязи. Спустившись за гору, нас провожали японские шрапнели, мы остановились у фанзы, и старик китаец вынес большой ковш холодной воды, я никогда его не забуду. Впереди нас, к большой Фын-хуан-ченской дороге, показались одиночные японцы, и нам пришлось выпускать последние патроны. Выйдя на большую дорогу, я остановился и начал сбирать остатки полка, собрав около 50–60 человек, я двинулся на Фун-хуан-чен. Сахедзы горело, и огромный столб дыма поднимался к небу. На высотах стоял 10-й полк и прикрывал наше отступление. Было около 9 часов вечера, когда около знамени собралось около роты, т. е. 250 человек. Раненые ползли по дороге или сидели у придорожных канав.

Пройдя верст десять по дороге, стали попадаться следы обозной паники: брошенные вещи, ящики, гинтера, и я поднял ротную походную икону Святой Троицы. Оказалось, что крика одного подлого труса «Японская кавалерия!» было довольно, чтобы вся эта нестроевая банда бросилась спасать свою шкуру… Всю ночь шли, не останавливаясь, только у Пьямыни сделали передышку и ранним утром были в Фын-хуан-чене, где, разобравшись поротно, встали биваком. Я заснул как убитый…

Долго я спал, наконец, меня разбудил денщик и доложил, что мне приготовлен суп. Я встал, умылся и оделся, съел суп из курицы и пошел в Фын-хуан-чен, где мы стояли в 1901 году, был расположен полевой госпиталь, все дворики и помещения были полны ранеными — их было более 1500 человек, многие еще не получили перевязки, и стоял стон… Я возвратился на бивак. Проходя мимо бивака батарей, встретился с командиром бригады полковником Швериным, который зазвал к себе «на рюмку водки». Сели мы с ним верхами на лафет орудия: начали с водки и кончили шампанским «с горя». Я еле добрался до своей палатки и бухнулся спать. На следующее утро двинулись по Ляоянской дороге. Простояли два дня в Туинпу и двинулись дальше. На Феньшуйлинском перевале встретились с «волчьими» сотнями наших кавказцев, идущими вперед на разведки, любо-дорого было смотреть на лихих молодцев… но дней через пять я увидел их остатки в Тхавуане — то были мокрые курицы[98]. Нас остановили в Ляндясане, куда прибыл и командующий армией генерал Куропаткин. Был парад и раздача Георгиевских крестов. Наш полк получил много их. При объезде полков генерал Куропаткин остановился перед полковым нашим оркестром и заметил: «Немного же вас осталось», — на что старший музыкант Исаак Левин ответил: «Еще на одну атаку хватит, ваше высокопревосходительство». Лихой и правильный ответ — было 32 музыканта, в Тюренченском бою убито и ранено 16, остается 16, ровно половина — как раз еще на одну такую же атаку. Японская армия что-то не наступала.

Из Ляндясаня, дав отдохнуть и пополня, нас двинули опять вперед на Феньшуйлинский перевал для его укрепления. Моя рота укрепляла самый левый фланг, 1-й батальон ходил в Самандзы. Наш 2-й батальон ходил в Туинпу под командой подполковника Павла Дмитриевича Шипова и чуть было не попал в грязную историю, и опять не послушали меня, моего совета… Я ясно видел, как японцы двинулись нам наперерез к Феньшуйлинскому перевалу, и только в три часа ночи я наконец убедил Ш[ипо]ва, и мы начали спешное отступление. Подходя к Феньшуйлинскому перевалу, японцы показались справа и завязали перестрелку с нашей конно-охотничьей командой, но мы уже проскочили и заняли позицию впереди перевала. Наш Павел Дмитриевич Шипов бухнулся спать, и все распоряжения пришлось делать мне. Бросали нас и по Айсязан форсированным маршем от Ляндясаня — 70 верст в 36 часов.

Стоя на биваке у Янзелинского перевала, П. Д. Шипов захотел нарисовать мой портрет как участника Тюренченского боя, я сел позировать, и он начал рисовать, но не прошло и получаса, как последовало приказание полку сниматься с бивака и выступать на Тхавуан, где шел бой. С течением боевых событий о портрете и забыли. Прошло месяца три, получается «Новое время» с воскресным приложением, и там мой портрет в неоконченном виде, на мой протест П. Д. Шипов сказал, что он меня нарисовал со Станиславом 2-й степени на шее.

Нашу 3-ю Сибирскую стрелковую дивизию бросали и целиком, и отдельно полками. В середине июля месяца наш 11-й полк забросили на самый правый фланг Восточного отряда, а полк мою роту забросил еще правее верст на восемь — запереть дорогу от Мраморного перевала и от Симучена. Жутко было стоять одному. Раз ночью прискакали три сибирских казака, прорвавшись от Симучена. Другой раз в тихую лунную ночь я дремал в главной заставе и сквозь сон слышу голос нашего начальника восточного отряда, генерала графа Келлера. Я встал, оправился и пошел навстречу, и действительно вижу его, когда я ему доложил по карте, где мы стоим, он пришел в отчаяние: ему надо было от Вазелина[99] в Ляндясан, а его дурак-казак-забайкалец завез «по проводу» за 25 верст от Ляоянской дороги, на самый правый фланг отряда. Я ему дал двух наших конных охотников, которые его вывезли и получили от него по 25 руб.

Около этого времени в наш полк прибыл капитан князь Анатолий Владимирович Барятинский и был назначен младшим офицером в мою 8-ю роту. Это был прекрасный офицер во всех отношениях: и служака, и дисциплинирован, и хороший товарищ. Мы жили с ним душа в душу. Делили последний сухарь и чарку водки. Он называл меня «дядя Миша». Почему-то командир полка полковник Владимир Александрович Яблочкин всех прибывающих в полк офицеров назначал на некоторое время в мою роту, как бы для боевой обработки.

Начиналась «страдная» пора: японцы, видимо, окончательно выработали план действий и начали действовать. Граф Келлер погиб, благодаря свой рисовке — белый китель и свита; времена героических войн прошли: хитрость, скрытность и технические и химические средства — вот теперешняя война.

В конце июля месяца нас с передовых позиций перевели на Ляндясанские позиции, стояли мы и у Кафзны, и у Чемертуна, идя к которому ночью, погиб мой Шарик — сорвался с двуколки и попал под колесо. Идя от Кафызны в Сяолинзы, я вдруг вижу у речки солдатика с красными погонами с цифрой 35 — Нежинского полка[100], спросил его, где полк. Он ответил, что здесь. Я заехал и увиделся на первый раз с подполковником Петром Петровичем Павловым и капитаном Павлом Михайловичем Терпигоревым. Наш полк занял позицию к востоку от Сяолинзы. Было время дождливое, и на высотах появились наши грибы: березовики, боровики и сыроежки… Солдатики мне набрали огромную корзину, и я, пользуясь тихим временем, спустился в Сяолинзы, где был ресторанчик, и вот мне там изжарили грибы в сливочном масле и сметане… много было выпито под такую, невиданную здесь, закуску.

Родился наследник цесаревич. Князь А. В. Барятинский, лично известный государю императору, послал поздравительную телеграмму и через сутки получил ответ: «Императрица и я благодарим тебя, Толя, за поздравление. Николай». Мы по этому поводу выпили и за новорожденного, и [за] его родителей. Скоро был объявлен высочайший приказ, что мы, участники войны, считаемся крестными отцами наследника. Явилась мысль: от полка поднести крестильный крест. Проект креста был возложен на меня. Трудна была задача: надо было совместить эмблемы и полка, и наследника. Долго я думал и, наконец, решил: крест золотой массивный, четвероконечный с округленными концами, на передней части креста — распятие, и в каждом конце по рубину, так как рубин соответствует месяцу июлю, его рождения. На задней части посредине изображение Святого митрополита Алексия, в верхнем конце — Бог-Отец с исходящим Святым Духом, в боковых концах — Божия Матерь и Архангел Гавриил (Благовещенье, полковой праздник), в нижнем конце Святой Георгий Победоносец. Проект был одобрен, и Крест заказан в Москве, но был поднесен не от полка, а от 3-го, нашего, Сибирского корпуса. Рубин меня тогда смущал — кровяной цвет, и верно — принял венец мученика…

Я нравственно и душевно устал, и мое начальство это видело: мне дали командировку на две недели в Харбин.

9, 10 и 11 августа шли перестрелки на Ляндясанских позициях, впереди нас. У нас в резерве стоял Нежинский полк, и я воспользовался этим, чтобы увидеть своих старых товарищей, и сошел вниз к ним. Увидел почти всех: Павлова, Скворцова, Архангельского, Калинина, Терпигорева, Коссацкого, Громцева и т. д., выпили на свиданье, но все были нервны и удручены, многие как бы предчувствовали свою смерть… 12 августа, вечером, я с несколькими для помощи солдатиками выступил из Сяолинзы в Ляоян и дальше в Харбин, а 13 разыгралось сражение, в котором погибло около 2/3 нежинцев…

В Харбине я имел счастье видеть тыловую жизнь армии. Я видел офицеров, бежавших от строя и боя, вроде наших Яновских и К°, спрашивающих в штабе тыла: «Чем м-м-м-ог-г-гу служить»… Это мерзавец спрашивает своего боевого однополчанина и даже командира полка… таких типов было много. Вхожу я в ресторан, что был против Русско-Азиатского банка, компания старых охранников, увидев меня, закричала: «М[ихаил] М[ихайлович] — к нам!» — я присел, и вот только что прибывший из России кавалерист-пшют[101] обращается ко мне: «Ска-а-ажите, пажаласта, ка-а-апи-тан, ви с позиций?» «Да-а-а», — отвечаю ему я. «Скажите, па-а-ажа-а-алуста, ви пролили уже-е-е кровь за-а-а Отечество?» — «Да, пролил.» — «И сильно ранены?» — «Нет, — отвечаю я, — у меня сильный геморрой… все позиции облил своею кровью…» Было противно смотреть на этих фазанов, слетевших за чинами и орденами… И тут был урок мне, будущему командиру полка. В Харбине закупил спирту, чаю, сахару, консервов и конфет… Сахар и конфеты на позиции истреблялись в большом количестве — питали нервы…

10 сентября я возвратился в полк на Фушуньские позиции. Мои покупки оживили всех. После Ляоянских боев была заметна какая-то усталость и утомление, не было того воодушевления и бодрости духа, какой наблюдался раньше. Полк усиленно работал по укреплению Фушуньской позиции. Под самой позицией лежал г. Фушунь и протекала река Хуньхэ, через которую были построены два моста нашими саперами. В 20-х числах сентября нас двинули вперед на юг на Шихуйчен, Фаншин, Чан-си-чжай, Та-бе-гоу и к р. Шахэ. Все три армии готовились к общему наступлению, вопреки плану действий генерала Куропаткина, мы сами лезли в пасть японцам. Нашему полку особых действий не пришлось, и в последние дни сентября началась прелюдия шахейских боев. 28 сентября мне пришлось занять самый левофланговый опорный пункт, и у меня два дня пробыл сумрачный генерал Ренненкамф — его отряд зашел за правый фланг японцев, но пришлось ему уйти обратно за наш левый фланг. Бой был жестокий, колоссальный и неудачный… нам пришлось отходить, и отошли назад на 10–15 верст на Фаншинские позиции, где и засели почти на пять месяцев…

Осень стояла чудная, ясная и теплая. Наша полковая позиция была передняя и через р. Шахэ (верховье) задняя. Нашему 2-му батальону дали укреплять переднюю позицию. В укреплении и устройстве позиций мы теперь были искусны, но все-таки не так, как в Германскую войну. Наш левый фланг подходил к Гаотулинскому перевалу. Надо было готовиться к зиме, поэтому, устраивая окопы, устраивали и землянки. У меня была устроена хорошая небольшая землянка с печкой и окном. Я приказал себе строить землянку тогда, когда были построены все землянки для роты. Левее меня стоял с ротой капитан Михаил Николаевич Басалов[102], правее — рота капитана Михаила Антоновича Крыжановского[103], а в тылу, внизу — с ротой князь Барятинский со штабс-капитаном Глиноецким. Составилась хорошая милая и веселая «кумпания»: Барятинский, Басалов, Зевакин, Глиноецкий и я. По очереди сбирались друг у друга и делили все между собой. Порядок, чистота на позиции были образцовые. Приезжало начальство и хвалило. У меня была собственная зрительная труба (100 руб.), которую я установил у себя на позиции, и унтер-офицеры непрерывно наблюдали за позициями противника, записывая в журнал наблюдений с отметкой часа и минуты виденное и замеченное. Приехал к нам на позицию генерал Линевич и, увидев трубу, спросил: «Чья?» Я отвечал и доложил о порядке наблюдений и представил журнал, генерал Линевич умилился и обратился к окружающим: «Вот, господа, пример, как надо служить, как надо вкладывать свою душу в дело, кто указывал капитану — никто… Но он сам, любя свое и общее дело, устраивает наблюдательный пост с собственной трубой, благодарю вас, капитан, за службу». При осмотре окопов ему очень понравились в окопах столики-планшетки со схемой впереди лежащей местности с показанием дистанций до местных предметов для установки прицела. Надо сказать, наши сибирские стрелковые полки отличались своей боевой службой, и все дошли практикой боевой жизни. Наблюдательный мой пост наблюдал и за тылом: раз, в ясный солнечный день, в тылу на горе было замечено сверкание зеркалом, как бы гелиографом, было мне доложено, я сию же минуту по плану определил местонахождение горы — оказалось, что у штаба нашего корпуса, донес по телефону, и посланные из штаба корпуса захватили с поличным трех китайцев, по-видимому, указывали место штаба. Между нашими позициями и японскими была полоса около 3–5 верст, жители деревень большую частью бежали, и вся живность осталась: и куры, и гуси, и свиньи — много наши солдатики поживились и хорошо поели. Отправляются солдатишки вперед окопов и на вопрос «куда?» отвечали всегда — «за шпионами», т. е. за свиньями… Заверещит свинья впереди окопов, а солдаты смеются — «шпиона поймали»… Вообще, стоянка была хорошая, и мы отдохнули.

В первых числах декабря нас сменил 1-й батальон, а мы встали на его место — за Фаншинский перевал. Все почти офицеры поместились в огромную длинную землянку с окном в потолке, мы ее прозвали «подводная лодка», посередине землянки тянулся длинный стол из досок, за этим столом вся команда «подводной лодки» обедала под председательством подполковника П. Д. Шипова. Было очень весело, особенно был потешен капитан М. А. Крыжановский — охотник, и врал в своих рассказах «по-охотничьи», и раз до того доврался, что все подняли его на смех, и он ушел из землянки в походную палатку и пробыл в ней три дня Рождества, еле уговорили возвратиться в «подводную лодку» и продолжать плаванье. Во время рождественских праздников офицеры ходили в гости друг к другу и угощались чем Бог послал. В тылу у нас, за деревней Фаншин, в трех верстах от нас, в 10-м полку была лавочка, в которой можно было купить и водку, и закуски, и «собачий» ром, настоянный на стручковом перце. Обыкновенно мы ходили в эту лавочку целой компанией и накупали всего, особенно водки и рому для пунша. На позициях было тихо. В трубу было замечено, что японцы у Табегоу наружный скат брустверов обливают водой и тем делают их недоступными. В январе наш полк всеми тремя батальонами занял и позицию 10-го полка до «Орлиного гнезда» к Кандолисан, от которого линия позиций круто под прямым углом поворачивает фронтом на юг. Мне пришлось занять опорный пункт лит[ера] Г.

1905

Опорный пункт лит[еры] Г. представляла сопка правильно-конической формы, справа был перевал из деревни Импань в д. Чинхизай. Японцы были настолько бдительны, что раз открыли огонь по мне, когда я спустился по наружной отлогости горки. Сзади моей роты, на кряже, расположилась наша 2-я батарея подполковника Николая Александровича Константинова и сильно досаждала японцам, не давая двигаться по дорогам ни их обозам, ни колоннам. Раз рано утром прибегает ко мне дежурный наблюдатель в трубу унтер-офицер Быханов и докладывает мне, что по дороге к Табегоу идет колонна японцев около батальона и подходит к перевальчику; я ему приказываю бежать на артиллерийский наблюдательный пункт, чтобы дали на батарею знать. Быханов побежал, а я к трубе — действительно, к Табегоускому перевальчику тихо ползла колонна японцев… Сзади на батарее слышна была суета, и через минуты две послышалась команда, и раздался беглый орудийный огонь сразу на шрапнель[104]; действие было ужасно, колонна стала моментально таять, люди бежали в стороны, и на дороге ясно были видны десятки тел. Батарея выпустила по пять патронов на орудие. Японцы не остались в долгу: через час на мой опорный пункт и на батарею был направлен ураган «шимоз», видимо, японцы хотели поразить батарею, но чуть возьмут ниже — снаряд ударяется в горку опорного пункта, чуть выше — «шимоза» летит в тыловую д. Ямолинзы, где расположены были госпиталя. За этот день в мой опорный пункт ударило более 70 гранат-«шимоз», а в батарею — ни одной, потерь в роте не было. Одна «шимоза» ударилась в край окопа и легла в нем, не разорвавшись, стрелок Иван Аршинов поднял ее и принес еще тепленькую ко мне в блиндаж, и мы осторожно спустили ее с горки. Последнее время много шимоз не рвалось, но только стоило ее тронуть, как следовал взрыв, и много пострадало за свое любопытство.

Японцы в феврале начали особенно ударять в исходящий угол наших позиций, что у д. Кандолисан, так что раз наш 11-й полк был снят со своей позиции и переброшен к Кандолисану, но, простояв три дня, мы возвратились на свою старую позицию; но что сделали с нашими землянками наши заместители в течение только трех дней: все двери и окна сожгли, котлы чугунные для варки кипятка разбили, все землянки, в особенности офицерские, загадили испражнениями… Командир полка полковник В. А. Яблочкин донес по начальству, назначили экстренно комиссию от дивизии. Дело дошло до командующего армией, и командир полка был смещен. Теперь я нисколько не удивляюсь (1921), видев казармы в г. Омске, загаженные на целый аршин. Это был полк, имеющий нумерацию сверх 300, про такие полки мы говорили: «Триста такой-то имени Максима Горького полк»… т. е. босяцкий. Нужно было видеть это воинство, идущее в папахах, обшитых серой китайской дрелью, ну форменная скуфья, с понурыми, опущенными головами… и наши стрелки непременно закричат им: «В какой монастырь, монахи, идете?» — начинается перебранка. Вот что значит воспитание солдата и дисциплина.

Около 20 февраля с наших наблюдательных пунк тов стал заметен беспрерывный ход японских войск с востока, то есть с нашего левого фланга, куда-то на запад, наши батареи работали вовсю, даже сзади нас поставили полевую батарею, только что прибывшую из России, но настолько неискусную в стрельбе, что, понижая прицел, хватила в землянку денщиков гранатой и разворотила ее всю, хорошо, что никого не было — погиб только самовар… и это хорошо. На Кандолисанский угол японцы повели яростные атаки и днем и ночью, но все были отбиты. 22 февраля японцы взяли Гаутулинский перевал, и поздно ночью мы получили приказание отступать на г. Фушунь. При зареве горящих интендантских складов мы покинули свои позиции. Достигнув д. Шихуйчен, полк остановился на ночлег. Южная часть неба была в зареве пожаров. Ранним утром двинулись дальше. Поднявшись на один из перевальчиков, я увидел ход колонн 1-й армии, это была плотная серая лента, идущая в полном порядке, не было по бокам даже денщиков, тянущих на поводу нагруженных ослов и мулов. Это было образцовое походное движение на маневрах. Виден был дух войск 1-й армии. К вечеру перешли по мосту реку Хуньхэ и встали в деревне к западу от г. Фушунь. Наутро получено приказание занять Фушуньскую позицию. Поднялся тайфун, пыль и песок несло целыми тучами, в 100 шагах ничего не было видно. Моей роте пришлось занять правую (западную) оконечность кряжа, против меня внизу лежал западный пригород. Настала ночь, впереди нас за рекой мелькали огоньки фонариков. Спустился туман, скрылись и огоньки… была мертвая стена. Стало рассветать, впереди нас была молочная стена тумана, и вдруг подул легкий ветерок, пропал туман, и нам представилась картина боевых порядков японцев, готовых броситься в атаку, но моментально загремели наши орудия, затрещали пулеметы, и началась Фушуньская бойня, лед реки покрылся трупами людей и лошадей. Около моей роты было восемь пулеметов, и две роты японцев внизу, левым флангом ко мне, в 600 шагах залегли за каменным забором огорода, и мне пришлось расстрелять их. Мне было видно сбоку, как в городе скрывались в воротах домов группы японцев, и наша мортирная батарея навесными бомбами разметывала эти группы и дома. Так и замерла японская дивизия перед 3-й Сибирской стрелковой дивизией, а вдали, вне артиллерийского прицела, шли и шли японские колонны вправо от нас… Потом оказалось — они двигались в прорыв между нами и Мукденом. В 5 часов вечера было получено приказание отступать на север, отошли около верст 15 и остановились, я заснул под забором в деревне вместе с солдатами, выпив кружку горячего чаю. Во время вчерашнего отступления штабс-капитан Владимир Михайлович Бужинский стоял в цепи и, по обыкновению, широко расставил ноги, граната пролетает между ног… кости ног оказались целы, но через час они были как бревна, возвратился месяца через три совершенно здоровый.

Утром двинулись дальше. Левее нас шли бои — дрался Куликовский полк[105], мы задержались на одной позиции, не было никакой стрельбы, и вдруг какая-то шальная пуля поразила у меня стрелка… Вот верно — от судьбы не уйдешь. Наши охотники, занимая очень высокую сопку, подожгли на ее вершине сухую траву, и получился громадный пожар (пал), который нам всю эту ночь служил ориентировочным пунктом. Проходили мимо громадного интендантского склада, который должен быть сейчас подожжен, мы просили выдать нам сухарей и консервов, мерзавец-интендант так и не выдал, и по проходе нашем зажег… Вот проклинали его и мы, офицеры, и солдаты. Поздно ночью наша дивизия остановилась в долине речки Фаньхе, перед нами по дороге подымался высокий хребет с перевалом, такие места опасны для обозов — противник может «прижать».

Рано утром начался подъем на перевал обозов, а около 7 часов двинулись и мы. Мы теперь стали приближаться к линии ж.-д. и слышали взрывы мостов и водокачек отступающим арьергардом. К вечеру были у речки Чай-хе, а за ней еще выше вчерашнего подымался хребет… Около железной дороги шел горячий бой… Ой, прижмут, думалось нам. Около перевала в долине речки сгрудился обоз всего нашего 3-го Сибирского корпуса и всю ночь переваливал через хребет. Перед утром получено приказание: 3-й Сибирской стрелковой дивизии занять позицию по хребту, имея речку Найхе перед собой.

Рано утром полк перевалил через перевал, пройдя под музыку на перевале мимо командира корпуса генерала Н. И. Иванова, прошли версты две, остановились. Была прочитана диспозиция для боя, распределены участки, и батальоны разошлись по своим местам. Мне достался участок у самого перевала. Правее нас у линии ж.-д. шел бой — 9-й полк дрался с напиравшими японцами, но, по всем признакам, мукденскими боями у японцев спесь была сбита, не так яро лезли. Против нас за речкой были еще наши пешие и конные охотничьи команды. К вечеру получено приказание: начать отступление в 9 часов вечера, оставив тыльные отряды[106], от полка — одна рота и конная охотничья команда, с тем чтобы тыльные отряды начали отступление ровно в 6 часов утра. Мою роту назначили в тыльный отряд — поручение щекотливое… Настала ночь, впереди за рекой выли собаки, вперед были высланы секреты… Жутко было, но, главное, у офицеров не было что перекусить, а у меня запас был, как всегда, и «выпивонов, и закусонов», подошла пешая охотничья команда со своим начальником поручиком Остапенко. Согрели кипяток, разложили закуски, вытащили водку, и долго за полночь длилась беседа. Стало рассветать, рота заняла места в окопах. Впереди было тихо. Конные охотники начали отходить на перевал. Я приказал им спешиться и занять позицию, с тем что начнут отступление ровно в 8 часов утра. В 6 часов я роту собрал и двинулся по дороге с остатками костров, по которым шел ночью наш корпус. Было тихо. Я с ротой прошел около пяти верст, влево от нас была долинка, и я подозрительно покосился на нее — не увидят ли нас японцы… и вдруг слева орудийный выстрел, но снаряды прошуршали куда-то вправо, еще выстрел, и опять шуршание снаряда вправо… и опять тишина, я прибавил шагу, и рота ходко пошла. В 12 часов дня я нагнал арьергард корпуса, а потом и свой полк. Мы встали биваком в д. Нанчензы, в долине речки Као-хе. Солдаты и офицеры были страшно утомлены и голодны. Нужен отдых…

Из Нанчензы мы на другой день двинулись в Ихечен, это большая деревня на большой Мандаринской дороге. Здесь нам обещали отдых и спокойствие, но для меня не было отдыха, а главное — нравственного отдыха и удовлетворения моего самолюбия, моих заслуг как бы не видели и не замечали…

В Ихечене мы отговели и встретили Святую Пасху. Все было устроено честь честью. После Пасхи нас отодвинули еще назад в Эрдагоу и Сань-да-гоу, и мы начали укреплять Сыпингайскую позицию, на которой задумали дать последний бой — кровавый бой. Приезжал к нам генерал Куропаткин, и мы ему устроили восторженный прием после его умаления[107]. Я на обеде сказал задушевную речь, после которой и он целовал меня, и генерал Данилов[108]. 8 мая я был назначен начальником передового отряда корпуса и произвел усиленную разведку к д. Нанчензы, разыгрался бой, и два эскадрона японской кавалерии были разбиты в пух и прах, за что получил благодарность от командира корпуса и представлен к ордену Святой Анны 2-й степени с мечами. Я был назначен на законном основании командующим вновь сформированным 4-м батальоном и с ним занял перевал левее Нанчензы, поступая под начальство генерала Самсонова.

Бивак батальона был сперва расположен по речке у д. Пегоу, но после одного ливня пришлось спасаться на высотки. Бивак устроили на славу, в палатках были устроены нары, так что люди лежали не на сырой земле, а на ¼ аршина над ней. Командир полка В. А. Яблочкин, приехав к нам и увидев нары в походных палатках, приказал во всем полку сделать так же. На перевал ходило по одной роте на три дня, а три роты были в резерве. Столовались все офицеры батальона вместе, ели роскошно — всякой зелени было много. Солдаты в горах нашли особое растение, весьма нежное и вкусное, набирали целые мешки, и приготовлялся суп очень вкусный.

В конце июня месяца, вечерком, сидя у палатки, пил чаек, слышу — по долинке тарахтит двуколка, и вижу за двуколкой, переваливаясь, идет брат Николай… Моему удивлению не было конца. Брат сперва по форме отрапортовал, а потом бросились в объятия друг к другу. Он был назначен командующим 13-й ротой, т. е. в моем батальоне[109]. Попал на войну, будучи приставом 2-го участка Арбатской части в Москве, вследствие свой небрежности — вовремя не было отмечено освобождение по возрасту лет. В передовых линиях происходили небольшие перестрелки, но серьезных дел не было — японцы выдохлись и боялись, а посему план генерала А. Н. Куропаткина был правилен: сперва японцев оттянуть от моря, а потом ударить.

Мирно простояли июнь, июль и август. 11 августа в 10 часов утра мною было получено из полка извещение, что заключено перемирие… но быть в полной боевой готовности. Я собрал роты и объявил новость, солдаты крикнули «ура!»… у многих на лицах я прочитал надежду увидеть свою семью и дом родной. У нас, офицеров, в душе явилась какая-то неудовлетворенность — не было победного конца.

4 сентября мой батальон снялся с бивака у Пегоу и двинулся на присоединение к полку на Сыпингайскую позицию у Сигоу. С грустью мы расставались со своим биваком, и многие оглядывались, когда батальон поднялся на высоты и наш бивак был как на ладони. Прибыли в полк, и батальон поставили в долинке около Мандаринской дороги.

Полк стоял на позиции (средний участок Сыпингайской позиции). Результаты войны начали сказываться: начальник пул[еметной] команды капитан Скуратов сошел с ума, у всех нервы были донельзя расшатаны. Я не верю, что можно «закалиться» в боях, по-моему, первые бои — одно удовольствие, не сознаешь опасности (Тюренченский бой), как ребенок, но чем дальше участие в боях, тем [сильнее] нервы натягиваются как струны, и чем дальше, тем струны нервов больше натягиваются, пока не лопнут от перетяжки… Не верю в абсолютную храбрость, у каждого есть животный страх смерти, но один этот страх подавляет, а другой его подавить не может. Перед боем у всякого имеется инстинктивное предчувствие или жизни, или смерти… у последних предчувствие смерти выражается в явном нервном беспокойстве, лицо принимает землисто-зеленоватый оттенок.

Лично у меня хотя нервы и пошаливали, но «предчувствия» смерти никогда не было. Я веровал в Бога, его волю. Всякое дело начинал с крестного знамения, я всегда искренно и горячо молился, и на душе было спокойно и весело… После Тюренченского боя, уже в Ф[ын-хуан-чэ]не на биваке, я нашел в записной карманной книжке образок Святого Серафима Саровского Чудотворца, присланный за три дня до боя женой брата Николая, я понял, почему я остался жив… среди ада смерти.

В середине сентября было приказано от каждого полка дивизии [отправить] по батальону для устройства зимних помещений в районе станции Шитоученза. От полка был назначен мой 4-й батальон с плотниками, печниками от всех рот и команд. 12 сентября я с батальоном и мастеровыми выступил по маршруту Сазантунь — Эршидядзы — Шитушу — Куанчендзы — Лунфангоу — Сектунь — Лошагоу — Толайчжоу и Шитоучензы. Прошли весь путь благополучно. Прибыли в Ш[итоучен]зу, и приступил к делу, но денег дали только 1000 руб., которых не хватит, я приготовил свои «боны-квитанции», которыми и расплачивался с китайцами за кирпич, доски, бревна, жерди и известь. Хорошо я сделал, что расплачивался не деньгами, а бонами. Когда прибыл полк, то была назначена комиссия, которая и сбросила половину стоимости на основании местных цен. В первых числах октября меня уведомили, что я произведен в подполковники — на 27-м году службы… а не то что теперь: в 1917 году — поручик, а то и прапорщик, а в 1921 году — генерал-майор или генерал-лейтенант, вот где гении, а мы их и не замечали. Я таких генералов называю «испано-мексиканскими» генеральчиками… не хватает только петушиных перьев.

В начале ноября прибыл походным порядком полк, и вот после грязи, холода офицеры получают теплые, чистые фанзы, а солдатики — такие же казармы-фанзы на отделение или взвод. Приезжал генерал А. Н. Куропаткин и остался очень доволен устройством полка на зиму. Благодарил меня и сказал: «Иванов и в боях молодец, и здесь молодец». Мы с братом заняли маленькую фанзушку вне селения, но в районе своего батальона, и это учли все. Хорошо, спокойно зажили мы, хорошо, спокойно жили офицеры, как одна семья. Мною было устроены и церковь, и собрание-столовая, в которой офицеры получали вкусный, простой, дешевый обед и ужин.

Начали доходить слухи о политических беспорядках в России и Сибири. Слышно было о бунтах даже войсковых частей, особенно были беспокойны запасные.

1906

Встретили новый, 1906 год мы спокойно, как вдруг пришла весть о бунте в крепости Владивосток матросов и рабочих, нас это обеспокоило, так как мы слышали, что нас поставят во Владивостоке. Действительно, в середине января после бунта матросов и некоторых стрелковых полков последовало распоряжение всю нашу 3-ю дивизию двинуть во Владивосток, в распоряжение генерала П. И. Мищенко, для водворения порядка. Полк в составе трех батальонов отправился во Владивосток, а я со своим 4-м батальоном и всеми увольняемыми в запас остался в Шитоучензах с приказанием в назначенное время отправить запасных и после этого присоединиться к полку во Владивостоке. Нельзя сказать, чтобы я остался в хороших условиях: вокруг в частях шла отчаянная агитация, митинги и предъявление неисполнимых требований к начальству. Раз я отправился по делам службы на станцию Ш[итоучен]зы, приехав домой, мне было доложено, что проходила делегация в количестве 200 человек с какими-то требованиями. На другой день я приказал батальону и запасным полка выстроиться на плацу, и, когда выстроились, приказал вынести стол и бумаги с карандашами. Когда было это исполнено, то обратился с такой речью: «Вы, ребята, немного опоздали, вам надо было заявить тогда, когда был здесь командир полка и, главное, канцелярия… Мне теперь нет возможности разобрать эти вопросы, поэтому, кто хочет заявить, то выйдите вперед, я запишу и возьму с собой во Владивосток… выходите», — никто. «Повторяю — выходите», — опять никого. «Ну, тогда выберите от каждой роты по три человека доверенных, и они во Владивостоке доложат начальству». Боже, какой галдеж начался… Я продержал их три часа, так и не выбрали никого. Никто не хотел.

10 марта получил приказание приготовить запасных к отправке 15-го числа. Быстро собрались запасные. В день отправки я собрал их и сказал, чтобы они были благодарны, что их затею обратил в шутку, начни я всерьез, то они бы сидели и сидели здесь, а так как у нас все было спокойно, то они и едут в первую голову, ответом было громкое «ура». Приказал эшелону выходить и строиться и сейчас же сделать расчет повагонно; когда было все готово, приказал пропеть молитвы и «Боже Царя храни»… «Ура» загремело, и эшелон тронулся на станцию, и сию же минуту сели в вагоны. Все удивлялись порядку. По второму звонку я встал у паровоза. С третьим звонком тронулся поезд мимо меня, и каждый вагон крестил, надо было слышать, каким «ура» мне отвечали… Уже в Германскую войну, под Варшавой, в фольварке Воля Медвеницка, ко мне подошел рыжий с бородой солдатик и сказал, что он меня помнит и мои проводы в Маньчжурии, я ему дал [на] табак 5 руб. Долго он рассказывал огромной толпе солдат [про] проводы запасных. Через неделю приказано и нам готовиться во Владивосток. Быстро нагрузились, и 20 марта мы, сопровождаемые китайскими властями с флагами и горожанами, выступили на станцию, через час катили к Харбину. Как-то было радостно на душе — ехали в Россию, пробыв в Китае восемь почти лет… Быстро мы прокатили от Харбина до Пограничной, и когда подъезжали к станции Гродеково и наши солдаты увидали бегущих к станции баб с молоком, то не выдержали и закричали «ура» — увидали русских баб. Ночью около часу мы стали на запасных путях станции Владивосток. Я сейчас же узнал, что наш полк стоит около станции в казармах на Эгершельде. Нашел дежурного по полку офицера и сказал, чтобы доложили командиру полка, что 4-й батальон благополучно прибыл. Утром 24 марта батальон высадился из вагонов и перешел в деревянные бараки, что были под Крестовой горой. Мне дали маленькую комнатку в новой длинной казарме, на скате под одной из каменных казарм. 25 марта мы праздновали полковой праздник.

Быстро стрелки справились с бунтом, порядок был установлен, хотя еще долго пришлось укрощать отдельных любознательных «товарищей». Я, как всегда, свободное время посвятил осмотру местности и крепости, верхом на своем коняке Ваське, с ординарцем, объехал и осмотрел [весь северный] фронт крепости вплоть до станции Океанской. [Полк] лагерем встал на Эгершельде у Крестовой горы, а на [меня] возложили выбор стрельбища и лагеря на будущий год. Стрельбище и лагерь я выбрал на Второй речке, в одной из долинок и в одном месте. В мае мой 4-й батальон занял поротно на Первой речке опорные [пункты] № 1, № 2, № 3 и форт Муравьев-Амурский и полустанок Первая речка. Сам я поместился в маленьком домике около пивного завода Рика. Нужно было привести в порядок помещения для рот, все было развалено и загажено. На полустанке творилось безобразное: крали все и всё, грабили товарные поезда… В Каторжной слободке и в саду пивоваренного завода Рика происходили митинги… Надо было привести [все] в порядок, и вот я начал: на неделю прекратил занятия и приказал командирам рот вычистить грязь и устроить помещения. На полустанок назначил караул — взвод, поставил везде по путям посты с приказом: [в случае] нападения или грабежа — останавливать силой оружия. В районах укреплений, полустанка и слободок и завода установил непрерывные дозоры. Всех агитаторов, ораторов и нарушающих тишину и порядок приказал задерживать и тащить ко мне. Установил батальонный караул при «патерне»[110] для арестованных… Не прошло и месяца, как на Первой речке водворились тишина и спокойствие. Зарезали извозчика у городского кладбища — дня через три, по тревоге, вытребовал ночью две роты, тихо окружил кладбище и всех найденных и задержанных выпорол нагайками и отпустил. Шла около моего домика толпа мальчишек и пела: «Вставай, подымайся, народ», приказал поймать двух певцов, коим и приказал всыпать по 25 горячих розог… Пения больше не было. Новый караул от крепостной артиллерии, в числе четырех человек, шел на смену на мортирную батарею в пьяном виде и открыл огонь по зданию полустанка, где было много пассажиров; я бросился с денщиком Петровым и ординарцем Шинкаренко, угрожая револьвером, обезоружил, арестовал и сию же минуту донес коменданту крепости и уведомил командира 1-го [Владивостокского] крепостного артиллерийского полка. Саперы были самые распущенные солдаты после матросов и часто шлялись мимо моего домика пьяные и безобразные — начал арестовывать, уведомляя об аресте письменно, бумага доходила дня через три, а саперик сидел в моей «патерне» на пище Св. Антония… стали обходить берегом залива. Объявил жителям слободок, что если будет замечено скопление народа, то будет разгоняться нагайками без всяких разговоров. Мною был выработан план действий на случай политических беспорядков, было три положения: 1) роты сбирались и выставлялись посты; 2) роты занимали позиции, и выяснялось положение; и 3) действие оружием. Всем было ясно, что надо делать. Для четырех пулеметов были вырыты во многих местах гнезда и на плане были занумерованы. Все это сводилось к кратким и ясным приказаниям, дабы не было ни суматохи, ни беспорядку. Я любил «разжевать» и в рот положить, но потом и спросить… так говорили про меня фельдфебели моего батальона.

По переходе моем на Первую речку у меня случилось два горя: издох, пал мой Васька от заворота кишок, и я его зарыл внизу в овраге, взбесился мой сеттер Бойка, пробывший со мной всю войну, мне пришлось пристрелить его из карабина. Был большой охотник гонять китайских кошек, вскакивал на двухаршинный каменный забор, перебирался на крыши фанз и там гонял кошек, где бы и как бы я или брат Николай ни спрятались бы — Бойка всегда найдет.

Я очень часто посещал городской собор, где очень хорошо пел архиерейский хор. Архиепископ Евсевий хорошо служил, как человек он был умный, добрый и приветливый. Около казарм на Эгершельде В. А. Яблочкин заложил полковую церковь во имя благовещенья Пресвятой Богородицы. При моем ктиторстве было собрано около 15 тыс. руб., и тут капля моего меда есть. Были приобретены чудные-дорогие Евангелие, крест, сосуды и прочие принадлежности. В полку была сооружена в Порт-Артуре по моему проекту полковая икона-складень, на литых медных доках с серебряными ризами, и все вызолочено было через огонь. Икона осталась в Порт-Артуре, и как я ни настаивал взять с собой в поход, по примеру наших дедов, все-таки начальник хозяйственной части подполковник Азарьев оставил ее там, и она пропала бесследно…

1907

Встретили 1907 год. В начале января во Владивосток приехала семья князя А. В. Барятинского: жена Мария Сергеевна с маленькой, лет 5–6, дочерью Марией. Жили они открыто, и я был всегда у них желанный гость. Князь и княгиня называли [меня] всегда и везде — дядя Миша. Большие деньги проживали князь и княгиня. У князя был камердинером итальянец Жозеф, хороший услужливый человек. А. В. Барятинский держался больше нашей средней офицерской среды, как бы избегая высших чинов крепости. Все офицеры у них всегда радушный прием имели. У княгини была святыня — это крест со святыми частицами мощей, принадлежащий нашему великому полководцу Суворову, который его всегда имел во всех походах.

В лагери вышли на стрельбище на Второй речке. Маневры ограничились районом крепости.

Князь А. В. Барятинский подал рапорт о награждении его за Ляоянские бои (Мындяфан), подумал я и тоже подал со свидетельскими показаниями, и в августе месяце Георгиевской думой в Петрограде были удостоены я, князь и Ханжин награждением орденом Святого Георгия 4-й степени. Ура-а-а! Как мы были рады… Княгиня Марья Сергеевна даже плакала. Меня первым поздравил телеграммой генерал Николай Иудович Иванов. Мне преподнесли два креста: 8-я рота и княгиня М. С. Барятинская[111]. Оба креста храню как святыню. Теперь я был удовлетворен вполне. Неизъяснимо было приятно носить беленький крестик. Я почивал на лаврах…

Революционеры все-таки работали, у матросов, саперов и минеров было неспокойно, и вот 21 октября вспыхнул бунт во флоте[112]. Во время службы в соборе началась стрельба с судов и по судам. Последнее время я приказал офицерам воздержаться от посещения города и просил быть начеку. Как только началась в городе стрельба, я приказал встать в первое положение, сам же взобрался на бруствер опорного № 1 пункта, установил зрительную трубу и соединился телефоном с общей крепостной сетью. Один 2-дюймовый снарядик ударил в отхожее место на форту М[уравьева]-А[мурского]. Улицы Каторжной, Рабочей и Голубиной пади были пустынны, даже не было видно одиночных людей. Приезжал ко мне разъезд от коменданта крепости, и на вопрос его начальника: «Как у Вас, господин полковник?» — я ему только показал на слободки рукой и сказал: «Пустыня»… Бунт наши стрелки опять быстро ликвидировали. Была попытка минного батальона вырезать две стрелковые роты, стоявшие в их казармах, но бдительность дневальных и телефониста помешала им. За бунт был расстреляно матросов 19 человек и минеров 16 человек. Так кончился бунт во Владивостоке. Слава о верности стрелков присяге и императору загремела в Петрограде. 11-й полк получил шефа государыню императрицу Марию Феодоровну — петлицы на воротник мундира и вензель на погоны[113].

К Рождеству 4-й батальон перешел в казармы на Вторую речку, и я получил квартиру в три комнатки там же в «Харбинском» бараке, я считал себя счастливцем. Был получен высочайший приказ о пожаловании 11-му полку за Японскую войну Георгиевского знамени[114]. Я от радости так напился, что еле добрался до дому и все-таки еще мог купить столовые часы фабрики Сеннет за 45 руб. Ура-а-а!

На Второй речке стояли 1-й и 4-й батальоны. Я как старший был назначен комендантом и наводил порядки. Кроме прямых обязанностей, мне поручались генерал-губернатором Андреевым расследования по политическим делам, и исполнял с успехом. Когда Андреева сменил губернатор генерал Василий Егорович Флуг[115], то и он привлекал меня к распутыванию уголовных дел, и своим честным отношением спас владивостокского полицеймейстера полковника Генриха Ивановича Лединга[116] от арестантских рот; мое расследование было вырезано из следственного дела, но в день 1-го заседания судебной палаты по делу полковника Г. И. Лединга я нашел у себя черновик всего расследования и представил как свидетель Судебной палате. По рассмотрении палатой и прокурором последний отказался от обвинения и Лединг был оправдан… Публика мне устроила овацию, а Генрих никогда меня не мог забыть «до самой смерти», которая скосила его на Юго-Западном фронте от простуды.

1908

В высочайшем присутствии 17 февраля 1908 года состоялась прибивка Георгиевского знамени, пожалованного 11-му Восточно-Сибирскому стрелковому Ее Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны полку за отличия, оказанные в войну с Японией.

На особом листе после этой надписи собственноручно написано: «На вечную славу полку. Мария. 17 февраля 1908».

Дальше идут подписи: Михаил, Ольга, пр[инц] Петр Ольденбурский, генерал-адъютант Линевич, генерал-адъютант князь Барятинский (отец)[117] и т. д.

Окончательная прибивка и освящение знамени было во Владивостоке[118]. Освящал знамя архиепископ Евсевий. Парад был на Первой речке, на лугу, который теперь весь застроен. Присутствовали комендант крепости генерал-майор Ирман, начальник дивизии генерал-лейтенант Ольшевский, контр-адмирал Матусевич, генерал-майор Тохателов, генерал-майор Томашевский, генерал-майор Шинкаренко, полковник барон Будберг и много других. Был парадный обед и бал с ужином.

Мне на Второй речке жилось очень хорошо, жили мы дружно, особенно я был дружен с Басаловым, Зевакиным, Похвисневым, Доруховским, Белопольским, молодежь держал «в струне». Через большую дорогу жили наши артиллеристы, но я редко бывал у них, старых уже не было, а новые из России были «с душком»… Из них я был хорош с Гогоберидзе, Грузевич-Нечаем, и старым Григорием Семеновичем Петровым, вот и все. В город я ездил часто, так как ходило четыре пары дачных поездов от Владивостока до Угловой и обратно. Часто бывал у Барятинских, и они приезжали, и раз мой Петров угостил их — бекасы в луково-томатном соусе со сметаной, так что княгиня пальчики облизала… Вообще жили по-хорошему. В воскресенье я бывал за обедней в соборе, потом шел прогуляться и посидеть у памятника Невельскому — полюбоваться на бухту Золотой Рог, кто-нибудь подходил, и мы отправлялись в ресторан Василия Михайловича Шуина[119], который встречал всегда низким поклоном с рукопожатием в обе ручки, сперва холодная водочка со свежей икоркой, крабом, креветками, ветчинкой и т. д., потом подавалась кулебяка с визигой и яйцами, осетриной и рисом, зеленым луком и с яйцами, а дальше обед, кофе с ликерчиком, извозчик, вокзал, поезд, Вторая речка, квартира, полутемная спальня с кроваткой и сон праведника в воскресный день… Это расписание № 1.

Сатана не дремал, и поведение праведника ему претило, и он пускался на искушения праведника, стараясь искусить к вечеру. Праведник пил вечерний чай в 5 часов, ему вдруг становилось «скушно», как говорили московские купчихи. Он тоскливо смотрел на потолок харбинского барака, от которого комната имела вид ящика из-под пианино… ему хотелось жизни и развлечения… Быстро праведник умывался, одевался и бежал на разъезд Вторая речка, билет за 20 коп. — и поезд тихо подходил со стороны станции Седанка. Через 20 минут праведник уже на Светланке[120] любезно раскланивается налево и направо… Кофе и мороженое у Кокина, билет 1-го ряда в оперетке и, наконец, театральный зал и знакомые в зале, и знакомые за кулисами… Игривые звуки и мелодии заставляли сердце усиленно биться. Во втором акте подходит Александр Капитонович Борисов (частный поверенный[121]) и тихо спрашивает: «Где ужинаете?». — «Давайте в „Золотом якоре“». — «Хорошо, идет». Оканчивается оперетка, и своя компания прямо переходит наверх в ресторан, и питие до трех часов, потом компания переходит в кафешантан «Модерн» или «Тихий океан», и там оканчивался в часов шесть утра путь уже грешника. Идешь на вокзал, садишься на первый дачный поезд — и в 7 часов дома, а в 8 идешь в роты на поверку занятий. После обеда глубокий сон, часто без ужина, и на другой день встаешь свеженький и бодренький.

По средам наша компания сбиралась у Г. И. Лединга на обед, такого обеда вкусного, обильного нигде во Владивостоке нельзя было встретить, и компания засиживалась до 6–7 вечера, а оттуда шли в театр… так жили во Владивостоке.

Лагерем встали на Второй речке, сейчас же за нашими бараками, на месте бывшего когда-то опытного виноградника. В. А. Яблочкин был назначен командиром лейб-гвардии Егерским полком[122], а наш полк получил полковник Илья Зурабович Одишелидзе.

Барятинские были в Петербурге у своих и соблазняли, и просили приехать к ним, взяв отпуск. Я прослужил на Дальнем Востоке ровно 10 лет, а поэтому имел право на 6-месячный отпуск. 22 июля 1908 года я выехал из Владивостока по маршруту Москва — Анна, Воронежская губерния (имение князей Барятинских) — Феодосия — Анна — Москва — Петербург — Москва и Владивосток. По знакомству с агентом М-Н спальных вагонов Михаилом Ивановичем Кокиным мне во Владивостоке дали двухместное купе 1-го класса, без посадки другого пассажира, а посему ехал принцем. В Иркутске на поезд сел секретарь правления Забайкальской ж.-д. Тоцкий, мы с ним познакомились и всю дорогу не расставались, ехали весело. Я был похож на школьника, вырвавшегося на волю из школы. Одна мысль — еду в Россию после 10-летнего заточения на Дальнем Востоке — пьянила, как вино…

Быстро несся наш поезд, приходя и уходя со станций в минуту минута. Кормили отлично, вводя местные продукты: ели и грибы — хорошо ели. С нами в поезде ехала американка-корреспондентка какого-то американского журнала и зорко следила за нами с Тоцким, как мы пили и ели, главное — пили… Вот и Урал, промелькнул столб с надписями Азия — Европа[123], и мы помчались под уклон, на станции Раевка вагон-столовая был отцеплен по причине лопнувшего колеса, мы с Тоцким были удручены, что заметила корреспондентка-американка и от души смеялась прямо нам в глаза. Поезд мчался, станции только мелькали, все ближе и ближе Москва, которую не видел 15 лет…

Москва, Москва, сколько в этом звуке для сердца русского слилось… Поезд плавно сразу встал, и вижу и брата Николая, и Екатерину Александровну, Веру, Володю и Муху… Нас ожидал шикарный извозчичий парный экипаж, и мы поехали. Я радовался, как ребенок, своей матушке-Москве, и эта радость передавалась всем моим. Брат жил на Тверской, с угла на угол с церковью Благовещения, занимал шикарную квартиру в десять комнат, хорошо обставленных, жил не по-нашему, по-дальневосточному — в фанзушке или в барачке… Не буду говорить, как я рыскал по Москве, осматривая все ее уголки, вспоминая свое прошлое — и детство, и юность. Вскоре брат пере ехал на дачу в Малаховку, 20 верст по Рязанской железной дороге. Съездили помолиться к Троице преподобному Святому Сергию Чудотворцу, помолились Черниговской иконе Божией Матери. Поехали в Ярославль, на старое пепелище. Остановились в гостинице Кокуева. Побывали в домике отца. Вдова, жена брата Екатерина Михайловна, еще жила в своем домике. Отслужили панихиды на могилах, на Леонтьевском кладбище — отца и матери, на Туговой горе — брата Александра. Съездили помолиться в Толгский монастырь, но так как обедня уже давно кончилась и собор был заперт, и мы не могли помолиться, то и пошли с грустью, на монастырском дворе встретили монаха, которому поведали свое горе — приехать за девять тысяч [верст], и не удалось помолиться покровительнице ярославцев… Монах сказал, что этому горю можно помочь, и попросил подождать. Видим, собор отпирается, идут монахи и сам отец архимандрит — тот самый монах, которого мы встретили на монастырском дворе. Он предложил нам идти в собор. Соборно с полным хором певчих, торжественно, с умилением был отслужен молебен… В конце молебна весь хор монахов встал перед Царскими дверями и особенно умилительно пропел: «Высшую небес, и чистшую светлостей солнечных»… слезы невольно побежали из глаз… Да, как хороша искренняя горячая молитва. Я поблагодарил отца архимандрита и всю братию за молитву и ласку.

На обратном пути, на пароходе, встретили Леонида Николаевича Пастухова, и он уговорил нас отзавтракать с ним. Мы не виделись с Л[еонидом] Н[иколаевичем] целых 15 лет, он сильно постарел. Вспомнили наши спектакли и исполнителей, наш артистический кружок. В Ярославле мы пробыли три дня, но старых ярославцев встретили мало. К удивлению моему, как мне все показалось мизерно: и набережная низка, и Волга узка, и Тугова гора маленькая, и так все и вся… да, после гор Маньчжурии, рек Сибири, после водного простора океана покажется мизерно в нашей Ярославской губернии все и вся.

Прожив у брата до середины августа, я двинулся к Барятинским в имение Анна Воронежской губернии; надо было доехать до станции Графское, а оттуда по ветке — до самой Анны. Приехал на Графскую, меня встретил приказчик и указал вагон, специально приготовленный для меня. В Анне, на станции, меня встретил Анатолий Владимирович. Подъезжая к имению, я увидел, что все украшено флагами, и спросил: «Почему?» Анатолий Владимирович ответил: «По случаю приезда дорогого дяди Миши»… Для меня была приготовлена большая комната, и, войдя в нее, я увидел на стене картину «Тюренченский бой» в дубовом венке, перевитом Георгиевской лентой… дальше идти некуда. Встретили меня сам князь Владимир Анатольевич, княгиня Надежда Александровна, княгиня Мария Сергеевна, княгиня Анна Владимировна с мужем князем Павлом Борисовичем Щербатовым, Ирина Владимировна с мужем Сергеем Ивановичем Мальцевым, княжна Елизавета Владимировна с женихом графом Петром Николаевичем Апраксиным — как родного, не знали, как выказать мне свое внимание. Прожив около трех недель и отпраздновав именины княжны Елизаветы, подарив ей японскую чайную чашку «саццумм», я отправился в Крым; меня провожали все, кроме стариков, и с полковым оркестром из Воронежа, который играл на именинах.

В Крыму стояла, как всегда, «золотая» осень… 8 сентября 1908 года, через 10 лет, в 10 часов утра, поезд остановился у городской станции г. Феодосии. На перроне стояли мои старые хозяйки и плакали… я вышел из вагона и обнял их. Тут же стояла и Феня Макарова, теперь дама, госпожа Г., встреча была для меня неожиданная, но сердечная… Тут же был и Николай Николаевич Витковский, управляющий отделением государственного банка. Сели на извозчиков и поехали на старое Крымское пепелище. Опять я в той же комнатке, как и десять лет назад. Как были рады мои старые хозяйки, но Тараса уже не было — он был в могиле… Тот же вид из окон, тот же прибой моря, тот же чудный воздух, но не те года… С 1-го же дня я начал свои посещения, был в Виленском полку, но многих не было: кто помер, кто перевелся, кто ушел в отставку. Побывал у С. С. Мосаковского, М. С. Виноградовой, Ламси, Мурзаева, А. А. Емелина, Дуранте, и у многих других, и как все постарели… неужели и я постарел, но я этого не замечал.

Мои старухи кормили меня крымской кухней: шашлыки, чебуреки, султанка в сметане, скумбрия на шкаре, пилав из мидий, а затем борщ малороссийский, вареники и перед всем этим водочка под керченскую селедочку, после этого белое подобедовское винцо. По утрам я брал в городской купальне горячие морские ванны, а после них заходил пить кофе к Фене, затем шел домой и засыпал от морских ванн часа на два. Вечером катание по окрестностям города: в лагерь, к часовне Святого Ильи, за вокзал по Керченской дроге, в с. Насыпкой, затем ужин, прогулка на мол — воспоминания прошлого… По целым часам сидели на песке берега и слушали прибой, много он говорил сердцу… Так жили в Крыму…

Было начало октября, получил одну телеграмму от А. В. Барятинского: «Ждем, пора возвратиться», потом другая, третья и, наконец, от самого старика-князя… Надо было ехать. В ночь с 31 октября на 1 ноября в 12 часов ночи мы расстались — со старухами дома, а с Феней на городском вокзале… Расставание было, как и в 1898 году, — любовь не ржавеет. Поезд подхватил меня, и 3 ноября я был в Анне среди добрых и милых Барятинских и не знал, право, где было лучше — или в Крыму, или здесь, в Анне… Теперь ездили на охоты с огромным запасом и питья, и закусок. На одной из охот устроили шутку с поручиком П. Ф. Зацневским[124]: взяли у маленькой княжны игрушку-зайца — хорошо сделанное чучело зайца — и спрятали его во время загона в заросль осоки, и когда загон кончился и охотники собрались к «обозу», я как бы случайно увидел зайца, крикнул: «Павел Францевич, заяц»… Он моментально вскинул ружье, бежит несколько шагов к зайцу и выпускает заряд из другого ствола, все так и покатились от хохота… В зайце оказалось только две дробины. Дома все смеялись. В средине ноября все анницы в одном вагоне 1-го класса, и я с ними, выехали в Петроград; я доехал с ними до Москвы, слез, а они поехали дальше. В Москве я пробыл с неделю. Володю, моего племянника, пришлось или, скорее, удалось, по просьбе моей, как Георгиевского кавалера, через великого князя Константина Константиновича[125], [записать] в 1-й Московский кадетский корпус. Брат был переведен в 1-й участок Басманной части, и квартира была на Новой Басманной улице, в казенном полицейском доме, тоже хорошая квартира. В конце ноября я был в Петрограде и, дабы не стеснять князей, поместился недалеко от них: угол Большой Морской и Вознесенского проспекта, в гостинице «Бельвю», а дом князей был по Вознесенскому проспекту, № 2, против военного министерства. Разумеется, во все праздничные дни обошел все соборы: Исаакиевский, Казанский, Петропавловский, Воскресения на крови, побывал и помолился в домике Петра Великого, в Почтамтской церкви, куда ходили князья Барятинские. Осмотрел Императорский Эрмитаж, где встретил меня бывший мой солдат 8-й роты унтер-офицер Смирнов, и осмотрел галерею Петра Великого. Был во всех императорских театрах, в Суворинском и у Коммиссаржевской, где встретил генерала А. Н. Куропаткина, который при всех в зрительной зале в партере расцеловал, и мы все антракты проговорили, вспоминая боевое прошлое. Часто с князем Анатолием Владимировичем завтракали в «Вене»[126], угол Гороховой и Малой Морской, так что старая княгиня спросила, что нам, видимо, не нравится их стол… С князьями бывали у Щербатовых, Балошевых, Корфов и других, и после двух-трех раз свиданий все меня называли «дядя Миша». Где бы я ни был, Анатолий Владимирович знал и находил. Как хорошо мне ни гостилось в Питере, а Москва больше нравилась, тут было что-то родное, близкое к сердцу…

Вскоре по приезде мы с князем Анатолием Владимировичем явились государыне императрице Марии Феодоровне, были высокомилостиво приняты и приглашены на завтрак, на котором государыня пила за мое здоровье, а после завтрака долго беседовала и расспрашивала про свой 11-й полк.

3 декабря я представлялся государю императору в Царском Селе. Государь нас принимал в биллиардной комнате. Когда государь подошел ко мне и, назвав мою фамилию, подавая руку, спросил: «А Вы давно приехали. Вы приехали с Барятинскими и являлись с Толей моей матушке, а почему он не явился?» Я ответил, что князь Барятинский заболел. Государь долго расспрашивал про службу на Дальнем Востоке и про мое участие в Тюренченском бою, когда я окончил, он, подавая руку, сказал: «Благодарю Вас за Вашу славную боевую службу, желаю Вам здоровья и успехов», — и, продолжая держать мою руку, спросил: «Вы ранены?» Я ответил: «Нет». — «Может быть, контужены?» Я ответил: «Никак нет, Ваше императорское величество». Тогда он обращается ко всем со словами: «Вот, господа, и не ранен, и не контужен, мишень-то какая», — и милостивая приветливая улыбка его проводила меня.

В середине декабря, на рождественские праздники, я распрощался с добрейшими князьями Барятинскими, Яблочкиным и отправился в Москву к брату. Как-то у брата, зайдя на кухню, увидал «родовой» образ, сооруженный отцом, висевший в углу кухни… Я выпросил его у брата и у Оловянишников, на Никольской, заказал написать такого же размера Святую икону Толгской Божией матери, сделать на них серебряные, вызолоченные ризы и соединить их в двухстворчатый дубовой складень. 8-й роте, не имеющей ротного образа, так как таковой пропал в Порт-Артуре, заказал большой образ Николая Чудотворца со стильной бронзовой лампадой. Это было ответом за поднесенный мне ротой Георгиевский крест. Этот образ находится теперь (1921) во Владивостоке, на Эгершельде, в Церкви Благовещения, бывшая 11-го полка.

1909

Рождественские праздники и новый, 1909 год провел и встретил у брата Николая. Торжественно, как на Пасху к заутрене, гудели в полночь московские колокола сорока-сороков, призывая москвичей помолиться о «наступающем лете». Церковь Святого Петра и Павла, что на Новой Басманной, была полна молящихся. Сел на поезд-экспресс 3 января и через девять дней был уже во Владивостоке, но 4-й батальон был уже в городе, в казармах на Эгершельде, а квартира моя была в штаб-офицерском флигеле в пять комнат, из коих две уступил штабс-капитану Николаю Николаевичу Ивановскому. Столовались мы вместе, у нас было три денщика, и им было у нас раздолье[127]. Жили мы хорошо, обед готовился вкусный, были всегда закуски, водка, вина, пиво и ликеры, стоило все это гроши. Вели образ жизни «холостецкий», по расписаниям, изложенным на странице 113-й[128], но так как я в карты не играл и особенно не тратил, то были всегда сбережения в Русско-азиатском банке 3–5 тыс. Отпуск вскочил мне в порядочную сумму…

Вскоре приехали и князья Барятинские, заняли квартиру на Эгершельде, около казарм, против полковой церкви. Я и Ивановский часто бывали у них. Полковых офицеров бывало у них много, много было и моряков: барон Остен-Сакен, Сергеев и др. Часто бывал у них наш начальник дивизии генерал Владимир Александрович Ольшевский, у которого были две дочки, словно голубочки, Ниночка и Мурочка.

Командир полка полковник И. З. Одишелидзе приказал мне выбрать место лагеря. Я ему представил несколько проектов, и он выбрал место: по скату высоты 93, к ли нии железной дороги, в лесу, за Второй речкой. С начала апреля я начал разбивку и планировку дорог и линеек, а с 1 мая устройство лагеря: кухни, отхожие места, колодцы, офицерское собрание и карцера при заднем лагерном карауле. Разбивку мест палаток нужно было так произвести, чтобы, сохранив прямолинейность, возможно больше пощадить деревьев от вырубки, почему мне пришлось лично разбивать и указывать место каждой палатки. Деревья, предназначенные к вырубке, отмечались собственноручно отметкой масляной краской на стволе. Работа кипела, я с раннего утра до позднего вечера был на работах. Все строилось по моим чертежам и указаниям, кроме колодцев, о которых было много спору: я предлагал вместо постройки колодцев провести воду по трубам из колодца на Второй речке у казарм, в котором было много воды и отличного качества, в выкопанных воды не оказалось… Лагерь в середине июня был готов. Расположенный в крупном лесу на берегу залива, он больше походил на климатическую станцию. На каждом шагу были красивые виды и картины: вид от собрания, с «ландышевой» горки, на залив, площадка Согласия с громадной клумбой с бюстом девушки посредине, главная дорога, соединяющая лагерь с большой дорогой, передняя лагерная линейка с часовенкой против переднего лагерного знаменного караула… Было снято много фотографий, которыми еще резче выделялась красота уголков лагеря. Полковник И. З. Одишелидзе заказал мраморную доску с датами постройки лагеря, и ее привинтили к часовенке. С водой было много хлопот и трудов, так как приходилось и рыть новые ямы, и возить [воду] с Первой речки из указанного мною колодца и даже из ручейка, текущего вдоль большой дороги.

Свободное время я посвящал военной литературе, особенно тактике и стрелковому делу, много книг выписал на собственные деньги и теперь (1921) остатки храню как зеницу ока, так как таких книг теперь не достанешь. Практика и несколько щелчков по носу от начальства показали во многих случаях неисполнение «словесных» приказаний подчиненными и пропуск мимо ушей таких же докладов начальством, а поэтому приказания отдавал и доклады представлял письменными, и это не нравилось ни подчиненным, ни начальству. Мое приказание по батальонам Второй речки должны были прочитать и командир роты, и его фельдфебель, и расписаться в прочтении, потом я пошел дальше, чем принес себе много пользы по службе, оберегая себя письменным документом.

В день Георгиевского праздника 26 ноября 1909 года я был произведен в полковники — на 30 году службы[129].

1910

Наступил 1910 год. Полковник И. З. Одишелидзе уехал в Петроград хлопотать себе получше службу — армейская служба была для «моментов»[130] и тяжела, и не по нутру… Остался за него полковник Тарасенко — «деятель» острова Сахалина, где командовал Александровским местным батальоном, и во время высадки японцев в 1905 году, во время отступления, у него пропал без вести денежный ящик с 180 тыс. руб. Вдруг от военного министра пришла телеграмма: полковнику Тарасенко сдать командование полком старшему в полку, т. е. мне, но Тарасенке протежировал Ольшевский, который и навалился на меня, в чем ему поддакивал начальник штаба дивизии полковник Гиршфельд…

В середине февраля был назначен маневр частями дивизии — «зимняя оборона крепости со стороны Амурского залива». Я был начальником обороны. Противник наступал по льду залива. Только что войска обороны расположились на позициях от устья Первой речки и до мыса Токаревского, как в главный резерв приехал генерал Ольшевский и сразу повышенным тоном спрашивает меня: «Где резерв?» Я ему доложил, что резерв пришел со Второй речки, и люди сейчас едят горячий завтрак в казармах. Поехали по линии обороны, и все время «привязывался» к пустякам, это меня бесило, и я отвечал ядовито… Ольшевский фыркал, а я улыбался… Я ясно видел, что против меня дурака Ольшевского настроил жидовский выродок Гиршфельд… Кончился маневр, последовал отбой. Все разошлись по своим местам. На следующий день был назначен разбор маневра в штабе дивизии на Эгершельде в 10 часов утра. Собрались начальник дивизии, командиры полков, дивизионов и батарей и бригад пехотных и артиллерийских. Ольшевский что-то пролепетал, а затем дал слово критики наглому Гиршфельду, который нагло, считая окружающих профанами военного искусства, понес такую ахинею против моих распоряжений, что у многих на лицах выразилось недоумение… Главное, на что упирал Гиршфельд, это 1) половину пулеметов я оставил в резерве до выяснения пункта удара, и 2) резервы по улицам города шли не в колонне, а справа рядами по тротуарам, как под артиллерийским огнем. Целесообразность моих распоряжений для всех была ясна. Свои заключительные доводы я закончил фразой: «Кто был в боях, тот может судить о моих распоряжениях», — и при этом я нервно стучал пальцами по столу. Начальник дивизии генерал Ольшевский позволил себе истерично выкрикнуть: «Я вас, подполковник Иванов, попрошу во-о-он!!!» — у меня помутилось в голове и мелькнула мысль дать ему в морду-у-у, но сознание вернулось, предстал перед глазами суд, каторжные работы… и… я встал безмолвно и вышел… Боже, как негодующе завопил Ольшевский, как запротестовал Гиршфельд. Сию же минуту достали «Воинский устав о наказаниях» (Св[од] Воен[ных] Пост[ановлений]. 1869. Кн[ига] 22-я, изд[ание] 3) подвели 96-ю статью: «За неоказание с намерением должного начальнику уважения и т. д… гауптвахта от одного до трех месяцев». Сейчас же отдали приказ по дивизии: я отстраняюсь от командования полком, подвергаюсь аресту на семь суток на гауптвахте и предаюсь суду по 96-й статье В. У. о наказаниях. Донесли командиру корпуса, он же комендант крепости, генералу Ирману, который, видя во всем этом что-то неладное и зная Ольшевского и Гиршфельда, письмом просил Ольшевского прекратить это дело, но дурак Ольшевский не послушал, Ирман вторично ему пишет, тот настаивает на своем. Ирман призывает меня, и я докладываю ему по совести все… Тогда генерал Ирман поручает генералу Косьмину[131] (командир 2-й нашей бригады) произвести дознание, которое пошло командующему войсками генералу Лечицкому[132], от него военному министру. Приказом по крепости я освобождался от ареста, и он был похвальное слово мне. Прошло лето, и вот генерал Ольшевский получает предложение подать в отставку, а тут Ниночка выходит замуж за Старцева… И он меня приглашает к ней шафером.

1911

Наш полк получает полковник Николай Карлович Войцеховский[133]. Тут опять история… я ему являлся как бревно в глазу: я офицер с основания полка, полковник, георгиевский кавалер, знающий дело и знающий себе цену, не прислуживающийся, держащий себя с достоинством… Все это было не по нраву полковнику Войцеховскому, и он возненавидел меня всей силой своей злой души. Он, кажется, ненавидел всех. Я сразу определил характер отношений с ним и решил быть строго официальным. Мне как старшему полковнику он поручал производство смотровым порядком стрельб, испытание учителей молодых солдат, испытание обучения молодых солдат, смотр взводных и ротных учений, испытание учебной команды и другие поручения. По исполнении какого-либо поручения я подавал письменный доклад, копию его оставлял у себя, но этот порядок ему, видимо, не нравился, так как документально видна была моя служебная деятельность.

Сидя как-то вдвоем в кабинете полковой канцелярии, зашла речь о боевых наградах за японскую войну. «Я, знаете, не придаю никакого значения Георгию за эту войну», — говорил мне полковник Войцеховский, на это я ответил: «Господин полковник, Георгий все-таки доказывает, что человек смотрел в глаза смерти, знаете, а сколько мерзавцев около штабов околачивалось и праздновали труса…» Он понял, что я намекнул на него, и позеленел[134]. С этих пор наши отношения еще больше обострились, но по службе он никак не мог меня поймать — я делал свое дело, как всегда.

В мае месяце, вследствие болезненного состояния А. В. Ба рятинского, они уехали в Петроград к своим. Я, хотя редко, но писал о новостях полка и Владивостока. Старик князь прислал мне в подарок хорошую палатку Кебке[135], так что в лагере у меня в казенной палатке был кабинет, а в Кебке спальня.

Прошли лагери со стрельбами и маневрами, и опять засел в Эгершельде. Высшее начальство — командующий войсками генерал Лечицкий и командир корпуса комендант крепости генерал Ирман, губернатор генерал Флуг — все относились ко мне душевно-отлично, даже архиепископ Евсевий — и тот приглашал к себе на именины, где я познакомился с генерал-губернатором Николаем Львовичем Гондатти. Есть пословица: «Царь жалует, да псарь не жалует», так и у меня.

Я продолжал жить вместе со штабс-капитаном Н. Н. Ивановским, дружба дала трещину: нас обсчитывал и обкрадывал его денщик и наш повар Николка Дудкин, я его уличил и выругал как следует, Ивановский стал доказывать невинность своего Дудкина, я взял свои записи и доказал, что Дудкин вор, по записям было видно, что чуть не ежедневно покупались яйца — два-три десятка, сахару покупалось по два пуда в месяц, а о ценах и говорить нечего… Арбуз платился 1 руб. штука, а на рынке стоил 30 коп. Ивановский надулся, как мышь на крупу, и мы не разговаривали три дня, тогда я ему предложил освободить квартиру, он залебезил передо мною. Я завел по особой форме «продуктовую книгу», по которой видно было, какое количество продукта куплено и сколько дней расходовалось.

Я за всю свою 40-летнюю службу не встречал ни одного денщика, ни артельщика, который бы не крал — это черта русского человека, что так блистательно подтвердила революция. Россию разворовал «голотяп», воспользовался «жид».

Нашу дивизию принял генерал Михаил Михайлович Добровольский, добрый человек, но любящий карты, но только не топографические… Было несколько неприятных случаев.

1911[136]

Наступил 1911 год. Мои служебные отношения с В[ойцеховски]м были натянуты. Я продолжал служить по-ста рому — все поручения были исполняемы образцово. Перед маневрами В[ойцеховский] заболел, и мне пришлось командовать полком. Маневры были большие — частями 1-го и 4-го корпусов, под руководством командующего войсками генерала Лечицкого, строгого, но справедливого начальника. В[ойцеховский] меня как бы ставил под обух… но это послужило только к укреплению моему. Офицеры и солдаты были очень довольны, что полком командовал я. Пришли с маневров и зажили по-старому. У нас заведено было, что каждое воскресенье и праздник пекся большой пирог и приглашались гости на «пирог и рюмку водки», бывал мой благоприятель следователь окружного суда Николай Васильевич Денисов, чудный цитрист Богославский, Михайлов, генерал Иван Александрович Фотенгауер (Фотя), и многие. Пили и пели под цитру. Разумеется, все доносилось В[ойцеховско]му, но посещение генерала Фотенгауера, нашего командира бригады, не давало ему в руки оружия против меня. Очень часто бывали в оперетке.

1912

Наступил 1912 год — столетний юбилей Отечественной войны. Только и говорили о ней, читали, вспоминали и составляли проекты и сметы предстоящих празднеств. Я как бывший [офицер] Виленского полка, основанного в 1811 году и принимавшего участие в Отечественной войне, получил медаль 1812 года[137]. Наш командир полка полковник Войцеховский, утомленный командованием полком, захотел отдохнуть и в конце мая отправился в отпуск в Россию, а я остался временно командовать полком. Полк вышел в лагерь-парк за Второй речкой. Строго, систематически следил за всем, с 5 часов утра я уже был на ногах и начинал день с осмотра кухонь: поверял порции, пробовал пищу, а затем обходил лагерь. Пил чай, садился на лошадь и ехал на стрельбу, ученья, везде и во всем был мой глаз. Замеченное записывал и по записям отдавал собственноручные письменные приказания. Отбыли смотр стрельбы — полк дал «сверхотлично»[138]. Каждое первое число месяца посылал В[ойцеховско]му доклад о состоянии полка, всесторонне освещая службу полка, но, разумеется, копии оставлял у себя. 26 августа[139], на ипподроме, состоялся грандиозный парад с салютом из сотни орудий. Мое командование прошло без всяких инцидентов. В лагере побывал генерал Лечицкий с санитарным инспектором округа и пришли в восторг от красоты, чистоты лагеря. Генерал Лечицкий поблагодарил меня за полк, видя, что я могу командовать полком. В начале сентября приехал «сам» командир полка.

29 августа полк под моей командой выступил на маневры. 30-го был маневр частями полка от [ст.] Океанской до [ст.] Надеждинской. От пос. Чичагова[140] до Раздольного шли походным порядком. Маневры были в районах Раздольного, Новонежино, Занадворовки, Брусьев, Славянки, и обратно — Барабаш, Черкасский. 17 сентября в Барабаше разбор всего маневра и после обед. Погода с каждым днем становилась все холоднее и холоднее, ночью не было возможности спать. 23 сентября выступили из Раздольного в Надеждинское — дождь, крупа, гололедица. Войдя в лес, я полк остановил и приказал вырубать четырехаршинные палки для шатров. 1-й батальон не исполнил моего приказания, и я как будто не замечал. Пришли в Надеждинское в 5 часов вечера, тайфун со снегом ревел. Роты, вырубившие палки, поставили «шатры-костры» и очутились в тепле, а роты, не исполнившие моего приказания, дрогли от холода. Я ничего не говорил, но они чувствовали плоды своего непослушания. Я с генералом Соковниным на станции Надеждинская выпили три бутылки горячего красного вина — и то еле согрелись. Ночь была ужасна, но я спал в палатке, и солдаты говорили… 24 сентября прибыли на свою Вторую речку, и как хороши показались нам наши квартиры! С 25 по 31 октября пробыл на полевой поездке. 26 ноября, в день Георгиевского праздника, комендант крепости генерал В. А. Ирман дал обед нам, Георгиевским кавалерам.

Нашу дивизию принял генерал Николай Александрович Третьяков — герой Порт-Артура, невозмутимо-спокойный человек, добрый, умный и отзывчивый. Полевую поездку в конце октября мы исполнили под его руководством. На пароходе «Батарея» мы выехали из Владивостока в залив Восток, где высадились и с большими трудностями ночью достигли села Душкина, от которого и начали работы по маршруту деревня Домашлин — Промысловка — Петровка — Царевка — гора Тинхол и Романовка, а от нее по железной дороге с песнями, полевая поездка была веселая.

Осенью текущего года я стал встречать миловидную барышню лет 15–16, то с барышней, то с дамой, и почему-то мне памятна встреча около Городской думы. У нас в полку считался «всезнайкой» капитан Николай Александрович Похвиснев (командир 15-й роты), вот к нему-то и обратился с вопросом: «Кто такая?» — он, оказывается, был уже с ней знаком. Оказалось, она — дочь бухгалтера казначейства К. Ю. Клиндера, имя Зиночка, а другая ее сестра — Валя. Н[иколай] А[лександрович] сейчас предложил познакомить. Это было в начале августа месяца. Познакомиться не удалось: то выход из лагеря, то маневры, но меня почему-то заинтересовало… 17 октября 1912 года я познакомился и увлекся. Часто семья вся, по праздникам, приезжала ко мне на Вторую речку — на пирог, и чем дальше шло знакомство, то больше я увлекался… Сразу у меня переменился образ жизни — расписание № 2 не исполнялось, а по правде говоря, мне надоела эта канитель. С 1 августа я являлся в новой должности старшего штаб-офицера полка, т. е. помощник командира полка, Войцеховскому это очень не нравилось… Он задумал покончить со мной. Время подходило давать аттестации, задумал он думу худую и накатал такую аттестацию, что по положению мне через два месяца приходилось подавать в отставку. Когда прочитали его обо мне аттестацию, то члены комиссии не верили своим ушам, знали меня со всех сторон и все дали отпор; вот тут-то и сыграли огромную роль копии моих докладов, которые по требованию начальника штаба дивизии полковника Николая Николаевича Кржеминского были вытребованы от меня, и дали документальные данные о моей службе. Прочтя мои доклады, начальник дивизии сказал, что он до сих пор никогда не видел ничего подобного… Мое четырехмесячное командование полком было учтено, и комиссия постановила: «Предложить полковнику Войцеховскому переписать сию же минуту[141] в указанном комиссией направлении аттестацию полковнику Иванову как данную пристрастно». Сел и переписал. Я третий раз аттестовался на полк: «Выдающийся, вне очереди»[142].

«И под снегом иногда бежит кипучая вода», так и у меня любовь к Зиночке закипала горячим ключом, да и она отвечала… 3 декабря мы сказали друг другу «люблю». Часто они приезжали, я их встречал. У меня бывали Похвиснев, Зевакин, Бужинский — это была компания на «выходных» ролях. Подполковник Станислав Осипович Доруховский был придворным фотографом и запечатлел навеки несколько моментов: ужин, около барака, в лагерях ранней весной и др.

Полковник Войцеховский получил предложение подать в отставку и уехал, а я остался временно командующим полком. Были свободны два полка — 10-й и 11-й, были два кандидата — я и полковник Александр Людвигович Гржибовский. Мне хотелось получить 11-й полк — шла скрытая борьба[143].

1913

Был уже 1913 год. Зиночка почему-то торопилась с обручением, и 19 февраля обручились… Заговорили все.

Государь император, в знак особого благоволения, повелел старое знамя 11-го полка возвратить полку и хранить его в полковой церкви как реликвию полка[144]. К полковому празднику 25 марта, Благовещению, col1_2 генерал-майор В. А. Яблочкин[145]прибыл из Петрограда во Владивосток со старым знаменем. Встреча была торжественная. Было даровано право полку при прохождении церемониальным маршем иметь винтовки «на руку», в память Тюренченских атак[146]. Полковой праздник был устроен на славу. Все участвующие на параде и обеде были сняты общей группой. 20 марта я высочайшим приказом был назначен командиром 10-го Сибирского стрелкового полка и 18 апреля принял его. В этот день полковую группу офицеров 10-го полка снял очень хорошо капитан Сергей Алексеевич Новицкий. Полк я принял разоренным и размотанным бывшим его командиром полковником Иваном Ивановичем Эфировым, другом и приятелем полковника, жидовского выродка, Гиршфельда. В полку не было ни денег, ни обоза со сбруей, ни одежи, ни снаряжения, все запасы муки, крупы, консервов (40 000) были проданы жиду-подрядчику… После Эфирова до меня было два командира, но они, прокомандовав полгода, уходили от греха[147]. Могу сказать, что состав офицеров был хорош, за малым исключением. Меня знали с Порт-Артура Горский, Кованько, Кондратьев, Яблонский[148], Круковский, Томов[149], Соколов[150]. Так что меня знали, и я их знал. Всех должностных я оставил на своих местах, и только через год пришлось переменить начальника хозяйственной части и командира нестроевой роты, остальные все остались на своих местах. С 1 по 5 мая начальник дивизии произвел инспекторский смотр 10-му полку, который раскрыл всю картину плачевного состояния хозяйства полка. В своем приказе начальник дивизии приказал мне поднять благосостояние полка. Раскрылась очень некрасивая офицерская история, бывшая еще в январе месяце, т. е. до меня, но новый командир корпуса генерал Саввич объявил выговор ни за что мне, что было неприятно, так невнимательно он разобрался в этом деле. Вообще, он был не из приятных — какая-то «сушка»… Разбираясь в полковом хозяйстве, я увидал, что полк не может выйти в поход по мобилизации, обоз представлял одни обломки, и я приказал снять с него фотографию, одежда была поношена, а папахи были какие-то вороньи гнезда. Старого начальника хозяйственной части подполковника Ермолинского я сменил и назначил подполковника Николая Алексеевича Богданенко-Толстолеса, который оказался на своей высоте и по знанию, опытности, распорядительности, и по честности. Нужно было просмотреть все отделы хозяйства и постепенно систематически исправлять их: одежда и обувь, снаряжение, обоз и сбруя, даже надо было привести в порядок церковь, кладбище — все было преступно запущено. Много потрачено на ремонт лагерных построек.

6 июня полк вышел в лагерь на бухте Горностай. Лагерь был не тот, что в 11-м полку: и растительности мало, и постройки не те. У меня был хорошенький домик из двух комнаток с верандочкой. Зиночка-невеста очень часто приезжала со своими ко мне в лагерь, и я всегда провожал ее домой вдвоем на экипаже… счастливое было время.

23 июня я выехал на полевую поездку в д. Майхе. Погода была дождливая, речка Майхе разлилась, затопила дорогу, и мне пришлось пробираться с разъезда Озерные ключи верхом у подошвы высот, лошадь два раза грузла и еле выскочила из топи. Моя двуколка с вещами при въезде в д. Майхе попала мимо моста, перевернулась, и вещи поплыли по «крутящей быстрине», и когда я сказал нашему невозмутимому начальнику дивизии Н. А. Третьякову, что вещи поймали, но они промокли, то он сказал: «Вот удивительно»… Много мы смеялись. Поездка была крайне неудачна — шел почти все время дождь, работы производились урывками, и 30-го сели на разъезде Романовка на поезд и в 11 ч 30 мин ночи были во Владивостоке.

20 июля полк смотрел командующий войсками генерал Лечицкий, который после смотра сказал мне: «Вот, полковник Иванов, Вы получили полк, я знаю, что полк распущен и разорен. Я надеюсь, что Вы исправите его, я буду всегда готов помочь Вам».

Начались обычные во Владивостоке туманы, настолько густые, что в пяти шагах ничего не видно. Зина, поехавши вечером от меня с мамой и сестрой, заезжали в лагерь 12-го полка[151]. Туманы страшно мешали производству стрельб, и это бесило меня. 12 августа была смотровая стрельба, и полк выбил «отлично», чему я был очень рад. Полк в начале сентяб ря вышел из лагеря, и я 9-го отправился в качестве посредника на маневры в район д. Романовка. 11 сентября в 4 часа дня начался маневр, и мне пришлось из Романовки сделать путь в д. Молельный мыс, д. Ушербия, высота 163 и Ново-Нежинск, где 18 сентября сел на поезд и возвратился во Владивосток. С ролью посредника я справился, и мои отчеты выделились. После маневра под руководством генерала Третьякова полки нашей дивизии начали укреплять лесной район крепости по р. Седанка посредством просек, блокгаузов и опорных пунктов, с производством боевой стрельбы.

23 октября 1913 года совершилось наше с Зиной бракосочетание. Венчание было в полковой церкви 10-го полка под 133-й высотой в 8 часов вечера, дорога вся была освещена кострами. Венчал полковой священник отец Иоанн Ремизов. Зина была как принцесса, красива и изящна… После венчания ужин в полковом собрании и танцы… Квартира была у нас в пять комнат, уютная и прилично обставленная. Началась семейная жизнь. По опыту я свою молодую жену держал вдали полковой жизни. У себя мы пока никого не принимали. Посещали танцевальные вечера в полковом собрании, и я крайне был удивлен, что Зина, будучи такой молодой (16 лет), очень тактично держала себя: со всеми мило-приветливо, танцевала со всеми без всякого выбора, со стариками была почтительна и внимательна. Часто бывали на балах в гарнизонном собрании, и [там она] тоже очаровала всех. Все генералы считали своей обязанностью подойти, поздороваться и поцеловать руку. Как-то жена старшего штаб-офицера моего полка, полковника Горского, Александра Александровна, большая интриганка, в большом обществе обратилась ко мне с вопросом, не видя жены со мной: «А где же наша командирша?» На это я сказал: «Командирши полка нет и не будет, есть жена полковника Иванова». Она закусила губу. Зине советовал никогда не заводить и не вести разговоров о делах полка. Старые мегеры полка, как ни старались что-либо подметить у Зины, но так и остались… в дураках.

1914

Новый, 1914 год встречали в полковом собрании, встретили весело и не думали, что в конце этого года многих не будет уже в живых… Я не знаю, почему-то не особенно встречал весело все новые года. Мне всегда казалось, что старое время как-то лучше.

Мы с Зиной весьма часто посещали во Владивостоке иллюзионы[152]. Ехали после вечернего чая (5 часов), катались на паре вороных по Светланке и заходили в иллюзион, сидели там часа два, и домой. Ужин и спать. Я просыпался, как всегда, и не помню с какого времени, в 5 часов, зажигал в кабинете лампу и садился за работу. Я еще с вечера думал о срочных полковых делах, и вот теперь, в тиши ночи, брал блокнот «приказаний» и начинал писать приказания, сиречь давал директивы своим исполнителям: начальнику хозяйственной части, адъютанту, казначею, командиру нестроевой роты, командирам батальонов, рот и команд, запечатывал в конверты и ровно в 6 часов отправлял ординарца с пакетами; в 8 часов ординарец должен был вручить мне конверты с расписками получения. В 8 с минутами я выходил в роты и команды, которым у меня был график посещений с отметкой чисел моих посещений — никого не забывал… В 11 часов — на кухнях, и после них — «строевой» доклад. В 12 часов в собрании — рюмка водки со «старшими чинами», затем — «хозяйственный» доклад, и к 2 часам дома — обед. На послеобеденные занятия я смотрел сквозь пальцы: грамотность, словесность, починка одежды, чистка оружия и т. п. Баня топилась беспрерывно: каждой роте и команде давалась баня на сутки в полное распоряжение: солдаты мылись сколько кому угодно, мыли белье, сушили, катали и гладили его — это их был праздник. Баню мыли, чистили и в 6 часов вечера сдавали следующему кандидату, который с вечера готовил баню для своих.

Мною было замечено, что пища в полку плоховата и притом жидка, раз приказал завести линейки-мерки для определения количества ведер пищи, и что же оказалась — что воды вливается наполовину больше против положения… для коров и свиней фельдфебелей и ротных командиров. Приказал негласно собрать сведения о количестве коров и свиней, оказалось, что у многих имеется по 2–3 коровы и по 20–30 свиней, то есть целые заводы — вот отчего была жидка пища солдата — нужны были помои для скота… Собрал всех скотопромышленников и приказал в 10 дней ликвидировать, оставив по одной корове и по две свиньи, а в котел приказал вливать воды 6 ведер на 100 человек, и пища стала густа и вкусна. На рынке свинина подешевела. До сведения моего дошло, что командирами рот, под видом надобностей рот, за 217-й высотой рубится лес и пилится и продается на секу частным лицам. В одно раннее утро сел на коня, взяв ординарца, и ходу на лесные заготовки 10-го полка, и накрыл целые команды в землянках… Собрал уже теперь лесопромышленников и приказал завтра же возвратить всех людей в полк, а если кто осмелится повторить, то отдам под суд. Вот как мне приходилось командовать полком…

В районе полка якобы бродили свиньи — приказал солдатам ловить, резать и в ротный котел «для вкуса».

Между офицерами полка процветала азартная карточная игра. Я предупреждал офицеров, что не потерплю этого, но все-таки тайно продолжали… Раскрылась грязная история с Тюньтиным, и пришлось его удалить из полка.

Служебный стаж командира корпуса генерала Саввича сказался[153]: приступлено к заведению полицейских собак, устройство чуть ли не на всех перекрестках шлагбаумов, все должны иметь личные билеты, и так далее, и солдаты стали издеваться над офицерами; так, офицер видит, что пост пропускает рабочего на форт, а у офицера, даже у меня, спрашивает билет, и я, увидев пост 1-го артиллерийского полка пьяным, послал с поста командиру оного уведомление, прося прислать офицера для удостоверения.

Пост пошел под суд и понес жестокое наказание по суду. После этого перестали спрашивать у меня билет. Поверку порций и качество пищи я не уклонно продолжал. Для того чтобы каждый получил следуемые ему шесть золотников[154] сала или масла в кашу, я воспретил выливать сало или масло в кашный котел, а приказал наделать в оружейной мастерской маленькие черпачки для шести золотников сала и вливать в чашку с кашей столько черпачков, сколько людей ест из данной чашки, т. е. восемь или десять; результаты поразительные — каша получилась густо намасленной. Солдаты были в восторге.

1914[155]

23 февраля мы с Зиной выехали в Хабаровск к своим, так как К[онстантин] Ю[льевич] был переведен из Владивостока в Хабаровск, где и пробыли Масленицу. Осмотрели музей, памятник графу Муравьеву-Амурскому, были у генерала Алексея Павловича, барона Будберга. Поели блинов.

10-й полк, как и во всем, страдал отсутствием стрелковых пособий, мне и тут пришлось изворачиваться, устроил на каждую роту по восьми прототипных станков для наводки, выписали от Янковского приборов на 500 руб., и только лично наблюдая, поставил стрелковое дело на должную высоту. Больных из полка в госпиталь возили в холод, снег и дождь в открытой двуколке, приказал начальнику хозяйственной части построить по моему чертежу закрытую санитарную каретку с окнами и обитую внутри войлоком… и тут солдаты оценили меня. Такие санитарные каретки были заведены во всех частях крепости.

С 16 по 20 апреля н[ачальни]к дивизии произвел инспекторский смотр, после которого он выразил свое удовольствие о заметном улучшении полкового хозяйства. Мы снялись группой. С 22 по 29 апреля полк ходил на работы на Вторую речку устраивать плац для смотра приезжающего военного министра, который прибыл 9 мая в 8 часов утра. При представлении ему он обратился ко мне со словами: «Вам хотелось получить 11-й полк, но этого я никак не мог сделать, так как Вы были бы пристрастны». По отъезде в[оенного] м[инистра] полк приступил к устройству лагеря. Приказал устроить для офицеров на берегу залива Горностай место для раздевания, каменную площадку на цементе, стоило пронестись тайфуну — и морские волны слизали нашу площадку так, что не осталось и следа.

С 31 мая по 8 июня я пробыл на полевой поездке в Надеждинской, Чичагове, Кипарисове и Раздольном. В начале июня полк вышел в лагерь, началась усиленная стрельба, смотры ротных, батальонных и полковых учений.

Политический горизонт заволакивался тучами, и вдруг 17 июля Австро-Венгрия объявляет войну Сербии… По крепости был отдан приказ о тщательном наблюдении за морем, и по ночам лучи прожекторов стали бороздить оба залива, Амурский и Уссурийский, а с Русского острова и океан. Ожидали от Японии «порт-артурского» наскока.

20 июля последовало объявление войны Германией России. Все заволновались. Я приказал на плацу посредине лагеря устроить деревянный щит, на который, по получении телеграмм, их отпечатывать и наклеивать сейчас же на щит для прочтения солдатами. В последующие дни ко мне стали поступать просьбы офицеров о переводе в действующую армию: Пеневский[156], Яблонский, Серебреников[157] и другие; я собрал всех офицеров полка и обратился к ним с речью, в которой высказал, что настоящая война протянется долго и потребует больших жертв, очередь дойдет и до нас… В деле войны на службу не напрашивайся, но от службы и не отказывайся, судьба человека в руках Божьих… но не слушались меня и помимо просили Главный штаб Гайдкевич[158], Занько[159], Круковский, Бусыгин. Удалось уехать первым, и первыми погибнуть на поле брани…

4 августа был строевой смотр полка, а 5-го смотр стрельбы, стреляли только «очень хорошо».

6 августа последовало запрещение продажи водки и вин в офицерских собраниях.

Начальник хозяйственной части подполковник Н. А. Бог даненко-Толстолес не зевал и усиленно поправлял обоз, так что к 29 августа было новых двуколок 69, отремонтированных 206, и не хватало двуколок 21. Дивизионный интендант капитан Павел Митрофаньевич Махин удивился и доложил начальнику дивизии. Командой связи заведовал поручик Наумов[160], но он уходил в штаб дивизии, вместо его назначил поручика Шестакова. Телефонов полевых было 16, нумераторов 2, провода 20 верст.

Начались совещания командиров отдельных частей в штабе дивизии. Разрабатывалась мобилизация детально и всесторонне. На одном из совещаний я сказал: «Если бы я был военный министр, то я бы из крепости Владивосток не дал бы ни одного офицера, ни солдата, ни пушки, ни снаряда и патрона, ни коробки консервов… Крепость Владивосток — это замок на дальневосточном сундуке». Все засмеялись и сказали: «Видно, М[ихаил] М[ихайлович] не хочется воевать», а на это я ответил: «Увидите, что будет здесь после войны…»

К 11 сентября в полку офицеров было налицо полковников со мной — 2, подполковников — 3, капитанов — 13, штабс-капитанов — 8, поручиков — 10, подпоручиков — 13, чиновников — 2, врачей — 3 и священник — 1.

Наш уважаемый начальник дивизии генерал Н. А. Третьяков секретно принял 1-ю Сибирскую стрелковую дивизию, выступающую на войну, и мы еле успели приехать на вокзал и проститься с ним. Он уже сидел в вагоне.

14 сентября нам, 3-й дивизии, была объявлена мобилизация, и дело закипело. Я уже говорил, что папахи были похожи на вороньи гнезда, но и тут нам помог шапочник Разумов и заготовил 4500 папах из настоящего серого барашка, не подкрашенного, за 16 тыс. руб. с выплатой с театра войны. Мы выплатили к 1 января 1915 года.

27 сентября я осмотрел полковой обоз: патронных двуколок — 36, санитарных — 16, хозяйственных — 294, походных солдатских кухонь — 20, офицерская походная кухня — 1, аптечных — 4, телефонных — 2, санитарного имущества — 6. Всю эту массу обоза надо было сделать и отремонтировать в течение трех месяцев. Вот это начальник хозяйственной части.

Спит молодая жена, да и проснется, и тихо-тихо плачет. Хорошо было бы, если так, а то ожидался ребенок… Сколько перестрадалось, один Бог видел, люди только видели веселое личико…

30 сентября день моих именин — Михаила, первого митрополита Киевского, крестившего Русь при Владимире, князе Киевском. На квартире полковым священником отцом Иоанном был отслужен молебен перед моим родовым складнем-иконой. После именинный пирог. Были Н. А. Богданенко-Толстолес, Н. А. Сафронов, полковой адъютант К. А. Наумов. Была одна из последних задушевных бесед…

Совещания в штабе дивизии продолжались, и мобилизация шла быстро, толково и одинаково во всей дивизии, все предусматривалось и исполнялось.

2 октября приступлено к формированию запасного батальона восьмиротного состава.

7-го. Прибыло показное ученье — штурм форта на 147-й высоте, и несколько стрелков сорвалось со штурмовых лестниц.

10-го. Прибыло 14 офицеров из 33-го и 34-го полков на пополнение 10-го полка.

13-го. Осмотрел обмундирование и снаряжение в ротах и командах: 1-я рота — 186 человек, 2-я — 190, 3-я — 165, 4-я — 157, 5-я — 195, 6-я — 210, 7-я — 196, 8-я — 185, 9-я — 232, 10-я — 185, 11-я — 186, 12-я — 153, 13-я — 87, 14-я — 109, 15-я — 166, 16-я — 170, муз[ыкантская] ком[анда] — 39, пул[еметная] ком[анда] — 56, заготовлено 288 лент, т. е. 72 тыс. патронов, ком[анда] связи — 31, конно-развед[ческая] — 95. Много людей было на спешных работах.

11 октября день именин Зины — Зинаиды-мученицы. Был молебен и после оного пирог. Были командир бригады, генерал князь Дмитрий Алексеевич Крапоткин с женой Варей и почти весь полк. Это было последнее свидание…

14-го. Я осмотрел всех лошадей и 15-го произвел разбивку. В санитарные двуколки — всех белых лошадей.

Приказано посадку частей дивизии произвести с 19-го по 25-е включительно октября. 10-й полк 6 эшелонами — 21 октября: эшелон № 1 — в 7 ч 12 мин утра, № 2–8 ч 43 мин утра, № 3 (мой) — 1 ч 12 мин дня, № 4–3 ч 30 мин дня, № 5–4 ч 11 мин дня, и № 6–7 ч вечера.

16-го. Мы переехали с казенной квартиры под 133-й высотой в город на 3-ю Портовую улицу, дом № 16, так как не надеялся на корректное отношение к семье без меня…

В ночь с 20 на 21 октября поднялась буря со снегом, дождем и гололедицей… Последняя ночь с женой, а там может быть и смерть, и разлуки навеки… Ох, как было тяжело, сердце замирало.

В 9 часов утра, еле сойдя по лестнице, покрытой гололедицей, к экипажу, я, Зина и ее сестра Валя отправились на Первую речку, где производилась посадка полка. Эшелон № 3 состоял: штаб полка, знамя, музыкальная, конно-разведческая и команда связи. Принесли знамя и под звуки марша внесли их мне в вагон. Все уже были в вагонах… Обнял Зину, и тихие слезы полились ручьем, ведь ехали на смерть… В 2 ч 50 мин дня поезд, при звуках гимна и громовом «ура!», тихо тронулся… вот последний заворот к заводу Рика, и я замахал платком… вижу, и мне отвечает Зина… прости.

Поезд шел со скоростью пассажирского. Быстро мелькали знакомые станции и места, вспоминались маневры и полевые поездки. На станциях Мулин, Иманьпо и Харбин встретили эшелоны военнопленных.

В Харбине нач[альник] хоз[яйственной] части, с моего согласия, закупил полвагона чаю по 25 коп. за фунт и полвагона сахару по 10 коп. за фунт, что и составило нам помощь в материальном отношении.

После станции Петровский завод я заметил, что машинисты не ровно вели поезд, а рвали, и так до станции Мысовая. От станции Тузун стали появляться отставшие от своих эшелонов. Так, 3 ноября на станции Тайга по донесениям начальников эшелонов отстало в 1-м эшелоне 17 человек, во 2-м — 63, в 3-м — 7, в 4-м — 2, в 5-м — 6, в 6-м — 13. При поверке в моем № 3-м эшелоне оказалось отсталых разных частей 78 человек. Признак нехороший — самовольная отлучка в военное время.

В Омске 4 ноября начальник хозяйственной части закупил полвагона экспортного масла, тоже дешево. Хорошо было потом под Варшавой полку есть кашу с хорошим маслом. Другие полки завидовали.

В Челябинске отсталых оказалось в 1-м батальоне 35 человек, во 2-м — 67, в 3-м — 69, в 4-м — 38, а всего 209 человек, цифра внушительная[161].

В Челябинске вымылся в бане и купил 10 фунтов хорошего карболового мыла фабрики бр[атьев] Крестовниковых и мылся им чуть ли не год.

В Пензе, 10-го, получено приказание главнокомандующего армиями ускорить ход наших эшелонов, и мы понеслись со скоростью 40–50 верст в час.

В Туле, 12-го, встретил меня брат Николай и провожал меня до Вязьмы. Привез с собой водки, вина, коньяку, сыру, а главное — «салфеточной» паюсной икры, моей любимой закуски… Всю ночь до Вязьмы прощались братья…

В Смоленске, 13-го, наш эшелон простоял около часу, сколько здесь стояло и ждало очереди поездов двигаться на запад и восток, на который направлялись санитарные поезда с ранеными и больными. На станции стояла страшная сутолока. В 10 ч 20 мин вечера прибыли на ст. Барановичи, где была ставка Верховного Главнокомандующего.

14-го, в 5 ч 30 мин утра, прибыли на ст. Вылковыск. Отдал приказ: осмотреть винтовки, выдать патроны, перевязочные пакеты. По поверке людей отставших оказалось 72 чел.

15-го ранним утром прибыли в Варшаву и остановились в Праге против Стальной улицы. Перегрузка.

16-го, в 9 ч 10 мин утра, двинулись по Варш[авско]-Венск[ой] ж.-д. На станции Прушково впервые увидали следы войны, и вечером была слышна орудийная стрельба к северо-западу. В Скерневицы прибыли ночью и сейчас же начали выгружаться. По ж.-д. пути из г. Ловича шли беженцы, направляясь в Варшаву.

17-го, в 7 часов утра, полк в составе трех батальонов (1-й батальон ушел, не дожидаясь полка, по приказанию начальника дивизии) двинулся на Болимов и Сохачев. Не дойдя до Сохачева пяти верст, был остановлен на ночлег в господском доме, что близ Козлова-Бискупе. К западу была слышна жестокая стрельба. Всю ночь получались различные приказания из штаба дивизии.

18-го, в 6 часов утра, три батальона под моей командой двинулись через Козлов-Бискупе на Ловичскую дорогу на Лович и, дойдя до немецкой колонии Старый Константинов, направились на д. Вице, куда прибыли в 4 часа вечера. Бой кипел сильно. В первой линии были 9-й и 11-й полки. Боевая линия была деревни Скврода, Кранков, Блендов и Серженка. Линия резервов были деревни Вице и Бочки. Из Вице было видно действия батарей, но снаряды до нас не долетали. 1-й батальон был в действии в 9-м полку, и подполковник Богданов был тяжело ранен, командование принял капитан Семенов.

19-го, левый участок занял 3-й батальон у д. Блендов — весь день шел жестокий бой. В 2 часа ночи получено донесение, что на правом нашем фланге, вследствие отхода одной части Кавказского корпуса, образовался прорыв — начальник дивизии приказал мне произвести разведку конно-разведывательной командой. Я лично повел команду на рысях по дороге к д. Кранков, и вдруг впереди и с боков команды рвутся три шрапнели, всю команду я направил влево, и только у фельдфебеля пулей пробило папаху. Прорыв заполнил 2-м батальоном, а знамя со взводом отвел назад к штабу полка. Немцы повели ночную атаку, но были отбиты.

20, 21, 22, 23 и 24 ноября, шел непрерывный бой. В полку осталось налицо штаб-офицеров 3, обер-офицеров — 20, нижних чинов — 1197 из 4500 человек… В строю осталось целых офицеров только 17 человек… Я потерял голову, ум мутился. Кругом были шпионы: колонисты и жиды. Двух шпионов, пойманных при сигнализации, я приказал сию же минуту поднять на штыки… Немецкая артиллерия, благодаря шпионской сигнализации, стреляла как на полигоне. Шпионская сигнализация была самая разнообразная: поворот ветряной мельницы, пук соломы на дереве, особый черный дым из трубы, яркий мешок за плечами колониста и т. д. — для новичков было это неуловимо. Сигналировали днем из чердачных окон флагами, а ночью вспышками электрического фонарика с чердака, отступя от окна несколько шагов, вследствие чего снаружи трудно видеть сигналы. Со шпионами расправлялись немилосердно — на штыки или пуля. В ночь с 28 на 29 ноября командир бригады генерал князь Крапоткин ведет лично в ночную атаку два батальона 9-го полка и, будучи плохо ориентирован, ведет не прямо на позицию немцев, а параллельно боевой линии немцев, и те, открыв во фланг пулеметный огонь, скосили добрую половину наших, ранив самого князя в ногу… «Вы несете Георгиевского кавалера», — говорил князь носильщикам, но бедному князю так и не пришлось быть Георгиевским кавалером. Много было потуг, именно потуг прослыть героем, и часто лгали или клали людей без всякой пользы для дела. Я всегда был против лжи и бесцельного убоя людей, чем и имел врагов-начальников, приехавших с генерал-губернатором за «боевыми» отличиями… Вроде нашего начальника дивизии генерала Фольбаума. За три войны из меня выработался «осторожный» командир-начальник: я всегда лично сделаю разведку и уже лично наблюдаю за исполнением. Где меня не слушало высшее начальство, там всегда была неудача. Кроме знания, надо иметь нюх охотничьей собаки… война — та же охота.

Начальство позволяло себе «капризы» вроде дневной атаки 22 ноября сводным батальоном 10-го полка под командой капитана Василия Дмитриевича Волина, по чистому полю д. Бледново от д. Вице. Как теперь смотрю, солдаты, взяв винтовки на плечо, склонив головы, идут широким шагом, а над ними десятки облачков рвущихся шрапнелей, и сам капитан В. Д. Волин, верхом на своем Спиртоносе, едет шагом в середине цепей, помахивая нагайкой… У меня выступили слезы. Немного вернулось с боя — 10-й полк доконали «фольбаумы»… В этом бою погиб, пал смертью храбрых командир нестроевой роты штабс-капитан Николай Иванович Петровский, самовольно ушедший из обоза 1-го разряда в полк, якобы для осмотра патронных двуколок и попавший в бой; очевидцы сказывали, что ему хотелось взять пулемет на околице д. Блендово, и был от него в 100 шагах, вот какие были офицеры…

27-го к вечеру к нам в полк явился с подарками член Государственной думы и гласный[162] г. Петрограда, Николай Петрович Зеленко (Петроград, Николаевская, 22), непременно ему хотелось подарки раздать лично в окопах; как я его ни отговаривал, не мог отговорить — ушел. Прошло часа два, стемнело, вдруг немцы открыли адский артиллерийский огонь по нашей позиции, снаряды падали около штаба полка и при темноте еще более зловеще рвались. Вижу, господина Зеленко ведут под руки бледного, трясущегося… Мне пришлось ему дать желудочных капель, и он ускакал в тыл.

Немцы повели ожесточенные атаки на кавказский корпус, который был правее нас — Грузинский гренадерский полк[163] от д. Осек отошел на д. Рушицу, и нашей дивизии пришлось правым флангом взять линию Вице — Езиорки — Шварцен, имея резервы в Емельянове. Немцы атаковали тремя корпусами.

30-го остатки 10-го полка приказано собрать в д. Емельянове и быть резервом.

1 декабря, собрав остатки полка, сделал расчет полка на 8 рот (вместо 16) по 120 человек в роте, т. е. состав полка равнялся 960 человекам при 10 офицерах.

2-го идет ожесточенный бой по линии Езиорка — Концержев — Вице — Бочки — Сверженка. Весь день полк строил окопы впереди д. Емельяново. В 6 часов вечера граната ударила в наш сарай, вторая ударила во двор, после чего над деревней начали рваться шрапнели — пришлось очистить Емельяново и перейти в д. Каролина.

В ночь в 2-го на 3-е, в 2 часа ночи приказано полку отойти через фольварк Браки на позицию у д. Демска, что на Ловическом шоссе, вдоль которого протекает р. Бзура. Полк перешел, занял позицию. Штаб полка занял дом ксендза в Козлове-Шляхетском. Я сейчас же по приходе залез на высокую колокольню костела и в бинокль осмотрел местность. Впереди шел бой, и я ясно видел расположение немцев и их передвижения на наш правый фланг — на д. Демск, о чем донес в штаб дивизии. К вечеру бой усилился, у рот не хватало уже патронов, я приказываю оружейному мастеру чиновнику Щуклину взять десять двуколок и доставить патроны на боевую линию. Чиновник Щуклин берет 10 патронных двуколок, пускает их рысью, быстро подскакивает к окопам и под пулями сбрасывает патроны по всей линии, в результате ранен один обозный и две лошади, а Щуклин представлен к ордену Святого Станислава 2-й степени с мечами[164]. Гром орудий, треск пулеметов и винтовок превратился в какой-то адский рев, деревни горели. Я пешком прошел к боевой лини, но и на шоссе не было возможности идти открыто — пули беспрервыно шипели и шлепались о землю; я повернул в тыл — осмотреть р. Бзуру, река была шириной около 10–15 шагов, но [с] обрывистыми берегами и глубиной около 3–5 аршин, о броде, значит, нельзя и думать. Проходя по реке, я наткнулся на скрытый кустами в тылу Козлова-Шляхетского новый мост на сваях, видимо, построенный нашими саперами. Придя в штаб полка, приказал отправить 10 конноразведчиков для охраны моста.

Ксендз отец Николай решил уехать в Николаев-Посад и подарил нам 36 бутылок белого виноградного вина и корзину яблок.

Было 6 часов вечера. Немцы заняли половину д. Демск и брали нас во фланг, и деревня горела. К полночи бой затих, и мы получили приказание в 3 часа ночи постепенно очищать позицию и отходить за р. Бзуру, для чего 10-му полку переходить по мостам в трех верстах выше. Я по телефону доложил начальнику дивизии, что у меня в тылу имеется мост, новый, на сваях, и просил его разрешения переходить по нем, на что получил ответ: «Как знаете, Вы отвечаете за все». Мною сделано было распоряжение о порядке отхода на Козлов-Шляхетский через новый мост. На конноразведческую команду возложил обязанность направлять роты на мост. Сборный пункт был назначен [в] д. Суха за р. Бзурой. В 3 часа я выехал и стал около моста. Роты потянулись одна за другой и к рассвету прошли все, кроме 12-й роты капитана Волина, я забеспокоился и послал конноразведчиков искать его с ротой, через полчаса мне доложили, что 12-я рота направилась на Козлов-Бискупе… Я решил, что она попадется в плен. Когда я в хвосте рот въехал на ж.-д. переезд у д. Жилина, то ясно увидал немецкие колонны, бегом направляющиеся к г. Сохачеву, но эти колонны как раз попали под расстрел наших трех батарей, стоявших за Бзурой у Козлова-Бискупе, которые положительно разметали их. Капитан Волин шел с ротой под прикрытием этих батарей. В д. Суха собралась вся наша 3-я Сибирская стрелковая дивизия. 10-й полк мотали три дня то в Александрово, то в Градов в резерв, а из резерва вытягивали по батальону…

6-го немцы произвели жестокую атаку. Подпоручика Бусыгина снарядом разорвало на части, которые солдаты собрали и связали в полотнище палатки: голова, руки, ноги и куски туловища. Похоронили в д. Александрово.

7-го получил от Зины телеграмму, что 6 ноября нам дал Бог дочку. Затосковала душа по семье. Со дня отъезда я послал Зине телеграмм — 12, писем — 9, открыток — 34. Вот теперь отец семейства перед лицом смерти… Вся надежда на Бога да на государя: если [что], то не оставят сирот.

11-го идет адский бой Курдваново — д. Глинки. Ночью подошли 21, 22[165], 103, 217, 218-й полки[166], 7-й и 8-й Туркестанские стрелковые полки[167]. Ночью вышел какой-то кавардак и много попало в плен. Остатки полка мне удалось сохранить. Начальство совершенно растерялось — мотает частями без всякого смысла, то в Градов, то в Червонну Ниву, то в Курдванов… и во всем оказался виноват стрелочник.

Припоминаю, что когда отходили за Бзуру, то с нами отходили и местные жители, везя с собой клетки с голубями. Я обратил внимание на это начальника дивизии, говоря, что это голуби почтовые, но он рассмеялся. Когда начальник дивизии уехал вперед, то я приказал конноразведчикам выпустить всех голубей из клеток, и надо было видеть, как голуби ринулись в сторону своих мест, за Бзуру, теперь к немцам. Как злобно смотрели хозяева голубей, которым не пришлось теперь передавать донесения… потом все это подтвердилось.

13-го, остатки полка заняли опушку Градовского леса, а штаб полка поместился в здании винокуренного Градовского завода. В доме владельца помещался штаб 1-й Сибирской стрелковой дивизии во главе с генералом Н. А. Третьяковым, бывшим нашим начальником дивизии. Штаб нашей дивизии расположился в Червонной Ниве.

15-го, идет беспрерывный артиллерийский бой, но нашего Градовского завода немцы не трогают… В полк прибыло пополнение в 485 человек, люди ничего — вид хороший.

Я крайне подозрительно смотрел на управляющего заводом. Это был поляк из Торна, и он часто посылал в Скерневицы работника, якобы на базар. Я донес в штаб дивизии и доложил генералу Н. А. Третьякову, и он приказал немедленно [всех] выселить, что я и исполнил 16-го вечером, удалив и всех служащих и рабочих.

17-го по всей линии от Сохачева до Болимова идет жестокий артиллерийский бой, и был обстрелян Градовский завод. В 10-м полку 3 ранено. Вот доказательство, что управляющий был шпион. С этого дня настали наши страдные дни.

18-го и 19-го была передышка — у немцев Новый год. Наши передовые части нервничают, открывают стрельбу бесцельно, но немцы не отвечают.

20-го днем артиллеристский бой.

21-го ночной бой у д. Воржиново: наступали 5, 22, 218-й полки, но неудачно. Вечером 10-й полк сменил в окопах 9-й полк. Прибыло пополнение — 261 человек ополченцев, это люди сорта пониже.

Батальонами командуют капитаны, ротами — подпоручики и прапорщики. Состав полка: в строю — 1547, нестроевая рота — 370, музыкантов — 36. Это после двух пополнений в 746 человек.

23-го в 12 ч 50 мин дня, я и полковой адъютант поручик Н. А. Сафронов сидели за столом один против другого, вдруг немецкая шрапнель рвется, и пуля от нее ударяет в косяк окна и рикошетом между нами. Пулю нашли, и я взял ее на память.

24-го на Руси святой Сочельник, а здесь ад кромешный — немцы нас «чемоданят», т. е. посылают 6- и 8-дюймовые снаряды… ум мутится.

25-го Рождество Христово, тихо, стрельба небольшая, погода прескверная — мокрый снег, солдатики заболевают желудком, сыро и холодно. На дворе в грязи увидел валяющийся образ Ченстоховской Божией Матери, подобрал, вымыл и спрятал. Капитан Андрей Георгиевич Скоробогач 6 декабря в бою у д. Жилино, подобрал на поле боя образ Казанской Божьей Матери и преподнес мне, она и теперь хранится у меня.

29-го после полудня над нами долго кружился немецкий аэроплан и улетел. Не прошло и часу, как немцы начали нас «чемоданить», и один 8-дюймовый снаряд ударил в угол нашего домика… Боже, что произошло, домик весь задрожал, полетели окна, двери, а мы закрутились в вихре, и кто упал, кто ударился о стену, около домика валялись убитые и раненые. Немцы выпустили более сорока снарядов по нашему штабу, и мы перебежали во флигель у главного дома. Мой денщик Нечайко потерял мой бинокль. Чины штаба полка остались целы и невредимы.

Заболевание желудком походит на холеру, в полку умерло двое стрелков. Доставлять в окопы кипяток и горячую пищу есть подвиг обозных и кашеваров, многие стрелки не решаются выходить из окопов за пищей и кипятком, хотя бы и ночью: каждый раз кого-либо или ранит, или убьет… Предполагают, что колодцы отравлены холерными бациллами.

30-го в 10 часов утра, немцы опять начали засыпать нас снарядами: главный дом, наш флигель и парк, мы с подполковником Дмитрием Васильевичем Шатровым еле выбрались из этого ада. Все чины штаба поодиночке разбежались, я только мог крикнуть: «Собираться у высокого дерева в поле!» Ужасную картину представляло бомбардирование Градова: каждый удар снаряда подымал тучи красной кирпичной пыли, но заводская труба стояла непоколебимо, наверху внутри ее был артиллерийский наблюдательный пункт. Мы собрались и приютились в халупе среди поля, у полковника Леонида Васильевича Белого (штаб 4-го дивизиона)[168].

1915

Новый, 1915 год встретили в халупе в поле. Собралось человек десять офицеров, принесли закусок, водки, вина и две бутылки шампанского, разумеется, у артиллеристов. Встретили с мыслью: а кто будет жив на будущий новый год? Бинокль мой нашел унтер-офицер, и я ему вручил 5 руб. Прибыло 126 новобранцев — это в полк, который не знает отдыху от боев. У офицеров и солдат утомленный и угнетенный вид — нужен отдых… Я не переодевался и не снимал сапог вот уже три недели…

10-й полк сменили и поставили на бивак в Ежувском лесу в землянки. Дождь и мокрый снег, в землянках холодно и, главное, сыро. У меня ноют руки и ноги.

3-го всю ночь шел бой у Болимова и Боржимова. Днем так усилилась артиллерийская стрельба, что орудийные выстрелы слились в сплошной рев — воздух бил по груди, я ничего подобного не слышал. Около нашего бивака в лесу поставлены 47-сант[иметровых] орудия из Франции, и поражают немцев за 15 верст. На наших глазах эта батарея подбила немецкий привязной воздушный шар: это все равно, что из винтовки в ласточку. Был на биваке генерал Фольбаум и сказал: «Если вас, солдатики, будут посылать куда-либо, то вы потребуете сперва, чтобы вам налили в баклаги горячего чаю…» Вот как развращали солдат начальники от генерал-губернатора… В мирное же время те же «фольбаумы» вешали, не моргнув глазом, и делали себе карьеру… подлецы.

4-го, в 6 часов вечера, 10-му полку приказано перейти в д. Мауринцево, и пошли мы в темноте, по колено в грязи, в эту деревню, утонувшую в невылазной грязи. Пришли в 11 ч 25 мин ночи, кое-как растыкались по халупам и сараям. Я заснул как убитый, несмотря на стоны и крики за перегородкой умирающего солдата.

Из стрелков, ушедших в поход из Владивостока (в роте было 220–230[169]), осталось налицо в 1-й роте 63 человека, 2-й — 75, 3-й — 69, 4-й — 52, 5-й — 84, 6-й — 61, 7-й — 29, 8-й — 61. Вот остатки полка. После обеда получено приказание завт ра, 6-го утром, 10-му полку выступить в Красничну Волю, близ г. Гроецка — на отдых и пополнение. Если бы знали, как все обрадовались.

6 января 1915 года, в 7 часов утра, 10-й полк по легкому морозцу выступил из д. Мауринцево в имение и его окрестности Краснична Воля, в 5 верстах от г. Гродеска. Бодро и радостно шли стрелочки на отдых, орудийная пальба стихала и сердце трепетало. Все глядели весело и говорили: «День отдыха — да наш». Переход в 25 верст сделали шутя. В 3 часа дня полк прибыл в Красничну Волю. Штаб полка расположился в самом имении — я занял кабинет, который занимали германский фельдмаршал и великий князь Борис Владимирович. Роты расположились по окрестным деревням очень свободно и хорошо.

7-го вечером гулял по парку и мечтал о Зине и детке.

8-го был молебен — весь полк со знаменем. Все смотрят бодро и весело, любо смотреть. Приказал всем постричься, побриться, вымыться, починить сапоги, обмундирование, осмотреть и вычистить винтовки. Приказал начальнику хозяйственной части выдать на полк 2000 пар белья. Предупредил командиров рот насчет пищи. Выдан чай и сахар.

9-го было совещание в штабе дивизии в имении Хлевном. После совещания — обед. Начальник дивизии намекнул мне о смещении подполковника Богданенко-Толстолеса с должности начальника хозяйственной части, но я сказал, что я хозяин полка и за все ответчик, а Вы, ваше превосходительство, сегодня здесь, а завтра в Семиречье, его всего передернуло, но ни слова не сказал. Приказал, чтобы в субботы и воскресенья было бы богослужение в гостиной господского дома, после общий офицерский ужин или обед. Хозяин имения опять — поляк из Торна, наверняка шпион, приказал следить. Я ему сказал, чтобы он или кто другой из имения никуда не выезжали, если не хотят очутиться за Вислой.

12-го, в 11 часов дня, была собрана вся дивизия и показано действие патронов для «дымовой завесы». Немцы таковые завесы обстреливали «ураганным» артиллерийским огнем. Вечером хозяева устроили пирушку с танцами.

14 января тишина, не слышно даже орудийного гула. Подполковник Н. А. Богданенко-Толстолес приехал убитый и угнетенный, ибо начальник дивизии решил сменить его. Я его успокоил и обещал его отстоять. Действительно я получил предписание о смещении его, на что я закатил такой дерзкий рапорт начальнику дивизии, что ему приходилось или отдать меня под суд или оставить все по-старому. Отдать под суд надо веские данные, а не сплетни штабных кумушек. Начальник штаба дивизии полковник Н. Н. Кржеминский три раза по телефону спрашивал, пускать ли в ход мой рапорт, я сказал: «Пускайте». Меня вызвали для объяснения рапорта в штаб дивизии. Я опять повторил начальнику дивизии то, что говорил раньше: «Я хозяин, и я отвечаю за все», так и осталось все по-старому.

Подходят пополнения, в полку уже 2500 человек. Идет усиленное обучение. Полк опять четырехбатальонный.

16-го был вызван в штаб 1-й армии на заседание Георгиевской думы. Из 47 удостоили только 17. Представлялся и полковник Гиршфельд, но в целой «кумпании», в которой каждый дал друг про друга свидетельства, и всех провалили[170].

18-го, воскресенье. После обедни — присяга вновь прибывшим офицерам и общий обед.

Командир 1-го батальона подполковник Шатров.

[Командир] 2[-го] [батальона] капитан Курош.

[Командир] 3[-го] [батальона] капитан Круковский.

[Командир] 4[-го] [батальона] капитан Пирумянц.

Полковой адъютант поручик Сафронов.

Н[ачальни]к команды связи поручик Шестаков.

[Начальник] конноразведчиков поручик Писляков.

[Начальник] пеших [разведчиков] подпоручик Логвинов.

Ротами командовали поручики, подпоручики и прапорщики.

20-го был инспекторский смотр начальника дивизии, и все найдены в порядке. На 21-е назначено выступление — у Воли-Шидловской идет страшный бой, уже две дивизии разбили лоб об Винокуренный завод-форт. Мы идем на подкрепление. Канонада ясно слышна у нас в Красничной Воле. Выступили спешно после обеда с приказанием форсировать марш. В 7 часов вечера полк прибыл в имение Гузов, где и расположился по сараям. У Воли-Шидловской идет ожесточенный бой.

21 января, в 3 часа ночи, я получил приказание передвинуть полк в д. Воля-Медневска, что и было мною исполнено. Мы теперь были в трех верстах от Воли-Шидловской. Нас скрывала пологая огромная возвышенность. В 8 часов утра прискакал ко мне казак с приказанием немедленно явиться к генералу Меллианту[171] в д. Медневицы. Я и поручик Н. А. Сафронов вскочили на коней и марш-маршем[172] поскакали. Лишь только я явился к генералу Меллианту, как он закричал: «Когда вы пришли?» Я ответил: «В 5 часов утра» — «Почему вы не явились мне?» Я ответил: «Не было указаний», — и приказал показать письменное приказание начальника дивизии. «Сейчас же атакуйте полком Волю-Шидловскую», — приказал генерал Меллиант. «Я прошу, ваше превосходительство, ознакомить меня с боевой обстановкой и дать письменное приказание, так как атаковать днем в открытую — это даром губить полк». Надо было видеть генерала Меллианта… но мои требования исполнили, и я поскакал к полку. Быстро собрал батальонных и ротных командиров, составил диспозицию боя и по карте дал указания. В 9 часов утра полк выступил на Волю-Шидловскую, дойдя до Бабски-Буды, я под прикрытием возвышенности остановил полк и «пешочком» пошел на разведку… Боже, что я увидел: открытое поле, усеянное трупами, и в ямках и жалких окопиках прячущихся солдатишек различных полков… Я взял направление, возвратился к полку, не сказав никому ни слова, направил полк, развернул его, выслали цепи, перекрестился и двинулся… Хорошо было до хребта, но только полковые цепи стали спускаться с возвышенности в низину, как открылся адский огонь из орудий, пулеметов и ружей… Полк все-таки упорно наступал и не мог под огнем взять проволочных заграждений в болоте… Полк залег и начал окапываться, но быстро таял, не было возможности даже выносить раненых… второй «каприз» начальства. Я остался цел. Штаб полка стал в халупке, в которой я встретился с генералом Соковниным, бывшим нашим командиром бригады. Халупка эта была одна из разбросанных халуп деревни Бабски-Буды, она стояла как раз сзади батареи, и все перелеты были около халупки. Полк потерял 7 офицеров и 1500 нижних чинов… вот и «каприз». Всю ночь выносили раненых. Ночью явился подполковник Шатров с помутившим взором и бессвязной речью, я его отправил на двуколке в лазарет.

23-го днем мы с генералом Соковниным, выйдя из халупы погулять, попали в букет шрапнелей, низко разорвавшихся, и отделались только пробитым пальто у генерала Соковнина. В 1 час дня мне привез наш буфетчик Федор Иванович закусить. Я сидел у окна в халупе, Федор Иванович подносил мне котлеты и коньяк, как в эту минуту граната ударила перед окном, и осколок ее, пробив крестовину рамы, пролетел между мной и Федором Ивановичем, врезался в стену… Федор Иванович бросил и котлеты, и коньяк, ускакал и пропал без вести… Только в конце 1917 года, в Омске, я его встретил — вот что значит осколочек гранатки. Нашу халупу весь день «чемоданит» немец, и я перешел в окопы. Бой кипит, ведет наступление генерал Нечволодов, но никакого успеха, хотят взять форт открытой силой — это все равно, что головой о каменную стену. Остатки полка приказано стянуть во вторую линию окопов, что идет вдоль д. Бабски-Буды.

25-го перешел в красный домик, что впереди окопов 2-й линии, его немцы еще не обстреливали. Пять дней не мылся и не раздевался, т. е. не снимал пальто и оружия. Подполковник Н. А. Б[огданенко]-Т[олстолес] привез мне из Варшавы лампу-люкс, дает сильный свет и тепло. Она наша утеха. Получил от Зины фотографический снимок — она с дочкой[173]. Как надоело воевать — хочется мира, спокойствия и любви…

28-го, после обеда, пошли сняться в окопах, и без нас немцы начали обстреливать наш «красный домик». Ночевал в роще, в землянке у сапера штабс-капитана Викторина Михайловича Молчанова (теперь, в 1921 году, командир 3-го корпуса Дальневосточной армии, генерал-лейтенант), с горя здорово выпили. Немцы всю ночь обстреливали домик, через пять минут по гранате, к утру весь разбили. Видимо, шпионы донесли, что тут штаб полка.

29-го, в 4 часа утра, полк отошел в корпусной резерв и вместе с 9-м полком разместился в фольварке Воля-Медневицка. Люди набиты по сараям, как сельди в бочонке, вот если бы немцы запустили хоть один «чемодан» в эту кашу…

10-й полк опять стал 8-ротный:

Командир 1-го батальона подполковник Круковский.

[Командир] 1-й роты штабс-капитан Потанин.

[Командир] 2-й [роты] поручик Самборский.

[Командир] 3-й [роты] подпоручик Кобец.

[Командир] 4-й [роты] подпрапорщик Михеев.

Командир 2-го батальона капитан Пирумянц.

[Командир] 5-й роты подпоручик Минахов.

[Командир] 6-й [роты] штабс-капитан Коротков, из разжалов[анных].

[Командир] 7-й [роты] подпоручик Кох.

[Командир] 8-й [роты] подпоручик Зайченко.

Полковой адъютант поручик Сафронов.

Начальник команды связи поручик Шестаков.

[Начальник] [команды] пулеметной подпоручик Логвененко.

[Начальник] [команды] конноразведческой поручик Писляк.

Начальник хозяйственной части подполковник Богданенко-Толстолес.

Командир нестроевой роты зауряд-прапорщик Ионов.

В строю осталось около 1200 человек.

31-го получил от брата Николая с полковой оказией водку, коньяк, сыр, паюсную икру и прочий наряд. Поделился с офицерами, чем несколько скрасил жизнь в грязном фольварке. Погода прескверная: дождь, мокрый снег, грязь по дорогам невылазная. Идет непрерывный артиллерийский бой.

4 февраля полк перешел в д. Воля Медвеницкая. Штаб полка занял халупку у мельницы. Ординарец Зорин угостил меня водой из канавы, в которой валялась дохлая лошадь, и меня рвало более получаса. Осматривал бывший монастырь Паулинов. В склепе костела находится несколько открытых гробов с трупами, но уже высохшими.

8-го, в 2 часа ночи, 10-й полк сменил в окопах 9-й полк. Я со штабом полка поместился в блиндаже среди чистого поля, блиндаж низкий и сырой. Днем нельзя показаться — сию же минуту немцами посылалась шрапнель, наблюдение удивительное. Блиндаж был низкий, нельзя было выпрямиться в рост, кроме того, его заливала подпочвенная вода, так что пришлось в углу блиндажа врыть бочку, в которую и сбиралась вода, а из бочки ведрами вытаскивали вон, в среднем воды вытаскивали в сутки 40–50 ведер.

12-го, в 9 часов утра, благодаря только туману, нас благополучно сменил 56-й [Сибирский] стрелковый полк, по смене мы через поле шли на 50 шагов друг от друга. Подходя уже к д. Медневице, мимо пруда, поручик Н. А. Сафронов спросил у меня разрешения бросить в него две найденные бомбы, я ради шутки разрешил; бросили, и из пруда поднялись один за другим два столба грязной воды, высотою сажень пять. Не прошло и двух минут, как около пруда ударилось три гранаты, а за ними стали рваться шрапнели над деревней…

В ясную и тихую погоду немецкие аэропланы настойчиво стали кружиться над нашим расположением и иногда бросали бомбы. Приходилось от штаба полка отвозить двуколки штаба и располагать их по сараям или навесам от покушений аэропланов.

15-го, в 7 часов вечера, полк перешел на позиции у Курдваново и к 2 часам ночи 16-го сменил в окопах 231-й [пехотный] полк. Встретился со старым знакомым по Дальнему Востоку, с полковником Георгием Акимовичем Мандрыко (б[ывший] командир 23-го Сибирского стрелкового полка). Мой штаб занял дом ксендза, и тут же помещался штаб 9-го полка. В 500 шагах в тылу стояла на позиции четырехорудийная осадная батарея, соседство неприятное, ибо недолеты немцев — у нас. Влево и сзади нас располагались батареи 14-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады, командир оного дивизиона, подполковник Иван Андреевич Виницкий, также располагался в том же доме ксендза Курдвановского костела. Костел был деревянный и очень древний. Над входом в дом ксендза висел барельефный бронзовый образ Ченстоховской Божией Матери, очень тонкой работы. Приказано провести двойные провода телефонных линий, на случай перебивки их снарядами, и вторую линию окопов по особой системе.

К 17 февраля 10-й полк снова четырехбатальонный:

Командир 1-го батальона штабс-капитан Потанин.

[Командир] 1-й роты прапорщик Успенский.

[Командир] 2-й [роты] подпоручик Двинягин.

[Командир] 3-й [роты] поручик Самборский.

[Командир] 4-й [роты] подпоручик Сопрыкин.

Командир 2-го батальона штабс-капитан Терлецкий.

[Командир] 5-й роты прапорщик Девяденко.

[Командир] 6-й [роты] подпоручик Зайченко.

[Командир] 7-й [роты] подпрапорщик Сыродеев.

[Командир] 8-й [роты] подпрапорщик Михеев.

Командир 3-го батальона подполковник Круковский.

[Командир] 9-й роты прапорщик Рудчук.

[Командир] 10-й [роты] подпоручик Минахов.

[Командир] 11-й [роты] подпрапорщик Рак.

[Командир] 12-й [роты] штабс-капитан Коротков.

Командир 4-го батальона капитан Пирумянц.

[Командир] 13-й роты подпрапорщик Кобец.

[Командир] 14-й [роты] подпоручик Лебедев.

[Командир] 15-й [роты] поручик Коняев.

[Командир] 16-й [роты] прапорщик Кох.

Полковой адъютант поручик Сафронов.

Начальник связи поручик Шестаков.

[Начальник] пулеметной команды подпоручик Логвененко.

[Начальник] конноразведчиков поручик Писляк

[Начальник] хозяйственной части подполковник Богданенко-Толстолес

Командир нестроевой роты зауряд-прапорщик Ионов

Делопроизводитель хозяйственной части чиновник Ткачев

Казначей чиновник Бандура

Заведующий оружием чиновник Щуклин.

Из прилагаемых списков командного состава полка видна его изменяемость, а поэтому командир полка должен применяться к личностям и их разгадывать…

19-го, сегодня, в день рождения Зины (1897 года) за обедом пили за ее здоровье шампанское. Артиллерийская стрельба идет по всему фронту от Сохачева до Могель.

Немцы особенно уделяют свое внимание Курдвановскому костелу и нашей осадной батарее: костел уже разбили, а батарею никак не могут нащупать, но нам не легче, если «чемодан» в восемь дюймов ударит хотя бы и в 100 шагах от дома… Немцы усердно обстреливают наши аэропланы — мы видели, как наш аэроплан был в сотнях шрапнельных облачков и вышел целым.

27-го 9-й и 10-й полки сменены и перешли в посад Вискидки, и мне занездоровилось — болит правый бок.

2 марта полк перешел в господский дом (имение) Курдваново, от которого остались только развалины и каменный амбар с подвалом, в котором и разместился штаб полка. Погода омерзительная: дождь, снег и опять дождь, дороги — невылазная грязь, лошади с кухнями выбились из сил. Артиллерийский огонь полевых орудий положительно приелся — на него не обращают внимания.

5-го привезли в штаб полка граммофон, его заводят и по телефону звуки передают в окопы — и то отрада.

9-го получено известие о падении крепости Перемышль — в окопах кричали «ура!», а немцы запустили 37 «чемоданов» в Курдвановский костел и дом и сильно разрушили. Сафронов и Шестаков снимают фотографии и негативы, отсылают в Варшаву, где их печатают на открытки, и я высылаю Зине.

10-го немецкий снаряд ударил в низ стены нашего амбара, но не пробил, а рикошетировал от стены.

Состояние патронов:

На руках 703 тыс. штук

В двуколках 180 тыс. [штук]

В окопах в цинках 117 тыс. [штук]

В 9 часов вечера 12-й полк прибыл сменить 10-й полк. Полк сменился в 3 ч 30 мин ночи и выступил поротно в д. Червонна Нива. Простояли немного — всего четыре дня, и опять в окопы — в 3 ч 20 мин ночи 15-го сменили 9-й полк.

15-го, в 7 часов утра, где наши окопы подходят к немецким на 70–100 шагов, немцы стали кричать из окопов «Не стреляйте!» и вышли без оружия, а наши, дураки, тоже повылезли, и один ушел к немцам, напился у них и пришел в 12-й полк. Стали перебегать наши к немцам — перебежало 3 чел. И немцев к нам перебежало 13 человек, говорят, что у них голод.

18-го, около 1 часу дня, из осадной батареи был выпущен снаряд, который разорвался «перед дулом», и осколки с визгом пронеслись над нашей крышей дома ксендза Курдвановского погоста. В моем дневнике рука невольно в этот момент сделала кавычку. Удар был оглушительный.

19 марта, великий четверг. Получил от Зины большое письмо с приложением картиночки масляными красками «Ветка черемухи и жук». Брат Николай прислал огромный ящик «разговенья»: куличи, огромная пасха в деревянной форме, яиц, колбас, окорок, икры паюсной, водки, наливок, коньяку и вин; так что на весь штаб с избытком… Но это для меня, а офицерам и солдатишкам-то что… С месяц тому назад начальник хозяйственной части подполковник Б[огданенко]-Т[олстолес] вручил нашему буфетчику Ф[едору] И[вановичу] 10 тыс. руб. и послал его в Одессу заготовить, купить и привезти «разговенье» на весь полк. Подходит уже Страстная неделя, а нашего Ф[едора] И[ванови]ча нет как нет… Я страшно стал волноваться, и вот под вечер 20-го, в Великую пятницу, смотрю — кто-то трясется в двуколке к нам, и вижу — Ф[едор] И[ванови]ч слезает и докладывает, что все привез… я не знал, как благодарить его — ведь полк разговеется. Оказывается, все трудности переправки были обойдены «Шустовским» коньяком. Он в Одессе купил несколько ящиков коньяку и всем противящим скорой отправке наших пяти вагонов он давал взятку — бутылку «Шустовского» коньяку, вагоны шли в первую очередь… Каждый стрелок получил куличу по 2 фунта, пасхи творожной прессованной — 1 фунт, ветчины — 1 фунт, колбасы разной — 2 фунта, яиц — 10 штук. Все было прекрасного качества, и стрелки, и офицерство были довольны.

20-го неожиданно прибыл в полк новый командир бригады генерал-майор Николай Семенович Триковский, кавалер ордена Святого Георгия 3-й степени, впоследствии начальник нашей дивизии, а потом командир 2-го Сибирского корпуса.

Осмотрел окопы и остался очень доволен окопами 3-го батальона у штабс-капитана Терлецкого.

22 марта к заутрене поехали с Н. А. Сафроновым в Червонну Ниву, в 11-й полк, который стоял в резерве. Лишь только запели «Христос Воскресе», как на наших позициях послышался бешеный стрелковый и пулеметный огонь. Мы с Сафроновым вскочили на наших верховых коней и марш-маршем понеслись на позицию… Все объяснилось просто: 12-й полк ровно в 12 часов ночи встал в окопах «на молитву» и запел «Христос Воскресе», а немцы подумали, что русские пошли на штурм их окопов, и открыли огонь «во вся». Огонь быстро прекратился, и мы сели за стол разговляться, пропевши троекратно «Христос Воскресе». Разговелись хорошо, по-настоящему. Офицеры в окопах тоже разговелись с «приложением»… Все остались довольны, никто не был забыт, не то что мне пришлось испытать в 1904 году на Ялу. Делали возможные визиты, так, я был с визитом в господском доме Курваново. Скорее в подвал амбара, к командиру 11-го полка, симпатичнейшему полковнику Василию Николаевичу Пименову, но [по] открытому полю между погостом (мой штаб) и господским домом приходилось пробираться по канавам и промоинам, иначе рисковали среди поля быть обстрелянными шрапнелью.

27-го, в 2 ч 30 мин ночи, 10-й полк был сменен 12-м полком, и мы опять в маленькой халупке д. Червонна Нива, спим все на полу в ряд: я, Сафронов, Шестаков, Писляк, капельдудка Петровский[174] и Щуклин. Над нами чикают часы, и нам кажется, что мы на седьмом небе.

Состав полка:

В строю 3124

Пулеметная команда 95

Команда кон. разв. 104

Прикрытие к обозу 100

Музыкантов 45

Нестроевых 373

29-го у нас событие — поручик А. Н. Шестаков привез самовар, и мы будем пить чай из са-мо-ва-ра… ура!

31 марта, в 1 ч 30 мин ночи, 10-й полк сменил в окопах 9-й полк. Ночь сырая, холодная. Черное небо бороздят лучи немецких прожекторов. Немцы опасаются нашей ночной атаки. Особенно сильный прожектор светит от Волимска.

1 апреля занимаем позицию против с. Гумина. Штаб полка в землянке в лесу. Птички громко распевают, а у Воли-Шидловской идет жестокий бой.

3-го ночью наши охотники вышли по приказанию командующего армией на поиск за пленными, но неудачно — немцы очень бдительны, и мы потеряли: убит унтер-офицер Лоскутов и ранены начальник пеших разведчиков прапорщик Лашкевич и 4 стрелка.

5-го близ нас 2-я батарея 13-й артиллерийской бригады начала сооружать на дереве наблюдательный пункт, немцы сейчас же заметили и засыпали шрапнелями, и досталось и нам.

На полковом участке:

Лопат больших 140

Кирок, мотыг 25

Топоров больших 25

Зарядов пороховых 40

Капсюлей для ручных бомб 80

Пулеметных ящиков 23

Мортир 1

Мортирных бомб 35

Ядер светящих 61

Ракетных станков 3

Ракет 30

Щитов стальных 19

Мешков 100

Бомб ручных 383

Проволоки колючей 3 круга.

Я внес свою запись от 5 апреля 1915 года для показа скудности наших оборонительных средств.

6-го, сегодня ночью, 9-й роты унтер-офицер Данилин и 13-й роты стрелок Кириллов поймали немца-разведчика 173-го германского полка Натана Юноса.

7-го прибыл из Владивостока капитан Александр Николаевич Соколов и привез посылку от Зины — умница. Начальник дивизии генерал Фольбаум приказал произвести командиру 1-й бригады генералу Триковскому поверку хозяйственной части полка со дня выхода в поход, а в других полках дивизии не было еще ни одной месячной поверки, т. е. с 1 ноября прошлого года… Прибыло 450 человек на пополнение полка. Мною принята такая система ввода пополнений в полк: роты пополнений держатся мною две недели при обозе 1-го разряда, где их обучают, после этого их посылают на ночные работы в окопы, где они приучаются к боевой обстановке в течение двух недель, и уже после этого вступают в строй рот боевой линии в резерв, а потом в окопы.

10-го, в 6 часов утра, расстреляны стрелки Паршин и Колосов за сдачу в плен, уговор других и за распространение немецких прокламаций. Немецкие аэропланы все время летают над нами.

14-го, в 1 час ночи, нас сменил с позиции 12-й полк, и мы опять в Червонной Ниве и в той же халупе. Сформированы учебные полковые команды и собраны при штабе дивизии.

15-го, в 6 часов вечера, все учебные команды были собраны на молебен около господского дома Червонной Нивы, и только что кончился молебен, как немцы обстреляли шрапнелями, и все разбежались. Убитых и раненых нет, но музыкальные трубы оказались пробиты.

16, 17, 18-го немцы усиленно обстреливают наши позиции от Сохачева до Гумина. К западу видны пожары.

18-го, в 10 часов, полк двинулся на позицию сменять 9-й полк. Я поместился в землянке в лесу. Слышен соловей, хотя кругом стрельба… А потом закуковала и кукушка. Немцы что-то молчат, только их аэропланы стараются прорваться к нам в тыл, но «зенитные» батареи им не дают ходу.

Не могу не сказать из мира животных: из деревень, разрушенных и сожженных, оставшихся между нашими и немецкими линиями окопов, как-то д. Глинки, Гумино и другие, все кошки переселились в окопы, где солдаты их кормили; собаки же, несмотря на падающие снаряды и пули, остались среди развалин старых пепелищ. Как-то не было никакой стрельбы, и над д. Глинки появились два аиста, которые долго кружили над бывшей деревней, видимо, ища свою старую халупу, и, наконец, спустились и долго-долго ходили вокруг развалин… с криком поднялись и скрылись от людской злобы.

22-го немцы из окопов кричат, что ими взято 30 тысяч русских в плен, а через два часа пришла телеграмма о разбитии турецкого корпуса, и наши солдатишки кричали «ура!».

23-го, в 2 часа ночи, 10-й полк отошел в резерв в Червонну Ниву, его сменил в окопах 265-й пехотный Вышневолоцкий полк, но ненадолго — 24-го в 2 часа ночи приказано сменить 11-й полк.

25 апреля я со штабом полка поместились в землянки в Курдвановском лесу, на берегу лесного ручейка, около нашей землянки поют, не переставая, три соловья, в каких-нибудь 30–50 шагах, несмотря на трескотню ружейного огня, вдали кукует кукушка, пахнет черемухой, а люди как звери… нет, ошибся, как разбойники-душегубы смотрят из окопов друг на друга. В полку очутился доброволец — 15-летний юноша Костюрин из Смоленска, похожий скорее на барышню. Я против этих юных «добровольцев» — всякому овощу свое время, их время — учиться, а не воевать, пользы от них не вижу. Приказал, чтобы в полку никаких добровольцев не допускать[175].

28-го в 67-й дивизии три роты переправились за р. Бауру, и их приняла в оборот немецкая артиллерия — немного вернулось обратно. В районе штаба полка целый птичий концерт: три соловья, иволги, малиновки, зяблики, и вдали кукушка… Сижу, слушаю и наслаждаюсь, пока жив.

1 мая, в 11 часов ночи, прибыл 12-й полк сменять 10-й полк, смена продолжалась до 3 часов ночи. Поднялась буря, мрачную картину видел я черное небо, вой ветра, зарево пожаров, бороздящие лучи прожекторов. Приехав в Червонну Ниву, мы заняли господский дом, так как штаб дивизии отошел в тыл, ибо немцы пристрелялись.

Господский дом хороший, большой и удобный. Явился капитан Назаров, пропавший без вести еще в ноябре прошлого года при высадке на станции Скерневицы и попавший от воинского начальника в сумасшедший дом в г. Харькове, это какой-то феноменальный трус. Я его отправил во 2-й разряд обоза под надзор.

4 мая, в 9 часов утра, над нами пролетел огромный наш аэроплан «Илья Муромец»[176]; чтобы ему подняться на должную высоту, то надо в 20 верст подъему.

6-го, в 9 ч 45 мин вечера, 10-й полк выступил к д. Воля-Шидловская на смену 9-го полка. Штаб полка «условно» поместился в крайней полуразрушенной халупе деревни, но днем показываться нельзя — сейчас же обстреляют. Лошадей при штабе не держим. Немцы и мы стреляем мало, а поэтому тихо.

9-го, в 6 ч 30 мин вечера, вышел из штаба, а в д. Медвеницы сел на двуколку и поехал на заседание Георгиевской думы при штабе 5-го Сибирского армейского корпуса в господском доме Лазы, это в 25 верстах от нас. Остановился для осмотра и ночевки в 1-й разряд обоза, в д. Александрово. Хорошо поужинали, и уснул спокойно, не то что на позиции.

10-го, в 7 часов утра, выехал на экипаже из д. Александрово и в 9 часов утра был в Лазы, где явился командиру корпуса генералу Воронову. Заседание было открыто в 12 часов дня и кончилось в 12 часов ночи. Из 28 представленных удостоено 10. 1-й роте 7-го Сибирского саперного батальона присудили серебряный рожок[177]. Приехал в Александрово в 3 часа ночи. Проезжал мимо «Царской корчмы», в которой останавливался император Александр I в 1813 году. Лунная чудная ночь, ехали с полковником Вячеславом Витальевичем Ивашкевичем, служившим в 11-м полку три года тому назад, теперь же он был командиром 54-го Сибирского стрелкового, 2-й очереди, полка. Командир он был не то что я — порол солдат шомполами и пристреливал из револьвера. 11-е я провел в 1-м разряде обоза. Италия объявила войну Германо-Австрии. Всю ночь шли через д. Александрово войска по плану новой перегруппировки.

12-го 10-й полк был сменен 217-м пехотным Ковровским полком. Я находился в д. Медвеницы и ночью любовался мрачной картиной — «При лунном освещении двор костела».

13-го, в 7 часов утра, с полком прибыл в господский дом Дрибус, от которого по речке тянется селение, помещений сколько угодно. Полк расположился отлично. Господский дом отличный, с красивым парком по самой реке. В парке 300-летняя липа, под которой мы обедали и пили чай. Сегодня общий офицерский обед с «питием», играл полковой оркестр, управляемый «капельдудкой» Петровским, бывшим директором музыкальной школы во Владивостоке.

14-го парад, которым командовал я, была раздача Георгиевских крестов. Писаря составили оркестр гитар, мандолин и балалаек и играли очень недурно. Я всячески это поощряю, дабы люди могли отдохнуть душой.

15-го ездил с Н. А. Сафроновым во 2-й разряд обоза в д. Станиславово. Осмотрел обоз. Порядок полный. Обедали у Н. А. Богданенко-Толстолеса, был очень симпатичный ксендз о. Константин, который угощал водой из его колодца, глубиною 20 сажень, ну и вода! Колодец буровой, с устройством его прекратились страшные желудочные заболевания в окрестности д. Станиславово. Возвратились домой в 4 часа вечера. После ужина составили трио: Сафронов на гитаре, Шестаков [на] мандолине и Логвененко на скрипке. Ужин — яйца и простокваша, это роскошь. Вследствие приказа главнокомандующего спешно командирован в Варшаву чиновник Щуклин за материалом для изготовления респираторов против удушливых газов.

18-го встал около 4 часов утра и, выйдя на крыльцо, почувствовал что-то в воздухе — как-то щипало в носу и ело глаза; я сразу догадался, что немцы повели «газовую атаку»… В это время вижу — бежит дежурный по конно-разведческой команде и спешно докладывает мне, что лошади на коновязи бесятся, я приказал: «Немедленно будить людей, мочить в воде торбы, всыпать в них немного овса и вешать на морду лошадям». Лошади успокоились. Немцы пустили удушливые газы и открыли орудийную стрельбу снарядами удушливого газа. В 14-й дивизии выбыло из строя от газов около 5000 человек, из коих 400 человек умерло. Ожидается общее наступление немцев.

19-го 10-й полк расположился: 1-й батальон в Гузово, 2-й — фольв[арк] Воля-Медневицка, 3-й — д. Орышево, 4-й — господский дом Орышево, 1-й разряд обоза, пулеметная и конноразведческая команды в господском доме Орышево. Штаб полка в д. Орышево у дороги. В окрестностях клеверные поля от газа почернели.

21-го 1-й батальон перешел из Гузова в Гуминский лес, а 4-й батальон из господского дома Орышев перешел в Гузов. Приказано быть готовыми ко всяким случайностям. Состояло патронов на руках у стрелков: в 1-й роте — 42 тыс., в 2-й — 30 т., в 3-й — 45 тыс., в 4-й — 30 тыс., в 5-й — 46 тыс., в 6-й — 49 тыс., в 7-й — 54 тыс., в 8-й — 50 тыс., в 9-й — 52 тыс., в 10–55 тыс., в 11-й — 32 тыс., в 12-й — 42 тыс., в 13-й — 48 тыс., в 14-й — 52 тыс., в 15-й — 49 тыс. и в 16-й — 50 тыс., а всего около 700 тыс. патронов.

22-го, в 4 часа вечера, был вызван в штаб дивизии для доклада генералу Леонтьеву о состоянии в полках насчет респираторов. Хорошо, у меня все было заранее предусмотрено и отданы письменные распоряжения… Способ мочения для лошадей торб генерал Леонтьев записал для доклада главнокомандующему — потом последовал приказ по армиям.

25-го произведена перетасовка батальонов. 9-й полк уходит к Могелам, на левый фланг. Наши денщики Нечаев, Бердов и Малинин получили за Градов Георгиевские медали.

28-го вследствие зубной боли для лечения выехал на две недели в Варшаву. Как я был рад, вырвавшись из «боевой обстановки»… Как хорошо и приятно было катить на экипаже среди мирных полей и целых селений! Ночевал во 2-м разряде обоза у Н. А. Богданенко-Толстолеса. На другой день на станции Яктурово сел на поезд и в 9 ч 30 мин утра был в Варшаве. Остановился на полковой квартире: Гроецкая улица, д. № 11, квартира № 4. Квартирка уютная, заведует ею прапорщик Лейша.

В Варшаве я обратился к зубному врачу пану Грушницкому, угол Иерусалимской аллеи и Маршалковской улицы. Прежде всего, сходил вымыться в центральные бани, хуже московских Сандуновских. Молился в соборе[178] — это шедевр православного церковного строительства. Обедал и ужинал в «Бристоле» или в Русском клубе. Надо было видеть, как варшавяне относились к сибирским стрелкам — везде почет, внимание и уважение… Осмотрел Лазенки[179], слушал музыку в Швейцарской долине*** — чудная музыка.

4 июня послал Зине посылку с тремя малиновыми большими чайными чашками, из которых одна и теперь (1921) цела, и я пью из нее чай. Встретил из владивостокцев прапорщика Янковского уже с Георгием 4-й степени и купца, нашего поставщика И. М. Бурлакова.

6-го осмотрел мост Николая II, Уяздовский парк и ботанический сад. Встретил зубного врача из Владивостока П. А. Козлова.

8-го приехал подполковник Н. А. Богданенко-Толстолес, а 9-го Н. А. Сафронов [и я] были в оперетке Арнольдова «Ночь любви». Зубной врач мучает меня невыносимо, так что удовольствие не в удовольствие.

11-го лечение зубов закончил и вечером был в багатели на оперетке «Клоуны».

12-го в 9 ч 30 мин утра выехали с Сафроновым по ж.-д. домой на позиции. Добрались до 2-го разряда обоза в д. Станиславово, где отлично пообедали и заночевали.

13-го, в 10 часов утра, выехали в полк, который стоит в д. Гале. Наша дивизия предназначена для переброски на Юго-Западный фронт. Сегодня подполковник Пирумянц устроил шашлыки, пригласил меня, начальника дивизии и командира корпуса. Шашлыки вышли на славу, да и выпили хорошо. Обозы и парки в Варшаве уходят за Вислу — признак нехороший.

17-го стрелки 10-го полка получили 84 Георгиевских креста. Наконец-то начинают ценить мой 10-й полк.

18-го еще получено стрелками 10-го полка Георгиевских крестов и медалей 1-й степени — 2, 2-й степени — 3, 3-й степени — 17, 4-й степени — 73. Медалей 3-й степени — 10, 4-й степени — 120. Стрелки в восторге.

Поверка хозяйственной части кончилась, и начальник дивизии извинился передо мной: вся отчетность и хозяйство в полном порядке, погашено долговых документов на 60 тыс. руб., приобретено 18 новой системы походных кухонь, приобретено 22 водогрейки, обоз в блестящем состоянии, лошади в хороших телах, пища отличная, имеется запас чаю, сахару, масла сибирского…

Начальник хозяйственной части подполковник Богданенко-Толстолес основал свой полковой склад в г. Вязьме, куда и свозил все лишнее на фронте; так он случайно купил в Варшаве 10 тыс. пар белья по 52 копейки за пару, сапог около 3000 пар по 2 руб. 50 коп. за пару, и т. д. Полк был совершенно обеспечен.

Начальник дивизии крайне удивлялся, откуда все это у нас. Секрет простой: теперь (1921) я нищий, а другие командиры имеют около Владивостока богатые заимки с конскими и оленьими заводами… Я хожу в тех же сапогах, что сшил во Владивостоке в 1914 году, они ездят-катят по Светланке на тройке в серебряной упряжи…

19-го, в 4 ч 30 мин утра получено приказание: «3-й Сибирской стрелковой дивизии, сего числа, с 12 часов дня начать грузиться на станциях Тересин и Блоне». Полк собрался в д. Регов и оттуда в 9 ч 30 мин вечера выступил на станцию Тересин, куда и прибыл в 10 ч 20 мин вечера. Полк стал биваком в ожидании своей очереди, погрузка шла тихо, так как не было подано достаточно вагонов. 10-й полк начал грузиться 20-го с 2 часов дня, и мой эшелон № 1 двинулся в 5 ч 30 мин вечера, Варшаву проехали около 10 часов ночи, но мы все спали как убитые от усталости. Впереди нас едет 9-й полк.

21-го утром выяснилось, что мы едем на Люблин. В полдень были на станции Ивангород. В окрестностях его видны были работы по укреплению крепости. В 6 часов вечера мы прибыли на полустанок Мостич, не доезжая верст 10–12 до г. Люблина, приказано сгружаться. Быстро эшелон сгрузился, даже начальник станции удивился и сказал: «Сразу видно сибиряков». Сейчас же 1-я рота — в сторожевое охранение, 2-я и 3-я роты — на позицию, 4-я — в резерве, штаб полка — в господском доме. Уснул только в 2 часа ночи.

Дело все было вот в чем: 124-й пехотный Воронежский полк под давлением австрийцев отступил и образовал прорыв в 20 верст, а тут как раз подошла наша 1-я бригада 3-й Сибирской стрелковой дивизии (9-й и 10-й полки), и 9-й полк бросили заполнить этот прорыв, а за ним и 10-й полк; на другой день, 22 июня, полк в составе трех батальонов двинулся на д. Праведники и в д. Быховка, где встал в резерв 9-му полку. Проходили д. Праведники, вдруг из трубы одной халупы повалил столбом черный густой дым, я приказал осмотреть халупу, но в ней никого не оказалось, а в печке горела какая-то картонная банка — это был сигнал о движении русской колонны. Тут же встретили около сотни пленных австрийцев, взятых 9-м полком.

23-го начался бой у м. Быхаво — господский дом Подзамчье и к югу около д. Гродзяны и фольварка Ленчица. Штаб полка перешел в господский дом Подзамчье. Офицеров ранено 2, убито стрелков 27, ранено 76. К вечеру бой разгорелся на участке 10-го полка: ротами 2-го и 3-го батальонов атакован укрепленный фольварк Ленчица и взят. Прапорщик Сыродеев лично взял действующий пулемет. Штабс-капитан Терлецкий убит, добираясь до батареи. 25-го бой возобновился, взято около 4000 пленных австрийцев и много оружия, я взял себе пистолет для выпуска ракет. Штаб перешел в д. Гродзяны. 26-го опять австрийцы начали наступление в интервал между левым флангом 10-го полка и правым флангом 17-го пехотного архангело-городского полка на 121-ю высоту, но беглым огнем наших 1-й и 3-й батарей густые цепи были сметены.

За эти дни потеряно 10-м полком:

Убито: офицеров 5

[Убито: ] стрелков 290

Ранено: офицеров 15

[Ранено: ] стрелков 608

Пропало без вести стрелков 20

Прапорщик Сыродеев представлен мною к ордену Святого Георгия 4-й степени.

27 июня состояли налицо в 10-м полку:

28, 29, 30 июня идет редкая артиллерийская перестрелка; ранен подпоручик Никитин и контужены подполковник Пирумянц и капитан Скоробогач. Еще меньше офицеров. Что хочешь, то и делай…

Подобрано на поле боя:

Винтовок русских 1085

[Винтовок] австрийских 769

1 июля австрийский артиллерийский огонь постепенно усиливается и иногда переходит в ураганный, особенно вечером по окопам 14-й и 15-й рот. По ночам роты усиливают свои окопы. 2, 3 и 4-го жестокий артиллерийский огонь, наша д. Голензы горит, и штаб полка поместился на краю деревни.

5-го, с раннего утра, австрийцы наступают на 11-й и 12-й полки, и вдруг в 11 часов дня быстро начали отступать, что это значило — неизвестно, может, хотели вызвать из окопов. С нами работает 45-й казачий Донской полк с командиром полка войсковым старшиной Иваном Петровичем Космачевым.

В ночь с 5 на 6 июля получено было приказание отходить. Утро 6-го было туманное, и из низко-нависших туч сеял по временам мелкий дождик. Отход начали в 4 часа утра, прикрывал отход полка подполковник Пирумянц с 4, 11 и 13-й ротами. Порядок отхода, как всегда, мною подробно указан. Дорога представляла из себя сплошную по колено грязь, и мне пришлось идти до д. Быхавка пешком с палкой в руке, а наше начальство, сидя в столовой господского дома Орлово и смотря в окно, говорило: «10-й полк идет в беспорядке», но когда я вошел в столовую по пояс в грязи — смолкли… Мы отходим к северу к Люблину и дошли до Лесной колонии, где полк стал биваком. Я, мокрый, грязный, приткнулся в халупку к командиру тяжелого дивизиона, нашей артиллерийской бригады полковнику Ивану Алмасхановичу Гогоберидзе, который угостил меня двумя стопками коньяка… Вечно буду помнить этот коньяк, меня уже трепала лихорадка.

7-го осмотрел позицию от 109-й высоты до д. Черняево. Противник от нас в трех верстах и жжет деревни, прибежала женщина с криками: «Мати Божья, хаты нема»…

8-го получился «Инвалид» № 146[180]: я награжден орденом Святого Владимира 3-й степени с мечами.

Позицию укрепляем. Получили из Люблина проволоки колючей 300 пудов, мешков 1000 штук, лопат больших 200 шт., топоров больших 10 штук, скоб 2 бочонка. Получил от Зины письмо № 42, вот как идет переписка.

9-го начальство всеми мерами старается шельмовать 10-й полк в приказах по дивизии, но пока отсидимся… увидим, кто «останется в строю до последнего».

10-го, в 6 часов утра, полк ушел в армейский резерв в д. Цминово, а штаб полка встал в имении Доминик: старинный одноэтажный каменный дом в чудном парке, деревья подобраны по своей листве, и группы деревьев художественно красивы, так есть группа «грибов» из подстриженных елок, в углу парка есть Голгофа с огромным крестом. При имении громадный скотный двор. Полк простоял в армейском резерве по 16 июля включительно. В имении Доминик провел [время] хорошо и отдохнул: спал спокойно, гулял по чудному парку, ели отлично и в свое время, вообще — полный отдых.

17-го, в 1 ч 30 мин ночи, получил приказание в 4 часа утра выступить на позицию на север у д. Вульки, занять ее и быть наготове. В 9 часов утра полк занял позицию и был готов для действий, но прождали целый день, и только в 8 часов вечера наши батареи открыли огонь по показавшемуся противнику. Штаб полка в д. Длуге, на большой дороге у Люблино, который горит и слышны взрывы. 18, 19, 20-го идет ожесточенный артиллерийский бой. Снаряды ложатся по большой дороге, достигая и нашей халупы. В подвале господского дома Якубовиц-Муравле арестована подозрительная женщина Марианна — или сумасшедшая, или шпионка, отправил сию же минуту в штаб дивизии.

20-го, в 11 часов ночи, начали отход на север. Кругом зарево пожаров — картина жуткая. Кавалерия жжет копны пшеницы в полях, вчуже жаль добра.

21-го утром полк очутился каким-то образом в арьергарде, заняв позицию южнее с. Кияны-двор, и только в 8 часов утра получено приказание: «Перейти реку Вепрж, с проходом моста частей полка и казачьих тыловых разъездов, зажечь водяную мельницу и взорвать мост». К 9 часам утра мною все было исполнено. Село Кияны-двор кем-то было подожжено, пламя забушевало, и послышался рев коровы…

Австрийцы вечером два раза атаковали 1-й батальон, но были отбиты, и было взято их в плен 124 человек. Отличился капитан А. Н. Соколов. В 8 часов вечера начался отход на позицию у д. Роскопачево и фольварка Вульпе-Завишидска.

22-го — жестокий артиллерийский бой. Деревня и фольварк горят — плач жителей, рев скотины… ночью отошли.

23-го — позиция у д. Бржестовка. С 2 часов начался жестокий обстрел, окопы были буквально засыпаны снарядами. Штаб полка помещался в самой деревне, т. е. в полуверсте от окопов. По деревне стреляли из полевых гаубиц, и загорелись дома, так что пришлось временно отойти в д. Кусаву. За день убыло убитых 31, раненых 125. Вечером штаб полка перешел опять в д. Бржестовка.

24-го с утра начался жестокий огонь артиллерийский и стрелковый, вследствие сухости и особенности почвы от ударов снарядов подымаются огромные облака пыли, так что по временам позиций не видно. Подпоручик Логвененко из передового окопа корректировал стрельбу наших батарей, следствием чего на глазах всех была гибель австрийской гаубичной батареи. Убыль полка: ранен прапорщик Климов. Контужены капитан Глебов и подпоручик Лебедев. Стрелков убито 32, ранено 89, контужено 26. Подпоручика Логвененко представил к Георгиевскому оружию.

25-го утром, за чаепитием, в сарае убиты снарядом пять телефонистов. Деревня Бржестувка горит, и мы перешли в блиндаж, вырытый в огороде, но когда загорелась, и наша халупа, не было возможности усидеть от жары, и мы потянулись через поле к дому лесника, куда еще рано утром отправили свой штабной обоз и верховых лошадей. Телефонный провод от боевой линии тянули за собой, и как раз посреди поля провод кончился, прерывать связь было невозможно, и я и весь штаб сели среди поля и среди падающих снарядов, положение отчаянное. Пока сбегали за проводом, прошло около часу, и в 5 часов вечера мы были в домике лесника. Бой затихал. Ночью отошли к посаду Остров, заняв позицию у усадьбы Ликовщизны. Позиция была чересчур растянута для полка: левый фланг был по окраине посада Остров, потом тянулся по гати, подымался к усадьбе, занимал высоту 82,3 и спускался в долину. В боевой линии были 1, 2 и 3-й батальоны, в резерве за усадьбой — 4-й батальон. Штаб полка находился в д. Ямы. Австрийцев сменили германцы. Рано утром, когда только полк подошел к усадьбе и я отдал приказание по занятию позиции и когда разошлись, то в пустой усадьбе остался со мной капитан А. Н. Соколов, я, видя его удрученным, с роковой печатью на лице, спросил его: «Что с Вами, А. Н.?» Он ответил: «Сам не знаю, что-то на душе тяжело». Я старался его утешить, но к вечеру он лежал мертвый на перевязочном пункте в посаде Остров.

26-го с раннего утра — проливной дождь. С 6 часов утра немцы начали нас обстреливать из гаубиц, и в 1-м батальоне было убито 17 человек. Противник продвинулся на 1000 шагов к нам и стал окапываться.

27-го утром захвачены в плен пять германских солдат 201-го полка, а наших трое 1-го пехотного полка прибежали из плена от германцев. Адским огнем гаубиц немцы сравняли окопы 1-го батальона на высоте 82,3 и ворвались в высоту… С потерей высоты приказано отойти за р. Тисменку. 10-му полку приказано упорно удерживать посад Остров. Штаб полка перешел в посад.

28-го посад обстреливается, особенно церковь, возможны пожары, а поэтому приказал выкопать блиндаж на большой дороге, при выезде из города. В 100 шагах от блиндажа окопы. В 3 часа дня посад загорелся в нескольких местах, и мы перешли в блиндаж. Левее нас в 5-й пехотной дивизии идет жестокий бой — вся местность дымится от падающих снарядов.

29-го противник усиленно обстреливает посад, окопы и низко, над самой нашей землянкой-блиндажом, пролетают снаряды или делают рикошеты. Левее нас бой продолжается.

30-го, в 2 часа ночи, начали отход. Через каждые 5 минут над блиндажом, наискось большой дороги, пролетает очередной снаряд, поэтому в течение 5 минут всем надо выскочить из блиндажа, вскочить на коней и марш-маршем проскакать 200–300 шагов, и тогда по расчету времени мы в безопасности. Так и сделали, но я, проскакав опасный участок, перешел на рысь, и вдруг моя лошадь падает на передние ноги, и я через голову ударяюсь спиной о землю… Только гул пошел — сильно ударился правым боком и плечом, но вскочил на ноги, сел на лошадь и как будто ничего, а на другой день еле мог повернуться. 9-й полк, отошедши раньше на два часа, поставил 10-й полк в критическое положение, и, благодаря туманной ночи, немцы не решились занимать наших позиций, зная прекрасно, что мы отходим. Вся дивизия собралась у фольварка Мошина, после чего, получив приказание, двинулись к д. Квасовка.

31 июля утром полк занял позицию у скотного двора и высоту 70,1. Осматривая позицию, я увидел на дороге огромный крест, дубовый, высотою сажени три, и на нем прочитал вырезанную надпись, что этот крест поставлен 6 ноября 1861 года — ровесник мне, но ровесник был покрыт серым мхом…

1 августа прошло спокойно, ночью же приказано отходить к г. Бела. В 1 час ночи начали отход. Вся дорога шла по лесу до самого г. Бела, который горит. Огромное скопление обозов, беженцев — плач женщин и детей, рев коров… Видел большой луг с сотнями пристреленных коров, не ужели чтобы не доставалось немцам… Не успели подальше отогнать. 10-й полк встал в резерв около фольварка Зеленый. В 10 часов вечера — опять отход к г. Янову. Громадное скопление войск и обозов — дорога запружена, и все это стремится к г. Янову.

2-го остановились в д. Груд, заметна какая-то нервозность, но все молчат. Отход.

3-го, в 4 часа утра, командир корпуса приказал мне взять свою команду конноразведчиков и распоряжаться переправой через мост у Яновского конного завода. К мосту подходят три дороги, мост длинный и узкий, с трех сторон подходят войска, обозы и беженцы — беспорядок страшный… Видя это, я с половиной команды ставлю на трех дорогах конные заставы с приказанием — без моего личного разрешения никого не пропускать к мосту; вторую половину команды спешил и послал ее на самый мост следить за порядком и помогать обозам продвигаться возможно скорей, сам же взял в руки длинную березку в виде удочки-хлыста и начал дирижировать: в первую очередь — артиллерия, [во] вторую — обозы, [в] третью — пехота с кавалерией и [в] четвертую — беженцы. Ослушников, в особенности обозных, этих первых подвергавшихся панике, бил своим хлыстом по чем попало… Генерал Довбор-Мусницкий, мой знакомый по Японской войне, хотел проскочить на автомобиле, но я его в категорической форме попросил обождать прохода тяжелого артиллерийского дивизиона, и он обождал. Течение колонн прошло быстро и в порядке — к 7 часам все войска уже были на другом берегу, и когда проезжал командир корпуса, то горячо меня благодарил.

В 7 часов утра 10-й полк занял позицию на правом берегу р. Буга у д. Величковице. Стрелки страшно устали, и я приказал скорее окопаться и спать, все уснули как убитые. В 5 часов вечера приказано взрывать и жечь мост — показалась немецкая кавалерия… В 6 часов над нами стали рваться шрапнели, и я из деревни перешел в блиндаж в лесу. Для выхода штаба из деревни начали запрягать лошадей, они бесились от укуса пчел — на задворках была пасека, я приказал осмотреть пасеку, оказалось, там добывал мед солдат Костромского полка, и я приказал дать ему несколько нагаек.

4-го у нас спокойно. Я первый поздравил полковника И. А. Гогоберидзе с производством в генерал-майоры. Капельмейстер Петровский приехал из Москвы и привез от брата Николая «наряд». Угостил офицеров.

5-го, в 2 ч 30 мин ночи, отошли сперва 1-й и 2-й батальон к д. Погубятичи, а в ночь 5/6 подошли 3-й и 4-й батальоны под командой подполковника Пирумянца.

6-го уравнение рот — по 100 штыков в роте… Парки и обозы приказано отправить в Пружаны. Дела плохи.

7-го днем ходили с генералом Н. С. Триковским на всякий случай выбирать позицию для 10-го полка в две линии. Австрийская дивизия переправилась через р. Буг и теперь наседает у Волчина на нашу 14-ю дивизию. В Янове две дивизии: одна немецкая, а другая австрийская. Ожидается «напор». В 10 часов вечера 10-й полк сменил с позиции 54-й Сибирский стрелковый полк. Вторую линию окопов оканчивают. Позиция полка: правый фланг к югу от м. Волчин по высоте 63,4, на левом фланге примыкает к ветряной мельнице. В первой линии — 1-й и 3-й батальон, в резерве — 2-й батальон, и во второй линии — 4-й батальон.

8-го, Толгской иконы Божией Матери — в прошлом году молебен и обед в кругу своих друзей… а Зина далеко… С 9 часов утра наши батареи ведут редкую пристрелочную стрельбу. Вечером с мельницы было замечено, что в широкой впадине против 1-го батальона противник роет орудийные окопы орудий на 24, было принято к сведенью и руководству, и все наши батареи приготовились.

9-го туман скрывал врагов, но наши батареи в 10 часов утра открыли ураганный огонь по невидимой 20-орудийной батарее, результат рассмотрели часа через три — все было сметено. Около 4 часов вечера противник орудийным огнем смел окопы 1-го батальона и атаковал, стрелки отошли на вторую линию окопов (на 300 шагов) и открыли жестокий пулеметный и стрелковый огонь, результат — огромные кучи тел. Подполковник А. Ф. Круковский пытался поднять стрелков в контратаку, но безуспешно… Штаб полка стоял в д. Ужики, которая обстреливалась. Позиция была чересчур растянута: в среднем на роту в 80 человек приходилось 300 шагов фронта. Полк понес большие потери: убит прапорщик Кобец, умер от ран капитан Васильевский, пропали без вести прапорщики Лозновой, Лавров и Сундеев. Убитых и раненых стрелков около 400 человек.

10-го 10-й полк сменен 12-м полком и встал в резерв, но в 11 ч 30 мин дня 3-й и 4-й батальоны двинуты на поддержку 12-му полку. 1-й и 2-й батальоны и штаб полка перешли в д. Погубятичи. Штаб полка занял крайнюю избу, но прибыла с отделением Красного Креста госпожа Морозова, весом около пудов восьми, и стала требовать, чтобы я очистил для нее избу, на что я деликатно ответил, что телефонные провода протянуты и закреплены…

Состояние 10-го полка 10 августа:

Дивизии приказано отходить, значит, сила солому ломит. Это не полк, а батальон. Полка нет…

11-го полк занял в 7 часов утра позицию у имения графини Замойской Минковичи — отличный дом, но уже разграбленный, чудный парк. В доме разбросанная библиотека, из которой взял книгу на французском языке «Святые женщины», штаб полка в с. Церковичи в доме сельского учителя, хорошенький домик. Вечером приказано отходить, и полк стал в резерв у д. Бабичи у высоты 67,8. Обозы приказано перевести на левый берег р. Лесна, через мост у д. Малые Барыши. В 3 часа дня наша деревня загорелась, и мы были прижаты к реке. В 8 часов вечера приказано опять отходить к д. Дворцы. Всю ночь шли. По дороге — брошенные деревни и отходящие за нами жители. У д. Кривляны на дороге крест, поставленный в 1861 году, ноября 7-го дня — еще ровесник.

13-го заняли позицию никуда не годную — к югу от д. Дворцы до высоты 83,25. Штаб полка стал в д. Лески. Душераздирающая сцена — крестьянка прощалась со своей хатой и в истерике начала бить рукой окна, и порезала руку стеклами… кровью обрызгала стены хаты. Наша конноразведывательная команда и два эскадрона заняли переправу у д. Чемеры. Я от усталости в 9 часов утра повалился спать и только встал в 4 часа вечера.

14-го с утра идет бой правее нас, в 14-й Сибирской стрелковой дивизии. Оборонительная застава у д. Чемеры отбросила противника от переправы. С наступлением темноты, то есть в 8 часов, приказано отходить на Заозерную позицию.

15-го, в 7 часов утра, осмотрел позицию, и полк занял лесную позицию. Штаб полка занял домик лесника за левым флангом полка. Появился немецкий аэроплан, его начали обстреливать наши батареи, и стаканом[181], падающим обратно, снесло голову нашему унтер-офицеру. Набрали белых грибов и к ужину их зажарили в масле и сметане, давно не было такой закуски.

16-го впереди нашей позиции — огромное болото, которое и прикрывает наш левый фланг. По болоту гуляет много журавлей, пока нет еще стрельбы. В 8 часов вечера начали отходить, видимо, где-то немцы нас обходят, но начальство не говорит.

17-го всю ночь шли, устали страшно. Начальник дивизии выбрал позицию на совершенно открытой местности у Великого Села — чистое поле. Штаб полка встал в д. Лихосельцы, в 800 шагах от окопов. Одно удобство — от своего домика я в бинокль мог видеть всю позицию полка и даже видеть, кто куда идет… Штаб же дивизии в 5 верстах. Начали окапываться в 7 часов утра, и потом все залегли спать, как на нашей позиции, так и на позициях 5-й пехотной дивизии, которая расположилась левее нас. В 3 часа показались передовые части австрийцев и, видимо, предполагая, что перед ними слабый арьергард, двинулись по чистому полю густыми цепями, за которыми были видны колонны; наша артиллерия дала выбраться на поле значительным силам, а стрелковые части, выдержав себя, дали приблизиться пехоте противника до 600 шагов, и мгновенно по всей линии был открыт стрелковый и пулеметный огонь… На 17-й Архангелогородский полк[182] вынеслась в атаку кавалерийская бригада, что получилось — это ужас, противник, понеся страшные потери, отхлынул назад. Завязался жестокий артиллерийский бой, нашей позиции не стало видно от облаков пыли от падающих снарядов. С наступлением темноты противник приблизился к нашим окопам на 500 шагов.

С наступлением ночи спустился туман, но противник непрерывно обстреливал пулеметным огнем наши окопы так, что не было возможности подняться в рост. В 9 часов вечера приказано было отходить, но как отходить, когда льет непрерывный дождь пуль?.. Я приказал открыть стрелковый огонь на выстрелы пулеметов и тем немного ослабить их огонь, а самим поодиночке оставлять окопы и ползком отходить в тыл за Великое Село. Только к 12 часам собрались роты, кроме 6-й, и я двинулся к штабу дивизии. Начальник дивизии изъявил мне свое неудовольствие по поводу долгого сбора полка, но я доложил причину медлительного сбора и неявки 6-й роты. Туман нас спас. Стрелки сознают опасность положения и двинулись быстро.

18 августа шли всю ночь и весь день. Большой привал в д. Мельниках и дальше. В 6 часов вечера пришли в д. Кукличи, пройдя 44 версты. Полк стал на бивак до утра. Солдатишки выбились из сил.

19-го полк разошелся на позицию. Штабу полка приказал построить землянку среди перелесков, на высоте 88. Правее нас у д. Новый двор занимает позицию наш 12-й полк.

20, 21 и 22-го шла перестрелка в 12-м полку. В землянке сыро и холодно, тело все ноет и болит… Начальник дивизии генерал Фольбаум заболел и уехал — туда ему и дорога… Посмотрим, кто будет последний на позиции.

22-го противник с 6 часов утра обстреливает из гаубиц район деревень Мельники и Новый Двор. В 11 часов ночи полк начал отход… Дождь, ветер, холод.

23-го всю ночь шли, шли и шли… Шли по грязи до измождения. В 7 часов утра удалось дать стрелкам горячую пищу и чай, что немного прибавило сил. Позицию полк занял по левому берегу речки Зельвянки, деревень Ерошевичи и Мозолин. Штаб полка в д. Куляны. Мы все страшно устали.

24-го побрились, помылись, переоделись в чистое платье и приободрились. В 5 часов вечера противник обстрелял винокуренный завод Ерошевичи, который загорелся, и пламя горящего спирта подымалось сажень на десять.

Налицо состояли 24 августа 1915 года в 10-м полку:

Погода стоит осенняя: дождь, холод, грязь по колено. Силы и самочувствие падают. Хочется тепла, уюта и отдыха. У стрелков является желание ранения и ухода в госпиталь.

25 августа были отправлены в штаб корпуса стрелки для получения, из собственных рук великого князя Георгия Михайловича, Георгиевских крестов. В 8 часов вечера получено приказание об отходе завтра на позицию у д. Малая и Большая Кракотка. Арьергард в составе — два батальона, одна батарея и три сотни казаков под моим начальством. Главные силы выступят в 11 часов ночи 25-го, а арьергард — в 5 часов утра 26-го.

26-го арьергард начал отход в 4 ч 30 мин утра, погода была туманная, и по временам моросил мелкий дождик. В передовых окопах было оставлено две сотни казаков поддерживать огонь до 7 часов утра, после чего отходить на позицию арьергарда. Первая позиция арьергарда была у господского дома Улассовщизна. Когда мы подъезжали к нему с командиром 45-го Донского казачьего полка войсковым старшиною Космачевым, то дом уже горел, кроме угловой комнаты. Спешившись с коня, я подошел к дому и заглянул в угловую комнату и увидел образ, лампадку и крест. Мне как-то сделалось жалко гибели в огне их, и я приказал своему ординарцу Зорину вынести их, тот быстро влез в окно и снял икону, лампадку и, взяв крест, выпрыгнул из дому, как в тот же момент рухнул потолок… Икона была на медной доске Чистоховской[183] Божией Матери, крест-распятие чугунное и лампадка в виде голубя, бронзовая-вызолоченная. Икона осталась с вещами в Омске, крест и теперь (1921) у меня, а лампадку, по просьбе генеральши Марии Николаевны Афанасьевой, пожертвовал в Николаевский собор г. Харбина, где и повешена перед Царскими дверями 5 января 1920 года[184]. Противник особенно не наседал. Вторая позиция была занята у господского дома Пиктога генерала Кисловского, шикарный дом был, разумеется, разорен. Дальнейшее отступление надо было обдумать, так как между имением Пиктога и селом Кракотка было болото с плохой гатью, непроходимой даже для верховых… болото (гать) было шириною около двух верст, длиною влево, в сторону безопасности, около пяти верст. Противник мог насесть и припереть нас к болоту…

Внимательно рассмотрев двухверстную карту, я увидел, что в пяти верстах, где оканчивается болото, имеется мост, поэтому посылаю его моментально осмотреть — может ли по мосту проехать на ту сторону артиллерия. Полчаса томительного ожидания… наконец унтер-офицер Ширяев приехал и доложил, что может, тогда я отдаю приказание: «Всем трем сотням спешиться, занять пехотную позицию, батарее открыть усиленный огонь, а двум батальонам спешно отходить по гати на село Кракотка. По переправе батальонов батарее дать очередь сильного огня, быстро сняться с позиции и под прикрытием одной сотни из резерва, на рысях, по указанию унтер-офицера Ширяева, переправиться через мост». Весь маневр исполнен в течение двух часов, и арьергард весь был к 12 часам дня в с. Кракотка. Ни раненых, ни убитых в этом деле у меня не было, и это был для меня праздник. В 3 часа пополудни со стороны Пинтоги полетели на нашу позицию у с. Кракотка снаряды противника. Штаб полка занял хороший дом сельской школы. Я отдыхал.

27 августа противник обстреливает артиллерийским огнем окопы 11-го полка. 10-й полк в резерве.

28-го сидим, пьем чай и наслаждаемся. Обед хороший, с водочкой. Лежим и наслаждаемся, но недолго… В 5 часов вечера противник начал сильно обстреливать село: гранатой убито 11 человек в бане 9-го полка, две гранаты ударили под угол нашей школы… Я приказал уходить на Церковную горку, и когда мы с подполковником А. Ф. Круковским подымались к церкви, то над нами разорвалось две шрапнели, но благополучно, а когда спускались от церкви, то граната ударила от нас в 10 шагах, и, к нашему счастью, разорвалась в овраге, но мы были сшиблены воздухом и встали невредимыми. Поручик Коняев одну свою полуроту скрыл за горкой в крутой отмоине, но почти навесная бомба ударила в пяти шагах, и ранило и убило 12 человек. Полк занял позицию на лесных увалах к востоку от села Кракотка. Штаб у костра в овраге. Ночь звездная.

29-го весь день шел бой в 14-й Сибирской стрелковой дивизии. Одна наша батарея работала до 9 часов вечера.

К 27 августа офицерский состав был таков:

По списку 126

Раненых 27

Контуженых 5

Больных 18

Без вести пропавших 11

В командировке 27

Налицо 38

Вот тут и командуй полком.

30 августа немцы стреляют вяло, видимо, нехватка снарядов. В 7 часов вечера приказано отходить к д. Пловски. В 8 часов вечера выступили вместе с 9-м полком. Отходим при зареве пожаров кругом. В лесу не видно ни зги.

31-го, в 5 часов, полк занял позицию. Штаб полка — в домике лесника. Артиллерийский бой идет в 14-й пехотной дивизии[185]. В 8 часов вечера начали отход за р. Шару.

Зине послано с 21 октября 1914 года по 1 сентября 1915 года:

Заказных писем 64

Открыток 54

Телеграмм 56

1 сентября, выступив из д. Шуляны, полк в 1 час ночи перешел р. Шару и расположился у д. Тельковщина, и немедленно все уснули, как убитые. В 7 часов осмотрел позицию, написал приказ по занятию ее, и в 9 часов полк, получив горячую пищу и чай, приступил к возведению окопов. В 2 часа дня начались взрывы в г. Слониме, от нас всего 5 верст. Комнату натопили, и в 8 часов вечера весь штаб залег спать.

2-го перешли в дом лесника, за центр полковой позиции, за полковым резервом — 4-м батальоном. Пришло пополнение в 444 человека. Прислано 1000 комплектов белья. Немцы обстреливают нашу площадь леса.

3-го приказал на поляне устроить блиндаж, а в 3 часа дня немцы начали «чемоданить» нас, и мы перешли в блиндаж. Во время обстрела стрелок на нашей поляне копал картошку и, несмотря на снаряды, копал до тех пор, пока не накопал полмешка… ударил один снаряд, и мы думали, что от него остались «ножки да рожки», но дым рассеялся, а он продолжает копать. Дал ему 5 руб. за хладнокровие — это «тип войны». В р. Шаре вода поднялась на 14 вершков, и на правом фланге полка затопило часть окопов — все немецкие штуки.

4 сентября немецкая артиллерия неистсвует — обстреливает наш лес, а в особенности правее нас — батальон 56-го Сибирского стрелкового полка. От выстрелов орудий и взрыва снарядов идет страшный гул по лесу. Наша артиллерия отвечает слабо — видимо, мало снарядов… В лесу много снарядами повалено деревьев. В 8 часов вечера полк собрался и двинулся на сборный пункт д. Ошпоровичи и, войдя в общую колонну дивизии, двинулся. Сегодня ночью приказано сделать переход в 40 верст. Дождь, холодный ветер, зарево пожаров, вспышки и буханье орудий противника представляют обстановку не очень приятную. Шли долго по невылазной грязи.

5-го, около 4 часов утра, в д. Малая Блошня стрелки получили горячую пищу и чай. Так как в полку имелся большой запас чая, то я в таких случаях, как данный, приказал раз навсегда чай в особых сетчатых коробках опускать прямо в водогрейку, и стрелок сразу получал крепкий чай, не заботясь о заварке в котелке, и это все показала практика. 9-й и 10-й полки двинулись в с. Люшнево, куда прибыли в 12 часов дня. 10-й полк встал биваком в сосновом лесу, а штаб полка — в селе в школе. Дом школы большой, поместительный; натопили печи и легли спать.

6-го с утра все было тихо, я просмотрел разоренную школьную библиотеку и взял несколько книг. Библиотека была очень хорошая. После обеда, около 3 часов, немцы начали обстреливать село, пришлось штабной обоз послать в лес, и только он показался в поле, по дороге к лесу, как был обстрелян, но обозные пустились рысью и благополучно скрылись в лесу. Немцы огонь перенесли на село, и нам пришлось спешно выехать на бивак, ехали по полю на 100 шагов один за другим и крупной рысью, но и то обстреляли, но благополучно. В 7 часов вечера опять отход на заранее укрепленную позицию у господского дома Лебяжье и д. Перовичи. Сегодня день ангела покойника отца.

7-го полк занял позицию в 9 часов утра. Штаб полка на линии ж.-д. в будке № 58. Павловская платформа в десяти верстах от Барановичей. В будке тепло, а поэтому поели и легли спать. «На войне нет определенного времени для еды и сна — когда возможно, тогда и ешь, и спи»…

8-го немцы появились по всему фронту, но наши батареи дают отпор, особенно отлично действовала 1-я батарея нашей 3-й Сибирской стрелковой [артиллерийской] бригады. Сегодня послал прапорщика Якова Ивановича Кондратьева (рыбинский купец) в г. Рыбинск за теплой одеждой для офицеров, за полушубками, перчатками, рукавичками, бурочными сапогами. Я заказал ему меховое одеяло из романовских овчин. Сегодня немецкий аэроплан бросил две бомбы, но они упали в шагах ста от будки.

9-го с раннего утра немцы ведут атаки на 9-й полк, но все атаки отбиты. Во 2-м батальоне снарядом разбило пулемет. В 7 часов вечера получено приказание — отходить. В 11 часов ночи 10-й полк [отошел] к сборному пункту дивизии к д. Поленичица.

10-го, в 2 часа ночи, двинулись по большому тракту. В 5 часов утра прибыли на позицию у д. Уласы, местность открытая, в тылу лес. По приходе в деревню полку была выдана горячая пища и чай, мы сели в избе закусить и попить чаю. Во время чаепития вбегает стрелок и докладывает, что над нами низко летает немецкий аэроплан, для обстрела которых в моей двуколке всегда возился легкий пулемет[186]; я приказал поставить треногу, вставил обойму (25 патронов) и открыл по аэроплану стрельбу, выпустил пять обойм (125 патронов), аэроплан взмыл вверх и улетел. Не прошло и часу, как послышались взрывы бомб, это бросал аэроплан в отместку за обстрел… Но, к счастью, никого не убило, не ранило. Мы перешли в лес к высоте 96,2.

11 сентября немцы старались продвинуться к 1-му батальону, но безуспешно. Спали на открытом воздухе — сыровато. Денщики набрали много грибов и изжарили огромный противень, и всласть поели под водочку… Нас сегодня сменяют гренадеры.

12-го, в 1 час ночи, нас сменили, и 10-й полк вытянулся по лесной дороге. В 7 часов утра полк прибыл в д. Грусково. Ночь была так холодна, что я продрог. Хата теплая, и мы уснули как убитые. Приехал подполковник Н. А. Богданенко-Толстолес и из Владивостока капитан Людомир Владиславович Янкевич, порассказал про житье-бытье во Владивостоке. Пришло извещение, что наша 3-я дивизия, в составе 2-го корпуса, перебрасывается во 2-ю армию.

13-го 1-й эшелон в составе 9, 10-го полков и 1-го артиллерийского дивизиона под моей командой двинулся в 2 часа дня из м. Снов и прибыл в 11 часов ночи в д. Говензы. Переход был очень трудный, и я, не дождавшись даже чаю, уснул.

14-го, с 7 часов утра, 9-й и 10-й полки в составе 2-го эшелона собрались, и в 9 часов утра двинулись за 1-м эшелоном. Дорога песчаная, к 2 часам дня поднялся ветер и поднял тучи пыли прямо в глаза… По обочинам дороги тянутся беженцы, отмечая свой путь крестами на могилах умерших, много умирает от холерины. В 4 часа вечера у селения Новый Свержень перешли реку Неман. Пришли на ночлег в д. Засулье в 10 часов вечера. Устали страшно. Остановились у шляхтича-помещика. Капитан Волин с 1-м батальоном отстал и при раздвоении дорог пошел не по той, по какой было надо, и заплутался — пришел на ночлег только в 1 час ночи.

15-го 1-й эшелон под моей командой выступил в 8 часов утра. Помещик-шляхтич содрал с нас 10 руб. за дрова. Полковник Павел Лукьянович Войцехович вздумал неточно исполнить мое приказание как начальника эшелона — пришлось поговорить «официально». Большой привал полка был в господском доме Рудница, вздумали в небольшом пруде попоить лошадей, увидев это, старик-приказчик закричал, чтобы остановились: оказалось, что пруд с отвесными берегами и без дна… Это провал, и воду из него не берут, а речушка за полверсты, туда и повели поить лошадей. Скопилось много беженцев и живет тут более недели, не зная, куда бежать… За попрошайничество у беженцев унтер-офицера 9-й роты тут же разжаловал в рядовые. В 7 часов вечера прибыли на ночлег в д. Маковчицы.

16 сентября в 9 часов утра выступили с ночлега и шли около часу по шоссе. По дороге встретили двух баб, и я купил 10 фунтов по 50 коп. за фунт мелких сушеных белых грибов и десяток огромных яблок за 50 коп. Сушеные грибы у нас клались по пять грибков в суп для аромата, хватило нам до Нового года в Риге. Проходили через имение Новоселки, дом с парком — прямо картина из оперы «Евгений Онегин». Большой привал был в чудном крупном березовом лесу, и музыканты мне набрали полные трубы-басы белых грибов, и вечером, на ночлеге в д. Пехтурово их зажарили и под водочку поужинали… Красивы леса в осеннем уборе.

17-го, сегодня, заморозки, утро очень холодное. Предполагался переход в м. Заслав. Выступили в 9 часов утра. М. Заслав оказался занят учреждениями 2-й и 10-й армий, а поэтому прошли дальше в Кривое Село, куда и прибыли в 10 часов вечера. Устали страшно, а спать не дали блохи.

18-го ясно и тепло. Переход небольшой — в 12 часов дня были уже на ночлеге д. Гуя. От брата Николая получил «наряд», а посему обед был с хорошими закусками: паюсная икра и прочее…

19-го — [день] ярославских благоверных князей Феодора, Давида и Константина. Из д. Гуя выступили в м. Радошковичи — сборный пункт дивизии, откуда в 9 часов утра, в составе дивизионной колонны, двинулись. Придя на ночлег в Великое Село, слег — ноет все тело, особенно ноги. Сделать верхом около 200 верст ежедневно… не шутка.

20-го дневка. Я весь ослаб, и тянет все на койку.

21 сентября, день моего рождения (54 года). Погода ясная и тихая. На коня сесть не мог от слабости, а ехал в таратайке. На большом привале в лесу распили бутылку шампанского за «новорожденного». Пришли на ночлег в д. Плинковичи в 6 часов вечера.

22-го до 6 часов — никакого приказания о выступлении, но я приказал выдать горячую пищу и чай, а в 8 часов выступили сытые. В 2 часа дня пришли на ночлег в д. Талут, и сейчас же приказал варить ужин. Мы с 11 по 22 сентября прошли 250 верст.

23-го — серенький день. Выступили в 7 ч 30 мин утра. Стрелки шли превосходно: бодро, весело, имея на руках большие лопаты. Крестьяне рассказывают, что немцы забирают всех коров, овец, свиней, кур и хлеб, но деревень не жгут, на ночлег в д. Дягилево пришли в 6 часов вечера. Изба досталась хорошая.

24-го погода серенькая. Полк выступил в 9 часов утра, переход был небольшой, и к 3 часам дня были в пункте ночлега, но три избы не могли вместить бригаду пехоты, а посему пришлось искать, и нашли ночлег за 7 верст в д. Кролики, которая была уже наполовину занята, и только в 10 часов взошли в избу… Вот вина высших начальников, так небрежно относящихся к своим прямым обязанностям.

В д. Кролики простояли пять дней, видимо, решался вопрос, куда направить нас: немцы мешали свои карты… Мне опять нездоровится. Стрелки отдыхают. Приказал по вечерам играть музыку, играют красивый вальс «Из песен любви». По утрам иней покрывает дома, заборы и деревья. По ночам холодно — стрелки в избах, хотя и тесно, но теп ло.

Получил монаршее благоволение («Р[усский] Инвалид» № 206-й). Надо было получить чин генерала, а подлец Ф[ольбау]м представил к благоволению…

29-го полк в составе 1-й бригады выступил в 7 часов утра в д. Василевщина и, пройдя 15 верст, в 11 часов дня был на ночлеге. Избенка маленькая, без крыши, хозяев и беженцев человек 15, клопов и тараканов бездна, ночью вонь и духота…

30 сентября, в 9 часов утра, полк втянулся в общую колонну дивизии. Мне сильно нездоровится — озноб и слабость, еду на таратайке вперед на ночлег в д. Полилейки. Изба досталась грязная, закоптелая, и нездоровье — в день-то своего ангела… К вечеру жар и озноб. Лег спать, большое спасенье — это большое ватное одеяло, хорошо греет. В походе необходимо иметь большое теплое одеяло или мешок, брезент 3×4 аршина и бурочные сапоги для отдыха ног на ночлеге.

1 октября нас тянут к северу вдоль западного фронта, но куда именно — неизвестно. Утро с заморозком. Ясно. Полк выступил в ‹…› часов утра через м. Шарковщина по понтонному мосту. В движении колонн большой беспорядок — каждая бригада идет сама собой, а поэтому по дороге обозы смешались. Ночлег в д. Закорье в жалком господском доме, холодно и неуютно. За топку печей заплатили 3 руб. Сильно мне нездоровится — жар, озноб и слабость, ноги болят и ноют.

2-го утро морозное. 10-й полк идет в хвосте дивизии. За сожженные ящик дров и изгородь заплатили 23 руб… Полк тронулся в 10 часов утра. Дорога шла по лесу, много брусники и голубицы (гонобобель). На ночлег в д. Позовичи прибыли в 6 часов вечера. Изба просторная и теплая. Уснули хорошо.

3-го мороз, а теплое белье еще не подвезли — плохо. Выступили в 7 часов утра. Деревни состоят из двух-трех изб, везде песок, бедность страшная. Снопики ржи были 5–6 вершков длины с тощим колоском. Полк встал биваком побатальонно в перелесках, а штаб полка — в д. Козюлюшки (по карте), один двор, избушка и в ней помещаются 14 жителей… Теснота, духота и вонь… Ночью мороз –5° Р.

4-го холодно и ветрено. В 2 часа дня приказано дивизии занять позицию у д. Паршино, куда и прибыли в 12 часов ночи, и в течение двух часов были на совещании в костеле. Идет по всему фронту позиции перестрелка.

5 октября немецкая артиллерия усиленно обстреливает нашу позицию по площадям, а аэроплан кружит над позицией, видимо, корректирует стрельбу. Получено приказание завтра в 5 часов утра атаковать немцев. Приехал из г. Рыбинска прапорщик Я. И. Кондратьев с теплой одеждой и «нарядом». Пили хинную водку и пиво…

6-го мы готовились к атаке, а в 3 часа ночи получили приказание отойти на 10 верст. Вся дивизия с артиллерией перемешалась в лесу, в котором сходились дороги с позиций дивизии — получилась каша, и если бы немцы обстреляли площадь этого леса, то была бы гибель дивизии… Полку было приказано отойти к д. Полькишки, отъехал две версты, остановился и приказал начальнику конноразведывательной команды послать в каждую роту и команду разъезд в три человека — во что бы то ни стало отыскать и привести сюда на это место, на котором я буду ждать до последней роты, и команды, разъезды, получив приказание, быстро скрылись в темноте… Конный взвод с начальником команды поручиком Писляком послал в д. Польнишки — осмотреть и сделать распределение частей полка по квартирам и сараям, после чего возвратиться для сопровождения рот и команд. Через час начали подходить роты и вытягиваться по дороге: 7, 5, 1, 10, 14-я и т. д. — начало рассветать… Вот и последняя 8-я… Прибыл поручик Писляк, выехал в голову колонны и двинул полк, приказав головной роте: «Шире шаг». Солнце выглянуло, а полк был уже в пяти верстах от рокового леса… я перекрестился. В 9 часов утра мы сидели за чаем в хорошеньком домике на берегу озера. Вдали грохотали орудия. Уютно и тепло и нам, и всему полку было — все и вся спало. Я спал под новым овчинным одеялом, привезенным из Рыбинска прапорщиком Кондратьевым, заплатил он за него 95 руб. Ночью получено приказание-извещение, что дивизия наша в Двинске будет погружена на поезда и куда-то будет переброшена… но куда?

7 октября полк в составе 1-й бригады в 4 ч 45 мин вечера выступил на станцию Калкуны, куда и прибыл в 11 часов ночи. В 4 ч 15 мин утра 1-й эшелон полка двинулся на станцию Двинск.

8-го проснулся в 7 часов утра, блаженствуя под теплым одеялом. Едем быстро, пропуская станции. Прибыли в Псков в 6 ч 30 мин вечера и вскоре поехали дальше.

9-го утром были на станции Валк, погода отвратительная — мелкий дождь и холод.

10-го, в 1 час ночи, наш эшелон остановился на разъезде Царский лес. Послышались восемь сильных взрывов. В 5 часов нас продвинули в Тореноберг — предместье г. Риги. Оказалось, что ночью немецкий цепеллин бросал бомбы, нацеливаясь в ж.-д. мост через Двину, одна бомба попала в караульное помещение около мостов, разрушила его и убило 11 саперов. В 2 часа дня 1-й и 2-й батальоны и штаб полка двинулись в Торенсберг, на Митавское шоссе, где и были размещены по квартирам. Штаб полка поместился по Митавскому шоссе, дом № 35. Чисто и тепло. Два батальона поместились в неотстроенном здании городской больницы, но через два дня были размещены по фольваркам.

11-го, сегодня, у меня две именинницы — женушка и дочурка, а посему и выпили всем штабом. Прибыл к полку 2-й разряд обоза. В 11 часов ночи ворвался к нам генерал Триковский и давай орать, что я 1-ю бригаду неправильно расположил, а на самом деле сам еще не разобрался, а орет.

12-го, в 6 часов утра, 1, 2 и 3-й батальоны выступили на работы 2-й оборонительной линии к мызе Бебербек. Было совещание командиров полков в штабе дивизии. Был в бане на Школьной улице доктора Кенстера (водолечебное заведение).

13-го по всему фронту тишина.

14-го, сегодня, в 4 часа вечера выдал Георгиевские кресты и медали: прапорщику Сыродееву Святого Георгия 4-й степени подарил из своих крестов. Стрелкам Георгиевских крестов 4-й степени — 69 и Георгиевских медалей — 96.

15 октября началась рекогносцировка немецкой позиции от р. Сухая Двина до Митавского шоссе. Предполагается наступление. Между нашими окопами и немецкими — болото… Всюду шпионы — в районе полка живут какие-то швейцарцы, наверняка шпионы. Приказал Н. А. Сафронову следить, кто у них бывает.

16-го сформирована учебная команда в составе офицеров — 5, унтер-офицеров — 16, стрелков — 64, горнист — 1. Ездил для осмотра во 2-й разряд обоза — в порядке.

17-го парад принимал командующий дивизией генерал Н. С. Триковский и раздавал Георгиевские кресты. 10-й полк получил Георгиевских крестов — 51 и Георгиевских медалей — 23. Был за всенощной в соборе — хорош, греческой архитектуры.

18-го разведки продолжаются, и чем больше я всматриваюсь, тем больше убеждаюсь в невозможности атаки и прорыва немецкой позиции в этом районе.

19-го сформировал гренадерскую команду — специально команду — специально для бросания ручных бомб.

20-го проснулись, не знаю почему, в 4 часа ночи, и в голову лезут думы, думы, и все горькие думы…

21-го — год как из Владивостока, а конца войны и не видать. В 9 часов был молебен и парад 9-му и 10-му полкам. Завтра военный совет о наступлении. Находя невозможность этой затеи, написал доклад. Лед на болоте полдюйма, а поэтому не выдержит стрелка, при наступлении на 600–800 шагов нет возможности окопаться — ведь болото. Ножниц для резки проволочных заграждений ручных — 188, штыковых — 109.

22-го [день] Казанской иконы Божией матери — праздник Московского юнкерского училища. Был за обедней в Собо ре. Фольбаум окончательно отчислен от должности на чальника нашей дивизии. Вечером был военный совет о наступлении — я высказался против, на меня поднялась бу ча, но я остался при «особом» мнении. Атака предполагается 25 октября.

23-го дождь, холод. В 9 часов вечера выступили к позициям и в 3 часа прибыли в Кекау по Баускому шоссе.

24 октября ночевали в нетопленом, брошенном доме Кекауского пастора, офицеров набилось полный дом, спали прямо на голом грязном полу. Завтра бой, а мы не знаем, как и где занимают немцы свою позицию, и бросаемся вслепую.

25-го 1-й батальон в 2 часа ночи двинулся на позицию 9-го полка, до начала боя, т. е. до выяснения обстоятельств. Остальные три батальона двинулись из Кекау в 4 часа утра и встали в резерве за 12-м полком, а штаб полка — в блиндаже у бывшей фермы Вильпе. В 7 ч 45 мин утра наши батареи открыли ураганный огонь, и через полчаса наши бросились в атаку и… осеклись. Как я говорил на совете, так и вышло. Приехал командующий XII армией генерал Радко-Дмитриев и, поздоровавшись со мной, сказал, чтобы я его проводил в передовые линии. Мы пошли по шоссе, по грязи, по дороге тянулись группы раненых, шрапнели рвались над нами. Радко-Дмитриев как бы не замечал их, спросил мое мнение о ходе боя — я откровенно сказал свои доводы… Он молчал. Дойдя до первой линии окопов, он отпустил меня. Я по дороге зашел в землянку к подполковнику А. Ф. Круковскому, который угостил меня рюмкой водки с закуской, это было в 5 часов вечера, и была первая крошка с 4 часов утра. По грязи раненые шли и шли по двое, а то целой толпой.

26-го, в 10 часов утра, опять началась попытка прорвать немецкий фронт, в наступление пошли 12-й и 51-й полки, а в 3 часа дня потребовалась поддержка 1-го и 3-го батальонов 10-го полка… Вчера 10-й полк потерял: убитыми — 18, ранеными — 191, без вести пропавшими — 17 и утонувшими в болоте, ранеными — 5. Дивизия потеряла около 3500 человек. В 8 часов вечера приказано 11, 12 и 51-му полкам отойти, а 9-му и 10-му полкам занять первую линию окопов.

27-го приказано начальнику дивизии сдать боевой участок мне. Штаб полка перешел в блиндажи штаба дивизии. При отъезде генерала Триковского я ему сказал, что я был прав в своем докладе, на что он сказал, что это затеял генерал Радко-Дмитриев… Идет редкая артиллерийская перестрелка. В блиндаже сухо и тепло, а посему уснули крепко.

28 октября всю ночь шла перестрелка тяжелой артиллерии. Изморось, и по дорогам невылазная грязь. В 3 часа дня получено приказание — сформировать две сводных роты для сводного полка 6-го корпуса, которым буду командовать я и представлю в Риге государю императору 29-го в четверг. В 6 часов вечера я и две сводных роты от 10-го полка были в штабе дивизии на мызе Флорет, и я, между прочим, исцелил своими «астраханскими» каплями от мучительных болей желудка начальника штаба полковника Н. Н. Кржеминского. В 8 часов вечера был уже в штабе корпуса в имении Жеир на берегу Сухой Двины[187]. В 9 часов вечера, получив указания от командира корпуса о высочайшем смотре, двинулся в Ригу, а сводный полк частями двигался в Торенсберг.

29-го, после полуночи, весь сводный полк был в Торенсберге по квартирам. В 8 часов утра, выстроив полк по Митавскому шоссе, я осмотрел, проверил ответ на приветствие и, пропустив два раза церемониальным маршем, двинулся в 10 часов на старый лагерный плац в Торенсберге. Вид у людей был молодцеватый и боевой — много Георгиевских кавалеров. Государь император с наследником цесаревичем прибыл на плац в 12 ч 35 мин дня. Государь остался доволен парадом и, подавая мне руку, сказал: «Передайте от меня славному 10-му полку поклон и спасибо за боевую службу». Под звуки маршей части разошлись с парада. Вечером я с Н. А. Сафроновым съездили в баню Крюгер на Школьной улице и, приехавши домой, поужинали и залегли спать. Полк на сутки оставлен в Торенсберге.

30-го 10-й полк сменился с позиции и прибыл в Торенсберг на прежние квартиры. Вечером ездил в штаб корпуса с докладом о высочайшем смотре — командир корпуса генерал Васильев[188] остался доволен, благодарил меня, и за ужином изрядно выпили. Домой приехал в 12 часов ночи.

31-го полный отдых и весь день дома — писал письма Зине. Чувствуется усталость, утомление — ведь год войны… Хотелось бы и мирной обстановки — семейного очага. Задумал взять отпуск во Владивосток, увидеть Зину и детку Зинушку.

1 ноября был за обедней в соборе и по выходе встретил старого артурца, служившего у Кунста и Ал[берста], Максимилиана Эрнестовича Керковиуса, который затащил к себе на обед и показал массу фотографий снимков из осады Порт-Артура. Вспомнили дорогой Артур. Хорошо и весело было.

2-го легкий морозец, земля покрыта снегом. В 3 часа дня получено приказание: 9, 10 и 11-му полкам перейти на позиции правого берега Двины. 10-му полку — в район Икскюль: на левом берегу окопы у мызы Дюнгоф, на правом берегу линия окопов от Степин до Граузе. Штаб полка — в Купфергаммер, у Лебединого озера. Выступили в 6 часов вечера через г. Ригу по Лабунской дороге.

3-го шли всю почти ночь, дойдя до Вальдека, свернули на лесную дорогу и, дойдя до Селика, остановились, сделали привал в полчаса и двинулись к Купфергаммеру, куда и прибыли в 4 часа утра. Для предосторожности полк не группировал, а оставил вытянутым по дороге, что и оказалось очень кстати, ибо немцы обстреливали район станции Икскюль и Купфергаммера. В 6 часов вечера началась смена полков.

4-го, в 9 часов утра, с начальником дивизии генералом Триковским начали осматривать полковую позицию, с правого до левого фланга. Боже, это не окопы, а свинушники какие-то… Если бы немецкая артиллерия обстреляла их, то, прежде всего, зажгла эту массу дверей, досок, оконных рам и проч. Осматривали целый день и только в 7 часов вечера закончили осмотр окопов у фол[ьварка] Граус — устали страшно, а тут лошадей не подали, и мы на переезде в лесу прождали их еще час, но зато дома хороший обед с водкой восстановил силы, и спал, как убитый.

5-го проснулся в 5 часов утра и написал свой личный приказ за № 356 о коренной переделке окопов, согласно вчерашним указаниям начальника дивизии. Весь день шла перестрелка наших батарей с немецкими — наши делали «пристрелку». Немцы совершенно разбили наш мост через Двину у Зюшегалса на мызу Дюнгоф. Работы по переделке старых окопов и возведению новых — очень много.

6 ноября, год рождения дочурки Зинушки… Шпионы передают немцам расположение наших батарей, а поэтому приказал поручику Писляку выселить всех жителей из прибрежной полосы.

Состав лошадей полка:

В нестроевой роте 308

В пулеметной команде 64

В конноразведческой команде 99

В конноординарческой команде 14

Итого 415

Сверх штата 23

Волов 14

Волы составляли семь пар, которые возили 3-й разряд и приносили полку большую пользу, передвигая запас: сапог, белья, консервов, ружейного масла и пр.

Штаб XII армии требует непременно поимки пленного, а немцы, как нарочно, не выходят на поиски.

7-го немцы тяжелыми снарядами бьют по 11-й и 13-й ротам. Разведчики 436-го полка поймали немцев. Генерал Триковский по телефону поддразнивал меня… хорошо. Ночью выслал унтер-офицера Федотова на поиск за немцами.

8-го, в 5 часов утра, у[нтер]-о[фицер] Федотов привел четырех пленных немцев. Окружили партию между мызой Дюнгоф и Даве, застрелили двоих, прикололи троих и захватили четырех. Как не было еще рано, но я по телефону вызвал генерала Триковского и доложил ему о захвате пленных, но он не верил, тогда я ему сказал, что высылаю их к нему… Вечером с генералом Триковским ходили в укрепления у мызы Дюнгоф (Икскюльское укрепление), с риском попасть под шрапнели, но благополучно. Разнес поручика Логвененко за самовольную перестановку пулеметов, орал так, что у немцев было слышно. Из Купфергаммера до м. Бистрам проехали на экипаже, потом слезли и пошли до реки пешком, ежеминутно попадая в ямы от снарядов. Через реку надо было переправиться на пароме, но между очередями шрапнелей, ровно 5 минут. Назад — та же история, но никого не задело. Зато вкусно поужинали.

9 ноября, сегодня вечером, по телефону генерал Триковский кричал — как я смел уничтожить полковой гурт, который я первый и завел, грозил даже полевым судом… но пыл его быстро пропал, когда я ему посоветовал прочитать приказ по 6-му корпусу от 1 октября с/г за № 198, так и осекся… а кричал как извозчик.

10-го, в 4 часа утра, немцы залпом из орудий обстреляли станцию Икскюль, предполагая, что на ней остановился проскочивший из Риги поезд с инженерными материалами. Немцы сотни 6/8-дюймовых снарядов выпустили по большой ж.-д. арке, что вблизи станции Икскюль, но ее мало повредили. Дорогу под аркой настолько испортили, что нашим походным кухням не было возможности проезжать к береговым окопам и приходилось по ночам высылать целый батальон для засыпки воронок на дороге от снарядов. Пробовали немцы стрелять ночью «на звук» по идущему поезду, но неудачно.

С 9 часов утра у Кекау слышен адский орудийный огонь. Немцы ведут наступление на Берземюнде, и к вечеру вытеснили.

11-го тихо, идет снег. Красив Купфергаммер, окруженный высоким лесом, скрывающим нас от аэропланов. Красив большой пруд с длинным мостом через него. Красивы увалы с высокими елями и березами. Я часто гулял и любовался природой. У Берземюнде идет ожесточенный бой, селение три раза переходило из рук в руки. Получил от брата Николая «наряд»: коньяк, портвейн и икру, угостил «братию».

12-го ночью снегу подвалило много. В 2 часа дня нашими атаковано Берземюнде и взято в 5 часов вечера. При ехал племянник Володя, по окончании Константиновского артиллерийского училища[189], в нашу 3-ю Сибирскую артиллерийскую стрелковую бригаду, назначен в 6-ю батарею, к подполковнику Арсению Арсеньевичу Дановичу. Приезд Володи почтен хорошим обедом. Обед в штабе полка всегда готовился вдвойне, и кто из офицеров приходил из окопов — всегда обедал в штабе, где всегда у меня была и водочка, и винцо… это немного скрашивало «окопную» службу.

13 ноября видел во сне икону Феодоровской Божией Матери в ризе, украшенной жемчугом, и митрополичье служенье… С 8 часов утра обходил позицию полка — стрелки работают на славу. К обеду возвратился в штаб. Володя в 3 часа дня уехал в 6-ю батарею на остров Дален. Вечером Н. А. Сафронов и А. Н. Шестаков играли на гитаре и мандолине. На позициях тихо. Морозит, и по реке Двине идет сало, которое сильно затрудняет переправу в укрепление.

14-го по реке идет густое сало, переправа невозможна, а целому батальону требуется переправлять хлеб, мясо и продукты… То же самое нужно и на острова, что против лагеря и против мызы Икскюль, где сидят по роте. Все это страшно нервирует.

15-го мороз –9°Р. Сало на реке все гуще и гуще и двигается тише и тише. В 1 час дня немцы сильно обстреляли Икскюльское укрепление, и в 3-м батальоне убито — 4, ранено — 6 и контужен — 1. Ночью капитану Андрею Григорьевичу Скоробогачу удалось с опасностью переправить в укрепление на три дня хлеба, мяса и продуктов, а оттуда забрать раненых… вот герой-молодец.

16-го, в 7 часов утра, с генералом Триковским ходили на реку и удивлялись, как капитану Скоробогачу удалось исполнить операцию. Генерал Т[риковский] завтракал у нас, ему показал мой «Наградной алфавит», пришел в восхищение.

17-го с наступлением темноты капитан Скоробогач начал устраивать «переход» через реку, остроумно воспользовавшись деревянной решеткой местных дач, уложив их как мостки; таким образом, по мосткам в 150 саженей произведена смена батальонов и пополнены запасы. Вечером генерал Триковский был на переправе и убедился воочию [в] безостановочной ходьбе за реку и обратно. Прибыло 150 татар — хороши для окопных работ, и только.

18-го был сдвиг льда, и мостки приняли форму сильно выгнутой дуги, пришлось у берегов прибавить мостков.

19-го мелкий лед на реке двинулся, и переправа прекратилась — оттепель. Рыбаки говорят, что это может продолжаться дней 5–10, что могло поставить гарнизон укрепления в критическое положение.

20 ноября погода потеплела, идет мокрый снег, переправы нет. К вечеру стало морозить — на душе стало легче: авось лед встанет и переправа установится… В 7 часов вечера с генералом Триковским пошли на реку к переправе, куда стрелки быстро тащили садовые решетки. Капитан Скоробогач уже действовал. В 9 часов вечера началась смена рот и переноска продуктов.

21-го морозит, ясная погода, лед встал и закреп — переправа обеспечена. С острова Далена приезжал племянник Володя, довольный всем и вся. Ночью приходится высылать роты зарывать воронки от снарядов под ж.-д. аркой. Немцы никак не могут основательно попасть в арку — то недолет, то перелет, и все по дороге от Бистрам в Зюшегалс.

22-го и 23-го мороз –6° Р. Переправа обеспечена, но немцы стараются снарядами попасть в дорожку мостков — значит, у них снарядов много.

24-го за ночь выпало много снегу, и все еще продолжает идти. В 10 часов утра приехали командир корпуса генерал Васильев и начальник дивизии генерал Триковский, начался осмотр окопов 2-го батальона, осмотр был подробный. Командир корпуса остался очень доволен всеми работами — горячо благодарил меня, и генерал Триковский даже расцеловал меня… Старик корпусный устал страшно, и уже было 5 часов вечера. Я попросил всех отобедать у нас, сперва корпусной отговаривался, но потом согласился. У меня были из Москвы закуски — паюсная икра и сыр и отличный портвейн, обед был простой, но вкусный. Когда корпусной отведал стакан портвейну и икры, то совсем старик повеселел. Обед был превосходный, и все остались довольны. Разъехались в 8 часов вечера, и я лег усталый спать.

25-го изморозь и тает, но переправа держится. Тихо. У нас сегодня блины, пригласил командиров батальонов откушать блинов. Был уполномоченный Красного Креста граф Александр Оттович Медем[190]. Выпили изрядно. Изредка такие «блины» или «обеды» освежают сидящих в окопах.

26 ноября, Георгиевский праздник. Получил поздравление от генерала Триковского и других офицеров. Был в окопах и поздравлял Георгиевских кавалеров с Орденским праздником. В штабе полка был обед, и я первый раз надел орден Св. Владимира 3-й степени с мечами. Приезжал новый начальник штаба дивизии полковник Феликс Эдуардович Черновский[191] — показался каким-то чудаком…

27-го начальник дивизии приказал обоз 2-го разряда перевести по карте, где только две халупы, и то полные беженцами — где же укрыться людям и укрыть лошадей?.. Пришлось опять ругаться и доказывать нелепость приказания.

28-го снег идет, тепло. В полку состоит:

Винтовок на руках 2407

[Винтовок] заручных[192] 114

Бомб ручных 2214

В тылу у немцев слышны пулеметы — видимо. обучают новых пулеметчиков. 6-я батарея, где Володя, перешла с острова Дален на средний участок. Мы сидели уже за ужином, когда по телефону капитан Скоробогач из Ик скюльского укрепления донес, что у немцев против левого фланга укрепления от корчмы слышно сбрасывание досок и рельс, а поэтому просит сделать залп батареей после выпуска им светящейся ракеты. Я разрешил и сделал распоряжение на батарею. Через 15 минут по телефону сообщили, что сию минуту пустят ракету. Мы вышли на двор. Поднялась ракета из укрепления, описала дугу и рассыпалась светящимися яблочками над указанным местом, послышался залп батареи, и снаряды зашуршали в воздухе… послышались разрывы шрапнелей. По телефону доложено, что очень удачно. Капитан просит разрешения повторить, я разрешаю. Опять видна вспышка ракеты, но ракета не поднялась… по телефону слышны стоны и крики… Оказалось, ракета разорвалась на станке, медной дугой рассекло голову капитану Скоробогачу, а саперу у станка вырвало глаз. Через полчаса привезли раненых.

29-го дождь и гололедица. Приезжал подполковник Н. А. Богданенко-Толстолес, скучный, убитый и угнетенный.

1 декабря командир 45-го Донского казачьего полка Космачев, по моему представлению, произведен в полковники — ура. Я очень рад за старика.

2-го, сегодня, ходил на станцию Икскюль, где саперы заготовляют рогатки. Сегодня обед был с блинами, были Круковский, Курош, Коняев и Бандура. При штабе полка находятся два бронированных автомобиля, для них устроен гараж.

3-го, сегодня, немцы усиленно обстреливали на нашей позиции лесок с фальшивой батареей — видимо, она усмотрена аэропланом.

4-го приехал подполковник Н. А. Богданенко-Толстолес с горем: денег не дают, а начальство предъявляет требования сверх нормы. Прибыла из Петрограда пулеметная команда с пулеметами «Кольта». В 10 ч 15 мин вечера немцы по 15-й роте (Икскюльское укрепление) стреляли разрывными пулями.

5-го обходил окопы 3-й линии от Икскюльского кладбища, весьма живописного, до правого фланга, устал порядочно. Подал рапорт об отпуске во Владивосток.

6-го Николин день, у нас два именинника: подполковник Богданенко-Толстолес и поручик Сафронов, а у меня лично — брат Николай. Был общий для штаба полка молебен. Обед с именинниками.

7-го с утра с начальником дивизии генералом Н. С. Триковским осматривали окопы 3-й линии, с правого фланга 10-го полка до Икскюльского кладбища. Устали страшно. Генерал Триковский обедал у нас, и было очень весело.

8-го и 9-го погода ясная и морозу –20° Р. Немцы засыпают «чемоданами» Икскюльское укрепление.

10 декабря для меня было роковое: после обеда лег отдохнуть. В 3 часа дня меня разбудил полковой адъютант Сафронов и передал, что немцы осыпают все наши батареи и, как видно, затевают что-то… Я как был в одном белье, так и вышел в телефонную комнату и начал принимать донесения и отдавать приказания. Дело было спешное, мне потребовалось выбежать в сени в в[атер]к[лозе]т, и я выбежал… Горячка артиллерийского боя продолжалась до 7 часов вечера, но я уже почувствовал — озноб. За ужином я уже не мог ни выпить рюмку коньяку, ни ужинать… Принял кефдолу… жар и озноб всю ночь.

11 декабря слабость страшная — ни рукой, ни ногой. Послали конного ординарца в Ригу за сушеной малиной. Вечером заварили большой чайник, и я выпил полчайника, а остатки пил ночью.

12-го проснулся в 4 часа утра — весь мокрый, денщик Нечайка переменил на мне белье. Я еле могу подняться с койки. Температура утром — 39,9, а вечером — 38,6. Заезжал генерал Триковский и, увидев меня в постели, только покачал головой. Полковой врач еще не может определить, что у меня, но я чувствую, что плохо…

13-го ночью опять сильный пот, слабость страшная, и я насилу соображаю и отдаю приказания — в голове плохо. Появился кашель. Температура утром — 37,3, вечером — 37,8.

14-го кашель всю ночь. Не могу ничего есть — все противно. Температура утром — 37, вечером — 39,3.

15-го почти ночь не спал. Температура утром — 39… Врач объявил мне, что за последствия он не отвечает, и мне надо ехать в госпиталь. Подал рапорт о болезни. На завтра вытребовали из Риги автомобиль. Температура вечером 39,7… появилось кровохарканье.

16-го автомобиль с графом Николаем Николаевичем Сиверсом прибыл в 10 часов утра. Меня уложили, укутали и повезли в Ригу в госпиталь. За ночь выпал глубокий снег, и шофер ошибся и завез в канаву — еле выбрались. В 1 ч 20 мин дня приехали в госпиталь № 327, помещающийся в здании Коммерческого городского училища на Соборной площади или, как говорят в Риге, «эспланаде». Здание отличное. Из автомобиля в госпиталь меня повели под руки… Температура вечером — 41,2. У меня крупозное воспаление легких — кровь отхаркивается целыми лоскутками… На ночь обтерли уксусом со спиртом и наложили на грудь компрессы.

17-го ночь не спал, кашель с кровью. Сестра милосердия всю ночь просидела у моей кровати, из чего я заключил, что могу отправиться к праотцам… по временам терял сознание, но быстро опять начинал мыслить. Пот лил ручейками — я весь мокрый.

17 декабря температура утром — 37. Врачи поздравили с благополучным кризисом — сердце выдержало, и я спасен. Утром заснул и видел во сне Евсевия, архиепископа Владивостокского, который сказал: «Успокойся». Кровохаркание сильное.

18-го проснулся в 10 часов утра. Температура — 36,6. Самочувствие хорошее. Навестил граф Н. Н. Сиверс. С 12 до 3 часов дня спал как убитый. Вечером температура — 36,9.

19-го температура утром — 36,5. Небольшая слабость. Сегодня, с 10 декабря, первый раз ел — полкотлетки. Вечером в госпитале, в актовом зале, для раненых и больных был концерт. Заезжал Володя и был на концерте.

20-го заснул только в 3 часа утра и проснулся в 9 часов утра. Сегодня я обедал: рюмка коньяку, суп, котлетка и клюковный кисель. После обеда крепко уснул. Температура утром — 36,3. Вечером — 36,5.

21-го температура — 36,2. Самочувствие хорошее. Приезжал Н. А. Сафронов и доложил о положении полка и всей боевой обстановке. Кровь еще есть, но уже мало.

22-го температура — 36,3. Приезжал поручик Писляк. Дело идет быстро на поправление. Начинаю скучать по полку.

23-го температура — 36,4. Всех офицеров из офицерского отделения отправили сегодня в Петроград, я остался один. Сегодня в 10 ч 30 мин вечера получил телеграмму из штаба армии о разрешении мне отпуска — ура, теперь только вопрос о здоровье. Заходил ко мне прапорщик Я. И. Кондратьев — приехал за закупками на праздники… Мне разрешено выходить на воздух, но ненадолго.

24-го Сочельник. Погода сырая и туманная. Скука. Ездил с Я. И. Кондратьевым в город, купил для дороги чемодан — 26 руб. и несессер — 26 руб. За всенощной был в соборе, служил архиепископ Иоанн. Певчие пели плохо. После всенощной пришел в госпиталь и в одиночестве выпил коньяку под отличную семгу, поел щей и лег спать.

25 декабря Рождество. Был за обедней в соборе. Обедал в госпитале один-одинешенек… Скука непомерная.

26-го был за обедней в соборе. Заезжал подполковник Александр Всеволодович Курош. Вечером был в иллюзионе.

27-го, сегодня, в госпиталь привезли из полевой хлебопекарни № 8 21 солдатика-хлебопека, отравившихся денатуратом в первый день праздника. Кричат на весь госпиталь, страшные мучения — ад…

28-го до утра умерло 8, кончаются еще 4. Был в бане у Крюгера на Школьной улице, вымылся отлично. Скорей в полк, на позиции — там лучше.

29-го заехал Я. И. Кондратьев. Я получил медицинское свидетельство, поблагодарил врачей и сестер, распрощался, и поехали в город за закупками (портплед и замшевая сумочка), заехали на городскую полковую квартиру и в 11 ч 15 мин дня отправились в полк. В 2 часа дня мы уже сидели за обедом в штабе полка в том же Купфергаммере…

30-го получил отпускной билет только по 5 февраля[193].

31-го весь день в приготовлениях. Новый, 1916 год встретили молебном, после которого ужин. На позициях тихо. Из моего дневника: «Сегодняшний день — последний день несчастного 1915 года… Сколько горя, слез и обид нанес несчастный 1915 год… сколько разбил жизней, сердец и семей… а крови и смертей… Боже, дай нового ясного счастья…»

1916

1 января 1916 года — я целых два дня сбираюсь в путь далекий и вместе с тем даю директивы и указания подполковнику А. Ф. Круковскому по командованию полком.

3-го, в 8 часов утра, выехал из Купфергаммера в Ригу. Мороз был около 15°, но моя неизменная лисья шубка грела превосходно. Вечером я уже катил на Петроград.

5-го прибыл в Москву к брату Николаю на Новую Басманную в старинный полицейский дом.

6-го был на Крещенском параде и слышал стрельбу из пушек с Тайницкой башни и вспомнил свое детство.

7-го и 8-го делал закупки подарков во Владивосток.

9-го в 10 часов утра, поехали на Ярославский вокзал, распрощался с Колей и его семьей и двинулся на север к родному Ярославлю. Поздно, около полуночи, поезд остановился на станции Ярославль, в лунную ночь я разглядел село Крест, большую Московскую дорогу, заставу и больше ничего. Когда поезд двинулся дальше через Бутырки и реку Которосль и остановился на Всполье, то только по церквам Иоанна Предтечи и Пятницы на Всполье[194] узнал родимые места, а у Леонтьевского кладбища, где покоятся мои родители, так и не мог разглядеть. Переехали Романовскую дорогу, увидел острог, где бывал караульным начальником, влево стояла темная масса Полушкинской рощи, и Волгу-матушку переехал по длинному мосту, высоко над снежной ее пеленой… Вот последний раз, когда я увидел свои родные места.

10-го проехали Вологду, на станции Труфаново пересел в Сибирский скорый поезд и помчался на Восток, где была моя вторая родина — семья.

Быстро мелькали станции Великого Сибирского пути, поезд шел минута в минуту. В Красноярске меня встретили офицеры запасного батальона, и, разумеется, выпили. Много было расспросов о всех своих полковых товарищах. По физиономиям я заключил, что им здесь живется недурно, не то, что на позициях… Нет впалых щек, и все весело-беспечны. Промелькнули Иркутск и Чита, долина реки Хилка, повернули к югу, вот станция Маньчжурия и степи без снега, которым сердце обрадовалось как родным… все воспоминания.

В Харбине на вокзале выпил кофе, вспоминая Японскую войну. Станции мелькали с фигурами милых «ходей»[195]…

18 января вечером от Никольск-Уссурийского пошли родные места, полные воспоминаний недавних маневров. В 9 часов вечера остановились на Океанской, на минуту на 19-й версте — красивы были деревья в инее. Вот и Седанка, вот и наш лагерь… я не верил своим глазам. Остановка на Второй речке, и я невольно прослезился — я жив и скоро увижу и Зину, и маленькую Зинушку. Море света Первой речки поразило меня. Последняя остановка. Поезд тронулся, поворот — и сам Владивосток… Вокзал, и на перроне — стройная красивая фигура Зины… Она увидала меня и бежит за поездом. Поезд тихо остановился, и мы бросились друг к другу… Сели на извозчика и тронулись на Третью Портовую, подъезжая к дому, встретили Дмитрия Виссарионовича Малявина с целой веселой компанией морских офицеров и дам — здесь на меня пахнуло миром и прошлым. Со всеми расцеловался, все приветствовали, как с того света. Наконец я дома, со мной Зина, и я смотрю на маленькую Зинушку в колыбельке… «Тихо светится лампада в сумраке ночном». Я не верил своим глазам, я вижу, как во сне… Вот незабвенные минуты жизни. Верный денщик Петр Елизаров, со слезами на глазах, встретил меня, я обнял его и расцеловал[196].

19-го, утро, я проснулся у себя в семье, проснулась и маленькая Зинушка, как было мне интересно [смотреть] на свою дочку. Она была хорошенький ребенок: вздернутый носик, карие глазки и вьющиеся темные волосы, нрава была тихого.

20-го, в субботу, с Зиной пошли в собор за всенощную, и после окончания отслужили в левом приделе, где всегда молилась Зина и барышней, и уже женой, молебен сладчайшему Иисусу Христу. Хор певчих пел очень хорошо. Икона Спасителя в иконостасе придела была любимая Зины.

Все знакомые во Владивостоке встречали с распростертыми объятиями и, между прочим, и тут не обошлось без сплетен. Господа некоторые офицерики позволили себе наглую ложь про меня, но потом и наказала же их судьба…

24 января, во время обеда, получил от офицеров поздравительную телеграмму с назначением командиром бригады 121-й пехотной дивизии… опровержение всех сплетен. На другой день все в городе знали, и сыпались поздравления. Надо было видеть, как меня приветствовали все служащие у «Кунста и Альберса», у «Чурина»[197], у «Келлера»[198], старик Дворкин, да все-все. Мне было это приятно.

В одно из воскресений мне подполковник Андрей Константинович Станишевский, старший адъютант штаба крепости, предоставил автомобиль, и мы съездили под 133-ю высоту посмотреть свою старую квартиру и в лагерь 10-го полка — посмотреть лагерь и свой барак, на дверях которого я написал: «Я здесь провел два лета, для меня приметных». Сорвал на память сухих цветов с клумбы, и помчались домой — Зина так прозябла, что я ее на руках вынес из автомобиля, раздел, напоил горячим чаем с приличной дозой коньяка и завернул в свое овчинное одеяло и тем предотвратил простуду и болезнь.

Время летело, как стрела, и наступал скоро день отъезда, и Зина объявила, что она едет со мной…

Мать Зины — Надежда Александровна и ее сестра — Валентина Константиновна были и гостили у Зины, а Константин Юльевич — отец Зины — служил в Хабаровске. План быстро был составлен: Зинушку берут в Хабаровск, Елизаров остается в квартире, а Зина едет со мной в Ригу… быть по сему.

Походили по театрам, иллюзионам, вспомнили прошлое хорошее. Офицерские семьи полка в небольшом числе еще жили под 133-й высотой, многие разъехались. Во Владивостоке появилось много новых офицеров. Был в нашей 11-го полка Благовещенской церкви на Эгершельде — старое знамя полка стояло у иконы Святого великомученика Георгия, что у правого клироса. Образ Святого Николая Чудотворца 8-й роты стоял у левой стены.

8 февраля Н[адежду] А[лександровну], В[алентину] К[онстантиновну] и Зинушку отправили в Хабаровск, а сами стали сбираться в Ригу. Весна была на носу.

11 февраля я с Зиной отправились в путь-дорогу на фронт. Опять замелькали станции, а на них фигуры ходей, офицеров, солдат, эшелоны пленных, и без конца интендантских грузов для армии. В Красноярске нас встретили торжественно все офицеры запасного батальона и полковые дамы с букетом. В зале 1-го класса был накрыт стол с винами, закусками и блинами… На наше счастье у поезда исправляли буксы, и на станции Красноярск простояли около часу и блинов поели вволю под водку с икрой. Распрощались с красноярцами и покатили дальше. Ехать было хорошо, удобно и минута в минуту по расписанию. Промелькнули Омск, Екатеринбург, Вятка, Пермь, Вологда. Прибыли в Петроград, и, увы, в гостиницах не было номеров — мы были принуждены искать, просить приюта у замужней дочери брата Николая — Веры, которая вы шла замуж за купца Юренского. Они жили на углу Суворовского проспекта и Кавалергардской улицы. Приняли-то приняли, но нельзя сказать, что уж очень… Пробыли в Петрограде два дня, сделали визит князьям Барятинским, осмотрели Эрмитаж, Исаакиевский, Казанский и Воскресение на Крови[199] соборы, были и молились в домике Петра Великого. Послал телеграмму в Ригу о скором своем прибытии.

22-го мы прибыли в Ригу, где нас встретил А. Ф. Круковский и сразу повез на квартиру на Елизаветинскую улицу дом № 69. Квартира была отличная, и мы очутились как дома. Квартира была с полной обстановкой и даже с посудой кухонной, столовой и чайной, на ней уже орудовал мой денщик[200] Нечаев. Орудийный гул доносился с позиций. Мне и Зине понравилась «боевая» обстановка, и мы зажили припеваючи. Устраиваться нам не пришлось, ибо все было готово.

121-я пехотная дивизия, в которую я был назначен командиром бригады, т. е. помощником и заместителем начальника дивизии, была только что сформирована и состояла из:

481-го Мещовского полка,

482-го Жиздринского полка,

483-го Обдорского полка,

484-го Бирского полка.

1 марта явился начальнику дивизии — генерал-лейтенанту Александру Александровичу Таубе и командиру корпуса.

4-го мы переехали на квартиру в Торенсберг, по Митавскому шоссе, дом № 68, против дома для умалишенных, в котором поместился штаб дивизии. Наша квартира — в две маленькие комнатки, грязные и холодные, но квартира на Елизаветинской улице осталась за нами. Часто посещали иллюзионы, особенно хорош «А. Т.»[201] на Известковой улице и «Колизей» на Мариинской улице. Полки дивизии были расположены в самом г. Риге, которые постепенно я осмотрел и ознакомился и с их командирами, и [с] офицерами. Офицерами были, большая часть, молодые прапорщики, старшие офицеры возбуждали во мне сомнение…[202]

Штаб 121-й пехотной дивизии состоял:

и. д. начальника штаба, капитан Генерального штаба, Леонтий Августович Текелин[203],

старший адъютант строевой части, поручик Василий Степанович Приходько,

старший адъютант хозяйственной части, штабс-ротмистр Петр Михайлович Прибыль,

офицер для поручений поручик Сергей Дмитриевич Курносов,

и. д. дивизионного интенданта капитан Михаил Петрович Соколов,

начальник связи прапорщик Александр Николаевич Розонов,

заведующий сборкой оружия прапорщик Иван Георгиевич Зинкевич,

комендант штаба дивизии Антонин Гаврилович Старцев,

дивизионный врач статский советник Иван Николаевич Хорцев,

делопроизводитель дивизионного интенданта коллежский советник Павел Сергеевич Городецкий,

офицер при командире бригады (при мне) Лев Дмитриевич Пантелеев.

Чины штаба, по-видимому, жили дружно, я пока не усматривал «разноголосицы», мои симпатии клонились к штаб-ротмистру Прибылю и поручику Курносову.

На меня была сначала возложена поверка занятий в учебном батальоне дивизии, который был расположен в госпитале. Приходилось ездить туда очень часто. Батальоном командовал подполковник Чеслав Иванович Малиновский[204] и, надо по справедливости сказать, командовал и вел дело блестяще.

10 марта получено приказание высшего начальства, чтобы на левом берегу р. Двины не было офицерских семейств, но на наше счастье мне приказано переехать в город для наблюдения за всеми учебными командами дивизии, и мы переехали опять на Елизаветинскую улицу в дом № 69.

14-го выехал в г. Юрьев для осмотра дивизионного обоза, куда и прибыл в 7 часов вечера. Остановились в гостинице «Лондон».

15-го весь день в осмотре обоза — состояние обоза и лошадей неважное, много обывательских телег. Для осмотра обоза ездили за 8 верст от г. Юрьева в деревни. По дороге вывалились из саней в глубокий снег.

16-го, в 10 часов утра, выехали обратно в Ригу. В поезде теснота страшная.

17-го штаб дивизии перешел в мызу Ромензгоф по Баускому шоссе. Мы оставлены на городской квартире.

18-го увидался с генералом Н. С. Триковским, который передал мне, что я представлен в генералы.

Теперешний начальник моей дивизии генерал Таубе уходит и отчисляется в резерв армии. Весь март месяц я провозился с учебными командами: строевыми, саперными, гренадерскими, траншейными. Солдатики занимаются очень усердно и оказывают отличные успехи.

27-го принял дивизию от генерала Таубе, который уезжает обиженный в Петроград. Мне лично пришлось переехать в штаб дивизии в Ромензгоф, а Зина осталась в Риге. Полки дивизии расположены в Торенсберге и в Вяземских казармах. Все дни посвятил осмотру полков, а главное — их обучению по чисто боевой программе. Командиром корпуса у меня мой старый начальник 3-й дивизии генерал Н. А. Третьяков, который нашел нас и обласкал.

Командование дивизией идет своим порядком. Из прибывающих на пополнение нижних чинов приказал образовать подготовительные роты, которые ускоренным темпом подготовляем к бою. Заведует ими полковник Жигулин — старый знакомый по Владивостоку.

7 апреля за ранней обедней в Соборе исповедался и причастился, а в 10 часов утра был парад, и великий князь Георгий Михайлович раздавал Георгиевские кресты. Вечером был за XII Евангелиями в Соборе. На позициях незначительная перестрелка.

10-го — первый день Святой Пасхи, за заутреней были в штабе дивизии, где и разговлялись. В городе у нас обедал командир корпуса Н. А. Третьяков, а потом поехали в зоологический сад. Сад прекрасно устроен, звери и птицы содержатся просторно в соответствующей обстановке. Немцы на позициях положительно молчат и устроили свидание с солдатами и угощались, но были разогнаны пулеметным огнем…

18-го прибыл новый начальник штаба дивизии полковник Илиодор Илиодорович Чубаков — мягко и тихо говорит и, по всему видно, «штучка».

26-го полки 121-й дивизии встали в армейский резерв:

481-й Мещовский встал в Кукульмужник, в лесу.

482-й Жиздренский — Ромензгоф, бивак у штаба дивизии.

493-й Обдорский — Вавр, по Баускому шоссе.

484-й Бирский — Стурич, по Митавскому шоссе.

Прибыл новый начальник дивизии генерал-майор Анастасий Федорович Бендерев, болгарин, приятель генерала Радко-Дмитриева, нашего командующего XII армией.

4-го переехали на новую квартиру, ближе к позиции, на Бауском шоссе дом № 53, недалеко от спичечной фабрики Лапшина. Домик хорошенький, с садиком.

9 мая 3-я и 11-я роты 484-го полка отказались есть пищу с рыбой… Стало заметно какое-то брожение между солдатами, да вообще сказать, солдаты не то что наши сибирские стрелки — дрянь порядочная[205]… По этому поводу 10-го нас, всех начальников, собирали. Командующий армией ездил на позиции и разговаривал с солдатами. Немецкая пропаганда действует. В Риге, видимо, имеются агитаторы…

Мое денежное содержание следующее:

Жалованья 128 руб.

Столовых 225 [руб.]

Амурских 113 [руб.]

Полевых 240 [руб.]

Фуражных 163 [руб.]

Топливо 7 [руб.]

Георгиевской пенсии 42 [руб.]

Итого 918 [руб.] в месяц.

16 мая, в 10 часов вечера, явились ко мне на квартиру полковник И. И. Чубаков, штаб-ротмистр П. М. Прибыль и от лица всего штаба дивизии поздравили с производством меня 11 мая, со старшинством с 1 марта, в генерал-майоры и преподнесли генеральские погоны. Я очень обрадовался.

К. Ю. Клинер переведен казначеем в Иман, и в письмах пишут, что Зинушка переболела ветряной оспой, корью и теперь заболела дизентерией… Зина встревожилась и решила ехать к дочурке.

6 июня, в 10 часов утра Зина, выехала в Иман. Полки дивизии заняли позицию от Сухой Двины у Кекау до Митавского шоссе.

7-го осматривал позицию 482-го полка с 6 часов утра до 2 часов дня.

Все время мне приходится следить за учебными командами и ходить по окопам первой линии — донимает вода в ходах сообщений от Кланик к Статису, вода выше колена, а по дороге немцы обстреливают шрапнелью… Немцы зорко следят за нашими позициями, и чуть только стоит высунуться и зазеваться, как уже посылается пуля — так убит капитан Азбукин, посетивший наши окопы.

21 и 22 июня был бой, от орудийной стрельбы дрожали стекла. Наши наступали в трех местах, взяли в плен одного офицера и 39 солдат, а убыло наших 21 офицер и около 1000 солдат — игра не стоила свеч. В полках появились авантюристы-карьеристы офицеры из бывших гвардейцев — в 481-м полку мне поручено дознание о подпол ковнике Мамонтове, оскорбившем подполковника Россинского.

26 июня в штабе нашем началась интрига и борьба между полковником Чубаковым и капитаном Текелиным, и это отразилось на всем штабе и его работе.

30-го предполагается наступление, и я предназначен командовать наступающей бригадой на левом участке, то есть у Статиса. Всю ночь ехали орудия и парки, и изредка громыхали броневики.

1 июля делал испытание пробиваемости наших окопных щитов, оказалось, щит на 100 шагов пробивается из германской винтовки и не пробивается из японской винтовки и из нашего пулемета. Штаб дивизии сегодня перешел из Ромензгофа в Плаунек, т. е. ближе к позиции на четыре версты. Помещение хорошее — школа.

2-го оперативная часть штаба дивизии перешла на позицию в Пуц. В блиндаже помещаются я, генерал Фиалковский, капитан Текелин и штабс-капитан Хрулев. Немцы обстреливали батареи, расположенные сзади нас.

3-го, в 5 часов утра, я перешел в первую линию в блиндаж на бывшей ферме Статис, рядом блиндаж — наблюдательный артиллерийский пункт с подполковником Евгением Митрофановичем Казачинским. В 8 часов утра началась канонада нашей артиллерии, т. е. подготов ка атаки. Я вступил в командование атакующими войсками. Бойня идет ужасная — немецкая артил лерия не затушена нашей, а поэтому крошит наши части беспощад но.

4-го бой с раннего утра по всему фронту, от залива до Сухой Двины. Атака 483-го полка немцами отбита, много убитых, раненых и попавших в плен. Лесистая позиция немцами усилена «блокгаузами», расположенными в шахматном порядке. К вечеру мой блиндаж и артиллерийский немцы стали усиленно обстреливать — видимо, указаны каким-то мерзавцем, попавшим в плен.

5 июля с утра начали немцы усиленно обстреливать наш блиндаж тремя батареями: от Берзмюнде, от Пакальн и от Репе, т. е. слева, прямо и справа. Кругом нас ад, провода телефона все порваны, ни к нам, ни от нас нельзя проскочить. Один снаряд ударил против наблюдательной щели и щебнем и песком изранил все лицо подполковника Казачинского и наблюдающего фейерверкера, у которого вытек тут же глаз… Приказания посылаю письменные по фронту, но донесений в тыл посылать нет возможности. Бой идет жестокий. К 6 часам вечера бой затих, я сел в блиндаже писать донесение начальнику дивизии, около двери столпились офицеры и заслонили мне свет — я попросил их уйти, не прошло двух-трех минут, как в это место, где стояли офицеры, ударил снаряд, пущенный от Берземюнде… страшный взрыв-удар, и нас всех в блиндаже перемешало в одну кучу: меня, капитана Текелина, полковника Войцеховича и еще двух адъютантов… Нас вытащили на воздух, привели в чувство, у меня кружилась голова, но никто не был ранен — осколки снаряда пошли все вверх мимо двери, контузия была только воздухом, но она и теперь (1921) сказывается. По ходам сообщений, под руки, меня довели до штаба в Пуц, меня освидетельствовал врач, и начальник дивизии уволил в Плаунек, где я и заночевал.

6-го съездил в баню 483-го полка, в Вяземских казармах, выпарился отлично, пообедал дома на Бауском в доме № 53 и проспал как убитый до вечера.

7-го возвратился на позиции в Пуц, где начальством встречен холодно, так как не был убит — все-таки реклама: «Убит генерал в первой линии»… мы это хорошо понимаем.

8-го я снова в первой линии на плацдарме 484-го полка в блиндажике «Господи, помилуй». Наша атака начата в 10 часов вечера. Ад. Наши солдатишки было начали сдавать, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались», но я бросился в их гущу и направил к месту прорыва, но там никого не было, и все успокоились. Всех направил вперед, но атака была отбита.

9 июля до вечера сидели с капитаном Л. А. Текелиным на плацдарме 484-го полка, наше наступление было прекращено, шла вялая перестрелка батарей. Вечером мы возвратились в Пуц.

10-го нашу дивизию как потрепанную сменила с позиции 5-я Сибирская стрелковая дивизия. Мы встали в резерв, и я уехал на Баускую улицу в дом № 53. Разболелись ноги, и я их натер «эспейлером».

12-го получил от К. Ю. Клиндера телеграмму — Зинушка 26 июня скончалась в Имане от дизентерии… Как мне было больно и жаль мою дочурку… не было матери.

15-го каждый день езжу в учебные команды на другой конец Риги. Все ночи по Бауской улице грохочут отходящие с позиции лишние батареи и парки. Сегодня с П. М. Прибылем, С. Д. Курносовым выпили под раки. Это самые искренние люди в штабе, остальные полны коварства, хитрости, пронырства и двуличия. Господин Чубаков — интриган и трус. Для служебных поездок мне стали давать вместо автомобиля таратайку времен Петра Великого. Объезжаю позиции, все смеются над таратайкой и говорят: «Вон Петр Великий объезжает позиции под Ригой». Чубаков докладывал Бендереву, что не хватает бензину. Разумеется, не будет хватать, если каждый вечер после ужина без огней Чубаков уезжает в Ригу и там до 3 часов ночи гоняет автомобиль… Я назвал Чубакова Искариот Искариотович, и так ему это пристало.

22-го полки 121-й дивизии вступают опять на позиции. Я переехал со штабом в Плаунек. Погода переменилась — стало холодно и сыро. В штабе противно быть: этот полковник Чубаков — и сплетник, и мерзавец первого сорта, так впоследствии и оказалось, в 1917 году передался большевикам… в 1918 году появился из Америки во Владивостоке шпионом большевиков, и его отправили в Омск, и он пропал… Туда ему, мерзавцу, и дорога.

24-го ночью в 481-м полку был бой — офицеров убито 4, солдат — 70 человек. Немцы дерутся отчаянно, ибо они патриоты, любят свою родину и своего императора.

28 июля немцы добросили два снаряда до нашего Плаунека и Вавр.

31-го был за обедней в соборе и у амвона стояли с генералом Иваном Алмасхановичем Гогоберидзе, а 2 августа он скончался…

3 августа полковник Чубаков переведен в Петроград — трусит подлец. П. М. Прибыль уходит. Бендерев свирепеет, и рвет и мечет. Прибыл новый начальник штаба подполковник Отто Германович Диц.

5-го, в 5 часу вечера, немцы вдруг открыли бешеный артиллерийский огонь по участку 481-го полка от Статиса до Серуля, после ураганного огня немцы двинулись в атаку на 3-й батальон 481-го полка, но были отбиты, понеся огромные потери. Генерал Бендерев был в городе, и мне пришлось распоряжаться. В 10 часов вечера все успокоилось, и генерал Бендерев приехал в штаб и поехал на позицию узнать подробности. В 481-м полку убыло около 500 человек.

8-го начались дожди. На позициях тихо. Добраться до первой линии окопов весьма трудно, так как в ходах сообщений воды выше колен. Генерал Бендерев, по поручению генерала Радко-Дмитриева, разрабатывает новую «мясорубку», т. е. бой. Меня гоняют по позициям и в учебные команды — везде надо иметь глаз. Ходит масса слухов и о перегруппировке корпусов, и об отправке нас на юг… Немцы молчат, да и мы их не беспокоим.

12-го погода прояснилась — ясно и холодно. Приказ: 14-го, в 7 часов, общее, по всему фронту, наступление, а заведомо известно, что снарядов недостаточно… куда суются? В атаку пойдут 481-й и 484-й полки. Я — заместитель генерала Бендерева.

13-го отмена атаки — догадались, что с голыми руками соваться нечего. С нашей позиции снято две батареи, и свозят снаряды в 13-ю Сибирскую артиллерийскую бригаду.

14-го смена: 7-й корпус сменяется 2-м корпусом. Нас сменяют. Всю ночь двигались войска на смену.

18 августа наши шоферы мне обделали лупу с громадным стеклом, со складывающимися ножками — замечательно удобное приспособление, за работу дал 5 руб. — молодцы. Эта лупа и теперь (1921) у меня хранится. Сегодня был прощальный ужин. П. М. Прибыль — славный человек.

22-го, по слухам, немцы подвозят войска к Митаве. Немецкие аэропланы нахально и энергично производят разведки наших позиций, наши «зенитные» батареи плохо стреляют по ним.

25-го в штабе дивизии был профессор Владимир Николаевич Бехтерев[206], я ему подарил осколок мины и две разряженные бомбы. Нашу 121-ю дивизию сменяет 124-я дивизия.

30-го дивизия сменена, и полки расположились в предместьях Московской части города. Штаб дивизии на фабрике Кузнецова, куда и я переехал. Сообщение с центром города по трамваю — скоро, дешево и независимо. Комната у меня хорошая, в деревянном флигеле с садиком.

2 сентября получил от Зины телеграмму — просится назад в Ригу, послал по телеграфу 400 руб. на дорогу. Начались опять дожди, хорошо, что сидим в домах.

9-го, сегодня, бомбой с аэроплана около Почтамта убит наш обозный и лошадь. Много выбито стекол в домах около Почтамта. Начались экзамены в учебных командах.

11-го хлопоты о пропуске Зины на театр военных действий.

16-го ясно, холодно и иней. Отправил денщика Нечаева в Петроград навстречу Зине. Изобрел «окопную печурку» из котельного железа, объемом кубический фут. Образец заказал в 10-м полку, куда и ездил. Обедал у приятеля подполковника Н. А. Богданенко-Толстолес. Получен приказ: «121-й дивизии перейти в армейский резерв».

18-го переехал на новую квартиру: в Гагенсберг, на Голубиную улицу. Домик двухэтажный, в садике — поэтичный уголок. Племянник Володя произведен в подпоручики и получил ордена Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом… Ловко, молодец.

19 сентября. [День] ярославских чудотворцев Феодора, Давида и Константина. Именинник Константин Юльевич. Поехал в 12 часов дня на вокзал встречать Зину. Поезд прибыл в 1 ч 15 мин дня. Зина из вагона выскочила «козочкой», поцелуи и объятия… Сели на автомобиль и на Голубиную. Зина в восторге от квартиры. Вечер любви и восторгов…

21-го приехал брат Коля, остановился в «Риме»[207]. Ужинали у Коли. Смеху и веселья было много.

22-го день моего рождения (55 лет). Торжественный обед у нас с шампанским. Обедали Коля, Володя, подполковник В. И. Чигирь[208] и поручик С. Д. Курносов. Было очень весело. Ужинали у Коли в «Риме».

23-го Коля с Володей выехали на позицию. Из Гагенсберга в старую Ригу ездим через Двину на пароходике — и дешево, приятно, скоро и независимо…

27-го представил на осмотр командиру нашего 37-го корпуса свою «окопную печурку», но его не было дома.

28-го обедали сегодня у нас Коля, Володя и командир батареи, Володин командир, подполковник Арсений Арсеньевич Данович. Смеху и веселья было много. Вечером я поехал к командиру корпуса генералу Н. А. Третьякову представлять печурку, захватил и Зину. Печурка понравилась и одобрена. Ужинали у него, было большое общество.

29-го у нас обедали вся вчерашняя компания — веселья хоть отбавляй. После обеда ездили на автомобиле всей компанией в Зоологический сад. Бегали, шалили, как дети. Пили чай и ужинали у Коли в «Риме».

Теперь, вспоминая прошлое, мы, не отдавая себе отчета, справляли последний пир жизни… жизни, полной достатка, веселья и любви. Что осталось теперь (1921) от прошлого? Ничего. Бедная Родина, вся в крови, в рабстве у жидов… Голод и болезни и казни зверья унесли уже 35 миллионов жизней, да еще на очереди десятки миллионов в тот мир, где ни печали, ни воздыханий…

1 октября, жизнь в Гагенсберге полна поэзии и любви, только иногда прерывается гулом орудий на позициях или, как сегодня, немецкий аэроплан сбросил в город две бомбы, а то прямо одно удовольствие. После обеда, к вечеру, ездим на пароходике в Старый город в иллюзионы — «Колизей» или «А.Т.», — смотрим картины, пьем кофе и слушаем отличную музыку, как в самом иллюзионе и в кафе «А.Т.».

3-го у Дица были в гостях. Были генерал Н. А. Третьяков, Просолов, Бендерев и мы. Сам Диц очень хороший человек — простой, честный, доброжелательный, не то что мерзавец Чубаков. В штабе воцарилось спокойствие и хорошие отношения между офицерами, сам Бендерев стал спокойнее и лучше.

4-го сформировали новые учебные команды: строевую, пулеметную, саперную и траншейных орудий. Я — наблюдающий за всеми командами.

6-го — первый снег. Грустно видеть деревья еще в листве, и снег на листьях.

9-го встретил генерала Ивашкевича, которого зазвали на обед и вспомнили Владивосток.

11-го именины Зины. Вечером пришли Бендерев, Диц, Курносов и Лебедев. Ужин был хороший, и было много возлияния. Были все веселы и довольны. В штабе дух стал совершенно другой.

12, 13, 14 и 15-го, на позициях слышна была сильная канонада, особенно по направлению к Икскюлю. Немцы что-то затевают. Ночью весь горизонт от Икскюля до озера Бабита в ракетах — немцы бдительны, каждый день приходится ездить по полкам и командам, и от моего ока мало что ускользает, доклады мои обстоятельны. Часто бываем в Соборе, где старостой купец Андрей Иванович Гусев — очень симпатичный человек. Изредка бываем за всенощной в церкви Святой Троицы в Задвинье, где на стене имеется образ моего ангела Святого Михаила, первого митрополита Киевского. Погода холодная, с ветром и снегом. У нас тепло и уютно…

22 октября, в 12 часов дня, прибыла депутация от 10-го Сибирского стрелкового полка, в составе полковник Богданенко-Толстолес, подполковник Пирумянц, капитан Сафронов, штабс-капитан Шестаков, чиновник Бандура и священник отец Иоанн Ремизов. Мне полк преподнес богатый серебряный складень художественной работы Оловянишниковых в Москве, Зине — огромную корзину цветов и полковнику А. Ф. Круковскому — серебряный котелок на пиках с чарками. Был совершен молебен, потом у нас парадный обед с шампанским. Было задушевно-весело, сколько воспоминаний… Это один из счастливых дней моей жизни. Из наших штабных я пригласил поручика С. Д. Курносова. Преподнесенным складнем я благословил Зину и передал его ей.

24-го наша 121-я дивизия сменяет с позиции 124-ю дивизию, и сегодня штаб переходит опять в Плаунек. К нам зашел генерал Н. Н. Кржеминский, бывший начальник штаба 3-й Сибирской стрелковой дивизии, а теперь командир 9-го Сибирского стрелкового полка — обедал у нас, вспомнили прошлое. Вообще надо сказать, что мои старые сослуживцы меня не забывают.

29-го, в 8 часов утра, я выехал в штаб дивизии, а в 10 часов утра с начальником дивизии генералом Бендеревым выехали на позицию для осмотра. Грязь, вода, бруствера осели, и вообще, видимо, что наши предшественники мало работали. С 1 часа дня до 3 ч 30 мин дня немцы как будто знали про наш обход первой линии, начали обстрел тяжелыми снарядами плацдарма 3-го батальона 481-го полка и двумя снарядами [разъединили] нас — генерал Бендерев проскочил, а я остался на плацдарме, и вот один снаряд за другим около блиндажа, где я укрылся, не было возможности выскочить, и только в 6 часов вечера я попал в штаб дивизии, а домой, в Гагенсберг, приехал в 8 часов вечера. Дождь сыплет как из сита.

31-го переехали из Гагенсберга в Торенсберг, на Бауское шоссе в дом № 53 — на прежнюю квартиру, но только в двухэтажный домик, сзади прежнего домика.

2 ноября командующий армией генерал Радко-Дмитриев был на наших позициях и заехал к нам в штаб дивизии в Плаунек и пробыл до 8 часов вечера. Погода резко изменилась — ясно, мороз с ветром, плохо в окопах, вот теперь бы мою печурку в окопы… а ее только заказали кустарям. Наша дивизия перешла в 11-й корпус, и командир корпуса у нас генерал Гандурин, знакомый по Порт-Артуру, но человек нехороший по свои делам еще в крепости Николаевск-на-Амуре.

7 ноября, зима по-настоящему. Сегодня для Зины привез кровать, а то спала кое-как. День особенный и памятный… Часто приходится ездить и по окопам, и по полкам, стоящим в резерве дивизии. Часто вожу Зину в город в иллюзионы. Вечером, когда возвращаемся домой, то на позициях немцы непрерывно пускают светящиеся ракеты, и они их не жалеют.

14-го осматривали позицию 481-го полка — Сируль — Лепе. Был на позициях и генерал Радко-Дмитриев. Вообще, на позициях тихо — идет вялая артиллерийская стрельба-пристрелка.

16-го состояние духа у Зины весьма неровное — бурно-ревнивое, и сегодня объявила мне тайну…

17-го ездил с подполковником Анатолием Александровичем Россинским на экзамены в учебную траншейных орудий команду. Все 88 человек блестяще выдержали экзамен, я прямо удивился на такое познание, и, видимо, они занимались с любовью и усердием. На позициях тихо. Мы с Зиной часто гуляем по своему парку.

Наш придворный штат состоит:

денщик — Нечаев, или попросту «Нечайко», плутоват;

повар — Илькин, хороший и честный;

Ряпов — кучер, хороший, но враг Нечайки, часто ругаются;

Елизаров — во Владивостоке, просится ко мне на войну.

22-го поручено произвести расследование о неисполнении приказания первою полуротою 6-й роты 481-го полка — не вышли на работу на цементовом заводе 21 ноября.

26-го — Георгиевский праздник. В соборе обедня и молебен. Парад на площади у Собора. Парадный обед в Дворянском собрании. Речь генерала Радко-Дмитриева об ударе со стороны Риги. На обеде было около ста офицеров — кавалеров Георгиевского креста и оружия. Снята фотография. Я сидел недалеко от центра.

30-го наступила зима, снегу выпало вершка три. Штаб 37-го корпуса, с генералом Н. А. Третьяковым, с 120-й дивизией уходят в Глубокое. Жаль доброго Николая Александровича Третьякова. Вскоре он там и умер от воспаления легких. Вечная тебе память. Похоронен в Киеве.

1 декабря, сегодня, фотограф 481-го полка снял наш домик на Бауской улице д. № 53 и наш сад с горками и соснами. Мы с Зиной на фотографии. 124-ю дивизию немцы расколотили в пух и прах. Елизаров приехал.

2-го выехали в 7 часов утра на позицию латышских батальонов[209], где генерал Радко-Дмитриев смотрел показную атаку укрепления. Я ему демонстрировал свою палку для «указания данной точки на местности», попросил сделать ему такую же палку. Домой приехали в 8 часов вечера и не евши.

6-го Николин день. Тезоименитство государя императора. Поздравил генералов Н. А. Третьякова и Н. С. Триковского с днем ангела. Вечером — на концерте в Большом театре в пользу инвалидов. Соединенный военный оркестр был около 400 человек. Лучшими номерами были «Кавказские мелодии», «Фанфарный марш» и «Полтавский бой». У всех было приподнятое настроение. Приехали в 1 час ночи домой.

8-го экзамен команде траншейных орудий и смотровая стрельба из минометов в окрестностях мызы Румпенгоф. Знания и стрельба — отличны. На позициях тихо.

12-го приезжал ко мне начальник хозяйственной части 484-го полка доложить, что генералам воспрещено отпускать продукты… Вот до чего додумались, пахнет чем-то плохим, ой, до добра не доведет эта политика. Не сыны Отечества, а прямо сукины сыны… просто хотят возбуждать неудовольствие. Я жертвую жизнью, а мне не дают куска мяса за мои же деньги. Мерзавцы. Командир корпуса генерал Гандурин приезжал в учебный батальон и разнес ни за что полковника Малиновского — этого образцового командира.

15 декабря командир корпуса генерал Гандурин приказал все учебные команды из госпитальных зданий перевести в здания фабрики Лапшина в Торенсберге, по Баускому шоссе, недалеко от моей квартиры.

16-го, в 8 часов утра, выехал на позицию 481-го полка в Нейгоф, осмотрел окопы второй линии и попал на освящение бани Красного креста, в овраге на берегу Сухой Двины, между первой и второй линиями окопов. Вся баня в откосе оврага, вроде огромного блиндажа, очень хорошая и удобная — на самой позиции. Выпили и закусили хорошо. Снялись группой при тихо спускающемся снеге.

В ночь на 19-е (Новый год) генерал Гандурин приказал в 12 часов произвести залп из орудий по немцам — т. е. поздравить их с Новым годом… Немцы в долгу не остались — открыли ураганный огонь из орудий, минометов, бомбометов и пулеметов, и мы понесли напрасные жертвы.

В ночь 20/21 был произведен поиск на Верземюнде, и нарвались на проволочные заграждения, понеся потери, а дело не сделали.

22-го получили приказание быть наготове — около Олая затевался поиск. Немцы опутали себя проволочными заграждениями, шириною от 200 до 600 шагов ширины, разумеется, мы без артиллерийской подготовки ничего сделать не можем.

23-го у Тирульского болота бригада латышей взяла три линии окопов, орудий — 4, пулеметов — 8, пленных — 500, и раненых немцев — 400 человек, но это произошло от того, что у немцев по болоту было мало проволочных заграждений, болото замерзло, а они прозевали.

24-го — Сочельник, на позициях тихо. Вечером мы с Зиной поехали на всенощную в собор, прослушали «С нами Бог», как вдруг сзади появился наш шофер и доложил, что меня требуют в штаб дивизии и что автомобиль готов у собора… Вышли из собора — метель сухого снега шуршала. Сели и понеслись. У нашей квартиры высадил Зину, а сам двинулся дальше. Начальника дивизии вытребовал к себе командир корпуса. Приехал домой в 12 часов ночи.

25 декабря — праздник Рождества Христова встретили по-праздничному. На обед к нам приехали «на гуся» капитан Текелин, штабс-ротмистр Прибыль и поручик Курносов, выпили и пообедали хорошо и весело.

26-го и 27-го операция у Тируля и Олая развивается хорошо — 18 орудий с зарядными ящиками стоят в плену у собора. Ура! От Икскюля до Олая все сидят наготове — мертвая тишина.

28-го у Олая бой идет. Части 19-го корпуса прибывают на помощь олайским героям. Вечером ездили смотреть трофеи у собора — производят они огромное впечатление.

29-го всю ночь и день шел бой у Олая. К вечеру бой затих. Взято тяжелых орудий — 21, легких орудий — 11, бронированных автомобилей — 2, пассажирских автомобилей — 8, походных кухонь — 20, зарядных ящиков — 11, винтовок — 13 тыс. штук, лошадей — 300 и казначейство[210]… Ура! С нами Бог. Все как-то оживились, явилась вера в себя.

30-го на позициях тихо. Около трофеев, стоящих у собора, толпы народа и солдат — любуются на пушки и хвалят храбрецов. Купил пластинку генерала Холодовского — это прототип моей определительной пластинки.

31 декабря — последний день кровавого 1916 года. Наш штаб дивизии переходит в Джилит, это вперед к позиции у Кекау, версты на две. Учебные команды переходят в Белингоф. Все ругаются: только что устроились на зиму — и выгнали. Большого труда стоит перекладка и переноска телефонных проводов. Нового года не встречали, а спали сном праведника.

1917

1 января 1917 года. Ровно в 12 часов ночи, на Новый год, немцы нас поздравили, как и мы их, залпами из орудий… они очень любезны. На новогодний обед мы пригласили капитана Текелина, ротмистра Прибыля и поручика Курносова. Было очень весело.

2-го 18-й Сибирский стрелковый полк взял у озера Бабит Пулеметную горку. [Из] 10-го полка попали ранеными в плен подполковник Курош и капитан Занько.

3-го генерал А. Ф. Бендерев в мрачном расположении духа: у Олая три полка отказались идти в атаку… Капитан Текелин переведен в школу прапорщиков и сегодня уехал. На позициях тихо.

7 января. В армии появилась язва разложения под влиянием агитаторов и прокламаций: в 17-м и 18-м Сибирском стрелковых полках за отказ идти в атаку 23–27 декабря под Олаем расстреляно 75 человек… Начало конца армии и России.

8-го ездили в театр. Назад Зине пришлось надевать бурку и папаху и под видом офицера ехать через мост. Женщин ночью на левый берег Двины приказано не допускать. Боятся шпионажа… А днем-то разве шпионка не может проехать?..

11-го был у нас полковник Богданенко-Толстолес и рассказывал про полк. Старых офицеров в полку осталось он, Сафронов, Шестаков, Коняев, Логвененко и только… остальные все новые.

12, 13, 14-го, опять бой у Олая и вправо от Митавского шоссе к мызе Лединг[211]. Особенно зловеще блестят ночью зарницы от орудийных вспышек с глухими раскатами выстрелов. От Олая до Сухой Двины — тихо. Морозы стоят порядочные –15–18° Р.

18-го племянника Володю ранили, и лежит в Латышском госпитале, бульвар Наследника, д. № 29, палата № 6.

Произвел испытания всех учебных команд: строевой, пулеметной, саперной и траншейных орудий. Успехи — сверх ожидания, блестящие.

21-го вспышка у домашнего очага — Зина вдруг объявила, что уезжает в город, и уехала. По телефону сообщила, что она в Петербургской гостинице и просит свои вещи…

22-го, вещи, разумеется, послал с Нечаевым и на дорогу 500 руб. с Богом. Вдруг вызов по телефону и слышу слезы… и другой уже тон. Поехал и нашел ее в слезах и в холодном номере. Взял ее, и поехали домой, а мороз 20 градусов — дома тепло и ссора позабыта.

23-го командир корпуса генерал Гандурин своими бездельными требованиями вконец извел нашего горячего начальника дивизии генерала Бендерева. Не дай Бог, если на «высший» пост попадет недоучка — изведет своим дурачеством.

24-го, в 7 часов утра, скоропостижно скончался от разрыва сердца офицер нашего штаба — подпоручик Всеволод Григорьевич Лебедев, очень хороший был человек. На позициях тихо, только над белой пеленой снега вьются тонкие струйки окопных печурок.

28-го ездил навестить Володю — раны хотя и затягиваются, но ноют и не дают спать.

30-го получил в подарок из 10-го полка творогу, сметаны и сливочного масла. На позициях немая тишина.

4 февраля выпало снегу на пол-аршина, так что в некоторых местах, где сугробы, автомобили застревали, а поэтому приказал всем учебным командам расчистить дорогу от Торенсберга до мызы Ромензгоф, т. е. до половины пути до штаба дивизии, а дальше расчищали полки.

5-го и 6-го у нас дома блины. Были ротмистр Прибыль, поручик Курносов, полковник Богданенко-Толстолес и капитан Сафронов. Было очень весело. Вспомнили Владивосток. Получена телеграмма о кончине генерала Н. А. Третьякова. Мир праху твоему, чудный, добрый человек…

14-го орудия громыхают у Олая. Племянник Володя уезжает в Петроград — ездили прощаться.

18-го провожали товарищеским обедом капитана Текелина, переведенного в штаб 1-й армии. Мороз 20 градусов. На позициях тихо — мороз мирит врагов.

19-го четыре года тому назад мы обручились. Время летит стрелой, и не увидишь, как подойдешь к могиле.

22-го в полках идет какой-то кавардак. Солдаты дерзят офицерам и небрежно стали отдавать честь… Неуловимые агитаторы работают. Большой вред — это прапорщики запаса и разные «прощенные». Сижу за составлением программ специальных команд.

23 февраля, с 6 часов до 9 часов вечера, у Олая страшная канонада. С позиций к нам в тыл, к городу, в рощи грохот орудий и треск винтовок согнали мелкое зверье — у нас в парке по ночам бегают зайцы и козочка. Мы им рассыпаем овес и гречневую крупу. Ночью при лунном свете из окон верхних окон видно, как они бегают по снегу.

24-го около полудня у Олая опять канонада. У нас на позициях очень тихо.

26-го, сегодня, наш летчик сбил немецкий аэроплан, который упал около фабрики Кузнецова.

27-го, около 9 часов вечера, у Олая опять канонада — видимо, немцы боятся повторения рождественских нападений.

28-го вечером у Олая опять канонада — и до 7 часов вечера. Всю ночь немцы пускали массу светящих ракет — боятся.

2 марта газет из Петрограда нет. Идут какие-то тревожные слухи.

3-го первые вести из Петрограда — переворот.

4-го у нас тоже беспорядки, во время ужина Зиночка сказала: «Перестань говорить, если не хочешь получить по морде»… Выхватила подушку из-под головы, и я спал без подушки. Вот она, истинная любовь.

6-го у нас — мир и любовь, а в Петрограде объявлены свобода, равенство и братство…

В моем дневнике записано: «Надо вовсю следить, чтобы не нарушался новый порядок — иначе беда России». Я и Зина молчим — она ни слова, и я ни слова, видимо, мы оба обсуждаем политическое положение России…

8-го мороз. Ездил в 483-й Обдорский полк в Стурич, порядок образцовый. Командир полка полковник Павел Лукьянович Войцехович — командир образцовый. В полках дивизии спокойно.

10-го, сегодня, после обедни в соборе, при огромном стечении народа, с паперти говорили речи делегаты от Временного правительства. Делегат Ефремов — «орало» порядочный, ну и глотка… я ничего не мог расслышать. Государь император отрекся от престола за себя и за наследника… Вечером мы в штабе дивизии, в Плаунеке, принимали присягу Временному правительству. Как было тяжело на душе… Чуствовалось, что не быть добру.

11 марта в Ригу приехал и. д. военного министра Гучков, по слухам зондировать почву — XII армия будет поддерживать новое правительство в случае попытки свержения его.

13-го газеты полны обвинений императорского правительства чуть ли не в измене в пользу немцев. Голова идет кругом. Зина плачет, жалея государя…

14-го был в 484 полку. Солдаты выглядят отлично, говорил с ними: «Наше солдатское дело — стоять в окопах и зорко следить за противником, который может воспользоваться непорядком и броситься на нас».

15-го 481, 482, 483-й полки встали на позиции, сменив полки 20-й Сибирской стрелковой дивизии. Немцы молчат. В газетах обливают грязью и помоями Царский дом.

16-го были в театре на «Гамлете» братьев Адельгеймов. Живительная струя искусства освежила душу.

17-го в штабе дивизии у всех кислые физиономии. Раз[лад] армии начался вовсю. Появились пьяные солдаты и дерзко смотрят и не отдают чести. В газетах раскрывают якобы шпионство великой княгини Марии Павловны и продажность великих князей… Три солдата 483-го полка перебежали к немцам, а 5-я и 6-я роты выходили из окопов и переговаривались с немцами.

21-го 33 офицера 483-го полка вынесли резолюцию — командиру полка полковнику Войцеховичу удалиться из полка. Значит, скоро удалят и бригадного, и дивизионного, и корпусного… погибнет армия, а за ней и Россия.

24-го были за всенощной в соборе, народу было много.

25-го были за всенощной в соборе и домой привезли вербы и украсили ею наши походные образа. На душе как-то хорошо.

28 марта вечером поехали в город помолиться в Соборе, приехали домой в 7 часов вечера, вдруг вода в разлившейся Двине стала быстро прибывать и бросилась переливаться через улицу к нам, стала затапливать наш двор и сад, еле успели вывести лошадей из конюшни и перевезти на горку в парк. Через час воды прибыло полтора аршина и залило наш нижний этаж, скоро огромные льдины стали ломать заборы и тереться о каменный фундамент дома, где-то послышались вопли о помощи — было очень жутко. Не спали до полночи, когда начала сбывать вода.

29-го ужасную картину представляла наша улица: заборы поломаны, на улице огромные льдины одна на другой — проезда нет. К берегу прибиты части моста с острова Дален. На Двине крутящийся ледоход.

30-го Великий четверг, были в соборе за XII Евангелиями.

31-го Великая пятница, были за выносом плащаницы. На позициях мертвая тишина. У Рейнера за кулич и пасху заплатили 36 руб.

1 апреля мы с Зиной приобщались в соборе. Приехали домой усталые в 3 часа дня… Вечером устанавливали «пасхальный» стол.

2-го за заутренней были в кладбищенской церкви в Торенсберге, на Митавской улице. Заутреню служили вне церкви. Надо было видеть, как новые «граждане» нахально толкались, стараясь нарочно толкнуть генерала… и смешно, и больно. Ничего путного не выйдет. Разговелись хорошо. Кулич и пасха — чудные, недаром дали хорошие деньги.

3-го в городе масса пьяных солдат. Разбили пивной завод в Гагенсберге, Вальшнехсена, и в пивных баках потонуло восемь солдат. Потонуло бы еще больше, если бы не прибежала рота с «депутатами»… Начало хаоса во всероссийском масштабе.

8-го был у меня 10-го полка капитан Георгий Дмитриевич Коняев, получивший орден Святого Георгия за декабрьские бои у озера Бабит. Генерал Триковский по телефону сообщил мне, что я отрешаюсь от командования бригадой, как «несоответствующий генерал политическим обстоятельствам», ну что же, и слава Богу — не будет греха на душе… Весь вечер прождал на позиции генерала Триковского. Редкая орудийная стрельба.

12 апреля прошли слухи, что 121-я дивизия идет на оборону Рижского побережья, севернее Риги. На позиции везут дальнобойные орудия — предполагают удар немцев на Ригу.

15-го являлся в штаб 2-го Сибирского армейского корпуса, к которому прикомандирован, и по дороге осмотрел новую квартиру, в том же доме, по Елизаветинской улице, в доме № 69.

17-го под сильным дождем переехали с Бауской улицы на Елизаветинскую, а вечером меня чествовали ужином в штабе дивизии, генерал Бендерев сказался больным и на ужине не был. Меня проводили душевно все.

18-го (1 мая) праздник «Швободы», парад войскам с красными флагами, знаменами назвать нельзя, особого подъема незаметно, ура — жидковато.

20-го что творится, Боже правый! Россия, ясно видно, погибнет… нашим «голотяпам» еще далеко до свободы.

26-го генерал Карцов убит солдатами на прогулке, ему нанесено 14 штыковых ран… вот теперь и послужи.

27-го, сегодня, переносили на братское военное кладбище прах расстрелянных солдат, отказавшихся идти в бой у Олая в декабре месяце, т. е. изменников, а их хоронили как героев революции… Меня бесит, когда наши «голотяпы солдаты» орут в песнях — «Ни-и-ико-о-ола-а-ай кро-о-ова-а-авый», а сами не знают, что орут про тишайшего из царей. Во всех советах и комитетах — жиды-ы-ы…

Я очень рад, что ушел из строя и не имею дела с этими дураками-голотяпами.

1 мая дела почти никакого, хожу в штаб 2-го Сибирского армейского корпуса, благо он от нашей квартиры в 10 минутах ходьбы — на Александровской улице, дом № 39. Записал мысль С. А. Муромцева: «Гнев и злоба никогда не соединяют людей, а только разъединяют, поэтому необходимо общее единение и уважение к чужим взглядам, к чужим мнениям», — как раз подходит и к нашей семейной и [к] политической жизни.

2 мая я назначен наблюдающим за Образцовой учебной командой XII армии. Получено известие, что генерал Корнилов и Гучков уходят. В штабе корпуса все ходят как в воду опущенные. Солдаты сильно наглеют.

3-го, в 9 часов утра, убили хозяина магазина золотых вещей, что на углу Елизаветинской и Александровской улиц. Убийца действовал топором. Тяжело ранена случайная покупательница. Начинается…

4-го получено известие, что уходят генералы Алексеев, Драгомиров, Гурко и Брусилов. Полный развал России.

Интересные данные — число военнопленных, взятых Германией и ее союзниками:

Русских 14 230 офицеров 2 080 604 солдат

Французов 6329 [офицеров] 308 699 [солдат]

Англичан 1706 [офицеров] 45 241 [солдат]

Итальянцев 2234 [офицеров] 98 017 [солдат]

Румын 1533 [офицеров] 79 033 [солдат]

Черногорцев 31 [офицеров] 5607 [солдат]

Находится:

В Германии 1 690 731 человек

В Австрии 1 092 055 [человек]

В Болгарии 675 012 [человек]

В Турции 23 903 [человек]

Итого 2 874 201 [человек]

12-го вспышка домашнего очага или сцена у фонтана — очень неприятная, какая-то ревность, а скорее дурь бабья…

14-го случилось идти по улице вслед командующему армией генералу Радко-Дмитриева — ни один солдат не отдал ему чести, это хамское нахальство.

17-го в Киеве захвачено 12 тыс. беглых с фронта… Где же любовь к Родине? Пал дух армии — конец России.

21-го Троицын день, за обедней были в соборе, староста собора А. И. Гусев преподнес Зине букетик.

23 мая в Ригу приехал Керенский, народу, и больше солдат, громадные толпы. Нам так и не удалось увидать Керенского. Солдаты сегодня усиленно отдают честь. На сердце какая-то тревога за Россию — не будет добра…

26-го хожу на базар самолично, встаю, как и всегда, в 5 часов утра, а в 6 часов иду на Двинский базар, и чего душеньке хочется, того и покупаю. Базар превосходный, везде чистота и порядок. После покупок провизии покупаю цветов для Зины. Вследствие личной покупки провизии едим превосходно. Елизаров готовит отлично. Читать газеты — одно горе.

27-го, сегодня, открылось: Нечаев крадет провизию и продает, продал 20 фунтов отличной солонины. Прогнал. Оказалось, что он крал и тащил все: сахар, чай, масло, муку и продавал, а прочие молчали. Русский народ всегда был «вор-народ». Нечаев продал за 15 руб. казенное седло… вот мерзавец.

3 июня, сегодня, из Собора вывели во время всенощной какого-то помешанного. Говорят, что вследствие революции много стало наблюдаться душевных заболеваний. Особенно много наблюдается заболеваний в армии — раньше душевно заболевших было за два-три дня один человек, теперь — десять.

11-го жара стоит страшная, духота непомерная. Газеты несут нерадостные вести — разруха [в] России полная. Керенский хорошо пел, но на деле оказался дурак, просто дудка. Наш рубль падает неимоверно, цены на продукты прямо неприступные: мясо — 1 руб. фунт, печенка — 1 руб. 50 коп., свинина — 2 руб., и все в этом духе, хлеб, хлеб черный — 60 коп. фунт… Вот тебе и свобода — дыши воздухом сколько душеньке угодно.

16-го у портного Леосмана сшил генеральские шаровары за 115 руб., дороговизна-то какая.

18-го солдат полон город, в Верманском парке музыка гремит ежедневно с 4 часов вечера до 2 ночи, парк полон солдат, самовольно ушедших с позиций, — тошно смотреть на развал армии и России.

20 июня мы с Зиной часто гуляем по бульвару Наследника, взбираемся на Бастионную горку, где пьем кофе или едим мороженое, подолгу сидим на уединенных скамеечках, мечтаем о мире и тишине.

25-го прошел слух, что офицерам уменьшат содержание, вот еще прибавят нищих. Полковник Н. А. Богданенко-Толстолес назначен командиром 80-го Сибирского стрелкового полка. Стрелки 10-го полка заставили командира полка полковника Иванова-Мумжиева срезать погоны у полкового адъютанта поручика Яроцкого — я бы умер, но этого бы не сделал в угоду голотяпам.

26-го годовщина смерти Зинушки — в память ее купили фарфорового голубка за 5 руб., очень хорошей работы.

27-го, гуляя, дошли до Царского сада и взяли билеты на оперетту «Мазепа», играли очень недурно. Встретились с подполковником Анатолием Александровичем Россинским.

28-го проснулся в 5 часов утра от необыкновенного сновиденья — видел во сне явление иконы Божией матери. Такие сновидения как-то ободряют дух.

1 июля на базаре появились в продаже малина, вишня, крыжовник и смородина, но цены прямо бешеные — рубль наш катится вниз, на золото он не более 20 золотых копеек.

5-го из Петрограда идут тревожные вести, боевой фронт не надежен, немцы думают двигаться на Петроград, и, разумеется, наши голотяпы не устоят и побегут. У нас сегодня обедали капитан Акинфеев и подполковник Александров. Обед был на славу: пирог с зеленым луком и яйцами, уха, сиг по-польски и клубника со сливками… даже выпили белого вина «Рислинг».

6-го — страшный обстрел нами немецких аэропланов. В населении г. Риги видно какое-то беспокойство. Генерал Н. С. Триковский подал в отставку вследствие оскорбления его в 19-м Сибирском стрелковом полку. В Петрограде бунт солдат, и льется кровь…

8-го денщик Елизаров наглеет. Солдаты в городе нагло смотрят в глаза и не отдают честь. В армии полный развал. На рынках города солдаты открыто продают казенные вещи и даже оружие… Я получаю в месяц 870 руб., но вследствие страшной дороговизны их не хватает.

10 июля немцы прорвали наш фронт у Тарнополя… 7-я и 11-я армии бегут от немецкой кавалерии, артиллерия, обозы, склады брошены… горе неописуемо… изменники, мерзавцы, кобылки, голотяпы — будь вы прокляты… все равно погибнете. Зина жалуется на боли живота… дело подходит к развязке.

11-го проснулись в 4 часа утра, у Зины начались схватки через каждые 15 минут. В 8 часов утра я ее свез в лечебницу доктора Гаха, на Филиннской улице. С позиций у озера Бабит ясно слышны были орудийные выстрелы. В 6 часов вечера я был в лечебнице — у Зины схватки через 3–5 минут. Меня попросили уехать. В 10 ч 20 мин вечера по телефону меня уведомили, что в 7 ч 30 мин вечера Бог дал дочку…

12-го, в 8 часов утра, был в лечебнице, Зина спала, видел свою дочку — курносая, с темными длинными волосами. Зина проснулась, но очень слаба. Дочка помещается в другой комнате и орет благим матом. В 4 часа был у командира корпуса, который поручил мне расследование в 5-й Сибирской стрелковой дивизии о неисполнении боевого приказа.

13-го утром и вечером был в лечебнице у Зины — все идет своим порядком. Дочка поест и спит, проснется и кричит, но есть дают только ровно через 4 часа, хоть кричи не кричи. Приучают к порядку, по-немецки. Начал производить следствие, при мне делегат от исполнительного комитета XII армии. Каждый день бываю у Зины. На позициях редкая орудийная стрельба. Немцы, видимо, чего-то выжидают.

С 14-го начал расследование — каждый день пришлось ездить на позицию 5-й Сибирской стрелковой дивизии в районе Олайского лесничества. Пришлось опросить командиров полков: 17-го — полковника Бендерского, 18-го — Рахальского, 19-го — Фирсова и 20-го — Любимова. «Товарищи-стрелки», показывая, бледнеют от злости, но члены армейского комитета относятся к делу с подобающим беспристрастием, а ко мне с почтением.

17 июля в 5-ю дивизию поехал по железной дороге и видел безобразную картину — «товарищи» отправлялись на позицию, сидели даже на крышах вагонов, хотя в вагонах место было, а это озорство…

18-го был у Зины в лечебнице. Зина и дочка здоровы. Был в соборе и выменял образок Святой Ольги. По городу ходят «товарищи». Загадили бульвар — красу и гордость Риги.

23-го пожертвовал копье к стягу Национального демократического союза русских граждан в г. Риге. Из армий получаются печальные вести — Родину продают немцам…

25-го Зину и дочку взял из лечебницы доктора Гаха, заплатив за 14 дней 467 руб. Взяли на первое время акушерку Лидию Федоровну для ухода за ребенком.

27-го ездил на дознание в Олай. Все спрашиваемые в один голос заявляют: «Знать не знаем, ведать не ведаем ничего».

29-го, сегодня, возвращаясь с позиции в Ригу, сделали на автомобиле 24 версты в 17 минут…

30-го самочувствие скверное. Дела России идут под гору, нет ничего ясного, светлого и радостного. Наша русская «кобылка» изменяет и родине, и революции, совершенно бессознательно — по-скотски. В Веймарском парке музыка гремит с 4 часов вечера до 1 часу ночи, латыши как бы радуются гибели России, а наши «голотяпы» не понимают самой сути…

2 августа был в штабе 2-го Сибирского армейского корпуса. Идут слухи, что немцы сосредотачивают свои силы на Двинском фронте.

6-го Зина выходила на прогулку, были в иллюзионе «А.Т.». Горят леса и болота в окрестностях Риги.

8-го идет перегруппировка наших войск: оттягивают с правого фланга (озеро Бабит) в тыл.

10-го ездил в Кукульмужник, в штаб 78-го Сибирского стрелкового полка, производить дознание о постановлении солдатского полкового комитета — удалить полковника Дмитриева от командования полком… Возмутительная вещь — своеволие солдата и интриги офицеров, не понимают, что творят.

12 августа вечером на Московской улице был бой между «ударным батальоном» и латышскими стрелками. Бы ли пущены в дело винтовки, пулеметы и бомбы. Убито — 10, ранено — 60 человек… начало междоусобицы революции.

15-го провизия с каждым днем дорожает: свежая рыба — 1 руб. 50 коп. за фунт, форель крупная — 2 руб. 50 коп. за фунт, лососина — 4 руб. 50 коп. за фунт, курица — 8 руб. 50 коп. за штуку… ешь не хочу.

16-го немцы обстреливают усиленно Кеккау и Олай. В 19-м Сибирском стрелковом полку взрывом бомбы тяжело ранен полковник Иванов. Бомба была подложена ночью «товарищами-стрелками» к палатке полковника.

19-го, [в] субботу утром, ездил в Олай. По всей линии, от моря до Берземюнде, идет ожесточенный артиллерийский бой. Немцы направляют удар на Дален и Икскюль. Я в 12 часов дня был уже дома. В 4 часа вечера немецкие снаряды стали падать около нас (Веймарский парк), загорелась Суворовская гостиница и Мельничная улица. Штаб 2-го Сибирского армейского корпуса (полковник Михайлов) отказал в перевозочных средствах. По телефону переговорил с подполковником Н. А. Сафроновым (бывший мой адъютант 10-го полка) — начальником дивизионного обоза 3-й Сибирской стрелковой дивизии. В 6 часов вечера им была прислана бричка и двуколка, и мы, побросав половину вещей, выехали в дивизионный обоз за озеро Киш, куда и прибыли в 11 часов ночи, а в 12 часов ночи было получено приказание — обозу выступить за р. Аа в 4 часа утра. Через озеро Киш видны были разрывы шрапнелей — шел бой у станции Раденпойс. Зина измучилась с Ольгой. Всю ночь не спали. Орудийный гул был всю ночь. Телефон трещал ежеминутно. Обоз всю ночь сбирался, крики людей, ржание лошадей не прекращались ни на минуту…

20-го, в 4 часа утра, дивизионный обоз начал вытягиваться, а мы в 8 часов на бричке, Зина с Олюшкой на руках. Обоз направился сперва по берегу озера Киш, а потом свернул на селение Ан — на мост через реку Аа. За рекой началась невозможная песчаная дорога, лошади еле вытягивали двуколки, и нам пришлось шагать по глубокому песку, Ольгу несли мы попеременно. В лесу остановились, и Зина кормила грудью наше сокровище. К востоку гремел бой. Пройдя около 40 верст, мы, к нашему счастью, втянулись в крупный лес, так как над нами показались семь немецких аэропланов, но бомб не сбросили. Около 5 часов вечера мы остановились в старой каменной водяной мельнице, среди леса, место называлось Бредник. Поместились в доме мельника-жида. Ольгу положили на старинный рояль, а сами легли на полу на сене, но отдохнуть не пришлось — блохи напали хуже немцев. К югу гремел бой, но глухо и далеко. Ночь почти не спали от блох и нервов.

21 августа рано встали. Подполковник Н. А. Сафронов прислал сказать, что дивизионный обоз следует дальше на Лемзаль, а нам нужно было пробраться на станцию Зеговольд, дабы попасть на поезд. Положение было отчаянное. Просил двуколку довезти до этой станции, но подполковник Сафронов отказал… Артиллерийские парки тянулись мимо на север… Гул боя приближался, слышна была уже стрекотня пулеметов. Зина тихо плакала над Ольгой, денщик Елизаров и ординарец Зорин сидели на вещах бледные, меня бросало то в жар, то в озноб. Но Бог не без милости — к полудню достали у латыша бричку, и «товарищи» дали старому командиру 10-го полка двуколку, и мы тронулись по дороге на станцию Зеговольд, но дорогой сбились и поехали по дороге в Лемзаль. Дождь немилосердно мочил и нашу крошку… Два проезжие латыша указали нашу ошибку и направили на Кремон, а оттуда на Зеговольд. По крутому спуску спустились к парому через р. Аа. Давка была ужасная. Переехали и еле взобрались по круче, по песку, к станции Зеговольд. Там был ад кромешный. Сотня автомобилей стояла по дороге. Здесь был штаб XIII армии и 2-го Сибирского армейского корпуса. Немцы наседали, «товарищи» бегут зайцами, несмотря на приказания начальства и комиссаров. Я обратился к коменданту станции, но он развел руками и сказал: «Занимайте первый пустой товарный вагон, если Вас захватит поезд, то поедете, а если нет, то будете в плену»… На первом пути стоял пустой товарный вагон, мы в него перетащили вещи и засели: я, Зина с Олюшкой, Елизаров и Зорин. Через полчаса вагон стали нагружать ранеными, погрузили трех умирающих офицеров на носилках и 40 раненых солдатиков — стоны, крики от боли, просьба воды — ад… Олюшка спокойно спала на моем походном пальто на ящике.

22 августа, в 6 часов утра, наш вагон прицепили к поезду, и мы двинулись на север… ружейная стрельба и треск пулеметов скоро не стали слышны. Теперь раненые, видя с собой генерала, стали просить хлеба. Я на больших станциях, где были этапы, посылал требование за своей подписью, и хлеб выдавался, удавалось вытребовать чай и сахар. Раненые в агонии срывали с себя повязки, и кровь лилась из ран — приходилось кое-как вновь перевязывать. Ровно сутки, как у нас не было еще крошки во рту. Елизаров захватил с собой ногу баранины, и мы закусили. Зина Олюшку кормила грудью, и та спала как убитая, несмотря на крики, табачный дым и стук поезда. Умирающих офицеров сняли в Вендене.

23-го в Валке с поезда сняли раненых, и мы остались в пустом вагоне, но не прошло и полчаса, как ко мне с просьбой обратился начальник Рижской почтово-телеграфной конторы поместить в вагон семьи служащих чиновников, ехавших в Петроград и выброшенных здесь на станции, я, разумеется, разрешил, и вагон наполнился. В 2 часа дня мы прибыли в Юрьев, мы высадились и поехали к Юрьевскому казначею Станиславу Яковлевичу Симашко, и разместились как дома. Зина заболела и еле ходила. Я испугался, думая, что может пропасть молоко. По слухам, Рига горит, и ее грабят храбрые «товарищи».

24-го, г. Юрьев мне понравился, но, разумеется, того, что было здесь до войны, не было. Здесь расположена 25-я пехотная запасная бригада, начальник которой генерал-майор Владимир Кириллович Зубов, мой знакомый по Порт-Артуру. Виделся с рижским знакомым инженером путей сообщений Михаилом Осиповичем Эзейштейном. Донес в Главный штаб о прибытии в г. Юрьев и уведомил телеграфом наших Клиндеров в Имане.

26 августа, по слухам, немцев в Риге нет, и наши кавалерийские части занимают Рудзе, Стурич, Шваренкопф и Мариенгоф. Мы живем за р. Эмбах. Недалеко от нас пруд из родников — чудная вода и старинная баня, чистота в бане удивительная. Мы хорошо вымылись. Политические известия идут сногсшибательные: генерал Корнилов (наш владивостокский[212]) потребовал от Временно го правительства сложения власти и берется спасти Отечество. Генерал Корнилов двигается с войсками на Петроград…

31-го вечером Зина всплакнула, вспоминая тихую, мирную нашу жизнь во Владивостоке под 133-й высотой в 10-м Сибирском стрелковом полку… Да, хорошо, спокойно было там.

2 сентября 1917 года в г. Юрьев в церкви Успения Богородицы крестили нашу Олюшку. Крестным был генерал Зубов, а крестная заочно — Н. А. Клиндер, бабушка.

3-го получил телеграмму из Главного штаба — назначаюсь начальником 3-й Сибирской стрелковой запасной бригады, в Омск. Скорей бы в Сибирь, все-таки там спокойнее.

4-го получил от священника церкви Успения Богородицы отца Александра Брянцева метрику Олюшкину. В семье отца Александра чтится незабвенная память о императоре Александре III как покровителе русских людей здесь, в Лифляндии. Видно, не сладка была здесь жизнь русского народа до воцарения русского царя Александра III…

7-го в кассе — 347 руб. Ожидаем прогонных и перевода георгиевской пенсии. У Ольги характерец капризный — начнет орать, так орет час целый во все горло. Сахару нет, чай пьем с медом.

12 сентября, сегодня, первый раз причастили Олюшку в Успенской церкви. Не орала, но зато дома дала концерт. Дела нашей армии плохи. Без власти начальства и без дисциплины ей не возродиться.

15-го в кассе всего 151 руб. До 1 октября следует получить жалованья — 435 руб., георгиевской пенсии — 888 руб., амурской пенсии — 148 руб., а всего — 1471 руб.

16-го, идя с Зиной в городе, встретили адъютанта 25-й пехотной дивизии, который сообщил, что мое назначение в Омск состоялось.

22-го день моего рождения — 56 лет, а в кассе всего 15 руб. Генерал беден и голоден, как церковная мышь.

23-го получил из штаба 2-го Сибирского армейского корпуса 500 руб. прогонных.

25-го, касса — 413 руб., получили из Владивостокского государственного банка 497 руб., амурской пенсии — 148 руб., в кассе — 1020 руб. Ура! В день Преподобного святого Сергия.

26-го начали укладывать вещи и готовиться в путь-дорогу.

27-го получил георгиевскую пенсию — 892 руб. 50 коп. Взял билеты до Омска — 148 руб. 90 коп. Были в бане, помылись на дорогу.

28-го утром отправил на вокзал багаж, уплатил за 27 пудов до Омска — 261 руб. В 5 ч 30 мин вечера выехали с квартиры на станцию, удалось занять купе 1-го класса, и в 8 ч 30 мин вечера двинулись на Петроград. Прощай, Дерпт, город буршей. Политические события крутятся в каком-то вихре.

29-го приехали в Петроград в 10 часов утра. Неприветливо встретил нас Петроград: не тот порядок, не те люди, на меня смотрели как на оборотня… Остановились в Знаменской гостинице — номер 12 руб., обед — 18 руб. 50 коп., без хлеба, хорошо, что захватили в Юрьеве четыре каравая черного и четыре огромных булки, а то сидели бы голодом. С нами едут денщик Елизаров и ординарец Зорин.

30 сентября, сегодня я именинник — горе-именинник. Мы можем выехать только 3 октября… нет мест в поездах. Офицеры ждут по распоряжению коменданта станции — по очереди.

1 октября, Покрова Пресвятой Богородицы. За обедней были в Казанском соборе — молящихся полный собор. Номер холодный. Олька кричит благим матом. Попросил затопить печь, стало лучше — теплее. Публика столицы — солдаты, бабы и всякая рвань — смотрит злобно и нахально, вслед пускается брань.

2-го встретили знакомых по Владивостоку: адмирала Стеценко, генералов Попова и Слезкина, нашего кума по Зинушке, и бывшего подрядчика 10-го полка Файнберга.

Вечером ходил на Николаевский вокзал к коменданту брать места: касса № 4, платформа № 7, вагон № 1 1-го класса, места № 3 и № 4.

3-го в гостинице заплатили 113 руб. В кассе осталось 225 руб. до Омска. В 3 часа дня сели в вагон. Что творилось при посадке — ад. Хорошо, что у нас были нумерованные места Военного министерства, а то бы так и остались на платформе, как остались многие. В 8 часов вечера мы уже спали под стук колес.

Едем хорошо. 4-го — Череповец, Буй, 5-го — Шарья, Вятка. 6-го — разъезд № 27, Кунгур. 7-го — Екатеринбург, Камышлов. 8-го — Ишим, Омск. На станциях имеется хлеб, молоко, яйца и даже жареные курицы. В коридоры набились «товарищи», но не безобразят. На восток много едет евреев. Впереди нашего поезда едет эшелон гардемарин во Владивосток и положительно все сжирают в буфетах.

8-го прибыли в Омск в 11 часов ночи, и никто не встретил, хотя я давал телеграмму… Наконец на вокзале случайно был писарь штаба бригады, Александр Васильевич Цветков, который вытребовал экипаж штаба, и мы поместились ночевать в кабинете начальника бригады, хотя было и холодновато, но заснули. Бригадой временно командовал полковник Б. П. Горский, бывший [командир] 10-го Сибирского стрелкового полка.

9 октября, в 9 часов утра, явился ко мне полковник Горский и не без ехидства объявил мне решение [бригад ного] совета солдатских депутатов об оставлении его [Горского] начальником бригады, а меня не допускать до командования… я в душе даже обрадовался. После сего явился командующему войсками округа прапорщику, не помню его фамилии… комедия. Послал телеграмму военному министру — что со мной делать. Обедали в союзе поваров, обед за 5 руб. очень вкусный и сытный, но столовая помещается в подвале в доме на Атаманской улице, публика в столовой самая аховая, рожи все каторжные-разбойные. На сердце тяжело и скверно. Мы живем в штабе бригады на Фабричной улице, д. № 43.

11-го Областной совет солдатских депутатов требует высылки моей из Омска. Зина сегодня именинница — горе-горькое. Жить в штабе невозможно, пьяные писаря не стесняются и орут ночью во все горло, и хамы же… Надо искать квартиру.

14-го были за всенощной в Казачьей церкви, что против кадетского корпуса. Церковь богатая, поют очень хорошо. В церкви стоит знамя Ермака.

15-го меня зачислили на должность генерала для поручений, содержание в месяц — 655 руб., да пенсии 198 руб., а всего 853 руб. Сахару нет, а поэтому купили 1 фунт леденцов за 4 руб.

16-го совершенно нечаянно нашел квартиру на Перевозной улице, дом купца-пароходчика Ивана Михайловича Леонтьева, во флигеле — две комнатки с кухней за 60 руб. в месяц. Купили для Ольги манной крупы 20 фунтов по 80 коп. за фунт.

19-го два месяца как из Риги, а нашего багажа еще нет.

20-го получил 793 руб. 23 коп. всего содержания по 20 октября. Олюшка молодцом — ест и спит исправно. Хозяин наш И. М. Леонтьев, видимо, хороший человек. Квартира холодная, так как углы сгнили.

21 октября ровно три года, как я с 10-м полком ушел из Владивостока на войну. Купил Зине калоши резиновые за 25 руб. и две пары чулок за 12 руб. 50 коп. Был у всенощной в соборе, служил епископ Селивестр, хор пел хорошо.

23-го четыре года нашей свадьбы во Владивостоке в 10-м полку под 133-й высотой, на Первой речке.

24-го просил в Интендатстве бязи для белья, так как все белье осталось в Риге: чистое прачка-латыш не привез 19 августа, а грязное Елизаров в суматохе позабыл захватить.

26-го встретил знакомого по Владивостоку, частного поверенного Александра Николаевича Рушковского. Оля в первый раз сама перевернулась на животик.

31-го наш багаж прибыл, и я его получил в исправности и целости — 6 мест, 27 п. 35 ф., прямо чудо. Большевики свергли правительство Керенского.

1 ноября школа подпрапорщиков[213] арестовала командующего войсками, и в крепости идет стрельба.

2-го переехали на квартиру, разобрали вещи. Глазам не веришь, что вещи целы. Телеграммы из России нельзя понять — одни опровергают другие.

3-го обедали дома: чудные щи, каша гречневая с отличным топленым маслом и жареная свинина в плошке. Наелись вовсю.

4-го получил, совершенно неожиданно, порционных — 617 руб., с неба свалились. Купили деревянного масла и зажгли лампадочку. Ходили за всенощную в Казачью церковь. На душе как-то легче.

5-го ходили после обеда гулять и зашли в Серафимовскую часовню, что у моста, поставили свечку и помолились.

7-го купили у прапорщика П. И. Рощина Олюшке кроватку за 35 руб. (она и теперь еще в Харбине — 1922 год). У Зины уменьшилось молока, и Ольга целый вечер орала и капризничала. В столовой Союза поваров встретил Федора Ивановича, убежавшего в Бабских-Будах от осколка гранаты.

9 ноября, цены новые невозможные, не хватает содержания. Зине нездоровится. Ольга орет во все горло. По вечерам, перед сном, я кладу Ольку к себе на гинтер и заставляю ее орать полчаса, после чего спит ночь спокойно. Ужасные известия идут из России — настало второе смутное время… в Москве идут ожесточенные бои.

16-го сидим дома с неотвязчивыми думами — что же дальше будет, Россия гибнет — это ясно. Командующий войсками Омского военного округа прапорщик Плотников уходит. Жаль, хороший человек.

18-го наняли няньку — Марья Гавриловна Тюкова, крестьянка Томской губернии, Каинского уезда, Киштовской волости, д. Карбалык, 75 лет. Тип цыганки — страшная. Имела 13 детей.

19-го, сегодня Олюшка в первый раз улыбнулась матери. Столичных газет нет. Что-то творится там.

20-го получил содержания 479 руб. Купил масла топленого 5 фунтов по 3 руб. 20 коп. за фунт. За всенощную ходили в кадетский корпус — церковь хорошенькая. Вспомнилась Ярославская военная прогимназия. Познакомился с подполковником Петром Петровичем Мозером — воспитатель нашего В. А. Яблочкина.

24-го получены известия: генерал Духонин зверски убит матросами, генерал Корнилов бежал с 400 кавалеристами из Быхова, генерал Каледин осадил Ростов-на-Дону. По всей России пожары, убийства и грабежи… Куда идем и что найдем?

26-го Георгиевский праздник. Праздник придела Казачьей церкви. Парада не было — храбрость стала не в чести, подлая трусость торжествует… ну, по делам и плоды будут.

27-го приехал новый начальник штаба округа, мой начальник 121-й пехотной дивизии в Риге, генерал-лейтенант барон Александр Александрович Таубе. Встретились как старые знакомые.

30 ноября начались морозы 20°. У меня в углу холодновато, спасаюсь своим меховым одеялом. Известия из России самый неотрадные — анархия полная, пошел брат на брата. Я назначен ликвидировать две школы подпрапорщиков[214]. Самочувствие скверное, будущее темно и неизвестно.

1 декабря мы с Ольгой просыпаемся рано, в комнатах холодно. В штабе округа все офицеры пасмурные и угрюмые — не веселят декларации большевиков. Сердце тревожится за будущее.

2-го получил полевых порционных — 217 руб., и пенсии за октябрь и ноябрь — 390 руб. Купил у хозяина дров 10 сажень. Известия одно хуже другого… Россия гибнет как великое государство, разбивается на осколки, которые растащат враги России.

5-го мороз до 28°, у нас тепло. Зина заболела горлом и насморк, у Олюшки насморк. На душе тоскливо и тяжело. Неожиданно купил 3 фунта чаю по 2 руб. за фунт.

6-го в Казачьей церкви храмовой праздник. Служил архиерей. Народу было очень много.

7-го в штабе офицеры ходят как в воду опущенные. Мы с Зиной решили ехать к своим в Иман. Приказано офицерам сдать оружие… скоро конец.

11-го в своей комнатке поставил чугунку, которую затапливаю в 3 часа ночи, с тем чтобы было тепло вставать.

13-го Зина сшила Олюшке теплое платьице. В квартире 13°. От скуки мы с Зиной играем в карты, в «66». На сердце тоска и грусть. Олюшка, смотря на нас, смешно прищелкивает язычком. Она у нас одна утеха. Спит Олюшка отлично, не просыпаясь, от 8 часов вечера до 9 часов утра.

20-го получил пенсии за декабрь — 195 руб., а посему купил 1 фунт кеты и заплатил 21 руб. Рубль окончательно пал. Достал 20 фунтов сахару. Ура! Когда я выдал Елизарову и Зорину и няньке по фунту сахару, то они начали плясать на кухне.

23 декабря получил содержания всего 251 руб., т. е. на золото около 50 руб. Купили с Елизаровым на рынке гуся за 8 руб., курицу за 6 руб., зайца за 1 руб. 20 коп., и то хорошо, есть чем встретить праздник.

24-го, воскресенье, сочельник. Напекли булочек и постных пирожков с картофелем и грибами. Обед постный. За всенощной были в Казачьей церкви. На душе тоскливо, вспомнили милое прошлое, 1913 год под 133-й высотой в 10-м полку, как выбегали смотреть «первую звездочку»… Тяжесть обстоятельств смягчается верой в Бога — авось не пропадем.

25-го Рождество Христово. Праздник, а душа ноет. Были за обедней в Казачьей церкви. Были у хозяев. Обед был у нас праздничный — гусь. Вечером зашли в церковь и поставили свечки, помолились. Утром были славильщики.

26-го, в 12 часов дня, манифестация большевиков, мы весь день сидели дома. Известий из России нет. Что там творится — неизвестно.

27-го были на дневном спектакле, в городском театре ставили «Петербургские трущобы». Публика была все молодежь. Олюшка стала садиться на ручки. Каждый день она нам преподносит что-нибудь.

28-го ходят слухи: Германия прервала совещание о мире, готовится к наступлению. Швеция и Япония объявляют России войну. В Финляндии вырезан караул матросов. Англия прекращает с нами дипломатические сношения. Что же дальше?.. Гибель и позор России.

29-го взял из штабной библиотеки «Историю императора Александра I» Шильдера, а Зине — «Алим, крымский разбойник». Были в иллюзионе, было много пленных, свободно гуляют по городу, как наших пленных держат немцы…

30-го ходят слухи: немцы заняли Гапсаль, Нарву и Псков. Зине нездоровится. Олюшка здорова и весела. Я чи таю все время.

31-го последний день несчастного 1917 года. Грустно встретили новый, 1918 год. Ничего хорошего и в этом.

1918

Новый, 1918 год встретил один молитвой, все спали. На душе тяжело-тоскливо: ясно, Россия гибнет, а вместе с ней и гибнем мы, верные сыны ее. Все и вся ополчились на Россию: преступный элемент, жиды, инородцы и втайне англичане, французы, итальянцы, болгары, поляки, турки и прочие, кои хотят поживиться за счет России… Никогда не поверю, чтобы кто из них желал сильной могучей России. С гибелью России дрогнет и весь мир, и многие падут… Россия летит в пропасть погибели — наши слепые политиканы ведут народ русский под убой.

5 января, просыпаюсь в 3–4 часа утра, топлю чугунку, в 6 часов просыпается прислуга, готовят чай. В 9 часов иду в комиссию и там работаю до 2 часов дня, потом домой — обедать, после оного немного сплю, чай, и идем с Зиной гулять. Ужин и опять спать… Сейчас в Омске нет ни чаю, ни сахару, ни керосину. Народ остервенел: дерут по семи шкур друг с друга. Везде грабежи, убийства, воровство. Сегодня Сочельник — обед постный.

6-го были у хозяина на званом обеде, на котором были его родственники — купцы Липатниковы и другие «омчане». Пили вместо водки разбавленный спирт. Ушли из гостей в 4 часа вечера.

7-го были с Зиной в миниатюре, смотрели «Бой быков», я хохотал до слез. Вечером мороз дошел до 25°. Олюшка здоровая и веселая.

9-го заходил в штаб округа, почти никого нет, везде грязь, беспорядок и толпа каких-то солдат. По городу начались убийства старых офицеров. Казенная палата, казна чейство и Государственный банк не действуют. Все идет вверх тормашками. Надо убираться подобру-поздорову на Восток.

16-го все коптит: и чугунка, и лампа, и свечи, и наша жизнь. По вечерам едешь с опаской — извозчики завозят под пулю. Едешь, а в рукаве наготове револьвер. Вот вам хваленая свобода. Свобода заведет в неволю.

19 января получили из Государственного банка Владивостокский вклад с % — 1689 руб. 35 коп. Вечер сидели с Зиной — думали-гадали про путь-дорогу в Иман. Боимся за Олюшку, зима ведь, да и что нас ждет впереди?

20-го газет нет, слухов масса. Получил содержание за январь — 684 руб., слава Богу.

22-го мороз –27°, с ветром — лицо обжигает. У нас в домишке холод, чугунку топим непрерывно целый день. Зине нездоровится. Зина получила письмо из Имана от своих.

24-го взял в штаб свой послужной список для снятия копии. Вечером положительно опасно выходить из дому. Убит военный доктор у нас в конце Перевозной улицы к Иртышу.

26-го получил Пенсионную книжку за № 1190, по расчету в год:

Государственного казначейства 1328 руб. 37 коп.

По ордену Святого Георгия 150 руб.

Александровского комитета 360 руб.

Военной прибавки 450 руб.

Итого 2288 руб. 37 коп.

27-го получил пенсию за январь — 100 руб., и порционные за январь — 248 руб. Внес на погашение документа — 200 руб.

29-го проснулся от холода в 2 часа ночи и затопил чугунку. Вечером схватился с нянькой — отвратительной мегерой революции, продукт русского народа, так бы и вбил осиновый кол в глотку…

30-го надели на шейку Олюше крестик с цепочкой. Купили заячьих шкурок для теплого одеяла Олюшке. Готовимся в дорогу на Дальний Восток — он стал роднее. В России все потеряно, попрано и расхищено.

1 февраля были за всенощной в Казачьей церкви. Перед «Хвалите имя Господне» священник вышел на амвон и объявил декрет большевицкого правительства об отделении церкви от государства и о конфискации церковного имущества… Послышались вздохи, плач, истерика, и вся церковь застонала… я сам не выдержал и заплакал… настало последнее время гибели Православной Руси. Добились жиды… Интересно, как будет реагировать народ, настоящее крестьянство.

2-го не мог спать — из головы не выходила вчерашняя сцена в церкви. Ездили на станцию для отправки: до Владивостока билет 2 класса — 303 руб., пуд багажа — 39 руб. 50 коп., значит, проезд вскочит около 1000 руб.

4-го, сегодня, состоялся общий крестный ход всех градских церквей как протест против декрета. На лицах у всех озлобление, только искра — и восстание готово.

5-го получил дополнительные прогонные, не полученные в Юрьеве, — 318 руб. 10 коп. На восток раз в неделю проходит «скорый» поезд, вот его надо ловить. По слухам, в Екатеринбурге был бой, это и задержало поезд.

6 февраля, 5 часов утра. Во всех церквах набат — партии большевиков напали на церкви для грабежа. Стрельба, крики, слышно, люди бегут. Зарево пожара. С 5 до 9 часов шла перестрелка, и от 9 до 3 часов дня. Обстреливали собор и церкви, народ защищал их. Собор обстреливали «голотяпы» под командой еврея… Убито и ранено около 50 человек, архиепископ Селивестр арестован и ранен камнем в голову. Боже, предали фронт и союзников, продали родину и веру. Настал конец.

11-го проснулся в 4 часа утра, затопил чугунку и начал укладывать свои сундуки, к 7 часам окончил. Сегодня продали всякой хозяйственной мелочи на 70 руб. О «скором» поезде ни слуху ни духу.

13-го проснулся в 3 часа ночи — не спится. Холодно, затопил чугунку — дымит… ну и доля же. В 8 часов утра поехал на станцию узнать о поезде — поезд прибывает в 10 часов утра и через два часа уходит дальше на восток. По телефону сообщил Зине, чтобы сбиралась, и я сию минуту еду домой. Закипела работа. Два сундука оставили у хозяина И. М. Леонтьева, багаж отправили с Елизаровым на станцию и сами в 10 часов поехали на вокзал. Дорогой к вокзалу (около двух верст) Олька разоралась, пришлось слезать, зашли в какую-то избушку и перепеленали, поехали дальше. На вокзале, при виде людей, Олька опять задала концерт. «Скорый» поезд подошел, и оказалось свободным только одно место в первом классе в купе генерала Михаила Емельяновича Афанасьева, едущего в Харбин. Для Зины пришлось взять билет 1-го класса, а себе взял 2-го класса, но поместился с Зиной. Денщик Елизаров уезжал в Москву, а ординарец Зорин — с нами до станции Суслово, где он должен был слезть и ехать 12 верст до своей деревни. Багаж сдали, сами сели, простились с Елизаровым и в 3 часа дня двинулись со станции Омск на восток. Мы облегченно вздохнули… Купе двуспальное: на верхнем диване разместился генерал Афанасьев, на нижнем — Зина с Ольгой и я. Ночью я голову клал в ноги Зины, а ноги на чемодан, изображая из себя мост. Вечером были на станции Татарской.

14 февраля утром были на ст. Тебеская, вечером — ст. Чулым. Едем тихо, впереди идет воинский эшелон, и наш поезд не пускает вперед себя — своеволие и озорство. В коридор набилась масса солдат, ругаются и курят. На станциях много продовольствия: поросята, молоко, масло и даже сыр. Олька орет благим матом. Генерал Афанасьев терпеливо переносит.

15-го утром — ст. Болотное, вечером — ст. Боготол. Зорин слез на ст. Суслово. Со ст. Тайга наш поезд был выпущен ранее воинского, а потому пошел быстрее. В поезде едут солдаты 3-й Сибирской стрелковой дивизии и 3-й Сибирской артиллерийской бригады, знают меня и очень обрадовались, что я цел.

16-го — Красноярск-Иланская. В Красноярск прибыли в 8 часов утра. Телеграмма — немцы заняли Псков, Оршу, Борисов и Минск. Олюшка заболела — понос с кровью. Мы перепугались. Объяснилось: мы овсяную кашку ей протирали через медное ситечко… Олюшка ослабела, бедная.

17-го — Нижнеуинск — Зима. Ползем как черепаха, так как впереди поезд с запасными, и нас опять не пропускают. Олюшке лучше, и она повеселела. Говорят, что с поездов снимают офицеров и отправляют в Черемховские копи… Говорят, что поезда не пропускают на Маньчжурию, а идут во Владивосток кругом по Сибирской дороге… Сегодня суббота, и поздно вечером на одной из глухих станций я увидел в одном из окон горящую лампадку, удивительно подействовало успокаивающе на душу. Около меня все время вертелся путиловский рабочий, едущий в Черемхово, которое проезжали ночью, думал, что он меня выдаст и меня снимут… Но проехал благополучно.

18-го — Иркутск — Верхнеудинск. Прибыли в Иркутск в 8 часов утра, поставили свечку Николаю Чудотворцу и горячо помолились. Поезд пропустят до Читы, а что дальше будет — неизвестно. Наше счастье, что в нашем поезде едет японская военная миссия с театра войны, и «товарищи», видимо, побаиваются. Быстро проскочили через тоннели Байкала и к закату солнца были на ст. Мысовой. Мороз 20°. Зина нервничает. Олюшка освоилась и треплет генерала Афанасьева за усы. На ст. Слюдянка почему-то всех «товарищей» выгнали с нашего поезда, стало свободно.

19-го — Хилок — Чита. На станции Чита столпотворение — проводы артиллерийского эшелона против атамана Семенова. Музыка, красные флаги, речи, гул пятитысячной толпы. Наш поезд продержали более часу и пустили по Сибирской линии — на Благовещенск и Хабаровск. Нас даже не проверяли, и мы проскочили самый главный пропускной пункт. Путь удлинился на 700 верст.

20-го — Куенга — Тинтугоры. В 8 часов утра прибыли на ст. Куенга. От ст. Зилово линия ж.-д. идет по узкой долине вдоль реки, по которой много золотых приисков. Везде дымят костры для оттаивания почвы. Поезд идет хорошо.

21-го — Ерофей Павлович — Тондаль. Мороз 25°. В вагоне 5° — ругань с проводником за плохую топку. Олюшка здоровая и веселая.

22-го — Ульмин-Бочкарево. На станциях много продовольствия: белый хлеб, крендели, щи, каша, жареная рыба, шоколад и даже апельсины и яблоки. На станции Бочкарево долго стояли — починяли вагон Международного общества. В Благовещенск едет еврей и везет целый мешок ломаных орденов…

23 февраля, Облучье — Ин. Местность гористая, прошли четыре тоннеля. Из Хабаровска идут в Благовещенск эшелоны с красноармейцами против казаков.

24-го — Волочаевка — Иман. На разъезде Волочаевка простояли пять часов — что-то случилось впереди. В 9 ч 30 мин утра проехали по громадному мосту р. Амур и в 10 часов утра прибыли в Хабаровск. В 11 часов ночи прибыли в Иман, где нас встретили Константин Юльевич, Надежда Александровна и Валентина Константиновна Клиндеры. К[онстантин] Ю[льевич] служит здесь, в Имане, казначеем.

25-го — Иман. Крепко спали: я на гинтере, а Зина на своей владивостокской кровати. Весь день прошел в устройстве своей комнаты. Олька спит как убитая с 5 часов вечера всю ночь.

26-го Олька проснулась только в 7 часов утра. Здесь большевики во власти. Требуют от К[онстантина] Ю[льевича] выдачи сумм, грозят сменой его, но он не сдается.

27-го Олюшка на руки ни к кому не идет. Дедушку боится и орет благим матом. Здесь вместо денег ходят гербовые марки…

28-го Олька мало-помалу осваивается, приглядывается к родне. Слухи, что японцы хотят оккупировать Восточную Сибирь. Я разобрал сундук с книгами и упивался ими до поздней ночи. Масса воспоминаний.

1 марта из Владивостока проследовал эшелон матросов в Благовещенск как карательный отряд. Ольку начали кормить манной кашкой. Прошел слух о созыве Учредительного собрания. Зина заболела горлом, лежит.

2-го ночью у меня был сильный жар и озноб, болит горло. К[онстантин] Ю[льевич] окончательно большевиками отстранен от должности казначея, и это за трехлетнюю беспорочную службу. Все дома ходят как в воду опущенные. В доме тишина мертвая, только по временам Олька кричит.

4 марта, горло у меня болит. Зашли знакомые к К., и Зина, как будто все хорошо, весела и приветлива, мне стало противно, и я ушел в свою комнату.

5-го, сегодня, праздник в Ярославле — обретение мощей Ярославских чудотворцев. Горло у меня еще болит. Роль моя определилась: утром — затопить печь, вынести ночной горшок, а вечером оставаться за няньку и сторожа дома. Не жизнь, а жестянка… У Олюшки прорезался первый зубок.

6-го встал в 6 часов утра, принес дров, затопил печку, вынес горшок. Весь день дома.

7-го гонят с казенной квартиры. В Благовещенске убито 1500 человек. Здешнее «казачье» — сплошь большевики. Грозят К[онстантина] Ю[льевича] арестовать. На душе — ад, сердце ноет. Решил ехать во Владивосток за деньгами, которые причитаются мне. Решил продать бобровый воротник и лацканы с николаевской шинели.

8-го, в ночь на 9-е, сел на поезд и поехал во Владивосток. В 6 часов вечера 9-го приехал в Никольск-Уссурийский, где пересел на поезд, идущий из Харбина с целью прибыть во Владивосток пораньше. При пересадке в вагон 1-го класса вагоновожатым оказался мой бывший денщик Нечайка, которого я выгнал от себя за продажу солонины, теперь он имеет во Владивостоке домик и 12 тысяч деньжонок… заработал контрабандой опия. В 11 часов ночи приехал во Владивосток и остановился в «Золотом Роге». Управляющий гостиницы Андриан Аверьянович Калугин — старый знакомый, успокоил меня.

10-го, суббота. После всех дел вечером был за всенощной в церкви 11-го полка на Эгершельде. В церкви на левой стороне увидел образ 8-й роты Святого Николая Чудотворца, преподнесенный мною в 1909 году роте за Георгиевский крест. Старое наше знамя тоже стоит в церк ви около образа Георгия Победоносца. Сколько воспоминаний…

11 марта, воскресенье. За обедней был в Соборе и поставил свечу Спасителю в левом приделе, перед которым Зина-барышня часто молилась. Встретил генерала Транковского, бывшего нашего командира 1-й бригады.

С 12-го по 16-е прошло в хлопотах о деньгах. Бобры продал за 600 руб., а за провиант получил 225 руб. и, кроме того, получил квартирные, следуемые Зине. Всего заполучил денег во Владивостоке около 2000 руб. — хорошо. Увиделся со многими знакомыми: Дмитрий Иванович Пригоровский — поручик 11-го полка в Японскую войну, Авива Аврамович Манто — феодосийский купец, много порассказал про феодосийцев, Кесарь Александрович Попов — коммерсант, старый знакомый.

16-го накупил конфет, мандаринов, яблок, Олюшке — туфельки, игрушку, одеколону и зубного эликсиру, и отправился в Иман. Ехать было просторно и хорошо.

17-го приехал в Иман в 8 часов утра. Все благополучно. В первый раз в Имане зажег лампадочку перед своими образами. Продал свои черные часы с 6 циферблатами за 150 руб.

21-го, сегодня, Олюшка в первый раз встала сама на ножки в кроватке. Водки нет — купили по разрешению спирту, разбавляем и выпиваем мало, мало.

24-го я — ночная нянька. Олюшка часто марается, а я ее обхаживай… Олюшка сегодня старалась сказать: «мам-м-м…», как интересно следить за развитием ребенка! Мое расписание дня: просыпаюсь в 4–5 часов утра, обтираю Ольку, ношу дрова, выношу ночной горшок, хожу по учреждениям, покупаю провизию — и так изо дня в день…

28-го Олюшка ясно сказала «мама». Слухи идут один другого сногсшибательнее. Ко мне здесь большевики относятся хорошо — они видят, что я в политику не лезу и живу спокойно. Ох, как мне все надоело, дайте покой…

30-го требуют освободить квартиру, а квартир в Имане нет. На душе ад кромешный. Ночью не спится, одна дума горше другой лезет в голову. Господи, помоги.

2 апреля Олюшка свободно становится на ножки в кроватке. В переселенческой лавке неожиданно купил 15 фунтов сахару по 1 руб. 42 коп. за фунт — значит, наш бумажный рубль равен приблизительно 14 золотым копейкам, сиречь упал в десять раз.

3-го у нас в семье ругань и пиление мужей за обстановку жизни… Зина всплакнула. К вечеру мир и тишина. Вечером рассматривал группы фотографий офицеров: 137-го пехотного Нежинского полка, 52-го пехотного Виленского полка, 11-го Сибирского стрелкового и 10-го Сибирского стрелкового полка, много вспомянулось, — вся служба прошла как на экране.

6-го в Харбине — новое правительство. Без помощи союзников деньгами и войсками ничего не выйдет — Советы сильны реальной силой и деньгами, которых в России еще много, много. Здесь Михайло Николаевич Козлянников[215] — бывший офицер в Мукдене в 1901 году.

10-го во время революции все люди распоясываются и становятся тем, чем они на самом деле есть — даже в семье это видно. Все нервно-расстроены, все спорят, все потеряли душевное равновесие. Я не узнаю Зину…

12-го был в Совете насчет квартиры. Мне сказали, что будут просить [у] меня указаний по решению военных вопросов. Купил меду по 1 руб. 50 коп. за фунт.

14-го Вербная суббота. Купил деревянного масла по 2 руб. за фунт. В церкви, во время раздачи вербы, поднялся крик, особенно безобразничали мальчишки. Бывают ли такие безобразия в кирхе, в костеле или синагоге — нет, только у нас, православных…

17-го ходили с К[онстантином] Ю[льевичем] смотреть квартиру в доме Родина, где была школа. Квартира маленькая, но сухая, цена — 50 руб. в месяц, то есть на золото — 5 руб.

18-го привили оспу Олюшке. Оспу прививал казачий врач Дьячков.

19-го Великий четверг. За 12-ю Евангелиями народу много, но мало благочинья: разговоры, смех и толкотня…

20 апреля красили яйца. Сходили с К[онстанти ном] Ю[ль евичем] в церковь приложиться к Плащанице. На душе тяжело и грустно. Из России идут-ползут нелепые вести: Алексей — монарх, Михаил — регент.

21-го Великая суббота. Все объявили, что к заутрене не пойдут и разговляться не будут… мне стало невыносимо горько и обидно — в иллюзионе и за картами сидят за полночь, а встретить Святой праздник не хотят. Я понял все.

22-го Пасха. Как было горько лежать во Святую ночь… Сколько передумал горьких дум… Вот что значит быть в чужой семье не хозяином положения… Урок на всю жизнь, до гроба не забуду об этой ночи. Разговлялись в 10 часов утра, чувства никакого, что завтрак какой-то, а не разговенье. В реке Имане вода стала прибывать. Пароход «Казак» грузится для рейса в Хабаровск.

25-го Олька проснулась в 5 часов утра, а поэтому мне Зина объявила, что она не нянька ребенку… К[он стантин] Ю[льевич] заметил, что я «заелся» белым хлебом… Н[адежда] А[лександровна] заявила, что я могу и не спать ночь, а нянчить ребенка… Вот когда познаются люди.

27-го Олька до 1 часу ночи капризничала — у ней от оспы повышенная температура. Оспа привилась очень хорошо. Зина вдруг сказала, что я живу на ее счет, на ее деньги; откуда у ней деньги, когда я взял ее голенькую… При всей бедности наших черт носит то в иллюзион, то на спектакль… черт знает что делается.

30-го, сегодня, переехали с казначейской квартиры в дом Родина. Сколько ругани, споров из-за комнат. Я готов бежать куда глаза глядят.

1 мая, на дворе и в квартире холодно. На улице грязь невылазная. Сахару в продаже нет — купил меду по 1 руб. 50 коп. за фунтик. Н[адежда] А[лександровна] поедом ест, К[онстантин] Ю[льевич]-то не идет на службу к большевикам, и моя Зинаида тоже…

3-го омерзительная сцена из-за портрета императора Николая II, я не выдержал и ушел по линии ж.-д. к кладбищу.

5 мая, в доме идет свара, и сегодня К[онстан тин] Ю[льевич] заявил мне, что все, что подарено моей женой им, — их собственность, а Зинаидой подарена, кажется, вся обстановка наша владивостокская… значит, я ничего не имею. Вообще, нас всех «черт веревочкой связал». Все фаль шат, шипят, дуются… вот где познаются люди, а не в гостиных, балах и обедах.

7-го купил за 20 руб. аппарат профессора Соклета для стерилизации молока для Олюшки, а то здесь, в Имане, дети гибнут, как мухи, от дизентерии, так погибла первая дочурка Зинушка в 1916 году. Олька начала ходить, держась одной ручкой за стул.

10-го вынес Ольку в садик, воздух ее опьянил. На арене политической появилась фигура атамана Калмыкова, бывшего хорунжего Уссурийского войска.

12-го Ольку выношу в садик на воздух. Она любит разбираться в моем сундучке-гинтере. В Иман пришла канонерская лодка «Тайфун» из Хабаровска. Жители в тревоге за свое достояние и жизнь. За Валентиной Константиновной ухаживает чиновник таможни Петр Васильевич.

14-го утро как все утра — нянька своей дочки. Отношения Зинаиды ко мне — скверные, любви как не бывало… «Старый дурак» — вот мне прозвище, и, верно, чего мне не хватало холостому… надел хомут рабства. Зина, Н[адежда] А[лександровна] дуют в уши: «Живут припеваючи воры да грабители, а честным людям надо идти в монастырь, ибо они никуда негодны».

19-го получил письмо от А. И. Щербатова из Ростова, пишет, что брат Николай жив.

21-го получил Георгиевскую пенсию в сумме 746 руб. 10 коп. Купил Зине конфет, и помирились. С 18 апреля с/г пенсии прекращены. Последний кусок вырвали изо рта… Олька очень порывиста в движениях и часто бьется головой то о стол, то о стул. Девчонка, слава Богу, растет здоровенькая.

22-го получил письмо от брата Николая. Живет с семьей около Москвы, Лосиноостровская станция. Дороговизна жизни страшная: 1 пуд муки пшеничной — 240 руб.

23 мая получил пенсионную книжку из Хабаровской казенной палаты за № 1414, с расчетом: из Государственного казначейства — 110 руб. 69 коп. в месяц, из комитета раненых — 30 руб., военная добавка 25 % — 35 руб. 16 коп., а всего — 175 руб. 85 коп., т. е. это Амурская и Георгиевская пенсии.

30-го Олька настораживается стоять на ножках без поддержки. В нашей семейке отношения собачьи. Хорош был «дядя Миша», когда он был командир полка и когда у него были мало-мало деньги, а теперь он нищий… а посему и относятся по-собачьи. Наши жены в настоящий момент, вместо нравственной поддержки, по своей мелочности пилят пилой деревянной из-за временного тяжкого положения, — вот где должна оказаться жена-женщина.

3 июня К[онстантин] Ю[льевич] уехал в Хабаровск на съезд, а Н[адежда] А[лекснадровна] устроила вроде журфикса: пришли три иманских жуира, и начался хохот во все горло… В 8 часу вечера все направились в иллюзион, и я туда же, где увидел всю компанию, потом дома от госпожи Н. А. Клиндер получил нахала, мужика, змею и т. д.

4-го дома не обедал, гулял в поле около моста через р. Белую. Домой пришел вечером и залег спать. Вот так семейная жизнь.

7-го ходил на кладбище на могилку Зинушки и украсил могилку пионами. Спит вечным сном бедная детка — жертва небрежного ухода бабушки… Ох уж эти тещи…

10-го Олюшка болеет: кашель и насморк от сквозняков, всем надо воздуха. Дома все явно лгут, что-то скрывают и дуются, как мыши на крупу. Вспомнишь свою холостую жизнь…

11-го, сегодня, мне дали на обед гречневую кашу с постным маслом, и это все штуки… Вечером купил себе бутылку молока и поужинал. Я решил ехать во Владивосток освежиться.

С 12-го на 13-е выехали с Зиной во Владивосток. Дожидались поезда на переезде и любовались восходом Юпитера. В 4 часа двинулись в путь и в 11 часов ночи были во Владивостоке. Остановились в «Золотом Роге».

15 июня 1918 года ходили за покупками и вечером неожиданно на Светланке встретили полковника И. И. Чубакова, бывшего начальника штаба 121-й пехотной дивизии, он был с женой и корреспондентом американской газеты. Старался выпросить и выведать, где я, что представляю, и что делается вокруг. Он мне показался подозрительным. Завтра мы выезжаем в Иман.

16-го утром встали, собрались и пошли на вокзал, не зная ничего. Спустившись с 3-го этажа и выйдя на улицу, видим бегущий народ и узнаем, что Советы арестованы чехами[216], мы прибавили шагу и скорей на вокзал. Подходя к вокзалу, увидали десанты с иностранных судов, окружившие здание штаба крепости, в котором засели большевики и не сдавались. На крыше «Гранд отеля», где помещалось английское консульство, ставили пулеметы… с минуты на минуту надо было ждать стрельбы. Мы все-таки на вокзале пообедали и в 2 часа дня тронулись в путь. Доехали только до Второй речки — путь впереди был разобран. К вечеру во Владивостоке слышны были взрывы и стрельба, которая утихла около 8 часов вечера, а наш поезд стоял на 2-й речке.

17-го, в 9 часов утра, наш поезд был возвращен во Владивосток вследствие начавшихся военных действий у Никольск-Уссурийского. Мы опять возвратились в гостиницу «Золотой Рог». Во Владивостоке шум, и гам, и беготня. Зашел в штаб войск: командующий войсками — полковник Волков (в 1914 году поручик — преподаватель гимнастики в гимназии)… на меня и не смотрят, говорят все свысока — «государственные» люди, грош им цена. Ехать в Иман нельзя, так как севернее Никольска идут бои. В Имане большевики. Что с нашей Олькой? Где она? Жива ли?

19-го у нас ни копейки. С грустью я плелся по Светланке, встретил меня английский консул Хонс, старый знакомый, и, увидев мой подавленный вид, спросил меня: «Что со мной?» Я откровенно сказал свое горе, и он просил завтра зайти к нему.

20-го получил от Хонса 500 руб., который сказал, чтобы я, пока здесь во Владивостоке, приходил каждое первое число получать пособие… вот так ловко.

20 июня получил 500 руб. от Хонса. Радость безмерная. Командующий войсками уже новый — полковник Толстов, тоже птичка ранняя. Вести дневник нет никакой возможности — события положительно захлестывают.

28-го я зачислен в резерв офицерских чинов и назначен председателем поверочных комиссий крепости Владивосток, их всех семь: пять во Владивостоке и по одной в Барабаше и в Новокиевском. Содержание — 650 руб. в месяц, и то ладно.

29-го день Петра и Павла. Были на именинах отца Павла Семова, бывшего священника 11-го полка. Были у него на даче на 19-й версте. Мне в 1910 году тоже давали участок рядом с ним, а я, дурак, не взял… На именинах хорошо выпили.

1 июля начал поверку имуществ крепости, но Боже, что осталось… все расхищено, попорчено. Офицерские вещи пока целы. Расхищены все мастерские. Здания — большая часть с разбитыми окнами и сорванными дверями. Чехи погрели руки — забрали все, что было ценное.

11-го день рождения и именин Олюшки… Жива ли она?.. Зина, как вечера, так и начинает плакать об Олюшке. У меня же полная уверенность, что она жива и здорова.

20-го получил от Хонса 500 руб. Заведует Интендантской частью подполковник Лифшиц (Рига), но с имуществом крепости идет какая-то неразбериха. Я, видимо, им не по шерсти, так как не даю воровать.

1 августа, сегодня, какое-то «секретное» заседание, но я не приглашен, ну и черт с ними. Уверен, что ничего путного не выдумают…

2-го, сегодня годовщина смерти генерал-майора Ивана [Алмасхановича] Гогоберидзе: ездили на Вторую речку за заупокойную обедню в артиллерийской церкви, а потом были у Глафиры Ивановны Гогоберидзе на обеде. Был генерал Транковский с женой. Вспомнили хорошее прошлое…

6 августа, опять «секретное» заседание чинов штаба, а меня опять не пригласили — значит, я не их ворона. По составу членов заседания я могу судить о деловитости заседаний. Зина страшно волнуется за судьбу Олюшки, и как вечер, так слезы. Дела комиссии идут через пень-колоду. Охрана имущества состоит из наемных сторожей, которые сами крадут. Прямо сердце кровью обливается при виде расхищения государственного добра, ведь оно потом приходится, и придется потом покупать.

12-го идет вся та же бестолочь. Полковник Толстов играет двусмысленную роль. Эсеры стараются захватить власть. Генерал Д. Л. Хорват готовится объявить себя Верховным правителем.

10-го 1-й и 2-й полки вышли из подчинения полковнику Толстову и присоединились к генералу М. М. Плешкову, т. е. генералу Хорвату. Встретил генерала Василия Егоровича Флуга — старого знакомого по Порт-Артуру. Моя комиссия сама собой закрылась, и я остался как бы в «резерве», то есть не у дела.

20-го японцы продвигаются к станции Уссури, скоро будут в Имане. Я обратился к главнокомандующему японскими войсками генералу Отани отыскать в Имане или его окрестностях нашу Олюшку. Скорей бы вырваться из этой политической комедии.

26-го в 12 ч 50 мин дня, выехали в Иман. До Никольска поезд шел быстро, а дальше — очень тихо, так как мосты были сожжены и пришлось переезжать каждый мостик тихим ходом. В Уссури пересели в японский воинский поезд. По линии ж.-д. видны окопы, а около станции Кауль — сильный трупный запах. Идет братоубийственная война-бойня, только на руку нашим врагам. Никогда не поверю, чтобы Англии, Германии, Турции и даже Франции была желательна «сильная и грозная» Россия…

28-го в Иман приехали в 8 часов утра. Не без трепета подъезжали к нему, дорогой слышали самые разноречивые сведенья. Слава Богу, всё и все целы. Наши квартиру бросили, заперев ее только висящим замочком. К[онстантин] Ю[льевич] скрывался в подвалах магазина «Кунст и Альберс», Н[адежда] А[лександровна] с Олькой и В[алентиной] К[онстантиновной] бежали в станицу Сальское. Много жителей Имана бежали на левый берег р. Уссури, то есть за гра ницу, где и пережидали события в пределах Китая. Больше вики — только вследствие того, что некто прапорщик Ширяев (бывший старший унтер-офицер команды конных разведчиков 10-го полка в 1914–1916 годов) занял станцию Губерово и начал разрушать ж.-д. путь, и, таким образом, мог задержать отступление большевиков — не сожгли Иман, бросившись отходить на север к Хабаровску. По занятии японцами Имана сейчас же на нашу квартиру явились три японских офицера и просили показать «дочь генерала Иванова», и, удостоверившись, что она жива и здорова, удалились, сказав, что исполняли приказание генерала Отани.

11 сентября, дома ад — жена и теща шипели и жалили, как змеи… Не выдержал и перешел на стол к казачьему фельдшеру Кириллу Максимовичу Федорову. Положительно нет житья от извода и зуда тещи и жены. Если бы не дочка, то застрелился бы или убежал в сопки…

17-го получил телеграмму генерала Флуга — прибыть во Владивосток для получения поручения и командировки на запад. Я, разумеется, обрадовался вырваться из иманского ада.

С 18-го на 19-е ночью выехал во Владивосток. Проститься со мной никто не проснулся, даже жена Зинаида. Олюшку благословил и поцеловал и тихо вышел из-под «гостеприимного» крова… Бог им судья. Будет время, и я пригожусь.

20-го прибыл во Владивосток в 6 часов утра. Остановился в «Центральной» у Бейлина, старого знакомого по Порт-Артуру, где у него был магазин золотых вещей и дамских мод. Явился генералу Флугу, который рекомендовал меня генералу Ноксу. Мне поручено было негласно смотреть Западно-Сибирскую армию в строевом отношении.

25-го получил от Хонса 500 руб. Еду на запад с секретарем французского консула в Москве Г. И. Моэном.

27-го купил на 117 руб. всякой всячины и отправил жене в Иман. В 1 час дня перебрался из гостиницы в вагон 1-го класса, но еще холодный. Встретился со старым товарищем по Московскому юнкерскому училищу (1880–1882 годов), капитаном Перваго, и выпили же с ним… Вечером был у Хонса, который снабдил меня разными консервами. Лег спать в 10 часов вечера и не слыхал, как двинулся наш поезд.

29-го едем, имея впереди поезда укрепленную платформу с пулеметами и стрелками-чехами. Сзади нашего поезда идет боевой поезд с полковником Кадлецом. Прибыли в Харбин в 10 часов утра. Обедали в «Гранд-отеле» с водкой. Вечером за всенощной в Николаевском соборе пели хорошо, и полное благочинье. Встретил судейского генерала Летерна, знакомого по Владивостоку.

30-го, я сегодня именинник. Обедал у полковника Евгения Хрисанфовича Нилуса. Встретил полное радушие. Встре тил интендантского чиновника из Омска Дмитрия Никадровича Сальникова. Завтра Покрова Пресвятой Богородицы — был за всенощной опять в соборе.

1 октября был за обедней в соборе. Был молебен и парад по возрождению русской армии. Видел генералов: барона Будберга, Самойлова, Афанасьева и Латернера. Наш поезд задержан по случаю бунта мастеровых в Омске. Я решил не ехать в Омск и донес генералу Флугу.

4-го выехал из Харбина в Иман. Дорогой был скандал — меня хотели высадить уссурийские казаки… из своего «правительственного» вагона.

5-го, в 9 часов утра, прибыл в Иман. Встреча холодная, жена с тещей шепчутся, тесть мычит, держит себя важно и вызывающе… все впереди…

10-го с утра начался извод и ругань. Жена позволила себе выкрик: «Это папина квартира, убирайся вон!» Не взвидел я света, собрал свои вещи и ушел к К. М. Федорову. Вечером взял и перевез свои сундуки. Не могу забыть душевного отношения ко мне фельдшерицы Феодосии Тарасьевны Голиковой. Все вытерплю, но сломаю рога у господина Клиндера…

11 октября 1918 года, день ангела жены. Я не пошел, а меня и не пригласили… не забуду.

23-го, сегодня пять лет как мы повенчались, и вот результаты моей любви и моих жертв… «Не будь дураком, не будь дураком». А все из-за денег, будь деньги — и все хорошо. Меня удивляет близорукость жен — неужели они лучше сделают своей злобой, неужели они доставят средства своим ехидством?.. Дуры…

Образ жизни самый скучный: с утра дожидаешься обеда, после обеда ждешь ужина и спанья. Ко мне очень сочувственно относятся все. П. В., ухажер В. К., видя К[линде]ров отношения, ко мне повертывается спиной, и, видимо, даст тягу этой семейке. Валя сама по себе чудный душевный человек и из нее вышла бы хорошая жена, но, но, но… «маман» — черт в юбке… папа — безликая личность, да ему, по-видимому, все это надоело.

1 ноября жена штурмует записками о деньгах, а их нет… положение отчаянное.

6-го получил телеграмму от генерала В. Е. Флуга: не желаю ли я принять место председателя в поверочной комиссии по поверке денежной отчетности российских войск в Харбине. Я, разумеется, телеграммой ответил — желаю.

7-го занял 400 руб. у Ивана Ксаверевича Лепинского, иманского аптекаря. 200 руб. отослал Зине, а 200 руб. оставил себе. Послал свой последний фунт сахару Олюшке. Ожил душой — выход найден из ада преисподнего…

8-го Михайлов день. Свои сундуки сдал М. П. Бойко, доверенному фирмы «Кунст и Альберс». Вечером был у него на именинах, был Клиндер, но я с ним ни слова.

9-го, 1 час ночи. С именин ушел прямо на вокзал и долго ходил по путям, с которых и благословил Олюшку. В 4 часа ночи подошел поезд из Хабаровска, я сел и двинулся во Владивосток. Прощай, Иман, дай Бог не видать тебя…

10-го прибыл во Владивосток в 1 час ночи, номеров в гостиницах нет, и мне пришлось остановиться у акционера «Золотого Рога» Г. М. Троерукова в его доме около Собора на горе.

13-го получил от генерала Флуга 500 руб. авансом. Накупил Зине и Олюшке чаю, сахару, кофе, какао, фруктов и конфет, всего на сумму 240 руб. Как-то жалко сделалось их бедных, брошенных в Имане… сердце не камень.

15-го покупки уложил в чемодан и отправил багажом с пассажирским поездом.

16-го мне предложили быть комендантом г. Владивостока. Я, подумавши, отказался и решил ехать в Харбин, так как это была моя мечта. Послал Зине 300 руб.

24-го, сегодня, выехал в Харбин, хотя вагон и 1-го класса, но нетопленый, а поэтому холод собачий.

26-го прибыл в Харбин в 6 часов утра и занял в Гарнизонном собрании 7-й номер, хотя и маленький, но теплый. Сегодня Георгиевский праздник, поэтому пошел в собор. После обедни был маленький парад — не тот парад, которым я всегда командовал в этот день во Владивостоке. Обедал у генерала М. К. Самойлова.

30-го являлся генералу М. М. Плешкову. Познакомился с генералом Константином Васильевичем Колокольцовым, бывшим начальником артиллерии 19-го корпуса — бежал из Самары, бросив все имущество. Членов комиссии еще нет.

5 и 6 декабря, Храмовой праздник собора — горячо молился Святому Николаю Чудотворцу о Зине и Олюшке.

13-го получил от Зины письмо, шло 12 дней. Послал письмо и телеграмму, чтобы ехала ко мне в Харбин — освежиться и поразвлечься. Зина пишет, что пенсия увеличена до 237 руб. в месяц, слава Богу. В Железнодорожном собрании встретился с штабс-капитаном Николаем Васильевичем Стецинским, бывшим офицером 11-го Сибирского стрелкового полка еще в Порт-Артуре. Познакомился также с подполковником Александром Иустиновичем Павловым, бывшим адъютантом штаба Иркутского военного округа.

15-го был у полковника Е. Х. Нилуса, который живет в том же гарнизонном собрании в нижнем этаже. У него встретился с полковником Николаем Александровичем Пуковым, который в 1915 году, под Быхавой в д. Говензы, был еще штабс-ротмистром при мне «для связи».

17-го послал Зине на дорогу 120 руб. и даровой билет 1-го класса от Имана до Харбина. Буду ожидать.

24 декабря, Сочельник. Зины еще нет. После всенощной с Н. В. Стецинским засели за кутью и хорошо выпили. Мороз стоит 18–20 градусов, в номере столько же градусов тепла — хорошо. Столуюсь у Н. В. Стецинского, у него старая кухарка Марина, готовит очень хорошо, вкусно и сытно едим, но и здорово же и пьем. На обеде всегда кто-нибудь бывает посторонний, и всегда весело…

25-го скучно встретил праздник Рождества. В 5 часов вечера был у генерала М. Е. Афанасьева, где встретился с генералом Федором Александровичем Риттихом, сыном бывше го начальника 35-й пехотной дивизии (1883) генерала А. Ф. Риттиха, автора капитального труда «Славянский мир».

28-го Зина приехала и, видимо, очень довольна, что вырвалась из Имана. Номер наш 7-й хотя и маленький, но теплый.

31-го новый, 1919 год встречали дома в номере у Н. П. Стецинского — было очень весело.

1919

1 января 1919 года провели весело. Были с Зиной в оперетке.

6-го комиссия для поверки денежной отчетности войска составлена:

Занятия начнутся с 10 января в помещении <нрзб> собрания.

10-го члены комиссии собрались не все. Мне ставятся различные препоны, и придется ехать во Владивосток для доклада генералу Хорвату.

19 января 1919 года выехали во Владивосток с Зиной. Едем очень хорошо: в служебном вагоне инженера Константина Антоновича Штенгеля и инженера Сергея Ивановича Данилевского. Поездка — одно удовольствие и спокойствие.

21-го прибыли во Владивосток рано утром, чай пили у Кокина, сделали закупки, и Зина в 1 ч 50 мин села на поезд и отправилась в Иман к дочке. Встретился с капитаном Перваго и так напились ужасно… еле попал в свой вагон № 2183.

22-го сделал доклад генералу Флугу, сделал покупки и отправил багажом в Иман в 1 ч 50 мин дня. Вечером выехал обратно в Харбин.

23-го и 24-го пробыл в Иманьпо у подполковника А. И. Павлова и 25-го прибыл в Харбин.

25-го комиссия начала работу. Был у И. А. Каспе, бывшего моего солдата 8-й роты 11-го Сибирского стрелкового полка, а теперь миллионера и владельца гостиницы «Модерн». Его самого не было, а он был по делам в Японии.

5 февраля И. А. Каспе приезжал ко мне и уговорил переехать к нему. Я переехал, в моем распоряжении кабинет. Обстановка отличная, обед и ужин роскошный.

6-го И. А. Каспе уехал в Японию, а я остался как бы охранителем его семьи. Комиссия работает исправно и хорошо.

17-го к поверке комиссией подлежат 45 воинских частей и 75 человек приходорасходчиков. В комиссию выхлопотал делопроизводителем чиновника Александра Андреевича Акулова и подполковника Петра Ивановича Каменского, вместо выбывшего полковника Леонида Александровича Иванова. Комиссия переведена в здание штаба охранной стражи, в нижний этаж. Комната очень хорошая. Докладчиком привлечен интендант Российских войск полковник Константин Александрович Клочков.

С 18 на 19 марта неожиданно приехала Зина. Я не ожидал. Ей, видимо, понравилось мое местопребывание.

6 апреля, Великая суббота. Мы с Зиной причащались в Софийской церкви. Заутреню стояли с Клочковыми в Иверской церкви.

7-го разговлялись в Гарнизонном собрании, и вдруг начались танцы. Я возмутился, шла еще Пасхальная обедня. Разъехались в 5 часов утра. Зина простудилась: жар, озноб и болит голова… Бог наказал за бесовские танцы.

9-го Зина лежит. Пришлось звать доктора Гольберга, который определил инфлуенцию. Температура 39,3…

13-го Зина поправилась, делали вместе закупки в Имане и были в опере.

Мой дневник закончился. Дальше буду писать на память.

В мае месяце мы живем у И. А. Каспе, катаемся на автомобиле, бываем в театре… вообще, надо сказать, как сельдь в масле. Его жена Марья Семеновна — очень умная и добрая дама. Два сына, Сеня и Володя, милые и умные мальчики, при них немка-бонна. Я Иосифу Александровичу выхлопотал за Тюренченский бой у адмирала Колчака Георгиевский крест 4-й степени, чем он очень гордился. Комиссию подчинили генерал-лейтенанту Михаилу Алексеевичу Тыртову, который находился во Владивостоке, и вышло несколько заминок. Комендант г. Харбина полковник Сергей Андреевич Зубковский переходит к атаману Семенову, поэтому я хлопочу на его место. Просит за меня генерала Хорвата генерал Плешков. Харбинским воинским начальником состоит полковник Вильям Эдуардович Глясс, бывший мой сослуживец по 137-му пехотному Нежинскому полку в Ярославле в 1884–1888 годах.

В июне месяце комиссия усиленно работала и составила всего уже около 15 актов. Отчетность атамана Семенова. На 1 млн руб. 10 коп. какой-то набор бумажек, расход незаконный. Отчаянные отчеты полковника Орлова. Всего правильнее отчеты атамана Калмыкова…

19 июня 1919 года принял комендантство города. Дела много, а особенно с больными и ранеными офицерами, прибывающими из Западной Сибири. Много хлопот с офицерскими семьями.

29-го вечером я с Зиной был у генерала М. М. Плешкова. Выезжая от него, я услыхал перестрелку в стороне Русско-Азиатского банка, я повернул на Соборную площадь и увидел бегущих китайских солдат от банка и стреляющих, на моих глазах был убит китайский солдат на площади против Московских рядов. На площади собралась огромная толпа народа, которая кричала, что китайцы убивают русских, на площадь прибежала полурота китайцев и стала заряжать винтовки, направляя их на толпу, но мой окрик на китайского офицера остановил намерение китайцев открыть огонь. Весь сыр-бор загорелся из-за пьяного русского, которого китайские солдаты тащили в полицию. Убиты один русский и два китайца, ранено двое русских.

1 июля опять инцидент русского с извозчиком-китайцем: русский дает за проезд сибирские деньги, а китаец требует или романовские, или хорватские. Много скандалят приезжие офицеры, много из них я бы не сделал бы даже рядовыми… много темного люда.

4-го был в Харбине генерал-лейтенант Голицын, 22-го генерал-лейтенант Марковский с какими-то «важными» поручениями к генералу Хорвату. Фанаберии у них не оберешься. Но чувствую, что все это комедия — не верю в их деловитость.

К 17-му было освидетельствовано 147 офицеров охранной стражи на предмет отправки их в армию против большевиков, не бывшие на войне и офицеры штабов и различных учреждений. Неохотно идут офицеры в армию адмирала Колчака.

В августе начались носиться слухи, что атаман Семенов намерен занять полосу отчуждения. В политику я не вмешивался, ибо своего дела было много.

Наконец и я пригодился моим милым родственникам… К. Ю. Клиндер получил приказание от управляющего казенною палатою Витковского подать в трехдневный срок в отставку. По просьбе К[онстантина] Ю[льевича] я об ратился к товарищу министра финансов И. С. Скурлатову с просьбой выяснить причину отставки, а вместе с тем начал хлопотать о месте К[онстантину] Ю[льевичу]чу в контроле Китайско-Восточной железной дороги, и, вследствие того, я был комендант города и в свою очередь мог также пригодиться, то живо главный контролер Михайло Иванович Мещерский все обделал. Позабыл я свои обиды в Имане. 28-го все прибыли из Имана в посланном мною из Харбина вагоне при моем адъютанте подпоручике Файбушевиче. Прибыли Зина с Олькой, Константин Юльевич с Надеждой Александровной и Валентиной Константиновной. Олька очень худенькая — видимо, плохо кормили. Поместились в комендантском домике по Разъезжей улице, около собора, дом № 693/6. К. Ю. Клиндер получил должность в контроле дороги с жалованьем в 120 руб. в месяц, но пока без квартиры, но с квартирными 60 руб. в месяц, а всего — 180 руб. Все они разместились в моей комендантской небольшой квартире, а мы с Зиной пока жили у И. А. Каспе на Пристани, на китайской улице в доме Каспе, на его квартире. Олюшка оставалась на попечении своей бабушки, и я выдавал на содержание ребенка. Все, кажется, слава Богу, устроились: целы и сыты. Моя служба коменданта города была очень хлопотливая, а особенно с офицерами, ну, уже и типы встречались между ними. Все приезжающие за покупками офицеры и чиновники были прежде всего спекулянты и закупками, кроме казенных, наживали громадные деньги. Кутежи и карты процветали. В Харбине много скопилось «темных» личностей. В октябре месяце ходили слухи о захвате атаманом Семеновым полосы отчуждения с целью образовать из казачества Забайкальского, Амурского и Уссурийского правительство Восточной Сибири, но я этому не верю, так как Китайское правительство этого не позволит… а скорей совсем захватит полосу отчуждения в свое полное владение. Полковник Малиновский начал было вербовать добровольцев для атамана Семенова, но было ему запрещено в силу договора с Китаем. Очень много стало прибывать в Харбин из Западной Сибири раненых и больных офицеров и солдат армии Колчака, офицерских семей, средств нет, поэтому я просил генерала Хорвата испросить у адмирала Колчака 20–30 миллионов золотом, но никакого ответа не получили…

Ноябрь 1919 Харбин

Приложения

Приложение 1. Свидетельство

Кавалер орденов Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», Святого Станислава 3-й степени с мечом и бантом, Святой Анны 3-й степени с мечом и бантом, Святого Станислава 2-й степени с мечом, Святой Анны 2-й степени с мечом, Святого Владимира 4-й степени с мечом и бантом, Святого Георгия 4-й степени, Святого Владимира с мечом 3-й степени. Высочайшее благоволение.

Медали: Серебряная «В память царствования императора Александра III», за поход в Китай 1900–1901 годов, светло-бронзовая «В память Русско-японской войны 1904–1905 годов», темно-бронзовая за труды по первой всеобщей переписи 1897 года, светло-бронзовая «В память Отечественной войны 1812 года» и «В память 300-летнего царствования дома Романовых».

Родился 22 сентября 1861 года.

Сын отставного унтер-офицера, Ярославской губернии.

Вероисповедания православного.

Обучался в Ярославском городском училище, окончил в 1877 году, и в Московском пехотном юнкерском училище по 2-му разряду в 1882 году.

В службу вступил приказом по 35-й пехотной дивизии за № 68, определен на службу рядовым в 137-й пехотный Нежинский полк на правах вольноопределяющегося 3-го разряда, куда прибыл 3 мая 1879 года. Командирован в Московское пехотное юнкерское училище 19 августа 1879 года и зачислен в оное 1 сентября. Приказом по училищу за № 149 произведен в унтер-офицеры 22 октября 1879 года. Отчислен от училища на лагерное время в свой полк 1 июня 1880 года, и прибыл в оный 30 июня. Вторично командирован в Юнкерское училище 30 августа, и прибыл в оное 31 августа. По окончании курса наук отчислен от училища в полк 1882 [года] августа 13, приказом по Юнкерским училищам Московского военного округа за № 34 переименован в подпрапорщики 1882 года августа 13.

Высочайшим приказом 27 февраля 1883 года произведен в прапорщики. Высочайшим приказом, на основании приказа по Военному ведомству за № 244, произведен в подпоручики 14 сентября 1884 года, со старшинством с 30 августа. Назначен батальонным адъютантом 3-го батальона 3 марта 1886 года. За отличную стрельбу награжден призом в 74 руб. — 1 августа 1887 года. Высочайшим приказом произведен в поручики — 30 августа 1888 года. Отчислен от должности батальонного адъютанта — 11 марта 1889 года. Назначен заведующим полковой охотничьей командой — 1 ноября 1889 года. Временно командовал 11-й ротой с 12 по 16 сентября 1892 года. Высочайшим приказом переведен в 52-й пехотный Виленский Его Императорского Высочества Великого Князя Кирилла Владимировича полк — 22 февраля 1893 года, куда и прибыл — июня 24. Назначен заведующим полковой охотничьей командой 25 июня 1893 года. За отличную стрельбу награжден призом в 74 руб. — 5 июля 1894 года. Утвержден в должности заведующего полковой охотничьей командой — 24 ноября 1894 года.

Временно командовал 10-й ротой с 18 июля по 25 т[екущего] мес[яца] 1895 года. Награжден серебряной медалью «В память царствования императора Александра III» — 26 февраля 1896 года. Временно командовал нестроевой ротой с 23 мая по 13 сентября 1896 года. За труды по первой переписи населения 1897 года пожалован темно-бронзовой медалью для ношения на груди, на ленте государственных цветов, свидетельство за № 083531 — 7 августа 1897 года. Сдал должность заведующего полковой охотничьей командой на законном основании — 23 марта 1898 года. Как предназначенный к переводу во вновь формируемый, на основании высочайшего приказа от 31 марта 1898 года, 11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, прибыл в составе роты в г. Одессу и зачислен в число прикомандированных — 18 апреля 1898 года. Назначен командующим Нестроевой ротой 20 апреля. В составе сформированного полка на пароходе «Скандия» отправился из г. Одессы в Порт-Артур — 3 мая. Высочайшим приказом переведен в 11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк — 25 мая. Прибыл в Порт-Артур 6 июня 1898 года. Высочайшим приказом, за отличие по службе, произведен в штабс-капитаны — 1 мая 1899 года. Старшинство в этом чине Главным штабом определено считать на основании отзыва Главного штаба за № 45791 с 15 марта 1898 года. Членом полкового суда — 16 мая 1900 года. Назначен командующим 4-й ротой и сдал нестроевую — 1 июня 1900 года. Утвержден в должности командира 4-й роты 20 сентября 1900 года. Назначен ктитором полковой церкви — 25 октября 1900 года. За отличие в делах против китайцев всемилостивейше пожалован орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» — 15 марта 1901 года. За отличие в делах против китайцев всемилостивейше пожалован орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом — 18 марта 1901 года. Высочайшим приказом, состоявшимся 15 апреля, произведен в капитаны со старшинством 6 мая 1900 года. Назначен командиром 8-й роты и сдал 4-ю роту — 10 июня 1901 года. Пожалована высочайше утвержденная медаль за поход в Китай 1900–1901 годов — 15 сентября 1901 года. Членом полкового суда с 16 марта по 17 сентября 1903 года. Высочайшим приказом за отличие в делах против китайцев в 1990–1901 годах награжден орденом Святой Анны 3-й степени с мечом и бантом — 11 ноября 1903 года. Приказом по войскам Маньчжурской армии 18 мая 1904 года за № 323 награжден за отличие в делах против японцев 17/18 апреля 1904 года под Тюренчаном орденом Святого Станислава 2-й степени с мечами — 18 мая 1904 года. Членом суда общества офицеров — 30 ноября 1904 года. Членом комиссии офицерского заемного капитала — 29 декабря 1904 года. Назначен командующим 2-м батальоном на законном основании — 7 января 1905 года. Сдал 2-й батальон старшему в чине и принял 8-ю роту — 2 февраля 1905 года. Членом Распорядительного комитета офицерского собрания — 5 апреля 1905 года. Временно командующий 3-м батальоном с 10 апреля по 4 мая 1905 года. Командующий вновь сформированным 4-м батальоном и сдал 8-ю роту — 8 мая 1905 года. Приказом по войскам 1-й Маньчжурской армии от 8 июля 1905 года за № 543, за отличие в делах японцев 7/8 мая 1905 года, при д. Нанчензы награжден орденом Святой Анны 2-й степени с мечами — 8 июля 1906 года. Высочайшим приказом от 3 сентября 1905 года за отличие в делах против японцев произведен в подполковники — 3 сентября 1905 года со старшинством с 17 февраля того же года. Приказом главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, действовавшими против Японии, от 1 ноября 1905 года за № 2396, за разновременные боевые отличия награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с мечом и бантом — 1 ноября 1905 года. Временно командующий полком с 4 по 20 ноября 1905 года. Временно наблюдающий за конно-охотничьей командой и полковой учебной командой — 12 декабря 1905 года. Приказом по 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии от 30 декабря 1905 года за № 215 назначен комендантом селения Шитоучензы — на основании приказа по Военному ведению 1906 года за № 41, награжден светло-бронзовой медалью «В память войны с Японией 1904–1905 годов» — 21 января 1906 года. Приказом начальника тыла Маньчжурской армии от 25 февраля 1906 года за № 218 с 6 июня назначено прибавочное жалованье в размере 25 % из оклада 1080 руб. в год. Утвержден в должности командира 4-го батальона — 6 марта 1906 года.

Высочайшим приказом, состоявшимся 10 марта 1906 года, утверждено пожалование за отличие в делах с японцами ордена Святой Анны 2-й степени с мечами. Приказом войскам крепости Владивосток от 12 апреля 1906 года за № 12 назначен заместителем начальника 1-го крепостного сектора. Временно командующий полком с 25 апреля по 1 мая 1906 года.

Приказом войскам крепости Владивостока от 22 июня 1906 года за № 144 назначен начальником 2-го крепостного сектора. Назначен и. д. временного члена при Амурском военно-окружном суде с 25 по 30 января 1907 года. Высочайшим приказом, состоявшимся 7 февраля 1907 года, утверждено пожалование ордена Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Назначен временным членом при Амурском военно-окружном суде с 7 по 17 марта 1907 года. Государь император по всеподданнейшему докладу Кавалерской думы Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия Всемилостивейше соизволил пожаловать 30 августа 1907 года, в воздаяние отличий, оказанных в делах с неприятелем: за выдающуюся храбрость и распорядительность, выказанные им 18 апреля 1904 года в бою под Тюренченом, при пробитии сквозь окружившие ряды неприятеля, — орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени. Главный штаб отзывом от 3 декабря 1907 года уведомил, что в 22-й день ноября 1907 года высочайше разрешено считать старшинство в чине подполковника с 18 апреля 1904 года. Назначен наблюдающим за конно-охотничьей командой — 3 января 1908 года. Временно командующий полком с 21 января по 19 февраля 1908 года. Временно командующий полком с 21 января по 19 февраля 1908 года. Согласно приказу войскам Приамурского военного округа от 26 сентября 1908 года за № 494, зачислен на добавочное жалованье за выслугу десяти лет в отдаленных местностях империи с 6 июня 1908 года по 50 % из оклада 1344 руб. — 26 сентября 1908 года. Временно командующий полком с 29 сентября по 23 октября 1909 года. Назначен наблюдающим за полковыми командами: учебной, конно-ординарческой и службы связи — 27 октября 1909 года. Назначен председателем комиссии офицерского заемного капитала — 31 октября. Высочайшим приказом, состоявшимся 24 декабря 1909 года, за отличие по службе произведен в полковники со старшинством с 26 ноября того же года. Назна чен временно членом Приамурского военно-окружного суда с 4 по 6 февраля 1910 года. Назначен председателем Распорядительного комитета офицерского собрания — 26 февраля. Сдал 4-й батальон — 1 августа. Назначен старшим штаб-офицером полка — 3 августа. Назначен председателем полкового суда — 3 ноября. Назначен наблюдающим за учебной командой 3 июля 1911 года. Наблюдающий за командой связи — 12 октября. Временно командующий полком с 20 по 26 октября. Председатель полкового суда с 1 января 1912 года. Временно командующий полком с 6 июня по 13 октября. На основании высочайшего повеления, последовавшего 26 августа 1912 года (приказ по Военному ведомству за № 433), пожалована светло-бронзовая медаль «В память Отечественной войны» (свидетельство за № 4506). Временно командующий полком с 12 по 27 марта и с 1 по 4 апреля 1913 года. Высочайшим приказом от 20 марта 1913 года назначен командиром 10-го Сибирского стрелкового полка. Исключен из списков 11-го Сибирского стрелкового полка впредь до отправления к месту назначения, состоял в прикомандировании — 3 апреля. Убыл к месту штатного служения 4 апреля. Вступил в командование высочайше вверенным ему 10-м Сибирским стрелковым полком 17 апреля 1913 года. Временно командовал 1-й бригадой 3-й Сибирской стрелковой дивизии с 31 августа по 9 сентября и с 19 сентября по 20 октября 1913 года. 30 ноября 1913 года за выслугу 15 лет в отдаленных местностях империи приобрел право на получение особой «Амурской» пенсии из одной четверти получаемых в этот день окладов содержания, всего — одну тысячу триста пятьдесят девять руб. (1359 руб.), приказ по 3-й Сибирской строительной дивизии 1914 года № 37. Находился в крепости Владивосток, объявленной на военном положении. Приказ по крепости 1914 года № 309 — с 19 июля по 19 октября 1914 года. Согласно высочайших соизволений в 22-й день мая и 19-й день июня 1914 года, на основании пункта 2-го правил, объявленных в приказе по Военному ведомству 1913 года за № 643, отдано старшинство в чине полковника с 18 апреля 1905 года. Высочайше объявлено о мобилизации дивизии — 14 сентября 1914 года. Высочайшим приказом, состоявшимся в 25-й день июня 1915 года, за отличие в делах против неприятеля награжден орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира 3-й степени с мечами. Высочайшим приказом, состоявшимся в 9-й день сентября 1915 года, за отличие в делах против неприятеля государем императором объявлено высочайшее благоволение. Высочайшим приказом 18 января 1916 года назначен командиром бригады 121-й пехотной дивизии. Допущен к временному исполнению должности командира бригады 121-й пехотной дивизии, приказ по дивизии № 20, 1916 год. Прибыл и вступил в командование бригадой, приказ по дивизии № 54 — 1 марта 1916 года. Временно командующий 121-й пехотной дивизией. Приказы по дивизии №№ 74 и 91 1916 года — с 28 марта по 27 апреля. Высочайшим приказом, состоявшимся 11 мая 1916 года, за отличие в делах против неприятеля произведен в генерал-майоры со старшинством с 1 марта 1916 года и с утверждением в должности, приказ по дивизии № 106 — 1916 год. Временно командующий дивизией с 1 по 14 июня. Согласно приказу по XII армии от 8 апреля 1917 года за № 342, сдал должность командира бригады 121-й пехотной дивизии и отправился в прикомандирование к штабу 2-го Сибирского армейского корпуса, куда и прибыл 15 апреля 1917 года. Назначен для исполнения должности начальника Рижских курсов практической подготовки прапорщиков пехоты — 20 мая. Согласно предписанию начальника штаба 2-го Сибирского армейско го корпуса от 19 августа 1917 года за № 7553, отправился в г. Юрьев, в штаб 25-й пехотной запасной бригады 20 августа, куда прибыл 23 августа. Приказом по Армии и флоту назначен начальником 3-й Сибирской стрелковой запасной бригады — 5 сентября 1917 года. Прибыл к должности в поверстный срок 9 октября. Бригадным комитетом принят не был, впредь до выяснения служебного положения был прикомандирован к штабу Омского военного округа, приказ по округу № 699 1917 года — 14 сентября. Распоряжением Военно-окружного комитета уволен от службы, ввиду упразднения должности начальника 3-й Сибирской стро и тельной бригады, приказ по округу № 270 — 10 января 1918 года. Приказом по охранной страже Китайско-Вос точной железной дороги 1919 года № 265 зачислен в списки охранной стражи и принял исполнение должности коменданта г. Харбина — 30 июня 1919 года. Приказом верховного уполномоченного Российского правительства на Дальнем Востоке утвержден в должности коменданта г. Харбина. Приказ № 195 — 21 августа 1919 года. Приказом главноначальствующего в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги № 89 предписано исполнять обязанности начальника местной бригады в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги — 14 ноября 1919 года. Вступил в исполнение должности начальника местной бригады, приказ охранной стражи № 324 — 30 ноября 1919 года. Назначен в состав ликвидационной комиссии, приказ охранной стражи № 72–15 июля 1920 года. На основании постановления ликвидационной комиссии охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги от 21 декабря 1920 года за № 24 исключен из списков таковой и уволен «за штат», приказ по ликвидации комиссии охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги № 5–1 января 1921 года. В отпусках был с сохранением содержания: 1) в десятидневном — [в] 1889 году, июня 10, прибыл из отпуска тремя днями ранее — июня 17; 2) в 12-дневном — [в] 1889 году, июля 27, прибыл в срок — авгус та 8; 3) в семидневном — [в] 1890 году, февраля 8, прибыл в срок — февраля 16; 4) в 21-дневном — [в] 1893 году, мая 2, прибыл семью днями ранее срока — мая 15; 5) в 28-дневном — [в] 1897 году, июня 21, заболел в отпуске — июля 18, прибыл из отпуска августа 9, просрочка отпуска признана уважительной; 6) в шестимесячном с сохранением содержания — [в] 1908 году, июля 21, прибыл из отпуска ранее срока на один день — [в] 1909 году, января 20; 7) в 21-дневном — [в] 1911 году, декабря 24, прибыл из отпуска 8-ю днями ранее срока — [в] 1912 году, января 7; 8) в 10-дневном — [в] 1914 году, февраля 23, прибыл из отпуска — марта 3; 9) в пятинедельном — [в] 1916 году, января 2, прибыл из от пуска — февраля 27, просрочка признана уважительной.

Женат на дочери титулярного советника девице Зинаи де Константиновне Клиндер (приказ по 3-й Сибирской стрелковой дивизии 1913 года № 330) 23 октября 1913 года (приказ по 3-й Сибирской стрелковой дивизии 28 октября 1913 года). Имеет дочь Ольгу, родившуюся 1917 года, июля 2. Жена и дочь вероисповедания православного.

Недвижимого, родового и благоприобретенного имущества не имеет.

Наказаниям и взысканиям по суду или в дисциплинарном порядке не подвергался.

Бытность в походах и делах против неприятеля:

Война 1900–1901 годов

Находился в походах и делах против китайцев в составе войск Южно-Маньчжурского отряда.

1. В составе 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка перешел границу Южной Маньчжурии — 1900 год июня 24.

2. Действовал против китайцев в отряде полковника Домбровского с июня 24 по июля 15.

3. С вверенной 4-й ротой был послан в подкрепление отряда полковника Мищенко со станции Ташичао к г. Хайчену — июня 30.

4. С 4-й ротой и четырьмя орудиями 1-й батареи 3-й Восточно-Сибирского отряда артиллерийской бригады, в отряде полковника Мищенко, под командой Генерального штаба подполковника Десино, [был послан] к г. Хайчену, где и участвовал в бою, — июля 1.

5. В составе полка участвовал в боях против китайцев у станции Ташичао — июля с 7 по 24.

6. Действовал против китайцев в отряде генерал-майо ра Флейшера — июля 15 по сентября 4.

7. Участвовал в наступлении с боем от станции Ташичао к г. Хайчену — июля с 27 по 30.

8. Действовал против китайцев в отряде генерал-лейтенанта Субботича — сентября с 5 по 18.

9. Участвовал в наступлении с боем от г. Хайчена к г. Старому-Ньючжуангу — сентября 10 и 11.

10. В составе полка действовал во взятии Айсязанских высот — сентября 11–13.

11. В составе полка участвовал во взятии с боем г. Ляояна — сентября 15.

12. Участвовал в составе полка в занятии г. Мукдена — сентября 18.

13. Назначен начальником отряда из двух рот, двух орудий и полусотни казаков — привести из г. Мукдена и прорваться в г. Симинтин в отряд полковника Грязнова с транспортом боевых припасов — 1901 год, апреля с 7 по 11.

Война 1904–1905 годов

Участвовал в составе полка в Русско-японской войне 1904–1905 годов в походах и в военных действиях в Маньч журии во все пять периодов (Приказ по В[оенному] в[едом ству] 1910 года № 121 с 1904 года января 26 по 1905 года августа 31).

1. В походах и боевых действиях войск, входивших в состав Андунсянского авангарда, переименованного в Восточный отряд, при обороне морского побережья от г. Бидзыво до устья р. Ялу и до д. Сяо-пуси-хе — 1904 год февраля 28 по апрель 18.

2. При бомбардировании японской артиллерией наших позиций у д. Тюренчен, Потетынза, в составе 2-го батальона — апреля 17 и 18.

3. В сражении под Тюренченом, в составе всего полка — апреля 18.

4. При отходе Восточного отряда от реки Ялу и обороне Фыншулинского хребта по линии перевалов Фынсяолин № 2-й, Тхазелин, Сандолинского, Модулинского и Фынсяолин № 1-й, по дороге из г. Фынхуанчена в г. Ляоян до линии деревень Линфанфуза, Унсанпуза, перевал Сахалин, д. Уаманди, перевал Чанзолин; до 4 мая — под начальством генерал-лейтенанта Засулича, а с 4 мая — генерал-лейтенанта графа Келлера — с апреля 18 по июль 22.

5. В делах у д. Туинпу в составе 2-го батальона и пешей охотничьей команды — мая 25.

6. В демонстративном движении колонны генерал-майора Кашталинского на д. Кулмытай, стан. Айсязан, д. Шахэ и обратно на д. Чемертунь, в составе всего полка — июня 3–5.

7. В ночном и дневном бою у д. Тхавуань и на Уфангаулинском перевале, под начальством генерал-лейтенанта графа Келлера — июля 3–4.

8. При отходе войск Восточного отряда на Ляндянсанские позиции — июля 19 и 20.

9. В бою на Ляндянсанских позициях войск Восточного отряда под общим начальством генерала от кавалерии Бильдерлинга — августа 12–14.

10. В Шахэйском сражении — сентября 24 — октяб ря 1.

11. В бою у высот Лаутхалаза, у деревень Ваньюпузы и Чинхизай — сентября 27.

12. От конца сражения под д. Сандепу до сосредоточения армии на Сыпингайских позициях — 1905 год с января 20 по март 9.

13. В Мукденском сражении — февраля [с] 5 по 27.

14. В ночной перестрелке отряда генерал-лейтенанта Кашталинского на Фаншинской позиции — 1905 год февраля 10–11.

15. В бою на перевалах Гаотулинском, Фаншинском, Бейдалинском и Куменза — февраля 12.

16. При занятии деревень Чинзинзай, Шуйшуйдзы и Табегоу — февраля 20.

17. В дневном и ночном бое на позициях генерал-лейтенанта Иванова — февраля 22 и 23.

18. При ночном отходе войск генерал-лейтенанта Иванова к реке Хуньхэ — февраля 23.

19. В бою у д. Капукай и г. Фушунь — февраля 25.

20. В ночной перестрелке в войсках 1-й армии генерала от инфантерии Линевича — февраля 26.

21. При расположении 1-й армии на реке Фанхе — февраля 27.

22. При отступлении 1-й армии на Сыпингайские позиции — марта с 2 по 9.

23. В боевых столкновениях 1-й армии на Сыпингайских позициях — с марта 9 по август 11.

24. В перестрелке у д. Вейпумин — апреля 9.

25. Командуя передовым отрядом 3-го Сибирского корпуса, произвел усиленную разведку к д. Нанчензы — мая 5.

26. В перестрелке и вторичной усиленной разведке к д. Нанчензы — мая 7–9.

Война 1914–1917 годов

Участвовал в составе 10-го Сибирского стрелкового полка и 121-й пехотной дивизии в войне с Германией и Австрией — с 1914 года ноября 14 по 1917 года августа 20.

1. В боях под г. Ловичем: д. Сковрода — Ханьсно — Блендово, Вице-Кранков — Бочки. 3-я Сибирская стрелковая дивизия действовала самостоятельно — 1914 год ноября с 17 по 23.

2. В боях у деревень Вице — Бочки — ноябрь с 24 по декабрь 1.

3. В боях у деревень Вице — Емельянов — Ганголин немецкий — Браки — Дембск — Козлов бискупе — Козлов шляхетский, переход за реку Бзуру. В составе 1-го Сибирского армейского корпуса — декабря 2–4.

4. В боях у деревень Жилина — Градовская роща — Градовский завод — Боржимово. В составе 1-го Сибирского армейского корпуса — 1914 год с декабря 5 по январь 6 1915 года.

5. В боях у деревень Воля Шидловская — Гумина. В составе 6-го Сибирского армейского корпуса — января [с] 20 по 29.

6. В боях позиционной войны у деревень Воля Шидловская — Шумин-Воржимова и Градовского леса. В составе 6-го Сибирского армейского корпуса — января 30 по май 13.

7. В боях по отражении атак германцев — д. Сухафольварк, Корнелин — фол[ьварк] Доловатка — фол. Могелы — с мая 26 по июнь 3.

8. В обороне укрепленной позиции от левого берега ре ки Гниды до фол[ьварка] Могелы — июня [с] 3 по 12.

9. В боях с австрийцами, к югу от г. Люблина, у д. Выхавка, фол[ьварка] Лисничувка, колн. Денбендха, д. Кольчевица — июнь 21 по 27.

10. В обороне укрепленной позиции от высоты 112 на левом берегу реки Быстроницы до д. Голензов — пос. Быхава — с июня 28 по июля 5.

11. В обороне укрепленной позиции: госп[одский] дв[ор] Петровиц — д. Черново — д. Праведники — июль с 6 по 16.

12. В обороне позиции и отбитии атак на высотах к северу от г. Люблина на фронте деревень Елизавен — высота 94,4 — июль с 17 по 20.

13. В обороне позиции в отбитии атак на фронте: деревень Дыс — Спичин — Кияны двор — 21 июля.

14. В обороне позиции и в отбитии атак на фронте: д. Хлевиска — Русска воля — Вулька завешниска — Раскопачево — июля с 22 по 25.

15. В обороне позиции и в отбитии атак на фронте: госп[одский] дв[ор] Береев — господский двор Колеховицы — посад Остров — июля 26 и 27.

16. В обороне позиции за рекой Тысменицей на фронте: госп[одский] дв[ор] Бурадов — пос. Остров — июля 28 и 29.

17. В обороне позиции на фронте: госп[одский] дв[ор] Глиносток — посад Парчев — июля 30 и 31.

18. В обороне позиций на фронте: высота 71,1 — д. Железна — д. Теребелля — фол[ьварка] Козуля за р. Клюковкой — 1915 года с июня 31 по август 2.

19. В обороне позиции на правом берегу р. Буга от д. Величковичи до д. Орля — августа с 3 по 5.

20. В обороне позиции и в отражении атак противника на фронте пос. Зломысль — д. Орля по р. Жушава — [с] августа 5 по 10.

21. В обороне позиции: д. Ничковичи — д. Кустичи — августа 11.

22. В обороне позиции: д. Бучамля — господский двор Кругель — августа 12.

23. В обороне позиции: д. Дворцы — д. Воля на р. Лесна — 13 и 14 августа.

24. В обороне позиции: у м. Шершево на р. Лесна — августа 15 и 16.

25. В арьергардном бое 6-го Сибирской армии корпуса на фронте: деревни Клетно — Великое село — августа 17.

26. В обороне позиции и в отражении атак противника на фронте м. Новый двор — д. Конрад — августа 19–22.

27. В обороне позиции и в отражении атак противника на фронте: господский двор Ярошевичи — высота 79,3, по восточному берегу р. Зелевянки — августа с 23 по 26.

28. В обороне позиции за р. Зелевянкой на фронте д. Рудавка — Великий Млынь — августа с 26 по 30.

29. В обороне позиции: д. Слауничи — Плавски — августа 31.

30. В обороне позиции: у г. Слоним, за р. Шарой на фронте: д. Мицкевичи — до кладбища у д. Лабазувка — сентября с 1 по 4.

31. В обороне позиции за рекой Иссой на фронте: пос. Замостье — д. Свиряни — сентября 5 и 6.

32. В обороне укрепленной позиции и в отражении атак на фронте: д. Дурневичи — д. Петровичи — сентября с 7 по 9.

33. В обороне позиции на фронте: д. Власы — Лес — м. Крошин — сентября 10 и 11.

34. Занятие позиции у деревень Неткелишки — Янулишки и ночная перестрелка — 1915 года октяб ря 5 и 6.

35. Двинский фронт. В боях под г. Ригой на фронте: пос. Кекау — д. Симан — октября с 25 по 29.

36. В укреплении позиции на правом берегу реки Западной Двины на фронте: мыз Кирхгольм — Степин — Икскюль — Одер — ноября 4 по декабрь 15. Оборона предмостного укрепления Икскюльского (мыза Дюнгоф). Заболел воспалением легких по 30 декабря.

37. В обороне позиций и в боях на фронте: Фрац — Серул — Леп — Симан — Статес — Берземюнде — 1916 года марта 12 по апрель 1.

38. В бою с 3 по 9 июля 1916 года командовал штурмующими частями на позиции Серул — Берземюнде. Контужен.

39. В отражении многократных атак немцев на участке 3-го батальона 481 пехотного Мещовского полка на фронте Леп — Симон августа 5.

40. В боях при обороне Рижской укрепленной позиции на участке Серуль — Остров Дален — 1916 года октября 26 по 1917 апреля 1.

Особых поручений, сверх прямых обязанностей по высочайшим повелениям не имел, а от начальства:

1. Командирован для участия в полевой поездке строевых офицеров 17 Армейского корпуса — 1889 года с 15 мая по 1 июня.

2. На основании циркулярного предписания начальника 35-й пехотной дивизии за № 5, командирован на рекогносцировку пути от г. Ярославля к г. Борисоглебску — 1891 года с 11 по 24 сентября.

3. В командировке в г. Севастополь для выбора места под лагерь 52-го пехотного Виленского полка — 1895 года с 27 по 30 марта.

4. В командировке в г. Севастополь для устройства лагеря 52-му пехотному Виленскому полку — 1895 года с 6 по 16 апреля.

5. В командировке в г. Севастополь для приема в 49-м Брестском полку лошадей для команды конных ординарцев и для привода лошадей в 52-й Виленский полк — 1897 года с 5 по 15 октября.

6. На основании приказа по 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии 1903 года за № 445, участвовал в полевой поездке офицеров Квантунской области — 1903 года с 5 по 16 октября.

7. Командирован в г. Харбин для привоза зимней одежды — 1904 года с 12 августа по 17 сентября.

8. На основании надписи штаба 3-й Сибирской стрелковой дивизии от 24 августа 1906 года за № 4620, командирован в г. Токио и Порт-Артур для розыска в последнем полкового имущества и имущества офицеров и для приведения в порядок могил чинов полка, павших в боях при осаде крепости Порт-Артур, — 1906 года с 6 сентября по 17 ок тября.

9. Командирован в полевую поездку офицеров 4-го Сибирской армии корпуса: залив Восток, Душкино, Промысловка, Петровка, Романовка — 1912 года с 24 октября по 1 ноября.

10. Командирован в полевую поездку 4-го Сибирской армии корпуса: деревни Майхе, Шкотово, Романовка — 1913 года с 22 июня по 2 июля.

11. Командирован в качестве посредника на маневры 4-го Сибирской армии корпуса — 1913 года с 9 сентября по 19 сентября.

12. Командирован в полевую поездку 4-го Сибирской армии корпуса: Угловая, Чичагов, Кипарасово и Раздольное — 1914 года с 27 мая по 13 июня.

13. Эвакуирован по болезни в г. Варшаву — 1915 года с 27 мая по 13 июня и с 15 декабря по 30 декабря в г. Ригу.

Ранен не был.

Контужен в бою под г. Ригой на Нейгофских позициях. Свидетельство от 6 июля 1916 года за № 24 и приказ по 121 пехотной дивизии 1915 года № 136.

В службе сего генерал-майора не было обстоятельств, лишающих его права на получение знака отличия беспорочной службы или отдаляющих срок выслуги к оному.

Подлинный послужной список подписали 17 апреля 1917 года в действующей армии под г. Ригой начальник 121-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Бендерев, начальник штаба, Генерального штаба, полковник Литц, за старшего адъютанта — поручик Курносов. Копию подписали 20 февраля 1918 года в Омске начальник штаба Омского военного округа А. Таубе, и. д. старшего адъютанта М. Страхов.

Генерал-майор Иванов

24 сентября / 7 октября 1922 г. Харбин

Исчисление пенсии

За 35 лет по чину генерал-майора

Жалованье усиленное 2186 руб.

Столов. по должности командира бригады 3300 руб.

Итого 5486 руб.

80 % от 5486 руб. 4182 руб.

15 лет на Дальнем Востоке 1359 руб.

Георгиевская пенсия 510 руб.

Всего пенсии в год: 7051 руб.

или в месяц = 585 руб.

Генерал-майор Иванов

16/29 августа 1926 года

Харбин.

Приложение 2. «Вечное и неизменное» … «Блеск военной мысли»

К приказам по 10-му Сибирскому стрелковому полку[217]

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 2 октября 1914 года № 289

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. …Дотоле не положу оружия, пока хотя единый вооруженный неприятель останется на русской земле…

Манифест 1812 года. Александр I

2. Не забывайте трех вещей: единение сил, неутомимая деятельность и решимость и честная смерть. Эти три условия делали мое всегдашнее счастье на военном поле.

Наполеон

3. Всеми действиями военнослужащих должен руководить закон; а не личным произволом должен руководствоваться всякий начальник как в своих действиях вообще, так и в отношении дисциплинарных взысканий в особенности, чтобы и нижние чины знали, чем они должны руководствоваться в своей служебной деятельности, и сами бы приобрели уважение к закону.

Скобелев

4. В поле характер имеет перевес над умом.

Кюне

С подлинным верно:

Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 3 октября 1914 года № 290

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Большие успехи на войне не могут быть достигнуты без большого риска.

Мольтке

2. Есть еще время; пусть, по честному убеждению, все недостаточно сильные духом и телом оставят доблестные ряды наши. Боевое дело будет покончено во что бы то ни стало; без них, слабых энергией, мы станем еще дружнее, еще крепче и вновь прославим отечественные знамена, вверенные государем императором нашей стальной русской выносливости, нашему русскому мужеству.

Скобелев

3. Работа — моя стихия, я рожден и создан для работы. Я знаю предел для моих ног, я знаю предел для моих глаз, но я никогда не достигал предела в работе.

Наполеон

4. Нет такого положения, из которого нельзя было бы выйти с честью.

Русские наставления для действий в бою

С подлинным верно:

Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 4 октября 1914 года № 291

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Лучшая смерть — на поле битвы.

Юлий Цезарь

2. Напоминаю войскам, что скоро и нам может предстоять боевое испытание; прошу всех об этом знать и крепить дух молитвою и размышлением, дабы свято, до конца, исполнить чего требуют от нас долг, присяга и честь имени русского.

Скобелев

3. Широкий кредит в руках военачальника при его финансовых способностях вполне может заменить ему и армейский корпус и хороших начальников; золото — волшебная палочка, которая удовлетворяет все нужды армии.

Ф. Д. Гольц

4. Здраво рассуждай, энергично действуй и надейся на счастье.

Монтекукколи

С подлинным верно:

Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 5 октября 1914 года № 292

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Не надо забывать, что чем неприятель ближе, тем лучше, тем славнее для честного солдатского сердца.

Скобелев

2. Стремление упорядочить совместные действия нескольких корпусов не должно никогда вырождаться в подробное предписание им каждого их шага.

Г. Смекал

3. Чем энергичнее и разумнее управление, тем большие потери может вынести часть, не утрачивая своих внутренних достоинств.

Балк

4. Местный в его близости по обстоятельствам лучше судит.

Суворов

С подлинным верно:

Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу

по 10-му Сибирскому стрелковому полку

на 7 октября 1914 года № 294

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Инициатива всегда хороша, даже если применена не вполне правильно.

Клаузевиц

2. Очень легко уничтожить инициативу в рядах армии, но весьма трудно вновь ее пробудить, если она раз исчезла. Единственное средство против дурных последствий инициативы — это вместе с ее развитием воспитывать и ум.

Ф. Д. Гольц

3. Самостоятельность и произвол ни в каком случае не родственны между собою, как это принято вообще думать. При первой личность ставится на карту ради дела, при втором дело приносится в жертву ради личности. Обе эти деятельности совершенно чужды одна другой, и можно считать наиболее правильным, если одну будут развивать, а другую преследовать.

Ф. Д. Гольц

С подлинным верно: Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 8 октября 1914 года № 295

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Надлежит всегда стремиться захватить почин действий, то есть делать не то, что хочет неприятель, а заставить его делать то, что нам выгодно.

Русские наставления для действий в бою

2. Дух инициативы выражается всегда в деятельности, но отнюдь не в беспорядочной или бесцельной; в самостоятельности, но, ра зумеется, с известными ограничениями; в наступательных действиях, но, разумеется, осмысленных. Наконец, она может проявиться и в оборонительных действиях, именно в разумном выжидании благоприятного момента — для возобновления наступательных действий.

Богославский

С подлинным верно:

Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 9 октября 1914 года № 296

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Чтобы иметь успех в осадах, надо быть искусным в поле.

Монтекукколи

2. Нет таких сторон войны, которыми можно было бы безнаказанно пренебрегать. Та армия, которая ставит себе за правило отказаться от малой войны или совершенно игнорировать даже самое понятие о ней из-за полного равнодушия, скоро должна будет доказать противной армии, испытанной и искусной в такого роде войне, сколько она причинила себе вреда и как ограничила свои достижения.

Богославский

3. Крепости полезны как в наступательной, так и в оборонительной войне. Хотя они не могут заменить, но представляют единственное средство остановить движение победоносного неприятеля, препятствовать ему, ослаблять и тревожить.

Наполеон

С подлинным верно:

Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 10 октября 1914 года № 298

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Укрепления часто безусловно необходимы, всегда полезны и никогда не приносят вреда.

Наполеон

2. Крепость может сопротивляться только временно; пройдет это время, будут разрушены все оборонительные сооружения, и гарнизон положит оружие.

Наполеон

3. Хотя впереди и внутри крепости нельзя обойтись без артиллерии и специально технических частей, но окончательный успех все-таки зависит от пехоты; в ней заключается та сила, которая может взять и удержать за собою крепость.

Папп

4. Подобно пушкам, крепости сами дела не делают, а требуют, чтобы их вовремя употребляли и чтобы ими хорошо управляли.

Наполеон

С подлинным верно:

Полковой адъютант,

поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 11 октября 1914 года № 299

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Кто удивил — тот победил.

Суворов

2. Удачное действие прежде всего должно быть уместно и своевременно, а для этого оно должно быть согласовано с современной обстановкой.

Свечин

3. Властвуй счастьем быстротою Цезаря, столь хорошо умевшего захватывать врасплох врагов, даже днем.

Суворов

4. Элемент быстроты может произвести деморализующее впечатление на второклассные войска, в особенности если они не полагаются на свою стрельбу с коротких расстояний.

Гамильтон

5. Продолжительное время счастьем пользуется все-таки искуснейший.

Мольтке

С подлинным верно:

Полковой адъютант,

поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку

на 13 октября 1914 года № 301

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Нам нужны люди, исполненные чувства долга и чести, послушные солдаты. Не всегда необходима только строгая дисциплина, иногда нужно обратиться и к сердцу.

Хениг

2. Те понятия о чести, славе и рыцарстве войны, которые господствовали в древние и средние века и основывались главным образом на силе и ловкости человека, в настоящее время потерпели большие изменения, благодаря усовершенствованию огнестрельного оружия: теперь для поражения какого-нибудь Ахилла достаточно было бы той же пули 8 мм калибра, как для всякого простого солдата. Современные военные действия всего менее дают простор личной борьбы. Пехотинец лежит в траншее или за прикрытием,

где заряжает, целится и стреляет. Еще менее индивидуализма проявляется в действиях артиллерии. Однако оба эти оружия сражаются так же хорошо, как и кавалерист, который с саблей в руке — как средневековый рыцарь — бросается в бой. Честь и достоинство войны заключаются теперь в спокойном и сознательном (в смысле науки) исполнении своих функций, не обращая внимания на опасность или трудность положения. Поэтому столько же дерется тот, который подает снаряды под огнем, как и тот, который перекладывает снаряд с передков в орудие, и тот, который везет под огнем зарядный ящик на батарею. Это снабжение снарядами составляет такое же военное действие, как и употребление их, и потому должно признаваться та ким же важным, как и последнее, как атака или тактическое рас поряжение к бою.

Гогенлоэ-Ингельфинген

С подлинным верно:

Полковой адъютант,

поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 14 октября 1914 года № 302

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Для хорошего солдата нет ни тыла, ни флангов, а везде фронт, откуда неприятель.

Драгомиров

2. Солдаты должны ясно сознавать свое назначение — убивать и ранить врага. Донесение о появлении противника не должно сопровождаться вопросом, что делать, так как ответ может быть только один. Только плохие стрелки требуют разрешения свыше, чтобы открыть огонь.

Свечин

3. Понятие о военной чести относится не только к отдельной личности, но к сословию и всему корпусу офицеров. Сюда должно относиться правило: «Все за одного, один за всех». Понятие о военной чести заключает в себе верность знамени. Оно есть до некоторой степени военный догмат и служит компасом, который указывает путь на войне полководцу во всех трудностях его обязанностей. Военная часть не сделает полководца Цезарем, но Леонидом он может быть. Во всяком случае оно предохраняет его всегда от позора и бесчестия.

Богославский

С подлинным верно:

Полковой адъютант,

поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 15 октября 1914 за № 303

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Свойство человека, которое прежде всего надо иметь в виду, когда приходится его учить чему-нибудь, есть то, что он раб привычки.

Драгомиров

2. В сущности нет ничего вреднее и даже белее — никто не может быть так жесток, как вредны и жестоки по результатам своих действий сентиментальные люди. Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не начиналась другая.

Суворов

3. Идеал и действительность далеко отстоят друг от друга на войне. Поэтические иллюзии новичка не сбываются. То, что он видит уже свершившимся в своем воображении, на самом деле происходит очень медленно, вяло. Бои и сражения, о которых он возвышенно мечтает, сопровождаются таким напряжением сил, которое угнетающе действует на душу и не дает даже возможности ясно сознавать происходящее. Переутомление так овладевает всеми чувствами, что не дает места уже никаким посторонним впечатлениям.

Ф. Д. Гольц

С подлинным верно:

Полковой адъютант,

поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку

на 16 октября 1914 года № 304

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. Паче всего не забывать дела ратного, дабы не уготовить себе судьбы Империи Византийской.

Петр Великий

2. Что прежде давалось продолжительными войнами и отчасти длинными сроками службы, того нужно достигать теперь последовательно соображенной и настойчиво проводимой в жизнь системой.

Здесь не место излагать эту систему. Скажу только, что основная идея ее заключается в том, чтобы в мирное время знакомить человека с чувством опасности и давать ему практику в преодолении этого чувства. Только при этом условия маневры и прочие занятия приобретают значение для военного времени, а без этого все они не более как игра в солдатики, очень красивая и потому заманчивая, но игра.

Драгомиров

3. На войне нужны умение и счастье.

Фридрих Великий

С подлинным верно:

Полковой адъютант, поручик Сафронов

Приложение к приказу по 10-му Сибирскому стрелковому полку на 17 октября 1914 года № 305

Военная наука — наука побеждать.

Суворов

1. На войну надо выходить, учтя все данные для ее успеха и воспитавшись в понимании ее духа, то есть тщательно и глубоко приготовясь к ней.

Елчанинов

2. Привычка закаливает тело для чрезмерных трудов, укрепляет дух в минуту опасности и дает крепость убеждениям при всяких нападках. Через нее приобретается благоразумие, которое проникает всех — и гусар, и стрелков, вплоть до начальника дивизии — и облегчает полководцу его задачу. Опытный солдат похож на человека, зрачок которого, сначала расширяясь в темноте, чтобы поглотить все количество лучей, представляющихся ему, мало помалу начинает различать предметы и, наконец, вполне может дать себе отчет в окружающем; новобранец же встречает вокруг себя беспросветную тьму.

Клаузевиц

3. Мужество преимуществует перед числом.

Вегеций

С подлинным верно:

Полковой адъютант,

поручик Сафронов

Биографический комментарий[218]

Абдрахманов Истлям Исакович (1848–1909), подполковник, штаб-офицер.

Азарьев Николай Николаевич (1865–?), во время службы в 11-м Восточно-Сибирском полку — командир роты, капитан (старшинство, 15 марта 1898), командир батальона, подполковник (старшинство, 22 февраля 1902). За боевые отличия произведен в полковники (1906). Генерал-майор (30 мая 1915), командующий 4-й Туркестанской стрелковой дивизией.

Алексеев Евгений Иванович (1843–1917), вице-адмирал (13 апреля 1897), главный начальник и командующий войсками Квантунской области и морскими силами Тихого океана (с 19 августа 1899), генерал-адъютант (с 6 мая 1901). Наместник Его императорского величества на Дальнем Востоке (с 30 июня 1903). В начале Русско-японской войны (1904–1905) — главнокомандующий сухопутными и морскими силами (до 12 октября 1904).

Афонасьев (Афанасьев) Михаил Емельянович (1857–1936), генерал-лейтенант, помощник управляющего КВЖД по гражданской части (с 16 декабря 1911).

Барятинская Надежда Александровна, урожденная графиня Стенбок-Фермор (1847–1920), княгиня, жена князя В. А. Барятинского.

Барятинский Анатолий Владимирович (1871–1924), князь, в описываемое время в запасе (30 июля — 17 ноября 1901), в отставке (17 ноября 1901 — 24 мая 1904). После начала Русско-японской войны из отставки определен на службу в 11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк. Полковник (1910). Состоял в распоряжении Туркестанского генерал-губернатора (с 24 мая 1910), в распоряжении командующего войсками Киевского военного округа (с 21 апреля 1912). При мобилизации назначен командиром 130-го пехотного Херсонского полка (18 июля 1914). Временно и. д. генерала для поручений при главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта (с 27 июля 1914), временно командующий бригадой 58-й пехотной дивизии (с 18 августа 1914). Генерал для поручений при командующем 3-й армии (с 12 сентября 1914), при главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта (с 12 ноября 1914), произведен в генерал-майоры, с зачислением в Свиту Его Величества (1915). Командир 2-й бригады Гвардейской стрелковой дивизии (с 20 декабря 1915). После Февральской революции — в резерве чинов при штабе Киевского военного округа (с 24 апреля 1917).

Барятинский Владимир Анатольевич (1843–1914), князь, генерал-адъютант (с 1896), генерал от инфантерии (с 1906), состоял при вдовствующей императрице Марии Федоровне (с 8 июля 1896).

Басалов Михаил Николаевич (1870–1941), капитан (1907), подполковник (6 мая 1914), полковник (31 мая 1915). Командир 271-го пехотного запасного полка (с 18 июня 1916).

Белый Леонид Васильевич (1878–?), подполковник (с 26 ноября 1911), командир 1-й батареи 4-го Сибирского мортирного артиллерийского дивизиона (с 6 января 1913). Полковник (3 апреля 1915), командир 1-го дивизиона 10-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (с 10 февраля 1916). В 1918 — в армии Украинской державы, командир 4-го артиллерийского полка (с 7 сентября 1918), помощник командира 1-й артиллерийской бригады (с 30 сентября 1918).

Бендерев Анастас Федорович (1859–1946), с 1887 — на русской службе. Командующий 121-й пехотной дивизией (с 19 марта 1916), генерал-лейтенант (12 октября 1916). Затем — в резерве чинов при штабе Кавказского военного округа (с 14 июля 1917). Вернулся в Болгарию.

Бехтерев Владимир Михайлович (1857–1927), выдающийся русский психиатр, невропатолог, физиолог.

Бирон Эрнст Иоганн (1690–1882), фаворит императрицы Анны Иоанновны, регент при Иоане VI Антоновиче (в октябре — ноябре 1740). Арестован фельдмаршалом Х. Минихом 9 ноября 1740, а 18 апреля 1741 сослан в Пелым «навечно». После восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны переведен на жительство в Ярославль, где прожил 19 лет. Помилован императором Петром III в 1762.

Богданенко-Толстолес Николай Алексеевич (1864–?), полковник (старшинство с 6 мая 1916), участник Первой мировой войны.

Борис Владимирович (1877–1943), великий князь, командир лейб-гвардией Атаманского полка (с 20 марта 1914), генерал-майор (23 ноября 1914).

Будберг Алексей Павлович барон фон (1869–1945), генерал-майор (1910), генерал-квартирмейстер штаба Приамурского военного округа (с 1 марта 1913). Генерал-квартимейстер штаба 10-й армии (с 15 августа 1914), начальник штаба 10-й армии (с 23 де кабря 1914), в отпуске по болезни (с 13 февраля 1915), командующий 40-й пехотной дивизией (с 19 августа 1915), 70-й пехотной дивизией (с 21 октября 1915), генерал-лейтенант (с 18 мая 1916), с утверждением в должности, командир XIV армейского корпуса (с 22 апреля 1917). В январе 1918 выехал на Дальний Восток.

В марте 1919 назначен в распоряжение начальника штаба Верховного главнокомандующего. Летом — осенью 1919 года исполнял обязанности военного министра. В октябре 1919 года заболел и вывезен в Харбин для лечения.

Бужинский Владимир Михайлович (1874–1915), поручик (старшинство, 3 апреля 1902), штабс-капитан (1905), капитан (не ранее 23 сентября 1909). Служил в 11-м Восточно-Сибирском стрелковом полку (с 1910 — 11-й Сибирский стрелковый полк). На июнь 1915 года значится среди раненых, в чине подполковника.

Вадин (Вамензон) Александр Николаевич (1866–1942), в Кронштадтской крепостной артиллерии служил в 1907–1909. Полковник (1908), генерал-майор (6 декабря 1914).

Васильев Федор Николаевич (1858–1923), командир VI Сибирского армейского корпуса (с 26 сентября 1914), генерал от инфантерии (с 22 марта 1915). Во время «чистки высшего командного состава», последовавшей за выступлением генерала Л. Г. Корнилова, уволен от службы за болезнью, с мундиром и пенсией (9 сентября 1917). В РККА сотрудник Исторической комиссии Всероглавштаба (с 1 марта 1920), преподаватель в Военной академии РККА (с 18 октября 1920).

Виницкий Иван Андреевич (1864–?), подполковник (старшинство, 13 июня 1909), командующий 2-м дивизионом 14-й Сибирской артиллерийской бригады. Полковник (7 мая 1915). Отчислен от должности за болезнью, с зачислением в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа (6 октября 1916). Вновь командир 2-го дивизиона 14-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (с 13 ноября 1916).

Войцехович Павел Лукьянович (1863–?), полковник (19 июля 1915) 12-го Сибирского стрелкового полка, затем командир 483-го пехотного Обдорского полка (с 8 февраля 1916), входившего в состав 121-й пехотной дивизии.

Войцеховский Николай Карлович (1857–1920), полковник (стар шинство, 26 февраля 1905), командир 11-го Сибирского стрелкового полка (с 5 декабря 1909). Уволен в отставку с производством в чин генерал-майора (13 мая 1913). Определен на службу из отставки после начала Первой мировой войны (14 ноября 1914), начальник 85-й бригады Государственного ополчения.

Волков Владимир Сергеевич (1848–1912), генерал-майор (14 мая 1896), начальник 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады (с 2 апреля 1898 по 26 января 1899). Генерал-лейтенант (31 января 1901), помощник командующего Квантунской области (7 февраля 1901 — 12 апреля 1904).

Воронов Николай Михайлович (1859–?), генерал-лейтенант (старшинство, 30 мая 1912), командир V Сибирского армейского корпуса (с 22 декабря 1914). Затем в резерве чинов при штабе Киевского, а потом Петроградского (с 22 апреля 1917) военных округов, генерал от инфантерии (30 июня 1917).

Гайдкевич Григорий Игнатьевич (1873–1914), капитан, посмертно произведен в подполковники (29 мая 1915).

Галахов Николай Иванович (1844–?), подполковник (старшинство, 4 апреля 1876), начальник Московского пехотного юнкерского училища (с 22 января 1878). Полковник (1879). На 1 мая 1889 — в том же чине и должности.

Гандурин Иван Константинович (1866–1946), в чине полковника комендант Николаевской крепости (13 июня 1906 — 15 июля 1910). Генерал-лейтенант (13 июня 1915). Уволен от службы с мундиром и пенсией 31 марта 1917. С 1919 — в составе Вооруженных сил на Юге России, в начале марта 1920 года — комендант и начальник гарнизона Екатеринодара.

Гатцук Алексей Алексеевич (1832–1891), археолог, публицист и издатель.

Гиршфельд Константин Григорьевич (1870–1917), подполковник (старшинство, 28 марта 1904), штаб-офицер для особых поручений при штабе II Сибирского армейского корпуса (с 30 декабря 1904), и. д. начальника штаба 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии (с 14 сентября 1905), и. д. начальника штаба 5-й (с 10 мая 1906), 1-й (с 9 июня 1906) и снова 3-й (4 октября 1906 — 11 марта 1909) Восточно-Сибирских стрелковых дивизий. Полковник (старшинство, 13 апреля 1908). Убит взбунтовавшимися солдатами 25 августа 1917 года.

Гогоберидзе Иван Алмасханович (1858–1916), полковник (старшинство с 11 декабря 1908), командир 3-го Восточно-Сибирского горного артиллерийского дивизиона (с 21 августа 1910 — 3-го дивизиона 3-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады). Командир 2-го тяжелого дивизиона 3-й Сибирской артиллерийской бригады (с 25 августа 1911), командующий 3-й Сибирской артиллерийской бригадой (с 3 апреля 1915), за боевые отличия произведен в чин генерал-майора (22 июля 1915), с утверждением в должности. Скончался от последствий контузии.

Голицын Владимир Васильевич (1878–1919), генерал-майор (22 апреля 1917). С 30 июля 1918 года прикомандирован к штабу Уральского корпуса, начальник 7-й Уральской дивизии горных стрелков (с 6 августа 1918), командир 3-го Уральского корпуса горных стрелков (с 24 декабря 1919), назначен в распоряжение Верховного главнокомандующего (22 июня 1919), начальник всех добровольческих формирований (с 28 августа 1919).

Гондатти Николай Львович (1860–1946), шталмейстер (главный конюший), Приамурский генерал-губернатор (1911–1917).

Горский Бронислав Петрович (1866–?), полковник (старшинство, 6 декабря 1910) в 10-м Сибирском стрелковом полку, командир 36-го Сибирского стрелкового полка (с 8 июля 1914), в резерве чинов при штабе Двинского военного округа (с 10 октября 1915).

Гржибовский Александр Людвигович (1869–?), полковник (1910) 10-го Сибирского стрелкового полка. Командир 11-го Сибирского стрелкового полка (с 13 мая 1913). На 27 апреля 1915 — в резерве чинов при штабе Двинского военного округа.

Грузевич-Нечай Николай Григорьевич (1857–1933), полковник (с 12 сентября 1911), командир 3-го дивизиона 3-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (с 12 сентября 1911). Затем — командир 3-го Сибирского горного артиллерийского дивизиона (с 24 января 1915), командующий 1-й Заамурской артиллерийской бригадой (с 6 ноября 1915). Генерал-майор (июль 1916), командир 9-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (с 1 февраля 1917).

Грязнов Николай Павлович (1851–?), командир 15-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (с 10 июля 1900), полковник (21 января 1898). За боевые отличия произведен в генерал-майоры (старшинство, 22 октября 1904). Командир 1-й бригады 8-й пехотной дивизии (с 21 мая 1905), начальник 7-й Туркестанской стрелковой бригады (с 15 декабря 1908).

Гучков Александр Иванович (1862–1936), российский государственный и политический деятель, лидер «Союза 17 октября», четвертый председатель Государственной думы, военный и морской министр Временного правительства (март — апрель 1917).

Данович Арсений Арсеньевич (1875–?), подполковник 3-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Остался в Советской России, на начало 1930-х годов проживал в Москве, репрессирован.

Диц (Дитц) Отто Германович (1876–1957), и. д. начальника штаба 121-й пехотной дивизии (с 25 августа 1916), полковник (с 6 декабря 1916). Затем начальник штаба 136-й пехотной дивизии. Служил в РККА. Автор многочисленных справочников и учебников по геодезии. В 1923 осужден на 5 лет тюремного заключения, но в 1925 освобожден по амнистии. Затем на преподавательской работе.

Добровольский Михаил Михайлович (1860–1914), генерал-лейтенант, начальник 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 13 июля 1910), затем — начальник 34-й пехотной дивизии (с 12 октября 1911), с которой выступил на фронт Первой мировой войны. Уволен от службы 26 августа 1914.

Домбровский Павел Каэтанович (1848–?), большую часть службы провел в 36-м пехотном Орловском полку, в рядах которого участвовал в обороне Шипки во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Командир 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Генерал-майор (1901), генерал-лейтенант (1905).

Дондуков-Корсаков Александр Михайлович (1820–1893), князь, генерал-адъютант (1869), генерал от кавалерии (1878). Принял начальствование Восточным (бывшим Рущукским) отрядом в начале 1878, тогда же назначен императорским российским комиссаром в Болгарии, а в 1879 — командиром оккупационного корпуса.

Духовский Сергей Михайлович (1838–1901), генерал от инфантерии (1898). Службу начал в лейб-гвардии Конно-гренадерском полку. Участвовал в покорении Западного Кавказа (1862–1864), состоял начальником штаба Даховского отряда. Разработчик плана войны с Турцией на Кавказском театре военных действий. 20 мая 1879 назначен начальником штаба Московского военного округа. Генерал-лейтенант (старшинство, 30 августа 1886).

Ермолинский Николай Николаевич (1866–?), на 15 мая 1913 — подполковник 10-го Сибирского стрелкового полка.

Ефремов Иван Николаевич (1866–1945), депутат Государственной думы I, III и IV созывов от области Войска Донского, один из лидеров Прогрессивного блока, министр юстиции во втором и министр государственного призрения в третьем составах Временного правительства.

Жигулин (Жикулин) Николай Алексеевич (1874–1925), отбывал цензовое командование ротой в 11-м Восточно-Сибирском стрелковом полку в 1907–1908. В годы Гражданской войны — в Донской армии, затем — преподаватель Корниловского военного училища.

Зубковский Сергей Андреевич (1881–1937), полковник (26 января 1917), начальник штаба, помощник командующего войсками Приамурского военного округа и главного начальника Приамурского края (с 3 августа 1918). Начальник штаба Забайкальского военного округа (с 11 ноября 1919), начальник штаба Главнокомандующего всеми вооруженными силами Российской восточной окраины (1920), генерал-майор, начальник тыла Дальневосточной армии (с 7 июня 1920). После революции вернулся в СССР из Харбина, в 1937 арестован и приговорен расстрелу, расстрелян в Ленинграде.

Зубов Владимир Кириллович (1856–?), во время Гражданской войны — начальник запасной бригады во Владивостоке, внештатный генерал для поручений (с 8 июля 1921). После революции остался в Советской России.

Иванов Николай Иудович (1851–1919), генерал-лейтенант (1901), начальник Восточного отряда (с 18 июля 1904), командир III Сибирского армейского корпуса (с 15 сентября 1905). Командир I армейского корпуса (с 19 декабря 1905 по 6 ноября 1906), постоянный член Совета государственной обороны на 1907 и 1908 года, главный начальник Кронштадта (с 20 апреля 1907) и временный генерал-губернатор Кронштадта (с 6 ноября 1907). Произведен в генералы от артиллерии (старшинство, 13 апреля 1908), командующий войсками Киевского военного округа (с 2 декабря 1912). После объявления всеобщей мобилизации — главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта (с 19 июля 1914), член Государственного совета (с 17 марта 1916). Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа с чрезвычайными полномочиями (с 27 февраля 1917). После отречения императора Николая II был арестован и доставлен в Петроград. Освобожден по состоянию здоровья. Командующий Южной армией (с 25 октября (7 ноября) 1918).

Ивашкевич Вячеслав Витальевич (1871–1922), в конце 1900-х годов служил в 11-м Сибирском стрелковом полку, полковник (19 июля 1911) с переводом в 44-й Сибирский стрелковый полк, затем в 42-й Сибирский стрелковый полк (2 мая 1913). При мобилизации назначен командиром второочередного 54-го Сибирского стрелкового полка (с 16 августа 1914). Произведен в генерал-майоры (30 июля 1915), командир бригады 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 9 ноября 1915). В 1917 командовал Финляндской пограничной дивизией, а с 21 октября 1917 — 3-й польской стрелковой дивизией 1-го Польского корпуса. С 31 октября 1918 — в польской армии, с 1 октября 1921 — в отставке.

Ирман (Ирманов) Владимир Александрович (1852–1901), генерал-майор (22 октября 1904), комендант Владивостокской крепости и командир IV Сибирского армейского корпуса (7 марта 1906 — 11 мая 1912). Генерал-лейтенант (13 июля 1908). Затем — командир III Кавказского армейского корпуса (с 11 мая 1912), генерал от артиллерии (6 декабря 1914). Зачислен в резерв чинов при штабе Кавказского военного округа (8 июня 1917).

Калмыков Иван Павлович (1890–1920), подъесаул Уссурийского казачьего полка (1917), выборный атаман Уссурийского казачьего войска (с января 1918). В марте 1918 для борьбы с большевиками создал Особый Уссурийский казачий отряд. 5 сентября 1918 вместе с японскими войсками занял Хабаровск. Генерал-майор, командир Отдельной Уссурийской бригады (с 1 сентября 1919), Сводной Уссурийской дивизии (с января 1920). В конце февраля 1920 части атамана И. П. Калмыкова перешли на китайскую территорию, сам он был арестован китайскими военными властями (8 марта 1920). Убит при попытке к бегству в сентябре 1920.

Карцов Евгений Петрович (1861–1917), генерал-майор (28 марта 1913), командующий 4-й Сибирской стрелковой дивизией (с 11 ноября 1915). Посмертно произведен в чин генерал-лейтенанта (20 мая 1917).

Кашталинский Николай Александрович (1849–1917), генерал-майор (1899), начальник 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады (с 21 мая 1903), развернутой после начала войны в дивизию. Командовал 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией до 4 июля 1907. Генерал-лейтенант (1904). В 1906–1908 годах — командир IV армейского корпуса, затем — в отставке. Вернулся на службу после начала Первой мировой войны и был назначен командиром XXVIII армейского корпуса. С 20 апреля 1916 — командир XL армейского корпуса, которым командовал до ноября месяца. Убит у своего дома в Петрограде психически больным солдатом.

Келлер Федор Эдуардович (1850–1904), граф, генерал-лейтенант (1899), екатеринославский губернатор (с 20 апреля 1900). После начала войны с Японией добровольно вернулся на военную службу в Маньчжурию, где стал во главе II Сибирского армейского корпуса и начальником Восточного отряда. Убит во время боя на Янзелинском перевале.

Клочков Константин Александрович, на 1 августа 1916 — полковник, помощник начальника Иркутского интендантского вещевого склада.

Кованько Василий Константинович (1871–?), полковник 10-го Сибирского стрелкового полка (с 1910), затем помощник командира 12-го Сибирского стрелкового полка (с 3 сентября 1914), командир 32-го Сибирского стрелкового полка (с 27 мая 1915), командир 407-го пехотного Саранского полка (с 23 июля 1915), генерал-майор (1917), командир бригады 102-й пехотной дивизии. В армии Украинской державы — помощник, затем начальник 14-й пехотной дивизии (до 24 февраля 1919), комендант Ровно (с 4 марта 1919).

Колиев Александр Николаевич (1872–1942), участник похода в Китай (1900–1901), Русско-японской и Первой мировой войны.

Колокольцов Константин Васильевич (1854–1927), генерал-лейтенант (6 декабря 1909), инспектор артиллерии XIX армейского корпуса (с 26 июля 1910), затем инспектор артиллерии Петроградского военного округа (с 14 апреля 1916). Уволен от службы за болезнью 14 мая 1917.

Кондратьев Николай Николаевич (1869–?), подполковник (старшинство, 11 апреля 1905) 10-го Сибирского стрелкового полка. Полковник (старшинство, 8 декабря 1910) 36-го Сибирского стрелкового полка (с 1914), командир запасного пехотного батальона (на 6 октября 1915), в резерве чинов при штабе Минского военного округа (с 6 июля 1916).

Константинов Николай Александрович (1859–1917), командир 2-й батареи 3-го Восточно-Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона (с 11 марта 1901), после разворачивания дивизиона в бригаду — командир той же батареи (с 19 февраля 1904). За отличия в делах против японцев произведен в полковники (4 марта 1905). После войны — командир 1-го дивизиона 3-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (8 марта 1907 — 20 мая 1910). Уволен в отставку с производством в генерал-майоры, с мундиром и пенсией, с зачислением в артиллерийское ополчение по Московской губернии (20 мая 1910). Начальник 29-й бригады (с 5 октября 1914), 114-й бригады (до 18 сентября 1916) и 78-й бригады государственного ополчения. Умер от ран.

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918), военачальник, государственный деятель. Командующий войсками Петроградского военного округа (март — апрель 1917).

Космачев Иван Петрович (1859–?), командующий 45-м Донским казачьим полком, войсковой старшина, затем произведен в полковники (30 октября 1915) с утверждением в должности. На 1 августа 1916 — в том же чине и должности.

Крапоткин Дмитрий Алексеевич (1867–?), князь, генерал-майор (14 апреля 1913), командир 1-й бригады 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 24 мая 1913). Затем — начальник штаба XXXV армейского корпуса (с 25 апреля 1915), начальник штаба ХХ армейского корпуса (с 15 марта 1916), командующий 133-й пехотной дивизией (с 29 ноября 1916), в резерве чинов при штабе Минского военного округа (с 30 апреля 1917). На службе в РККА.

Кржеминский Николай Николаевич (1867–1931), полковник (старшинство, 6 декабря 1908), начальник штаба 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 11 марта 1909). Затем — командир 9-го Сибирского стрелкового полка (с 27 ноября 1915), генерал-майор (22 сентября 1916), начальник штаба 18-й Сибирской стрелковой дивизии (с января 1917), начальник штаба VI Сибирского армейского корпуса (с 29 апреля 1917). В 1918 попал в плен к немцам. После освобождения начальник формирования Одесского центра Добровольческой армии, председатель военно-исторической комиссии.

Круковский Анастасий Федорович (1870–?), капитан (1905) 10-го Сибирского стрелкового полка. Подполковник (18 января 1915), полковник (13 ноября 1915), командир 484-го пехотного Бирского полка (с 8 февраля 1916).

Курош Александр Всеволодович, на 1 января 1910 — капитан 9-го Сибирского стрелкового полка.

Лайминг Николай Александрович (1847–1904), в службу вступил в 1864 юнкером в 100-й пехотный Островский полк. Прапорщик (1866). Участвовал в 1878 в усмирении горцев Терской области, в 1880–1881 годах участвовал в Ахалтекинской экспедиции под командованием генерала М. Д. Скобелева. Полковник (1 октября 1900), командир 11-го Восточно-Сибирского полка (с 2 марта 1902), погиб в бою под Тюренченом.

Лединг Генрих Иванович (1864–?), полицмейстер г. Порт-Артура (1898–1903), с конца декабря 1905 по начало 1914 — полицмейстер г. Владивостока. Полковник (1913). После начала Первой мировой войны — переводчик штаба 10-й армии (с 15 сентября 1914).

Леонтьев Владимир Георгиевич, генерал для поручений при командующем 2-й армией (с 17 сентября 1914).

Лессепс Фердинанд Анри виконт де (1805–1894), французский дипломат, руководитель строительства Суэцкого канала в 1859–1869.

Лечицкий Платон Алексеевич (1856–1921/1923), генерал-лейтенант (старшинство 14 февраля 1909), командующий войсками Приамурского военного округа и наказной атаман Амурского и Уссурийского казачьих войск (с 23 декабря 1910). Генерал от инфантерии (14 апреля 1913), командующий 9-й армией (с 9 августа 1914). После Февральской революции в распоряжении военного министра (с 18 апреля 1917), в отставке с 7 мая 1917.

Линевич Николай Петрович (1838–1908), командующий войсками Приамурского военного округа и наказной атаман Приамурских казачьих войск (с 2 октября 1903), командующий 1-й Маньчжурской армией (с 22 октября 1904), главнокомандующий сухопутными и морскими силами, действующими против Японии (с 3 марта 1905), генерал от инфантерии (21 августа 1904), генерал-адъютант (1905). По окончании войны зачислен по армейской пехоте, с оставлением в Свите Его Величества (с 3 февраля 1906). Был популярен в войсках, имел прозвище «Папаша Линевич».

Мандрыка Георгий Акимович (1869–1937), полковник (старшинство 6 декабря 1904), командир 23-го Сибирского стрелкового полка (с 8 июня 1909). 12 ноября 1914 года вывел остатки полка из окружения. Затем — начальник штаба 16-й пехотной дивизии, генерал-майор (5 октября 1915), начальник штаба 104-й (с 15 декабря 1915) и 56-й (с 20 мая 1916) пехотных дивизий. Генерал-лейтенант (20 июня 1917), начальник 16-й пехотной дивизии, командир VI армейского корпуса. В связи с украинизацией корпуса — командир 2-го Запорожского сечевого корпуса. Затем в армии Украинской Державы (с 21 апреля 1918), летом 1919 прибыл в Омск. Участник Сибирского Ледяного похода. С 1924 года — в Харбине.

Марковский Василий Иосифович (1878–?), генерал-майор (20 сентября 1917), генерал-квартирмейстер штаба Иркутского военного округа (с 9 августа 1917). Выехал на Дальний Восток 25 января 1918, служил в Охранной страже КВЖД (с 20 апреля 1918), генерал-лейтенант (18 октября 1918), начальник Главного штаба (с 3 января 1919), помощник командующего войсками Иркутского военного округа (с 23 мая 1919), командовал войсками, действовавшими против красных партизан в Красноярско-Минусинском районе (август — ноябрь 1919).

Медем Александр Оттонович (1877–1931), граф. Причислен к лику святых новомучеников и исповедников Российских.

Милеант Гавриил Георгиевич (1864–1936), генерал-лейтенант (7 мая 1913), начальник 4-й пехотной дивизии (с 6 сентября 1914), начальник Главного военно-технического управления (с 29 сентября 1915). После Февральской революции отстранен от должности, в резерве чинов при штабе Петроградского (с 3 апреля 1917) и Киевского военных округов (со 2 апреля 1917), командир V армейского корпуса (с 3 апреля 1917).

Мищенко Павел Иванович (1853–1918), полковник (14 мая 1896), помощник начальника охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги генерал-майора Гернгросса. За боевые отличия произведен в генерал-майоры (2 июня 1901), генерал-лейтенанты (22 октября 1904). Имел репутацию одного из лучших русских военачальников. Генерал от артиллерии (1910).

Молчанов Викторин Михайлович (1886–1919), штабс-капитан (1914), командир роты 7-го Сибирского саперного батальона. При отражении неприятельской атаки в 1915 на р. Бзуре отравлен газами. Капитан (1915). Подполковник (1917), корпусной инженер. В 1918 взят в плен немцами. В апреле 1918 вернулся в Елабугу, где возглавил восстание против большевиков. В октябре 1918 сформировал Мензелинский стрелковый полк. 20 января 1919 произведен в полковники и назначен командиром Отдельной Ижевской стрелковой бригады, развернутой в августе в дивизию в составе 2-го Уфимского армейского корпуса, генерал-майор (20 апреля 1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье — командир 1-й сводной стрелковой дивизии, затем 3-го отдельного стрелкового Сибирского корпуса (с 22 февраля 1920). Произведен атаманом Г. М. Семеновым в генерал-лейтенанты, но вскоре сложил с себя этот чин. В 1921 — в Приморье. Начальник гарнизона села Раздольного (1 июня 1921), начальник гарнизона Владивостока (с 13 июня 1921). 11 декабря 1921, объединив под своим командованием все три корпуса антибольшевистских сил, переименовал армию в Повстанческую и выступил в Хабаровский поход (Хабаровск был захвачен 22 декабря 1921). Под нажимом превосходящих сил красных отброшен в Приморье. В августе 1922 назначен командующим Поволжской группы войск Земской рати.

Мрозовский Иосиф Иванович (1857–1934), начальник артиллерии Южно-Маньчжурского отряда (19 декабря 1900 — 18 августа 1901), полковник (старшинство 6 декабря 1895). Генерал от артиллерии (14 апреля 1913), командир Гренадерского корпуса (с 21 мая 1912), командующий войсками Московского военного округа (с 2 сентября 1915). Во время Февральской революции посажен под домашний арест, а 10 марта 1917 уволен от службы с мундиром и пенсией.

Мумжиев (Иванов) Петр Михайлович (1874–1927), полковник (4 октября 1915), командир 10-го Сибирского стрелкового полка (с 8 февраля 1916). В годы Гражданской войны — командир бригады 1-й Сибирской стрелковой дивизии сухопутных и морских сил Приморской обладсти (с 11 июля 1918), генерал-майор (18 октября 1918), и. д. командира бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии (с 23 декабря 1918), в резерве чинов при штабе Приамурского военного округа (с 30 апреля 1919), командующий Уральской группой войск (29 июня — 1 августа 1919), начальник Камчатской области (с 24 августа 1922).

Муравьев-Амурский Николай Николаевич (1809–1881), граф, российский государственный деятель, с 1847 по 1861 год — генерал-губернатор Восточной Сибири.

Муромцев Сергей Андреевич (1850–1910), правовед, публицист и политический деятель, профессор Московского университета, первый председатель Государственной думы.

Мусин-Пушкин Александр Иванович (1827–1903), граф, большую часть службы провел в Кавалергардском полку. В 1890 произведен в чин генерала от кавалерии и назначен командующим войсками Одесского военного округа.

Мустафин Владимир Андреевич (1867–1933), военный следователь Приамурского военного округа (с 22 июля 1898), подполковник (старшинство 6 декабря 1898), генерал-майор (1910).

Ножин Евгений Константинович (1874–1942), публицист, военный корреспондент газеты «Новый край» в осажденном Порт-Артуре. В 1906 опубликовал книгу «Правда о Порт-Артуре», подтолкнувшую к суду над А. М. Стесселем. Стал православным священником.

Одишелидзе Илья Зурабович (1868–?), командир 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (с 31 июля 1908 по 30 октября 1909), полковник. Генерал для поручений при командующем войсками Туркестанского военного округа (с 30 октября 1909), генерал-майор (старшинство 16 июля 1910). Военный губернатор Самаркандской области (с 9 ноября 1911), начальник штаба Туркестанского военного округа (с 9 января 1914), генерал-лейтенант (11 октября 1914), начальник штаба 10-й армии (с 13 октября 1914), 1-й армии (с 23 декабря 1914). С 16 января 1917 года — командир XV армейского корпуса, с мая 1917 года — командующий 3-й армии. С 2 октября 1917 года — командующий Кавказской армией. С лета 1918 года — в грузинской армии, с осени 1920 года — ее главнокомандующий.

Оже-де-Ранкур Николай Францевич (1821–?), на военной службе в кавалерии. Службу в офицерских чинах начал 15 мая 1846. Затем служил по управлению военно-учебных заведений (директор Оренбургской, а затем Ярославской военных прогимназий). Генерал-майор (1879), к 1885 году — в запасе.

Ольшевский Владимир Александрович (1851–?), генерал-майор (старшинство 6 декабря 1901), командующий 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией (с 21 сентября 1906). Генерал-лейтенант (30 июля 1907). Уволен в отставку с производством в генералы от инфантерии (3 мая 1910). После начала Первой мировой войны возвращен на службу. На 10 июля 1916 — в резерве чинов при штабе Киевского военного округа.

Павлов Петр Петрович, подполковник 137-го пехотного Нежинского Великой Княгини Марии Павловны полка.

Пеневский Федор Викентьевич (1869–1914), капитан 10-го Сибирского стрелкового полка, посмертно произведен в подполковники (14 апреля 1915).

Петров Григорий Семенович (1873–?), подполковник (старшинство 29 июня 1906), командир 4-й батареи 3-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (с 17 ноября 1905), старший офицер той же батареи (с 27 октября 1906). Командир 6-й батареи 9-й Сибирской стрелковой генерал-фельдмаршала Великого Князя Михаила Николаевича артиллерийской бригады (с 8 марта 1907), полковник (старшинство 19 апреля 1915), командующий той же батареей (на 1 августа 1916).

Пирумянц Аршак Абессаломович (1871–?), капитан (старшинство 17 февраля 1909), полковник (старшинство 23 декабря 1915) 10-го Сибирского стрелкового полка, на 11 апреля 1917 — командир 72-го Сибирского стрелкового полка.

Плешков Михаил Михайлович (1856–1927), генерал от кавалерии (14 марта 1913), командир I Сибирского армейского корпуса (с 11 мая 1912). Отчислен от должности за болезнью, с назначением в резерв чинов при штабе Минского военного округа (3 июля 1917). В 1918 уехал на Дальний Восток, заняв пост начальника русских войск в полосе отчуждения КВЖД. Главноначальствующий в полосе отчуждения КВЖД (с 24 декабря 1918).

Похвиснев Николай Александрович (1870-е —?), офицер (1892). В 11-м Сибирском стрелковом полку служил с 1904. Был ранен и контужен, попал в плен 11 января 1917. В Гражданскую войну — в 3-м Донском стрелковом полку. Больной, захвачен красными при Новороссийской эвакуации. По выздоровлении добровольно явился на регистрацию, арестован, отправлен в лагерь в Архангельск, откуда был освобожден 18 ноября 1920, но оставлен на особом учете. 21 декабря 1925 лишен избирательных прав. В 1927 обратился за помощью в политический Красный Крест с просьбой о способствовании получения права выезда из Архангельска к семье во Владивосток.

Радко-Дмитриев Радко Дмитриевич (1859–1918), болгарский и русский генерал. В составе русской армии участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Во время 1-й Балканской войны 1912 года — командующий болгарской 3-й армией. После начала Первой мировой войны вновь на русской службе (впоследствии вступил и в русское подданство), генерал-лейтенант, командир VIII армейского корпуса (с 26 июля 1914). Генерал от инфантерии, командующий 3-й армией (3 сентября 1914). После Горлицкого прорыва Макензена в апреле 1915 года снят с должности (20 мая 1915). Командир II (с 3 июня 1915), а затем — VII (с 11 октября 1915) Сибирских армейских корпусов. Командующий 12-й армией (с 20 марта 1916). Отчислен от должности за болезнью с зачислением в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа (20 июля 1918). С 1 января 1918 — в отставке. Уехал на Юг России, в сентябре 1918 взят большевиками в числе заложников и убит в Пятигорске.

Ренненкампф Павел Карлович (1854–1918), начальник штаба войск Забайкальской области (с 25 ноября 1899), генерал-майор (с 9 апреля 1900), занимал пост командующего 1-й армией (1914). В октябре 1915 уволен в отставку с мундиром и пенсией. В марте 1918 арестован сотрудниками ВЧК, отказался вступать в Красную армию и был убит по распоряжению В. А. Антонова-Овсеенко.

Риттих Александр-Петр Федорович (1831–1914), начальник 35-й пехотной дивизии (с 27 мая 1891), генерал-лейтенант (старшинство с 30 августа 1891). В отставке — с 1894. Известный публицист и этнограф.

Риттих Федор Александрович (1871–1923), инспектор классов Пажеского корпуса (с 17 июня 1906), генерал-майор (6 декабря 1911). И. д. директора Пажеского корпуса (с 9 ноября 1916), уволен от службы за болезнью 14 мая 1917.

Саввич Сергей Сергеевич (1863–1939), начальник штаба Приамурского военного округа (с 29 декабря 1909), генерал-лейтенант (1909), комендант Владивостокской крепости и командир IV Сибирского армейского корпуса (с 7 августа 1913). Одновременно — временно командующий войсками Приамурского военного округа, войсковой наказной атаман Амурского и Уссурийского казачьих войск (4 сентября — 10 ноября 1914), затем — начальник штаба Юго-Западного фронта (с 8 мая 1915), генерал от инфантерии (6 декабря 1915), командир XVI (с 13 декабря 1915) и XVIII (с 8 октября 1916) армейских корпусов, главный начальник снабжений армий Северного фронта (с 22 октября 1916). Уволен от службы с мундиром и пенсией 9 мая 1917. Участник Белого движения на Севере России: генерал для поручений при штабе командующего союзными силами (с 27 ноября 1918), инспектор военных школ Северной области (на 8 марта 1919), начальник Национального ополчения Северной области (с сентября 1919), начальник снабжения и железнодорожных сообщений войск Северной области (1920).

Самойлов Михаил Константинович (1868–1940), командующий 1-й Заамурской пограничной пехотной дивизией (с 13 апреля 1915), генерал-лейтенант (1916). Начальник 194-й пехотной дивизии (с 11 марта 1917). Командир XXXIII армейского корпуса (с 19 июня 1917). Начальник Заамурского окружного отдельного пограничного корпуса (с 7 октября 1917). В 1919 году — начальник Охранной стражи КВЖД.

Сейфулин Владимир Иванович (1857–?), подполковник (старшинство 26 февраля 1898) 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Произведен в полковники 27 января 1905 (находясь в плену). Командир 6-го Сибирского стрелкового полка (с 30 августа 1906).

Сиверс Николай Николаевич (1869–1919), генерал-майор (14 мая 1913), и. д. начальника штаба 6-й армии (с 22 ноября 1915), и. д. начальника штаба Северного фронта (с 25 февраля 1916), начальник штаба Туркестанского военного округа (с 11 августа 1916). Генерал-лейтенант (2 апреля 1917), за болезнью состоял в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа (с 22 апреля 1917), помощник начальника Главного управления по заграничному снабжению армии (с 31 августа 1917). На службе в РККА.

Соковнин Михаил Алексеевич (1863–1943), генерал-майор (старшинство 13 апреля 1908), командир 1-й бригады 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 17 октября 1910), командир 1-й бригады 27-й пехотной дивизии (с 2 мая 1913), генерал для поручений при командующем войсками Виленского военного округа (с 8 февраля 1914). После начала Первой мировой войны — начальник штаба XXVI армейского корпуса (с 6 сентября 1914), командующий 25-й пехотной дивизией (с 8 января 1915), и. д. начальника штаба 2-й армии (с 23 сентября 1915). За боевые отличия произведен в генерал-лейтенанты (20 сентября 1915) с утверждением в должности начальника штаба 2-й армии. Командир XXXVIII армейского корпуса (с 31 октября 1916). После Февральской революции — командующий 1-й армией (с 22 апреля 1917), 8-й армией (с 30 июля 1917). 17 октября 1917 отчислен от должности с назначением в резерв чинов при штабе Московского военного округа. В 1918 добровольно вступил в РККА.

Станишевский Андрей Константинович (1872–?), на 1 ноября 1912 — капитан, помощник старшего адъютанта штаба Владивостокской крепости.

Стессель Анатолий Михайлович (1848–1915), начальник 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады (26 января 1899 — 4 мая 1903). Генерал-майор (22 мая 1899), генерал-лейтенант (24 апреля 1901). И. д. коменданта крепости Порт-Артур (12 августа 1903 — 30 января 1904), командир 3-го Сибирского корпуса, начальник Квантунского укрепленного района. Приговором Верховного военно-уголовного суда (1908) был признан виновным в 1) сдаче крепости японским войскам, не употребив всех средств к дальнейшей обороне; 2) бездействии власти; 3) нарушении служебных обязанностей. Смертный приговор, по ходатайству суда, был заменен 10 годами заключения в крепости, но уже 6 мая 1909 А. М. Стессель был высочайше помилован.

Стефан Щербаковский (1874–1918), в бою под Тюренченом 18 апреля 1904 был дважды ранен, возглавил атаку знаменной роты, за что был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (27 ноября 1904), став пятым священником, получившим эту награду. В 1906–1910 годах учился в Санкт-Петербургской Духовной академии, после окончания которой стал служить в полковой церкви Кавалергардского полка, Вместе с полком выступил на фронт Первой мировой войны. Благочинный 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. После Октябрьской революции вернулся в Одессу. Арестован органами ВЧК.

Субботич Деан Иванович (1852–1920), помощник командующего войсками Квантунской области (с 3 сентября 1899), генерал-лейтенант (1900), командующий Южно-Маньчжурским отрядом. В отставке с 1906.

Тарасенко Георгий Петрович (1853–?), полковник (старшинство 8 декабря 1904) 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. До этого служил на о. Сахалин начальником Тымковской местной команды, Александровской местной команды, командиром Александровского резервного батальона (8 декабря 1904 — 19 июля 1906).

Таубе Александр Александрович фон (1864–1919), барон, генерал-лейтенант (28 мая 1915), начальник 121-й пехотной дивизии (с 1 января 1916). Затем состоял в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа (с 25 марта 1916), и. д. начальника штаба Омского военного округа (с 31 мая 1916). После Февральской революции потворствовал Советам, после Октябрьской — один из первых добровольно пошедших в РККА. Один из организаторов борьбы с частями Чехословацкого корпуса и отрядами атамана Г. М. Семенова. Арестован, приговорен к смертной казни. Умер в Екатеринбурге от тифа в январе 1919.

Текелин (Гакенберг) Леонтий Августович (1881–1921), капитан, старший адъютант штаба 121-й пехотной дивизии (с 20 января 1916 по февраль 1917). В годы Гражданской войны служил в русской армии адмирала А. В. Колчака, в 1920 году взят в плен, приглашен на работу во Всероссийский главный штаб, по приезде в Москву арестован, помещен в Бутырскую тюрьму. Содержался в Архангельском и Пертоминском лагерях. Расстрелян 19 марта 1921.

Терпигорев Павел Михайлович (1863–?), коренной офицер 137-го пехотного Нежинского полка. В чине полковника (старшинство 6 декабря 1910) перевелся в Заамурский округ Отдельного корпуса пограничной стражи на должность командира 4-го Заамурского пограничного пехотного полка (20 мая 1913). С ним в 1915 выступил на фронт Первой мировой войны, генерал-майор (2 февраля 1916,). На 10 июля 1916 года — в том же чине, командующий тем же полком. Затем — командир бригады 122-й пехотной дивизии (до 26 апреля 1917), командующий 191-й пехотной дивизией (с 26 апреля 1917).

Тифонтай Николай Иванович (?–1910), купец 1-й гильдии, китайского происхождения. Одна из центральных фигур в коммерции на русском Дальнем Востоке.

Толстов Сергей Сергеевич (1881–1950), полковник, командир 5-го Сибирского стрелкового полка. С июня по сентябрь 1918 — командующий войсками Приамурского военного округа.

Транковский Федор Николаевич (1862–?), генерал-майор, командир 2-й бригады 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 18 августа 1912). Затем командир бригады 13-й Сибирской стрелковой дивизии (с 29 июля 1914), командующий Сводной пограничной дивизией (с 31 июля 1915 по 11 августа 1917). С 12 февраля 1919 — в резерве чинов при штабе Приамурского военного округа. После вхождения красных во Владивосток арестован (4 ноября 1922), освобожден из-под стражи (7 января 1924).

Третьяков Николай Александрович (1854–1917), генерал-лейтенант (старшинство 6 декабря 1910), начальник 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 12 октября 1911). После начала Первой мировой войны — начальник 1-й Сибирской стрелковой дивизии (12 августа 1914 — 5 сентября 1915), затем в резерве чинов при штабе Двинского военного округа (с сентября 1915), командир XLII армейского корпуса (с декабря 1915), командир XXXVII армейского корпуса (с 20 марта 1916). Инженер-генерал (6 декабря 1916).

Триковский Николай Семенович (1864–1926), на фронт Первой мировой войны выступил в чине полковника (старшинство 26 ноября 1907), командира 104-го пехотного Устюжского полка (с 16 марта 1909). Генерал-майор (31 декабря 1914), командир 1-й бригады 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 9 февраля 1915), командующий дивизией (с 7 октября 1915). Генерал-лейтенант (4 апреля 1917), командир II Сибирского армейского корпуса (с 6 апреля по 17 июля 1917). На службе в РККА.

Туркул Владимир Андреевич (1852–1917), на 1 января 1898 — подполковник, заведующий хозяйством Херсонского дисциплинарного батальона, затем воинский начальник в Приморской области (с 13 декабря 1899).

Тыртов Михаил Алексеевич (1864–?), военный прокурор Иркутского военно-окружного суда (с 27 июля 1914), генерал-лейтенант (2 апреля 1917), председатель Иркутского военно-окружного суда (с 27 апреля 1917).

Фиалковский Алексей Флегонтович (1859–?), командующий 12-й Сибирской артиллерийской бригадой (с 25 июня 1914), генерал-майор (3 мая 1915).

Флейшер Николай Николаевич (1846–1909), начальник 1-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады (1 марта 1899 — 16 декабря 1902), генерал-майор (с 1 марта 1899). Генерал-лейтенант (16 декабря 1902), командир III Сибирского армейского корпуса (с 27 декабря 1906).

Флуг Василий Егорович (1860–1955), генерал-майор (1903), военный губернатор Приморской области и наказной атаман Уссурийского казачьего войска (21 сентября 1905 — 19 ноября 1909). Генерал-лейтенант (1908). Начальник 37-й пехотной дивизии (до 30 июля 1912), начальник 2-й гвардейской пехотной дивизии (до 12 января 1913), помощник туркестанского генерал-губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа. В годы Первой мировой войны произведен в генералы от инфантерии и назначен командующим 10-й армией (с 29 августа 1914), через месяц переведен в распоряжение Верховного главнокомандующего, в январе 1915 назначен командующим II армейским корпусом. Назначен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа (30 мая 1917).

Фольбаум Михаил Александрович (1866–1916), генерал-лейтенант (14 апреля 1913), начальник 3-й Сибирской стрелковой дивизии (24 октября 1914 — 29 сентября 1915). Затем вернулся на ранее занимаемый пост военного губернатора Семиреченской области и наказного атамана Семиреченского казачьего войска. В сентябре 1916 сменил фамилию на Соколов-Соколинский.

Фотенгауер Иван Алекандрович (1856–1914), генерал-майор, командир 2-й бригады 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 20 мая 1909). Затем командир 2-й бригады 49-й пехотной дивизии (18 августа 1912 — после 15 апреля 1914). Уволен от службы до 15 июля 1914.

Ханжин Михаил Васильевич (1871–1961), полковник (1905), заведующий обучающимися в Офицерской артиллерийской школе офицерами (с 28 ноября 1905). Затем командир 1-го дивизиона 42-й артиллерийской бригады (с 14 мая 1909), в 44-й артиллерийской бригаде (с 9 августа 1910), генерал-майор (3 февраля 1914), командир 19-й артиллерийской бригады (с 19 февраля 1914), командующий 12-й пехотной дивизией (с 31 июля 1915), и. д. инспектора артиллерии 8-й армии (с 18 апреля 1916), генерал-лейтенант (25 августа 1916) с утверждением в должности, инспектор артиллерии армий Румынского фронта (с 19 декабря 1916), полевой инспектор артиллерии при штабе Верховного главнокомандующего (с 14 апреля 1917). После Октябрьской революции уволен в отставку. В июле 1918 поступил на службу в войска Временного Сибирского правительства. Командир Уральского корпуса (до 24 декабря 1918), командующий Западной армией (с 24 декабря 1918), произведен в генералы от артиллерии (20 апреля 1919). По личной просьбе смещен с поста командующего 20 июня 1919, зачислен в резерв Ставки. Военный министр (с 6 октября 1919 по 4 января 1920). Арестован органами СМЕРШ 15 сентября 1945, приговорен к 10 годам тюремного заключения.

Холодовский Николай Иванович (1851–1933), генерал от артиллерии, изобретатель.

Хорват Дмитрий Леонидович (1859–1937), генерал-лейтенант (6 декабря 1911), управляющий КВЖД (13 ноября 1902 — 27 апреля 1918). Летом 1918 объявил себя Временным Верховным Российским правителем, но признал власть адмирала А. В. Колчака. Командующий войсками Приамурского военного округа (11 мая — 18 июля 1919). Директор-распорядитель КВЖД (до 6 ноября 1920).

Церпицкий Константин Викентьевич (1849–1905), состоял в распоряжении командующего войсками Квантунской области (с 31 октября 1900), генерал-лейтенант (31 октября 1900), командовал Южно-Маньчжурским отрядом. Умер от последствий ранения, полученного в сражении под Мукденом, где, будучи командиром X армейского корпуса, лично повел в атаку 215-й пехотный Бузулукский полк, в Каннах.

Чарноцкий Феликс Эдуардович (1880–?), в описываемое время полковник (6 декабря 1914), и. д. начальника штаба 3-й Сибирской стрелковой дивизии (с 5 декабря 1915). Затем командир 428-го пехотного Ладейнопольского полка (с 17 декабря 1916), 113-го пехотного Старорусского полка (с 8 июля 1917), в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа (с 5 августа 1917). На службе в РККА. Арестован органами ВЧК 7 апреля 1922, военным трибуналом Московского военного округа приговорен к пяти годам лишения свободы. Досрочно освобожден 14 июля 1923.

Черняев Михаил Григорьевич (1828–1898), офицерскую службу начал в лейб-гвардии Павловском полку. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов возвращается на службу, но, не получив конкретного назначения, вскоре вновь выходит в отставку. В начале нового царствования возвращается на службу и вскоре занимает пост туркестанского генерал-губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа (1882–1884). С 1884 — член Военного совета.

Чигирь Всеволод Игнатьевич (1860–?), полковник (17 ноября 1915), командир 482-го пехотного Жиздринского полка (с 18 апреля 1916).

Чубаков Илиодор Илиодорович (1879–?), полковник (10 апреля 1916). Служил в РККА.

Шатров Дмитрий Васильевич (1869–?), офицер 10-го Сибирского стрелкового полка, полковник (20 июля 1915).

Шверин Константин Константинович (1849–1906), командир 3-го Восточно-Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона (с 6 июля 1901), развернутого затем в бригаду (с 18 февраля 1904). Генерал-майор (26 ноября 1904).

Шереметев Борис Петрович (1652–1719), граф (с 1706), генерал-фельдмаршал.

Шипов Павел Дмитриевич (1860–1919/1923), выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк, в котором прослужил вплоть до начала Русско-японской войны. С началом войны перевелся на Дальний Восток, в 11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк. За боевые отличия произведен в полковники (14 января 1905). Командующий 22-м Восточно-Сибирским стрелковым полком (31 декабря 1904 — 9 марта 1905). Командир 21-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (9 марта 1905 — 10 февраля 1909). Полковник (1908), флигель-адъютант (1908). С 10 февраля 1909 числился по армейской пехоте. За отличие произведен в генерал-майоры с зачислением в Свиту Его Величества (6 мая 1913). После начала Первой мировой войны — командующий 2-й бригадой 9-й пехотной дивизии, затем — командир 1-й бригады 9-й пехотной дивизии (17 октября — 19 декабря 1914) командующий 74-й пехотной дивизией. За боевые отличия произведен в генерал-лейтенанты (10 октября 1915). С 29 мая 1917 в резерве чинов при штабе Киевского военного округа. Одновременно с военной службой активно занимался батальной и портретной живописью.

Экк Эдуард Владимирович (1851–1937), начальник штаба 7-го армейского корпуса (1897–1900), генерал-майор (1897), генерал от инфантерии (6 декабря 1910).

Эфиров Иван Иванович (1862–?), полковник (старшинство 25 февраля 1905), командовал 10-м Восточно-Сибирским стрелковым полком (с 5 апреля 1910), затем 66-м пехотным Бутырским полком (с 3 февраля 1911), весной 1912 уволен в отставку с производством в чин генерал-майора. После начала Первой мировой войны определен на службу тем же чином (старшинство с 18 июня 1905) с назначением командиром 2-й бригады 33-й пехотной дивизии (24 июля 1914), командующий 13-й Сибирской стрелковой дивизией (с 31 октября 1915). В 1916 отчислен от должности.

Яблочкин Владимир Александрович (1864–1931), подполковник (старшинство 24 марта 1896), командир батальона 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (с 19 апреля 1904), за боевые отличия произведен в полковники (6 декабря 1904). Временно командующий 2-й бригадой 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии (с 27 мая 1906). Командующий лейб-гвардии Егерским полком (с 10 июля 1908), за отличие произведен в генерал-майоры (6 декабря 1908). Зачислен в Свиту Его Императорского Величества (1911). Начальник 3-й Туркестанской стрелковой бригады (с 14 декабря 1913), начальник 2-й стрелковой бригады (с 30 августа 1914), командующий 32-й пехотной дивизией (с 16 февраля 1915). Генерал-лейтенант (10 марта 1915). Командир V Кавказского армейского корпуса (с 2 апреля 1916). После Февральской революции отчислен от должности. Расстрелян по делу «Весна».

Фотографии

М. М. Иванов

Сентябрь 1922

Толгский мужской монастырь на берегу реки Волги

Ярославль. 1871

Домик отца М. М. Иванова в Ярославле на Туговой горе

Рисунок М. М. Иванова. 1873

Мыс Талиенван

1898

Открытка с изображением Крыма

1895

В. П. Змейцын

1893

Подпоручик, служивший вместе с М. М. Ивановым

Начальники М. М. Иванова во время Китайской кампании 1900–1901 годов

Городская стена города Ляояна

1900

Городские ворота города Ляояна

1900

Мост на козлах через реку Тайцзыхэ

1900–1901

Юго-восточная башня города Ляояна

1900

Станция Мукден

1902

На вершине горы Шоушань во время боя

В гостях у Басаловых

Порт-Артур. Август 1903

На позиции у деревни Гудзяцзы

Старшие офицеры 11-го ВосточноСибирского стрелкового полка в Порт-Артуре

1903

М. М. Иванов в центре

Раненые под Тюренченом

1903

Краткая схема к сражениям на реке Шахэ и под Мукденом

Бой у деревни Кандолисана. Подход резерва

Январь 1905

11-й Сибирский стрелковый полк подходит из Фаншин к Кандолисанской позиции

Бивак батареи у деревни Кандолисан

1905

Командующий 1-й армией при осмотре японских позиций

Вид на город Фушун

1904

Фушунский мост. Отход 1-й армии

Февраль 1905

Вид на город Владивосток

1906

Парад Георгиевских кавалеров во Владивостоке

26 ноября 1910

Командующий парадом полковник 11-го Сибирского стрелкового полка М. М. Иванов

М. М. Иванов

Октябрь 1913

З. К. Клиндер, супруга М. М. Иванова

Октябрь 1913

З. К. Клиндер с дочерью Зинаидой

Январь 1915

З. К. Клиндер с дочерью Зинаидой

Январь 1916

Окопы 10-го Сибирского стрелкового полка на Бзуре

1915

М. М. Иванов в районе штаба полка

28 апреля 1915

Привал у деревни Петровичи

Сентябрь 1915

Парадный обед в Дворянском собрании

26 ноября 1916

Из штаба дивизии на позиции

Январь 1917

Сад около дома в Торенсберге

Декабрь 1916

М. М. Иванов с дочерью Ольгой

Май 1918

Примечания

1

Лейб-гвардии Семеновский полк. Старшинство — с 23 мая 1683 года. Полковой праздник — 21 ноября (введение во храм Пресвятой Богородицы).

2

Бородинский пехотный полк был сформирован 11 марта 1813 года. Старшинство — с 29 ноября 1796 года от Московского гарнизонного полка.

3

Имеется в виду улица Нижняя Дебря — одна из древних улиц Костромы, в конце XIX века ее официальное название — Нижняя Набережная улица. Дебря — заросшая лесом низина, чаща. (Здесь и далее — примеч. ред.)

4

Военные прогимназии — низшие общеобразовательные учебно-воспитательные учреждения, подчинявшиеся военному ведомству. Как и гражданские прогимназии, подчинявшиеся Министерству народного просвещения, давали образование в объеме курса уездных училищ или 4-х младших классов реальных училищ, но без языков. Выпускники военных прогимназий предназначались для пополнения юнкерских училищ. Ярославская военная прогимназия образована в 1868 году среди первых на базе военно-начальной школы. Число воспитанников в описываемое время — 400 человек. В 1895 году на основе Ярославской военной школы, в которую была преобразована прогимназия, был открыт Ярославский кадетский корпус.

5

137-й пехотный Нежинский полк. Старшинство с 29 ноября 1796 года. Полковой праздник — 30 августа. Полное наименование с 19 августа 1875 года по 8 марта 1877 года — 137-й пехотный Нежинский Его Императорского Высочества Великого Князя Александра Владимировича полк.

6

Абсолютное большинство военно-учебных заведений были интернатного типа, где все содержание воспитанников шло за государственный счет. В некоторых заведениях в описываемое время, помимо «казеннокоштных», допускались и «своекоштные» воспитанники или «приходящие», т. е. жившие дома и являвшиеся только на занятия. Обучение их также было бесплатно, а число определялось по усмотрению директора прогимназии. Для поступления в 1-й класс военной прогимназии подростки 12–14 лет должны были знать главные молитвы, уметь читать и писать по-русски и считать. Фактически директор Ярославской военной прогимназии действовал вопреки закону: Высочайше утвержденное 19 апреля 1869 года Положение о военных прогимназиях строго определяло возраст воспитанников и приходящих учеников — не моложе 12 лет, исключение было установлено для Оренбургской и Сибирской военных прогимназий, куда по усмотрению генерал-губернаторов могли определять и не достигших 12-летнего возраста, «но не ранее десяти лет и только во внимание крайней бедности родителей и опекунов». Но, опять же, речь шла о воспитанниках, а не приходящих учениках. В 1870 году М. М. Иванову исполнилось лишь 9 лет. Согласно «букве закона», он мог быть принят приходящим учеником в Ярославскую военную прогимназию не ранее 1873 года: возраст рассчитывался по числу полных лет на 10 августа приемного года. И это помимо ограничений по происхождению.

7

Имеется в виду Демидовский юридический лицей. Основан Павлом Григорьевичем Демидовым в 1803 году. В 1868 году курс был сравнен с курсами юридических факультетов университетов, лицей давал высшее юридическое образование. В 1919 году на его основе создан Ярославский государственный университет.

8

Голубика.

9

Вероятно, имеются в виду Золотов В. А. История Петра Великого. СПб., 1872; Верне Г. История Наполеона. СПб., 1842.

10

Автора несколько подводит память. Он не мог читать эту книгу в 1871 году, поскольку она вышла только в 1873-м. Имеется в виду Погосский А. Ф. Оборона Севастополя. Беседы о войне 1853–1855 гг. для войск и народа. СПб., 1873–1874. Ч. 1–3.

11

Журнал, выходивший с 1842 до 1852 года, с периодичностью 6 номеров в год, затем 12.

12

В административном плане с 1881 года Москва делилась на полицейские участки во главе с полицейскими приставами. К 1917 году — 48 участков (из них 7 — в пригородах).

13

Вероятно, автор иронизирует по поводу «тяги» брата ближе к центру города, «по другую сторону» Садового кольца, так как 2-й участок Арбатской части, где служил затем участковым приставом Н. М. Иванов, располагался между Садовым и Бульварным кольцами и между Малой Бронной и Малой Дмитровкой. От дома в Большом Трубном переулке до него было ближе, чем с Зубовского бульвара.

14

Городские училища — общеобразовательные учебные заведения, предназначавшиеся, прежде всего, для бедного городского населения. Создавались по Положению, высочайше утвержденному 31 мая 1872 года.

15

Вероятно, Рихард.

16

Ахтырский гусарский полк. Старшинство — с 27 июня 1651 года (от Ахтырского слободского казачьего полка). Полковой праздник — 2 июля. Полное название в описываемый период: 12-й гусарский Ахтырский Его Королевского Высочества Принца Фридриха-Карла Прусского полк (с 25 марта 1864 по 18 августа 1882).

17

Отсылка к популярным книгам известного французского охотника на львов Сесиля-Жюля-Базиля Жерара (1817–1864).

18

Курс городских училищ (несмотря на число классов) был установлен в 6 лет. Для 3-классных (о котором идет речь) срок обучения в каждом классе составлял 2 года.

19

Имеется в виду Сербо-черногорско-турецкая война 1876 года. Прологом к ней стало восстание христианского населения Боснии и Герцеговины против гнета со стороны Османской империи, начавшееся летом 1875 года. Восставшие пользовались сочувствием европейской общественности, но Османская империя отклонила требования мировых держав об улучшении положения боснийцев и герцеговинцев. Тогда находившиеся в вассальной зависимости от Турции княжества Сербия и Черногория объявили 20 июня 1876 года ей войну. События на Балканах способствовали росту славянофильских настроений в России, в Сербию отправлялись русские добровольцы. От полного уничтожения потерпевшие поражения княжества были спасены ультиматумом со стороны России, потребовавшей в конце октября 1876 года от Османской империи остановки боевых действий и заключения мирного договора.

20

Огромная популярность и повышенная склонность к самостоятельным действиям, даже вопреки прямым приказам, неизбежно создавали для «ташкентского льва» Черняева множество конфликтных ситуаций, результат — многочисленные отставки. В июне 1876 года во время Сербо-черногорско-турецкой войны отставной генерал прибывает в Белград, чтобы возглавить сербскую Моравскую армию, 25 июля он становится главнокомандующим объединенной Тимоко-Моравской армией. Но ни талант М. Г. Черняева, ни прибытие русских и болгарских добровольцев не могут изменить ситуацию: 17 октября Черняев сообщает князю Милану Обреновичу, что дальнейшее ведение боевых действий невозможно.

21

Мобилизация войск Киевского, Одесского и Харьковского и части дивизий в других военных округах (в том числе 35-й пехотной дивизии Московского военного округа) была объявлена 1 ноября 1876 года.

22

140-й пехотный Зарайский полк. Старшинство с 20 августа 1798 года. Полковой праздник — 30 августа.

23

Аппарéль (фр. appareil — «аппарат, устройство») — пологая площадка, насыпь или платформа для подъема и спуска техники, грузов, животных и т. п.

24

Военно-топографическое училище было основано в 1822 году. Готовило офицеров для Корпуса военных топографов.

В строевом отношении представляло собой роту небольшого состава (например, в 1912 году — 50 человек). Располагалось в Санкт-Петербурге.

25

«Газета А. Гатцука политико-литературная, художественная и ремесленная», издававшаяся еженедельно в Москве в 1875–1890 го дах. Ежегодным приложением был «Крестный календарь», издававшийся А. А. Гатцуком еще с 1866 года и ставший первым российским календарем, издававшимся частным лицом. Календарь имел громадный успех, расходился тиражами в сотни тысяч экземпляров. С 1885 года ежемесячным приложением к газете стал сборник беллетристики. Число подписчиков доходило до 30 тыс. человек.

26

Правильно — Техническое училище Морского ведомства (с 17 июля 1872). Основано 20 августа 1798 года в С.-Петербурге как «Училище корабельной архитектуры». После ряда преобразований в 1872 году было переведено в Кронштадт, размещалось в Итальянском дворце. В описываемое время готовило корабельных инженеров, инженеров-механиков, штурманов и морских артиллеристов.

27

«Нива» — популярный русский еженедельный «иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни», выходивший с декабря 1869 по сентябрь 1918 года.

28

Имеется в виду Александр Михайлович Дондуков-Корсаков.

29

При 12-балльной системе.

30

10-й гренадерский Малороссийский полк. Старшинство — с 30 марта 1756 года (от 4-го гренадерского полка). Полковой праздник — 15 августа. Полное название (с 25 марта 1864) — 10-й гренадерский Малороссийский генерал-фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского полк. Входил в состав 3-й гренадерской дивизии.

31

Вольноопределяющиеся — молодые люди с образовательным цензом, желающие добровольно поступить на действительную военную службу нижними чинами для отбывания воинс кой повинности. Пользовались некоторыми льготами при несе нии действительной службы (сокращенные сроки, право выбора части и др.).

В соответствии с полученным образованием в описываемое время (до 1886) делились на 3 разряда: 1-й — прошедшие курс высших учебных заведений, 2-й — прошедшие курс не менее 6 классов гимназии или реального училища, 3-й — выдержавшие испытание по особой программе (в объеме курса городских училищ). К числу последних и относился автор.

32

9-й гренадерский Сибирский полк. Старшинство — с 25 июня 1700 года. Полковой праздник — 6 августа. Полное название (с 25 марта 1864 по 26 апреля 1891) — 9-й гренадерский Сибирский Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича полк.

33

Имеется в виду Московское пехотное юнкерское училище. Основано в 1864 году. Располагалось в Москве в Лефортово в «Красных казармах». Среди известных выпускников — генерал от инфантерии М. В. Алексеев (1857–1918), закончивший училище в 1876 году.

34

Курс военной прогимназии (экзамен за который, вероятно, и выдержал автор) давал права вольноопределяющегося 3-го разряда.

35

От «фронт» или «фрунт», т. е. строй. Имеется в виду строевая подготовка.

36

То есть более чем в два раза превысив число имеющихся вакансий.

37

В случае, если поступающих, получивших «проходной» балл, было больше, чем имелось вакансий, «избыток» распределялся между другими юнкерскими училищами. Приготовительные отделения с годичным курсом учреждались для тех, кто «при вступительном испытании оказывались недостаточно подготовленными для успешного прохождения курса младшего класса». Из выпускников всех военных прогимназий империи по окончании курса на военную службу вольноопределяющимися 3-го разряда определялось ежегодно около 250 человек, а юнкерские училища выпускали около 1900 человек. Таким образом, вряд ли стоит списывать «затянувшуюся» учебу в Московском пехотном юнкерском училище М. М. Иванова на «задвинувших» его при поступлении бывших прогимназистов.

38

Александровское военное училище. Основано 25 августа 1863 года. Вело свою историю от Александринского сиротского института, старшинство — с 22 октября 1830 года. Комплектовалось лицами с законченным средним образованием.

39

Имеется в виду покушение на императора Александра II, осуществленное членами революционной организации «Народная воля» 19 ноября 1879 года. Было намерение взорвать «царский поезд» — под полотно железной дороги была заложена мина. Из-за технической неполадки «свитский» и «царский» по езда поменялись местами, и взрыв произошел именно под вторым и пришелся на один из багажных вагонов, в котором везли фрукты. Один вагон перевернулся, восемь сошли с рельсов. Обошлось без человеческих жертв.

40

Императорский лицей в память цесаревича Николая или «Катковский лицей» — привилегированное закрытое учебное заведение с гимназическим и университетским отделениями. Существовал с 1868 по 1917 год. Размещался в Москве на Остоженке.

41

Во время государственного траура при парадной форме блестящие предметы обмундирования убирались черным флером, при повседневной форме ограничивались траурной повязкой на левой руке.

42

В отличие от нижних чинов (к каковым относились подпрапорщики), офицеры должны были обмундировываться за свой счет, что при многообразии положенных офицеру форм одежды и необходимости чистоты и опрятности тяжким бременем ложилось на небольшое жалованье молодого офицера.

43

Имеется в виду издательство Владимира Антоновича Березовского (1852–1917), специализировавшееся на издании военной литературы.

44

«Разведчик» — русский иллюстрированный еженедельный военный и литературный журнал. Преобразован в 1889 году из «Листка конторы и склада В. А. Березовского» (издавался с 1888), выходил вплоть до конца 1917 года. Долгое время — единственное частное издание, которое могло конкурировать с официальными изданиями военного ведомства.

45

Видимым отличием офицеров, исполнявших адъютантские обязанности, были носившиеся ими аксельбанты. Кроме адъютантов строевых частей, аксельбанты также полагались офицерам и генералам императорской свиты, а также офицерам Генерального штаба.

46

В пехотных полках верховые лошади полагались офицерам, начиная с должности батальонного командира, а также полковым и батальонным (до отмены этой должности после Русско-японской войны) адъютантам.

47

Впоследствии охотничьи команды были переименованы в более привычные современному слуху команды разведчиков.

48

Со стороны автора воспоминаний последовала не меньшая дерзость: несмотря на всю возможную разницу в происхождении, после производства в первый офицерский чин получалось личное дворянство, а по достижении чина полковника (с 1856) — потомственное. Право на потомственное же дворянство получали награжденные орденом Св. Владимира 4-й степени (после 1900 — 3-й степени).

49

52-й пехотный Виленский полк. Старшинство с 29 ок тября 1811 года. Полковой праздник — 6 декабря. Полное название (с 30 сентября 1876 по 5 октября 1905 и с 14 апреля 1909 по 4 марта 1917) — 52-й пехотный Виленский Его Императорского Высочества Великого Князя Кирилла Владимировича полк.

50

13-я пехотная дивизия: полки 49-й пехотный Брестский, 50-й пехотный Белостокский, 51-й пехотный Литовский, 52-й пехотный Виленский. 4-я стрелковая бригада: 13–16-й стрелковые полки.

51

Имеется в виду Русское общество пароходства и торговли (РОПиТ).

52

58-й пехотный Пражский полк. Старшинство с 14 февраля 1831 года. Полковой праздник — 6 декабря.

53

36-й пехотный Орловский полк. Старшинство с 19 февраля 1911 года. Полковой праздник — 6 декабря.

54

16-й стрелковый полк. Старшинство с 18 июля 1845 года. Полковой праздник — 18 июля. Полное название (со 2 ноября 1894) — 16-й стрелковый императора Александра III полк.

55

Имеется в виду «чемодан-кровать», изобретенный поручиком 66-го пехотного Бутырского полка И. И. Гинтером и принятый русским интендантством в 1890 году. Пользовался очень большой популярностью. Фамилия изобретателя стала использоваться как название.

56

Имеется в виду виконт Фердинанд Анри де Лессепс.

57

Бушприт — горизонтальное либо наклонное рангоутное древо, выступающее вперед с носа парусного судна.

58

Песенка парижских шансонеток ресторана «Максим», поистине завоевавшая в конце XIX века весь мир. Например, в «Трех сестрах» у А. П. Чехова доктор Чебутыкин напевает: «Тарарабумбия / Сижу на тумбе я, / И горько плачу я, / Что мало значу я…»

59

Возможно, имеется в виду пряность карри.

60

Вероятно, все же имеется в виду подполковник Петр Александрович Гамбурцев.

61

Формоза — колониальное название о. Тайвань.

62

Канонерка — класс небольших боевых кораблей с мощным артиллерийским вооружением, предназначенных для боевых действий на реках, озёрах и в прибрежных морских районах, охраны гаваней.

63

Шампунька — небольшая китайская весельная лодка, служащая для перевозки людей и багажа внутри гавани.

64

«Купеза» — купец. «Подстраивание» под китайское произношение русского слова, распространенное на Дальнем Востоке.

65

Имеется в виду Николай Иванович Тифонтай.

66

Возможно, имеется в виду Владимир Андреевич Туркул.

67

43,75° по Цельсию.

68

Импань — китайское укрепление, группа построек для войска, обнесенных валом и глинобитной стеной с бойницами и башенками.

69

В результате Японо-китайской войны 1894–1895 годов.

70

Вероятно, имеется в виду так называемый «крепостной флаг»: полотнище красного цвета с синим Андреевским крестом, окаймленным белыми полосами и с белым прямым поперечным крестом (до 1913).

71

Автор несколько «забегает вперед»: в 1898 году Николай Яковлевич Громов состоял в чине подполковника, в полковники он был произведен в 1901 году, оставаясь в той же должности командира 1-й батареи Восточно-Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона (с 6 апреля 1898 года).

72

Александр Порфирьевич Решетинский на 1 января 1909 года штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового пол ка.

73

Фанза — тип китайского жилища. Прямоугольное, как правило, двух- или трехкомнатное строение, каркасно-столбовое, с соломенными, саманными или кирпичными стенами и двускатной крышей из соломы, тростника или черепицы.

74

Вероятно, «брехаловка».

75

Имеется в виду библейский сюжет «Исхода» — исход евреев («израиля») из египетского рабства. Здесь в переносном значении — к завершению торжества.

76

Отношение, характерное для военнослужащих частей на окраинах империи. Распространенные в центральной России «прохладные» отношения между чинами различных родов оружия на окраинах «сглаживались», соперничество уходило на задний план, уступая место общему представительству России среди местного населения. Схожая картина наблюдалась ранее и на Кавказе, и в Туркестане.

77

Автор несколько опережает события: 3-я Восточно-Сибирская стрелковая бригада была переформирована в дивизию 10 февраля 1904 года, когда генерал-лейтенант А. М. Стессель ей уже не командовал.

78

Изначально «фальконет» — гладкоствольное артиллерийское орудие малого калибра. В конце XIX — начале XX вв. — традиционное наименование европейскими офицерами устаревшего ручного стрелкового оружия, как правило, гладкоствольного, использовавшегося «диким» противником (в Индии, Средней Азии, Афганистане, Китае, Африке и т. д.) за уже непривычно крупный калибр пуль (в сравнении с нарезным огнестрельным оружием европейских армий).

79

Оперетта французского композитора Робера Планкетта (1848–1903).

80

Южно-Маньчжурский отряд.

81

Вероятно, имеется в виду Владимир Андреевич Мустафин. Других Мустафиных в штаб-офицерских чинах в Русской императорской армии в период 1900–1914 годов обнаружить не удалось.

82

Имеется в виду Владимир Петрович Ивашин-Надток, на 1 января 1909 года — капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка.

83

Павел Иванович Бодиско, на 1 января 1909 года — капитан 1-го Восточно-Сибирского стрелкового полка.

84

Вероятно, имеется в виду командир Донской сотни Охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги подъесаул Николай Максимович Денисов.

85

Автор, скорее всего, преувеличивает: вряд ли на китайских арсеналах лежали винтовки системы Манлихера образца 1895 года. По крайней мере, большинство винтовок Манлихера, оставленных в порт-артурских арсеналах, были образца 1886 года под патрон с дымным порохом калибром 11 мм. Хотя в обеих магазин вмещал 5 патронов. В России же трехлинейная винтовка образца 1891 года (знаменитая «винтовка Мосина») стала первым образцом стрелкового вооружения с магазином, снаряжаемым при помощи обоймы на 5 патронов. Ее предшественница — винтовка системы Бердана № 2 образца 1870 года — была однозрарядной.

86

Батарея была вооружена 3-дюймовыми полевыми пушками образца 1900 года, только принимаемыми на вооружение на смену 3,42-дюймовой полевой пушке образца 1877 года.

87

Хунхузы — члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии).

88

Аристон — механический музыкальный инструмент, разновидность шарманки.

89

Улы — мягкие китайские сапоги, шившиеся из плотной ткани, войлока или шкур мелких копытных.

90

Автор ошибается. Должность коменданта крепости Порт-Артур была учреждена только 12 августа 1903 года. Также генерал-лейтенант А. М. Стессель командовал 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригадой вплоть до 4 мая 1903 года, и. д. коменданта крепости Порт-Артур с 12 августа 1903 года, а командиром III Сибирского армейского корпуса (куда входила 3-я ВосточноСибирская стрелковая бригада) был назначен уже после начала войны, 30 января 1904 года, но не отбыл со своими войсками, а получил 14 февраля 1904 года должность начальника Квантунского укрепленного района. Да и сам корпус был сформирован Высочайшим приказом от 28 января 1904 года. Комендантом крепости Порт-Артур со 2 февраля 1904 года являлся генерал-лейтенант К. Н. Смирнов.

91

От звания «ефрейтор», трудно произносимого некоторыми солдатами.

92

Северо-Американских Штатов — принятое ранее наименование Соединенных Штатов Америки.

93

Правильно — «Кунст и Альберс» — торговый дом, активно действовавший во Владивостоке, с отделениями (фактически универсальными магазинами) по всему русскому Дальнему Востоку. Был основан в 1864 году уроженцами Гамбурга Густавом Кунстом и Густавом Альберсом.

94

В ходе ночной атаки японских миноносцев в ночь на 27 января 1904 года были повреждены два сильнейших корабля русской Тихоокеанской эскадры: броненосцы «Цесаревич» и «Ретвизан» и крейсер 1-го ранга «Паллада».

95

То есть за боевые отличия.

96

В основной части пехоты Российской императорской армии начала XX века была принята так называемая «четверичная система»: 4 полка в дивизии, 4 батальона в полку, 4 роты в батальоне, 4 взвода в роте, 4 отделения во взводе. При сквозной полковой нумерации во II батальон входили 5–8-я роты. 8-й ротой как раз и командовал автор воспоминаний.

97

На тот момент 8 пулеметов пулеметной роты 3-й ВосточноСибирской стрелковой бригады были единственными русскими пулеметами в Южной Маньчжурии (помимо находившихся в крепости Порт-Артур).

98

Возможно, автор встретил всадников Кавказской добровольческой сотни, действовавшей в отряде подполковника Мад ритова. Полки Кавказской конной бригады, сформированной из не подлежавших воинской повинности горцев Кавказа, вы гружались в Маньчжурии лишь с 29 июня 1904 года, т. е. спустя два с половиной месяца после описываемых событий.

99

Вероятно, Янзелина.

100

Красные погоны были у первой бригады пехотной дивизии, на погонах проставлялся номер дивизии (до 1909). Соответственно, автор и определил принадлежность солдата к одному из двух полков 1-й бригады 35-й пехотной дивизии, принадлежность же конкретно к 137-му пехотному Нежинскому или 138-му пехотному Болховскому можно было определить по цвету околыша фуражки или клапанов на воротнике мундира (красный или синий).

101

Пшют (устар., разг.) — пошляк, фат, хлыщ.

102

Автор несколько ошибается: Михаил Николаевич Басалов был произведен в капитаны за боевые отличия лишь в 1907 году (хоть и со старшинством в чине с 18 апреля 1904).

103

Возможно, имеется в виду Михаил Антонович Крижановский.

104

Фраза не имеет смысла, так как во время Русско-японской войны единственным типом снарядов легкой полевой артиллерии была шрапнель. Батарея могла стрелять «на картечь» (шрапнелью), но тогда в данной ситуации заряд бы просто не достиг неприятеля.

105

Имеется в виду 288-й пехотный Куликовский полк из состава 2-й бригады 72-й пехотной дивизии. Название полка — не от знаменитой битвы, а от Куликовской волости Моршанского у езда Тамбовской губернии. Формировался на базе II батальона 220-го пехотного резервного Епифанского полка с июня 1904 года. Расформирован по окончании войны, в июле 1906 года.

106

Термин «тыльный отряд» — изобретение М. М. Иванова. Для выполнения подобных целей назначался арьергард. В данном случае — полковой арьергард в составе одной роты и конно-охотничьей команды.

107

Имеется в виду произошедшая после Мукденского сражения «рокировка»: смещение генерала А. Н. Куропаткина с поста главнокомандующего и замена его командующим 1-й армией генералом Н. П. Линевичем.

108

Вероятно, имеется в виду Николай Александрович Данилов или Владимир Николаевич (6-я ВССД входила в тот же корпус).

109

В IV батальон полка входили 13–16-я роты.

110

Скорее всего, имеется в виду потерна — скрытый проход, соединяющий внутреннюю часть укреплений с внешним миром.

111

Хотя орденские знаки высылались вместе с грамотой Капитулом российских императорских и царских орденов, но закон не воспрещал изготавливать орденские знаки и у ювелиров. Награжденный мог иметь несколько знаков ордена (как в данном случае).

112

Из серии Владивостокских восстаний 1905–1907 годов, речь идет о вооруженном восстании 16–17 октября 1907 года. С датой «21 октября» не было связано ни одно из выступлений. 16 октяб ря 1907 года восстали нижние чины Владивостокского крепостного минного батальона, а 17 октября — матросы нескольких миноносцев (в первую очередь — миноносца «Скорый»).

113

11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк получил шефство императрицы Марии Федоровны 22 июля 1907 года, т. е. деятельность на «внутреннем фронте» тут совершенно ни при чем. В данном случае шефство августейшей особы зримо отображалось: вензель шефа (императрицы Марии Федоровны) на погонах и эполетах стрелков и офицеров, а 1-я рота полка стала именоваться «ротой Ее Величества», стрелки которой поверх набитого краской «общеполкового» вензеля носили еще накладной. На парадных же мундирах при шефстве императора или одной из императриц полагалось носить белевые петлицы на воротниках и обшлагах (с 8 сентября 1901).

114

Автор перепутал год. Высочайшее пожалование 11-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку Георгиевского знамени с надписью: «За Тюренчен 17–18 апреля, Ляоян 15–17 августа 1904 года и за февральские бои 1905 года» состоялось 17 декабря 1906 года.

115

Непонятно, что имеет в виду М. М. Иванов: должности генерал-губернатора на Дальнем Востоке не было. Во главе Приморской области стоял военный губернатор (с гражданским вице-губернатором). Генерал-майор В. Е. Флуг сменил на посту военного губернатора области генерал-майор А. М. Колюбакина в сентябре 1905 года.

116

Возможно, имеется в виду дошедшее до суда расследование 1909–1910 годов о взятках и поборах во владивостокской полиции, связанных с китайскими опиекурильнями и незаконными игровыми домами. Обвиняемый по этому делу подполковник Г. И. Лединг был по суду оправдан и сохранил свою должность.

117

Имеется в виду Владимир Анатольевич Барятинский.

118

Странно, что на церемонии в Гатчинском дворце, похоже, отсутствовала делегация от полка. Тем более полка шефского. Особенно если первый гвоздь забивала шеф полка — императрица Мария Федоровна. Обычно в церемонии принимала участие полковая делегация (как правило, в составе командира полка, полкового адъютанта, командира и фельдфебеля шефской (1-й) роты), последний, 24-й гвоздь забивал полковой знаменщик. Получается, что в данном случае церемония была разделена на две части: первые гвозди забили в Гатчинском дворце вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Михаил Александрович, великая княгиня Ольга Александровна, принц П. А. Ольденбургский, генерал-адъютант Н. П. Линевич (вероятно, как недавний главнокомандующий), генерал-адъютант князь В. А. Барятинский (вероятно, как «состоящий при Ея Величестве Государыне Императрице Марии Феодоровне», а не в качестве отца одного из служивших в полку) и др. Строевое же начальство встретило знамя во Владивостоке, где и закончило церемонию. Там же прошло и освящение знамени. Делегации от других награжденных Восточно-Сибирских стрелковых полков присутствовали на церемонии прибивки знамен в Гатчине 17 февраля 1908 года.

119

Шуин Василий Михайлович — ресторатор. Прибыв во Владивосток в 1892 году, постепенно стал владельцем лучших ресторанов на Дальнем Востоке.

120

Имеется в виду Светланская улица — первая и главная улица г. Владивостока.

121

Частный адвокат по гражданским и уголовным делам, имевший, в отличие от присяжного поверенного, право выступать лишь в тех судах, от которых имел свидетельство.

122

Лейб-гвардии Егерский полк. Старшинство с 9 ноября 1796 года. Полковой праздник — 17 августа. В начале ХХ в. входил в состав 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии, шеф полка — император Николай II. Полковник В. А. Яблочкин назначен командующим лейб-гвардии Егерским полком 10 июля 1908 года.

123

Имеется в виду обелиск, установленный в 1892 году в память окончания строительства данного участка Транссибирской магистрали. Расположен около станции Уржумка (первая станция от Златоуста в сторону Челябинска).

124

Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов — вольноопределяющийся, фельдфебель конно-охотничьей команды.

125

Великий князь Константин Константинович в описываемое время занимал должность главного начальника военно-учебных заведений (1900–1910).

126

Популярный в начале ХХ века ресторан в Санкт-Петербурге.

127

Два денщика ему как штаб-офицеру полагалось до 1 января 1909 года. С этого момента, согласно новому «Положению о денщиках», введенному приказом по военному ведомству 1908 года № 126, всем генералам, штаб- и обер-офицерам казенная прислуга назначалась по 1-му нижнему чину на человека. Вместо «утраченных» денщиков штаб-офицерам и генералам отпускалось по 10 рублей в месяц на наем «дополнительной» прислуги.

128

См. с. 172 настоящего издания.

129

При том что многие его старшие сверстники, строевые армейские офицеры, получали чин подполковника только при выходе в отставку, заканчивая свою карьеру в чине капитана и должности командира роты, — довольно неплохое продвижение по службе для человека со столь «невыгодными стартовыми позициями».

130

«Моменты» — прозвище офицеров Генерального штаба, бытовавшее в армии.

131

Генерал-майор Дмитрий Нилович Казин (Косьмин) командовал 2-й бригадой до своего выхода в отставку в 1909 году (с 12 ноября 1907). Сменил его генерал-майор Иван Александрович Фотенгауер, бывший командиром 2-й бригады с 10 мая 1909 по 18 августа 1912 года (то есть в описываемое время).

132

Автор путается с датировкой. Учитывая позднее назначение генерала П. А. Лечицкого на пост командующего войсками Приамурского военного округа (в конце декабря 1910), описанный эпизод или имел место позже февраля — марта 1910 года, или доклад должен был лечь на стол предшественнику генерала П. А. Лечицкого — инженер-генералу Павлу Федоровичу Унтербергеру.

133

Автор путается с датировкой. Полковник Н. К. Войцеховский никак не мог «получить наш полк» в начале 1911 года, т. к. уже командовал им более года (с конца 1909).

134

Намек более чем явный: не дожидаясь объявленной 10 октября 1904 года мобилизации 5-й стрелковой бригады, в 19-м стрелковом полку которой подполковник Н. К. Войцеховский командовал батальоном, он уходит из строя и фактически проводит войну на гораздо более безопасной должности — и. д. казначея полевого штаба 2-й Маньчжурской армии (с 13 октября 1904 по 9 сентября 1906).

135

Палатка получила название по имени производителя — Генриха Иоганна Кебке, петербургского промышленника и фабриканта.

136

В рукописи дважды приведен 1911 год.

137

Имеется в виду юбилейная медаль «В память 100-летия Отечественной войны 1812 года», учрежденная 15 августа 1912 года. Медаль изготавливалась из светлой бронзы, на лицевой стороне — погрудное профильное изображение императора Александра I, на оборотной стороне — надпись в 7 строк: «1812 / Славный год / сей минул, / но не пройдут / содеянные в / нем подвиги / 1912». Предназначалась для ношения на груди на Владимирской ленте.

138

То есть свыше 75 % рот и команд полка стреляло «отлично» и ни одна — «неудовлетворительно».

139

В 100-летнюю годовщину Бородинского сражения.

140

Назван в честь генерал-лейтенанта, военного губернатора Приморской области и наказного атамана Уссурийского казачьего войска в 1899–1903 годах Николая Михайловича Чичагова (1852–1910). Ныне — с. Вольно-Надеждинское.

141

«Сию же минуту» — явная авторская гиперболизация.

142

Достоин назначения на высшую должность «вне очереди».

143

Как правило, строевых офицеров не назначали командовать «своими же» частями. Равно как и нижних чинов, производившихся в офицеры, переводили обычно в другие полки. Чтобы не могли сказаться неизбежные пристрастия и антипатии предыдущей службы.

144

Данный случай не является исключением. Накануне Первой мировой войны в части стали возвращаться старые знамена и штандарты для хранения исторических реликвий непосредственно в полках и наглядной преемственности.

145

Правильное написание — Свиты Его Величества генерал-майор — официальное звание генерал-майоров, зачисленных в Свиту. Обычной была практика, когда свитским генералам указывалось только свитское звание (а не чин), например, в неспециализированной литературе и периодической печати просто «генерал-адъютант», вместо, например, «генерал-адъютант, генерал от инфантерии». При производстве в следующий чин новое свитское звание не переносилось, но могло вновь жаловаться. В. А. Яблочкин произведен в чин генерал-майора в 1908 году, зачислен в Свиту — в 1911 году, а по производстве в генерал-лейтенанты отчислен от Свиты.

146

Исключительное отличие, которым в рядах Императорской армии обладали лишь лейб-гвардии Павловский и 11-й гренадерский Фанагорийский полки.

147

Вряд ли полковник И. И. Эфиров смог нанести такие непоправимые повреждения полковому хозяйству, особенно касательно запасов муки и крупы, которые должны были регулярно обновляться, а полковник И. И. Эфиров оставил командование 10-м Сибирским стрелковым полком в феврале 1911 года. То есть к моменту назначения командиром этого полка автора воспоминаний с момента оставления должности полковником И. И. Эфировым прошло не около года, а более двух лет. Полковник М. М. Иванов принял полк после произведенного в генерал-майоры Юлиана Юлиановича Белозора, командовавшего полком с 23 июня 1912 года. Кто командовал полком с 3 февраля 1911 по 23 июня 1912 года, установить, к сожалению, не удалось. Безусловно, часть описываемого упадка полкового хозяйства лежит и на «промежуточных» командирах.

148

Вероятно, имеется в виду Иван Кириллович Яблонский.

149

Имеется в виду Петр Васильевич Томов.

150

Вероятно, имеется в виду Александр Николаевич Соколов.

151

Имеется в виду 12-й Сибирский стрелковый полк, входивший в состав 2-й бригады 3-й Сибирской стрелковой дивизии.

152

Устаревшее название кинотеатров.

153

Вероятно, имеется в виду занимаемая С. С. Саввичем с 25 января 1905 по 14 октября 1907 года должность начальника штаба Отдельного корпуса жандармов.

154

То есть 25,6 граммов.

155

В рукописи дважды приведен 1914 год.

156

Вероятно, имеется в виду Пеневский Федор Викентьевич.

157

Вероятно, имеется в виду Серебренников Сергей Николаевич.

158

Вероятно, имеется в виду Григорий Игнатьевич Гайдкевич.

159

Вероятно, имеется в виду Игнатий Георгиевич Занько. Участник Первой мировой войны, в 1915 г. — капитан, ранен.

160

Вероятно, имеется в виду Константин Афанасьевич Наумов. На 11 июня 1915 года — штабс-капитан 10-го Сибирского стрелкового полка.

161

Фактически, «потерялась» целая рота военного времени.

162

Здесь в значении «член Петроградской городской думы».

163

14-й гренадерский Грузинский полк. Старшинство с 25 июля 1700 года. Полковой праздник — 9 мая (перенесение мощей Святителя Николая Чудотворца). Полное наименование с 30 июля 1912 года — 14-й гренадерский Грузинский Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полк.

164

Ордена «с мечами» жаловались за боевые заслуги, получить таковой оружейному мастеру было крайне лестно, ибо его специальность не предусматривала нахождения в зоне непосредственной опасности. Таковое награждение — безусловно, свидетельство о совершении неординарного поступка (развоз патронных двуколок не входил в круг «должностных обязанностей» оружейного мастера, следившего за исправностью личного оружия чинов полка).

165

Вероятно, имеются в виду 21-й и 22-й Сибирские стрелковые полки.

166

Имеются в виду пехотные полки: 103-й — Петрозаводский, 217-й — Ковровский, 218-й — Горбатовский. Два последних — 1-я бригада 55-й пехотной дивизии, сформированной с началом войны.

167

2-я бригада 2-й Туркестанской стрелковой бригады.

168

Имеется в виду 4-й Сибирский мортирный артиллерийский дивизион. Мортирные дивизионы были частями к орпусного подчинения, в данном случае речь идет о мортирном дивизионе IV Сибирского армейского корпуса, в состав которого в начале войны входила и 3-я Сибирская стрелковая дивизия, одним из полков которой (10-м Сибирским стрелковым) командовал автор воспоминаний.

169

После мобилизации.

170

Представление к награждению орденом Св. Георгия рассматривалось Георгиевской думой, состоящей из ранее награжденных офицеров и генералов. Представление к награждению, не получившее одобрения Георгиевской Думы возвращалось обратно.

171

Имеется в виду Гавриил Георгиевич Милеант.

172

В данном случае — стиль передвижения, синоним «быстро».

173

См. вклейку.

174

Вероятно, имеется в виду полковой капельмейстер Петровский.

175

Распространенная точка зрения среди немолодых кадровых офицеров в начале ХХ в.

176

Первые в мире многомоторные самолеты «Илья Муромец», изобретенные накануне войны И. Сикорским на Русско-Балтийском вагонном заводе, были объединены 10 декабря 1914 года в Эскадру воздушных кораблей — первое в мире соединение бомбардировочной авиации. За годы войны в Эскадру поступило 60 машин.

177

Автор несколько преувеличивает полномочия: «присудить» они в данном случае ничего не могли. Георгиевская дума могла поддержать или не поддержать представление к награждению орденом Св. Георгия 4-й степени. Коллективные же награды жаловались исключительно Высочайшим (т. е. Императорским) приказом, причем пожалование коллективных наград было отложено до окончания войны.

178

Видимо, имеется в виду огромный собор св. Александра Невского, построенный в центре Варшавы (Саксонская площадь, ныне это площадь Ю. Пилсудского) русскими властями в 1912 г. В 1924–26 гг. снесен властями независимой Польши, как символ русской оккупации.

179

Крупнейший парк Варшавы.

180

Имеется в виду газета «Русский инвалид» — официальное издание военного ведомства, публиковавшее приказы о награждениях и продвижении по службе.

181

Имеется в виду шрапнельный стакан.

182

17-й пехотный Архангелогородский полк. Старшинство — с 25 июня 1700 года (от Пехотного Алексея Дедюта Архангелогородского полка). Полковой праздник — 15 августа. Полное наименование (с 11 февраля 1909) — 17-й пехотный Архангелогородский Его Императорского Высочества Великого Князя Владимира Александровича полк.

183

Возможно, автор имел в виду Ченстоховской.

184

На полях ручкой запись: «5 января 1930 лампада была уже у меня. Ее в Соборе сняли и заменили большой серебряной ‹…› 5/1. 30. М. Ив.».

185

Опечатка автора. Речь, вероятно, идет о 14-й Сибирской стрелковой дивизии. 14-я пехотная дивизия входила в состав VIII армейского корпуса, входившего до осени 1916 года в состав 8-й армии Юго-Западного фронта, в кто время как описываемые здесь события происходят в полосе действий Северо-Западного, а с 11 августа 1915 года — Западного фронта. 3-я же Сибирская стрелковая дивизия, в которую входил полк, которым командовал автор, сменив 13-ю Сибирскую стрелковую, вошла в состав VI Сибирского армейского корпуса, как раз вместе с 14-й Сибирской стрелковой дивизией.

186

Вероятно, имеется в виду ружье-пулемет Мадсена, начавший поступать на вооружение в ходе Русско-японской войны 1904–1905 годов. С 1910 года он заменялся в войсках станковыми пулеметами системы Максима образца 1910 года. В 1915 году из-за нехватки пулеметов остававшиеся Мадсены были переданы в части действующей армии.

187

Левый рукав р. Западная Двина.

188

Вероятно, имеется в виду Федор Николаевич Васильев.

189

Константиновское артиллерийское училище. Сформировано 14 марта 1807 года как «Волонтерный корпус». В 1808 году преобразовано в Дворянский полк, готовивший офи церский состав для армии. С 1859 года — 2-е военное Константиновское училище. В 1894 году преобразовано в Константиновское артиллерийское училище. Училищный праздник — 14 марта.

190

Вероятно, Александр Оттонович Медем.

191

Имеется в виду Феликс Эдуардович Чарноцкий.

192

Заручное оружие — оружие, остающееся от некомплекта чинов в подразделении или части.

193

Стандартный двухнедельный отпуск и время дороги.

194

Имеется в виду церковь Параскевы Пятницы на Всполье.

195

Ходя — разговорное прозвище китайцев на русском Дальнем Востоке.

196

По «Положению о денщиках» 1908 года семейные офицеры выступающих в поход частей, расквартированных на окраинах, могли оставлять денщиков в услужении семьям (как в данном случае).

197

Имеются в виду служащие торговой фирмы «Чурин и К°», активно действовавшей на протяжение века на российском Дальнем Востоке и в Маньчжурии.

198

Вероятно, имеются в виду служащие торгового дома «Р. Келлер и К°».

199

Имеется в виду храм Воскресения Христова (Спас-на-Крови), построенный в 1907 году в Санкт-Петербурге на месте убийства императора Александра II.

200

Согласно «Положению о денщиках», если семейные офицеры оставляли своих денщиков в услужение членам семьи в местах постоянного квартирования, им назначался вестовой.

201

Кинотеатр и кафе в Риге.

202

Что естественно: большинство офицеров в полках 3-й очереди — недавно произведенные неопытные прапорщики (как правило, для производства в чин подпоручика — не более 8 месяцев старшинства в чине), штаб-офицеры — в значительной степени из отставки или с нестроевых должностей.

203

Имеется в виду Леонтий Августович Гакенберг. С 1915 — Текелин.

204

Ни в списке подполковникам по старшинству, составленном по 15 мая 1913 года, ни в списке полковникам по старшинству, исправленном по 1 августа 1916 года, такого человека нет. Возможно, автор ошибается в написании фамилии.

205

Ожидаемое впечатление от кадрового офицера, всю войну до этого командовавшего первоочередным полком, в то время как дивизии 3-й очереди формировались из ополченских дружин, т. е. людей, чье активное участие в боевых действиях вообще не предусматривалось Уставом о воинской повинности.

206

Вероятно, все же имеется в виду Бехтерев Владимир Михайлович.

207

Фешенебельная гостиница в Риге.

208

Сослуживец автора по 11-му Сибирскому стрелковому полк у. Отчего-то автор «понизил в чине» своего старого сослуживца и командира полка «своей» 121-й пехотной дивизии, в описываемое время — полковника.

209

Автор говорит о сформированных в 1915 году 8 латышских стрелковых батальонов, развернутых в 1916 году в 2 бригады и сведенные затем в Латышскую стрелковую дивизию (2 бригады по 4 полка 2-батальонного состава).

210

Речь идет о так называемой Митавской наступательной операции, проходившей 23–28 декабря 1916 года. В ходе нее русскими войсками захвачено в плен около 1000 германцев, 2 (а не 21) тяжелых и 11 легких орудий, 2 прожектора, 11 зарядных ящиков.

211

В ходе оборонительной операции 10–21 января 1917 года германцы постарались вернуть себе утраченные в ходе русского наступления под Митавой позиции. Это им удалось лишь частично.

212

Вероятно, имеется в виду период жизни генерала Л. Г. Корнилова, когда он во Владивостоке командовал 1-й бригадой 9-й Сибирской стрелковой дивизии с 4 июля 1913 по 19 августа 1914 года.

213

Вероятно, имеется в виду одна из двух действовавших в Омске школ подготовки прапорщиков пехоты.

214

Имеются в виду 1-я и 2-я Омские школы подготовки прапорщиков пехоты.

215

Михаил Николаевич Козлянников был первым уездным начальником образованного 30 июня 1909 года Иманского уезда.

216

В ночь на 16 (29) июня 1918 года части Чехословацкого корпуса, при поддержке контингентов других стран Антанты, свергли советскую власть во Владивостоке. Вскоре после переворота городская управа, взявшая власть в городе, заявила о своем признании Временного правительства автономной Сибири.

217

Подобные «мысли» были прилагаемы при каждом Приказе по полку. Генерал-майор Иванов. 29.12.1928 года. (Примеч. авт.)

218

Представленные биографические данные содержат сведения на описываемый в книге период.

Content

М. М. Иванов
Воспоминания генерала Российской армии
(1861–1919)

Предисловие

Воспоминания генерала Российской армии. 1861–1919

Предисловие автора

Автобиография генерал-майора Михаила Михайловича Иванова

Приложения

Приложение 1. Свидетельство

Приложение 2. «Вечное и неизменное» … «Блеск военной мысли»

Биографический комментарий

Фотографии

Примечания