Сергей Нечаев

АнтиNаполеон

Каждый день в мире появляется книга о нем; о Наполеоне написано больше, чем о Христе, но чаще всего это абсурдные выдумки. Люди ищут скандала, а не аргументов, и тут он держит банк вот уже два века.

Бернар Шевалье

Его жизнь — это долгая драма, сотканная из сотни различных драм. Контрасты в ней множились точно так же, как и большие катастрофы.

Шарль де Лакретелль

Наполеону Бонапарту самой судьбой было предназначено пролететь над миром яркой кометой и «сгореть, чтобы озарить свой век». Этот полет длился всего лишь восемнадцать лет: он начался с Итальянской кампании 1796 года и закончился под Ватерлоо.

Алексис Сюше

Издание второе, дополненное и переработанное.

© Нечаев С. Ю., 2020

© ООО «Издательство „Аргументы недели“», 2020

* * *

Предисловие

«Фатальная неизбежность войны возвела его в ранг величайшего полководца всех времен, отодвинув в тень миротворческий гений, являющийся главной чертой его личности» (Мишель Франчески).

«Сам его характер явно и неотвратимо вел его к поражению. После стольких больших неудач он уже не мог больше существовать в своих собственных глазах без той высоты, с которой он упал. И даже возвращение на вершину могущества не могло бы его удовлетворить. Его качества, ставшие причинами его возвышения, его отвага, его вкус к великим шансам, его привычка рисковать для достижения результатов, его амбиции — все это должно было привести его к поражению» (Огюст-Фредерик-Луи Вьесс де Мармон).

«Тогда в Европе жил лишь один человек; все остальные старались наполнить свои легкие воздухом, которым дышал он» (Альфред де Мюссе).

«Если отбросить от его успехов все то, чем он обязан фортуне, то это лишь удачливый авантюрист, вся военная и политическая деятельность которого дезорганизованна, эксцентрична и безрассудна, комбинации которого ошибочны и неосмотрительны и должны были с самого начала привести к самым роковым результатам» (Шарль-Франсуа Дюмурье).

«Несмотря на непрерывные войны, которые навязывались ему, он никогда не прекращал своей созидательной работы» (Мишель Франчески).

«В потерях, понесенных торговлей, банками и промышленностью, была повинна именно его политика» (Роже Дюфрес).

«Чуждый Франции и человечеству, бедствие вселенной, палач нации, покоренной ему террором и глупостью, он с радостью пожертвовал целым поколением французов ради своих кровожадных амбиций» (Шарль-Франсуа Дюмурье).

«Преступления, даже оправданные интересами государства, были всегда ненавистны ему» (Мишель Франчески).

«Убив герцога Энгиенского, он проявил не только отвратительную жестокость, но и крайнюю неосторожность: он навеки запятнал себя» (Франсуа-Рене де Шатобриан).

«Из-за этой неумолимой склонности к порядку его, естественно, обвиняли в бесчеловечности, эгоизме, вспыльчивости, грубости и несправедливости. В самом деле, невозможно простить некоторые из его „вспышек“, но им следует противопоставить те поступки и слова, которые определяют другую сторону его натуры и служат доказательством присущей ему доброты, щедрости, понимания и терпения» (бен Вейдер).

«Ему нравилось попирать достоинство тех, над кем он одержал победу; в особенности же стремился он смешать с грязью и побольнее ранить тех, кто осмеливался оказать ему сопротивление. Надменность его равнялась его удачливости; он полагал, что чем сильнее унизит других, тем выше поднимется сам. Ревнуя к успехам своих генералов, он бранил их за свои собственные ошибки, ибо себя считал непогрешимым. Хулитель чужих достоинств, он сурово упрекал помощников за каждый неверный шаг» (Франсуа-Рене де Шатобриан).

«Его великая работа по переустройству Франции заслужила почти единодушное одобрение» (Мишель Франчески).

«Его политика тороплива, ошибочна, бестактна; его правление — самоуправно, несправедливо, жестоко. Он не разбирался ни в законах, ни в финансах, ни в коммерции. Он умел только безумно тратить, разорять, уничтожать» (Шарль-Франсуа Дюмурье).

«Составляющие его военного гения — это безграничная уверенность в себе, то, что он называет своей „звездой“; это быстрое и богатое воображение; почти сверхъестественная интуиция, помогающая ему предугадывать реакцию противника; это тщательное претворение в практику стратегических принципов и чудовищная сила воли, проявляющаяся в момент принятия тактических решений» (бен Вейдер).

«Ни одна из его побед не была плодом военного искусства; он должен был проиграть все свои сражения, если бы вражеские генералы могли воспользоваться его безрассудствами. Его экспедиция в Египет, его война в Сан-Доминго и действия его эскадр являются лишь цепью ошибочных прожектов или неправильных поступков. Одни англичане до 1807 года смогли дать ему несколько трепок.

Он всю свою жизнь был больше счастливчиком, чем талантливым человеком; никогда не испытывая неудач, имея запуганных, неумелых или ограниченных в своих действиях его абсурдными планами и приказами генералов, он никогда не подчинялся правилам военного искусства, никогда не считался с такими военными обстоятельствами, как особенности местности и погодные условия; злоупотребляя храбростью своих прекрасных войск, он ни в грош не ставил факт сокращения населения Франции, которую он истощал своими победами и уничтожал своими поражениями; амбиции его и его гнусной семьи смогут быть удовлетворены, лишь когда его исступление опустошит всю Европу, приведет ее к нищете и зальет кровью прежде всего несчастных французов» (Шарль-Франсуа Дюмурье).

«Вопреки видимости, у него очень чувствительная душа, и он — прямая противоположность образу „корсиканского людоеда“, созданному лживой пропагандой, которая к тому же противоправно издевается над его внешностью» (Мишель Франчески).

«С точки зрения физической и моральной в нем сочетались два человека.

Первый был худым, непритязательным, необыкновенно активным, равнодушным к лишениям, презирающим благополучие и материальные блага, предусмотрительным, осторожным, умеющим отдаваться на волю судьбы, решительным и упорным в своих намерениях, знающим людей и их нравы, что играло огромную роль на войне, добрым, справедливым, способным к настоящим чувствам и благородным к врагам.

Второй был толстым и тяжелым, чувственным и настолько занятым своими удовольствиями, что считал их своим важнейшим делом. Он был беспечным и боящимся усталости, пресыщенным всем, не верящим ни во что, если это не совпадало с его страстями, интересами и капризами, ни в грош не считавшимся с интересами человечества, презиравшим на войне элементарные правила осторожности, во всем полагающимся на свою удачу, на то, что он назвал своей звездой» (Огюст-Фредерик-Луи Вьесс де Мармон).

«Многие критики уподобляют его Юлию Цезарю: обоим полководцам была присуща способность ясно излагать то, что они с легкостью задумывали» (Бен Вейдер).

«Речи, произнесенные им, содержат в себе очень мало пророческого. Ему было далеко до Цезаря; он не блистал ученостью, образование получил посредственное; наполовину чужестранец, он не имел понятия об основных правилах нашего языка» (Франсуа-Рене де Шатобриан).

«Вопреки внешним проявлениям, неизменной чертой его поведения была политическая умеренность» (Мишель Франчески).

«Он вмешивался во все; ум его не знал отдыха; мысли его находились, можно сказать, в постоянном возбуждении. Бурная его натура не позволяла ему действовать естественно и последовательно; он двигался вперед рывками, скачками, он набрасывался на мир и сотрясал его» (Франсуа-Рене де Шатобриан).

«Он предстает одним из первых в ряду личностей, преобразивших мир воздействием своей воли и определивших будущее. Он собрал самую большую жатву славы, могущества и величия» (бен Вейдер).

«С возрастом он все меньше доверял окружающим и все меньше прислушивался к мнению сведущих людей. <…> В нем проявились презрение к людям, амбициозность и особенно слепая самоуверенность, из-за которой он втягивался в весьма рискованные авантюры» (Роже Дюфрес).

«Это дитя фортуны, и самый главный его талант состоит в том, что он смог всех в этом убедить. Вместо того чтобы приуменьшить его величие до его действительного масштаба, все всё приписывали его высочайшему гению» (Шарль-Франсуа Дюмурье).

Подобный калейдоскоп мнений можно было бы продолжать до бесконечности. Но самое потрясающее заключается в том, что все это — мнения об одном и том же человеке. О Наполеоне Бонапарте. Об историческом персонаже, который утверждал: «Будущее меня оправдает. Истина восторжествует, и добро, сделанное мною, будут судить наравне с моими ошибками».

Так оно, собственно, и произошло, и еще при его жизни начались ожесточенные баталии между его поклонниками и очернителями.

Так кто же он? Величайший человек своей эпохи или удачливый самозванец? Посланец Бога на земле или корсиканский людоед? Пророк или шарлатан? Гений действия, смелый и разумный правитель или капризное дитя фортуны? Ответов на эти и многие другие вопросы столько же, сколько и людей, пытающихся на них ответить. Единственное, что является бесспорным, — это то, что Наполеон был и есть фигура неоднозначная и противоречивая. Великая фигура! Великая именно своей неоднозначностью и противоречивостью.

Хвалебных гимнов Наполеону написано великое множество. Правильно говорят: для тех, кто свято верен легенде, нет пределов для восхищения, даже для обожания. Но, как мы уже увидели, есть и мнения совершенно противоположные, так сказать, альтернативные. Их меньше, и они не столь растиражированы, но от этого они не становятся менее достойными внимания. Ведь черная краска может испортить портрет, а может и придать ему особый блеск и пикантность. А иногда без черной краски и не обойтись…

Безусловно, история — наука неточная. В ней нет ни формул, ни аксиом, ни экстраполяций. В ней все основано на оценках людей, присутствовавших при том или ином событии или оценивающих чужие оценки. Оставим в стороне рассуждения о возможной предвзятости этих людей. Не субъективных мнений не бывает вообще, и все люди судят о пороках и добродетелях лишь на основании того, что им нравится — не нравится или что для них выгодно. В любом случае мнение очевидцев событий всегда интереснее мнения людей, которые исходят лишь из общих соображений или из обрывков случайно услышанных чужих суждений.

Список использованной литературы к настоящей книге включает в себя 145 наименований, то есть это анализ сотни с лишним мнений. Конечно же, приведенные негативные мнения о Наполеоне не бесспорны, как не бесспорны и многочисленные хвалебные гимны, написанные в его честь. Настоящая книга представляет собой попытку показать Наполеона без прикрас, таким, каким он был, со всеми его недостатками, слабостями и комплексами. В конце концов, это же был живой человек, а не Божество, а человек, как известно, — это бездна слабости, и это, по существу, чистая случайность — рождается он белым или черным, великим или ничтожным.

Легенда часто становится непреодолимым препятствием для составления взвешенного суждения о человеке и его деятельности.

Роже Дюфрес, французский историк

Глава 1. Завидная карьера: от лейтенанта до генерала

Прослужив номинально всего лишь восемь лет и три месяца, из которых четыре года и десять месяцев было проведено частью в отпуске, частью же в самовольной отлучке, он оказался бригадным генералом!

Вильям Миллиган Слоон

В революциях мы сталкиваемся с людьми двух сортов: теми, кто их совершает, и теми, кто использует их в своих целях.

Наполеон

Наполеон всегда придавал огромное значение качеству своего офицерского корпуса, установив строжайший контроль над чинопроизводством и очистив армию от случайных людей, которых на высокие должности занесло бурными волнами Революции.

В своей книге «Армия Наполеона» историк О. В. Соколов справедливо замечает, что, «способствуя быстрому продвижению по службе талантливых людей, Наполеон одновременно желал сделать все, чтобы случайность или связи не могли занести на высокий пост человека, не понюхавшего пороха и не послужившего в младших чинах». В частности, императорским циркуляром от 5 мая 1805 года устанавливалось, что, например, капитаном мог стать только офицер, имевший как минимум восемь лет службы, а полковничье звание нельзя было получить, не пройдя длительный командный стаж в войсках.

В соответствии с этим, средний возраст полковников в армии Наполеона в 1805 году составлял 36 лет, а в 1814 году — более 42 лет.

Но, как известно, средние цифры — это для средних людей. Наиболее выдающиеся военачальники становились полковниками и генералами в значительно более молодом возрасте (особенно в годы постреволюционной эйфории). Рассмотрим это на примере будущих маршалов Империи, ставших генералами в 1792–1794 годах. Статистика «великих» значительно опережает средние показатели. Так, например, Ланн стал полковником в 24 года, Сульт и Ней — в 25 лет, Груши — в 26 лет, Макдональд — в 27 лет, Виктор — в 28 лет, Брюн и Сен-Сир — в 29 лет. Позже всех, в 35 лет, стал полковником Массена, однако у него из всех маршалов оказался самый короткий промежуток времени до получения следующего воинского звания: бригадного генерала Массена получил всего через пять дней после своего утверждения в чине полковника (Виктор стал генералом через два месяца, Сен-Сир и Сульт — через пять месяцев, Макдональд — через шесть месяцев, Груши — через семь месяцев, Брюн — через десять месяцев и т. д.). Самыми молодыми генералами из всех будущих маршалов стали Сульт и Груши, которым не исполнилось и 26 лет.

На этом фоне весьма странно выглядит тот факт, что сам Наполеон получил генеральский чин в 24-летнем возрасте, причем с большими нарушениями всех принятых норм, а также «перепрыгнув» сразу из майоров в генералы и ни одного дня не пробыв в чине полковника или шефа бригады.

* * *

Офицерская карьера Наполеона воистину уникальна. Окончив военную школу в 16 с небольшим лет и получив в сентябре 1785 года лейтенантские эполеты, он был направлен (как теперь говорят, распределен) в королевский артиллерийский полк де ля Фэр, стоявший гарнизоном в Валансе.

Прибыл в полк Наполеон 5 ноября 1785 года, но уже в конце августа следующего года, то есть всего через девять месяцев службы, он получил полугодовой отпуск и уехал на Корсику. Там весной 1787 года Наполеон заболел лихорадкой и добился продления отпуска еще на шесть месяцев. Но и по окончании этого срока Наполеон не вернулся в полк, а подал новое прошение о продлении отпуска, якобы в связи с участием в собрании корсиканских сословий для заявления о правах своей семьи. Новый отпуск продолжался с 1 декабря 1787 года по 31 мая 1788 года, и лишь в июне 1788 года лейтенант Наполеон Бонапарт явился к месту службы. К этому времени его полк уже был передислоцирован в Оксонн, маленький городок в Бургундии.

Биограф Наполеона Жак Бэнвилль со смесью удивления и восхищения пишет:

«Это были каникулы. Он сделал так, что они длились 20 месяцев, ссылаясь последовательно то на здоровье, то на семейные дела. Более полутора лет. Это много, тем более для жизни, которая окажется столь короткой и стремительной».

Великая французская революция так подействовала на Наполеона, что он вновь попросился в отпуск и, несмотря на тревожность обстановки, получил его в августе

1789 года. Время с октября 1789 года по конец января 1791 года он вновь провел на Корсике, даже не позаботившись о законном продлении отпуска. Фактически он просто дезертировал из армии, но, как ни странно, его не только не наказали за это, но и даже выдали жалованье за «прогулянные» месяцы.

1 апреля 1791 года Наполеон был произведен в старшие лейтенанты и переведен в 4-й (Гренобльский) артиллерийский полк. Там, не прослужив и десяти месяцев, он снова стал проситься в отпуск. Непосредственный начальник возмутился и отказал Наполеону, но упрямый корсиканец решил не сдаваться и обратился лично к генерал-лейтенанту артиллерии Жан-Пьеру Дютёю. В результате, вопреки всем правилам военной службы, отпуск на три месяца был получен, и Наполеон снова уехал к себе на Корсику.

После этого во Францию он вернулся лишь в июне 1793 года, и нас в данном случае совершенно не интересует, чем он занимался у себя на родине. Не избежать бы «прогульщику» серьезного наказания, но в Гренобле Наполеон случайно встретил младшего брата своего бывшего покровителя генерала Дютёя.

Генерал Жан Дютёй был только что назначен начальником артиллерии армии, стоявшей на юге Франции, и он взял Наполеона к себе адъютантом. Бесспорно, генерал тогда здорово выручил Наполеона, за что ему позднее в «Воспоминаниях» последнего было даровано определение «он был добрый малый».

Это выглядит удивительно, но 8 марта 1793 года так и не успевший толком послужить в полку и понюхать пороху Наполеон Бонапарт уже был капитаном артиллерии. А ведь это было не мирное время, и Франция только и делала, что отбивалась от наседавших на нее со всех сторон врагов. Для справки отметим, что к этому времени Удино и Жюно, например, уже успели отличиться в сражениях и были тяжело ранены, а Лефевр был дважды ранен и один раз контужен. Также небезынтересно будет отметить, что, например, будущий маршал Серрюрье, человек долга и совести, отважный и далекий от интриг, целых 17 лет не мог продвинуться дальше лейтенанта, а ведь он принимал участие в Семилетней войне и в одном из боев получил крайне неприятное ранение в челюсть.

По службе он особым рвением не отличался. <…> Он часто оказывался офицером-«призраком».

Роже Дюфрес, французский историк

По-настоящему капитан Наполеон Бонапарт начал военную службу лишь под Тулоном, куда он прибыл 12 сентября 1793 года. 18 октября он был назначен командиром батальона (майором) 2-го артиллерийского полка в осадной армии генерала Карто.

Читая подобную биографию, можно полностью согласиться со словами отца в ту пору сержанта Жюно, который в ответ на сообщение сына о том, что ему предложено стать адъютантом Бонапарта, с удивлением говорил:

— Бонапарт? Что такое Бонапарт? Где он служил? Никто этого не знает!

О поведении Наполеона под Тулоном историк Жак Бэнвилль отзывается следующим образом:

«Не нужно преувеличивать впечатление, которое произвели его военные таланты. Легенда о Великом Наполеоне под Тулоном появилась позже, причем значительно позже».

Как бы то ни было, 18 декабря 1793 года при активном участии начальника артиллерии Тулон был взят, а 25 декабря Конвент устроил по этому поводу невиданный национальный праздник.

Репутация артиллериста Бонапарта после взятия Тулона оказалась на высочайшем уровне. Этому способствовало множество факторов: и то, что генерал Карто был по образованию простым художником, ничего не смыслившим в фортификации и ведении осадных работ, и то, что комиссаром Комитета общественного спасения, во многом определившим эту самую репутацию, был земляк Наполеона Кристофано Саличетти, и многое-многое другое.

В «Универсальной биографии» братьев Мишо в статье о генерале Жане Дютёе читаем:

«Он был дивизионным генералом в 1793 году, когда ему дали командование артиллерией при осаде Тулона, занятого англичанами. Эта должность вызывала у него отвращение, и он ее оставил, чтобы возглавить артиллерию Альпийской армии. Не будет бесполезным отметить, что это обстоятельство стало одной из главных причин возвышения Бонапарта, так как именно этого молодого офицера представители народа призвали заменить Дютёя».

Генерал Дюгоммье, сменивший Карто на посту командующего армией, представив Наполеона к повышению по службе (кстати сказать, по запросу все того же корсиканца Саличетти), написал в Комитет общественного спасения следующие строки:

«Наградите и выдвиньте этого молодого человека, потому что, если по отношению к нему будут неблагодарны, он выдвинется сам собой».

* * *

23 декабря 1793 года Наполеон полномочиями опьяненных тулонским триумфом народных представителей был сразу номинирован в бригадные генералы. Согласно принятой процедуре, после этого ему необходимо было направить в военное министерство свой послужной список, что было обязательно для подтверждения генеральского чина. Но что было писать, если со дня выпуска из военной школы майор Наполеон Бонапарт только и делал, что отпрашивался в отпуска, болел да занимался своими личными делами у себя на Корсике? Да, без сомнения, Тулон — это был большой успех, да — под Тулоном у Наполеона была заметная должность, и проявил он себя весьма хорошо, но это длилось всего лишь три месяца за более чем восемь лет так называемой «военной службы».

Для получения генеральского мундира нужно было нечто большее. Для примера отметим, что в мае — декабре 1793 года генералами стали будущие маршалы Брюн, Виктор, Даву, Журдан, Лефевр, Макдональд, Массена, Ожеро, Периньон и Серрюрье. При этом Брюн уже успел повоевать в Северной армии и был членом Военного комитета Конвента; Виктор и Массена также отличились под Тулоном, командуя штурмовыми колоннами; Даву отличился в Северной армии (он захватил в плен помощника перешедшего на сторону австрийцев генерала Дюмурье) и в Вандее; Журдан участвовал в войне за независимость колоний в Америке, сражался в Северной армии при Жемаппе и Неервиндене, был ранен в грудь при Ондскоте, выиграл сражение при Ваттиньи; Периньон сражался в ВосточноПиренейской армии и был ранен; Лефевр был трижды ранен и получил медаль от мэра Парижа; Макдональд отличился в сражении при Жемаппе; Ожеро послужил в прусской и неаполитанской армиях, а также в Восточно-Пиренейской армии; Серрюрье участвовал в Семилетней войне, был ранен в челюсть при Варбурге, заслужил репутацию специалиста по горной войне в Приморских Альпах.

Следует отметить, что Виктор и Груши от момента поступления на военную службу шли к генеральскому чину 12 лет, Периньон — 13 лет, Журдан — 14 лет, Массена -18 лет, Ожеро — 19 лет, Лефевр — 20 лет, Монсей — 25 лет, Келлерманн — 36 лет, Серрюрье — 38 лет. Тот же будущий маршал Келлерманн стал генералом в 53 года, что в те времена считалось чуть ли ни пенсионным возрастом.

У Наполеона ничего этого не было и быть не могло, но зато имелись влиятельные покровители, а также весьма богатое воображение и искренняя убежденность в том, что успех оправдывает любые, в том числе и не самые благородные средства. Как говорится, спасибо Революции, спасибо новым порядкам…

Наполеон в политике был тонким тактиком. Он был всегда готов с выгодой использовать и подать под своим соусом события, происходившие в его жизни и карьере, чтобы извлечь максимум, даже если для этого нужно было весьма свободно обойтись с истиной.

Жюльен Арбуа, французский историк

В самом деле, Наполеон оказался типичным продуктом этих самых новых порядков, выдвинувших на передний план массу новых людей, многие из которых не имели бы ни малейшего шанса при Бурбонах. И, кстати сказать, не только из-за своего низкого происхождения, но и из-за полного отсутствия объективных предпосылок. Как пишет биограф Наполеона Жак Годешо, он «никогда не забывал, что обязан своей удачей Революции».

По поводу послужного списка Наполеона, фактически сфальсифицированного им самим, американский историк Вильям Миллиган Слоон замечает:

«Буонапарте считал совершенно излишним оставлять на пути к своему производству в генеральский чин какие-либо камни преткновения. Поэтому в послужном списке, посланном в Париж, он показывает, будто вступил в службу более чем годом раньше, чем это случилось на самом деле, не упоминает о таких фактах, которые могли бы быть истолкованы в неблагоприятную для него сторону, утверждает, будто при взятии Магдалены командовал батальоном, и, в конце концов, категорически отрицает, что когда-либо считался дворянином».

Ему вторит историк Фридрих Кирхейзен:

«По требованию, он послал в военное министерство свой послужной список, изобиловавший неточностями. Он не только прибавил себе восемь месяцев и чрезмерно преувеличил свои заслуги, что извинительно, однако, принимая во внимание тогдашнее неспокойное время, но и, что гораздо более важно, отрицал свое аристократическое происхождение, доказать которое стоило его отцу столько трудов и расходов! Но времена изменились. То, что несколько лет тому назад считалось большим плюсом, служило теперь помехой для дальнейшей карьеры, а как отец, так и сын умели извлекать пользу из всякого положения вещей!»

Чиновники военного ведомства, заваленные работой, не удосужились проверить изложенные Наполеоном «факты», и 6 февраля 1794 года корсиканец был официально утвержден в генеральском чине (соответствующий патент он получил 16 марта).

Столь странно-стремительное продвижение по службе дает основания профессору Слоону, написавшему одну из самых беспристрастных историй Наполеона, не без восхищения воскликнуть:

«Прослужив номинально всего лишь восемь лет и три месяца, из которых четыре года и десять месяцев проведено частью в отпуске, частью же в самовольной отлучке, он оказался бригадным генералом!»

Поистине карьера, которой мог бы позавидовать любой поседевший на службе генерал!

Фридрих Кирхейзен, швейцарский историк

26 декабря 1793 года Наполеон сам выхлопотал себе назначение на должность инспектора береговых укреплений побережья Средиземного моря от устья Роны до Ниццы. Уникальная карьера молодого «борца за качество офицерских кадров, строжайший порядок в чинопроизводстве и воинскую дисциплину» еще только начиналась…

Глава 2. Выдуманный «подвиг» на Аркольском мосту

Аркольский мост вошел в историю, а он — в легенду.

Андре Кастело

Победа всегда достойна похвалы, независимо от того, что ведет к ней…

Наполеон

В ноябре 1796 года армия, руководимая молодым генералом Бонапартом, завязла в боях с австрийцами на северо-востоке Италии. Обе стороны несли большие потери, но отступать было нельзя, иначе можно было бы потерять плоды предыдущих побед.

4-го числа, совершенно некстати, французский генерал Вобуа был оттеснен к Риволи, а 12-го потерпела неудачу и дивизия генерала Массены, поспешно отошедшая к Вероне.

В этот момент Наполеон принял решение предпринять рискованный маневр и обойти австрийцев с юга, переправившись через реку Адиже возле Ронко. Наиважнейшим пунктом в этом замысле стал так называемый Аркольский мост через реку Альпоне, преодоление которого позволило бы зайти противнику в тыл.

Первая атака моста, произведенная 15 ноября, оказалась неудачной. Войска дивизии генерала Ожеро были отброшены, но и контратака австрийцев быстро захлебнулась. В результате сложилась чрезвычайно опасная патовая ситуация: французские и австрийские войска стояли друг против друга, разделенные бурными водами Альпоне.

В этой критической обстановке Наполеону необходимо было чудо. И вот тут-то он якобы и решился на то, чтобы встать во главе охваченных нерешительностью войск и своим личным примером увлечь их за собой.

То, что произошло потом, в настоящее время широко известно как подвиг, совершенный Наполеоном на Аркольском мосту 15 ноября 1796 года.

Подвиг этот достаточно широко освещен в исторической литературе, причем чем позднее повествования, тем живописнее и романтичнее они. Приведем лишь некоторые из них.

Вот что написал об этом в своей «Истории императора Наполеона» Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш:

«В сражении под Арколем случилось, что Наполеон, заметив минутное замешательство своих гренадеров под страшным огнем неприятельских батарей, расположенных на высотах, соскочил с лошади, схватил знамя, кинулся на Аркольский мост, где лежали груды убитых, и вскричал: „Воины, разве вы уже не те храбрецы, что дрались при Лоди? Вперед, за мной!“ Так же поступил и Ожеро, Эти примеры мужества повлияли на исход сражения».

Примерно ту же версию излагает и историк А. З. Манфред:

«В ставшей легендарной битве на Аркольском мосту он не побоялся поставить на карту и судьбу армии, и собственную жизнь. Бросившись под градом пуль со знаменем вперед на Аркольском мосту, он остался жив лишь благодаря тому, что его прикрыл своим телом Мюирон: он принял на себя смертельные удары, предназначенные Бонапарту».

А вот версия автора книги о Наполеоне Алексиса Сюше:

«Бонапарт на Аркольском мосту бросился под градом пуль со знаменем вперед, поставив на карту и судьбу армии, и собственную жизнь. Он остался жив лишь благодаря подвигу его адъютанта, который принял на себя предназначенные Бонапарту смертельные удары».

Совсем немного отличается от вышеизложенных версия Д. С. Мережковского:

«После нескольких тщетных атак, заваливших мост трупами, люди отказываются идти на верную смерть. Тогда Бонапарт хватает знамя и кидается вперед, сначала один, а потом все — за ним. Генерал Ланн, дважды накануне раненный, защищает его телом своим от огня и от третьей раны падает к ногам его без чувств; защищает полковник Мюирон, и убит на его груди, так что кровь брызнула ему в лицо. Еще минута, и Бонапарт был бы тоже убит, но падает с моста в болото, откуда только чудом спасают его гренадеры. Мост не был взят. Значит, подвиг Бонапарта бесполезен? Нет, полезен в высшей степени: он поднял дух солдат на высоту небывалую; вождь перелил свою отвагу в них, как переливают воду из сосуда в сосуд; зажег их сердца о свое, как зажигают свечу о свечу».

* * *

Подобные бравурные описания, почти поэмы, можно было бы продолжать и продолжать, но все они похожи друг на друга как две капли воды. Однако зададимся вопросом: откуда взялась информация о том, что Наполеон схватил знамя и увлек за собой своих солдат на Аркольский мост?

Заглянем в воспоминания самого Наполеона об Итальянской кампании, весьма предусмотрительно написанные им «от третьего лица».

Император французов пишет сам о себе:

«Но когда Арколе устоял против ряда атак, Наполеон решил лично произвести последнее усилие: он схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там. Колонна, которой он командовал, прошла уже половину моста; фланкирующий огонь и прибытие новой дивизии к противнику обрекли и эту атаку на неудачу. Гренадеры головных рядов, покинутые задними, заколебались. Однако, увлеченные беглецами, они не хотели бросить своего генерала; они взяли его за руки, за платье и поволокли за собой среди трупов, умирающих и порохового дыма. Он был сброшен в болото и погрузился в него до пояса. Вокруг него сновали солдаты противника.

Солдаты увидели, что их генерал в опасности. Раздался крик: „Солдаты, вперед, на выручку генерала!“ Эти храбрецы тотчас же повернули беглым шагом на противника, отбросили его за мост, и Наполеон был спасен.

Этот день был днем воинской самоотверженности. Ланн, лечившийся от говернольских ран и еще больной, примчался к бою из Милана. Став между неприятелем и Наполеоном, он прикрыл его своим телом, получил три ранения, но ни на минуту не хотел отойти. Мюирон, адъютант главнокомандующего, был убит, прикрывая телом своего генерала. Героическая и трогательная смерть! Бельяр и Виньоль были ранены среди солдат, которых они увлекли в атаку. Храбрый генерал Робер, закаленный в боях солдат, был убит».

Вот, оказывается, откуда идет информация о том, что Наполеон «схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там»…

Но Наполеон не только сам «создавал историю», он еще и заботился о ее увековечении в произведениях искусства. В частности, в 1797 году заказал художнику Антуану Гро, ученику знаменитого Давида, картину о своем подвиге на Аркольском мосту.

Наполеон заказал свой портрет в этом сражении художнику Антуану Гро. <…> Сцена, которой не было в реальности, теперь могла занять место в легенде. <…> Наполеон придавал большое значение своим символическим изображениям, более важным, по его мнению, чем реальный ход событий, и в любом случае — более полезным.

Жюльен Арбуа, французский историк

Картина эта размером 1,30 х 0,94 м была выполнена, она выставлена в настоящее время в Версальском музее, а ее эскиз — в музее Лувра. На эту же тему в последующие времена была сделана масса других картин и гравюр, и все они служат одной только цели — увековечению Великого Подвига Великого Наполеона.

Но оставим пока «достоверную информацию» Наполеона о себе любимом и обратимся к более серьезным исследованиям Аркольского сражения, сделанным зарубежными историками.

* * *

У более обстоятельных исследователей Итальянской кампании Бонапарта восторгов по поводу его поведения у Аркольского моста уже значительно меньше.

В частности, Дэвид Чандлер в своей знаменитой книге «Военные кампании Наполеона» пишет:

«В один из моментов отчаявшийся Бонапарт схватил трехцветное знамя и повел солдат Ожеро в новую атаку на Аркольский мост, но в критический момент, когда успех еще не был предопределен, неизвестный французский офицер обхватил своего главнокомандующего, восклицая: „Генерал, вас убьют, а без вас мы погибнем; вы не пойдете дальше, вам не место там!“ В этой суматохе Бонапарт упал в воду и был спасен своими преданными адъютантами, вытащившими в безопасное место своего мокрого главнокомандующего под угрозой штыков австрийской контратаки».

Ему вторит американец Вильям Миллиган Слоон, автор книги «Новое жизнеописание Наполеона»:

«Когда знаменосец был убит, Бонапарт подхватил знамя и собственноручно водрузил его на мост. Французские гренадеры ринулись было вперед, но, встреченные дружным залпом хорватов, смешались, были опрокинуты ударом в штыки и отхлынули назад, причем увлекли с собой главнокомандующего. Неловко повернув в сторону, Бонапарт завяз в болоте, из которого выбрался живым лишь благодаря тому, что гренадеры в четвертый раз бросились в атаку».

У известного историка Абеля Гюго, брата знаменитого автора «Отверженных» и «Собора Парижской Богоматери», мы находим следующее подробное описание событий этого дня:

«Тогда он помчался вместе со штабом к месту боя и встал во главе колонны: „Гренадеры, — закричал он, — разве вы не те храбрецы, что отличились при Лоди?“ Присутствие главнокомандующего вернуло храбрость солдатам и вдохнуло в них энтузиазм. Бонапарт решил воспользоваться этим, спрыгнул с лошади и, схватив знамя, бросился к мосту с криком: „Следуйте за своим генералом!“ Колонна всколыхнулась, но, встреченная ужасным огнем, снова остановилась. Ланн, несмотря на две свои раны, захотел последовать за Бонапартом; он пал, сраженный пулей в третий раз; генерал Виньоль был ранен. Полковник Мюирон, адъютант главнокомандующего, был убит, прикрывая его своим телом. Все удары достигали цели: в сомкнутой людской массе ядра и пули пробивали огромные бреши. Солдаты, после минутного замешательства, стали отступать как раз в тот момент, когда последнее усилие могло бы принести победу. Главнокомандующий вскочил на лошадь; новый залп опрокинул всех, кто его окружал и кому он был обязан тем, что его самого не убили. Его лошадь, испугавшись, упала в болото и увлекла за собой своего седока, и получилось так, что австрийцы, преследовавшие отступавших французов, оказались на расстоянии пятидесяти шагов. Но генерал-адъютант Бельяр, заметив, что главнокомандующему угрожает гибель, собрал полсотни гренадер и атаковал с криком: „Спасем нашего генерала!“ Хорваты были отброшены за их укрепления».

* * *

Крайне важными в установлении истины представляются «Мемуары» Огюста-Фредерика де Мармона, непосредственного участника Аркольского сражения, в то время полковника и адъютанта Наполеона Бонапарта.

Разберемся сначала с «подвигом» генерала Ожеро, отмеченным Полем-Мари-Лораном де л’Ардешем и некоторыми другими историками. Об этом Мармон пишет следующее:

«Дивизия Ожеро, остановленная в своем движении, начала отступать. Ожеро, желая подбодрить свои войска, схватил знамя и пробежал несколько шагов по плотине, но за ним никто не последовал. Вот такова история этого знамени, о котором столько говорили, что он, якобы, перешел с ним через Аркольский мост и опрокинул противника: на самом деле все свелось к простой безрезультатной демонстрации. Вот так пишется история!»

Действительно, именно так, к сожалению, пишется история. А ведь по итогам своих же собственных отчетов о сражении (Наполеон, понятное дело, ничего подобного писать и не думал) Ожеро получил памятное Аркольское знамя, которое после его смерти было передано его вдовой в Музей артиллерии, где оно до сих пор хранится в одном из залов.

Относительно действий генерала Бонапарта у Мармона мы читаем:

«Генерал Бонапарт, узнав об этом поражении, прибыл в дивизию со своим штабом для того, чтобы попытаться возобновить попытки Ожеро. Для поднятия боевого духа солдат он сам встал во главе колонны: он схватил знамя, и на этот раз колонна двинулась за ним.

Подойдя к мосту на расстояние двухсот шагов, мы, может быть, и преодолели бы его, невзирая на убийственный огонь противника, но тут один пехотный офицер, обхватив руками главнокомандующего, закричал: „Мой генерал, вас же убьют, и тогда мы пропали. Я не пущу вас дальше, это место не ваше“».

Как видим, Мармон четко указывает на то, что Бонапарт находился от пресловутого моста на расстоянии около двухсот метров. Так что и речи не может идти о том, будто главнокомандующий «схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там». Во всяком случае, эта версия самого Наполеона находится в полном противоречии с версией Мармона, находившегося рядом.

Далее Мармон пишет:

«Я находился впереди генерала Бонапарта, а справа от меня шел один из моих друзей, тоже адъютант главнокомандующего, прекрасный офицер, недавно прибывший в армию. Его имя было Мюирон, и это имя впоследствии было дано фрегату, на котором Бонапарт возвращался из Египта. Я обернулся, чтобы посмотреть, идут ли за мной. Увидев Бонапарта в руках офицера, о котором я говорил выше, я подумал, что генерал ранен: в один момент вокруг него образовалась толпа.

Когда голова колонны располагается так близко от противника и не движется вперед, она должна отходить: совершенно необходимо, чтобы она находилась в движении для избежания поражения огнем противника. Здесь же беспорядок был таков, что генерал Бонапарт упал с плотины в заполненный водой канал, в узкий канал, прорытый давным-давно для добычи земли для строительства плотины. Луи Бонапарт и я бросились к главнокомандующему, попавшему в опасное положение; адъютант генерала Доммартена, которого звали Фор де Жьер, отдал ему свою лошадь, и главнокомандующий вернулся в Ронко, где смог обсушиться и сменить одежду».

Очень любопытное свидетельство! Получается, что Наполеон не только не показал со знаменем в руках пример мужества, повлиявшего на исход сражения, но и создал (пусть невольно) в узком дефиле беспорядок, приведший к дополнительным жертвам. Атака в очередной раз захлебнулась, а насквозь промокшего главнокомандующего поспешно увезли в тыл.

Относительно всего этого Мармон делает следующий вывод:

«Вот история знамени, которое на многих гравюрах изображено в руках Бонапарта, пересекающего Аркольский мост. Эта атака, простое дерзкое предприятие, также ни к чему не привела. Единственный раз во время Итальянской кампании я видел генерала Бонапарта, попавшего в реальную и большую опасность для своей жизни».

Полковнику Мюирону Мармон посвящает всего одну фразу, утверждая, что «Мюирон пропал без вести в этой суматохе; возможно, он был сражен пулей и упал в воды Альпона».

Здесь Мармона трудно упрекнуть в предвзятости. Жан-Батист Мюирон был его другом детства, так что умышленно принижать его заслуги у Мармона не было никакого резона. Скорее всего, Мюирон действительно пропал без вести в возникшей сутолоке. Он был честным и храбрым офицером, он погиб от австрийской пули и, по мнению Мармона, совершенно не нуждался в каких-либо вымышленных легендах.

Как видим, с самого начала своей военной карьеры Наполеон начал заниматься тем, что приукрашивал отчеты о своих победах, очень часто приписывая себе то, чего не было вообще, либо то, что совершали совершенно другие люди.

* * *

А вот что рассказывают в своих «Мемуарах» другие участники событий у Аркольского моста.

Генерал Франсуа Роге вспоминает:

«Батальону был отдан приказ атаковать Арколе. <…> Мы двинулись вперед, ведомые генералом Гарданном; и мы встретили Бонапарта на разветвлении дороги, ведущей к мосту. Солдаты приветствовали его криками: „Да здравствует республика!“ „Солдаты 32-й полубригады, я рад вас видеть!“ — ответил главнокомандующий. Батальон атаковал дамбу. Но там мы наткнулись на отряд хорватов. Для них это оказалось неожиданным, и часть из них побросала оружие, а остальные побежали к Арколе. Проход был недостаточно широк, и многие попадали в болото или в Альпоне. Сильная колонна венгерских гренадеров с двумя орудиями стояла на мосту напротив нас, и она внесла неуверенность в наше продвижение. <…> В это время Массена поддержал нас с другими двумя батальонами. И тогда генерал Гарданн один выбежал на дамбу. Со шпагой в руке, он высоко поднял свою шляпу, закричал: „Вперед!“ — и тут же упал тяжело раненный».

Кому-то это может показаться странным, но в рассказе генерала нет ни слова о геройском поведении Наполеона.

Сам Андре Массена позднее написал:

«Адъютант Мюирон был убит, генерал Вердье и генерал-адъютанты Виньоль и Бельяр были ранены. Беспорядок достиг наивысшей степени. Солдаты, толкая друг друга, старались укрыться от вражеского огня, но плотина была недостаточно широкая, чтобы дать дорогу беглецам, и многие из них попадали в болото, находившееся по обе стороны, увлекая за собой Бонапарта, которого закрывали своими телами его брат Луи и адъютанты Жюно и Мармон. Вынужденный прокладывать себе дорогу через густую и глубокую топь, главнокомандующий, которому за несколько мгновений до этого подали коня, опрокинулся вместе с ним. Луи сумел схватить его за руку, но вес тела его брата увлек и его, и тогда Мармон и два младших офицера, оказавшиеся поблизости, пришли на помощь и вытащили главнокомандующего из трясины, которая уже готова была его поглотить».

У адъютанта Наполеона Юзефа Сулковского читаем:

«Австрийцы изо всех сил защищали Арколе, и этот пункт стал неприступным. Ожеро предпринял тщетную попытку овладеть им в одиннадцать часов; в полдень Бонапарт осуществил вторую попытку, но это тоже не имело успеха. <…> Генерал Бонапарт был сброшен бежавшими назад в ров, и, если бы австрийцы знали о том беспорядке, в котором находилась французская армия, они взяли бы много пленных. В одиннадцать часов вечера обойденный с тыла Арколе был взят, но ничего большего не последовало: выгода от этого была незначительна».

Как видим, все очевидцы говорят примерно одно и то же, и подвергать сомнению все эти свидетельства вряд ли имеет смысл.

* * *

Теме «подвига» Наполеона на Аркольском мосту посвящена отдельная глава в книге современного историка Пьера Микеля, носящей недвусмысленное название «Измышления Истории». Пьер Микель пишет:

«Видя, что его солдатам не удается захватить мост, Бонапарт решил лично возглавить операцию. Он схватил знамя первого батальона гренадеров Парижа и бросился на деревянный настил моста. Там он водрузил древко и закричал — во всяком случае, так гласит легенда: „Вы что, не солдаты Лоди!“ Но, к великому сожалению, ему пришлось признать, что это были совсем не солдаты Лоди. За ним не последовал никто, и командующий оказался мишенью стоявших перед ним стрелков противника. Засвистели пули. Наполеон Бонапарт вынужден был поспешно отступить. Несколько человек бросились ему навстречу. Ускорив бег, он споткнулся и упал в воду. Не очень лестное положение для главнокомандующего».

Далее Пьер Микель рассказывает еще об одном случае, произошедшем в то же самое время на Аркольском мосту, когда 18-летний барабанщик Андре Этьенн из 99-й полубригады действительно увлек за собой растерявшихся и начавших отступать французских солдат.

Сопоставляя эти две истории, Пьер Микель делает вывод:

«Эти два эпизода на Аркольском мосту не прошли даром для Наполеона. Используя небольшую ложь, он сумел приукрасить их. Продюсеры и режиссеры признали бы в будущем императоре своего. Не сумев, вопреки желанию, стать творцом своего века, Наполеон стал романистом, художником своей собственной исключительной авантюры. Возжелав перенести на холст — экран той эпохи — пример, иллюстрирующий его зарождающуюся славу, Бонапарт поручил молодому художнику Антуану Гро создать произведение. По мнению молодого двадцатишестилетнего генерала, только такой же молодой художник — а Гро было двадцать лет — мог при помощи своей кисти передать то, что генерал испытывал во время этой кампании. Ему не пришлось долго искать творца. Гро сам был ему вскоре представлен в Милане Жозефиной, повстречавшей его во время своего путешествия в Италию. Бонапарт проникся симпатией к молодому человеку, искусство которого ему понравилось. Как и обычно, Бонапарт направил свои пожелания Гро, которому оставалось лишь провести несколько сеансов позирования, позволившие ему наиболее достоверно представить модель в наиболее естественном состоянии, которое одновременно было бы и наиболее символическим и наиболее убедительным. Таким образом, в наше подсознание пришла картина героя в униформе республиканского генерала, орлиным взором взирающего на идущих за ним солдат (которых, однако, не видно), с развевающимися на ветру волосами, затянутого великолепным трехцветным поясом и размахивающего знаменем, открывающим ему дорогу в будущее. Затем Аркольский мост был многократно воспроизведен другими великими художниками того времени. Так, например, Шарль Верне написал картину „Сражение на Аркольском мосту“, которая смогла совместить несколько различных версий: не только Бонапарта с простреленным трехцветным знаменем в руках, ведущего за собой войска, но и юного барабанщика, увлекающего своего командира в бой. Эта картина затем воспроизводилась в десятках экземпляров на гравюрах, на фарфоре и т. д. Славная судьба для эпизода, не являвшегося таковым. Но победа может возвысить все, особенно мелкие правдивые факты, за которыми можно скрыть морщины большого обмана».

Как известно, картина Гро намного пережила своего автора и того, кто на ней изображен. Именно по ней миллионы людей до сих пор судят о «героизме» Наполеона на Аркольском мосту, забывая, что картина — это не фотография, и совершенно не задаваясь вопросом, а было ли все это на самом деле. Вывод Пьера Микеля однозначен: Наполеон умышленно создавал свою легенду, и создание это «происходило ценой таких вот приближений и подобного рода маленьких натяжек».

Не будем же забывать об этом, читая бесконечные восхищенные отзывы о «беспримерном наполеоновском военном гении».

Наполеон понял выгоду, которую можно извлечь из уготовленной ему судьбы. С самого начала <…> он начал реконструировать свою карьеру.

Тьерри Лентц, французский историк

Глава 3. «Странная» смерть генерала Гоша

Его гордый характер, а также огромное влияние на солдат с некоторых пор вызывали страх у Директории и Бонапарта, который видел в нем грозного соперника.

Франсуа-Ксавье де Феллер

Так или иначе — ведь нас же было двое, тогда как нужен был только один.

Наполеон

Свой «подвиг» на Аркольском мосту Наполеон совершил 15 ноября 1796 года, а 15 сентября 1797 года не стало его главного соперника — генерала Гоша.

Лазар Гош родился 24 июня 1768 года в Версале. Его отец служил конюхом в королевских конюшнях. В пятилетнем возрасте Лазар лишился матери, которая умерла при очередных родах, и отец отдал его на воспитание своему двоюродному брату-священнику. В 14 лет Гош поступил на службу в королевские конюшни, а через три года был переведен в пешую гвардию, из которой вышел сержантом гренадер. Произошло это перед самым началом Революции.

Патриот, человек пылкого характера и выдающейся храбрости, Гош активно включился в революционные события 1789 года, вступил в Национальную гвардию, участвовал во взятии Бастилии.

В 1792 году Гош стал лейтенантом 58-го полка и участвовал в героической обороне Тьонвилля от пруссаков. После этого он вступил в Арденнскую армию к генералу Венёру, который взял своеобразное шефство над молодым человеком. Они стали большими друзьями. С 3 марта 1793 года Гош служил адъютантом генерала, а когда тот был арестован (эта печальная судьба ждала тогда многих генералов Революции), выступил в его защиту и тоже попал за решетку. Вышел на свободу Гош лишь 23 августа.

После этого Гош был направлен в Дюнкерк, где отличился в борьбе с войсками герцога Йоркского. За это Комитет общественного спасения 13 сентября 1793 года произвел его (в 25 лет!) в бригадные генералы.

Перейдя главнокомандующим в Мозельскую армию, 26 декабря 1793 года Гош разбил австрийцев у Гейсберга, предотвратив их вторжение в Эльзас. Однако летом 1794 года, став жертвой нелепого обвинения (говорят, что к этому приложил руку член Конвента Луи-Антуан де Сен-Жюст, желавший видеть на этом посту генерала Пишегрю), он был арестован, привезен в Париж и брошен в тюрьму Консьержери.

После падения Робеспьера Гоша освободили, и в августе 1794 года он возглавил Западную армию, действовавшую против роялистов в Нормандии и Бретани. Прибыв в Шербур, Гош нашел там полностью деморализованную армию и тут же принялся за ее реорганизацию.

Особую популярность генерал Гош получил после разгрома в июле 1795 года состоявшего из англичан и эмигрантов роялистского десанта на полуострове Киберон. Высадка руководилась графами де Пюисси и д’Эрвиллем, непомерные амбиции которых оказались одним из источников будущего краха. Эти два человека постоянно спорили друг с другом и лишь теряли драгоценное время. Генерал Гош во главе 13 тысяч солдат заставил роялистов отступить на полуостров Киберон, где им была подстроена ловушка, из которой никому уже не суждено было вырваться.

«Англичане, эмигранты и шуаны в крысоловке, а я, с несколькими крупными кошками, стою в дверях», — писал Гош Конвенту.

16 июля роялисты осуществили попытку прорыва, но попали под огонь республиканцев. Генерал Гош перешел в контрнаступление и одержал блестящую победу. Те, кто не погиб, были вынуждены капитулировать, лишенные возможности вернуться на корабли, которые не могли приблизиться к берегу из-за сильного волнения на море. Но в те суровые времена пленных брать было не принято. Около 800 уцелевших дворян-роялистов и их приверженцев были расстреляны в ближайших городах Оре и Ване, лишь несколько крестьян было помиловано, чтобы не вызвать возмущений в бретонских деревнях.

В 1796 году генерал Гош возглавил армию, готовившуюся к высадке в Ирландии, но эта экспедиция закончилась, толком и не начавшись, и о ней быстро забыли.

23 февраля 1797 года Гош возглавил знаменитую Самбро-Маасскую армию. Прибыв в Кёльн, новый главнокомандующий активно взялся за реорганизацию вверенных ему войск. Обладая огромной властью, он быстро проявил свои административные таланты. Армия ожила и вновь стала годной для решения самых больших задач. Солдаты обожали Гоша за его отвагу и деловитость. По словам современников, из всех французских генералов того времени у Гоша была «самая длинная сабля и самые короткие речи».

18 апреля армия Гоша перешла через Рейн по Нойвидскому мосту и атаковала австрийскую армию генерала Пауля Края фон Крайова в Гедерсдорфе. Победа Гоша была блестящей: французы захватили несколько тысяч пленных, 7 знамен, 27 орудий и около 60 зарядных ящиков. После этого генерал Гош стал одним из самых популярных генералов Франции. О его армии стали говорить, что она не менее славна, чем Итальянская армия генерала Бонапарта. Самого Гоша назвали Рейнским Бонапартом.

* * *

Триумфальное шествие Самбро-Маасской армии продолжилось, но тут произошло нечто невероятное: находясь в самом зените своей славы, этот молодой (29 лет!) и пышущий здоровьем генерал вдруг неожиданно умер 19 сентября 1797 года в прусском городе Вецларе.

Гош заболел и умер настолько быстро, что окружавшие его генералы просто впали в шок и стали выдвигать различные гипотезы о причинах произошедшего. Так, например, начальник артиллерии в армии Гоша генерал Дебелль 16 сентября писал Директории:

«Пишу вам весь в слезах:, граждане Директоры, находясь посреди плачущих друзей, и я не могу дать никаких разъяснений по поводу обстоятельств, отнявших у Франции генерала Гоша. Обладая крепким и пылким темпераментом, генерал Гош при этом, однако, был удивительно чувствительным, испытывал только живые и жгучие ощущения. Малейшие события он принимал чрезвычайно близко к сердцу. Революция только развила его темперамент; брошенный в этот большой водоворот, Гош использовал все свои возможности, чтобы достойно сыграть ту роль, которая была ему предначертана. <…>

Примерно месяц назад он начал мучиться насморком и стеснением в груди. Это началось у него еще в Бресте, но тогда он не обращал на это внимания. На его спасение были брошены все силы; семь или восемь дней он испытывал сильные приступы удушья. <…>

Наконец, вчера вечером, после относительно спокойного дня, когда он даже мог заниматься делами, его страдания усилились, ужасное удушье привело к потере сознания, и через несколько часов неописуемых мучений он умер у меня на руках».

Начальник штаба армии Гоша генерал Ренье писал 17 сентября генералу Моро:

«Я присутствовал при последних минутах жизни генерала Гоша. Его астма мешала ему говорить и ночью вызвала удушье. Он письменно передал мне ряд вопросов о положении в армии, говорить он уже не мог».

В своих «Мемуарах» маршал Груши, служивший в 1796–1797 годах под началом Гоша, констатировал:

«15 сентября 1797 года юный герой, соперник Бонапарта и не менее великий военачальник, умер в Вецларе. Вообще-то, полагают, что он был отравлен».

О том, что эта внезапная смерть не была следствием обычной болезни, поговаривали многие современники Гоша. Затем эти слухи материализовались в работах целого ряда авторов. В частности, французский историк Абель Гюго излагает следующую версию событий:

«Однако Гоша уже поразила болезнь, которая сведет его в могилу. Этой болезнью сначала был объявлен обычный насморк, который он не желал лечить и от которого поначалу легко можно было бы избавиться, дав себе несколько дней отдыха… Болезнь быстро развивалась: Гош стал очень раздражительным, но, несмотря на советы врачей, он не прекращал заниматься делами Республики».

Далее Абель Гюго делает вывод:

«Было много версий смерти генерала Гоша; многие из них сводятся к тому, что действительной ее причиной был яд».

А какой, собственно, вывод можно сделать, если умер не просто 29-летний молодой человек, что само по себе неестественно, а популярнейший и талантливейший генерал того неспокойного времени. Франция, Париж, армия не хотели верить, что этот герой умер естественной смертью.

Тело генерала Гоша было перевезено в Кобленц, и 20 сентября там было произведено вскрытие. Относительно результатов этого вскрытия существует множество так называемых свидетельств, но все они удивительным образом противоречат друг другу. Тот же генерал Дебелль, например, писал: «Завтра будет произведено вскрытие, чтобы развеять слухи о его отравлении, которые уже начали распространяться».

Эдуар Гашо в статье «Смерть Гоша», опубликованной в 1902 году, утверждает, что «вскрытие, произведенное 20-го числа, показало, что смерть была естественной». Однако после этого Гашо отмечает, что «гроб Гоша поторопились закрыть».

С другой стороны, множились мнения, приписывавшие смерть генерала Гоша действию яда. Якобы вскрытие трупа показало наличие следов насильственной смерти.

Александр-Шарль Русселен, граф Корбо де Сент-Аль-бен, автор одной из первых биографий Гоша, описывает вскрытие следующим образом:

«Желудок и кишечник были вскрыты по всей длине. первый показал наличие широких черных следов в центре и менее четких следов по окружности, а также множественных точек, которые местами почти сливались».

В этом Русселен видит результат химического воздействия на организм генерала Гоша, хотя проводивший вскрытие врач Пуссельг якобы не нашел признаков насильственной смерти. Кому же верить?

Еще один биограф Гоша Эдуар Бергунью в «Эссе о жизни Лазара Гоша», опубликованном в 1852 году. пишет:

«Одинаково трудно принять и отвергнуть обвинения в отравлении. В нескольких строках доклада о болезни Гоша Пуссельг положительно утверждает, что генерал не был отравлен; с другой стороны, характер повреждения кишечника, отмеченный им в отчете о вскрытии, похоже, противоречит его же выводу и свидетельствует о наличии яда. Понятно, что друзья генерала в этом противоречии нашли доказательство преступления».

Альфонс де Бошам в своем исследовании «История войны в Вандее» называет не только тип использованного яда, но и имя убийцы. В этой связи наиболее часто называется следующее имя исполнителя отравления — Гийомо. Это был простой кузнец, и он не имел никаких личных мотивов для убийства генерала. Очевидно, что он мог быть лишь инструментом в чьих-то руках. Но в чьих? Многие обвиняют в убийстве генерала Гоша англичан, но в чем только не обвиняли этих извечных врагов Франции? Обвиняют Директорию, обвиняют роялистов, обвиняют шуанов, в частности одного из их офицеров Шарля Марсьяля. Кто-то, следуя известной французской поговорке, ищет в этом деле следы женщины.

Александр-Шарль Русселен в своей книге «Жизнь Гоша» предполагает, что виновником смерти Гоша мог быть и его враг генерал Пишегрю. Его он называет «зловещим человеком», добившимся удаления Гоша из армии, а затем и его ареста. Но доказательств этой версии он не приводит, да и какие могут этому быть доказательства?

* * *

Наиболее приемлемым выглядит гипотеза, что главным убийцей генерала Гоша была политика. причем очень большая политика. Наиболее четко эту мысль формулирует и обосновывает американский историк Вильям Миллиган Слоон в своей книге «Новое жизнеописание Наполеона». Он отмечает, что весной 1797 года в Париже стали поднимать голову роялисты: их сторонник. новый член Директории маркиз Франсуа деБартелеми. тесно сошелся с тогдашним военным министром Лазаром Карно, в парижском квартале Клиши открыто собирался роялистский клуб, который посещали многие члены законодательных органов Франции, Совета старейшин и Совета пятисот, в частности состоявший председателем последнего популярный в армии генерал Шарль Пишегрю. Положение Директории стало весьма опасным.

У профессора Слоона мы читаем:

«Радикальные ее члены считали необходимым, для спасения самих себя и республиканской конституции. как можно скорее назначить способного и преданного генерала командующим внутренней армией, то есть парижским комендантом. Они последовательно обращались к Моро, Гошу и, наконец, к Бонапарту, Моро не обнаружил особенной преданности к радикальной республике. Блестящий полководец Гош согласился помочь Директории и охотно принял на себя выполнение придуманного Баррасом плана сосредоточить в Париже войска под предлогом одновременной реорганизации обеих армий, северной и внутренней, причем должно было измениться прежнее расквартирование дивизий. Для более удобного выполнения проекта признано было уместным назначить Гоша военным министром. Оказалось, однако, что ему не исполнилось еще тридцати лет, а потому, на основании конституции, он еще был слишком молод для того, чтобы занимать министерский пост.

Бонапарт фактически изъявил уже свою готовность помочь Директории. Он командировал в Париж честолюбивого, пылкого и бесстрашного генерала Ожеро, без того уже просившегося туда в отпуск по домашним обстоятельствам. <…> Ожеро, не стесняясь, хвастался тем, что его прислали в Париж, чтобы передушить роялистов. Тотчас же по приезде в столицу он был назначен главнокомандующим внутренней армией».

Таким образом, Директория на какое-то время обезопасила себя. Военный министр Карно переписывался с Наполеоном и ничего не знал об интриге между влиятельным членом Директории Полем Баррасом и Гошем. А тем временем генерал Ожеро тайно ввел в Париж 20-тысячный корпус верных ему войск. Эти события, известные под названием «переворот 18 фрюктидора», привели к тому, что министр Карно еле успел спастись бегством, а другой оппозиционный член Директории Бартелеми был арестован и брошен в тюрьму. Множество членов Совета старейшин и Совета пятисот бежали или были сосланы в Гвиану в болота Кайенны.

Вильям Миллиган Слоон продолжает:

«Необходимо принять во внимание, что государственный переворот 18 фрюктидора был произведен отчасти по указаниям Бонапарта, приславшего радикальным членам Директории одного из надежнейших своих генералов. Таким образом, Бонапарту удался очередной шаг на пути, долженствовавшем сделать его властелином над армией, а через ее посредство и над всей Францией.

Преждевременная смерть Гоша лишила почти тогда же Францию единственного генерала, который мог своей гениальностью поспорить с Бонапартом, и вместе с тем избавила Наполеона от опасного политического соперника».

Как видим, Наполеон был напрямую заинтересован в устранении конкурента, и общественное мнение, пусть не открыто, а с оглядкой и только шепотом, сразу же стало указывать в его сторону. Ведь Гош обладал славой непобедимого генерала Республики. Он был крайне популярен в войсках. У него были свои влиятельные покровители в Париже.

Гош, большой политик и великий полководец, жадный до славы и обожаемый войсками, представлял собой из всех генералов того времени самого опасного соперника для Бонапарта. Жажда власти могла быть общей у этих людей. <…> А пример Цезаря и пример Брута одинаково заразительны.

Жак Марке де Монбретон, барон де Норвэн, французский писатель

И, кстати, проблема тут заключалась еще и вот в чем: поговаривали, что до ее знакомства с Бонапартом Лазар Гош был любовником Жозефины де Богарне…

Об этом последнем факте в книге «Наполеон Первый» Фридриха Кирхейзена сказано следующее:

«Говорят, что Жозефина в это время находилась в близких отношениях с генералом Гошем. Если это правда, то связь эта длилась чрезвычайно недолго, так как Гош покинул Париж 11 или 12 фрюктидора, то есть спустя всего три недели после освобождения Жозефины из тюрьмы, отправившись в качестве главнокомандующего прибрежной армией в Шербур. Возможно, однако, что она вступила с ним в связь еще в монастыре кармелиток, в котором он также был заключен, так как Гош был не только красивым человеком, покорявшим все женские сердца, но и большим ловеласом. Как бы то ни было, но Жозефину за это осуждать нельзя, особенно же в то аморальное время. Более всего распространению слуха о связи Жозефины с Гошем способствовало то, что Гош после своего освобождения взял к себе маленького Эжена. Генерал сделал это, однако, больше из дружбы к Александру де Богарне, с которым разделял тюремное заключение».

Общеизвестно, что не избалованный женским вниманием генерал Бонапарт с первого взгляда влюбился в изящную и весьма искушенную в любовных делах креолку Жозефину, но не до такой же степени, чтобы начать сводить счеты со всеми ее предыдущими кавалерами, тем более что их было великое множество, включая, как говорят, и самого Поля Барраса.

Истинная серьезность противостояния Наполеона Бонапарта и Лазара Гоша, конечно же, заключалась в другом. Ее совершенно справедливо подметил современный российский историк В. Н. Шиканов:

«Все знавшие этого человека люди неизменно подчеркивали его беззаветную преданность республиканским идеалам. В связи с этим вполне вероятно, что 18 брюмера генералы Гош и Бонапарт оказались бы по разные стороны баррикад. В этом случае Франция подверглась бы ужасам новой гражданской войны с далеко не очевидным исходом».

Наполеон в своих «Воспоминаниях», конечно же, отвергает все эти нападки, причем он исключает не свою причастность к смерти Гоша, а сам факт его отравления. У Наполеона мы читаем:

«Генерал Гош, командующий Самбро-Маасской армией, неожиданно скончался в это время в Майнце. Многие думали, что он был отравлен. Это мнение необоснованно».

Необоснованно, и все тут! И не нужны никакие другие доводы. Но, как известно, дыма без огня не бывает. И пусть биограф Гоша Александр-Шарль Русселен с сожалением констатирует, что «мы так никогда и не узнаем, кто был преступником и имело ли место преступление». Да, это, конечно, так, но первым вопросом при любом расследовании является вопрос: «Кому это выгодно?» И первым приходящим в голову ответом на этот вопрос в случае с генералом Гошем является следующий: «Конечно же, Наполеону Бонапарту!»

Биограф Наполеона Жак Бэнвилль отмечает. что среди военных у Наполеона было лишь два конкурента — это были генералы Гош и Жубер. Гош неожиданно умер в 1797 году в Вецларе, Жубер был убит в двумя годами позже в сражении при Нови. Вывод этого историка относительно Наполеона достаточно циничен: «Трудно сказать, имел ли он другие преимущества над своими конкурентами, но он имел главное — он остался жив».

Французский проповедник Жан-Батист Массийон справедливо замечал в свое время, что «удачливый злодей часто становится величайшим человеком своего века». Впрочем, он умер задолго до рождения Наполеона и никак не мог иметь в виду именно его.

Тело генерала Гоша было захоронено в замке Петерсберг близ Кобленца. Его могила находится там рядом с могилой другого знаменитого генерала Французской республики Франсуа Марсо, с которым Гоша связывало чувство искренней дружбы.

По запросу депутата Малибрана Совет пятисот принял решение осуществить торжественное прощание с Гошем, и оно было проведено в Париже 1 октября 1797 года. На мероприятии присутствовали многие члены правительства, политики, дипломаты и военные. Четыре ветерана несли бюст Гоша. В почетном карауле стояли генералы Ожеро, Бернадотт, Эдувилль и Тилли. Президент Директории произнес хвалебную речь в честь героя, а хор из 40 девушек в белоснежных одеждах исполнил гимн, специально сочиненный композитором Луиджи Керубини на слова Мари-Жозефа Шенье, брата гильотинированного поэта Андре Шенье.

Наполеона при этом, естественно, не было. Он прибыл в Париж лишь 5 декабря 1797 года.

Глава 4. Ужасный итог египетской экспедиции

Флот был уничтожен, армия покинута, безнадежная экспедиция провалилась — и все это каким-то образом окружило его имя еще большей славой.

Хилэр Беллок

Государь, который думает о людях и строит собственное счастье на их благополучии, — в каком романе можно найти сие?

Наполеон

Как известно, 4 мая 1798 года Наполеон отправился в Тулон, где принял начальство над 40-тысячным войском, собранным в окрестностях города, а 20-го числа огромная французская эскадра (около 350 судов разного вида) вышла в открытое море. Так начиналась знаменитая экспедиция Бонапарта к берегам Египта.

11 июня 1798 года эскадра подошла к берегам Мальты. Отряд, высаженный на скалистый остров, быстро овладел большей его частью, а крепость Ла-Валетта капитулировала.

Десять дней прожил Наполеон на острове, захватил все запасы на складах и в арсеналах, взял из церквей золото и серебро, учредил республиканское правление и отправился дальше.

Вечером 1 июля 1798 года войска Наполеона начали высадку на Египетском берегу. Происходило это около Александрии, и уже на следующий день город был захвачен. Потом армия двинулась через пески на Каир. Во время этого марша солдаты и офицеры страдали от отсутствия воды: население деревень в панике покидало свои дома и, убегая, бросало отраву в колодцы. Воины-мамлюки медленно отступали, периодически беспокоя французов, а затем на своих великолепных лошадях скрываясь от погони.

* * *

21 июля произошла знаменитая битва у пирамид.

— Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид! — крикнул Наполеон, обращаясь к своей армии перед началом этого сражения.

Французская армия встала параллельно Нилу, на котором господствовал противник. В турецкой пехоте было мало порядка, и она не представляла особой опасности, равно как и арабы, ценность которых в реальном деле была близка к нулю. Следовало опасаться только корпуса мамлюков.

Мурад-бей, главнокомандующий противника, имея многочисленную кавалерию, решил ударить в промежуток между дивизиями Дезэ и Ренье. Этот маневр был проделан с такой быстротой, что с трудом верилось, что генерал Дезэ успеет занять оборонительную позицию. Однако он успел построить своих солдат в каре. Генерал Ренье, со своей стороны, не замедлил занять оборонительную позицию и открыть огонь. Дивизия Дюгуа, с которой находился главнокомандующий, изменила направление движения и очутилась между Нилом и войсками генерала Дезэ.

В течение 30 минут мамлюки упорно гарцевали среди пыли, дыма и пуль под стоны умирающих. В конце концов, ничего не добившись, они умчались за пределы досягаемости огня. Мурад-бей с тремя тысячами всадников отошел на Гизу, по дороге в Верхний Египет, а остальные начали метаться из стороны в сторону и наконец, следуя естественному импульсу, бросились в воды Нила, где несколько тысяч человек тут же утонуло.

Все пушки противника и обоз оказались в руках французов.

Французская армия лишилась всего 300 человек убитыми и ранеными. Противник же потерял убитыми, ранеными, утонувшими или пленными более 10 тысяч человек.

* * *

А потом французские войска торжественно вступили в Каир, имевший тогда около 300 тысяч населения. Там была оборудована главная квартира, и город стал почитаться как столица того государства, которое Наполеон хотел образовать на Востоке.

Желая усилить свою власть, он не постеснялся объявить себя перед мусульманами посланником самого Господа Бога.

По возвращении из этой экспедиции Наполеон узнал об истреблении британцами своего флота в Абукирском заливе, произошедшем 1–3 августа 1798 года. Эта страшная весть повергла его в глубокую печаль.

Теперь, казалось, рушились все замыслы Наполеона о владычестве на Востоке, ведь адмирал Нельсон уничтожил при Абукире не только весь французский флот, но и всю будущность великого предприятия. Это и понятно, ведь британцы полностью взяли в свои руки контроль над Средиземным морем и над всеми коммуникациями, потенциально соединявшими запертую теперь в Египте французскую армию с внешним миром.

Между тем указ султана, прочитанный во всех мечетях, возвестил мусульманам о вероломном вторжении французов в Египет и призвал их к оружию. В ночь на 21 октября 1798 года в Каире произошло восстание, но оно, похоже, только утвердило в этой стране власть Наполеона: большая часть мятежников, засевших в одной мечети, была разгромлена артиллерией, а все взятые с оружием в руках подверглись смертной казни. Затем в продолжение целого месяца ежедневно расстреливали по 12 человек. Эта система террора дала Бо на парту и деньги, и съестные припасы, и совершенную покорность населения.

В феврале 1799 года Наполеон начал поход в Сирию, а в начале марта изнуренная многочасовыми переходами под палящим солнцем армия подошла к Яффе. Овладение этой крепостью-портом было необходимо для того, чтобы открыть хоть какое-то морское сообщение и принять несколько судов с боеприпасами и продовольствием. Идти на Иерусалим, не заняв Яффу, — это было бы равно нарушению всех правил предосторожности.

Итак, Наполеон встал лагерем перед Яффой, блокировав город. Дивизия генерала Ланна образовала левый фланг осадной армии, генерала Бона — правый. Генерал Клебер был выделен для наблюдения за противником на реке Нахр, а Ренье командовал арьергардом.

6 марта Яффа была взята.

О том, что произошло дальше, сам Наполеон пишет:

«Пленных оказалось 2500 человек, в том числе 800 или 900 из гарнизона Эль-Ариша. Последние, после того как они поклялись не возвращаться в Сирию раньше чем через год, сделали три перехода в направлении Багдада, но затем обходным путем прибыли в Яффу. Таким образом, они нарушили свою клятву; их расстреляли».

На самом деле произошло следующее. Когда французская армия подошла к Яффе, Наполеон приказал объявить населению, что если город будет взят приступом, то все жители будут уничтожены, ибо в плен никого брать не станут. Яффа не сдалась. 6 марта последовал штурм, и, ворвавшись в город, солдаты принялись истреблять буквально всех, кто попадался под руку. Все дома и магазины подверглись разграблению. Некоторое время спустя, когда избиения и грабеж уже подходили к концу, Наполеону доложили, что около 4 тысяч уцелевших турецких солдат укрылись в одном со всех концов закрытом месте, готовые обороняться до последней капли крови.

Эжен де Богарне (сын Жозефины от первого брака) был послан Наполеоном пообещать туркам сохранение жизни, и тогда они вышли из своего укрепления, сложив оружие. Французы заперли пленников в сараях. Однако после этого Наполеон заявил:

— И что мне теперь с ними делать? Чем их кормить? У меня нет провианта!

Действительно, у него не было ни достаточного количества судов, чтобы отправить пленных морем в Египет, ни свободных войск, чтобы конвоировать их через пустыню… В результате Наполеон провел в размышлениях три дня, а на четвертый отдал приказ расстрелять пленных. Всех без исключения. Четыре тысячи человек были выведены на берег моря и там все до одного уничтожены.

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш в своей «Истории императора Наполеона» пишет:

«Шестого марта Яффа была взята приступом и предана на грабеж и убийство. Бонапарт, чтобы удержать неистовство солдат, послал своих адъютантов Богарне и Круазье, которые подоспели ко времени и спасли жизнь четырех тысяч албанцев и арнаутов, составлявших часть гарнизона и укрывшихся в пространных караван-сараях. Когда главнокомандующий увидел такое множество пленных, то воскликнул: „Что прикажете мне с ними делать? Чем мне их кормить? На чем переправить во Францию или в Египет? Вот наделали-то дела!“ Адъютанты стали извиняться тем, что не принять капитуляции было бы опасно, и притом напомнили, что они были посланы именно для исполнения человеколюбивых видов главнокомандующего. Наполеон возразил: „Да, без сомнения, в отношении к женщинам, детям, старцам; но мое приказание вовсе не касалось вооруженных солдат; лучше было умереть, чем привести мне всех этих несчастных. Ну что я с ними стану делать?“ И Наполеон целых три дня рассуждал об участи пленников, ожидая, не придут ли с попутным ветром какие суда, которые бы избавили его от необходимости снова проливать кровь людей. Но на море не появлялось ни одного паруса; войско начинало роптать, и приказ о расстреле арнаутов и албанцев отдан 10 марта».

Итак, 4 тысячи пленников были выведены на берег моря и расстреляны. «Никому не пожелаю пережить то, что пережили мы, видевшие этот расстрел», — признался потом один из французских офицеров.

В книге «Тайные злодеяния и явные лжи и обманы Наполеона Бонапарта», изданной в 1816 году, по этому поводу говорится:

«Пули и картечь градом посыпались на несчастные и беззащитные жертвы. Между тем Наполеон издали смотрел в зрительную трубку и, приметив поднявшийся дым, радостно воскрикнул: „Их нет!“ Генерал Клебер сильно выговаривал Наполеону за сие злодейство. С сего времени Наполеон воспылал мщением к Клеберу. Не умершие турки от пуль и картечи доколоты были штыками».

Позднее о событиях в Яффе Наполеон рассказал лорду Эбрингтону, одному из наиболее просвещенных и заслуживающих доверия путешественников, посетивших его на острове Эльба, следующее:

— В Яффе я действительно приказал расстрелять около двух тысяч турок. Вы находите, что это чересчур крутая мера? Но в Эль-Арише я согласился на их капитуляцию под условием, что они возвратятся в Багдад. Они нарушили это условие и заперлись в Яффе; я штурмом взял этот город. Я не мог увести их с собой в качестве пленных, потому что у меня было очень мало хлеба, а эти молодцы были слишком опасны, чтобы можно было вторично выпустить их на свободу, в пустыню. Мне ничего другого не оставалось, как перебить их.

Безусловно, по военным законам, пленный, не сдержавший данного слова, уже не мог рассчитывать на пощаду. Тем не менее, как отмечает Стендаль, «это жестокое право победителя редко осуществлялось», а в те времена, то есть в самом конце XVIII века, «никогда не применялось к такому множеству людей одновременно».

Кстати, произошедшее в Яффе нанесло очень сильный удар по неокрепшей еще нервной системе сына Жозефины, считавшего себя виновником гибели людей, которым он лично пообещал свободу. Однако, что бы он ни думал по этому поводу, изменить что-либо он был не в силах.

* * *

19 марта 1799 года французская армия подошла к крепости Сен-Жан-д’Акр, находившейся в 30 лье[1] к северо-западу от Иерусалима и в 36 лье к юго-западу от Дамаска. Ее осада длилась более двух месяцев и окончилась полной неудачей. Причин тому множество: у Наполеона не было осадной артиллерии и других осадных принадлежностей, обороной крепости руководили опытные английские офицеры, с моря осажденным постоянно подвозились припасы и оружие, турецкий гарнизон был слишком силен и т. д.

В продолжение двухмесячной осады французы восемь раз ходили на приступ и каждый раз были отражены с большим уроном. Наполеон лишился трети своей армии и потерял бы ее до последнего человека, если бы не преодолел свое упрямство. В конечном итоге ему пришлось снять осаду, за время которой французы потеряли около 3 тысяч человек, в том числе дивизионного генерала Бона, бригадного генерала Рамбо, полковников Буайе и Вену, а также адъютанта главнокомандующего капитана Круазье. Но наиболее чувствительной потерей была гибель генерала Каффарелли дю Фальга.

* * *

Отметим, что у Сен-Жан-д’Акра Наполеон совершил еще одно злодеяние.

Он вызвал одного из французских врачей и сказал ему:

— Больницы завалены ранеными и больными. Для предупреждения заразы остается одно средство — истребление всех больных!

Человеколюбивый врач тщетно старался отговорить Наполеона от его зверского предприятия. Он даже настаивал на своем мнении. А потом заявил:

— Не хочу быть убийцей, и если злодеяния делают великих людей, то благодарю Бога, что я не способен к злодействам!

Между тем по приказу Наполеона один аптекарь все же взялся за это дело: он подмешал в пищу опиум, и через несколько часов умерло около 180 человек.

Потом, уже на острове Эльба, Наполеон так ответил лорду Эбрингтону на его вопрос об этом отравлении:

— В этом есть доля правды. Несколько солдат моей армии заболело чумой; им оставалось жить меньше суток; надо было немедленно выступить в поход; я спросил Деженетта, можно ли взять их с собой; он ответил, что это связано с риском распространить чуму в армии и к тому же не принесет никакой пользы людям, вылечить которых невозможно. Я велел ему прописать им сильную дозу опиума и прибавил, что это лучше, чем отдать их во власть турок. Он с большим достоинством возразил мне, что его дело — лечить людей, а не убивать их. Может быть, он был прав, хотя я просил его сделать для них только то, о чем сам попросил бы моих лучших друзей, окажись я в таком положении. Впоследствии я часто размышлял об этом случае с точки зрения морали, спрашивал у многих людей их мнение на этот счет, и мне думается, что, в сущности, все же лучше дать человеку закончить путь, назначенный ему судьбою, каков бы он ни был. Я пришел к этому выводу позже, видя смерть бедного моего друга Дюрока, который, когда у него на моих глазах внутренности вывалились на землю, несколько раз горячо просил меня положить конец его мучениям; я ему сказал: «Мне жаль вас, друг мой, но ничего не поделаешь; надо страдать до конца».

Стендаль потом назвал это отравление своих больных солдат одним из трех «тягчайших преступлений» Наполеона в Египте. Первым же было убийство пленных в Яффе. Ну а третьим вскоре станет его самовольное бегство из армии и оставление последней на произвол судьбы.

* * *

14 июня уцелевшие в Сирийском походе французы вернулись в Каир, а уже 22 августа 1799 года Наполеон объявил своим солдатам и офицерам следующее:

«Солдаты, известия, полученные из Европы, побудили меня уехать во Францию. Я оставляю командующим армией генерала Клебера. Вы скоро получите вести обо мне. Мне горько покидать солдат, которых я люблю, но это отсутствие будет только временным. Начальник, которого я оставляю вам, пользуется доверием правительства и моим».

Сказать, что армия была потрясена подобным решением своего главнокомандующего, — значит ничего не сказать. Фактически, Наполеон бросал всех своих людей за тысячи километров от Франции на произвол судьбы…

* * *

Почему Наполеон поступил так?

С одной стороны, да, вести о поражениях, которые претерпели французские армии в Италии и Германии, равно как и о сомнительном положении республики, заставили его подумать о возвращении в Европу. Надо было спасать отечество, а то Суворов его завоюет…

С другой стороны, в Египте уже все было понятно, и для Наполеона лучше было бы, чтобы неизбежное поражение оказалось не на его совести. То есть Наполеону был необходим благовидный предлог для давно созревшего решения, продиктованного необходимостью.

Миф о «славной» Египетской кампании родился еще тогда, когда Бонапарт находился там. <…> Однако изначальная военная победа превратилась в поражение. <…> Кампания не достигла поставленных целей. Но, несмотря на эту неутешительную реальность, Египет занял особое место в легенде о Наполеоне.

Тьерри Лентц, французский историк

Наполеон отчетливо понимал, что Египетская кампания проиграна.

Историк А. З. Манфред описывает сложившееся положение так:

«Армия таяла — от сражений, от чумы, от болезней, от климата. Особенно опустошительные потери принесла чума. Она уносила тысячи жизней, и, несмотря на все принимаемые командованием меры, остановить эту смертоносную эпидемию было невозможно. Вести о страшной болезни, косящей французскую армию, проникли в иностранную печать, о ней сообщали русские газеты.

В завоеванных землях Египта Бонапарт не нашел поддержки ни у одной социальной группы местного населения. Он мог рассчитывать только на силу оружия. Но, несмотря на жестокие репрессии французских войск, а может быть вследствие их, восстания арабских племен разгорались все сильнее. В бесконечных сражениях с восставшими французская армия несла урон. Бонапарт продолжал слать победные донесения Директории. Но он знал, что численный состав армии намного сократился и в перспективе потери должны были возрастать. Возглавляемая им армия шла к катастрофе, которую можно было ценой жертв и усилий отсрочить, но нельзя было избежать. И какие бы варианты он ни прикидывал, итог оставался одним и тем же: кампания проиграна, армия идет к гибели, и Египет придется очищать, и спасения от этого нет».

В своей инструкции генералу Клеберу, назначенному главнокомандующим, Наполеон написал:

«Если же вследствие неисчислимых непредвиденных обстоятельств все усилия окажутся безрезультатными, и вы до мая месяца не получите ни помощи, ни известий из Франции, и если, несмотря на все принятые меры, чума будет продолжаться и унесет более полутора тысяч человек <…> вы будете вправе заключить мир с Оттоманской Портой, даже если главным условием его будет эвакуация Египта».

Эвакуация Египта! В этих двух последних словах и заключается самое главное. Этим Наполеон признавал, что кампания проиграна.

По сути, Наполеон бросил свою армию. И он сделал это под покровом ночи, словно вор. И все было сделано так, чтобы его инструкции попали к Клеберу через 24 часа после отплытия Наполеона.

В военном отношении Египетская экспедиция закончилась полным провалом.

Роже Дюфрес, французский историк

* * *

Перед отъездом Наполеон сказал генералу Мену:

— Директория потеряла все, что мы завоевали, и я должен рискнуть выйти в море, чтобы спасти Францию.

Да, оставляя армию, он шел на большой риск. Прежде всего, его могли взять в плен англичане. Но риск был еще и в другом. Это отмечает историк А. З. Манфред:

«Как профессиональный военный, как офицер, выучивший уставы, Бонапарт знал, что без приказа свыше он не имеет права покинуть пост, оставить порученную ему армию. Ежели бы его подчиненный, полковой командир самовольно оставил полк, он бы его предал военному суду. Не вправе ли так же поступить с ним военный министр, правительство? Не предадут ли они попросту его военному суду за дезертирство?»

Дело в том, что Наполеон не имел разрешения возвращаться в Париж, и, самовольно покидая вверенную ему армию, он самым грубым образом нарушал воинскую дисциплину.

Но, как подчеркивает А. З. Манфред, «у Бонапарта не было выбора, у него не было альтернативы».

Этот же момент отмечает в своей «Жизни Наполеона» и Стендаль, но он пишет так:

«Что касается другого его поступка, гораздо более серьезного, — того, что он бросил в Египте свою армию на произвол судьбы, — то этим он прежде всего совершил преступление против правительства, за которое это правительство могло подвергнуть его законной каре».

При этом Стендаль почему-то утверждает, что Наполеон, бежав из Египта, «не совершил этим преступления против своей армии, которую оставил в прекрасном состоянии».

Весьма странное утверждение. Равно как и следующие слова Стендаля:

«Наполеона можно обвинять только в легкомыслии: он не предусмотрел, что Клебер мог быть убит, в результате чего командование перешло к бездарному генералу Мену».

В прекрасном состоянии?

Но армия была в самом плачевном состоянии. Вот, например, что доносил 26 сентября 1799 года в Париж генерал Клебер:

«Армия раздета, и это отсутствие одежды особенно скверно, потому что в этой стране это является одной из главных причин дизентерии и болезни глаз».

А в конце своего донесения Клебер, которого, как и Нея, называли «храбрейшим из храбрых», делал однозначный вывод:

«Это точно определяет критическое положение, в котором я нахожусь».

Еще бы! Ведь ко всему прочему Наполеон бросил армию абсолютно без денег. Армия таяла на глазах, пополнений ждать было неоткуда…

Да это не критическое положение! Как совершенно верно отмечает А. З. Манфред, «положение французской армии было безнадежным».

Не совершил преступления против своей армии?

Но Наполеон прекрасно понимал, что поступает, мягко говоря, некрасиво. Поэтому в последние перед отъездом дни он старался как можно меньше встречаться с генералом Клебером, которому собирался передать командование. Можно сказать, Наполеон откровенно от него прятался.

В книге «Наполеон. Как стать великим» А. Ю. Щербаков подчеркивает:

«Бросить армию. <…> С военной точки зрения это — тягчайшее преступление. К примеру, во время Великой Отечественной войны за это расстреливали без разговоров. И появление в Париже с „хвостом“ в виде такого поступка могло повлечь очень серьезные неприятности. Во всяком случае, имелся риск с треском вылететь из армии — а значит, поставить на своей судьбе жирную точку».

Он же делает очевидный для нас вывод:

«Это был первый случай, когда он кинул — в прямом и переносном смысле — своих боевых товарищей. Второй такой случай будет в России».

Можно обвинить только в легкомыслии?

Манфред пишет:

«Спасти проигранную кампанию было невозможно, но спасти самого себя, бежать от унижения, хотя и с риском, можно было».

Ничего себе — легкомыслие!

Наполеон откровенно врал генералу Клеберу. В приказе, назначавшем его главнокомандующим, Наполеон писал: «Правительство вызвало меня в свое распоряжение». Это была заведомая неправда: он бежал из обреченной на поражение армии.

Последствия этого «легкомыслия» известны. Генерал Клебер был вскоре убит. Турки и высадившие десант англичане вновь начали наступление в Египте, обладая огромным численным превосходством, и генерал Мену, возглавивший армию, стал терпеть поражение за поражением, а потом вынужден был сдать Каир и Александрию. Осенью 1801 года он сложил оружие.

Бонапарт с такой поспешностью, с таким азартом ухватился за представившуюся возможность бежать из Египта потому, что он предвидел такой финал затеянной им Египетской экспедиции. Повод — сообщение о поражениях французских войск в Европе — оказался для него спасительной находкой.

Альберт Манфред, советский историк

Судьба многих тысяч брошенных Наполеоном на произвол судьбы людей сложилась трагически. И что с того? Эта страница для будущего императора уже была перевернута.

Глава 5. Чужая победа при Маренго

В три часа дня битва уже проиграна, и штабные офицеры глядят на Наполеона с тревогой.

Макс Галло

Сражение при Маренго показало, что на самом деле случай вносит истинный порядок в ход событий.

Наполеон

Один из главных поклонников Наполеона историк Бен Вейдер в своей книге «Блистательный Бонапарт» пишет:

«В июне 1800 года Наполеон победил австрийцев при Маренго».

Это мнение давно стало каноническим, и его в разных вариантах повторяют очень многие. На самом же деле, как это часто бывает, все обстояло не совсем так, Вернее, совсем не так.

Краткая предыстория знаменитого сражения при Маренго такова. После катастрофы в Египте, где наш обладатель «очень чувствительной души» просто-напросто бросил на произвол судьбы остатки своей армии, Наполеону необходима была быстрая, полновесная и триумфальная победа. И этот победоносный удар непременно должна была нанести армия под личным командованием первого консула.

Напомним, что Наполеон стал первым консулом в результате государственного переворота 18–19 брюмера (9–10 ноября 1799 года), и для реабилитации за неудачу в Египте им был выбран итальянский театр военных действий.

Готовясь к войне и желая усыпить бдительность австрийцев, Наполеон пошел на ряд хитростей. Официально было объявлено, что у восточных границ Франции собирается армия под командованием генерала Моро. Эта армия была предназначена для вторжения в Германию и последующего марш-броска на Вену. Одновременно, втайне от всех, недалеко от границы со Швейцарией стала формироваться другая армия, получившая название «резервной». В Дижоне был собран многочисленный штаб и примерно 7–8 тысяч солдат, в основном новобранцев и ветеранов. Очень быстро, как и надеялся Наполеон, эта армия «детей и калек» привлекла внимание австрийских шпионов, и в венских газетах было объявлено, что секрет Наполеона раскрыт.

Однако истинного плана Наполеона не знал никто. В обстановке полной секретности к юго-восточным границам Франции двигались войска. Армия не собиралась в одном месте, как это практиковалось обычно (иначе ее существование было бы мгновенно раскрыто), а состояла из самостоятельных разрозненных частей, которые в одно время должны были собраться в назначенном месте. 6 мая 1800 года Наполеон покинул Париж, 8 мая прибыл в Женеву, а 14 мая был отдан приказ выступать.

Общий план кампании был весьма рискован. предполагалось преодолеть Сен-Готардский горный перевал, спуститься в Ломбардию и ударить в тыл австрийской армии, которой командовал генерал Мелас, отрезав ей пути к отступлению. Преодолев в нечеловеческих условиях Альпы, армия Наполеона вторглась в Ломбардию. 24 мая авангард армии под командованием генерала Ланна разбил австрийский заслон у Ивреа, и 2 июня французы вступили в Милан.

И здесь, пытаясь перекрыть возможные пути отступления австрийцев, Наполеон совершил серьезную ошибку: он распылил свои силы, и в скором времени положение французов стало очень тяжелым.

Историк Вильям Миллиган Слоон характеризует действия Наполеона так:

«На этот раз, впрочем, он как будто изменил своему принципу и разбросал не менее двадцати трех тысяч человек во все стороны, частью для того, чтобы отрезать австрийцам возможность уйти на север, восток или юг, частью же для различных целей, так что у него под рукой осталось всего лишь тридцать четыре тысячи человек. Самоуверенность первого консула до известной степени оправдывалась промахами неприятеля, но чуть не обошлась ему очень дорого».

* * *

К вечеру 13 июня французы заняли деревню Маренго, при этом дивизия генерала Буде была послана на юг по дороге к Нови, дивизия Лапуапа была отправлена на север к Валенце, а дивизия Луазона — оставлена в тылу в Пьяченце.

Историк А. З. Манфред справедливо отмечает: «Так, накануне сражения главнокомандующий вследствие фатальных просчетов в оценке сил и намерений противника ослабил свои собственные силы». Ошибка Наполеона заключалась в том, что он считал совершенно невероятным, что австрийцы осмелятся сами атаковать его. Но они осмелились, и это, по словам Дэвида Чандлера, «застало французское командование врасплох».

Поле предстоявшего сражения представляло собой следующее. Город Алессандрия находится на изгибе реки Танаро недалеко от места впадения в нее реки Бормиды. На небольшом расстоянии и перед рекой Бормидой находится речушка, называемая Фонтаноне и протекающая в глубокой впадине: эта речушка сначала следует почти параллельно большой реке, потом отходит от нее, потом снова приближается и, наконец, берет прежнее направление, впадая в нечто похожее на болото, в районе, где река Танаро впадает в полноводную По. Фонтаноне протекает через деревню Маренго, находящуюся в том месте, где она делает повторный изгиб. Территория между Бормидой, Фонтаноне и Маренго и представляла собой поле сражения.

14 июня генерал Виктор с двумя дивизиями и кавалерией Келлерманна оборонял участок перед деревней Маренго и ее саму: ферма Стортильяна, расположенная между Бормидой и Фонтаноне, была основным опорным пунктом этой линии. Генерал Ланн с дивизиями Моннье и Ватрена и кавалерией Шампо составлял правое крыло французской армии. Одна бригада дивизии Моннье под командованием генерала Карра Сен-Сира должна была занимать и удерживать деревню Кастель-Чериоло, образуя крайний правый фланг: ее должна была поддерживать кавалерия генерала Шампо. Кавалерийская бригада генерала Риво, стоявшая в Сало, казалось бы, была забыта и в течение всего утра не получала никаких приказов.

Австрийцы синхронно атаковали Маренго и все пространство между деревней и Бормидой, а также ферму Стортильяна, но сделали они это медленно и вяло. «При этом, — как утверждает участник сражения, будущий маршал Мармон, — один-единственный сильный удар мог решить вопрос и обеспечить удачный исход сражения». Генерал Виктор долго сопротивлялся и в течение нескольких часов отбивал все атаки. Затем вступил в действие Ланн, когда австрийцы попытались обойти его правый фланг. Кастель-Чериоло была с боем взята. Ланн был вынужден ввести в дело резервы: ему удалось вновь захватить деревню, но затем он вновь уступил ее.

Речушка Фонтаноне перед фронтом армии Наполеона представляла собой большое препятствие для разворачивания австрийских войск, которые ничего заранее не подготовили для того, чтобы облегчить проход, и долго находились зажатыми в это узкое пространство, из которого они никак не могли выбраться. В конце концов им это удалось. Они захватили ферму Стортильяна, обошли левый фланг французов, и находившаяся здесь часть французской армии была приведена в большой беспорядок.

Французские войска, имея реальную угрозу с обоих флангов, начали оставлять Маренго и отступать, правда, медленно и в полном порядке. Было взято направление на Сан-Джулиано, причем движение осуществлялось параллельно большой дороге. Кровопролитное сражение сократило численность практически всех батальонов на четверть, и почти все французские орудия были повреждены: их осталось только пять, способных отстреливаться при отступлении.

Наполеон послал адъютантов за Дезэ и Лапуапом. Его послание к Дезэ было похоже на мольбу:

«Ради бога, приходи скорее, если можешь!»

К счастью, войска Дезэ, задержанные разлившейся рекой, не успели отойти слишком далеко, и адъютант Наполеона настиг их примерно в час дня. До Лапуапа же удалось добраться лишь к вечеру, и тот просто физически уже не мог принять участия в сражении.

В это время Наполеон ввел в бой резервы. Это ненадолго укрепило корпус Ланна и центр французской позиции. Однако, убедившись, что все возможности французов уже исчерпаны, австрийцы усилили натиск. Тогда в бой были брошены гренадеры консульской гвардии, то есть последнее, что оставалось у Наполеона. Гренадеры как «гранитный редут» встали под атаки австрийской пехоты и конницы, но решить участь сражения уже не могли.

В 15 часов, после отчаянного сопротивления, французские войска стали отступать под прикрытием корпуса Ланна и консульской гвардии. Это героическое отступление запомнилось австрийцам. За три часа Ланн, отступая, прошел 4 километра. Неоднократно он останавливался и под картечным огнем бросал своих солдат в штыки. При этом 24 австрийских орудия палили по нему практически в упор. Ядра пробивали в плотных каре целые коридоры, куда стремительно бросались австрийские кавалеристы и гренадеры, но французские гвардейцы еще теснее сжимали свои ряды и отражали атаки.

72-я полубригада дивизии Моннье отличилась во время этого отступления: приняв боевое построение, атакованная большим отрядом кавалерии и полностью окруженная, она не проявила ни малейшего страха: два первых ряда стреляли вперед, а третий ряд), совершив полуоборот, стрелял назад.

Однако мужество и героизм французов не могли спасти положение. Им грозило полное поражение, и поле боя оставалось за австрийцами. Счастливый Мелас даже послал в Вену курьера с известием о своей грандиозной победе. При этом сам он, получив легкое ранение, уехал на отдых в Алессандрию, поручив преследование французов своему начальнику штаба генералу Цаху. Цах, построив войска в походную колонну, пошел следом за отступавшими по всему фронту войсками Наполеона.

* * *

Было около 16 часов. Фактически Наполеона ждало бы полное фиаско, если бы генерал Дезэ с дивизией Буде в последний момент не подоспел ему на выручку. Это дало французскому историку Жану Тюлару основание сделать следующее утверждение:

«Поражение обернулось победой. Ею французы были обязаны вовремя подоспевшему Дезэ, вскоре сраженному пулей, а не полководческому гению Бонапарта. Здесь следует отметить, что многочисленные трактовки, которые Наполеон давал этой битве, начиная со сводки, отправленной из Итальянской армии, и кончая надиктованными на острове Святой Елены мемуарами, представляли собою весьма произвольную интерпретацию этого сражения, в котором роль Дезэ оказалась приуменьшенной, а заслуги первого консула — преувеличенными».

Генерал Дезэ происходил из старинного дворянского рода и его настоящее имя было Луи-Шарль-Антуан дез Экс де Вейгу (свою аристократическую фамилию он поменял на простонародную фамилию Дезэ лишь в 1791 году).

Дивизионным генералом он стал в 1793 году в возрасте 25 лет.

Дезэ обогнал быстро шедшую на помощь погибающей армии дивизию Буде и явился к первому консулу. Он нашел состояние дел ужасным и высказал об этом свое мнение. Не слезая с лошадей, генералы провели импровизированный военный совет. После этого Дезэ вынул часы и хладнокровно сказал:

— Первое сражение проиграно. Но еще есть время начать второе.

Затем он повернулся к начальнику артиллерии генералу Мармону и приказал:

— Надо обрушить на противника мощный огонь артиллерии, а уже затем предпринимать атаку; без этого она обречена на провал. Нам необходим хороший артиллерийский огонь.

Мармон смог составить батарею лишь из 18 оставшихся у него орудий. Как и предполагал Дезэ, сильный и внезапный артиллерийский огонь сначала вызвал замешательство в рядах уверенных в своей победе австрийцев, а затем и остановил их.

В это время подошедшая дивизия Буде построилась в атакующую побатальонную колонну. Через 20 минут непрерывного артиллерийского огня французы двинулись в наступление. Примерно 3 тысячи австрийских гренадеров во главе с генералом Цахом были уничтожены или взяты в плен. Около 2 тысяч австрийских кавалеристов, стоявших на расстоянии полувыстрела пушки, наблюдали за этим беспорядком, но не оказали своим никакого содействия. Как впоследствии вспоминал Мармон, «они могли бы легко все поправить, и их бездействие покрыло позором их командира».

К несчастью, в первые же минуты этой атаки отважный генерал Дезэ был сражен пулей, попавшей ему точно в грудь. Маршал Мармон, хорошо знавший Дезэ, характеризует его в своих «Мемуарах» следующим образом:

«Он был храбрее всех, причем отличался той непритязательной храбростью, которая не стремилась быть отмеченной. Прежде всего он был человеком совести, человеком долга, строгим к себе и справедливым к другим, очень деликатным в отношении денег, но экономным до скупости, уважаемым всеми, кто его окружал, Его смерть стала большой потерей для Франции. Из-за того что он был действительно скромным и без амбиций, он превратился в руках Бонапарта в полезный инструмент, которым тот всегда безбоязненно пользовался, и, вполне возможно, своей мудростью, своим высоким положением оказал на него очень полезное влияние. Однако его вырвали из наших рядов в самом расцвете лет: ему было тридцать два года, когда смерть его забрала».

«Он превратился в руках Бонапарта в полезный инструмент». Запомним эти слова Мармона.

Итак, решительная атака Дезэ заставила австрийцев дрогнуть. Генерал Ланн контратаковал их центр, смял и опрокинул его. В рядах австрийцев началась паника, К 17 часам вся неприятельская армия побежала назад к реке Бормиде. Проигранная первоначально битва превратилась в сокрушительную победу.

При Маренго австрийцы потеряли 6 тысяч человек убитыми, около 8 тысяч пленными, 25 знамен и 40 пушек, Их воля к сопротивлению была сломлена. На следующий день Мелас послал в штаб Наполеона парламентеров с просьбой о перемирии, и это оказалось весьма кстати, так как победители были слишком измучены, чтобы преследовать своего разбитого противника.

9 февраля 1801 года с Австрией был заключен Люневильский мир, по которому к Франции отошли Пьемонт, Ломбардия и вся Италия до реки Минчо. Как неизбежное следствие победы при Маренго, 25 марта 1802 года между Францией и Англией был заключен Амьенский мир. Десятилетие войн революции было закончено.

Предоставим далее слово маршалу Мармону, который в своих «Мемуарах» написал:

«Вот точные подробности кризиса в сражении при Маренго. Все это происходило у меня на глазах и непосредственно вокруг меня. Об этом уже было много дискуссий, но дела обстояли именно таким образом, как я рассказал. Келлерманн находился под началом генерала Дезэ; ему были даны инструкции следовать за движением войск и атаковать, как только у противника возникнет заминка и представится удачная возможность. Талантливый человек, он понял всю важность обстоятельств и атаковал, когда беспорядок начался у нас, а не у противника, и он осуществил свою атаку с несравненной храбростью. Абсурдно и несправедливо оспаривать успех, достигнутый им в этих памятных обстоятельствах, равно как и роль, им сыгранную. Эти три тысячи пленных в самом конце дня окончательно решили вопрос: сражение было выиграно. Противник начал отступление к Бормиде; а так как бригада Сен-Сира, активно поддерживаемая гвардией, сначала оставила деревню Кастель-Чериоло, а затем вновь ее захватила, то противник, опасаясь потерять важные пункты на пути своего отступления, ускорил свое движение.

Не желая, чтобы его орудия попали к нам в руки, противник еще более ускорил движение, а я, обладая теперь большей по численности артиллерией и измотанный за весь день вражеским огнем, нашел удовлетворение, обрушив огонь всех моих восемнадцати орудий на единственную батарею, оставшуюся у них в арьергарде. С наступлением ночи и после того, как мы миновали Бормиду, сражение закончилось.

Вот таким было сражение при Маренго. Войска проявили храбрость и стойкость, генералы — умение и благоразумие, а австрийцы — медлительность и апатичность; но все, что говорили и писали об отступлении, о Кастель-Чериоло, удерживаемом во время всего сражения, чтобы оттуда ударить по тылам противника, — есть чистой воды ложь и вымысел, придуманные значительно позже. Мы отступали в том же направлении, откуда пришли, следуя направлению большой дороги и в полном порядке, Действительно, хороша бы была обессиленная армия, насчитывавшая к четырем часам дня едва ли пятнадцать тысяч человек и начавшая отступление, продолжительность которого никто не мог спрогнозировать; хороша бы была, повторю еще раз, если бы оставила в таком пункте, как деревня Кастель-Чериоло, две тысячи человек, которые оказались бы отделенными от армии на три тысячи туазов! Эти две тысячи человек были бы тут же взяты в плен. Подобная диспозиция была бы результатом полного слабоумия, и никому в армии такое не могло даже прийти в голову».

Далее Мармон делает вывод:

«Австрийская армия имела при Маренго сорок пять тысяч человек, а численность французской армии не превышала и двадцати восьми тысяч человек. По современным представлениям это сражение было одним из самых небольших по количеству участников, но в то же время оно было одним из наиважнейших с точки зрения результатов».

* * *

Маренго, без сомнения, стало важнейшим поворотным пунктом в карьере Наполеона. Он вернулся в Париж настоящим национальным героем.

Биограф Наполеона Жак Бэнвилль пишет:

«Что такое Маренго? Ватерлоо, которое закончилось удачно, из-за того что Дезэ оказался Груши, прибывшим вовремя. 14 июня 1800 года Наполеон бросил вызов судьбе и победил. <…> Если бы австрийцы победили при Маренго, а они считали себя таковыми до того момента, когда Дезэ решил исход дня, вполне возможно, что Консульство было бы лишь коротким эпизодом. Оно длилось бы всего на десять недель дольше, чем Сто дней».

Аналитик военных кампаний Наполеона Дэвид Чандлер констатирует:

«Бонапарту очень повезло с его подчиненными — с Дезэ, Мармоном и молодым Келлерманном, особенно в этот день; именно они и вырвали неожиданную победу к концу дня».

Но вся слава победителя при Маренго, как теперь совершенно ясно, досталась именно Наполеону. Это дало историку Альберу Сорелю повод для следующей обобщающей констатации:

«Бонапарт в воображении людей вобрал в себя всю славу своей армии».

И это на многие годы стало одним из важнейших элементов его «фирменного стиля». Что же касается Маренго, то это была победа не столько полководца, сколько государственного деятеля. Она дала Наполеону бесспорное владычество над Францией.

* * *

Стремясь к неограниченной власти, Наполеон начал создавать свою легенду, а для этого ему все методы были хороши.

От зарождения своей знаменитости до самого ее падения Наполеон использовал все возможности пропаганды, чтобы создать картину гениального человека.

Натали Петито, французский историк

Картину гениального человека… Да что там картину… Это была не картина, а настоящая поэма со множеством лестных для Наполеона метафор и восклицательных знаков. Впрочем, как пишет Эдгар Кине, «не надо путать историю и поэму». Точно так же не надо путать исторические факты и мифы. А миф, созданный Наполеоном, имеет две стороны: одна — это то, что основано на реальных фактах, другая — это то, что выдумано от начала и до конца.

Пример сражения при Маренго наглядно иллюстрирует следующую мысль Натали Петито о Наполеоне:

«Его гений не был безграничным, и ничто в его истории не происходило без помощи благоприятных исторических обстоятельств».

Суть выбранного Наполеоном метода объясняет Вильям Миллиган Слоон:

«Надлежало предотвратить возможность всякого неправильного истолкования. С помощью реляций, а также официальных статей в газетах распространялись в народе сведения, приписывающие всю заслугу блестящей стратегической комбинации тому, кому она принадлежала по праву, а именно самому главе государства».

В своих «Мемуарах» маршал Мармон развивает эту мысль, показывая на примере сражения при Маренго, как Наполеон заботился о поддержании своей репутации великого полководца:

«Рассказ об этом сражении, опубликованный в официальном бюллетене, был более или менее верным. Военный департамент получил приказ развить это повествование и добавить к нему некоторые эпизоды. Пять лет спустя император затребовал эту работу; он остался недоволен, многое вычеркнул и продиктовал другой текст, в котором едва ли половина была правдивой, а этом предписал подготовить рассказ для Мемориала на основе этих данных. Наконец, три года спустя император решил снова пересмотреть работу: она вновь ему не понравилась, и ее постигла судьба предыдущей; наконец он выдал окончательный вариант, в котором уже ложным было все».

В окончательном варианте, естественно, вся заслуга великой победы принадлежала уже одному лишь Наполеону. Таковым, к сожалению, это сражение и вошло в историю.

Кстати сказать, сражение при Маренго было не первым, где Наполеон приписал себе военные заслуги своих подчиненных (не было оно в этом отношении и последним). Незадолго до Маренго имело место сражение при Монтебелло, где генерал Ланн с 8-тысячным отрядом наголову разбил 18-тысячный корпус австрийского генерала Отта. Впоследствии, когда Наполеон уже стал императором, Ланн получил за это титул герцога Монтебелло, но, как пишет Дэвид Чандлер, «в то время основные лавры победы были приписаны первому консулу, что было крайне несправедливо. Бонапарт переправился на южный берег По только во второй половине дня и лично не принимал никакого участия в сражении. Тем не менее подвиг Ланна оказал огромную службу Бонапарту».

Какое новое спасительное слово сказал он миру? <…> Новые идеи, явившиеся в управлении и законодательстве Франции и Европы, принадлежат не Наполеону, а Французской революции. Наполеон, напротив, явился представителем старого порядка, и только потому он мог самовластно править Францией, что революция истребила в ней лучших людей и во Франции не было людей, способных идти против нового тирана.

Николай Шелгунов, русский публицист

Глава 6. Кто автор гражданского Кодекса Наполеона?

Камбасерес был автором Кодекса гражданского права, который позднее станет Кодексом Наполеона.

Марселло Симонетта

Я дал французам Кодекс, который сохранит свое значение дольше, нежели прочие памятники моего могущества.

Наполеон

Гражданский кодекс французов (Code Civil des Français). Кодекс Наполеона (Code Napoleon). Кто не знает об этом масштабном творении человеческого разума, авторство которого приписывается Наполеону? Почему приписывается? Да очень просто — Наполеон сам продиктовал на острове Святой Елены:

«Моя истинная слава состоит не в том, что я выиграл сорок сражений; Ватерлоо сотрет воспоминания о стольких победах. Но что никогда не забудется и будет жить вечно, так это мой Гражданский кодекс».

«Мой Гражданский кодекс!» Эти слова амбициозного императора и стали буквальным «руководством» для многих его биографов, историков и исследователей. А амбиции у Наполеона были непомерными.

Историк Эмиль Терсен отмечает:

«Несравненный гений Наполеона был продуктом Истории. Но так как человеческие амбиции стремились обогнать нормальную эволюцию событий, множество его проектов потерпело крах».

В самом деле, множество. Но это как-то принято не замечать. А почему? Да потому, что одной из главных составных частей «несравненного гения» Наполеона было его умение заражать людей своими идеям и, заставлять их искренне верить каждому его слову. История с Гражданским кодексом — типичный результат этого. Наполеон сказал: «Мой Гражданский кодекс», и для большинства это стало означать, что Кодекс создал именно Наполеон. В частности, Стендаль в свое время написал:

«Наполеон ускорил судопроизводство и сделал его более справедливым. Он работал над самым благородным своим творением — Кодексом Наполеона. Таким образом, — пример, единственный в истории! — самому великому из полководцев Франция обязана устранением путаницы и противоречий, царивших в несметном множестве законов, которыми она управлялась».

Но что Стендаль? Он же был натурой творческой, а таким людям свойственна любовь к красочным метафорам и восклицательным знакам. Даже доктор юридических наук С. В. Боботов в своей книге «Наполеон Бонапарт — реформатор и законодатель» говорит и о «пророческих мыслях» Наполеона, и о его «смелом новаторстве», и о его «большом уважении к законодательной власти».

А еще в научно-популярной литературе весьма распространено мнение о том, что «законы Наполеона ясно и разумно регламентировали» жизнь французов, что они «установили в стране порядок и давали ей возможность развиваться», что Кодекс Наполеона «вошел в историю как образец законодательства».

Но вот имеет ли Наполеон такое уж прямое отношение к этому документу, который с некоторыми поправками действует во Франции до настоящего времени (а многие из его статей за 200 с лишним лет ни разу не подвергались переработке)?

Безусловно, ставя подобный вопрос, никто и в мыслях не имеет отрицать тот факт, что Кодекс был принят 21 марта 1804 года, то есть еще при Консульстве, незадолго до провозглашения Наполеона императором. Это, как говорится, факт исторический. Да, Кодекс был принят при Наполеоне, но кто же был его истинным создателем, кого можно называть его настоящим «отцом»?

Принято считать, что так называемый Кодекс Наполеона был разработан под непосредственным руководством Наполеона и инициатива в его создании принадлежала лично Наполеону.

Историк Бен Вейдер, в частности, пишет:

«Имя Наполеона неразрывно связано с Гражданским кодексом».

Он же утверждает, что «проект, включающий 36 законов и 2218 статей, был разработан за четыре месяца».

А еще есть люди, которые уверены в том, что и саму идею создания Гражданского кодекса выдвинул Наполеон. С. В. Боботов, например, пишет, что «о создании серии кодексов Наполеон стал размышлять сразу же после совершенного им государственного переворота». Но это было в 1800 году. И как же тогда быть с тем фактом, что первый проект Гражданского кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Конвенту еще в августе

1793 года, то есть за семь лет до этого? Наполеон тогда еще не был даже простым бригадным генералом, а до его появления на исторической сцене под Тулоном оставалось четыре месяца…

Тогда первый проект Гражданского кодекса представил Конвенту профессиональный юрист Жан-Жак-Режи де Камбасерес, который был в то время председателем Комитета по законодательству. Второй проект, сокращенный до 287 статей, был представлен им же в сентябре

1794 года, третий — в июне 1796 года.

Кто же такой был этот Жан-Жак-Режи де Камбасерес?

На протяжении многих лет он был одной из самых влиятельных фигур во Франции, и при этом, странным образом, его имя упоминается историками крайне редко, гораздо реже имен людей, не стоявших с ним даже близко. Так, например, в тексте знаменитой книги академика Е. В. Тарле «Наполеон» на 600 страницах имя Камбасереса встречается лишь один раз.

История Камбасереса интересна еще и потому, что позволяет лучше понять процесс восхождения Наполеона к власти, которое на первый взгляд кажется совершенно невероятным. Но это только на первый взгляд…

* * *

Род Камбасересов берет свое начало из кантона Виган. Этимологически имя Камбасерес (или Камбесседес) происходит от двух лангедокских слов camba («нога») и assedat («сидящий»): соединение этих слов дает нам что-то вроде «сидящего на ноге». Есть и другая версия появления этой фамилии: возможно, она происходит от названия местечка Камбасседюс, находящегося в коммуне д’Авез недалеко от Вигана.

Жан-Жак-Режи де Камбасерес родился 18 октября 1753 года на юге Франции в городе Монпелье в семье местного мэра Жана-Антуана де Камбасереса.

Новорожденный был крещен по старинной лангедокской традиции 20 октября 1753 года в простой приходской церкви Сен-Пьер. Его крестными отцом и матерью стали Шарль Буйе и Жанна Темпль — сироты из местного приюта.

Отец Жан-Жака тоже был родом из Монпелье, он родился 20 апреля 1715 года.

Со стороны отца дедом Жан-Жака был Жак де Камбесерес, советник Счетной палаты, родившийся в 1680 году и умерший за год до рождения внука, а бабкой — Элизабет Дювидаль де Монферрье.

Со стороны деда в роду Камбасересов все мужчины состояли на королевской службе: они были секретарями и советниками Счетной палаты, советниками короля или сборщиками податей. За свою многолетнюю преданную службу в начале XVIII века семья получила от короля дворянский титул, то есть дед Жан-Жака уже имел вожделенную приставку «де» перед фамилией, в то время как прадед Франсуа, умерший в 1712 году, и его старший брат Жак, умерший в 1700 году, еще не имели.

На золотом гербе де Камбасересов были изображены алый шеврон в виде перевернутой буквы «V» и три алые розы.

Со стороны бабки Дювидали де Монферрье были представителями одной из самых влиятельных фамилий Лангедока. Известно, например, что в год рождения сына Жан-Антуан де Камбасерес стал городским мэром по рекомендации своего дяди — брата матери из рода Дювидаль де Монферрье, бывшего генеральным управляющим провинции Лангедок.

Матерью Жан-Жака-Режи де Камбасереса была Мари-Роз де Вассаль, дочь Матьё де Вассаля, секретаря-советника короля. Семья де Вассаль была очень обеспеченной по меркам провинциального Монпелье.

От брака с Жан-Антуаном де Камбасересом болезненная и вечно беременная Мари-Роз родила 11 детей, но выжили из них лишь двое: Жан-Жак и его брат Этьенн-Юбер, родившийся 10 сентября 1756 года и ставший аббатом.

* * *

В начале февраля 1769 года умерла не вынесшая своих девяти неудачных беременностей Мари-Роз де Вассаль: 15-летний Жан-Жак и 12-летний Этьенн-Юбер остались предоставленными самим себе, сиротами при живом отце, который после смерти жены стал посвящать все свободное время не детям, а своей молодой и здоровой любовнице Жанне Диттри, тоже уроженке Монпелье.

18 апреля 1787 года, несмотря на решительную оппозицию сыновей, Жан-Антуан де Камбасерес вновь женился. К этому времени у него уже было еще двое детей: дочь Мария-Магдалена 1777 года рождения и сын Жан-Пьер-Юбер 1778 года рождения.

Несмотря на равнодушие отца и относительную бедность, Жан-Жак начал сам шаг за шагом строить свою жизнь. В 1772 году он получил диплом факультета права в Монпелье, основал адвокатскую контору и, по словам историка Жака-Оливье Будона, «добился прекрасной репутации юриста в своем родном городе».

В 19 лет Камбасерес стал совмещать юридическую практику с государственной службой, начав работать советником мэра небольшого городка Мирепуа в соседнем департаменте Арьеж. В ноябре 1774 года он уже был советником Счетной палаты в родном Монпелье.

Так на королевской службе прошло еще 15 лет, а Жан-Жак-Режи де Камбасерес так и не покидал провинциального Монпелье. Крутой поворот в его жизни произошел лишь в 1789 году. Впрочем, этот год круто изменил судьбу всей Франции и всех французов.

К тому времени развитие страны явно зашло в тупик, и надежд на доброго короля уже не осталось ни у кого из тех, кто был способен хоть к какому-то анализу ситуации. Тогда-то и был брошен лозунг о созыве Генеральных штатов, не собиравшихся уже более 100 лет. В марте 1789 года 35-летний Жан-Жак был избран вторым депутатом Генеральных штатов, но округ Монпелье получил там лишь одно место, и народный избранник № 2 не попал в королевскую резиденцию в Версале, к которой были прикованы взоры всей нации.

Первая неудача не сломила Камбасереса. 8 сентября 1789 года он занял место главы Бюро продовольственного снабжения Монпелье, а 1 октября того же года стал вице-председателем Городского совета.

5 января 1790 года неугомонный Камбасерес создал в Монпелье «Общество друзей конституции». Среди учредителей этого политического клуба были химик Жан-Антуан Шапталь и торговец Пьер-Жозеф Камбон. Первый из них вскоре станет членом Французской академии наук,

государственным советником, министром, сенатором и графом Империи, второй — депутатом Законодательного собрания.

* * *

В сентябре 1791 года Камбасерес 316 голосами из 416 был избран председателем Уголовного суда своего родного департамента Эро, а через год он стал представителем этого департамента в Конвенте, где сразу же продемонстрировал высокое ораторское искусство и обнаружил способность успешно лавировать между различными течениями. Так, например, будучи председателем Комитета по законодательству и выступив сначала с возражениями против права Конвента судить Людовика XVI, Камбасерес впоследствии проголосовал за его смертную казнь, однако в такой витиеватой форме, что это можно было бы при желании трактовать как его желание спасти короля.

В 1794 году Жан-Жак-Режи де Камбасерес был избран председателем Конвента (с 7 октября по 22 октября 1794 года). Затем на три срока он избирался председателем влиятельного Комитета общественного спасения, следившего за работой министров и отвечавшего за национальную безопасность во всех смыслах этого слова.

Председателем Комитета общественного спасения Камбасерес был до 30 октября 1795 года, а в октябре 1796 года он стал председателем Совета пятисот (низшей палаты парламента).

* * *

18 фрюктидора (4 сентября 1797 года) стремившийся к верховной власти в стране Поль Баррас, опираясь на 10 тысяч штыков генерала Ожеро, разогнал Совет старейшин и Совет пятисот.

Фактически это был государственный переворот, но Камбасереса он удивительным образом не коснулся. Свой председательский пост в Совете пятисот он оставил за три месяца до переворота — 27 мая 1797 года.

Вот что пишет по этому поводу Жак-Оливье Будон:

«Он проиграл на выборах и вынужден был отойти от политической жизни, чтобы вернуться в нее в июле 1799 года в качестве министра юстиции».

Но это выглядит слишком просто — «проиграл на выборах». На самом деле Камбасересом будто бы управляли какие-то высшие силы, и он всегда уходил со сцены в самый нужный для этого момент. Ведь что последовало за этим? Подвластная Баррасу Директория фактически объявила войну законодательной власти, причем войну не на жизнь, а на смерть. А преждевременная смерть никак не входила в планы Камбасереса.

Да, он действительно временно отошел от публичной политической деятельности, но отошел сам, чтобы переждать все эти драматические события и через два года спокойно вернуться.

* * *

20 июля 1799 года при поддержке Эмманюэля де Сийеса, главного конкурента самоуверенного Барраса, Камбасерес получил портфель министра юстиции. По словам историка Альбера Вандаля, в нем «Сийес оценил зрелый, сложившийся ум, словно самой судьбою предназначенный к трудам по переустройству государства».

В качестве министра юстиции Камбасерес принял участие в государственном перевороте 18 брюмера (9 ноября 1799 года), приведшем к власти Наполеона Бонапарта. Этот государственный переворот, по словам историка Натали Петито, «был подготовлен людьми, старавшимися поддержать новый порядок вещей, который они связывали со своим собственным благом».

Относительно роли Камбасереса в перевороте 18 брюмера интересный вывод делает Жак-Оливье Будон, который утверждает, что Камбасерес примкнул к заговору, «не оказывая ему активной поддержки».

Этот историк пишет о Камбасересе:

«Находясь в тени, он готовил законодательные изменения. Очень привязанный к праву, он показал себя внимательным в том плане, чтобы как можно меньше выходить за пределы легальности. Эта осторожная позиция могла в случае неудачи позволить ему покинуть заговор, не будучи скомпрометированным».

Камбасересу не нужно было размахивать саблей, для этого вполне годились такие люди, как будущие маршалы Мюрат или Лефевр. Обладая обширными юридическими познаниями, Камбасерес отвечал за приведение действий заговорщиков в соответствие с действующей конституцией.

Историк Альбер Вандаль по этому поводу рассуждает так:

«Низвергнуть правительство, перевернуть вверх дном все учреждения — против этого он ничего не имел, но, пока конституция существует, он считал долгом подчиняться ее постановлениям и не мог позволить себе ни малейшей неправильности в процедуре».

После переворота 18 брюмера, как известно, во Франции был установлен режим Консульства, и первым консулом стал Наполеон Бонапарт. Камбасерес официально стал вторым консулом Республики 12 декабря 1799 года. Он показался Наполеону самым подходящим человеком для этого поста. Во-первых, он обладал большим весом среди политических деятелей того времени, во-вторых — считался наилучшим хранителем традиций государственности, в-третьих — обладал потрясающей эрудицией, большим юридическим опытом и, что не менее важно, осторожностью и тактом.

Альбер Вандаль характеризует его так:

«Он любил удобства, умел ценить и наслаждаться материальными выгодами власти, был очень чувствителен к почестям, чтил церемониал и, конечно, не мог прослыть типом республиканской суровости; но он прибавил бы блеску Консульству, так как в его вкусах, даже в его слабостях и наслаждениях, было что-то импонирующее».

Конечно, Камбасерес «любил удобства, умел ценить и наслаждаться материальными выгодами власти», но он был разумным человеком и сразу понял, что идея Наполеона разместиться в королевском дворце была не самой удачной и не самой своевременной, поэтому он категорически отказался переезжать в Тюильри. Будучи человеком осторожным и напрочь лишенным иллюзий, он сказал своему коллеге Лебрёну (третьему консулу):

— Если мы разместимся в Тюильри, это будет ошибкой. Это нам не подходит, и, что касается меня, я туда не поеду. Генерал Бонапарт, если хочет, может ехать туда один.

В результате, как и предположил Камбасерес, честолюбивый первый консул переехал в Тюильри один, а он сам расположился в доме на площади Каррузель. Не поехал в Тюильри и третий консул Лебрён.

* * *

Чтобы понять роль Камбасереса в должности второго консула и их взаимоотношения с Наполеоном, обратимся к автору знаменитой «Истории Консульства и Империи» Адольфу Тьеру, посвятившему этому вопросу несколько страниц своего многотомного труда. Адольф Тьер пишет:

«Первый консул ценил обывательский здравый смысл Фуше и находил приятной обходительность Талейрана, но абсолютно не верил ни тому ни другому, а что касается его доверия, то оно полностью было отдано другому человеку — его коллеге Камбасересу. Тот не был блестяще умен, но обладал редкой рассудительностью. <…> Хорошо разбираясь в слабостях людей, даже самых великих, он был советником первого консула, причем делал это так, как нужно делать, если хочешь, чтобы тебя услышали, то есть чистосердечно, бесконечно осторожно, не с целью блеснуть своей мудростью, а для того, чтобы быть полезным, всегда соглашаясь с ним на людях и позволяя себе возражать лишь с глазу на глаз, замолкая в случаях, когда спорить было бесполезно, дабы избежать ссоры, но с завидной для застенчивого человека смелостью выступая всегда, когда нужно было предотвратить серьезную ошибку или воздействовать на генеральный ход событий».

Как видим, даже находящийся под магическим воздействием личности Наполеона Адольф Тьер признавал, что Камбасерес обладал способностью влиять на первого консула, причем он умел делать это негрубо «в лоб», чего будущий император никогда бы не потерпел, а весьма тактично, не задевая его обостренного самолюбия. За это Наполеон, по словам Адольфа Тьера, «охотно прощал странности своего коллеги», к которым можно было отнести его до смешного шикарные костюмы, нетрадиционное отношение к особам противоположного пола и вскоре ставшие легендарными гурманские наклонности.

В должности второго консула Камбасерес проявил себя предусмотрительным и талантливым деятелем. Солидность его знаний и умение находить выход из любой ситуации делали из него, как думал Наполеон, полезного советника.

Историк Бернар Шантебу констатирует:

«Он был наставником Наполеона, слабо знавшего политиков, вышедших из революционных ассамблей».

По мнению этого же историка, Камбасерес играл «важную роль в решении кадровых вопросов на уровне назначения министров, государственных советников и, естественно, сенаторов. Его советы были всегда ценны, и им часто следовали».

Он часто смягчал последствия проводившихся Наполеоном реформ и контролировал процесс реорганизации административно-правовой системы.

В «Истории Консульства и Империи» Адольфа Тьера читаем о Камбасересе:

«Он был несгибаемым, когда речь шла о поддержании порядка, но во всем остальном он всегда выступал за то, чтобы не торопиться с решениями. <…> Он отдавал предпочтение реальности перед видимостью, настоящей власти — перед тем, что было лишь показной кичливостью. <…> Действовать и не высовываться, никогда не принимать скоропалительных решений — такие принципы лежали в основе его мудрости».

Наполеон и Камбасерес прекрасно дополняли друг друга. Наполеон действовал, а Камбасерес обеспечивал поддержку его действиям. Помимо роли советника при малоопытном первом консуле важной функцией Камбасереса было управление сенатом. Роль этого органа государственной власти трудно было переоценить.

Председателем сената был назначен Эмманюэль де Сийес. Но Камбасерес без лишнего шума и без выставления напоказ мало-помалу проник в этот орган и занял в нем важный плацдарм, оставленный ему в результате надменной неосмотрительности Сийеса.

Третий консул Лебрён был совсем не таким. Он мало вмешивался в государственные дела и занимался в основном своими любимыми финансами. Реальным соратником Наполеона, его правой рукой и надежным помощником был один лишь Камбасерес. Вопрос только — Наполеон ли выбрал себе этого помощника?

* * *

Все дело в том, что Камбасерес к тому времени уже был влиятельнейшим масоном Франции, и именно он тайно осуществлял руководство практически всеми крупнейшими масонскими ложами страны.

По данным биографа Камбасереса Лоранс Шатель де Бриансьон, впервые он приобщился к масонскому братству в 1772 году, вступив в ложу «Сен-Жан дю Сенре». Было ему тогда всего 19 лет, но он быстро стал продвигаться вверх по тайной иерархической лестнице «вольных каменщиков». В мае 1779 года Камбасерес присоединился к ложе «Собрание избранных».

Там он, по словам исследователя этого вопроса Тьерри Лентца, «показал себя усердным и быстро достиг уровня мастера». Вскоре ложа «Собрание избранных» вошла в состав «Великого Востока Франции», и в 1786 году Камбасерес был избран депутатом масонских лож Монпелье для участия в ежегодной ассамблее «Великого Востока».

22 июня 1799 года Камбасерес участвовал в знаменитом собрании пятисот ведущих масонов Франции, которое ставило своей целью «единение, братство и счастье навсегда». Именно Камбасерес а то время уже играл роль главного объединителя французских масонов. Авторитет его в масонских кругах был непререкаем.

Исходя из этого, вполне понятным становится такой факт из биографии Камбасереса: 12 января 1791 года скромный госслужащий из провинциального Монпелье, отец которого получал королевскую пенсию в 1200 ливров в год, вдруг тайком (воспользовавшись подложным именем) купил себе великолепный замок XVII века Сан-Дрезери ценой в 50 тысяч ливров. В этом замка Жан-Жак часто бывал в детстве со своим дядей Этьенном-Франсуа де Камбасересом, архидьяконом Монпелье.

* * *

Итак, начиная с середины декабря 1799 года исполнительная власть во Франции была вверена трем консулам, назначавшимся на 10 лет. Первым консулом стал Наполеон Бонапарт, вторым — Камбасерес, третьим — Лебрён. При этом Лебрён стал третьим консулом лишь после того, как на это было получено согласие Камбасереса, а когда Наполеон покидал Париж (а делал он это постоянно), обязанности первого консула выполнялись… понятное дело, Камбасересом.

Так, например, Камбасерес фактически управлял страной с 6 мая по 2 июля 1800 года, затем с 8 по 27 января 1802 года, с 29 октября по 14 ноября 1802 года, с 25 июня по 11 августа 1803 года, с 3 по 18 ноября 1803 года, с 30 декабря 1803 года по 6 января 1804 года, с 18 июля по 12 октября 1804 года.

Наконец настало время, когда Камбасерес мог открыто управлять страной по своему усмотрению и не подстраиваясь под различные политические течения, как это было при Директории.

Начало XIX века было отмечено и изменениями в личной жизни второго консула. 23 сентября 1801 года в возрасте 86 лет умер его отец Жан-Антуан де Камбасерес. Не испытывавший к его второй жене и своей мачехе никаких добрых чувств Жан-Жак сумеет через три года добиться принятия специального указа, согласно которому Жанна Диттри не будет иметь права находиться от него на расстоянии меньше 60 километров. Обреченная на безвестность Жанна Диттри умрет 2 августа 1818 года в провинциальном Авиньоне.

С другой стороны, второй консул проявил заботу о своем брате Этьенне-Юбере, который 11 апреля 1802 года был назначен архиепископом Руана, а 17 января 1803 года провозглашен кардиналом.

* * *

В 1802 году Камбасерес, оказывавший решающее влияние на сенат, сыграл очень важную роль в провозглашении Наполеона пожизненным консулом. А всего через два года Наполеон стал императором французов с правом наследования. С установлением Империи Камбасерес был назначен архиканцлером, то есть высшим при дворе должностным лицом, в обязанности которого входило изготовление всевозможных государственных актов (соответственно, он же стал хранителем государственной печати). Фактически Камбасерес стал вторым человеком в Империи. Он не любил быть на первых ролях, роль «серого кардинала» всегда привлекала его гораздо больше.

* * *

А в августе 1800 года Наполеоном была учреждена подготовительная комиссия, которой предписывалось реализовать проект Гражданского кодекса. В комиссию были назначены такие видные юристы Франции, как председатель Кассационного суда Франсуа-Дени Тронше (1726–1806), правительственный комиссар при том же суде Феликс-Жюльен-Жан Биго де Преамно (1747–1825), а также члены Совета старейшин Жан-Этьен Порталис (1745–1807) и Жак де Мальвилль (1741–1824), который стал ученым секретарем комиссии.

С. В. Боботов отмечает:

«Работу предписывалось окончить в последнюю декаду брюмера IX года Республики и к этому сроку представить министром юстиции консулам».

Жак де Мальвилль впоследствии вспоминал:

«Упорно работая, мы успели составить Гражданский кодекс в четыре месяца; печатание его кончилось 1 плювиоза IX года».

Это значит, что работа была закончена к 21 января 1801 года.

Статьи кодекса обсуждались на пленарных заседаниях Государственного совета, и Наполеон, как пишет С. В. Боботов, «проявил при этом не только великолепные организаторские способности, но и достаточно глубокие профессиональные знания».

Тот же С. В. Боботов особо подчеркивает:

«При подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили; ограничились обменом мнений сведущих в праве специалистов, участвовавших в разработке проекта. Бонапарт посчитал необходимым проконсультироваться с судьями. И проект Гражданского кодекса был направлен в Кассационный и Апелляционный суды в Париже. Их заключения оказались весьма ценными, и почти все они были учтены при окончательной доработке проекта.

Отредактированный Государственным советом проект был прочтен в Законодательном корпусе и представлен Трибунату, который должен был снова обсудить его и выразить суждение о принятии или непринятии».

Но Трибунат — орган, специально созданный в 1799 году для обсуждения и критики законопроектов, — тогда весьма враждебно относился к политике первого консула и подверг резкой критике проект Кодекса. Тогда Наполеон, видя, какой оборот принимает дело, решил во что бы то ни стало сломить сопротивление Трибуната, который, по его словам, «опустился до мелкой полемики». Как пишет С. В. Боботов, «„обезвреживание“ этого органа было произведено весьма искусно». Грубо говоря, Наполеон просто освободился от наиболее строптивых и несговорчивых, воспользовавшись истечением срока их полномочий.

После этого в течение одного года, с марта 1803 по март 1804 года, все статьи Гражданского кодекса были вотированы и по мере принятия обнародованы. Последний закон, изданный 30 вантоза XII года (21 марта 1804 года), окончательно объединил их в один единый Кодекс.

* * *

Фраза С. В. Боботова о том, что «при подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили», выглядит более чем странно. На самом деле исследования проводились, и еще как проводились.

Начнем с того, что проект Кодекса более ста раз обсуждался только в Государственном совете, и на почти половине заседаний, посвященных этому обсуждению, председательствовал именно Камбасерес.

В конечном итоге Гражданский кодекс был принят, как мы уже говорили, 21 марта 1804 года. Это, как говорится, факт, который никто и не собирается оспаривать. Парадоксально другое — Кодекс до сих пор называется Кодексом Наполеона, хотя он в огромной степени является многолетним трудом Камбасереса — этого «серого кардинала» Наполеона, имя которого почти неизвестно российскому читателю.

Историк Вильям Миллиган Слоон констатирует:

«Проект Камбасереса послужил фундаментом для этого кодекса».

Еще более однозначно высказывается по этому поводу биограф Камбасереса Лоранс Шатель де Бриансьон. Она пишет:

«Камбасерес остается главной движущей силой этого произведения, он контролировал его выработку с особым вниманием. При этом он знал, что не удостоится за это почестей. Но ведь у него их уже было столько!»

Юридические познания, законодательный опыт и политическое чутье Камбасереса были более чем полезны режиму. <…> Его роль в подготовке и принятии Гражданского кодекса, например, была решающей.

Тьерри Лентц, французский историк

* * *

Как известно, Конвент имел в своем составе Комитет по законодательству, и его председателем был Жан-Жак-Режи де Камбасерес. Комитету задолго до Наполеона была поручена разработка проекта Гражданского кодекса, и, естественно, работу эту возглавил Камбасерес.

Первый проект Кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Камбасересом 9 августа 1793 года (Наполеон в это время был простым майором, в очередной раз находился на Корсике и даже еще не успел отличиться под Тулоном).

С 22 августа начались дискуссии по первому проекту, и в них принимали участие ведущие юристы Франции. В результате проект был возвращен на доработку.

Второй проект, состоявший уже из 287 статей. был представлен Камбасересом 9 сентября 1794 года. Он в тот день поднялся на трибуну и лично защищал свое детище. По свидетельствам очевидцев этого, его тон изменился: «юридическая наука в проекте заменила философскую мягкость». В результате Конвент довольно быстро одобрил первые девять статей. Но потом опять начались проблемы, и проект вновь был возвращен на доработку.

Третий проект Кодекса был представлен Камбасересом в июне 1796 года. На этот раз это был проект, разбитый на 1104 статьи и разделенный на три части.

26 августа 1796 года Камбасерес в очередной раз поднялся на трибуну, чтобы отстоять свой проект Гражданского кодекса. Он сказал:

— Сегодня в политике все поменялось, и стало необходимо противопоставить старым законам новый Кодекс, состоящий из простых и понятных законов.

Консерваторы из Совета пятисот (нижней палаты парламента) вновь атаковали Камбасереса, и так продолжалось до конца января 1797 года. Потом все вроде бы успокоилось, но 26 февраля ряд депутатов вновь предложили вернуться к проекту Камбасереса. Стало очевидно, что так может продолжаться до бесконечности.

Уже в 1800 году Наполеон вызвал к себе Камбасереса и спросил:

— Вы подготовили несколько проектов Кодекса. Не кажется ли вам, что было бы полезно объединить их и представить Законодательному корпусу такой вариант, который был бы достоин нашего времени и нашего правительства?

Второй консул показал Наполеону все три своих проекта. Охваченный энтузиазмом, Наполеон предложил создать специальную комиссию по срочной доработке Кодекса. При этом он обратился к Камбасересу:

— Назовите мне людей, которые были бы способны выполнить эту работу.

Именно таким образом 12 августа 1800 года была создана упомянутая комиссия, в которую вошли Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно.

* * *

Спешная работа комиссии, как мы уже говорили, была закончена к 21 января 1801 года. Потом начались обсуждения проекта Кодекса в Государственном совете. Первое пленарное заседание по этому вопросу было проведено 17 июля 1801 года. Всего по этому вопросу было 107 заседаний Государственного совета, и на 52 из них председательствовал Камбасерес.

В конечном итоге Гражданский кодекс, состоявший из 2281 статьи, разбитых на четыре части, был окончательно принят.

Историк Натали Петито называет этот Кодекс «фундаментальным текстом наполеоновской Франции».

А вот что пишет о нем Альбер Собуль:

«В теории Гражданский кодекс дал личности самую большую свободу. В реальности же он стал в основном репрессивным, подчиняющим личность».

Но какова все-таки роль непосредственно Наполеона в создании этого во многом выдающегося документа?

Некоторые историки утверждают, что он был «весьма одаренным законоведом», что он «от природы хорошо владел всеми методологическими приемами, необходимыми для юриста». Уже не раз упоминавшийся нами С. В. Боботов, в частности, пишет:

«Обладая превосходными математическими способностями и склонностью к логическому анализу, Наполеон быстро овладел и юридической техникой, что дало ему некоторые преимущества в диспутах со своими коллегами по Государственному совету. Почтенные старцы французской юридической элиты были поражены тем, что первый консул цитировал наизусть римские дигесты и воспроизводил по памяти статьи из Декларации прав человека и гражданина».

Он же к этому добавляет:

«В вопросах юридической техники Бонапарт ни в чем не уступал своим коллегам; он свободно и уверенно обращался с такими терминами, как недействительность, ничтожность, безвестное отсутствие, обман, принуждение, заблуждение, собственность, плодопользование (узуфрукт), ипотека, контракт, обязательство, оспоримость купли-продажи вследствие чрезмерной ее убыточности (laesio enormis)».

Конечно, это явное преувеличение. Наполеон действительно участвовал в обсуждении Кодекса, но его интерес вызывали не узуфрукт, ипотека и оспоримость купли-продажи, а в основном вопросы, которые были близки ему лично. В частности, уже тогда Наполеон, прекрасно знавший об изменах своей супруги Жозефины, очень интересовался проблемами развода, и он несколько раз, как свидетельствуют очевидцы, задавал вопросы относительно того, в какой мере оставление одним из супругов другого может послужить поводом к разводу. Граф Буле де ля Мёрт, один из членов Государствен но го совета, возглавлявший с 4 января 1800 года его законодательную секцию, заметил, что ввиду трудности определить, что представляет собой «оставление», лучше этот повод отдельно не выделять. Он сказал, что этот повод входит составной частью в другие законные поводы! для развода, например, перекрывается понятием безвестного отсутствия. Наполеон не согласился с этой точкой зрения и настаивал на выделении «оставления» как особого повода на том основании, что понятия «отсутствие» (absence) и «оставление» (abandon) различны! по своей сути.

Совершенно очевидно, что Наполеон не понимал и не мог понимать очень многих юридических тонкостей и нюансов. Поначалу он с его стремительными манерами и военными привычками даже хотел весь Кодекс свести к ограниченному числу простых, ясных и общепонятных правил, которыми граждане могли бы без труда руководствоваться в своем поведении.

Много позже, уже на острове Святой Елены, он говорил об этом своему секретарю Лас-Казу:

— Сначала я думал, что можно свести законы к простым геометрическим теоремам, так чтобы! каждый мог бы их прочесть.

Потом он все же одумался, и Лас-Каз приводит такую его фразу:

— С тех пор как я стал слушать прения по обсуждению Кодекса, я часто замечал, что чересчур большая простота в законодательстве лишь вредит.

В самом деле, Наполеон был убежденным противником всяких комментариев к законам. Он считал их главной причиной неясности и запутанности, что обычно обнаруживается в процессе их применения. Наполеон любил, чтобы все было просто и понятно. К сожалению, подобный подход явно непрофессионален, ибо ни функциональность, ни простота сами по себе вовсе не гарантируют высокого качества закона и его исполнения. Все зависит совсем от другого. Недаром же еще, кажется, Фридрих Великий говорил, что «дурные законы в хороших руках исполнителей — хороши, а самые лучшие законы в руках дурных исполнителей — вредны».

* * *

Член Государственного совета Анутан-Клер Тибодо в своих «Мемуарах» пишет:

«Первый консул председательствовал на большей части заседаний Государственного совета, где обсуждался законопроект, и принимал активное участие в дискуссии. Он ее провоцировал, поддерживал, реанимировал. Он говорил без остановки, без стеснения, без притязаний, свободно. <…> И он никогда не ставил себя выше других членов Совета».

А вот мнение по этому вопросу известного наполеоноведа Жана Тюлара:

«Бонапарт умел слушать, и, когда он вмешивался, он был ясен и краток. Он высказывался тут же, если чувствовал, что дискуссия стопорится. Ни одна тема не оставляла его равнодушным, даже проблемы брака глухонемых. Все очевидцы, даже самые негативно настроенные, едины в вопросе об этой роли Бонапарта».

И все же, можно ли называть именно Наполеона создателем Гражданского кодекса?

Если быть честным до конца, следует признать, что автором Кодекса был Камбасерес, юрист очень высокого уровня, который проделал большую часть работы. Наполеона же, ставшего первым консулом, можно называть, пожалуй, лишь инициатором возвращения к обсуждению Кодекса и главным «мотором» его принятия.

Кстати сказать, роль Камбасереса признается многими. Например, в 1832 году Эжен Рош написал о Камбасересе, похороненном на кладбище Пер-Лашез:

«Знаков внимания от соотечественников у него было предостаточно, но самое главное, без сомнения, состоит в том, что Кодекс Наполеона не было бы преувеличением называть Кодексом Камбасереса».

В «Новой биографии современников», изданной в Париже в 1822 году, читаем:

«Общепризнано, что Камбасерес проделал большую часть работы по подготовке Гражданского кодекса, будь то в самом начале, будь то позже, и все предложения, шедшие при обсуждении каждого из вариантов, шли полностью от него. В конечном итоге ему же было поручено пересмотреть все предложенные законы и объединить их в единый Кодекс».

Там же сказано:

«Будучи консулом или архиканцлером, Камбасерес всегда служил Наполеону с рвением и преданностью; он принял участие почти во всех действиях правительства, особенно в том, что касалось внутренней администрации. Если Наполеон и не всегда следовал его советам, он, по крайней мере, не сомневался ни в искренности, ни в способностях того, кто их давал, и в течение четырнадцати лет доверие, которое ему оказывал император, не претерпело ни малейшего ущерба».

А вот мнение Жана-Габриеля Пелтье, высказанное им в книге, изданной в 1810 году, то есть еще при жизни Наполеона:

«Камбасерес — это один из главных изготовителей Кодекса Наполеона, но его влияние ослабело после того, как Кодекс был закончен, и Бонапарт перестал нуждаться в нем».

* * *

Историк Жан-Луи Альперен подробно изучил процесс создания Кодекса, и вот что он по этому поводу пишет:

«Вот уже несколько десятилетий, особенно в первой половине XX века, историки интересуются вопросом личного участия Бонапарта в работах по подготовке Гражданского кодекса. Исходя из того факта, что первый консул председательствовал на 55 из 107 заседаний Государственного совета, посвященных обсуждению проекта Кодекса, а также из того, что он много раз участвовал в дискуссиях — а об этом говорят воспоминания многих очевидцев, — исследователи постарались измерить роль Бонапарта в принятии Гражданского кодекса. Его дискуссии велись в основном по вопросам развода и усыновления, к которым будущий император имел личный интерес».

В конечном итоге Жан-Луи Альперен утверждает:

«Нет сомнения в том, что Наполеон не является автором Гражданского кодекса. Он не был законодателем. <…> Бонапарт также не является и редактором статей, входящих в Кодекс».

Относительно роли Камбасереса Жан-Луи Альперен делает следующий вывод:

«Многие статьи Кодекса 1804 года уже содержались, порой слово в слово, в третьем варианте проекта Камбасереса, представленном в 1796 году. <…> Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно лишь использовали многочисленные наработки Камбасереса».

Глава 7. Продажа Луизианы: самая крупная сделка с недвижимостью в мировой истории

За несколько миллионов первый консул продал Испанию, своего союзника, плюс он пожертвовал интересами самой Франции.

Мануэль Годой

Я отказываюсь от Луизианы. Я уступаю не только Новый Орлеан, но и всю колонию.

Наполеон

Как известно, в марте 1801 года президентом США стал Томас Джефферсон, человек демократического образа мыслей, не поддерживавший рабства, и главнейшим эпизодом президентства Джефферсона стала покупка Луизианы в 1803 году.

Эта сделка позволила Соединенным Штатам практически удвоить свою территорию, и главное в ней было даже не это, а то, что США получили контроль над рекой Миссисипи, важнейшей транспортной артерией, которая ранее была пограничной рекой.

* * *

Чтобы было понятно, в 1762 году Луизиана стала колонией Испании. Новый Орлеан (сейчас это крупнейший город в штате), находившийся на территории Луизианы, обладал очень выгодным географическим положением. Получалось так, что страна, владеющая этим городом, могла контролировать всю реку Миссисипи.

По сути, американцами в 1803 году были куплены французские владения в Северной Америке, и размер приобретенной территории составил примерно 2,1 миллиона квадратных километров, что в четыре раза превосходило по размеру саму Францию.

Цена сделки составила 15 миллионов долларов, или 80 миллионов французских франков. Исходя из этого, цена одного квадратного километра составила всего семь долларов.

Эта «странная» сделка до сих пор продолжает удивлять историков. Что это было? Великая удача для американцев? Тонко продуманный ход, одним росчерком пера создавший для ненавистной Наполеону «владычицы морей» Великобритании нового серьезного соперника? Или, может быть, это было нечто имеющее прямое отношение к термину «коррупция»?

На отошедших в пользу США землях в настоящее время располагаются штаты Арканзас, Миссури, Айова, Оклахома, Канзас, Небраска, южная часть штата Миннесота, большая часть штата Северная Дакота, практически весь штат Южная Дакота, северо-восточная часть штата Нью-Мексико, большая часть штата Монтана, часть штата Вайоминг, северная часть Техаса, восточная половина Колорадо и часть штата Луизиана, включая город Новый Орлеан.

«Луизианская покупка», как уже говорилось, стала делом третьего президента США Томаса Джефферсона, и он был весьма озабочен законностью проведения сделки, ибо Конституция США не содержала статей по поводу приобретения территорий у иностранных государств. Тем не менее он решился на сделку, и причиной этого было то, что Франция и Испания мешали американской торговле через порт Нового Орлеана. А Новый Орлеан, как уже говорилось, полностью контролировал реку Миссисипи — одну из главных водных артерий Северной Америки. Американцы, согласно договору, имели право экспортной торговли через порт Нового Орлеана. Однако уже в 1798 году испанцы в одностороннем порядке отменили действие этого договора, чем сильно озадачили руководство Соединенных Штатов.

Затем в 1800 году Испания передала контроль над Луизианой наполеоновской Франции. Причем окончательная передача контроля над Луизианой от Испании к Франции состоялась лишь 30 ноября 1803 года.

* * *

А тем временем Томас Джефферсон направил в Париж Джеймса Монро и Роберта Ливингстона для проведения предварительных переговоров. Удивительно, но сначала в качестве объекта приобретения планировались только Новый Орлеан и его окрестности. Никто и предположить не мог, что французская сторона выдвинет совершенно другое предложение.

Дело в том, что в 1802 году в Париж был командирован Пьер-Самюэль Дюпон де Немур, родившийся в Париже и бежавший после революции в США… В Америке Дюпон стал близким другом Томаса Джефферсона, но при этом он имел массу полезных связей во французских правящих и деловых кругах. И по тайным дипломатическим каналам Дюпон вступил в переговоры с Наполеоном от имени президента США.

Кстати, ярым противником продажи Луизианы поначалу был наполеоновский министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран. Во всяком случае, когда Ливингстон сообщил о твердом намерении приобрести Новый Орлеан, предложения американцев были названы Талейраном «преждевременными».

Но потом потерпела неудачу французская экспедиция с целью подавления восстания рабов в Санто-Доминго (в настоящее время — Гаити). Там началась активная партизанская война против колониальных войск, плюс вспыхнула эпидемия страшной желтой лихорадки, которая унесла жизни трех четвертей французских солдат, включая генерала Шарля Леклерка (зятя Наполеона и командующего экспедицией).

Наполеон прекрасно осознавал, что Великобритания может легко захватить Луизиану. Он понимал, что новая война с британцами неизбежна, и, трезво оценивая положение, пришел к выводу, что его планы колониальной экспансии в Западном полушарии обречены на неудачу. Не располагая конкурентоспособным флотом, Франция не смогла бы удержать Луизиану, и та стала бы легкой добычей британцев. При этом Наполеону нужны были деньги, и он решил одним выстрелом «убить сразу трех зайцев»: получить средства, столь необходимые для предстоящей войны, насолить британцам и заручиться благожелательным нейтралитетом набирающей силу заокеанской республики. И Наполеон, будучи человеком резким и быстрым на решения, приказал своему министру финансов Франсуа де Барбе-Марбуа уведомить американскую сторону о своем желании продать всю территорию Луизианы, а не только Новый Орлеан.

При этом первый консул заявил: «Я отказываюсь от Луизианы. Я уступаю не только Новый Орлеан, но и всю колонию, ничего не оставляя. Я знаю цену, и я достаточно доказал это тем, что я делал для этой провинции, поскольку мой первый дипломатический акт с Испанией был направлен на ее восстановление. Поэтому я отказываюсь от нее с большим сожалением. Но упрямство, связанное с сохранением, было бы безумием».

11 апреля 1803 года Талейран официально признал это решение Наполеона и активно взялся за его реализацию. Однако, как оказалось, американская сторона была готова заплатить только за территорию Нового Орлеана сумму в 10 миллионов долларов, поэтому американцы были буквально шокированы, когда всю огромную территорию Луизианы им предложили купить всего за 15 миллионов. Но Наполеону нужны были деньги, как можно больше денег. И он запросил 22,5 миллиона долларов, Американцы отказались. После этого Наполеон подкинул своим дипломатам намек на то, что вообще может передумать. А потом он замолчал на несколько дней. 27 апреля Барбе-Марбуа явился в американское посольство и объявил, что Наполеон снизил цену до 16 миллионов.

Американцы, как при торговле на рынке, предложили 12 миллионов. Сошлись на пятнадцати.

Договор о покупке был подписан 30 апреля 1803 года, и согласно этому договору Французская республика уступила Соединенным Штатам территорию Луизианы «на вечное пользование вместе со всеми суверенными правами».

* * *

Территория Луизианы, как уже говорилось, была огромной — от Мексиканского залива на юге до Земли Руперта на севере, и от реки Миссисипи на востоке до Скалистых гор на западе. Общая площадь проданной Наполеоном территории в два раза превосходила размеры самих Соединенных Штатов на тот момент.

Современные историки иронично называют покупку Луизианы самой крупной сделкой с недвижимостью в истории. Президент Джефферсон объявил американским гражданам о подписании договора 4 июля 1803 года и тут же ввел на новых территориях временное военное правительство.

Невероятная по величине территория была продана всего за 15 миллионов долларов, из них 11 250 000 долларов были выплачены авансом (30 апреля 1803 года), а остальная сумма (3 750 000 долларов) ушла в счет погашения долга Франции перед гражданами США: возмещение «за коммерческие убытки, понесенные американцами в результате абсурдных декретов Конвента», за действия французских корсаров, за потери кораблей и грузов во время военных действий 1798–1800 годов. Выгода для Соединенных Штатов, с какой стороны ни посмотри, была колоссальной.

Удивительно, но при этом французское правительство, грубо нарушив обещание, данное испанскому правительству, никогда и никому не передавать колонию, даже не подумало уведомить о сделке мадридский двор. Испанский посол в Париже Хосе-Николас де Асара узнал об этом лишь в середине мая, а 19 мая он сообщил своему министру иностранных дел: «Правительство только что продало Луизиану американцам, договор уже подписан и отправлен в Америку на ратификацию». Однако Мадрид в то время был бессилен предпринять какие-либо ответные действенные меры, а ноты протеста испанского правительства Наполеон просто проигнорировал. Аналогичные ноты были отправлены и в США. Осенью 1803 года испанский посланник в Вашингтоне выразил протест американскому правительству, заявив, что Франция не имела права передавать кому-либо колонию. Но испанскому дипломату было указано, что Соединенные Штаты не имеют отношения к «частным вопросам, касающимся Франции и Испании, которые они должны улаживать между собой сами».

Испанцы, планировавшие прикрыть, как щитом, французской Луизианой свои континентальные владения, были взбешены подобным поворотом. Они оказались в крайне невыгодной стратегической ситуации и позже вынуждены были уступить американцам и Флориду.

Мануэль Годой, первый министр королевства, фактически управлявший Испанией с 1792 по 1808 год, назвал договор о продаже Луизианы «сигналом к гибели испанской колониальной империи». В своих «Мемуарах» он потом написал: «Существовала статья договора о том, что Луизиана не будет передана какой-либо другой державе и будет возвращена Испании по праву в случае, если Франция захочет от нее избавиться. Сама Франция лишилась, благодаря этой продаже, всех преимуществ, которые давало владение столь обширной и богатой колонией. Обменивать, продавать за деньги один народ, какой бы он ни был, другому правителю, не посоветовавшись с волей этого народа (этот состоял в основном из французов и детей французов), без какого-либо уважения пусть даже по форме, как если бы это было стадо скота, — это был со стороны первого консула акт варварства, достойный Средневековья, но даже и там мы не найдем много подобных примеров».

За несколько миллионов первый консул продал Испанию, своего союзника, плюс он пожертвовал интересами самой Франции. Он предал веру, гарантированную договором, подписанным с нами.

Мануэль Годой, испанский государственный деятель

Возмущаться можно было бесконечно, но это ничего не меняло. Наполеон всегда считал себя избранным, и он всегда делал только то, что хотел. В результате 4 июля 1803 года американское правительство оповестило о подписании договора по Луизиане испанского губернатора этой провинции Хуана-Мануэля де Сальседо и Себастьяна Кальво де ла Пуэрта, маркиза де Каса-Кальво, назначенного для передачи колонии французскому представителю. Удивительное дело, но получилось так, что Наполеон продал американцам Луизиану до того, как Франция вступила во владение ею. Поэтому формально требовалось, чтобы испанские уполномоченные сначала передали Луизиану французским властям. И вот 30 ноября 1803 года французский префект Пьер-Клеман де Лосса вступил во владение Луизианой. При этом требования губернатора Сальседо установить границы уступленной Испанией территории были отвергнуты французским префектом, заявившим, что он не уполномочен заниматься «демаркацией границ». Наконец 20 декабря на имевшей место в Новом Орлеане церемонии де Лосса, «управлявший» колонией всего три недели (генерал Виктор, назначенный в Луизиану военным комендантом, даже не успел туда прибыть), передал Луизиану американскому губернатору Уильяму Клейборну и командующему американской армией на западе Джеймсу Уилкинсону.

После этого де Лосса покинул Луизиану, чтобы занять новый пост префекта Мартиники, а договор, в соответствии с которым Франция отдала Луизиану США, так и остался без четких указаний по поводу границ этой территории.

Что же касается США, то там договор о покупке Луизианы вызвал больше опасений, чем радости. Опасения заключались в следующем: во-первых, конституция не содержала положений о расширении страны за счет покупки новой территории; во-вторых, многие боялись, что беспорядочное продвижение на запад может изрядно рассеять шесть миллионов населения, которое и так было редким для территории, в несколько раз превышающей любую европейскую страну. В любом случае дебаты в конгрессе по этому поводу были очень жаркими.

Соответственно, Франция, продав Луизиану, лишилась всех владений в Северной Америке, и лишь в 1816 году к ней вернулись Сен-Пьер и Микелон, крошечные острова у побережья Ньюфаундленда.

* * *

Что же касается денег, которые были так необходимы Наполеону, то американцы расплатились облигациями. Но Наполеону не нужны были американские облигации, однако Джеймс Монро и Роберт Ливингстон порекомендовали для проведения сделки использовать банкирский дом братьев Бэринг в Лондоне и банк Хоупа в Амстердаме. Французские представители приняли это предложение и, понимая нетерпение Наполеона, быстро обменяли облигации на наличные деньги. Понятное дело, с приличной скидкой.

Известный историк Е. В. Тарле, говоря о Талейране, написал потом об этом так: «По существу дела далеко не всегда можно определить цифру его взяток. Например, когда Наполеон приказал продать Луизиану Соединенным Штатам, то переговоры о сумме вел Талейран, и американцы вместо восьмидесяти миллионов, о которых шла речь вначале, уплатили Франции всего пятьдесят четыре миллиона: точная цена аргументов, которыми американцы вызвали такую широкую уступчивость со стороны министра иностранных дел, осталась невыясненной и доселе».

Наполеон принимал все решения единолично <…> не давая никаких отчетов и объяснений ни контролирующим организациям, ни оппозиции.

Алексис Сюше, французский историк

Глава 8. Моро, Кадудаль, Пишегрю и другие…

Чтобы во всем разобраться и навести порядок, оставалось лишь провести судебные процессы над Моро, Жоржем Кадудалем и Пишегрю.

Андре Кастело

Самое важное в политике — следовать своей цели: средства ничего не значат.

Наполеон

Пока Наполеон во Франции медленно, но верно двигался к императорскому венцу, Лондон был буквально наводнен французскими эмигрантами. Все они, как говорится, «плели в Лондоне нити коварных заговоров» против революционной Франции.

Правда, существует версия, что вся эта идея с заговорами была разработана лично министром полиции Жозефом Фуше. А вот Жермена де Сталь в своих «Мемуарах» в этом вопросе пошла еще дальше, обвинив во всем самого Наполеона. Она пишет:

«Этот заговор, послуживший поводом для бесчисленных злодеяний Бонапарта, был задуман им самим; он управлял заговорщиками с дьявольским искусством, которое следует описать во всех подробностях».

Безусловно, обвинять одного Фуше в организации заговора против Наполеона нельзя. Да и зачем ему это было бы нужно? Не для того же, чтобы поднять свой авторитет, вовремя «раскрыв» заговорщиков? Это было бы слишком примитивно.

Первопричина заговора находилась гораздо выше; Ведь трудно не признать тот факт, что одной из цел ей Наполеона была компрометация генерала Моро, главного на тот момент конкурента, через представление его лидером заговорщиков.

Была у Наполеона цель и «покруче». Четкую формулировку этой цели можно найти в «Мемуарах» мадам де Сталь:

«Но зачем было первому консулу разжигать заговор против самого себя, грозивший ему столькими опасностями? Все дело в том, что он нуждался в предлоге для перемены формы правления; что же касается заговорщиков, то он не сомневался, что сумеет вовремя их остановить. <…> Не существовало никакой явной причины для перемены порядка вещей и требовалось сослаться на заговор, в котором были бы замешаны англичане и Бурбоны, разжечь таким образом пыл сторонников революции и с их помощью, якобы для предотвращения возврата к старому порядку, ввести во Франции порядок ультрамонархический. Замысел этот кажется весьма сложным, между тем суть его была весьма проста: следовало внушить революционерам, что их интересы в опасности, а затем предложить им помощь и защиту в обмен на окончательный отказ от былых принципов. Именно так Бонапарт и поступил».

Как бы то ни было, заговор явно осуществлялся под контролем консульской полиции, и Наполеон (особенно поначалу) знал о многих шагах заговорщиков.

* * *

Согласно планам лондонских заговорщиков, весной 1800 года Жорж Кадудаль, один из главарей контрреволюционного восстания в Вандее, должен был устранить Наполеона, напав на него с группой вооруженных людей, когда тот будет ехать верхом из Парижа в свой загородный замок в Мальмезоне. Дело представлялось несложным: первого консула обычно сопровождал отряд из 10–12 гвардейцев, которых можно было перестрелять из засады в течение одной-двух минут.

По свидетельствам очевидцев, Жорж Кадудаль был фанатиком в самом полном значении этого слова. Родился он в 1771 году в Оре (Бретань) в зажиточной крестьянской семье. После окончания учебы он стал работать клерком у нотариуса. С 1787 года молодой человек увлекся новыми идеями, ставшими прелюдией будущей республики, но быстро разочаровался в них. В разразившейся после революции гражданской войне в Вандее Кадудаль уже воевал за сторонников короля. Постепенно он превратился в одного из лидеров шуанского движения, стал генерал-лейтенантом королевской армии и главнокомандующим шуанами в Бретани. Он десятки раз рисковал своей жизнью, бывал в самых невероятных переделках и теперь без колебаний был готов предпринять все возможное, чтобы сместить Бонапарта, в котором он видел победоносное выражение ненавистной ему революции, узурпатора, мешающего законному королю из рода Бурбонов взойти на престол. В свое время министр полиции Фуше заслал двух своих агентов к Кадудалю, но тот оказался весьма проницательным и без труда разоблачил их. Обоих повесили на деревьях в назидание другим.

Историк А. З. Манфред характеризует Кадудаля так:

«Жорж Кадудаль в шуанском движении, в роялистской партии занимал особое положение. Этот бретонский крестьянин, не получивший образования, не умевший грамотно писать, был наделен от природы живым и острым умом, наблюдательностью и зоркостью охотника, умением вести за собой людей. Огромного роста, поразительной физической силы, он мог казаться неуклюжим медведем, если бы не сочетал эту тяжеловесную массивность с непостижимой ловкостью и изворотливостью. Он был фанатически предан делу Бурбонов и брал на себя самые сложные поручения. То не был заурядный убийца вроде Маргаделя[2], в иное время, например в Средние века, такой человек мог бы стать предводителем какой-либо религиозной секты или движения жакерии. В начале XIX столетия он стал одним из главарей шуанского подполья, и заносчивые, чванливые аристократы беспрекословно выполняли приказы этого немногословного человека».

Первая попытка нападения на Наполеона не удалась, и Кадудаль бежал в Англию, где продолжил вести анти-наполеоновскую деятельность.

В начале 1803 года Кадудальи его помощники предложили графу д’Артуа (младшему брату короля Людовика XVI и будущему королю Карлу Х) новый план свержения Наполеона. В случае удачи власть временно должен был захватить популярный и честолюбивый генерал Моро, которого считали республиканцем, находившимся в молчаливой оппозиции к Наполеону, но скрыто сочувствовавшим роялистам. Через Моро можно было обеспечить поддержку армии, ведь среди большинства военных Моро пользовался непререкаемым авторитетом. Позднее для руководства роялистами во Францию должен был приехать кто-либо из принцев королевского дома — граф д’Артуа или герцог Беррийский.

До поры до времени консульская полиция не мешала действиям роялистов, ведь ее бывший деятельный начальник Жозеф Фуше находился в немилости, а новый начальник Ренье совсем не соответствовал важности стоящих перед полицией задач. А задача, как мы уже знаем, состояла в том, чтобы генерал Моро скомпрометировал себя участием в заговоре (даже ничего не делая в Париже, этот талантливый и заслуженный человек был опасен для Наполеона) и чтобы бурбонские принцы, прибыв во Францию, попали в заранее расставленную ловушку.

Впрочем, сам отставной министр Фуше все равно продолжал следить за ходом дела и держать все под своим контролем. Иначе жить он не умел. О том, что Фуше многое знал о планах роялистов, говорит тот факт, что уже в мае 1803 года он написал Наполеону записку, которая заканчивалась словами: «Воздух полон кинжалами».

Секретарь Наполеона Луи-Антуан Бурьенн первым увидел эту записку и, прежде чем передать ее первому консулу, бросился к Фуше за разъяснениями. Каково же было его удивление, когда он увидел бывшего министра полиции, собирающегося в свое загородное имение в Пон-Карре.

— Как же так! — воскликнул Бурьенн. — Вы утверждаете, что воздух полон кинжалами, а сами преспокойно покидаете Париж, вместо того чтобы мчаться в Тюильри и дать объяснения первому консулу?

— Я думал, что вы знаете это не хуже, чем я, — ответил Фуше, хитро улыбаясь. — Я посылаю эту записку и уверен, что не пройдет и часа в Пон-Карре, как я буду вызван в Тюильри. Увидите, уже завтра я буду на месте.

После этого он сел в карету, махнул Бурьенну рукой и уехал.

И точно, на следующий день Фуше уже снова был в Париже.

— Ну вот, мой дорогой, — сказал он Бурьенну, — а я что говорил? Не успел я приехать в Пон-Карре, как примчался посыльный с приказом срочно явиться в Тюильри. Уже вчера вечером у меня была длительная беседа с первым консулом о положении дел в стране. Я спросил его, что он скажет на то, что Жорж Кадудаль уже находится в Париже и готовит заговор против него, но Бонапарт лишь засмеялся в ответ. Он сказал, что, по его данным, три дня назад Кадудаля видели в Лондоне, По его данным… Похоже, он больше доверяет своим верные псам Реалю и Савари.

* * *

Наполеон действительно гораздо больше доверял информации Реаля, государственного советника и фактического вице-министра полиции, и полковника Савари, командира легиона элитной жандармерии, фактически являвшегося личной полицией первого консула.

Сорокашестилетний Пьер-Франсуа Реаль сначала занимался адвокатурой. Увлекшись новыми идеями, он вступил в «Общество друзей конституции» и благодаря покровительству Дантона стал прокурором революционного трибунала. После падения дантонистов Реаль был арестован и освобожден только после казни Робеспьера. Директория назначила его историографом республики. Как профессиональный адвокат Реаль приобрел блестящую репутацию: он защищал людей различных направлений — членов нантского революционного комитета, роялистов, заговорщика-утописта Бабёфа и его друзей. Он немало способствовал Брюмерскому государственному перевороту, после чего был назначен одним из четырех государственных советников, причисленных к министерству полиции.

Двадцативосьмилетний Савари был родом из Шампани. Его полное имя было Анн-Жан-Мари-Рене Савари. Образование он получил в королевском колледже Святого Людовика в Меце. В 1790 году он вступил волонтером в королевский кавалерийский полк, стал лейтенантом, участвовал в кампаниях на Рейне, потом воевал в Египте, отличился в сражении при Маренго. После этого на него обратил внимание Наполеон, сделавший его своим адъютантом, а потом и начальником своей личной полиции, одной из задач которой был контроль за самим Фуше.

Активный Савари (через несколько лет он станет герцогом де Ровиго и министром полиции) находился в постоянном контакте с одним из бывших вандейских командиров. Этот человек давно был им завербован и обещал поставлять информацию в обмен на безбедную жизнь за счет регулярного получения некоторых сумм из государственного бюджета. Так вот, этот человек сообщал, что недавно его посетила группа вооруженных людей, его бывших соратников, которые предупредили его о том, чтобы! он готовился. Они, правда, не сказали, к чему готовиться и когда, но все равно он считал своим долгом доложить об этом Савари.

Полковник показал это письмо Наполеону, и тот приказал срочно разобраться, что такое опять готовится в этой никак не утихающей Вандее. В тот же день Савари инкогнито отправился к вандейскому командиру в Гранвилье, и тот предоставил ему новые подробности, Оказалось, что несколько дней назад из Англии прибыли два каких-то важных начальника, и теперь они перемещались по деревням и хуторам, объявляя о скором изменении режима во Франции и призывая быть готовыми к этому. Савари сам видел, как местные крестьяне собираются и готовятся к предстоящему выступлению.

Кто были эти двое, пока было неизвестно, но, судя по развернувшейся активности местного населения, это действительно были какие-то очень высокопоставленные люди. Вполне возможно, что одним из них был сам Жорж Кадудаль, ведь он считался единственным человеком, который действительно мог вновь поднять вандейцев на решительные действия.

Первый консул уже было начал волноваться из-за отсутствия новостей от своего адъютанта, но тут тот появился и сделал полный отчет об увиденном и услышанном. Детали, которые ему сообщил Савари, очень удивили и обеспокоили Наполеона. Он поблагодарил полковника за храбрость и начал предпринимать энергичные меры, для выяснения того, что же на самом деле происходит.

В парижских тюрьмах в это время сидело достаточно много разных подозрительных личностей. Среди них находились некие Пико и Ле Буржуа, которые были схвачены! в Нормандии как прибывшие из Лондона британские агенты. Так, во всяком случае, значилось в их досье, составленных полицией. На допросах эти двое категорически отказались отвечать и сотрудничать с полицией, вели себя вызывающе и поэтому были приговорены к расстрелу. После этого они стали вести себя и вовсе развязно и заявили, что властям недолго осталось ждать и что за них есть кому отомстить. Эта бравада не осталась пропущенной мимо ушей, и о ней очень скоро узнал государственный советник Реаль. Тот немедленно доложил об этом Наполеону.

Первый консул потребовал, чтобы Реаль принес ему списки всех задержанных в последнее время в Бретани и Нормандии. Когда списки были доставлены, оказалось, что первым в них значится некий Керель, вторым — Дес-соль де Гризоль.

— Что это за люди? — спросил Наполеон у Реаля.

Государственный советник ответил:

— Генерал, этот Керель служил у Жоржа Кадудаля в Вандее. Он прибыл во Францию два-три месяца тому назад и был арестован по доносу как возможный заговорщик. Что касается второго, то я никогда не слышал этого имени.

— Я думаю, что эти господа должны что-то знать. Их нужно хорошенько допросить. Займитесь этим, Реаль, и держите меня в курсе.

Когда Реаль навел справки, выяснилось, что Дессоль де Гризоль из-за отсутствия доказательств состава преступления уже был выпущен на свободу, несчастного же Кереля приговорили к расстрелу. Дотошный Реаль начал копать дальше и выяснил, что этот Керель сидел в тюрьме в одно время с Пико и Ле Буржуа, с которыми он был знаком еще в Англии.

Когда Реаль закончил это маленькое расследование и явился в кабинет первого консула, туда одновременно с ним вошел и генерал Мюрат, недавно назначенный на пост военного коменданта Парижа.

— Что нового? — спросил первый консул своего шурина.

— Генерал, — ответил Мюрат, — я только что получил письмо от одного несчастного, приговоренного к смерти. Сегодня его должны расстрелять. Так вот, он хочет сделать какое-то признание.

— Ерунда! — сухо сказал Наполеон. — Ни вам, ни тем более мне не пристало заниматься подобными пустяками.

— Но, мой генерал, — снова начал Мюрат, — этот человек говорит, что хочет сделать очень важное признание.

— Я это прекрасно понял, но не считаю, что стоит тратить время на разглагольствования какого-то там приговоренного к смерти бандита. Наверняка будет умолять о помиловании.

— Кто знает? — возразил Мюрат.

— Хорошо, — сказал Наполеон, — если вы так хотите, я не возражаю. Можете поговорить с ним. Но никаких отсрочек. Я думаю, этот человек не заслуживает никакого интереса, и уж тем более речи не может идти о каких-то индульгенциях для него. Реаль, не сочтите за труд подключиться к этому делу.

На этом Мюрат и Реаль удалились.

* * *

В то время пока происходила эта сцена во дворце Тюильри, в тюрьме Консьержери отсчитывал последние минуты своей жизни некий человек по имени Керель. Отряд солдат, который должен был препроводить его на площадь Гренель, где обычно происходили казни, уже прибыл. Ждали лишь гонца с подписанным парижским губернатором приговором. Керель стоял на стуле и напряженно всматривался в расположенное на высоте двух метров от пола маленькое окошко, свет из которого был единственным, что освещало его камеру. Его губы медленно шевелились, он то ли молился, то ли безуспешно пытался что-то крикнуть.

Все было готово, с минуты на минуту за ним должны были прийти, но вдруг в тюремный двор влетела карета. Из нее выскочил какой-то щеголеватый человек в черном, офицер поприветствовал его, и они вместе направились внутрь здания.

Вскоре в замке двери камеры Кереля заскрежетали ключи: без сомнения, это пришли за ним. Побледнев, приговоренный к смерти спустился на пол, гордо поднял голову, распрямил плечи и сложил руки за спиной. Дверь отворилась, и на пороге появился… тот самый человек в черном, которого он только что видел во дворе тюрьмы. Это был государственный советник Реаль, прибывший «по приказу первого консула» для разговора с ним, Керелем. Нервный тик заставил щеку Кереля предательски задергаться…

— Вы утверждали, что хотите сделать какое-то важное признание, — сказал посланник Наполеона с усмешкой, усаживаясь на единственный в камере стул. — Что ж, я здесь и готов вас выслушать.

— Это правда, месье, — ответил Керель, — я очень многое мог бы сказать, но какой смысл делать это теперь, когда для меня все уже кончено?

— У меня нет полномочий обещать вам помилование, однако, если то, что вы скажете, окажется важным, кто знает…

— Возможно ли это, месье? Но нет… час моей смерти пробил, стоит вам уйти, и меня тут же уведут на расстрел… Однако если бы вы знали… Впрочем, пусть и так, но моя совесть будет более спокойна, если перед смертью я сделаю доброе дело…

— Успокойтесь, надежда всегда умирает последней. Отвечайте: как вас зовут?

— Керель, месье.

— Так, и кто вы такой?

— Офицер медицинской службы.

— Хорошо, я вас слушаю.

— Да, месье, я буду говорить, но, бога ради, поверьте моим словам. Я нахожусь слишком близко от смерти, чтобы лгать.

— Хорошо-хорошо, — ободрил его Реаль, — отвечаю, что вы не умрете… По крайней мере в ближайшее время. Соберитесь и начинайте говорить, у меня не так много времени. Какое признание вы хотели сделать?

— Вчера я предстал перед трибуналом вместе с еще одним человеком. Это был некто Дессоль де Гризоль. Может быть, вы слышали это имя?

Реаль утвердительно кивнул ему в ответ.

— Ему повезло больше, чем мне, и его помиловал и. Я же был приговорен к смертной казни.

— И что из этого следует?

— Вы мне не верите! — воскликнул Керель. — Вы думаете, что я, как и все приговоренные, просто хочу отсрочить свой конец.

— А разве не так?

— Ну, в принципе, вы правы. Хотелось бы еще пожить.

— Один достойный интереса ответ — один день, — усмехнулся Реаль.

— Так не пойдет.

— Чего же вы от меня хотите?

— Мой ответ стоит всей моей жизни…

— Хватит торговаться. Вы будете говорить или нет? — перебил его Реаль, начиная нервничать. — Какое признание вы хотели сделать?

— Я участник заговора.

— Заговора? Но против кого?

— Против первого консула.

— Вместе с кем?

— С Жоржем.

— Жоржем Кадудалем?

— Им самым! Я из числа тех, кто высадился вместе с ним в Бивилле в прошлом году. Было воскресенье, я это прекрасно помню, мы еще чуть не разбились о скалы.

— Так вы хотите сказать, что Жорж Кадудаль во Франции?! — воскликнул Реаль, вскочив со своего места.

— Он уже давно гуляет по Парижу.

— Вся жизнь! — напомнил ему Реаль.

— Нас было девять человек. Нас укрыли в Дьеппе у отца одного из наших товарищей. Он, если я не ошибаюсь, часовщик. Потом нас перевели на какую-то ферму, и мы прожили там несколько дней. Потом вот так, от одной фермы к другой, мы добрались до Парижа, где нас ждали друзья Жоржа.

— Знаете ли вы их имена? — спросил Реаль.

— Я знаю только двоих. Один из них — это Дессоль де Гризоль, о котором я вам уже говорил…

— Как! Тот, которого отпустили вчера? — удивился Реаль.

— Он самый, месье.

— Странно… Но продолжайте, я вас слушаю.

— Другого зовут Шарль д’Озье, — продолжил свой рассказ Керель, — его я видел еще в Лондоне года два тому назад. Они вместе с Жоржем сели в экипаж и уехали. После этого я видел Жоржа всего три-четыре раза, каждый раз в каком-то новом месте, то в квартале Сен-Жермен, то на углу улицы дю Бак, то на улице Варенн. Потом меня арестовали, но я думаю, что Жорж все еще находится в Париже, ведь он ждал прибытия новых людей из Англии.

— Вы уверены в том, что мне сейчас говорите? — Реаль посмотрел на Кереля пронизывающим взглядом. — Это может иметь для вас решающее значение.

— Месье, я уверен и в том, что другие высадки последуют одна за другой, и что граф д’Артуа или его сын, герцог Беррийский, со своими адъютантами прибудут во Францию по тому же пути. Но я не знаю точного времени. Знаю лишь, что ни тот ни другой до моего ареста еще не находились во Франции.

— Вся жизнь! — снова сказал Реаль.

— Братья Полиньяки раздобыли форму консульской гвардии. Переодетые в эту форму, люди Жоржа хотят устроить нападение на карету первого консула по дороге в Сен-Клу или в Мальмезон.

— Кадудаль встречался с генералом Моро?

И тут допрос сразу же дал осечку.

— Это невозможно, — ответил Керель. — Моро никогда не пойдет на контакт с роялистами из Лондона…

— Хорошо-хорошо, — спокойно сказал Реаль, которого эта информация привела в состояние сильного возбуждения, которое, впрочем, он не хотел показывать. — Я постараюсь заинтересовать вашими показаниями первого консула, но вы должны мне пообещать, что никому больше ничего не скажете. В противном случае я ничего не смогу для вас сделать. Пока же возьмите вот это.

Он протянул приговоренному несколько монет.

— Зачем они мне здесь, месье? — удивился Керель. — Да и говорил я все это не ради денег, вы же понимаете.

— Деньги никогда не бывают лишними. Я вернусь завтра или послезавтра… Держитесь.

— Ах, месье! — закричал Керель, падая на колени перед Реалем. — Вы уверены, что за это время меня не расстреляют?

— Я не могу вам этого обещать, но вы не должны терять надежду. Иногда надежда может значить больше, чем реальная действительность.

* * *

Едва выйдя из камеры Кереля, государственный советник Реаль направился к начальнику тюрьмы и приказал ему не трогать пока приговоренного к смерти, так сказать, «до особых распоряжений».

Когда он вновь прибыл к первому консулу, тот спросил:

— Ну, Реаль, я был прав? Пришлось съездить из-за какого-нибудь вздора?

— Вовсе нет, генерал. К счастью для меня и для вас.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я хочу сказать, что мне удалось узнать очень важные и странные вещи.

— Ну-ка, не тяните, рассказывайте.

Наполеон начал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

— Генерал, — сказал Реаль тихим голосом, — Жорж Кадудаль в Париже со всей своей бандой.

При этих словах Наполеон резко остановился.

— Но это невозможно!

— К сожалению, это так, генерал, и вы окружены потенциальными убийцами.

— Но ведь побережье надежно охраняется! Не на воздушном же шаре они все прилетели…

Наполеон нервно рассмеялся, но лицо Реаля оставалось сосредоточенным и напряженным.

— Имею честь вам доложить, что все обстоит не так весело, — серьезно сказал Реаль. — Уже было осуществлено несколько высадок. Береговая охрана и полиция прозевала их. К счастью, нам удалось вовремя среагировать. К приезду графа д’Артуа или герцога Беррийского мы будем готовы гораздо лучше.

— Приезду? Куда?

— Сюда, генерал, в Париж!

— Ну знаете, это уж слишком! Впрочем, хорошо, пусть едут, я их встречу! Но расскажите мне сначала о Жорже и его бретонцах, сколько их?

— Человек, с которым я только что говорил, сказал, что не больше десяти, но за время, что он находится в тюрьме, их могло стать гораздо больше.

— Куда только смотрит полиция? А он назвал имена этих бандитов?

— Да, генерал. Прежде всего это Жорж Кадудаль.

— Отлично! Кто еще?

— Пико…

— Какой еще Пико? Мне почему-то знакомо это имя.

— Генерал, этот Пико — слуга Жоржа, безумец, отъявленный шуан. Он вроде бы брат или кузен того Пико, которого недавно расстреляли вместе с неким Ле Буржуа.

— Стоп, — перебил его Наполеон. — Это те самые, что кричали, что недолго осталось ждать и что за них отомстят? Интересно. Продолжайте, Реаль.

— Да, генерал, это те самые Ле Буржуа и Пико, что высадились вместе с Жоржем.

— Интересно. Очень интересно. Кто еще?

— Дессоль де Гризоль.

— Что вы говорите? Но вы же сами рассказывали мне, что он был признан невиновным!

— Да, но именно он высадился во Франции до Жоржа, и именно он вместе с неким Шарлем д’Озье встречал Жоржа в Париже.

— Потрясающе! Есть ведь еще и другие?

— Некий Трош.

— Трош… Трош… Никогда не слышал этого имени. Кто еще?

— Лябонте, Рауль Гайяр, Лемэр. О них нам тоже ничего не известно.

— Но как же они все сумели приплыть во Францию?

— При помощи одного английского морского офицера.

— Сиднея Смита?

— Нет, его адъютанта и секретаря, капитана Райта, но это почти то же самое.

— Ох уж эти мне англичане! — воскликнул Наполеон, стукнув кулаком по столу.

— Они высадились ночью. Днем прятались у своих сообщников. Шли только по ночам. Но будьте спокойны, генерал, я выловлю их всех, и этот несчастный Керель, которого должны были сегодня расстрелять, поможет мне в этом.

— А вы уверены, что он говорил правду?

— Уверен.

— Вы отсрочили исполнение приговора?

— Конечно, генерал, но теперь мне нужен будет официальный документ с вашей подписью.

— Я подпишу его сейчас же. А вы, Реаль, примите меры, чтобы никто из тех, кто уже здесь, не смог улизнуть.

Прервем на время наш рассказ и отметим, что существует еще одна версия вышеизложенных событий, Она исходит от самого Наполеона и подробно излагается Стендалем. Ссылаясь на воспоминания английского врача Вильяма Уордена, беседовавшего с Наполеоном на острове Святой Елены, Стендаль приводит следующее заявление бывшего императора:

«Заговор был раскрыт благодаря одному необыкновенному обстоятельству. Однажды ночью я испытывал какую-то тревогу и не мог заснуть; я встал с постели и начал просматривать список заговорщиков. Случаю, который в конечном итоге управляет миром, угодно было, чтобы мой взгляд остановился на имени одного полкового лекаря, совсем недавно вернувшегося из Англии, где он содержался в заключении. Возраст этого человека, его воспитание, жизненный опыт, которым он обладал, — все это навело меня на мысль, что его поведение объясняется причинами, ничего общего не имеющими с юношеским преклонением перед Бурбонами. Насколько обстоятельства позволяли мне судить о нем, целью его действий должны были быть деньги. Этого человека арестовали. Он был предан суду, где заседали полицейские агенты, которых переодели судьями: они приговорили его к смертной казни, и ему было объявлено, что приговор будет приведен в исполнение через шесть часов. Эта хитрость имела успех: он сознался».

Весьма интересная версия, достойная самого лихо закрученного приключенческого романа. Впрочем, она не подтверждается никем, кроме самого Наполеона, и мы оставим ее на совести ее автора.

* * *

Наполеон вновь и вновь просматривал списки арестованных подозрительных личностей. Они были сгруппированы по провинциям и департаментам. Все-таки полиция умела, если хотела, работать аккуратно. В таблице под названием «Приморская Сена — Нормандия» взгляд первого консула вдруг остановился на фамилии некоего часовщика Троша из Дьеппа, активного эмиссара роялистов. Это имя ему недавно называл государственный советник Реаль. В примечании было указано, что у этого Троша был сын, и он вполне мог пойти по стопам арестованного отца.

— Смотрите, что я нашел, — сказал Наполеон вновь вызванному Реалю, указывая пальцем в имя Троша. — Не нужно далеко ходить, вот человек, который нам нужен. Вернее, не он сам, а его сын.

Приказ задержать юного Троша и срочно доставить его в Париж в тот же час был отправлен по телеграфу супрефекту города Дьепп.

Доставленный к Реалю, Трош-сын, которому оказалось всего 18 лет, сначала все упорно отрицал, но когда ему организовали очную ставку с Керелем, тут же узнал его и рассказал полицейским все, что знал. Его роль была настолько проста, что ему совершенно не хотелось брать на себя ответственность за все происходящее. Дрожащим голосом он сообщил, что проводил одного из прибывших из Англии в Бивилль, там был дом одного моряка, где они провели весь день. С наступлением темноты они добрались до ближайшей фермы, а потом он оставил прибывшего и отправился назад. Также он сказал, что слышал, будто в районе Дьеппа состоялось уже три высадки с английского корабля, а теперь все ждут четвертую.

В тот же день Реаль подробно пересказал все первому консулу. Тот выглядел озабоченным и, отпуская Реаля, приказал:

— Найдите Савари! Пусть он срочно зайдет ко мне.

Адъютант Наполеона, ставший совсем недавно генералом, не заставил себя долго ждать и нашел его за столом перед картой Нормандского побережья Франции. Первый консул подробно объяснил Савари, что хочет. В завершение он сказал:

— Поезжайте туда немедленно. Каждое утро информируйте меня обо всем, что вам удастся разузнать. Они все должны быть арестованы прямо на берегу. Нельзя допустить, чтобы вновь прибывшие вошли в контакт с местными бандитами.

* * *

Савари отбыл из Парижа в семь часов вечера, сопровождаемый отрядом элитных жандармов, переодетых в штатское. С собой он взял и юного Троша.

Позже Савари вспоминал:

«По дороге он с настоящей наивностью рассказывал мне о своей судьбе. Он только сейчас понял, что его втянули в интригу, которая могла привести его на эшафот, и теперь готов был проявить максимум усердия, чтобы расставить ловушку тем, кто должен был прибыть».

На следующий день вечером они уже были в Дьеппе.

Супрефект полиции этого порта на берегу Ла-Манша встретил их и повел к пристани.

— Откуда они могут появиться? — спросил Савари.

Супрефект указал куда-то поверх его плеча, и, приглядевшись внимательнее, Савари рассмотрел на море два слабо мерцавших огонька.

— Английский парусник, — сказал супрефект своим сиплым надтреснутым голосом. — Он уже несколько дней курсирует в районе Дьеппа и соседнего городка Трепора.

Трош с готовностью подтвердил, что это именно тот корабль, с которого были осуществлены три предыдущие высадки. Но на этот раз парусник не подходил близко к берегу. Приказав местным полицейским продолжать быть начеку, Савари, оседлав лошадь, помчался в Бивилль, сопровождаемый Трошем и жандармами.

Бивилль был угрюмым приморским городком, открытым всем ветрам, сумрачным и неприветливым. Собственно, состоял он из одной-единственной улицы, и однообразие серых домиков, крытых одинаковой черепицей, нарушали лишь скалы — темная масса скал и рифов, похожих на гигантских солдат в остроконечных шлемах. Более безрадостной и скучной местности Савари еще не приходилось видеть.

Местные жители смотрели на чужаков со смесью любопытства и страха. Над домом, на который указал Трош, поднимался тонкий столб дыма. Значит, в доме кто-то был. Дом был расположен очень удачно: он был самым крайним в городке, находился в двух шагах от моря, в него легко можно было войти и выйти, оставшись незамеченным. Два небольших окошка, дверь и облезлый бочонок для сбора дождевой воды. Казалось бы, ничего особенного. Но когда Савари подобрался поближе, он увидел, что окна оснащены тяжелыми засовами, а старая дверь обита железом. Весьма странные меры предосторожности для дома простого моряка.

Подобравшись совсем близко, Савари осторожно прильнул к оконному стеклу и заглянул внутрь, Довольно большая комната, освещенная бледным светом, была совершенно без мебели, если не считать большого стола и нескольких деревянных ящиков. На столе стояла корзина, из которой соблазнительно выглядывал окорок ветчины, коврига хлеба и горлышко бутылки. Трош рассказал, что именно так встречают эмиссаров Лондона:

— Они должны скоро прибыть, я же говорил вам. Нужно следить за приливом.

Время поджимало, и Савари решил посмотреть, есть ли кто внутри. Он приказал жандармам окружить дом и подтолкнул Троша вперед. Тот сначала замялся, но потом медленно открыл дверь и вошел…

К счастью, в доме была лишь жена хозяина, которая знала Троша и, ни на секунду не сомневаясь, что перед ней вновь прибывшие, спросила того, сколько человек высадилось на этот раз.

— Я прибыл не с берега, — ответил ей молодой человек.

— Тогда, если вы туда пойдете, вы найдете там малыша Пажо. Он ждал вас здесь, а час назад пошел на берег вместе с беззубым Жаком.

Малыш Пажо был приятелем Троша, и его функции ограничивались тасканием багажа прибывающих из Англии. А на Жака вообще можно было не обращать внимания: это был местный сумасшедший, он ходил за малышом Пажо, как собачка, потому что тот не ругался и не прогонял его, как это делали все остальные жители Бивилля.

Начало быстро темнеть, и Савари решил посмотреть на место, где ожидалась высадка. До берега моря было всего несколько минут хода. Резкий, влажный, пронизывающий насквозь ветер дул ему в лицо, и генерал, укутанный в длинный черный плащ, поежился. Резкий запах морских водорослей щекотал ноздри. Вдруг до него донесся чей-то голос. Факелов и фонарей, чтобы не выдать себя, с собой не взял и. К тому же море и берег были затянуты густым туманом. Куда ни кинь взгляд — всюду туман. Трошу показалось, что он узнал голос Пажо, но вот, с кем он говорил и сколько всего человек было с ним, он не знал. Савари приказал жандармам спрятаться по обе стороны от тропинки и приготовить оружие. Говорившие приближались. Их было двое. Савари отдал короткий приказ, и идущие от моря были тотчас же повалены на песок. Малыш Пажо и его спутник не успели ничего понять. Их лица были страшно бледными, волосы слиплись, а с одежды струйками стекала вода.

— Какого дьявола! — сумел наконец выдавить из себя малыш Пажо, поочередно переводя неуверенный взгляд то на Троша, то на неизвестных ему вооруженных людей.

— Что там, на берегу? — не удостоил его ответом Трош.

— Волны слишком сильные. Уже третий день шлюпка не может подойти к берегу. А это что за люди? Что им надо?

— Этим людям лучше не перечить.

Савари провел остаток ночи в доме моряка, а на рассвете вместе с Трошем снова пошел посмотреть на море. Английский корабль стоял очень далеко от берега, вдоль которого тянулись одни рифы и скалы. И тем не менее именно здесь высадился Жорж Кадудаль и его сообщники. Невероятно! Ни один нормальный человек к такому берегу не стал бы и подходить. Все-таки эти бандиты — настоящие фанатики!

Позже в своих «Мемуарах» генерал Савари писал:

«Никогда еще беда не казалась мне такой неизбежной, как среди этих скал. Но именно так Жорж и его спутники прибыли во Францию. Мне тяжело было видеть эти тысячи опасностей, которые нужно было преодолеть, чтобы приехать для совершения преступления, которое в результате никак не могло изменить положения тех, кто им подвергался. Любопытно было узнать, понимали ли эти люди, что им предстояло совершить».

Море продолжало штормить. Ветер еще более усилился, перейдя в настоящий ураган. Белые гребни волн со страшным шумом разбивались о берег. Грохотал гром, непрерывное сверкание молний озаряло небо. Непривычные к такому парижане, многие из которых вообще до этого никогда не видели моря, чувствовали себя не в своей тарелке. Как же хорошо было сидеть около ярко пылавших дров, в защите от пронизывающего до костей ветра и холода! Но важность их миссии заставляла забыть о собственном комфорте.

Так Савари и его такие же, как и он, измученные и продрогшие жандармы прождали несколько ночей, но никакой высадки так и не произошло. Потом все так же безрезультатно прошли еще две недели, и они наконец-то получили приказ первого консула возвращаться в Париж. За время отсутствия Савари в столице произошли важные события.

* * *

Знаменитая парижская тюрьма Тампль располагалась в бывшем монастыре ордена тамплиеров, основанном в XII веке недалеко от нынешней площади Республики. В годы революции тамплиеры были изгнаны из монастыря, а его главная башня превращена в тюрьму. в которую и были помещены король Людовик XVI. королева Мария-Антуанетта, сестра короля Элизабет, 7-летний дофин и его сестра. Вскоре король был обезглавлен, затем за ним последовали королева и сестра короля. По одной из версий, дофин умер в Тампле 8 июня 1795 года, по другой версии — ему удалось бежать в Англию, а его место занял другой похожий на него ребенок, и умер якобы именно этот лжедофин. В 1808 году, чтобы прекратить монархические настроения и паломничество к месту захоронения дофина, башня-тюрьма Тампль будет снесена, а на ее месте организуют огромный рынок.

В то же время. о котором идет рассказ, тюрьма Тампль была переполнена: сюда были брошены без разбора роялисты, якобинцы, шуаны, республиканцы… Короче говоря, любые лица, вызывающие хоть небольшое подозрение у полиции. Всего здесь находилось более 100 человек, в том числе персонажей достаточно интересных. Начнем с того, что здесь некоторое время находился и уже упоминавшийся английский морской офицер Сидней Смит. Его история достойна отдельного рассказа.

Сэр Вильям Сидней Смит родился т Лондон. в 1764 году. С детства он увлекался морем и совсем мальчишкой поступил на военный корабль. Продвижение по службе было очень быстрым: в 16 лет Вильям уже был лейтенантом, а в 19 — капитаном.

После того как во Франции произошла революция, Сидней Смит получил командование фрегатом, а вскоре, после нескольких удачных экспедиций к французским берегам, — и небольшой эскадрой. Но в апреле 1796 года, погнавшись за французским кораблем, зашедшим в устье Сены, он был атакован, окружен множеством вооруженных пушками лодок и вынужден был сдаться вместе с тремя офицерами и 16 матросами.

После этого Вильям Сидней Смит был отправлен в Париж и заключен в каземат зловещей башни-тюрьмы Тампль. Все предложения об освобождении под честное слово офицера или об обмене остались без ответа. Пленный англичанин рассматривался как вражеский шпион и поджигатель, и дальнейшая судьба его была незавидной. Пока же ему оставалось довольствоваться лишь кувшином с водой, караваем хлеба из муки грубого помола да охапкой сена на холодном полу…

Но друзья, задумавшие освободить Сиднея Смита, упорно ждали подходящего момента. И такой момент наконец-то представился. После подписания мирного договора в Кампо-Формио в Париже начались празднества, посвященные возвращению генерала Бонапарта. Охрана тюрьмы ослабила внимание, и Сидней Смит смог совершить побег. Собственно, то, что произошло, нельзя назвать побегом: он просто ушел из тюрьмы среди бела дня в сопровождении своего друга роялиста-эмигранта де Фелиппо и без проблем добрался с ним до моря. Там они сели на лодку и вскоре были подобраны британским фрегатом, доставившим их в Англию.

Подробности этого удивительного спасения Сиднея Смита из Тампля изложены во втором томе так называемых «Мемуаров о жизни великого человека», опубликованных в Париже в 1819 году:

«Сэр Сидней Смит, английский коммодор, взятию которого французское правительство придавало большое значение, был заключен в Тампль, и надзиратель получил особый приказ наблюдать за ним самым внимательным образом. Из всех содержавшихся там пленников спасти этого, казалось, было труднее всего. Однако смелость и самопожертвование друга дали результат. Рано утром в Тампль прибыл человек, одетый в генеральскую униформу. Он потребовал к себе надзирателя и показал ему приказ правительства о взятии сэра Сиднея Смита и его лакея Джеймса для препровождения их в другую государственную тюрьму. Надзиратель, изучив приказ и найдя его подлинным, выдал обоих пленников под расписку и увидел, как они вместе с генералом сели в фиакр, ждавший их у ворот.

Этим так называемым генералом был вернувшийся эмигрант Фелиппо, который, подвергая себя риску, придумал эту хитрость для спасения своего друга. Так называемым лакеем Джеймсом был другой французский эмигрант, которому сэр Сидней Смит дал это имя, чтобы спасти ему жизнь. Непредвиденный случай, однако, чуть не погубил все мероприятие. Не успели они отъехать от стен Тампля, как неловкий кучер столкнулся с тяжелой ломовой повозкой. Колесо фиакра сломалось. вокруг собралась толпа, и пришлось выходить. Необходимо было спешно расплатиться с кучером. ответить на вопросы зевак, интересовавшихся, не поранился ли кто, и пешком пойти к ближайшей стоянке фиакров. Там трое друзей сели в другой экипаж, доехали до гостиницы на улице Круа-дэ-Пти-Шам, где их ждала почтовая карета, и благодаря фальшивым паспортам, так же аккуратно сделанным, как и приказ о переводе. который открыл им ворота Тампля, они беспрепятственно прибыли в Англию.

Каждые пять дней в министерство полиции передавался отчет о состоянии тюрем. Можно себе представить их бешенство, когда они прочитали о переводе сэра Сиднея Смита в другую государственную тюрьму. Во все порты и на все границы были посланы чрезвычайные гонцы, но было поздно. Отыграться смогли лишь на несчастном надзирателе».

Случай с Сиднеем Смитом был своего рода уникальным, никому больше не удавалось добровольно покинуть стены Тампля.

Но вернемся к нашему повествованию. Итак, в Тампле в описываемое нами время сидело более 100 человек, Среди них был и принц Пинателли, сын посла Неаполя в Турине, и барон де Ларошфуко, служивший в эмигрантской армии принца Конде, и маркиз де Пюивер, и многие-многие другие. Сидел в этой тюрьме и некий Луи Фош-Борель, продавец книг из Невшателя.

Ему было лет 40 от роду, и, собственно, ради него мы и начали рассказ о тюрьме Тампль, ибо он не только торговал книгами, но и был еще одним из самых активных и эффективных тайных агентов французских эмигрантов, преимущественно принца Конде. В данный момент Фош-Борель прибыл во Францию с одной очень важной миссией: он должен был установить контакт между генералами Моро и Пишегрю.

В своих «Мемуарах» Фош-Борель потом написал:

«Некоторые люди, преданные Бурбонам, подумали, что, чтобы остановить амбиции Буонапарте, было бы полезно объединить генералов Пишегрю и Моро одними взглядами и одними интересами. Углубляя эту идею, можно было надеяться, что такое объединение талантов и возможностей даст мир Европе и подтолкнет Францию к счастью и спокойствию. Всем было известно, что оба генерала, уставшие от амбиций Буонапарте, выражали свое недовольство им: поэтому цель британских министров и французских принцев состояла в том, чтобы найти возможность как можно быстрее соединить Пишегрю и Моро, и я был выбран самим Пишегрю как человек, способный вызвать полное доверие Моро. В этом и заключалась моя миссия».

Фош-Борель прибыл во Францию и тут же отправился в Париж. Там он написал генералу Моро, и тот согласился на встречу с ним.

Эта встреча действительно состоялась в парижском доме, принадлежащем теще генерала. Моро внимательно выслушал Фош-Бореля. Когда речь зашла о генерале Пишегрю, Моро не стал прерывать. Ему интересно было услышать новости о своем бывшем товарище, перешедшем в лагерь врагов революции. Но не более того. Обыкновенное уважение одного заслуженного генерала к другому. Ни о каких переговорах о свержении Наполеона и восстановлении власти Бурбонов не было и речи. А потом Фош-Бореля арестовали, как в то время арестовывали многих подозрительных, прибывших из Англии.

* * *

Жан-Виктор Моро родился в 1763 году в Бретани. В 17 лет он стал солдатом, но его отец, достаточно преуспевающий в то время адвокат, попытался заставить сына покинуть военную службу, чтобы получить юридическое образование. К сожалению или к счастью, революционная волна вновь вынесла Моро на военную стезю. Во время формирования Национальной республиканской гвардии он был избран солдатами командиром батальона.

В 1793 году вместе со своим батальоном Моро был направлен в Северную армию генерала Пишегрю, где вскоре получил чин дивизионного генерала и был назначен командующим правым флангом. Позже он стал главнокомандующим этой армией.

В 1796 году Моро был поставлен во главе Рейнско-Мозельской армии, которая вместе с Самбро-Маасской армией Журдана предназначалась для действий против австрийцев. С июня до августа благодаря ряду побед Моро противник был оттеснен к Дунаю, а когда армия Журдана была разбита австрийцами, Моро совершил свое знаменитое 40-дневное отступление через Шварцвальдские горы к Рейну. Этим самым он фактически спас свою армию от неминуемой гибели.

В 1799 году генерал Моро возглавил французскую армию в Северной Италии, но потерпел поражение от Суворова при Кассано и отступил к генуэзской Ривьере. Когда сменивший его генерал Жубер был убит в бою при Нови, Моро отвел остатки разбитой армии во Францию.

В 1800 году Моро был назначен главнокомандующим в Рейнскую армию, с которой он, одержав несколько громких побед над австрийцами, занял Регенсбург и Мюнхен.

В начале декабря 1800 года Моро одержал блестящую победу при Гогенлиндене, поднявшую его на необычайную высоту популярности. Эта победа окончательно решила военный вопрос в пользу Франции и успешно завершила затянувшуюся и всем изрядно надоевшую войну. Наполеон, ставший уже к тому времени фактически главой государства, никогда не сможет простить Моро этой победы. После Гогенлиндена он будет видеть в Моро своего главного соперника (другие равные по таланту и славе с Наполеоном военачальники к тому времени уже сошли со сцены: Дезэ и Клебер были убиты, Гош умер при странных обстоятельствах) и даже начнет втайне побаиваться его. И было чего опасаться: Моро командовал прекрасной армией и в своих операциях не зависел теперь от такого самовластного начальника, каким был Наполеон. Солдаты и офицеры обожали бретонца, а правительство всячески поощряло, ведь, действуя самостоятельно, он показал всю силу своей энергии и своего высокого таланта.

При Гогенлиндене австрийская армия насчитывала 150 тысяч человек, у Моро было лишь 120 тысяч, но это были превосходные войска, беззаветно преданные своему начальнику. Хладнокровие Моро, искусный расчет операций и строгая точность в исполнении его приказов обеспечили французам полный успех: все поле боя было усеяно грудами убитых и раненых австрийцев, разбитыми повозками, брошенными орудиями и зарядными ящиками. Двадцать тысяч уничтоженных и взятых в плен, около сотни орудий и огромное количество снаряжения — таковы были трофеи этой блестящей победы.

Победа при Гогенлиндене была тем более уникальна, что Моро после нее в отличие от Наполеона, который всегда «раздувал» свои победы и даже присваивал себе чужие, как это случилось в знаменитом сражении при Маренго, не стал этого делать.

Французские историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо характеризовали эту победу и все, что происходило вокруг нее, следующим образом:

«Победа при Гогенлиндене была последней республиканской победой. Никогда больше Франция не видела такой скромности в своих военачальниках, такой сердечной к ним почтительности со стороны солдат, таких трогательных проявлений патриотизма, как объятия двух соратников, Нея и Ришпанса, на поле битвы, после того как они соединились, прорвав с двух сторон австрийскую армию. Моро и в голову не приходило раздуть свою победу хвастливыми рапортами: он донес о ней поразительно скромным письмом, заключавшим в себе всего несколько строк. Бонапарт сообщил о ней Законодательному корпусу как об одной из величайших побед, когда-либо одержанных, и написал Моро, что он превзошел себя. Но позднее он взял назад свои похвалы. Он утверждал, что эта победа была результатом чистой случайности и что операции эрцгерцога Иоанна далеко превосходили операции его противника. Странно видеть такую мелочность со стороны величайшего военного гения, какого знает история. Но в глазах Бонапарта всякая похвала, достававшаяся другому, являлась ущербом его собственной славе».

Шатобриан совершенно справедливо считал, что в Моро Наполеон видел соперника из чувства «мелкой зависти». На самом деле никаким соперником он не был. Это был хоть и упрямый, как все бретонцы, но очень скромный человек, далекий от большой политики. Но все же очень правильно говорят: зависть есть своего рода невольная дань уважения, которую ничтожество платит достоинству, а ничтожество лучше всего постигается на самой вершине человеческих почестей.

После фактического воцарения Наполеона во Франции Моро встал в оппозицию к его режиму. Наполеон не мог с ним не считаться, приглашал его на обеды, на богослужения в собор Парижской Богоматери, но Моро эти приглашения неизменно отклонял. Историк А. З. Манфред писал об этом так:

«Он не вел открытой войны, но и не шел на примирение. Чем наряднее и пышнее становились туалеты в Тюильрийском дворце, тем проще одевался Моро — он стал образцом, примером республиканской скромности. <…> Бонапарт мог рассчитывать, что по складу своего характера Моро не ввяжется ни в какие антиправительственные действия, он ограничится лишь словесной фрондой. Но Моро был знаменем оппозиции; хотел он того или нет, вокруг него будут объединяться все недовольные».

* * *

Шарль Пишегрю родился в 1761 году в крестьянской семье. Несмотря на бедность отца, он сумел окончить коллеж, а затем и военную школу в Бриенне. В эту школу, как известно, несколько позже поступил и Наполеон, и волей случая получилось так, что Пишегрю стал у него репетитором по точным наукам. Репетиторов в Бриеннской школе назначали из числа старших учеников или выпускников, а Пишегрю, бывший на восемь лет старше Наполеона, отличался выдающимися математическими способностями, поэтому его репетиторство ценилось очень высоко.

В 1783 году Пишегрю ушел добровольцем в армию и участвовал в войне за независимость в Северной Америке. После Великой французской революции он вступил в якобинский клуб в Безансоне и стал подполковником добровольческого батальона, а в октябре 1793 года он уже был дивизионным генералом и главнокомандующим Рейнской армией. Весной 1794 года Пишегрю командовал Северной армией и участвовал в завоевании Бельгии, а затем и Голландии. В это время слава Пишегрю достигла зенита. После побед в Голландии Конвент наградил его почетным званием «спасителя Отечества».

Затем Пишегрю стал главнокомандующим Рейнско-Мозельской армией, в Голландии же его заменил генерал Моро. Между армиями этих двух главнокомандующих находилась еще и Самбро-Маасская армия, которой командовал генерал Журдан. В случае совместных операций всех трех армий главное начальство над ними должен был принять Пишегрю. Можно себе представить, какая огромная власть оказалась сосредоточена в руках этого незаурядного человека.

Летом 1795 года Журдан переправился через Рейн, дошел в южном направлении до Майна и обложил город Майнц. Австрийцы в смятении отступили. Что касается Пишегрю, то его успехи на новом театре военных действий заключались в капитуляции Мангейма, без единого выстрела отворившего свои ворота перед лицом одной лишь угрозы артобстрела. В эксплуатации этого успеха Пишегрю не проявил, однако же, свойственной ему энергии. Более того, своими растянутыми и плохо согласованными маршами он дал возможность австрийскому генералу Клерфайту стянуть свои силы к позиции между Майном и Мангеймом и разъединить таким образом двух французских военачальников.

Клерфайт произвел энергичное наступление на терпевшую бедствия и лишения армию Журдана и принудил ее отступить обратно за Рейн. Оставив здесь обсервационный корпус и сдерживая Пишегрю на юге, он сам переправился затем через реку под Майнцем и произвел решительную атаку осадных линий на левом берегу, которыми французы еще в прошлом году оцепили город. Осадные войска были оттеснены по разным направлениям, австрийцы же с постоянно прибывавшими подкреплениями заняли местность, лежащую к западу от реки, окончательно отрезав таким образом Журдана от Пишегрю.

Мангейм, сдача которого французам состоялась 20 сентября, снова перешел 22 ноября в руки австрийцев, которые тотчас же подкрепили войска, действовавшие на западном берегу против Пишегрю, тогда как Клерфайт отбросил еще дальше назад другую французскую армию. Этим успехом завершились его блестящие операции 1795 года. При испортившейся донельзя погоде в австрийской армии обнаружилась большая заболеваемость, и 19 декабря Клерфайт предложил перемирие, на которое Журдан согласился чрезвычайно охотно. Австрийцы, находившиеся в начале года к востоку от Рейна, удержали за собой западный берег, где позиции их далеко заходили вперед, опираясь на Майнц и Мангейм, эти два чрезвычайно важных опорных пункта для всех операций, производившихся на том или другом берегу реки.

Неудачные маневры генерала Пишегрю стали внушать тревогу французскому правительству. Причиной этому послужило следующее событие, на которое указывает историк А. З. Манфред:

«Позже стало известно, что в августе 1795 года к всесильному генералу явился некий Фош-Борель, агент Бурбонов; сначала он говорил о рукописях Руссо, затем повел осторожный разговор о склонности людей к переменам, о возможности восстановления монархии, Фош-Борель опасался, что после первых двусмысленных слов его расстреляют. Этого не произошло, он был выслушан. Позже граф Монгайяр вел переговоры с Пишегрю о том же».

Граф Морис де Монгайяр был одним из известнейших агентов-двойников, действовавших з период Великой французской революции. Он происходил из обедневшей дворянской семьи и до революции служил офицером на острове Мартиника. После возвращения во Францию он по расчету женился и сумел втереться в доверие к министру финансов Неккеру. что в значительной степени способствовало его карьере. После начала революции Монгайяр поступил на секретную службу короля и был в числе организаторов безуспешной попытки бегства короля Людовика XVI. В годы якобинской диктатуры Монгайяр остался во Франции. причем не подвергся ни аресту, ни преследованиям. Это было явно результатом того, что хитрому авантюристу удалось поступить на тайную службу революционного правительства.

Когда в 1794 году Монгайяр прибыл в Лондон. одни считали его тайным эмиссаром Робеспьера. другие — французским аристократом, сумевшим унести ноги от санкюлотов. Сам премьер-министр Вильям Питт предложил ему поступить на английскую секретную службу. Француз согласился на это предложение, так как знал, что англичане щедро платят своим агентам. Вернувшись во Францию, Монгайяр начал активно работать. Он стремился сразу же добиться какого-либо крупного успеха и с этой целью решил попытаться переманить на сторону эмигрантов одного из самых известных то время республиканских генералов. Это был Пишегрю. Трудность заключалась в том, как завязать связь с ним, ведь при нем неотлучно находились три комиссара Конвента. И тогда Монгайяр прибег к услугам Луи Фош-Бореля, книготорговца из небольшого швейцарского городка Невшателя. Монгайяр пообещал ему золотые горы в случае реставрации монархии: миллион луидоров, место главного инспектора французских библиотек и орден на грудь.

Фош-Борелю удалось завязать с генералом Пишегрю переговоры. Но все закончилось для него одной большой неудачей: генерал позвал адъютанта и сказал:

— Вы очень обяжете меня, если пристрелите этого господина, если он еще хоть раз явится ко мне.

Однако информация о переговорах Пишегрю с иностранными агентами не ускользнула от внимания французской секретной службы в Швейцарии, которую возглавляли секретарь французского посольства Баше и бывший член Конвента Бассаль. Французское правительство отдало приказ об аресте Фош-Бореля. 21 декабря он был захвачен в Страсбурге. При этом он успел сжечь все опасные бумаги, кроме одной. Это была записка от принца Конде, которую он получил незадолго до ареста и спрятал в потайном отделении своего портфеля. Полицейские, видимо, не очень внимательно осмотрели портфель, и записка осталась необнаруженной. Вскоре Фош-Бореля выпустили на свободу за недостатком улик.

Переговоры роялистских агентов с Пишегрю длились довольно долго. Пишегрю колебался, не доверяя принцу Конде и вдобавок опасаясь правительственных комиссаров, следивших за всеми его действиями. Конечно, он отказался открыто перейти на сторону противника, но после сдачи Мангейма правительство Директории, пришедшее на смену Конвенту, сместило Пишегрю сначала временно, потом, через месяц с небольшим, постоянно. Пост командующего французской Рейнско-Мозельской армией занял генерал Моро, который, впрочем, продолжил отступление.

В апреле 1797 года французские солдаты захватили у австрийцев фургон, в котором перевозили корреспонденцию генерала Клинглина. Зашифрованную переписку поручили прочесть главе армейской разведки лейтенанту Бранде, который быстро разобрался в том, что в бумагах речь идет об измене Пишегрю. Моро, который в конце апреля узнал о содержании бумаг, решил выждать. Лишь узнав о победе Директории, Моро отправил бумаги в Париж, датировав свое сопроводительное письмо задним числом. Хитрость не вполне удалась, и генерал Моро был смещен с занимаемого поста, хотя его и не предали суду.

В те непростые времена такой поступок Моро был крайне рискованным, и если генерал пошел на такое, то это означает, что Пишегрю был для него не просто коллегой, а очень близким другом. Запомним этот факт, он будет нам очень важен для понимания событий, которые произойдут через семь лет.

Добавим также, что граф де Монгайяр вел переговоры и с Наполеоном, находившимся в Италии. Отметим, что там он тоже не был арестован и расстрелян, как это должно было бы произойти, а также был внимательно выслушан. Заметим, что сам факт подобных переговоров, вне зависимости от их результата, в те времена воспринимался как измена, поведение же Пишегрю и Наполеона не отличалось ровным счетом ничем.

Пишегрю, отстраненному от командования, предложили стать послом в Швеции, но он решительно от казался от этого, как он считал, позорного для боевого генерала назначения и в марте 1796 года вышел в отставку. А в апреле 1797 года отставной генерал был избран президентом Совета пятисот, высшей законодательной власти Франции. Это был открытый вызов Директории. Прославленный генерал, которого считали принадлежащим к лагерю оппозиции, занимал столь высокую должность, а солдаты, что с них возьмешь, могли вновь пойти за Пишегрю, помня о его былых победах во имя революции.

В этот самый напряженный момент, как всегда, в дело вмешался случай. В Вероне был захвачен роялистский агент граф д’Антрег. В его бумагах были обнаружены неопровержимые доказательства «измены» Пишегрю: там были свидетельства его переговоров с принцем Конде и с Фош-Борелем. Документы эти были переданы Наполеону, и (о ужас!) он нашел в них подтверждения своих встреч с графом де Монгайяром. Конечно, эти переговоры закончились ничем, но сам факт того, что Наполеон участвовал в них, был крайне опасен. Проще всего было бы уничтожить компрометирующие документы, но в них была информация и против Пишегрю, а ее-то уничтожать предусмотрительному Наполеону никак не хотелось. Вместо этого он приказал срочно доставить к себе д’Антрега и заставил его переписать некоторые бумаги. Арестованный не заставил себя долго уговаривать, а взамен ему было организовано «бегство» из-под стражи. После этого Наполеон отправил бумаги в Париж одному из лидеров Директории Баррасу, а вместе с ними он направил туда и верного генерала Ожеро.

Историк Е. Б. Черняк по этому поводу уточняет:

«Незадолго до ареста д’Антрег имел встречу с другим организатором роялистского подполья Монгайяром. В ходе беседы Монгайяр ознакомил д’Антрега со всеми деталями организации роялистов во Франции. Протокол беседы находился в портфеле д’Антрега и был прочтен Наполеоном. Однако этого протокола не оказалось среди бумаг, пересланных в Париж! Взамен сохранилась лишь копия, составленная д’Антрегом по требованию Бонапарта во время их долгого свидания без свидетелей. Впоследствии д’Антрег… сообщил, что протокол имел 33 страницы. В „копии“, которая сохранилась в архивах, всего 16 страниц. Д’Антрег, чтобы успокоить встревоженных роялистов, уверял, что копия содержала лишь фальшивые сведения и была написана под диктовку Бонапарта. (Весьма вероятно, что Бонапарт, помимо всего прочего, пытался скомпрометировать д’Антрега в глазах роялистов и таким путем перетянуть опытного заговорщика на свою сторону.) Это заверение д’Антрега опровергается, однако, тем, что данные копии протокола совпадают с другими материалами о деятельности роялистов агентуры. Словом, обе стороны — и Наполеон, и д’Антрег — в своих объяснениях о чем-то умалчивают и хитрят. Можно лишь догадываться о том, что счел нужным изъять Наполеон из текста протокола… Бумаги, которые были пересланы в Париж, сообщали лишь об измене генерала Пишегрю».

Граф де Монгайяр, кстати сказать, вскоре сделался рьяным республиканцем, а потом — столь же ярым бонапартистом. В 1810 году его было посадили в долговую тюрьму, но Наполеон лично выплатил его долги и назначил ему солидное ежегодное жалованье в размере 14 тысяч франков, используя Монгайяра для различных шпионских заданий. После реставрации Бурбонов Монгайяр, конечно же, всюду разъяснял, что всегда был и оставался в душе роялистом, но уверения эти уже не имели успеха.

А пока же (4 сентября 1797 года) верные Баррасу войска во главе с Ожеро окружили Тюильри, где заседал Совет пятисот, и большинство неугодных депутатов вместе с «изменником» Пишегрю были арестованы.

Следует отметить, что в те времена определение «изменник» навешивалось с такой легкостью, что изменниками были как минимум половина страны. Но мы и по своей истории прекрасно знаем, что изменник изменнику рознь, и не все те, кто был объявлен изменником, таковыми на самом деле являлись, и дело здесь не в компрометирующих документах и не в признаниях (все это легко фальсифицировалось).

С изменниками разговор короткий: без суда и следствия Пишегрю был депортирован в Гвиану. Эта заморская территория Франции с ее ужасным климатом представляла собой огромную тюрьму, из которой возвращались живыми очень немногие. Пишегрю прекрасно понимал, что его там ждет.

Пробыл он в Кайенне шесть месяцев, но потом со своими друзьями Обри и Рамелем напал на часового, разоружил его, добрался до берега, захватил лодку и пустился в открытый океан. Через десять дней их подобрали англичане и доставили в Лондон. Теперь его судьба была определена: он был беглым преступником, и если и раньше его объяснений никто не слушал, то теперь все пути к оправданию были ему отрезаны раз и навсегда. Своим побегом он лишь подтвердил факт своей «подлой измены».

* * *

Когда Жорж Кадудаль готовился к высадке во Франции, его самой главной задачей было войти в контакт с тем человеком, который непосредственно в первый момент после устранения Наполеона должен был захватить власть в свои руки и организовать приглашение Бурбонов на французский престол. Такого человека, как мы уже знаем, роялисты наметили в лице генерала Моро, жившего в своем имении в Гробуа. Посредником в предстоявших переговорах между Моро и Кадудалем, с которым благородный Моро встречаться и не подумал бы, должен был стать его бывший боевой товарищ генерал Пишегрю, который к тому времени уже нелегально был переброшен в Париж.

Пишегрю теперь терять было нечего. Официальные пути возвращения во Францию были ему заказаны. а узурпировавшего власть Наполеона он ненавидел лютой ненавистью. Заговорщики сумели убедить Пишегрю, что и Моро питает враждебные чувства к первому консулу.

Генерал Моро, конечно, был честолюбец, это Пишегрю прекрасно знал, но честолюбец он был крайне нерешительный. Да, он давно ненавидел Наполеона и именно за Брюмерский переворот, приведший того к власти. С тех самых пор он поставил себя в молчаливую оппозицию новому режиму. Якобинцы считали, что Моро — убежденный республиканец, знавшие же его роялисты были уверены, что он из одной ненависти к первому консулу согласится им помочь. Но как он поступит на самом деле? Это для Пишегрю пока оставалось загадкой…

Всезнающая мадам де Сталь в своих «Мемуарах» писала:

«Моро, человек, наделенный безупречной нравственностью, неоспоримым воинским талантом и умом, в высшей степени справедливым и просвещенным, позволил себе в разговорах жарко порицать первого консула… Для человека благородного весьма естественно выражать свои мнения, не задумываясь о последствиях, однако действия Моро слишком явно занимали первого консула, и потому подобное поведение не могло не погубить генерала. Бонапарту требовался предлог, чтобы арестовать человека, выигравшего столько сражений; предлог отыскался если не в делах, то в речах Моро».

* * *

Полиция исправно делала свою работу и ежедневно доносила первому консулу о том, что успевала узнать. А рассказать было о чем, ведь уже были арестованы и допрошены тайный агент Бурбонов Фош-Борель, а также нескольких шуанов, участвовавших в заговоре. Один из них, Буве де Лозье, поведал, что Жорж Кадудаль высадился в Бивилле с борта английского корабля капитана Райта в конце августа 1803 года, а встреча Моро, Пишегрю и Кадудаля в Париже все же состоялась 25 января 1804 года.

Этот Буве де Лозье был офицером-роялистом, адъютантом Жоржа Кадудаля и одним из его самых ближайших соратников, отвечавшим за связь с Англией. На первом допросе государственному советнику Реалю не удалось «выбить» из него ничего определенно го. Но когда Реаль удалился, тот повесился у себя в камере. Стражники услышали предсмертные хрипы арестованного и вытащили его, полуживо го. из самодельной петли.

Когда Реаль вернулся в тюрьму Тампль, он велел снять с ног шуана обувь и посадить в кресло на колесиках. После этого Буве де Лозье придвинули к пылающему жаром камину.

— Я все расскажу! — закричал он, не вытерпев боли. — Пишегрю в Париже! Бога ради, отодвиньте кресло! Кадудаль и Пишегрю встречались с генералом Моро!

Вот так была получена эта важнейшая информация. Метод не очень гуманный, зато надежный и проверенный веками.

Американский историк Вильям Миллиган Слоон по этому поводу пишет так:

«Тайная полиция первого консула не стеснялась прибегать к пытке, чтобы выудить у некоторых из участников показания, которым уже поэтому нельзя придавать сколько-нибудь серьезное значение».

Измотанный длительным допросом Реаль помчался из тюрьмы во дворец Сен-Клу, где проходил бал. на котором присутствовал Наполеон. Обвитый лентами серпантина, осыпанный блестками и конфетти, первый консул оставил танцующих и уединился с Реал ем в дальнем кабинете.

— Ну, удалось узнать что-нибудь важное?

— Они встречались с Моро…

— Ну вот видите! Сколько раз я говорил вам. Реаль. что вы не знаете и четверти этого дела…

После этого Наполеон срочно потребовал себе протокол допроса Буве де Лозье.

В протоколе говорилось о том, что роялисты хотели воспользоваться услугами генерала Моро, что они прибегли для этого к помощи генерала Фредерика де Ляжоле, роялиста по взглядам, служившего в свое время под началом Моро. Тот изложил своему бывшему начальнику разработанный в Лондоне план. 25 января Ляжоле вместе с Пишегрю и Кадудалем ездили навстречу с Моро на Елисейские поля.

— И как только Моро мог позволить втянуть себя в подобную аферу? — удивленно сказал первый консул, возвращая протокол Реалю. — Ведь это единственный человек, который мог причинить мне беспокойство, единственный, кто мог иметь шанс против меня. И так попасться. Все-таки моя звезда не изменяет мне.

Но дело тут было вовсе не в счастливой звезде Наполеона. Истинную причину называет профессор Слоон:

«Расставляя свои ловушки неосторожным противникам, правительство Бонапарта не колебалось пользоваться всеми средствами, какие только попадались ему под руку».

Поговаривали, например, что тот же Ляжоле, которого профессор Слоон называет «искателем приключений», «сильно скомпрометированным человеком» и просто «шпионом», перед встречей с Моро виделся с самим Фуше и получал от него подробные инструкции. Также, как мы уже знаем, агентом тайной полиции, но уже иного закала был и Меге де ля Туш, который выдавал себя за противника Наполеона, втирался в доверие к эмигрантам и передавал важную информацию консульскому правительству. При этом он брал деньги и с французских принцев, и с англичан. Это он придумал версию о том, что в Париже действует якобинский комитет, готовящий восстание против первого консула, что этот комитет вступил в контакт с роялистами и избрал своим вождем генерала Моро.

Вообще следует отметить, что Фуше очень внимательно следил за ходом всего этого дела, особенно за действиями Реаля, которого он считал весьма дельным полицейским. Узнавая от своих людей новости, Фуше тут же шел в Тюильри и принимался рассказывать их, вызывая всеобщее восхищение своей осведомленностью. Однажды Наполеон не удержался и спросил:

— Вы все еще работаете в полиции?

— У меня там осталось несколько друзей. Они держат меня в курсе.

Позже, вернувшись к власти, Фуше не забудет людей, помогавших ему в период немилости.

Тот же Вильям Миллиган Слоон, занимавшийся этим вопросом, пишет:

«Обнародованная переписка свидетельствует, что сам первый консул с величайшим увлечением руководил всей этой интригой».

Когда готовый на все, чтобы показать свою эффективность, Реаль предложил немедленно арестовать генерала Моро, Наполеон остановил его:

— Послушайте, Реаль, Моро — это очень важная фигура. С такими людьми, как он, не следует делать слишком поспешных шагов.

— Но Моро вступил в преступный заговор…

— O, это другое дело: докажите мне, что Кадудаль и Пишегрю в Париже, и я тут же прикажу арестовать Моро.

— Но это можно считать доказанным.

— Только не для меня, — возразил Наполеон. — Послушайте, в этом же очень легко убедиться. У Пишегрю, например, есть брат, который живет в Париже. Где, я не знаю, но это уже ваше дело. Найдите его, Реаль.

— Будет исполнено, генерал.

— Если его нет дома, это может значить, что Пишегрю в Париже, если же он спокойно живет у себя, значит, его опального брата здесь нет. Осторожно расспросите его, может быть, что-нибудь удастся выяснить.

Позже Наполеон вспоминал об этой истории. Его слова, адресованные на острове Святой Елены английскому врачу Уордену, приводит в своей книге «Жизнь Наполеона» Стендаль:

«Было известно, что у Пишегрю в Париже есть брат. старик-монах, живущий весьма уединенно. Монах этот был арестован, и в ту минуту, когда жандармы его уводили, у него вырвалась жалоба, наконец открывшая мне то, что мне так важно было узнать: „Вот как со мной обращаются из-за того, что я дал приют родному брату!“»

Короче говоря, хитрость Наполеона удалась. Простодушный брат Пишегрю стал невольным доносчиком. Правильно говорят, что наивность — двоюродная сестра глупости.

— Что у вас есть еще? — спросил Наполеон государственного советника Реаля.

— Я поручил своим людям разыскать мне Ляжоле. Его нужно взять живым, без него мы ничего не узнаем точно о планах Моро. Я знаю генерала Ляжоле. Если его хорошенько напугать, он заговорит. Есть еще один интересующий меня человек. Это Костер де Сен-Виктор. Он будет арестован сегодня. Но это еще не все. генерал. Вы собираетесь давать большой смотр войск послезавтра?

— В воскресенье? Но… конечно, а что?

— Нужно его перенести под каким-нибудь предлогом.

— Почему это?

— Потому что вся банда может быть там. Это отчаянные люди, и они могут решиться на крайние меры. Смотр нужно перенести на другой день. Ведь лишь одного выстрела из пистолета будет достаточно…

— Я сказал, нет! — резко оборвал его Наполеон.

— Позвольте заметить, генерал, что тогда мы не сможем гарантировать вашу безопасность. В конце концов, это ваша проблема, а не наша.

— Позвольте и вам заметить, господин государственный советник: каждый здесь находится на своем месте и выполняет свои обязанности: ваши состоят в том, чтобы охранять меня от любой опасности, а мои — в том, чтобы проводить запланированные смотры войск и не разводить панику.

— Генерал, это неосторожно.

— Неосторожно действовать в вашем стиле. Ведь об этом смотре было объявлено? Париж забеспокоится, если смотр не состоится, а я не хочу этого. Короче, выкручивайтесь, как хотите.

После этого первый консул и Реаль расстались, очень недовольные друг другом.

В Париже была объявлена тревога. Все силы полиции и жандармерии были подняты на ноги. Как в былые времена террора, арестовывали всех подряд, достаточно было хоть малейшего подозрения или доноса. 15 февраля 1804 года был арестован и генерал Моро.

Проведение ареста было поручено майору элитной жандармерии Анри. Он встретил генерала по дороге из Парижа. Тот был в своей карете один. Майор Анри сидел в своем служебном кабриолете. Увидев генерала, он приказал кучеру остановиться, подошел к его карете, открыл дверь и полным уважения голосом сказал:

— Извините, генерал, но мне поручена очень неприятная миссия: вот, посмотрите.

Моро прочитал протянутый ему ордер и вернул его майору, не проронив ни слова. После этого он вышел из кареты, пересел в его кабриолет и позволил отвезти себя в тюрьму Тампль, не привлекая к себе ничьего внимания.

Что ему оставалось делать? С начала 1801 года он жил обособленно, почти никого не принимал, мало (во всяком случае, по внешним проявлениям) интересовался политикой, редко показывался на людях. Денег на жизнь ему вполне хватало, и заботиться о хлебе насущном не было никакой нужды. Единственное, в чем Моро был тверд и непоколебим, так это в нежелании служить первому консулу. Но это отнюдь не преступление. Славы у него было предостаточно, и компрометировать себя сотрудничеством с новым режимом он не желал. Со стороны могло показаться, что Моро превратился в обыкновенного сельского отшельника, индифферентного ко всему, что происходит за пределами его имения.

Когда Фош-Борель первый раз обратился к нему и заговорил о Пишегрю, генерал выслушал его. Да и глупо было бы упираться. В конце концов, почему бы не узнать новости о бывшем товарище по оружию…

Факт возвращения Пишегрю во Францию Моро дипломатично назвал признанием его очевидных заслуг перед отечеством, и у Фош-Бореля сложилось впечатление, что Моро проявил большую заинтересованность во встрече. А еще ему показалось, что Моро весьма недоволен своим теперешним положением, ненавидит Наполеона и готов на все, чтобы столкнуть его с высоты, на которую тот забрался. После этого к делу подключился генерал Ляжоле, служивший раньше в армии генерала Моро и пользовавшийся его доверием, а уже он организовал встречу Моро с Пишегрю и Кадудалем.

Моро готовился увидеть одного Пишегрю и, увидев рядом с ним незнакомого человека, насторожился. Но Кадудаль не замедлил представиться:

— Я — Жорж Кадудаль, сын мельника из Бретани. Мы с вами равны в чинах, но я стал генералом королевской милостью.

Моро усмехнулся:

— А, Кадудаль, знаменитый вождь вандейских шуанов? Личность, достойная уважения, хотя бы как храбрый противник.

— Здравствуй, Моро, — вступил в разговор Пишегрю. — Знал бы ты, как странно мне видеться с человеком, предавшим меня. Знаешь, дружище, благодаря тебе я совершил увлекательное путешествие в Гвиану. Но мне повезло, я сумел бежать…

Моро решительно перебил его:

— Ты не прав, Пишегрю! Твою переписку с принцем Конде я никому не показывал несколько месяцев. Признай, в те непростые времена это было край не опасно. Я рисковал жизнью ради тебя. А ты? Давай-ка вспомним, кто кого предал. Это не я, это ты изменил революции ради служения Бурбонам. Говоришь, сумел бежать? Что ж, молодец. Сидеть никому не хочется. А вот мне тогда бежать было некуда. Я был разжалован, оклеветан… Вот она, моя голова! Спроси, как она уцелела.

Пишегрю рассмеялся ему в ответ:

— Твоя голова уцелела, но не для того ли, чтобы проклятый корсиканец уселся тебе на шею? Ну и как тебе твоя новая жизнь? Где же твои былые убеждения?

Кадудаль резко оборвал перебранку двух генералов:

— Прекратите! Мы пришли сюда не для того, чтобы осыпать друг друга претензиями.

— Да уж, не для этого, — согласился Моро. — У вас, как я понял, есть ко мне дело…

Выслушав Кадудаля и Пишегрю, Моро быстро понял, что от него хотят. Понял он и то, что роялисты явно ошиблись адресом. Что за новость? Они что, все сошли с ума там в Лондоне? Его, республиканского генерала Моро, они хотят сделать знаменем роялизма?

Кадудаль тем временем перечислял фамилии людей, находившихся в Париже и готовых хоть сейчас выступить вместе с ним.

— Я захвачу Бонапарта, а потом за деньги буду показывать его в клетке.

Моро был неприятен этот огромный человек, грубо слепленный из мышц и сухожилий, и он честно признался: да, он противник Наполеона, но у него совсем иные к нему претензии, нежели у роялистов.

— Роялистам важно, кто будет находиться на престоле, меня же волнует судьба народа Франции. Вас ввели в заблуждение относительно моих убеждений. Мы никогда не будем друзьями. Как бы ни презирал я зарвавшегося Бонапарта, я никогда не пойду за вами на его уничтожение, чтобы во Франции снова воцарились преступные Бурбоны.

— Ты всегда был идеалистом, — сказал Пишегрю. — Даже когда твоему отцу рубили голову, ты не пошел за мной в эмиграцию. И чего ты достиг? Ваша хваленая свобода теперь упрятана за решетки тюрем, ваше братство состоит в суетливой толконте за чинами и наградами, а про ваше равенство я вообще не хочу говорить. Бонапарт уже показал всем, что он понимает под равенством. Ну и кто оказался прав? Ты или я?

— Знаешь, Пишегрю, я тоже не люблю Бонапарта. Вы можете делать с ним что хотите, но не надо мне говорить о Бурбонах. Я не могу себе позволить встать во главе какого-либо движения, выступающего за их возвращение во Францию. Это глупо. Любая подобная попытка наверняка обернется провалом.

Все складывалось очень плохо. Слушая слова Моро, Кадудаль был оскорблен и возмущен. На героя Гогенлиндена очень серьезно рассчитывали, а он явно не хотел оправдывать этих ожиданий. Слишком уж все хорошо у него складывается. Слишком уж уверенно он себя чувствует. Вот если бы он оказался скомпрометированным в глазах новой власти, у него не было бы другого выхода, кроме как поддержать ее противников…

Генерал Моро был бретонцем, но он никогда не принимал движение шуанов и ненавидел подстрекателей-англичан. В неменьшей степени чужда ему была и аристократия в любых ее проявлениях. Он был сам по себе: гордый, неприступный, надменный.

Жорж Кадудаль тоже был бретонцем, не менее гордым и надменным, чем Моро.

— Довольно слов, Пишегрю! — сказал он. — Моро — честный человек, и он честно сказал нам, что думает. Мы не виноваты, что нас ввели в заблуждение относительно него. Я думаю, что нам лучше всего извиниться за беспокойство и уйти.

Но ушли не они, а Моро. Он повернулся и быстро зашагал прочь. При этом его не оставляло неприятное ощущение, что он оказался втянутым в опасную историю. Внезапно он остановился и сказал, обращаясь к Пишегрю:

— Попомни мои слова, любая попытка вернуть к власти во Франции Бурбонов наверняка обернется провалом.

После того как генерал Моро ушел, Кадудаль презрительно фыркнул:

— Роялист должен оставаться роялистом, илюбойиз них мне больше по душе, чем этот фанфарон.

Генералу Пишегрю ничего не оставалось, как держать свои эмоции при себе, Ему очень не нравился мужлан Кадудаль, такой же сорвиголова, как и вся его банда. Быть в одной упряжке с ним для бывшего генерала республиканской армии было занятием не из приятных. Но что делать, так уж сложилась жизнь, После этого он еще несколько раз тайно встретился с Моро, Два заслуженных генерала, два бывших товарища, они подолгу беседовали, пытаясь разъяснить друг другу свои позиции, но 15 февраля переговоры вдруг оборвались: генерал Моро был арестован и препровожден в тюрьму Тампль.

* * *

Когда Наполеону доложили об аресте генерала Моро, тот спросил:

— Он оказал сопротивление при аресте?

— Нет, — ответил государственный советник Реаль.

— Он просил дать ему возможность написать мне?

— Нет.

— Просил о встрече со мной?

— Нет.

— Странно. Но этот Моро еще плохо меня знает, Его будут судить по всей строгости закона.

Когда вечером Жозефина поинтересовалась, что ждет несчастного генерала, Наполеон буркнул:

— Смерть или пожизненное заключение.

— Да как ты можешь так говорить! — воскликнула Жозефина. — Ты просто завидуешь Моро, ведь его слава гремела повсюду, когда о твоем военном гении еще никому толком не было известно, Ты просто хочешь таким образом устранить опасного соперника!

Услышав подобные слова жены, Наполеон взвился:

— Это я завидую Моро! Да побойся Бога! Ведь это он обязан мне своей славой! Это я отдал ему лучшие войска, оставив себе в Италии лишь одних новобранцев!

Все больше распаляясь, Наполеон заходил по комнате, заложив руки за спину:

— Запомни, Жозефина, я никому не завидую и никого не боюсь! Нас с Моро давно хотели поссорить, но он, ты сама видишь, оказался слишком слаб и тщеславен. Он поддался на посулы сомнительных политиканов, желающих свалить меня. Он вступил в контакты с заговорщиками, значит, он виновен. А они все еще меня узнают…

На следующий день стены всех домов в Париже были увешаны воззваниями следующего содержания:

«Пятьдесят бандитов, этих мерзких остатков гражданской войны, во главе с Кадудалем и генералом Пишегрю проникли в столицу. Их проникновению способствовал генерал Моро, который вчера был передан в руки национального правосудия».

Противники Наполеона, в свою очередь, расклеили повсюду свои листовки:

«Моро невиновен! Этот друг народа и отец солдат закован в цепи! Бонапарт, этот иностранец, корсиканец, превратился в узурпатора и тирана! Французы, вам обо всем судить!»

Неаполитанский дипломат маркиз де Галло, находившийся в те дни в Париже, писал:

«Общественное мнение было взволновано, как если бы произошло землетрясение».

* * *

В ночь с 27 на 28 февраля был арестован и Пишегрю, выданный полиции за 100 тысяч франков неким Лебланом, хозяином квартиры на улице Шабанэ, дом № 39. Французский историк Андре Кастело пишет об этом так:

«26 февраля несчастный беглец постучался в двери дома торгового агента Трейля, который согласился его спрятать. Но в его просторных апартаментах, где всегда полным-полно народу, трудно все же спрятать человека, которого хорошо знал весь Париж, и которого ищет полиция. Чета Трейль рассказала о своем затруднительном положении приятелю Леблану. Тот предложил генералу свою каморку, расположенную в двух шагах от суда, на улице Шабанэ. Тот с благодарностью принял такое предложение. Польщенный Леблан ответил, что это, мол, для него большая честь, и все сели за стол, чтобы отпраздновать удачное решение проблемы. Обед едва начался, как Леблан вдруг вспомнил, что у него неотложное свидание, нужно оформить кое-какие поставки.

Он тут же исчез, пообещав вернуться, как только все уладит.

Куда же он так спешил? Конечно, в полицию. Леблан был наводчиком. Он знал, что установлено вознаграждение 100 тысяч франков тому, кто укажет, где находится Пишегрю».

Потом Леблан как ни в чем не бывало вернулся к Трейлям, а в девять вечера проводил генерала к себе домой. Сам он сказал, что переночует у приятеля. Ночью полицейские при помощи дубликата ключей неслышно проникли в квартиру, где находился Пишегрю, и набросились на спящего. Комиссар Комменж написал потом в протоколе:

«Ворвавшись в комнату, мы увидели человека, в котором узнали бывшего генерала Пишегрю. Он, увидев нас, сел в кровати и вытащил из-под подушки пистолет, но выстрелить не успел, так как мои люди его опередили».

Три человека навалились на Пишегрю. Едва проснувшись, он почувствовал страшное давление чьих-то больших пальцев у себя на подбородке, остальные пальцы железным кольцом сдавили ему гортань.

— Смотри, не сломай ему шею! — крикнул кто-то.

С неимоверной силой, давление которой он все время чувствовал на своей шее, генерал был при поднятии приведен в сидячее положение, что дало ему возможность осмотреться вокруг себя и получше разглядеть нападавших. Очевидно, это были опытные в подобных делах субъекты. Сопротивляться было невозможно, но Пишегрю все равно минут 15 продолжал бороться. Наконец, совершенно обессиленный и израненный, он прохрипел:

— Все, я сдаюсь, отпустите меня.

Его завернули в одеяло, перетянули веревками, бросили в фиакр и повезли к Реалю на допрос.

— Ваше имя? — спросил государственный советник.

— Вы его знаете так же хорошо, как и я, — с презрением ответил генерал.

— Вы знакомы с Жоржем?

— С каким таким Жоржем?

— Тем самым, что прибыл из Англии, чтобы убить первого консула.

— Уж не думаете ли вы, что я могу быть связан с такими злодеями? — возмутился Пишегрю. — Я не знаю этого человека.

Пишегрю был красив, но тип его красоты нельзя было назвать симпатичным. Тонкие черты его лица были идеально правильны; все дело портил рот, контрастировавший с благородством черт верхней части лица. Это было умное и очень подвижное лицо, на котором выражение каменной решительности порой сменялось полным бессилием и неуверенностью.

— Откуда вы прибыли в Париж? — продолжал Реаль.

— Какая разница!

— С кем вы приехали?

— С самим собой.

— Знаете ли вы генерала Моро?

— Все знают, что раньше он служил под моим начальством.

— Виделись ли вы с ним после вашего приезда в Париж?

— Мы — военные. К тому же враги. В подобных условиях люди видятся друг с другом только со шпагами в руках.

— Знаете ли вы, кто я?

— Кажется, знаю.

— Я всегда отдавал должное вашим военным талантам.

— Рад за вас. Вы закончили?

— Вам сейчас перевяжут раны.

— Не нужно, ведь вы все равно меня расстреляете. Оставьте меня в покое.

По свидетельству личного секретаря Наполеона Бурьенна, Пишегрю отказался подписывать какие-либо бумаги. В своих «Мемуарах» Бурьенн писал:

«Он сказал, что в этом нет необходимости, что он знает все средства, все махинации полиции и боится, что все уничтожат при помощи химических реактивов, а оставят лишь его подпись, а потом допишут все, что необходимо».

После этого генерал не ответил ни на один из вопросов, решив принять вид человека, настолько погруженного в мысли о своем бедственном положении, чтобы не замечать ничего вокруг себя. Его отправили в тюрьму Тампль, откуда живым ему уже не суждено было выйти.

В тюрьме допросы следовали один за другим, но Пишегрю решительно отказывался что-либо сообщить полиции. Стендаль в книге «Жизнь Наполеона» приводит такой факт:

«Говорят, будто Пишегрю был подвергнут пытке, будто ружейными курками ему сдавливали большие пальцы обеих рук».

Все было бесполезно. Тот же Стендаль констатировал:

«Надо сказать, что расчет посредством пытки добиться важных признаний не оправдывается, когда дело идет о людях такого закала, как Пишегрю».

В это время к генералу Моро постоянно обращались от имени Наполеона, обещая прощение и свободу, если он признается в том, что виделся с Пишегрю и Кадудалем. Моро молчал.

Тогда Савари прислал к нему префекта полиции Этьена Пакье, который явно не мог раздражать узника ни прежним якобинством, ни теперешним роялизмом.

— Наши отцы были адвокатами, — начал Пакье, — и оба они кончили жизнь на эшафоте. Причем неизвестно за что. Ведь так, Моро?

— Мой отец осмелился защищать в суде бедного крестьянина, засеявшего свое поле картофелем, — ответил ему Моро. — Тогда у меня был очень тяжкий период жизни, и Пишегрю был уверен, что я последую за ним в эмигрантскую армию принца Конде.

— Почему вы сразу не донесли о его измене?

— А черт его знает! — честно сказал Моро. — Я ведь думал, что бумаги о нем мне нарочно подкинули в карете, брошенной на дороге. У Пишегрю всегда было много завистников, и мне казалось, что враги решили его погубить…

— Я очень сочувствую вам, Моро. Предупреждаю, Бонапарт будет настаивать на смертном приговоре, чтобы затем помиловать вас и этим вердиктом поднять свой авторитет в народе. Но возможно и другое: добившись от судей смертного приговора для вас, он может утвердить его…

У меня есть внутреннее убеждение в том, что император никогда не допустил бы пролития крови Моро; ему было бы достаточно, чтобы Моро осудили и помиловали. Но необходимо было ответить определенным решением суда всем тем, кто в этом деле обвинял самого Бонапарта в поспешности и личной вражде.

Клер Элизабет де Ремюза, фрейлина императрицы Жозефины

4 марта 1804 года были арестованы адъютант графа д’Артуа Шарль-Франсуа де Риффардо (он же маркиз де Ривьер) и граф Жюль де Полиньяк. Вот как это произошло.

Преследуемый полицией, маркиз де Ривьер решил найти убежище у своего друга графа де Лаборда, но, выйдя на Итальянский бульвар, увидел афишу префекта полиции, в которой говорилось об ответственности за укрывательство государственных преступников и английских шпионов. Решив, что не имеет права рисковать жизнями других людей, он стал метаться по городу, пока случайно не повстречал своего бывшего слугу Ля Брюйера, который сам предложил ему ночлег. У Ля Брюйера де Ривьер успешно скрывался 18 дней. Все испортил юный Жюль де Полиньяк, с которым маркиз поддерживал связь посредством записок, передаваемых через посыльного. Узнав, что его старший брат Арман арестован, он лично прибежал к де Ривьеру, чтобы поделиться с ним своим горем.

— Вас никто не видел, когда вы входили сюда? — озабоченно спросил его маркиз.

— Никто, даже консьержка. Я был очень осторожен.

— Вы уверены в этом, мой юный друг?

— Абсолютно, — уверил его де Полиньяк.

— Тогда можете считать, что вы спасены. Эта квартира — надежное место.

Все бы хорошо, но через пару дней Жюль де Полиньяк решил выйти на улицу для встречи, которую он называл очень важной и которую никак нельзя было отменить. Речь явно шла о женщине, но юноша не желал признаваться в этом. Протесты де Ривьера не помогли, а на улице граф был узнан одним из полицейских агентов, у которого хватило сообразительности не хватать юношу сразу, а проследить за ним с целью выявления сообщников.

На следующее утро маркиз де Ривьер и Жюль де Полиньяк были арестованы, не успев толком проснуться. Когда комиссар полиции спросил хозяина квартиры Ля Брюйера, знает ли он о том, что ждет укрывателей, тот гордо ответил:

— Маркиз де Ривьер для меня не преступник и не шпион. Он мне даже не бывший хозяин, ибо никогда не обращался со мной как со слугой. Это мой друг, и если бы случай предоставить ему кров еще раз представился, я бы сделал то же самое.

Все трое тут же были отправлены на допрос к государственному советнику Реалю.

— Месье, вы не узнаете от меня ничего, — заявил маркиз де Ривьер, — если не дадите мне обещания, что не причините зла человеку, который приютил меня у себя. Клянусь, он ничего не знал о причинах моего пребывания в Париже.

Реаль пообещал отпустить Ля Брюйера. После допроса маркиз де Ривьер, увидев в коридоре своего бывшего слугу, обнял его и сказал:

— Прощайте, друг мой. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся. Но вам нечего бояться, и я спокоен.

Маркиз де Ривьер и Жюль де Полиньяк были заключены в тюрьму Тампль. Там уже находились почти все остальные заговорщики. Полиции оставалось сделать самое главное — арестовать их предводителя Жоржа Кадудаля.

* * *

В четверг, 9 марта 1804 года, в шесть часов вечера офицер полиции Каниолль получил из префектуры приказ организовать слежку за кабриолетом под номером 53. Каниолль быстро нашел этот кабриолет в районе площади Мобер и стал наблюдать за ним. Вскоре он увидел еще трех своих коллег’, получивших аналогичные инструкции.

Через какое-то время появились четыре человека, среди которых Каниолль узнал массивную фигуру Жоржа Кадудаля. Двое пошли по улице дальше, а Кадудаль остался со своим самым молодым сообщником. Это был Луи Леридан, он квартировал в тупике Кордери у некоего Гужона, который и нанял для него вышеназванный кабриолет. Потом Кадудаль и Леридан направились к кабриолету, кучер которого с готовностью начал зажигать габаритные фонари. Каниолль резко двинулся к ним, без сомнения, чтобы лучше разглядеть лица.

— Что такое, месье? — закричал компаньон Кадудаля. — Улица недостаточно широка для вас?

— Я думаю, что можно спокойно разойтись, — ответил, извиняясь, полицейский.

Бояться ему было нечего. Он был в штатском, а его коллеги во главе с подошедшим офицером полиции Де — тавиньи были рядом. Кадудаль с Лериданом не имели никакого желания скандалить, они вскочили в кабриолет, и лошадь пошла в галоп.

Каниолль и другие агенты не имели других инструкций, кроме как следить за кабриолетом. У них и мысли не было пытаться арестовать Кадудаля на улице. Они бросились за кабриолетом и настигли его на углу улицы Сен-Жак, потом вместе с ним пересекли площадь Сен-Мишель и вышли на улицу Свободы. Полицейские бежали изо всех сил. Не заметить этого было невозможно, и Кадудаль крикнул Леридану:

— Смотри, за нами следят! Бери управление и гони, иначе мы пропали!

Леридан столкнул с козел кучера и принялся стегать испуганную лошадь. Когда кабриолет вылетел на перекресток Одеон, Каниолль из последних сил бросился вперед и схватил лошадь под уздцы. Задыхаясь, он закричал:

— Стойте! Стойте! Именем закона!

Кабриолет резко остановился. Агент Бюффэ вскочил на его подножку и опрометчиво сунул голову внутрь. Тут же раздались два выстрела. Стрелял Кадудаль. Одна пуля попала Бюффэ прямо в лоб, другая тяжело ранила Каниолля. После этого Кадудаль бросился от кабриолета вправо, а Леридан влево. Третий агент полиции навалился на Леридана и быстро скрутил его. С Кадудалем дело обстояло сложнее: агент Пети и офицер полиции Детавиньи бросились к нему, но остановились, увидев в его руках кинжал. К счастью, один случайный прохожий по имени Тома, привлеченный криками и стрельбой, не побоялся и повис у Кадудаля на плече, позволив полицейским кое-как связать его. Арестованных тут же отправили в префектуру полиции, где их допросил префект Дюбуа.

Захваченный Кадудаль был настоящим колоссом: коренастого сложения и с непомерно развитыми мускулами. Его огромные ноги были искривлены, как у обезьяны; вместо рук у него были громадные лапы, и вообще во всей его внешности было что-то животное. Со своей бычьей шеей и головой, он возвышался над Дюбуа, как огромная неотесанная глыба. Он стоял, широко расставив ноги, словно монумент. Несмотря на свою устрашающую внешность, говорил Кадудаль четко, уверенно и на очень хорошем французском языке. Это даже удивило префекта полиции. На вопрос о взрыве на улице Сен-Никез заключенный спокойно ответил:

— Я отправил в Париж несколько своих людей, чтобы избавить Францию от Бонапарта. Я считал это необходимой мерой. Но я не предписывал им какого-то определенного способа покушения. Они сами выбрали «адскую машину». Это достойно порицания, так как погибли ни в чем не повинные люди.

Его маленькие глазки буравили Дюбуа. Тот не был трусом, но почему-то стал избегать прямого взгляда Кадудаля. Тот же все так же спокойно продолжал:

— На этот раз мой план заключался в том, чтобы атаковать первого консула открыто: мои силы должны были быть равными по численности его эскорту.

В час ночи, когда закончился допрос, Кадудаля перевезли в Тампль, где уже были собраны практически все его люди.

Наполеон, узнав о деталях задержания вождя шуанов, приказал, чтобы детей Каниолля и Бюффэ взяли на содержание государства. Деньги, найденные у Кадудаля — а это было почти 80 тысяч франков, — были переданы вдове погибшего агента Бюффэ. Узнав, что тот не был примерным семьянином, часто пил и бил свою жену, Наполеон сказал:

— Черт возьми! Мадам Бюффэ должна быть довольна: она теперь богата и к тому же избавилась от своего муженька. Она одним выстрелом убила двух зайцев.

— Не она, — грустно усмехнулся государственный советник Реаль, — а Жорж Кадудаль.

Казалось бы, все было произведено полицией просто великолепно: заговор раскрыт, все заговорщики арестованы. Но невольно возникает ряд вопросов.

Во-первых, как полиции удалось «вычислить» такого осторожного и опытного заговорщика, как Жорж Кадудаль?

Этот вопрос задает в своих «Мемуарах» личный секретарь Наполеона Бурьенн. Тут же он дает и ответ на него:

«Не очевидно ли, что нужно было знать улицы, по которым он пройдет, и номер его кабриолета, чтобы схватить его в нужном месте, как это и было сделано? От кого можно было получить эти подробные детали, как не от человека, которого Жорж рассматривал как своего сообщника и друга, но который работал на полицию?»

Во-вторых, как полиции удалось практически одновременно арестовать всех участников заговора? Все тот же Бурьенн отвечает и на этот вопрос:

«Почти одновременный арест заговорщиков доказывает, что было известно, где их найти; для полиции они все находились как бы в комнате из стекла».

С того момента, как Керель донес полиции о готовящемся заговоре, и до момента ареста заговорщиков все парижские заставы были перекрыты, и никто не мог войти в столицу и выйти из нее без специального на то разрешения. Полиция проводила бесконечные обыски, повсюду были расклеены приметы главных заговорщиков, за содействие в их поимке были обещаны крупные денежные вознаграждения.

* * *

Аресты шли один за другим. Тюрьма Тампль вскоре оказалась настолько переполненной, что многих пришлось перераспределить по другим тюрьмам. Допросы велись по двум направлениям: одни происходили в полиции и осуществлялись Дюбуа и Демаре, другие производились Тюрьо, членом трибунала по уголовным делам.

Префект полиции Луи Дюбуа раньше работал прокурором в Шатле: он прекрасно владел искусством вытягивать признания у обвиняемых. Выглядел он вполне интеллигентно и действовал соответствующими методами. Его тихий голос не пугал, а мягкие манеры способствовали установлению почти доверительных отношений. Он поклялся государственному советнику Реалю, что докопается до мельчайших деталей заговора, и собирался сдержать данное слово. Примерно таким же образом действовал и Пьер-Мари Демаре, бывший священник, а ныне начальник бюро секретной полиции, походивший на тюремщика, заботливо подкармливающего заключенного, приговоренного назавтра к смертной казни.

Тюрьо был человеком иного склада: ему больше по нраву были методы революционного трибунала времен террора. Такие люди не знали ни пощады, ни жалости. Про них говорили, что они сделаны из железа, и они, по сути, таковыми и были.

Каждый вечер государственный советник Реаль приносил Наполеону протоколы допросов арестованных заговорщиков. Тот нервничал: ему срочно нужно было либо верное доказательство вины Моро, либо его признание. И генерал вроде бы сделал его в длинном письме, написанном первому консулу 8 марта, то есть на девятый день после того, как был арестован Пишегрю. В этом письме генерал излагал мотивы, по которым он решил встретиться с Пишегрю, и всю историю их взаимоотношений. Главной целью встречи он называл желание удалить бывшего боевого товарища из списков эмигрантов. Далее он писал:

«Что касается нынешнего заговора, то могу вас уверить, что я далек от того, чтобы принимать в нем хоть малейшее участие. Я даже не понимаю, как горстка людей может надеяться сменить правительство и восстановить на троне семейство, которое не смогли вернуть усилия всей Европы и многолетняя гражданская война. Уверяю вас, генерал, что все предложения, которые мне были сделаны, я отклонил как совершенно безумные».

В заключение Моро заявлял:

«Доносы противны моему характеру: я сурово осуждаю их, особенно если они направлены на людей, к которым испытываешь старинные чувства признательности и дружбы».

Эта последняя фраза, по сути, являлась формальным признанием того, что вышеназванные предложения ему делал Пишегрю. Благородный Моро даже не заметил, что, осуждая доносы, сам фактически стал доносчиком.

Реакция первого консула на это послание была крайне сухой. На полях письма он размашисто написал:

«Присоедините письмо Моро к документам следствия».

Американский историк Вильям Миллиган Слоон дает этому письму Моро следующую оценку:

«Моро обратился к Бонапарту с письмом. Оно с некоторой натяжкой могло быть истолковано в смысле сознания виновности и было представлено в суд в качестве компрометирующего доказательства. Письмо это произвело глубокое впечатление, хотя в нем, собственно говоря, и не содержалось никаких самообвинений».

Историк А. З. Манфред по этому поводу более категоричен:

«Сторонникам оппозиции и самому себе Моро этим письмом, которое постарались сделать известным, нанес большой моральный урон».

Конечно же, письмо генерала Моро к первому консулу было конфиденциальным. Но можно ли обвинять Наполеона, передавшего откровения генерала в руки следствия, в отсутствии благородства? Вряд ли. Наполеон уже давно не был частным лицом. Он был главой государства и имел соответствующие обязанности. Если бы письмо было написано парой недель раньше, оно имело бы совершенно иной резонанс. Но теперь борьба с заговорщиками была в самом разгаре. Уже были даны показания, свидетельствующие о встрече Моро с Кадудалем и Пишегрю. Вот, например, что показал генерал Ляжоле на своем первом допросе 16 февраля, то есть за три недели до написания этого письма:

— Я виделся с Моро несколько раз прошлым летом. Он показался мне заинтересованным во встрече с Пишегрю. Я взялся организовать ее. Я поехал в Лондон, где переговорил с Пишегрю. Мы затронули тему Моро. Пишегрю тоже был заинтересован во встрече и сказал, что готов ради этого выехать из Англии. Через две недели представился случай, и мы им воспользовались. Первая встреча состоялась на бульваре де ля Мадлен. Две другие происходили в доме Моро на улице Анжу-Сент-Оноре. Лично я на этих встречах не присутствовал.

На втором допросе Ляжоле подтвердил все свои признания и добавил, что в Англии виделся с Пишегрю в его имении Брэмптон близ Лондона. Там же он якобы видел и младшего брата казненного короля графа д’Артуа, который шепнул ему:

— Если наши два генерала сумеют договориться, я не замедлю выехать во Францию.

По словам Ляжоле, он прожил у Пишегрю 15 дней. Потом они погрузились на английский корабль и высадились в Бивилле. Их было семь человек: Пишегрю все звали Шарль, Рюзийона — он явно был военным — все звали Майор, еще с ними были некие Лемэр и Ришмон, а также люди, которых Ляжоле не знал.

По поводу последней встречи двух прославленных генералов в Париже Ляжоле констатировал:

— Вернувшись, Пишегрю выглядел очень недовольным. Говоря о Моро, он мне сказал: «Похоже, что у него полно амбиций, и он хочет править сам. Отлично! Желаю ему успехов, но, на мой взгляд, он не в состоянии управлять Францией и в течение трех месяцев».

Больше о встречах Моро и Пишегрю он ничего не знал. Про Жоржа Кадудаля Ляжоле рассказал следующее: тот имел целью восстановление монархии во Франции, его люди собирались в Париже и Пикардии, для достижения своей цели он хотел устранить первого консула. Для встречи с генералом Моро он сначала вышел на некоего Вильнёва, который был дружен с секретарем Моро Френьером. Но ответ Моро был однозначным: генерал не любил Наполеона, но никогда и в мыслях не имел участвовать в покушении на его жизнь.

Информацию, полученную от Ляжоле, дополнил арестованный Роллан, который, как оказалось, вез генерала Пишегрю на встречу с Моро. Вот показания этого Роллана:

— По пути обратно Пишегрю сказал, что планы Моро отличаются от того, что предполагалось. Они не договорились. Моро сказал, что не может встать во главе какого-либо движения, направленного на восстановление власти Бурбонов. «У них все равно ничего не получится» — вот его точные слова. В любом случае он отказался брать на себя какие-либо письменные обязательства.

Роллан сидел, обхватив руками колени и покачиваясь из стороны в сторону. Необходимость до носить на других людей ему явно была неприятна, но другого выхода у него не было. Немного подумав, он добавил, что Моро хоть и не согласился встать во главе движения, но признал, что, если Пишегрю удастся «убрать» первого консула, то он употребит свое влияние в сенате, чтобы защитить Пишегрю и его сторонников. По словам Роллана, Моро заявил, что его дальнейший образ действий будет зависеть от общественного мнения Франции.

Показания генерала Ляжоле и Роллана накладывались на показания адъютанта Кадудаля Буве де Лозье, и все они так или иначе подтверждали факт того, что Моро встречался с главарем заговорщиков. Было очевидно, что Моро не желал принимать участия в роялистском заговоре, но был расположен понаблюдать, как они сами расправятся с ненавистным ему первым консулом.

Агент Бурбонов Фош-Борель, давая показания, боялся лишь одного. Он боялся, что у Моро при обыске найдут письмо графа Прованского (среднего брата казненного Людовика XVI и будущего Людовика XVIII), которое он. Фош-Борель, неосторожно оставил у генерала. Но Моро сам нашел способ успокоить Фош-Бореля. Однажды охранник тюрьмы Тампль, которому Фош-Борель заявил, что из любопытства хочет посмотреть на знаменитого генерала Моро, сообщил, что тот прогуливается в коридоре. Фош-Борель тут же воспользовался этой возможностью и тоже вышел из камеры.

— У нас есть лишь минута, — шепнул ему Моро. — Вы можете быть спокойны по поводу бумаги, которую вы оставили у меня когда-то. На допросах о вас мне не задали ни одного вопроса. Но, черт возьми, что за демон вселился во всех вас, заставив, словно сумасшедших. заявиться во Францию на свою погибель? И на мою тоже…

Не знаю, чем все это закончится.

После этого Фош-Борель, более уверенный в себе, стал писать одно письмо за другим, требуя для себя свободы. Он обращался к самым влиятельным людям. Ответ всегда был один и тот же:

«Месье Фош-Борель — слишком важный заключенный, чтобы выпускать его на свободу в нынешних обстоятельствах».

Да он и не мог быть иным, ведь сам Наполеон как-то сказал о Фош-Бореле так:

— Если мы выпустим его на свободу сегодня, завтра он начнет плести новые интриги против меня, а послезавтра его опять придется сажать в тюрьму Тампль. А раз он уже там, так пусть там и остается.

Как-то утром директор тюрьмы Тампль Фоконнье предложил Фош-Борелю выйти в тюремный двор. Там как раз прогуливался Моро. Сделано это было явно не случайно, и всегда осторожный Фош-Борель на всякий случай сделал вид, что не узнал генерала. Когда Моро прошел мимо, Фоконнье спросил:

— Вы узнали этого господина?

— Нет, а кто это?

— Это генерал Моро.

— Как! — воскликнул Фош-Борель, разыгрывая удивление. — Это и есть тот самый знаменитый генерал Моро?

Он даже повернулся, чтобы лучше рассмотреть объект разговора.

— Я думал, он выглядит иначе.

Полицейская провокация не удалась, но это ничего не изменило в судьбе арестованного генерала.

* * *

Поведение Кадудаля коренным образом отличалось от поведения других участников заговора. Он четко говорил о своих целях в Париже, на все вопросы отвечал коротко и ясно, но старался никого случайно не подвести и не предать. На вопрос о дате своего приезда во Францию он ответил:

— Это было пять или шесть месяцев тому назад. Не помню точно.

— Какова была ваша цель в Париже?

— Напасть на первого консула.

— С кинжалом в руке?

— Нет. C таким же оружием, как и у его эскорта.

— Объясните подробнее.

— Я посчитал, что при Бонапарте всегда находится порядка тридцати охранников. Чтобы все было по-честному, я набрал двадцать девять единомышленников. Я хотел натянуть через дорогу веревку, чтобы заставить эскорт остановиться. Потом все зависело бы от нашей храбрости и удачи.

— Кто прислал вас во Францию?

— Принцы крови, чтобы восстановить во Франции монархию. Один из них приехал бы, если бы я сообщил ему, что все прошло удачно.

— У кого вы останавливались в Париже?

— Не скажу. Не хочу увеличивать число ваших жертв.

Боевой генерал Пишегрю, похоже, был настроен более решительно. Едва прибыв в Париж, он заявил Кадудалю:

— Что значит вся эта длительная подготовка? В Лондоне вы не боялись ничего, так держите же свое слово. Не хотелось бы увидеть вас лишь после того, как все уже закончится.

Кадудаль же почти шесть месяцев прятался на парижских конспиративных квартирах и все ждал, когда ему подвернется удобный случай атаковать Наполеона. В Тюильри тот был под надежной защитой, а его прогулки по саду не носили регулярного характера и были труднопрогнозируемы. Убить его в театре после недавнего покушения якобинцев или по дороге в театр после недавнего покушения роялистов тоже было теперь невозможно. Реально можно было осуществить задуманный план лишь во время поездки Наполеона за город. Но тот за все это время лишь два раза ездил в Булонь, где формировалась его будущая Великая армия. И в тот и в другой раз Кадудалю еще не удалось собрать всех необходимых ему людей.

* * *

Рано утром 6 апреля 1804 года случилось непоправимое: генерал Пишегрю был найден в своей камере, удавленный собственным галстуком.

Генерал Савари, дежуривший в тот день у первого консула, узнал об этом из записки офицера жандармерии, командовавшего охраной в тюрьме Тампль. Савари тут же явился к Наполеону и показал ему эту записку. Пробежав глазами записку, Наполеон с презрением воскликнул:

— Прекрасный конец завоевателя Голландии!

Потом он обратился к своему адъютанту:

— У вас есть какие-либо детали случившегося?

— Пока нет, — ответил Савари.

— Хорошо, — сказал Наполеон, — езжайте в Тампль, разузнайте все и быстрее возвращайтесь назад.

Савари незамедлительно прибыл в тюрьму и в сопровождении директора тюрьмы Фоконнье и доктора Супэ вошел в камеру Пишегрю. Смерть генерала оказалась весьма и весьма странной. В протоколе осмотра трупа записано следующее:

«У него на шее был галстук из черного шелка, под который была пропущена палка длиной примерно сорок сантиметров и диаметром четыре-пять сантиметров. Эта палка была провернута несколько раз и упиралась в левую щеку, на которой он лежал, что и привело к удушению, достаточному для наступления смерти».

Проще говоря, при помощи палки, вставленной под нашейный галстук и провернутой несколько раз, Пишегрю якобы сам сдавил себе горло так, что задохнулся, Оригинальный способ самоубийства? Но даже если и допустить столь экстравагантный способ сведения счетов с жизнью, то откуда заключенный, у которого обычно отбирается все, что хоть отдаленно напоминает оружие, мог взять в тюремной камере полуметровую палку? Вопросы, не требующие ответа.

Надо сказать, что, выдержав не менее десяти допросов, Пишегрю не выдал своим мучителям никого. Единственное, что он повторял из раза в раз, так это то, что если его считают преступником, то он готов говорить, но только перед трибуналом в открытом судебном процессе. Секретарь Наполеона Бурьенн, хорошо знавший Пишегрю еще по годам, проведенным в Бриеннской школе, вспоминал:

«Я совершенно точно знал, что во время допросов Пишегрю, всегда внимательный к тому, чтобы не сказать ничего, что могло бы повредить таким же арестованным, как и он, не пощадил того, кто его преследовал и кто желал его смерти, и заявил, что откроет глаза общественности на отвратительную паутину заговора, в который его втянула полиция».

По словам того же Бурьенна, страх, который вызвало проявление столь решительной откровенности, ускорил смерть Пишегрю.

Опасной была возможная встреча Моро и Пишегрю на судебном процессе. Первый был другом знаменитых генералов Бернадотта, Макдональда, Лекурба, Гувиона Сен-Сира, Монсея и Журдана, но он был достаточно скромным, нерешительным и далеким от политики. Второй же был активным и конкретным; он мог спокойно высказываться против правительства, обожал публичные выступления, был обожаем солдатами.

И что было ему ответить, если бы он заявил: «Мы жертвы тайной полиции и агентов-провокаторов. Я прибыл в Париж потому, что полиция сама открыла мне двери, чтобы затянуть меня в этот заговор»?

Бурьенн уверен, что Пишегрю был убит в своей тюремной камере. В его «Мемуарах» имеется следующая фраза:

«Для меня совершенно очевидно, что Пишегрю был задушен в тюрьме, и любая мысль о самоубийстве кажется мне недопустимой».

После этого он задается вопросом:

«Есть ли у меня основанные на фактах материальные доказательства? Нет, но сопоставление фактов и соединение вероятностей не оставляют сомнений относительно этого трагического события».

В подтверждение своей правоты Бурьенн приводит следующие доводы:

Во-первых, допросы Пишегрю проводились тайно и никогда не были опубликованы, следовательно, он говорил что-то такое, что никак нельзя было обнародовать.

Во-вторых, Пишегрю угрожал раскрыть на суде обстоятельства псевдозаговора, подготовленного полицией, и его истинные цели, а этого допускать было никак нельзя.

Похоже, его смерть была необходима, и эта необходимость и стала ее главной причиной.

«Мемуары» Фош-Бореля не являются самым достоверным из источников, но он был связан с полицией. Вот его слова:

«Пишегрю был убит; убийство совершил Спон, бригадир элитной жандармерии, пришедший в тюрьму в сопровождении жандармов. <…> Спон воевал в Египте и был доверенным лицом Савари».

Далее Фош-Борель рассказывает, что накануне смерти Пишегрю он играл в карты с директором тюрьмы Фоконнье. Дело было в соседней комнате. Они прекрасно слышали шум борьбы, который длился несколько минут. Фоконнье выбежал посмотреть, что происходит, а когда вернулся, губы его дрожали, и он не мог вымолвить ни слова.

Жермена де Сталь, как всегда, обвиняла во всем Наполеона. Она писала:

«Когда следствие по делу о заговоре только начиналось, газетчики оповестили всю Европу, что Пишегрю удавился в тюрьме Тампль. Во всех газетах появился чудовищно нелепый протокол, полный анатомических подробностей. Творцы этой лжи не сумели придать ей правдоподобный характер; недаром говорят, что в иных обстоятельствах преступление смущает даже тех, кто с самым невозмутимым видом хвастает готовностью его совершить. Известно почти наверняка, что задушить генерала Пишегрю было поручено одному из мамелюков Бонапарта, а приказ ему отдал Савари. Отважный генерал уже много дней томился в тюрьме, лишающей мужества даже величайших храбрецов. Вообразите же, что он почувствовал, когда подлые трусы явились убивать его, а он не мог даже надеяться, что друзья узнают, какой смертью он умер, что они отомстят за него и не позволят надругаться над его памятью».

Насильственной считал смерть Пишегрю и Талейран.

В его «Мемуарах» читаем:

«Насильственная, необъяснимая смерть Пишегрю, средства, примененные для того, чтобы добиться осуждения Моро, могли быть оправданы политической необходимостью; но убийство герцога Энгиенского, совершенное только для того, чтобы привлечь на свою сторону и стать в ряды тех, кого смерть Людовика XVI заставляла бояться всякой власти, исходящей не от них, — убийство это, говорю я, не могло быть и никогда не было ни прощено, ни забыто».

Французские историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо согласны с Талейраном:

«Генерал Пишегрю удавился в тюрьме, но никто не поверил, что он действительно сам покончил с собою. Многие из современников утверждали, что смерть Пишегрю была делом рук Бонапарта, боявшегося впечатления, какое могла произвести публичная защита обвиняемого в предстоявшем процессе».

С другой стороны, А. З. Манфред в своей книге «Наполеон Бонапарт» описывает обстоятельства смерти Пишегрю следующим образом:

«Генерала Пишегрю нашли мертвым в камере в тюрьме. Он повесился на своем черном шелковом галстуке. Было объявлено, что он покончил жизнь самоубийством. Все враги Бонапарта поспешили разнести по свету вести о том, что Пишегрю был удавлен по приказу императора. Эта версия долгое время имела хождение, но она представляется малоправдоподобной. Пишегрю был давно уже в подавленном состоянии; его, видимо, угнетало, что он так плохо распорядился своей судьбой: когда-то знаменитый генерал Республики, он стал сообщником наемных убийц. Накинув на шею удавную петлю в одиночной камере, он, верно, надеялся хоть этим отомстить своему бывшему ученику по Бриеннскому училищу, далеко его опередившему и ставшему недосягаемым».

Человек, не позволивший сломить себя десятком мучительных допросов и требовавший открытого суда, чтобы сделать важные разоблачения, оказался вдруг в столь подавленном состоянии, что покончил жизнь самоубийством, не дожидаясь этого самого суда? Сомнительная аргументация.

В оправдание версии самоубийства также приводятся некоторые факты.

Государственный советник Реаль впоследствии отмечал, что на столе рядом с трупом Пишегрю была найдена книга, которую он сам передавал ему накануне. Это был томик римского философа Сенеки, и он был открыт на странице, где говорилось, что тот, кто готовит заговор. прежде всего не должен бояться смерти. Реаль утверждал, что чтение Сенеки было последнее, что делал Пишегрю перед смертью.

Савари указывал на то, что жандармы, охранявшие камеру Пишегрю, ночью ничего не видели и не слышали, кроме «кашля генерала около полуночи». Часовые под окнами тюрьмы тоже ничего не видели и не слышали. Но все это лишь слова. Гораздо более весомым аргументом в пользу самоубийства выглядят слова того же Реаля, сказанные им первому консулу сразу же после возвращения из тюрьмы Тампль:

— Генерал, мы потеряли лучшее вещественное доказательство против Моро.

Тот же Реаль утверждал, что Наполеон не собирался казнить Пишегрю. Он якобы говорил своему государственному советнику:

— Послушайте, до этой своей ошибки Пишегрю хорошо послужил своей стране. Мне не нужна его кровь. У него еще есть время, пусть он посмотрит на все случившееся как на проигранное сражение. Он не сможет больше находиться во Франции, предложите ему Кайенну. Он знает эту страну, мы можем обеспечить ему там хорошее положение.

Возможно, версия о самоубийстве и была бы правдоподобна, случись смерть Пишегрю ранее казни Энгиенского, но теперь Бонапарту уже не верили.

Валентин Пикуль, русский писатель

Сам Наполеон впоследствии писал:

«Меня всегда удивляло, когда мне приписывали убийство Пишегрю: он ничем не выделялся среди других заговорщиков. У меня был суд, чтобы его осудить, и солдаты, чтобы его расстрелять. Никогда в своей жизни я ничего не делал без большой причины. Видели ли меня когда-нибудь проливающим кровь по капризу?»

Логика подобного заявления проста: зачем убивать человека, который и так вскоре должен был взойти на эшафот? Стендаль по этому поводу очень верно заметил:

«По поводу Пишегрю можно сказать следующее. Наполеон основывает все свои оправдания на старинном правиле: „Преступление совершает тот, кому оно полезно“. Но разве у деспотов не бывает необъяснимых причуд?»

Заявление же о том, что Наполеон никогда не проливал кровь по капризу, вообще звучит более чем странно, особенно из уст человека, на глазах у всей Европы всего за пару недель до смерти Пишегрю приказавшего убить ни в чем не повинного герцога Энгиенского.

Все знали, что Кадудаль — роялист, террорист, головорез. Бонапарт предлагал ему, если он попросит о помиловании, для начала полк под его команду, но Кадудаль отверг это предложение с бранью по адресу Республики. Зато о самоубийстве еще до суда Пишегрю (он был найден в тюремной камере повешенным на собственном шелковом галстуке) распространились толки, порочившие Бонапарта: мол, новоиспеченный император приказал удавить соперника.

Николай Троицкий, советский и российский историк

История герцога Энгиенского достойна отдельного рассказа, и она будет приведена ниже. Она очень хорошо характеризует вошедшего во вкус узурпатора, «ничего не делавшего без большой причины», но вдруг запаниковавшего «в воздухе, полном кинжалами».

* * *

Суд над заговорщиками начался 28 мая 1804 года, то есть через 11 дней после того, как Наполеон был провозглашен императором.

Общественное мнение крайне отрицательно относилось к Жоржу Кадудалю и к некоторым его сообщникам, отличавшимся особенно бандитским видом. При этом отношение к дворянам — братьям де Полиньякам, маркизу де Ривьеру, Шарлю д’Озье и Костеру де Сен-Виктору — было совершенно иным. Особняком стоял генерал Моро. Авторитет и слава этого человека были огромны, поэтому и отношение к нему общества и органов правосудия было совсем не таким, как к остальным. С одной стороны, его следовало надежно охранять, а для этого нужны были солдаты. С другой стороны, их не должно было быть слишком много, так как те же солдаты могли в любой момент встать на защиту любимого генерала. Для этого им достаточно было одного его слова. Этим герой Гогенлиндена был очень опасен: все зависело от того. как он себя будет вести во время процесса, и не захочет ли он обратиться к помощи армии.

Невозможно себе представить наплыв народа во Дворце правосудия и на прилегающих к нему улицах. Процесс длился 13 дней, и все это время толпа не уменьшалась. Буквально все искали возможность на нем поприсутствовать, все ждали неординарного развития событий, у всех еще были свежи в памяти смерти герцога Энгиенского и генерала Пишегрю.

В десять часов утра 12 судей, одетых в длинные мантии и парики, вошли в зал заседаний и расселись по своим креслам. Председателем суда был назначен Эмар, его заместителем — Мартино. Среди прочих можно выделить Лекурба (брата известного генерала), Тюрьо, Бургиньона, Дамо-Лягийоми, Клавье, Риго, Гранже и Демезона. Жерар был государственным обвинителем, Фремин — секретарем.

Председатель суда начал с того, что приказал ввести обвиняемых. Их вводили в зал по одному, каждого окружали по два вооруженных жандарма.

Генерал Моро вошел в зал суда и сел вместе со всеми. Вид его выражал полное спокойствие. Он как будто медитировал. На нем был синий редингот без каких-либо знаков различия, выдававших его высокое положение. Рядом с ним сидели его бывший адъютант Фредерик Ля-жоле, друг Пишегрю Виктор Кушери и Шарль д’Озье.

Жоржа Кадудаля можно было узнать по его огромной голове и широким плечам. Рядом с ним сидели Луи-Габриель Бюрбан и Пьер Кадудаль, его родственник, которого вандейцы за его необычайную силу прозвали «Железной рукой».

Братья Арман и Жюль де Полиньяки и марниз де Ривьер сидели во втором ряду и выражали явный интерес ко всему происходящему. Но все взгляды притягивал к себе Жан-Батист Костер де Сен-Виктор. Он был одет в домашний халат и тапочки из красного сафьяна (именно в этой одежде его и арестовали). Но, несмотря на забавный вид, было в Сен-Викторе нечто такое, что внушало к нему большое уважение. Наверное, настоящий рыцарь всегда остается рыцарем, даже если он и не в доспехах.

За Костером де Сен-Виктором в третьем ряду сидели менее высокопоставленные и известные вандейцы, которые во все глаза следили за своим предводителем Кадудалем и старались повторять малейшие его жесты. Посреди них можно было заметить Луи Пико, бывшего слугу Кадудаля, которого за его зверства по отношению к республиканским солдатам и по цвету их мундиров прозвали «палачом синих». Это был тот еще здоровяк, под стать самому Кадудалю. Все у него было квадратным: и плечи, и кулаки, и голова. Круглыми были лишь маленькие красные глазки, которые смотрели так неприязненно, что любой при встрече с ним взглядами невольно съеживался.

Тут же сидели Жан-Батист Денан, Атанас Буве де Лозье, Николя Дютри, Гастон и Мишель Троши, Виктор Де-вилль, Ноэль и Луи Дюкоры, Жозеф Эвен, Арман Гайяр, Жан Лелан, Гийом Лемерсье, Луи Леридан, Жан Мерий, Пьер Моннье, Мишель Роже, Анри Роллан, Этьенн-Фран-суа Рошелль де Бреси, Франсуа Рюзийон, Ив Лягримо-дьер, Пьер Спэн, Жак Верде и другие.

Всего обвиняемых было 42 человека, из них пять были особами женского пола достаточно жалкого вида. Это были жены вандейцев, наиболее активно помогавшие принимать прибывающих из Англии.

Маркиз де Ривьер наклонился к Моро и шепнул ему на ухо:

— Что за злая шутка, генерал! Волею Бонапарта мы с вами записаны в одну шайку. Я теперь бандит, и я мысленно заключаю вас в свои пылкие бандитские объятия.

— Но я, маркиз, — холодно ответил ему Моро, — вовсе не планировал грести с вами одним веслом на одной каторжной галере…

Первое заседание полностью было посвящено судебным формальностям: у каждого из обвиняемых спрашивали его имя, фамилию, возраст, профессию и место жительства. Государственный обвинитель Жерар зачитал обвинительный акт, и одно это чтение длилось почти пять часов. Отметим, что каждый раз, когда произносилось имя генерала Моро, по залу заседаний проносился шум, и председателю суда приходилось вмешиваться, чтобы восстановить порядок. Так прошел целый день. Все настолько устали, что с радостью встретили объявление об окончании заседания.

* * *

Второе заседание началось во вторник, 29 мая 1804 года, в девять часов утра. Председатель суда Эмар начал опрос свидетелей. Всего их было более 100 человек, все они дали письменные показания, но заслушать успели лишь 12 из них.

Сначала заслушали свидетелей и участников ареста Жоржа Кадудаля: оправившегося от ранения Каниолля, Детавиньи и других. После этого председатель суда спросил Жоржа Кадудаля, есть ли у того какие-либо замечания.

— Нет, — ответил Кадудаль, даже не повернув головы в его сторону.

— Вы действительно произвели два выстрела?

— Я не помню.

— Но ведь при этом вы убили человека?

— Не знаю.

— При вас был кинжал?

— Возможно.

— А два пистолета?

— Возможно.

— С кем вы были в кабриолете?

— Даже не знаю, кто бы это мог быть.

— Где вы жили в Париже?

— Нигде.

— Но в момент вашего ареста разве вы не жили на улице Монтань-Сен-Женевьев?

— В момент моего ареста я был в своем кабриолете, значит, я не жил нигде.

— Что вы делали в Париже?

— Я гулял.

— С кем вы виделись?

— Ни с кем.

По этим ответам Кадудаля председатель суда быстро понял, каким будет поведение главаря заговорщиков: ни на один важный вопрос тот не ответит. Напрасная трата времени.

* * *

Третье заседание суда, состоявшееся 30 мая, не представляло никакого интереса, но вот четвертое было уже совершенно иным. Судья Тюрьо задавал вопросы генералу Моро.

Наполеон хотел, чтобы Моро скомпрометировал себя участием в заговоре.

Ефим Черняк, советский и российский историк

Чем больше задавалось вопросов, тем все более отчетливо складывалось впечатление, что Моро действительно не имел никакого отношения к заговору. Никто из заговорщиков его толком не знал, и он не знал практически никого из сидящих рядом с ним. Генерал спокойно и уверенно отбивал все атаки судьи. Так, например, когда ему выдвинули обвинение в претензиях на диктаторство, он ответил:

— Я — диктатор? Но пусть мне покажут моих сторонников! Мои сторонники — это французские солдаты, я командовал многими из них. Арестовали моих адъютантов, офицеров, которых я знал, но что у вас есть против них?

Поясним, что версия о претензиях генерала Моро на диктаторство, выгодная первому консулу, исходила от самого Наполеона. Ее со слов Наполеона излагает Стендаль, рассказывая о встрече Моро, Пишегрю и Кадудаля:

«Во время этой беседы было решено, что Жорж покончит с Бонапартом, Моро будет первым консулом, а Пишегрю — вторым. Жорж настаивал на том, чтобы третьим консулом назначили его, но оба других возразили, что, поскольку он известен как роялист, всякая попытка включить его в состав правительства погубит их всех в общественном мнении. Тогда вспыльчивый Жорж вскричал: „Уж если стараться не ради себя, так я за Бурбонов! А если не ради них и не ради себя, а для того, чтобы заменить одних синих другими, так уж пусть будет лучше Бонапарт, чем вы!“»

Напомним, что «синими» шуаны называли республиканских солдат, носивших синие мундиры.

Версия эта не выдерживает никакой критики. Во-первых, на этой встрече никто ничего решать не мог: для Кадудаля и Пишегрю все уже было решено в Лондоне, и они были лишь исполнителями чужой воли. Во-вторых, у самого генерала Моро и мысли не было ни о каком диктаторстве (он, кстати сказать, наглядно продемонстрировал это, когда готовились события 18–19 брюмера). По словам историка Е. В. Тарле, «он был человеком совсем другого типа». Другой не менее известный и уважаемый историк — А. З. Манфред вообще называет Моро «слабым и колеблющимся» человеком.

Историк А. К. Дживелегов, рассказывая о подготовке Брюмерского переворота, характеризовал генерала Моро следующим образом:

«Он чувствовал, что сам он не годится на ту политическую роль, которая ему предназначалась. Хладнокровный, настойчивый, полный непоколебимого мужества перед лицом врага, один из самых больших мастеров военного маневра, Моро очень быстро терялся, как только попадал в центр сложной и путаной политической игры. Он никогда не умел в ней найти себя, чрезвычайно легко поддавался всякого рода влияниям и охотнее всего отступал на задний план».

А еще генерал был очень честным и порядочным человеком, и это, наверное, самое главное. Уделом таких людей являются не государственные перевороты, а молчаливая оппозиция.

Когда накануне 18 брюмера появился Наполеон, Моро, обрадованный, что ему не придется марать свою шпагу насилием над законным правительством, заявил готовившему переворот Сийесу:

— Вот тот, кто вам нужен. Он устроит вам все лучше, чем я.

И сейчас, несколько лет спустя, Моро категорически отрицал версию о своей возможной роли диктатора. Он говорил суду:

— Вы пытаетесь доказать, что сторонники Бурбонов хотели провозгласить меня диктатором? Но я воевал против них с 1792 года, воевал успешно, и вы хотите, чтобы они были моими сторонниками? Все это полная чушь!

— Мы уже немало наслышались тут о ваших военных успехах, — злобно прошипел судья Тюрьо. — Но ответьте теперь суду, кому вы обязаны успехами в своей головокружительной карьере. Не вы ли продвигались по службе под эгидой изменника Пишегрю?

— Как вы можете так говорить? Генерал Пишегрю мертв! — крикнул Моро.

— И что с того? — усмехнулся судья Тюрьо.

— Призываю вас быть осторожным со словом «изменник». Революция уже наплодила столько «изменников», что не успевала работать гильотина, а ее нож, не успев обсохнуть от вчерашней крови, сегодня уже обрушивался на тех, кто еще вчера сам судил за так называемую измену.

Судья Тюрьо резко вскочил с кресла, его всего трясло от возмущения. По залу пробежал шумок, но его пресек председатель суда Эмар, долгое время молчавший, а теперь закричавший низким дрожащим голосом, что прикажет жандармам навести порядок.

— Оглянитесь вокруг! — продолжал Моро. — Здесь меня пытаются осуждать за общение с генералом Пишегрю, но как же тогда быть с теми его друзьями, которых мы сейчас наблюдаем довольными и благополучными. Вечером вы увидите многих из них во дворце Тюильри, они будут пить и танцевать!

Лицо Тюрьо сделалось белым как полотно. Он попытался перехватить инициативу и ехидно спросил:

— Но свидетель Роллан показал во время следствия, что вы все же контактировали с изменником Пишегрю в Париже. Вы даже говорили, что если Пишегрю удастся устранить первого консула, то вы употребите свое влияние в сенате, чтобы защитить его и его сторонников. Вы же говорили такое, не правда ли?

— Либо Роллан — человек, связанный с полицией, — ответил Моро, — либо он сделал подобное заявление из страха! Наверняка ему сказали, что он в ужасном положении: либо он пойдет как сообщник заговорщиков, либо как свидетель. Если он не скажет того, что от него требуют, значит, он сообщник, если скажет — он спасен. Все это только лишний раз подтверждает то, как проводилось следствие.

Судья Тюрьо вновь торопливо переменил тему:

— Ваша измена Франции доказывается характером ваших речей, в которых вы с завидным постоянством осуждали действия правительства, оскорбляя священную особу императора.

Моро возмущенно всплеснул руками:

— Свобода выражения своих мыслей! Мог ли я предполагать, что это может считаться преступлением у народа, который узаконил свободу мысли, слова и печати, который пользовался этими свободами даже при королях! Признаюсь, я рожден с откровенным характером и, как француз, не утратил этого свойства, почитая его первым долгом любого нормального гражданина…

— Но вы же сами отказались служить этому народу? — перебил его Тюрьо.

— Вот как, меня упрекают уже даже в моей отставке, — парировал и этот вопрос Моро. — Но подумайте сами, допустимо ли, чтобы заговорщик, каким меня здесь рисуют, уходил от высшей власти? Вы же прекрасно знаете, что тот же Брут, например, не уходил от Цезаря. Зачем? Ведь так ему было легче его убить.

После заседания, когда обвиняемых увозили в тюрьму, Кадудаль почтительно кивнул Моро:

— Генерал, еще один такой день, и я не удивлюсь, если вечером вы поедете спать не в Тампль, а в Тюильри, и Наполеон будет подносить вам шампанское.

— История рассудит нас, — ответил ему Моро.

— Нашли адвоката — историю! — горько усмехнулся Кадудаль. — Разве эта беззубая старуха способна быть справедливой?..

* * *

Начало шестого заседания, имевшего место в субботу, 2 июня, было отмечено инцидентом: дивизионный генерал Клод Лекурб, близкий друг Моро, воевавший вместе с ним и бывший его заместителем в Рейнской армии, ворвался в зал заседаний с маленьким ребенком на руках, поднял его над головой и закричал:

— Солдаты! Я обращаюсь к вам! Вот сын вашего генерала!

При этих словах все военные, которые находились в зале, повскакивали со своих мест. По свидетельствам очевидцев, если бы в этот момент слово взял Моро, всеобщий настрой был таков, что суд был бы тотчас разогнан, а генерал выпущен на свободу. Но Моро сохранял спокойствие и, казалось, не замечал того, что происходит.

Генерала Лекурба кое-как успокоили и выпроводили из зала заседаний (через три месяца он будет уволен из армии и выслан из Парижа под надзор полиции). Но после этого уважение к Моро достигло такой высоты, что, когда ему задавали вопросы и он вставал, все вооруженные жандармы, находившиеся в зале, вставали вместе с ним и продолжали стоять, пока он говорил.

После инцидента с Лекурбом в качестве свидетеля был допрошен английский капитан Райт. Он был одет в униформу офицера британского флота, а правая рука у него была на перевязи. Он был смертельно бледен, и секретарь суда, проявив сострадание, предложил ему стул. Райт поблагодарил его на ломаном англо-французском языке и сел.

Но из тюрьмы его доставили напрасно. Как оказалось, капитан не желал отвечать на вопросы. Он лишь сделал короткое заявление:

— Я был взят в плен в бою. Я не преступник, а военнопленный. Требую к себе соответствующего отношения.

Председатель суда Эмар спросил Кадудаля, знает ли он англичанина.

— Никогда его не видел, — ответил тот.

— А вы, Райт, знаете этого человека? — спросил Эмар, показывая на Кадудаля.

— Нет, месье, и я требую к себе отношения как к военнопленному.

— Как вам будет угодно. Заседание продолжится завтра.

Все были удивлены, ведь был всего полдень. Никогда еще заседания суда не были такими короткими.

* * *

Заседание 3 июня 1804 года было открыто, как обычно. Заслушали несколько свидетелей, но ничего интересного не происходило. Однообразие процесса было нарушено лишь ближе к полудню, когда заговорил старший из братьев де Полиньяк.

— Посмотрите на Жюля, — сказал Арман де Полиньяк судьям, — это всего лишь ребенок. Спасите его, ведь он не понимал, что делает. Я один виновен. Лишь я отдавал себе отчет в том, что делал. Если вам непременно нужна голова кого-то из Полиньяков, возьмите мою, я вам ее дарю…

Брат перебил его. Голос его был пронзительным, высоким, дрожащим:

— Нет! Нет! Господа, не слушайте его! Я совсем один, у меня нет ни жены, ни детей. Арман же — отец семейства! Возьмите мою жизнь, но сохраните жизнь моему брату!

Аудитория была потрясена этой сценой до глубины души, многие в зале плакали. Потом наступила очередь маркиза де Ривьера. Председатель суда Эмар показал найденный у него миниатюрный портрет графа д’Артуа — младшего брата казненного короля Людовика XVI и одного из вождей контрреволюционной эмиграции — и спросил:

— Обвиняемый, узнаете ли вы эту миниатюру?

— Я что-то плохо отсюда вижу, — ответил маркиз, — пожалуйста, передайте портрет мне.

Когда портрет оказался у него в руках, он поцеловал его, прижал к сердцу и закричал:

— Как вы могли подумать, что я не узнаю этот портрет?! Я хотел лишь последний раз поцеловать его, перед тем как подняться на эшафот. Теперь, господа, я счастлив, и вы можете делать со мной что хотите!

Эта сцена произвела на аудиторию не меньшее впечатление, чем предыдущая. Благородство молодых дворян вызывало уважение даже у самых закаленных в революционных боях республиканцев.

После этого был объявлен перерыв, а во второй части заседания слово взял государственный обвинитель, который призвал суд обрушить на головы обвиняемых всю мощь закона, дабы их возможные последователи не тешили себя иллюзиями: любое покушение на жизнь императора будет сурово наказано.

* * *

Заседания 5, 6, 7, 8 и 9 июня были полностью посвящены выступлениям защитников обвиняемых. В их числе следует отметить знаменитых адвокатов Биллекока (он защищал маркиза де Ривьера) и Боннэ (он защищал генерала Моро). Адвокат Доммаже защищал Жоржа Кадудаля, Коттерель — генерала Ляжоле, Готье — Костера де Сен-Виктора и Пико, Гишар — братьев де Полиньяков, Лебон — Буве де Лозье, Рюзийона и Шарля д’Озье и т. д.

Пятого числа выступило девять человек, но все ждали речи мэтра Боннэ, который должен был выступать десятым. Однако уставший председатель суда решил закрыть заседание и перенести слушания на завтра.

6 июня, как только открылось очередное заседание суда, председатель Эмар пригласил на трибуну адвоката Моро мэтра Шарля Боннэ, но генерал тут же вскочил с места и заявил, что хочет сказать несколько слов до этого.

— Вы можете выступить после вашего защитника, — попытался урезонить его Эмар.

— То, что я хочу сказать, — возразил генерал, — должно предшествовать выступлению моего защитника. И дело тут не в том, что мое доверие к нему не полное, вовсе нет, но я чувствую, что мне необходимо самому обратиться к суду и к нации.

— Так и быть, предоставляю вам слово.

— Несчастливые обстоятельства, — начал Моро, — могут, случайно или нет, за несколько мгновений перечеркнуть жизнь самого благородного человека. Сейчас я кладу всю свою жизнь на одни весы с обвинениями, выдвинутыми против меня. Моя жизнь всем хорошо известна. Я стал военным, потому что так было надо, ведь я был гражданином своей страны. Мой характер формировался под боевыми знаменами, и я сохранил его неизменным.

— Все это замечательно, но почему вы попросил и слова? — удивился Эмар. — Неужели лишь для того, чтобы сказать это?

— Нет, — спокойно продолжал Моро. — Я надеюсь, что нация не забыла, как я вел себя на полях сражений, не забыла моей репутации. Мне много раз предлагали встать во главе правительства, но я всегда считал себя созданным для командования армиями, а не государством.

В этом Моро был прав. Много не много, но один раз точно предлагали. Вспомнить хотя бы события 18–19 брюмера. Наполеону ведь помогли совершить этот государственный переворот. Одним из действительных авторов этого переворота был влиятельный член Директории Эмманюэль де Сийес, ставший потом вторым консулом. Так вот, не будь Наполеона, он использовал бы для этой цели какого-нибудь другого популярного в армии генерала. Известно, что он предлагал этот проект генералу Моро, но тот отказался сотрудничать с Сийесом. А ведь будь его амбиции посильнее, история не только Франции, но и всей Европы могла бы сложиться совершенно иначе.

— Когда мне поручили командование Рейнской амией, — продолжал Моро, — мои успехи были как никогда быстрыми и многочисленными. Какой был удачный момент для заговора! Разве амбициозный человек упустил бы такую возможность, будучи во главе победоносной и верной ему стотысячной армии? Я же оставил армию и отошел к простой гражданской жизни.

И в этом Моро был прав. В зале суда по рядам пошел шум одобрения. Председатель суда Эмар забил в колокол, требуя тишины.

— Господа, мне больше нечего сказать. Таков мой характер. Такова была моя жизнь. И вот теперь меня пытаются обвинить в том, что я бандит и заговорщик. Благородный человек, которому поручена моя защита, надеюсь, убедит вас в том. что эти обвинения ни на чем не основаны. Вы, господа судьи, знаете свои права и свои обязанности, вся Франция будет вас слушать, вся Европа будет на вас смотреть, не забывайте об этом!

Моро оглядел зал. Стояла гробовая тишина. Все ждали продолжения.

— Вся моя жизнь была посвящена только Франции. только революции! — продолжил он. — Сейчас же она стоит лишь капли чернил, необходимой для подписания смертного приговора. Но никто в этом мире не заставит меня раскаиваться в чем-либо. Клянусь — я жил и умру гражданином Франции!

Весь зал дружно разразился аплодисментами. Некоторые женщины бросали к ногам Моро цветы. через окна послышался гул солдатских выкриков:

— Моро невиновен! Свободу генералу Моро.

Мадам де Сталь в своих «Мемуарах» восторженно писала:

«Генерал Моро произнес в суде одну из прекраснейших речей, какие знает история человечества. Сохраняя необходимую скромность, он напомнил о сражениях, которые выиграл с тех пор. как Францией правит Бонапарт; он попросил прощения за то, что порой высказывал свои мысли с чрезмерной откровенностью, и обиняками сравнил бретонский характер с корсиканским; наконец, в эту опаснейшую минуту он обнаружил разом и незаурядный ум, и беспримерное присутствие духа».

После того как зал кое-как успокоили, слово было предоставлено мэтру Боннэ, который тут же поднялся на трибуну.

Боннэ говорил целых шесть часов с перерывом в один час. Он начал свою речь следующим образом:

— Итак, генерал Моро в оковах! Конечно, самыми большими и славными заслугами, самыми блестящими победами, самыми важными завоеваниями, спасением многих армий — ничем нельзя приобрести гнусного права вредить своей родине внутренними междоусобицами. Но эти подвиги, эти завоевания, эта геройская и безграничная самоотверженность, столько доблести, так много побед, двадцать пять лет настоящей честности — будет ли все это потеряно при решении дальнейшей судьбы моего знаменитого подзащитного? Нет, господа, разум и справедливость сильнее неразумия и неблагодарности. Эти спасительные воспоминания, которые витают над моим подзащитным, еще не есть оправдания, но они являются более чем вероятным предзнаменованием их.

Председатель суда несколько раз останавливал защитника. Когда после очередной остановки государственный обвинитель вставил со своей стороны замечание и назвал Моро изменником, мэтр Боннэ ответил следующей замечательной тирадой:

— Господин прокурор, позвольте мне сказать вам, что генерал Моро достаточно хорошо продемонстрировал, изменник ли он. Никто из нас не мог бы, представить на этот счет больше возвышенных доказательств, Ни вы, ни я не руководили военными кампаниями Республики. Ни вы, ни я не побеждал и в стольких битвах врагов нашей страны. Ни вы, ни я не уничтожили тех, кто хотел сражаться против нашего отечества. Ни вы. ни я не совершали изумительных отступлений из Германии и Италии и не спасли жизни стольких людей из своих армий. Ни вы, ни я не заплатил и столь щедро своему отечеству долга любви и преданности. Вспомните, не только я, но и вся Франция испытала острую боль в сердце, узнав, что генерал Моро арестован. Здесь его пытаются судить за то, что его мнение не согласно с мнением правительства. Но, помилуйте. общественное мнение всей нации тоже очень часто не согласно с правительством. Осудив генерала Моро, вы осудите всю Францию, весь народ), принесший колоссальные жертвы ради тех принципов, за которые с юных лет сражался мой подзащитный. Но если здесь и осудят генерала Моро, общественное мнение Франции все равно его оправдает…

Никогда еще адвоката не слушали с таким вниманием, как в этот раз слушали мэтра Боннэ, а когда он закончил, все принялись бурно аплодировать ему.

Суд над Моро продолжался, и, хотя газеты хранили по этому поводу единодушное молчание, одного лишь известия о речи, произнесенной в его защиту, оказалось довольно, чтобы пробудить души ото сна; никогда у Бонапарта не было в Париже столько противников, как в эту пору.

Жермена де Сталь, французская писательница

На следующий день Наполеон вызвал к себе курировавшего полицию министра Ренье и осведомился, сильную ли речь произнес вчера Моро.

— Очень слабую, — с важным видом ответил ему Ренье.

— В таком случае велите ее напечатать и распространить повсюду в Париже.

Когда же Наполеон увидел, как сильно ошибся его министр, он вновь вспомнил о Фуше, единственном человеке, который ничего не боялся и всегда говорил ему то, что думает, а не то. что от не го хотят услышать.

Говорят, Наполеон был страшно рассержен на Ренье, а также и на мэтра Боннэ за его речь. Он даже хотел арестовать и сослать последнего, и только благодаря вмешательству архиканцлера Камбасереса дело ограничилось одним выговором.

* * *

Заседания 7, 8 и 9 июня также были посвящены выступлениям адвокатов. В частности, мэтр Гишар, защищавший братьев де Полиньяков, призвал суд обратить внимание на древность и благородство их рода. Он сказал:

— Полиньяки, господа, происходят от древних патрициев. Они всегда пользовались дворянскими привилегиями, важнейшей из которых являлась привилегия миловать заблудших. Я надеюсь, что суд, в свою очередь, окажется справедливым и милостивым к моим подзащитным, ибо они не совершили никакого преступления и не нарушили данную присягу.

Защитник Луи Пико мэтр Готье обратил внимание суда на то, что его клиенту во время следствия сначала предлагали 200 луидоров за информацию о месте жительства Жоржа Кадудаля, а когда тот отказался отвечать, принесли ружье и его затвором стали сдавливать пальцы. В доказательство Пико показал свои искалеченные руки.

— Как могло получиться, что вы впервые говорите об этом обстоятельстве? — спросил его судья Тюрьо.

— Черт возьми! — закричал Пико. — Да вы прекрасно об этом знали! Вы же сами были у меня в камере и сказали, что все уладите!

— Первый раз об этом слышу, — возразил ему Тюрьо.

— Я боялся, что они снова начнут меня пытать.

— Пико! — крикнул государственный обвинитель. — Вы можете говорить неправду, закон не обязывает свидетельствовать против себя, но вы должны вести себя более уважительно по отношению к суду.

— Ничего себе! — в ярости закричал в ответ Пико. — Уж не хотите ли вы, чтобы я еще поблагодарил вас за это! Ну хорошо, огромное спасибо!

Жорж Кадудаль, до этого всецело погруженный в свои мысли, не удержался и голосом, полным сарказма, поддержал своего бывшего слугу, назвав судью Тюрьо цареубийцей. Потом он повернулся к жандарму, стоявшему у него за спиной, и попросил:

— Как противно произносить это имя. Дайте мне стакан водки, я хочу прополоскать рот.

После этого внимание суда переключилось на Жоржа Кадудаля. После короткого выступления своего адвоката мэтра Доммаже тот сказал:

— Я могу лишь немногое добавить к словам моего уважаемого защитника. Например, то, что я спокойно мог развязать новую войну в Вандее, но не сделал этого. Это доказывает то, что я хотел мира для Франции. В Англии мне казалось, что общественное мнение во Франции склоняется в пользу Бурбонов. С несколькими моими друзьями я приехал сюда, чтобы лично в этом убедиться. Можно ли это назвать заговором? Я что-то не слишком силен в новом французском законодательстве. Вы, господа, разбираетесь в этом лучше меня. вам и судить.

* * *

Чтобы не повторять каждый раз одну и ту же формулировку, которую председатель суда должен был обратить к каждому из подсудимых по завершении судебного процесса, ограничимся лишь их последними словами, представляющими наибольший интерес.

Генерал Моро:

— Ничто на этом процессе не свидетельствовало против меня. Ясно как божий день, что я никогда не принял бы никаких предложений от бывших французских принцев. Единственное, что существует у суда против меня, — это показания пары свидетелей, но они явно продиктованы следователями.

Генерал Ляжоле:

— Мне никто никогда не сообщал никакого плана заговора, поэтому я не могу считать себя заговорщиком. Мне кажется, что мои рассуждения логичны.

Пьер Кадудаль:

— Во время моего ареста жандарм стоял в пяти-шести шагах передо мной. Мои пистолеты были заряжены, они торчали за поясом, как это принято у нас дома. В кармане у меня был кинжал. Если бы я хотел убить этого жандарма, я легко мог бы это сделать, я знаю, как всем этим пользоваться. Вместо этого я позволил себя арестовать и даже предложил ему стакан вина. Почему я это сделал? Потому что я невиновен.

Шарль д’Озье:

— Все мое преступление, если это можно назвать преступлением, состоит в том, что я предоставил ночлег моим сообвиняемым. Я говорил это с самого своего ареста. Мне грозят смертной казнью, но за что? За мои политические убеждения? Но знаете, господа, они мне никогда не мешали подчиняться законам той страны, где я живу. Я с надеждой жду вашего решения.

Луи Пико:

— Делайте со мной что хотите, и не будем больше об этом.

Жюль де Полиньяк:

— Так как я был очень взволнован после выступления моего брата, я не смог сказать ничего путного. Теперь я более спокоен и заявляю, господа: если нужно, чтобы кто-то из нас погиб, это должен быть я. Я еще слишком молод, чтобы почувствовать настоящий вкус к жизни, так что же о ней сожалеть?

— Нет! — закричал его старший брат Арман. — Ты не умрешь! Пусть это буду я… Умоляю, мой дорогой Жюль…

При этих словах председатель суда Эмар поспешил закрыть заседание. Суровым голосом он сказал:

— Слушания закончены. Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

* * *

Всех прежде всего интересовало, каков будет приговор суда в отношении генерала Моро. Двенадцать судей долго совещались, и семью голосами против пяти Моробыл оправдан. При этом судья Лекурб заявил, что вообще не увидел на процессе и тени заговора.

Эмар, Гранже и Тюрьо, всем обязанные Наполеону, собрались на закрытое совещание.

— Оправдание Моро, — заявил Эмар, — означает для всех нас и для всей Франции начало новой гражданской войны.

Тюрьо поддержал своего коллегу:

— Моро необходимо казнить. Мы же прекрасно понимаем, что процесс этот не юридический, это дело огромного политического значения.

— Смерть Моро, — подхватил Эмар, — необходима для сохранения той формы правления, которая уже сложилась, и нет смысла ее менять ради сохранения жизни одного человека.

— Согласен, — сказал Гранже. — Какое значение сейчас имеет степень виновности Моро? Нам важно преподать урок страха французам, чтобы сохранить безопасность государства. Это важнее всего. Вспомним слова Робеспьера: «Всякий благоразумный человек должен признать, что страх — единственное основание его поведения».

Вернувшись к другим судьям, Эмар сказал:

— Вы хотите выпустить Моро на свободу. Хорошо. Но этим вы толкаете страну к государственному перевороту. Иностранные государства ждут окончания процесса, чтобы окончательно признать Наполеона в качестве императора. Безопасность государства зависит сейчас от нас.

После этого слово взял решительно настроенный Лекурб:

— Председатель суда открыто попирает принцип юриспруденции, который гласит, что обвиняемый невиновен, если большинство высказалось за него. Поступать так — это преступление.

— Господа, — возразил ему Эмар, — но наше решение еще не оглашено, и мы имеем полное право немного изменить его, я бы сказал, подкорректировать.

Новое обсуждение длилось еще 24 часа. В результате повторным голосованием Моро был осужден на два года тюрьмы.

Остальные обвиняемые были поделены на несколько категорий. Жорж Кадудаль, Буве де Лозье, Рюзийон, Рошелль де Бреси, Арман де Полиньяк, д’Озье, де Ривьер, Луи Дюкор, Пико, Ляжоле, Роже, Костер де Сен-Виктор, Девилль, Гайяр, Лемерсье, Пьер Кадудаль, Лелан и Мерий были приговорены к высшей мере наказания. К двум годам тюремного заключения, помимо Моро, были приговорены Жюль де Полиньяк, Леридан и Роллан. Остальные были оправданы.

После оглашения приговора Жорж Кадудаль печально пошутил:

— Теперь, когда мы закончили с королями земными, надо переключиться на короля небесного.

* * *

Утром следующего дня государственный советник Ре-аль имел беседу с маркизом де Ривьером.

— Император, — сказал он, — оценил вашу храбрость и готов подарить вам жизнь. Более того, он готов пойти еще дальше и предложить вам военную службу. Хотите командовать полком?

— Я был бы счастлив командовать французскими солдатами, но не могу, — ответил маркиз. — Я уже присягнул другому знамени.

— Может быть, вас больше прельстит дипломатическая карьера? Хотите стать нашим послом, например, в Германии?

— Я много времени провел за границей. Я был вашим врагом. Что подумают обо мне в иностранных дворах, если увидят, что теперь я служу другим интересам? Никто не станет меня уважать, да я и сам перестану себя уважать.

— Хорошо, займитесь управлением. Хотите возглавить префектуру?

— Я всего лишь солдат. Управление — это не мое дело. Я буду очень плохим префектом.

— Но что же вы хотите?

— Понести наказание!

Реаль был поражен откровенностью де Ривьера. Прощаясь с ним, он сказал:

— Вы — честный человек! Если я могу быть вам полезен, рассчитывайте на меня. У меня был приказ доставить вас в Фонтенбло, если вы согласитесь с предложением императора, но раз вы, к моему огромному сожалению, хотите испытать свою судьбу, оставайтесь здесь.

С аналогичным предложением Реаль обращался и к Жоржу Кадудалю, пообещав ему от имени Наполеона помилование в обмен на обещание не участвовать в заговорах против него и согласие служить в его армии. Все было бесполезно. Кадудаль ответил ему лишь одной короткой фразой:

— Мои друзья последовали за мной во Францию, теперь я последую за ними на эшафот.

* * *

Наполеон работал в своем кабинете в Тюильри, когда к нему вошла заплаканная Жозефина и рассказала, что к ней приходила герцогиня де Полиньяк, жена осужденного Армана де Полиньяка, а также ее тетка, мадам д’Андло, дочь знаменитого французского философа Гельвеция. Они умоляли ее вступиться за их родственника. Наполеон взорвался:

— Для чего вы, мадам, суете свой нос не в свои дела? Я не стану встречаться с ними!

— Но я хочу, — взмолила Жозефина, — лишь помочь несчастным женщинам. Они в отчаянии. Не пора ли тебе. Бонапарт, начать проявлять великодушие? Ведь одного твоего слова достаточно, чтобы спасти жизнь человека, столь им дорогого. Воспользуйся же своим правом на помилование, чтобы увековечить свою императорскую славу.

Наполеон вышел из комнаты, хлопнув дверью. Но Жозефина не сдавалась и вскоре привела к Наполеону двух рыдающих женщин.

— Сир, пожалейте нас, — голосила мадам д’Андло, — ведь я дочь Гельвеция…

Выдержать такое было невозможно, и Наполеон сказал:

— Хорошо, я прощаю его. Думаю, что акт милосердия не помешает началу моего исторического правления.

Когда две счастливые и полные благодарности женщины удалились, Наполеон спросил Жозефину:

— Надеюсь, теперь ты удовлетворена?

Конечно же, она была удовлетворена.

— Предупреждаю, — продолжил Наполеон, — больше ко мне с подобными просьбами не обращайся.

Тем не менее благодаря Жозефине ему придется помиловать еще несколько заговорщиков. Сначала она лично представила мужу мадам де Риффардо, сестру маркиза де Ривьера. Потом она вместе с мадам Мюрат и еще двумя императорскими сестрами, принцессами Элизой и Полиной, пришла просить о помиловании для Этьенна-Франсуа Рошелль де Бреси, Атанаса Буве де Лозье и Шарля д’Озье. Потом она умоляла помиловать Армана Гайяра. За генерала Ляжоле не без содействия Жозефины приходила просить его 14-летняя дочь. Она рыдала и падала перед императором на колени. Наказание всем этим людям было смягчено, за них было кому замолвить слово.

По поводу помилования братьев де Полиньяков и маркиза де Ривьера историк А. З. Манфред писал:

«Это было сделано не без умысла; милуя адъютантов графа д’Артуа, бросившего их на произвол судьбы, он унижал тем самым брата короля».

Не повезло только герцогине де Ляфорс, приходившей просить за Костера де Сен-Виктора. Поговаривали, что решающую роль здесь сыграла ревность: Сен-Виктор в свое время был любовником одной очень популярной в то время актрисы, которой оказывал знаки внимания и Наполеон, тогда еще первый консул. Впрочем, это всего лишь слухи, ни доказать, ни опровергнуть которые невозможно.

Уже в день казни в шесть часов утра банкир Шерер прибежал, рыдая, во дворец Сен-Клу и стал умолять генерала Раппа посодействовать помилованию его родственника Франсуа Рюзийона. Вместе с ним пришли просить за этого человека еще несколько богатых швейцарцев, соотечественников приговоренного.

— Мы знаем, — говорили они хором адъютанту Наполеона, — что майор заслуживает смерти, но он отец большого семейства, и мы просим милости императора не за него, а за его детей.

Рапп направился к Наполеону и изложил тому просьбу швейцарцев.

— О ком идет речь? — спросил Наполеон.

— О Франсуа Рюзийоне, сир.

— Он в тысячу раз опаснее, в тысячу раз виновнее, чем Жорж! — закричал император в ярости.

— Возможно, сир, но помилуйте его, не ради него, а ради многих хороших людей, которые пострадают из-за его глупости. Ваше Величество совершит доброе дело.

— Вот, — сказал Наполеон, обращаясь к доктору Корвизару, — слышите, за кого меня держат мои адъютанты, они не боятся поучать меня.

— Сир, я не поучаю вас, — взмолил Рапп, — да и кто осмелится это делать!

— Так и быть, — кивнул Наполеон. — Но бегите быстрее, времени мало, казнь, если я не ошибаюсь, назначена на сегодня.

Так был помилован еще и Рюзийон. Как видим, Наполеон не скупился на милости. Но, как говорил известный французский моралист Клод Буаст, «милосердие государей часто бывает только политической хитростью для снискания народной любви». Вот только милостей императора почему-то не удостоился ни один из представителей этого самого народа — одни лишь графы, маркизы да родственники богатых банкиров. Странная, но очень даже понятная избирательность…

* * *

14 июня Наполеон срочно вызвал к себе своего секретаря Бурьенна.

— Бурьенн, — спросил император, — вы присутствовали на процессе по делу Моро с начала до конца?

— Да, Ваше Величество, — ответил Бурьенн, — и вы ежедневно получали от меня об этом подробные отчеты.

— Конечно, конечно, я внимательно их прочитал, Но скажите мне честно: что говорили зеваки, виновен Моро или невиновен?

— Сир, невиновен — это не совсем подходящее слово; виновен — это тоже немного не то.

— Объяснитесь!

— Я хочу сказать, что против генерала не было выдвинуто ни одного серьезного обвинения.

— Черт возьми! Я знаю. Все обвиняемые словно сговорились. Но мне с этим все понятно. Я сначала был против ареста Моро, но когда Буве де Лозье заговорил, мог ли я оставить его показания без внимания?

— Конечно, сир, однако вы могли бы…

— Мог ли я предвидеть, — перебил своего секретаря Наполеон, — что этот болтун Буве де Лозье потом начнет менять свои показания? Я приказал арестовать Моро, лишь когда стало известно о его тайных встречах с Пишегрю и Кадудалем. Разве Англия не подсылала ко мне убийц?

— Сир, позвольте напомнить вам один разговор, имевший место в моем присутствии с мистером Фоксом[3]. Вы тогда сказали: «Бурьенн, от этого честного человека я узнал, что английское правительство не способно организовать покушение на меня. Мне нравится с уважением относиться к своим врагам».

— Вот о чем вы! — воскликнул Наполеон. — Я никогда не утверждал, что какой-то английский министр может вызвать к себе убийцу и сказать: «Вот деньги и кинжал, пойди и убей первого консула». Конечно, в это я не верю, но нельзя отрицать, что все, кто замышлял недоброе против меня, в той или иной мере были на содержании у Англии. Разве у меня есть в Лондоне люди, которые вредили бы английскому правительству? Я веду с ними честную войну.

Потом, вернувшись к теме Моро, Наполеон сказал:

— Он обладает многими хорошими качествами. Он храбр, но ему не хватает энергии. Он вял, изнежен, в армии он жил, как турецкий паша: утром и вечером курил кальян, любил поспать, обожал вкусно поесть. Он был очень ленив и не любил учиться, ни разу он не открыл ни одной книги. С тех пор как он уцепился за юбку мадам Моро, он стал конченым человеком. На мир он смотрел глазами жены и тещи, которые и втягивали его во всякие интриги. Ну не смешно ли! Ведь это я сам склонил его к этому браку. Мне сказали, что мадмуазель Юло — креолка, и я подумал, что в ее лице он обретет вторую Жозефину. Как же жестоко я ошибся!

Бурьенну, внимательно слушавшему императора, ничего не оставалось, как почтительно кивать головой.

— Моро всегда принижал успехи моих военных кампаний, — продолжал Наполеон. — Он всегда критиковал меня и мое правительство. Все это происходило на ваших глазах, и вы видели мою реакцию. Порой он ужасно раздражал меня. Я еще говорил, что он кончит тем, что сломает себе нос о решетку сада Тюильри. Ему вбили в голову, что я завидую ему. Но чему тут завидовать? Сейчас я у власти. Что мне с ним теперь делать'? Заточить его в Тампль? Но там он станет знаменем всех сторонников республики или этих глупцов-роялистов. Вокруг него опять начнет собираться весь этот подпольный сброд. Нет уж, увольте!

— Сир, я думаю, что Ваше Величество немного ошибается…

— Что значит — немного? Скажите уж лучше, что я сильно ошибаюсь. У меня всего два глаза, и я не могу видеть все. Кроме того, Моро и сам ошибается, если думает, что я испытываю чувство враждебности к нему. После его ареста я посылал к нему своих людей, но он не захотел понять моего благородства, он держался гордецом, разговаривал свысока. Потом он пошел на попятную и написал мне длинное письмо. Послушайте, каждому свое. Моро ошибся на свой счет. Чтобы организовывать заговоры против меня, нужно быть совсем другим человеком.

Бурьенн удивленно поднял брови. Это его движение не ускользнуло от императора, и он продолжил свою мысль:

— Смотрите, среди заговорщиков есть люди, которые мне нравятся. Среди них — Жорж. Это человек иной закалки. Будь он со мной, он многого бы добился. Я мог бы достойно оценить его характер. Я пытался намекнуть ему, что, примкнув ко мне, он получил бы не только помилование, но и… Возможно, я сделал бы его своим адъютантом. Другие бы радовались, но ему на это наплевать. Жорж от этого отказался. Это железный человек. Он заслуживает своей судьбы. Если я не преподнесу ему урок, Англия начнет присылать сюда всех своих бандитов-эмигрантов. Но у меня длинные руки, я сумею их достать! Пусть они только посмеют…

* * *

23 июня по всем остальным просьбам о помиловании был дан отказ, и приговоренным объявили, что казнь состоится в течение ближайших 24 часов.

В понедельник, 25 июня 1804 года, в четыре часа утра две повозки, которые на языке заключенных назывались «салатными корзинами», приехали в Бисетр за приговоренными, чтобы отвезти их в Консьержери. Наблюдая отъезд своих товарищей, маркиз де Ривьер закричал им в окно своей камеры:

— Прощайте, друзья, Гревская площадь сегодня будет площадью чести!

В это время на Гревской площади сооружался эшафот, и пока дворяне один за другим получали решения о помиловании, простые бретонские крестьяне, собранные во дворе тюрьмы Консьержери, готовились к смерти, слушая призывы Жоржа Кадудаля, своего вождя. Им оставалось жить всего несколько часов.

— Мне казалось, что обычно казнят по субботам? — спросил одного из охранников Костер де Сен-Виктор.

Усатый охранник не проронил ни слова, и Костер де Сен-Виктор повторил свой вопрос.

— Иногда это делают и по понедельникам, — ответил наконец охранник.

— А казни происходят в четыре часа пополудни? — снова спросил Костер де Сен-Виктор.

— Иногда и раньше, — последовал ленивый ответ.

— Не могли бы вы пока принести мне бритву?

— Бритву? — удивился охранник.

— Да, бритву, — спокойно подтвердил свою просьбу Костер де Сен-Виктор, — но не думайте, что это для того, чтобы перерезать себе горло. Даю вам честное слово, что у меня нет таких мыслей. Я что-то совсем зарос и просто хотел бы подровнять бороду. Уверен, что там будут знакомые мне женщины…

— Месье, — перебил его Девилль, — скоро нам всем подровняют бороды.

— Я знаю, мой друг, — весело ответил ему Костер де Сен-Виктор, — но боюсь, что они нас побреют слишком коротко.

Жорж Кадудаль в это время поинтересовался у начальника охраны:

— Будут ли помилованы мои офицеры?

Услышав отрицательный ответ и последовавшие за этим объяснения, он гордо перебил отвечавшего офицера:

— Не будем больше об этом, какой смысл.

Часы на городской ратуше пробили половину двенадцатого. Двенадцать приговоренных к смерти были готовы отправиться в свой последний путь. Все они были в кандалах. Их быстро погрузили на три большие повозки. Рядом с каждым находился священник и солдат охраны. Мрачный кортеж двинулся в сторону Гревской площади, где его уже давно ждала огромная толпа парижан, жаждавших посмотреть на готовящееся кровавое представление.

Жорж сидел в первой повозке вместе со своим кузеном Пьером, Мишелем Роже и Луи Пико, своим бывшим слугой. Казалось, он был совершенно спокоен. Уже на площади, обращаясь к палачам, он сказал:

— Господа, вам, надеюсь, сообщили, что я хотел бы умереть первым. Я должен показать пример другим. Продемонстрируйте потом мою голову моим товарищам, пусть они не думают, что я их переживу.

Когда палач поднял его отрубленную голову, чтобы показать ее присутствующим, все увидели, что она презрительно улыбается. Произошло это в 11 часов 55 минут.

Пьер Кадудаль взошел на залитую кровью плаху после Жоржа. Потом наступила очередь Луи Пико, затем и всех остальных, кто приехал в двух первых повозках. Вскоре восемь приговоренных уже были обезглавлены; оставались еще четверо — Девилль, Костер де Сен-Виктор, Лемерсье и Луи Дюкор, вышедшие из третьей, чуть задержавшейся в дороге повозки. Согласно инструкциям, данным палачам, Костер де Сен-Виктор должен был быть казнен последним. Не теряя самообладания при виде гибели одного за другим своих товарищей, он и в столь драматических обстоятельствах нашел место шутке:

— Господа, — обратился он к палачам, — что-то солнце начинает припекать, покончим с этим побыстрее, прошу вас.

Потом он сделал несколько шагов к эшафоту. Его красивое лицо в последний раз повернулось в сторону Тюильри.

— Какая жалость! Такой красивый мужчина! — послышались женские вздохи.

— Да здравствует король! — закричал Костер де Сен-Виктор и сам бросился под нож, уже оставивший без головы 11 человек.

То ли по небрежности палачей, то ли каким-то чудом его голова упала не в специальную корзину, а на землю. Некоторые свидетели — им можно верить или не верить — потом утверждали, что пока она катилась, его губы продолжали шептать какие-то слова.

Казнь длилась 27 минут. После ужасных 1793 и 1794 годов никто еще не видел, чтобы за один день на эшафоте было пролито столько крови. Несмотря на охватившее парижан чувство ужаса, уже вечером все улицы и аллеи парков были полны элегантно одетыми людьми, которые только и говорили, что о мужестве, продемонстрированном Жоржем и его товарищами.

* * *

Судьба генерала Моро после казни главных заговорщиков сложилась самым замысловатым образом.

Узнав о приговоре, Фуше явился к Наполеону и заявил:

— Ваше Величество, разве вы желаете спать на штыках?

— Почему? — удивился император. — Я люблю мягкие перины.

— Тогда следовало бы учитывать силу народного мнения, — сказал Фуше. — Оно более влиятельно, нежели вы полагаете. С такими людьми, как Моро, нельзя идти наперекор нации. Если ошибка допущена, ее надо исправить. Умейте слушать ропот французов!

— Моро лично виноват передо мною, — ответил Наполеон, — а Францию и ее мнение представляю я. Только я.

— Сир, Моро тоже представитель Франции, причем далеко не последний. Он не может сидеть в тюрьме, как обычный воришка. Даже находясь в заключении, он будет очень опасен.

Наполеон вдруг побледнел оттого, что Фуше так легко проник в его тайные опасения. Он раздраженно крикнул ему:

— Так что мне делать? Ехать в Тампль, отворить камеру и сказать Моро, чтобы он возвращался на улицу Анжу?

— Его следует удалить подальше из страны.

Наполеон задумался. Потом на губах его заиграла злорадная усмешка.

— Так значит, добровольная ссылка? В Соединенные Штаты. Пусть нас разделяет океан. Решено! Я сам оплачу все его дорожные расходы. Вы, Фуше, займетесь этим.

Действительно, когда генерал Моро был осужден всего на два года тюрьмы, народ встретил этот мягкий приговор с таким удовольствием, что Наполеон почувствовал себя оскорбленным. От этого человека следовало избавиться окончательно и бесповоротно. Заключение лишь прибавит ему популярности. А если он уедет, французы очень скоро забудут о нем.

Но больше всех был оскорблен приговором сам Моро! По-человечески, генерал должен был быть счастлив, что остался жив, но зато с политической точки зрения… Похоже, что в этот момент он даже немного завидовал Кадудалю, приговоренному к гильотине. Держаться на допросах и на суде, внутренне готовить себя к эшафоту, и вдруг узнать, что все напрасно, — это было нелегко. Но Моро воспрянул духом, когда понял, что в его оправдании не столько жалости к нему Наполеона, сколько страха перед народом, который сковал волю новоявленного императора. После этого Моро переслал своей жене записку, в которой говорилось следующее:

«Если было установлено, что я принимал участие в заговоре, меня следовало приговорить к смерти. Нет сомнения, что такой приказ был отдан, но страх помешал судьям его осуществить».

При свидании с Фуше он сказал, что оправдательным вердиктом его унизили, из великого полководца сделали жалким капралом.

— Два года тюрьмы! Это наводит на мысль, что главные персоны пошли на эшафот, а всякая мелочь вроде меня будет теперь доедать чечевицу. Но кто же во Франции поверит, что я, генерал Моро, был простым жучком, прогрызающим дырки в престоле Бонапарта? Где логика, Фуше?

— Так чего же вы хотели, Моро?

— Пулю! А мне дали остатки сладкой булочки…

Разговор Моро и Фуше был долгим, но результат его оказался точно таким, каким было нужно Наполеону. Фуше умел решать любые вопросы. Ночью 29 июля 1804 года Моро был тайно вывезен из тюрьмы Тампль. Удивительно, но факт: операцию осуществлял тот же жандармский майор Анри, который арестовывал генерала пять месяцев тому назад. Моро высказал пожелание отправиться в Барселону, а уже оттуда взять курс на Америку. Он не выражал ни малейшего сожаления по поводу оставления Франции.

Приехав на границу, Моро и Анри вышли из кареты, чтобы немного размяться. Они сели на придорожный камень, и тут майор, изображая забывчивость, воскликнул:

— Черт! Генерал, я вспомнил, что получил приказ от господина Реаля передать вам письмо, когда мы доберемся до Испании. Вот оно.

Моро удивился:

— Письмо? Что ему от меня еще надо? Вы не знаете, о чем может идти речь?

— Понятия не имею, генерал, — ответил майор Анри, — но это можно легко узнать. Читайте.

Моро сломал сургучную печать и быстро просмотрел письмо. Теперь была его очередь воскликнуть:

— Они хотят, чтобы я подписал обязательство никогда не поднимать оружия против Франции! Замечательно, Но как они могли подумать, что я способен на такое преступление? Майор, я даю вам слово, если императору (это был первый и единственный раз, когда Моро употребил это слово в отношении Наполеона) понадобятся мои услуги, ему достаточно будет лишь уведомить меня об этом.

— Генерал, мы все восхищаемся вами и вашим благородством, но мне был дан приказ привезти в Париж ваш письменный ответ.

— Я напишу вам его. Следуйте за мной до Барселоны, там я сделаю то, что вы от меня хотите.

Но в Барселоне решение генерала изменилось. Он заявил, что соглашается на изгнание, соглашается никогда больше не возвращаться во Францию, а значит, обязательство, которое от него требуют, теряет смысл. Майор Анри так и уехал в Париж ни с чем.

Отъезд Моро в Америку прошел почти незаметно. Наполеоновская газета «Монитор» дала лишь краткое сообщение мелким шрифтом:

«Генерал Моро отбыл сегодня утром в Соединенные Штаты».

Наполеон сам купил его имение в Гробуа и дом в Париже на улице Анжу-Сент-Оноре. Фуше надеялся, что имение будет передано ему, но Наполеон распорядился иначе: он подарил его военному министру генералу Бертье, а дом в Париже — Дезире Клари, жене генерала Бернадотта, в которую, как говорят, Наполеон был в свое время влюблен.

Чтобы закончить с историей генерала Моро, скажем, что он жил сначала в Филадельфии, а потом приобрел усадьбу Моррисвилль на красивом берегу реки Делавэр.

Наполеон периодически интересовался судьбой генерала Моро. Однажды, уже после поражения в России, он сказал:

— Теперь он пойдет по дороге вправо. Он кончит тем, что окажется в стане наших врагов.

Эти его слова оказались пророческими.

В 1813 году Моро будет приглашен русским императором Александром, примет участие в войне на стороне антинаполеоновской коалиции и будет смертельно ранен французским ядром в сражении при Дрездене. Ему оторвало правую ногу и раздробило левую; существует легенда, что Наполеон сам наводил орудие для этого рокового выстрела. Предсмертная записка, которую Моро отправит своей жене, будет заканчиваться следующими словами:

«Этой шельме Бонапарту опять повезло. Он и здесь оказался счастливее меня».

Генерал Моро сдержал слово, он так никогда и не вернулся во Францию. Похоронен он в Санкт-Петербурге в католическом храме Святой Екатерины. Все заботы о погребении взяло на себя русское военное ведомство.

* * *

Что же касается Жоржа Кадудаля, то его семья после Реставрации будет дарована дворянством, а его брат Жозеф Кадудаль в 1815 году станет полковником.

Известный канадский почитатель Наполеона Бен Вейдер по этому поводу констатировал:

«Людовик XVIII открыто наградил отца Жоржа Кадудаля за единственное отличие — его сын погиб, выполняя миссию, заключавшуюся в попытке убить всенародно избранного главу государства. Таким образом, король признал, что приказ об убийстве исходил от него или от его брата графа д’Артуа».

Генералу Пишегрю будет воздвигнута величественная бронзовая статуя. Она стоит сейчас в Лувре.

Завершая рассказ о событиях 1803–1804 годов, приведем цитату из книги «Жизнь Наполеона» Стендаля:

«Раскрытие этого заговора дало Наполеону возможность осуществить последний, величайший из его честолюбивых замыслов: он был провозглашен французским императором, и его власть была объявлена наследственной. „Этот хитрец, — сказал о нем один из его посланников, — из всего умеет извлечь выгоду“. Таков был, как мне кажется, подлинный ход этих великих событий».

С этим мнением невозможно не согласиться.

* * *

О реакции окружения Наполеона на вышеописанные события наглядно свидетельствует история, описанная в «Мемуарах» жены генерала Жюно Лоры д’Абрантес.

В то время супруги Жюно находились в провинциальном Аррасе, где генерал занимался формированием элитной гренадерской дивизии, но 14 февраля 1804 года он получил из Парижа от своего друга Дюрока письмо следующего содержания:

«Мой милый Жюно!

Если дела позволяют тебе, напиши Бертье и попросись в отпуск на четыре или пять дней. Я желал бы срочно увидеться с тобой здесь. Для чего, объясню при свидании. Не говори никому о моем письме.

Прощай, мой друг! Будь уверен в моей искренней дружбе».

Зная, что для такого послания у Дюрока должны были быть очень веские основания, Жюно тотчас бросил все и, даже не спросясь у начальника штаба Бертье и рискуя получить за это строгий выговор, помчался в столицу. В Париже Жюно нашел всех старых друзей первого консула в сердечном волнении и беспокойстве и, можно поверить, разделил это со всею искренностью. Речь шла о заговорщиках, а также о генералах Моро и Пишегрю.

Когда Наполеон узнал о самовольном приезде Жюно в Париж, он рассерженно сказал:

— Ты дурно сделал, оставив Аррас теперь. Мой старый друг! Ты отправишься назад сегодня же после обеда. Ты мне гораздо нужнее в Аррасе, нежели в Париже.

— Генерал! — ответил Жюно. — Генералы Дюпа, Макон и Лапланш-Мортьер, мой начальник штаба Клеман — все эти люди с головой и преданные вам. Они отлично и без меня могут делать то, что делал бы я в Аррасе. Позвольте мне занять прежнюю должность вашего адъютанта, генерал! Позвольте мне, вместе со старыми военными друзьями моими, охранять вас! Пусть рядом будет еще одно сердце, которое эти мерзавцы должны поразить прежде, нежели они приблизятся к вам.

— Жюно! Мы всегда понимали друг друга. Ты и сейчас поймешь меня, когда я повторю, что теперь ты полезнее для меня в Аррасе. Может статься, что произведенное взятие под стражу будет иметь отклик в армии, и поэтому каждый начальник должен быть на своем посту.

Далее они заговорили о генерале Моро и об отношении к нему во французской армии. Жюно совершенно искренне заявил:

— Генерал! Итальянскую армию обвиняли, что она не любит Моро. И это правда. Но говорили, будто мы не любили его потому, что слава его соперничала с нашей. А вот это вздор! Это обвинение заставляет только пожать плечами. Слава Моро могла окружать его своим сиянием, но наша была от этого не менее чиста и блестяща. Что касается меня, клянусь честью, никогда эта мысль не пробуждалась в душе моей. Я так люблю Республику, что, напротив, не мог не радоваться, видя еще одного из сынов ее мужественного и победоносного.

При словах Жюно о его любви к Республике лицо Бонапарта, до этого спокойно ходившего по кабинету, передернулось, как от нервного тика.

— Что касается Пишегрю, — продолжал ничего не заметивший Жюно, — то Моро служил под его начальством и ему обязан своим первым чином, покровительством — всем. Во всей Франции нет гражданина, который не чувствовал бы в глубине сердца, что генерал Моро был обязан, по дружбе и признательности к Пишегрю, скрывать доказательства его виновности.

Далее Жюно стал призывать Бонапарта серьезно разобраться в деле Моро.

— Генерал, — сказал он, — оставьте это дело собственному его ходу, оставьте судей делать, что они хотят. Я думаю, что это важное дело должно быть рассмотрено со всей строгостью и неподкупностью законов.

— Несчастный! — вскричал Наполеон, сильно схватив Жюно за руку. — Разве ты хочешь, чтобы сказали, что я заставил умертвить его из зависти?

От такого поворота разговора Жюно онемел. Первый консул большими шагами ходил по комнате и был сильно взволнован. Но известно, что он умел тотчас усмирять все чувства, которые показывал иногда более, чем хотел. Он приблизился к Жюно и перевел разговор на превосходные качества его Аррасской гренадерской дивизии. Дальнейший их разговор, хоть и был приятен для Жюно, не представляет особого интереса для истории.

В тот же день Жюно поскакал обратно в Аррас, куда и прибыл на следующую ночь. Известие о смерти генерала Пишегрю потрясло Жюно и многих честных французов. Если он явный предатель и тайный агент англичан, то почему было не судить его по всем правилам? Точно так же в свое время всех поразила не менее «странная» смерть очень не любимого Бонапартом талантливого генерала Лазара Гоша. Чуть позже, уже узнав об убийстве еще одного «заговорщика» — герцога Энгиенского, Жюно воскликнул:

— Как я счастлив, что не занимаю больше должности парижского военного коменданта!

Глава 9. Это хуже, чем преступление, это ошибка

(Убийство герцога Энгиенского)

Залп расстрельного взвода, раздавшийся у стены Венсенского замка, услышала вся Европа.

Андре Кастело

Существуют такие кризисные ситуации, когда во имя блага народа требуется осудить невинного человека.

Наполеон

Убийство герцога Энгиенского… Жозефу Фуше приписывается фраза: «Это более чем преступление. Это ошибка». По-французски это звучит так: C’est pire quun crime, c’est une faute. Эти слова были сказаны об этом самом убийстве, о котором будет рассказано ниже. Но в действительности эту фразу произнес вовсе не Фуше, а Антуан Буле де ля Мёрт, председатель Законодательной комиссии, разработавшей знаменитый Гражданский кодекс Наполеона.

* * *

Как утверждает историк Натали Петито, Наполеон был не только «наследником революции, но и наследником революционного террора». С этим утверждением трудно не согласиться. В самом деле, к единоличной власти в стране Наполеон шел, не считаясь ни с чем, безжалостно устраняя любые препятствия на своем пути. После ареста генералов Моро и Пишегрю, в которых, по меткому определению Шатобриана, Наполеон согласился увидеть соперников лишь «из мелкой зависти», этот «исполин, никак не могущий добраться до вершин власти» был в ярости.

А о ярости Наполеона ходили легенды.

В своих приступах ярости он разбивал все, что попадало ему под руку; он пинал ногами всех, кто находился рядом с ним.

Льюис Голдсмит, англо-французский публицист

В данном случае для ярости были причины. Прежде всего это была «рука Лондона», которая виделась «набиравшему обороты» диктатору повсюду. Кроме того, в заговорах против себя любимого очевидной Наполеону представлялась и провокационная роль Бурбонов. Однажды в приступе гнева он заявил, что напрасно Бурбоны думают, будто он не может воздать им лично по заслугам за попытки его уничтожить. Эти слова услышал министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран и, желая выслужиться, а также для того, чтобы безопасно для себя лично отомстить ненавидевшим его роялистам, поддакнул:

— Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная.

Это привело Наполеона в полное бешенство. Тут-то и было впервые произнесено имя 32-летнего принца Луи-Антуана-Анри де Бурбона, герцога Энгиенского, последнего представителя рода Конде.

9 марта 1804 года Наполеон наскоро собрал тайный совет, в который входили ближайшие его соратники Камбасерес, Лебрён, Талейран и Фуше. Но собрал их Наполеон не для того, чтобы узнать их мнение (оно его не особо интересовало), а для одобрения и поддержки того, что задумал он. А в данном случае он задумал осуществить захват герцога Энгиенского.

Он слушал лишь льстецов; любое противоречие казалось ему невыносимым. В этом он дошел до такой степени, что не выносил больше правды, даже основанной на цифрах.

Адель д’Омон, графиня де Буань, французская мемуаристка

Талейран и Фуше решительно выступили «за» (существует даже мнение, что именно хитроумный Талейран выступил инициатором этой идеи). Третий консул Лебрён долго мялся, но в конце концов тоже присоединился к их мнению. Единственным, кто попытался высказаться «против», оказался второй консул Камбасерес.

— Генерал, — сказал он, — герцог живет за границей, а нарушение границы нейтрального государства и его похищение всколыхнут всю Европу. От нас все отвернутся.

— Месье, — холодно ответил ему Наполеон, — страна, укрывающая моего врага, не может рассматриваться как нейтральная. Возникшие обстоятельства оправдывают нарушение границы.

Камбасерес не сдавался, и это вынудило первого консула язвительно заметить:

— Что-то вы стали излишне щепетильны и скупы на кровь ваших королей.

Камбасерес тут же предусмотрительно замолк, а Наполеон, как и следовало ожидать, решил поступать по-своему (или, если кому-то так угодно, последовать совету Талейрана, хотя очевидно, что он был не из тех людей, которым можно навязывать чужие мнения).

В этом деле имелось лишь два затруднения: во-первых, герцог жил не во Франции, а в Бадене, во-вторых, он решительно никак не был связан с заговором против первого консула. Первое препятствие для Наполеона было несущественным: он уже тогда распоряжался в Западной и Южной Германии, как у себя дома. Второе препятствие тоже особого значения не имело, так как Наполеон уже заранее решил судить герцога Энгиенского военно-полевым судом, который за доказательствами никогда особенно не гнался.

* * *

Герцог Энгиенский спокойно жил в небольшом городке Эттенхайме, не подозревая о страшной угрозе, нависшей над его головой. В ночь с 14 на 15 марта 1804 года отряд французской конной жандармерии, подчинявшийся генералу Орденеру, вторгся на территорию Бадена, вошел в Эттенхайм, арестовал герцога Энгиенского и увез его во Францию. Баденские официальные власти не показали никаких признаков жизни, пока происходила вся эта операция.

О начале этих ужасных событий мы знаем от самого герцога Энгиенского, сохранился его дневник, который он вел по дороге из Эттенхайма в Страсбург:

«В четверг, 15 марта, в пять часов (пополуночи) мой дом в Эттенхайме окружили эскадрон драгун и жандармские пикеты; всего около двухсот человек, два генерала, драгунский полковник, полковник Шарло из Страсбургской жандармерии. В половине шестого вы — ломали дверь. Бумаги мои изъяты, опечатаны. Довезен в телеге между двумя рядами стрелков до Рейна, Посажен на корабль курсом на Риснау. Сошел на землю и пешком добрался до Пфорцхайма. Обедал на постоялом дворе».

До 18 марта арестованный герцог находился в Страсбурге, а 20 марта он был привезен в Париж и заключен в Венсенский замок. Вечером того же дня собрался военно-полевой суд, обвинивший герцога Энгиенского в том, что он получал деньги от Англии и воевал против Франции. В три часа ночи 21 марта 1804 года несчастный, которому не дали даже сказать слова в свое оправдание, был приговорен к смертной казни.

Председатель суда генерал Юлен хотел написать Наполеону ходатайство о смягчении приговора, но генерал Савари, специально посланный из Тюильри, чтобы следить за процессом, вырвал у Юлена перо из рук и заявил:

— Ваше дело кончено, остальное уже мое дело.

Через 15 минут герцог Энгиенский был выведен в Венсенский ров и расстрелян.

По словам Д. С. Мережковского, «суд был пустая комедия, действительный приговор исходил от Бонапарта». Шатобриан приводит очень важное уточнение о том, что первый консул «распорядился заготовить все приказы касательно узника Венсенского замка. Один из этих приказов гласил, что, если суд приговорит герцога Энгиенского к смерти, приговор надлежит привести в исполнение немедленно».

Кстати сказать, комендантом Венсенского замка в то время был человек по фамилии Аррель, в свое время донесший полиции на заговорщиков (и своих товарищей) Черакки, Арену, Топино-Лебрёна и Демервилля. Это он с фонарем в руках вошел в камеру несчастного герцога Энгиенского и вывел его на расстрел.

— Соблаговолите следовать за мной, месье, — сказал он.

Парадокс истории: она отмечает печатью бессмертия не только прекрасные подвиги. Аррелю, для того чтобы войти в нее, хватило пары подлостей.

А сразу после расстрела возник и стал распространяться слух, что именно герцога Энгиенского Кадудаль и его сообщники планировали пригласить на французский престол после того, как будет покончено с Наполеоном. Все это была очевиднейшая клевета: несчастный герцог никогда не бывал в Англии и никогда не встречался ни с Моро, ни с Пишегрю, ни тем более с Кадудалем, Но, как отмечает Е. В. Тарле, «этот слух сослужил большую службу Бонапарту».

* * *

Сразу после этого учреждения, изображавшие собой представительство народа (Трибунат, Законодательный корпус и сенат), «вдруг» заговорили о необходимости раз и навсегда покончить с таким положением, когда от жизни одного человека зависит спокойствие и благо всего народа, когда все враги Франции могут строить свои надежды на покушениях. Вывод был ясен: пожизненное консульство просто необходимо превратить в наследственную монархию, а это — как раз то, что было нужно Наполеону. Таким образом, Венсенский ров, где был расстрелян невинный потомок Бурбонов, по определению Д. С. Мережковского, «есть рубеж между старым и новым порядком», важная ступень, приведшая Наполеона прямиком на императорский трон.

Анализируя вышеописанные события, Шатобриан писал в своих знаменитых «Замогильных записках»:

«Изучив все факты, я пришел к следующему выводу: единственным, кто желал смерти герцога Энгиенского, был Бонапарт; никто не ставил ему эту смерть условием для возведения на престол. Разговоры об этом якобы поставленном условии — ухищрение политиков, любящих отыскивать во всем тайные пружины. Однако весьма вероятно, что иные люди с нечистой совестью не без удовольствия наблюдали, как первый консул навсегда порывает с Бурбонами. Суд в Венсене — порождение корсиканского темперамента, приступ холодной ярости, трусливая ненависть к потомкам Людовика XIV, чей грозный призрак преследовал Бонапарта.

Мюрат может упрекнуть себя лишь в том, что передал комиссии общие указания и не имел силы устраниться: во время суда его не было в Венсене.

Герцог де Ровиго[4] приводил приговор в исполнение; вероятно, он получил тайный приказ: на это намекает генерал Юлен. Кто решился бы „безотлагательно“ предать смерти герцога Энгиенского, не имея на то высочайших полномочий?

Что же до господина де Талейрана, священника и дворянина, он выступил вдохновителем убийства; он был не в ладах с законной династией… Трудно отрицать, что господин де Талейран подвиг Бонапарта на роковой арест, вопреки советам Камбасереса. Но так же трудно допустить, что он предвидел результат своих действий. Если он позволил себе дать роковой совет, то, разумеется, оттого, что недооценил возможных последствий. Князя Беневентского не смущала проблема добра и зла, ибо он не отличал одного от другого: он был лишен нравственного чувства и потому вечно ошибался в своих предвидениях».

Далее Шатобриан делает вывод, что смерть герцога Энгиенского в жизни Наполеона стала одним из тех «дурных поступков», которые «начали и довершили его падение».

«Напрасно надеялся он, — пишет Шатобриан, — что его слава вытеснит его злодеяния из памяти людской, они перевесили и погубили его. Подвело его именно то, в чем он видел свою силу, глубину, неуязвимость, когда попирал законы нравственности. Пока он нападал только на анархию да на иноземных врагов Франции, он одерживал победы, но стоило ему вступить на путь нечестия, как он лишился всей своей мощи.

В доказательство этой истины прошу отметить, что со смертью принца начался раскол, который вкупе с военными поражениями погубил виновника Венсенской трагедии.

Смерть герцога Энгиенского, подчинив поведение Бонапарта иному закону, подорвала его здравомыслие: ему пришлось усвоить, дабы пользоваться ими как щитом, максимы, которые он не мог применить в полной мере, ибо его слава и гений постоянно им противоречили. Он стал подозрителен; он сделался страшен; люди потеряли веру в него и в его звезду; ему пришлось терпеть, если не искать, общество людей, с которыми он в ином случае никогда не стал бы знаться и которые из-за его деяния сочли себя равными ему: их позор пал и на него, Он не смел ни в чем упрекнуть их, ибо утратил право осуждать. Достоинства его остались прежними, но благие намерения переменились и уже не служили поддержкой этим великим достоинствам; первородный грех точил его изнутри».

Другой современник Наполеона — Стендаль охарактеризовал историю с герцогом Энгиенским следующим образом:

«Герцог Энгиенский, внук принца Конде, проживавший на территории герцогства Баденского, в нескольких километрах от Франции, был арестован французскими жандармами, увезен в Венсен, предан суду, осужден и, как эмигрант и заговорщик, расстрелян».

Стендаль приводит очень интересные слова самого Наполеона, пытавшегося оправдать чрезмерную жестокость в отношении герцога Энгиенского исходившей от него угрозой его собственной жизни:

«Министры настаивали на том, чтобы я приказал арестовать герцога Энгиенского, хотя он проживал на ней — тральной территории. Я все же колебался. Князь Беневентский[5] дважды подносил мне приказ и со всей энергией, на которую он способен, уговаривал меня подписать его. Я был окружен убийцами, которых не мог обнаружить. Я уступил лишь тогда, когда убедился, что это необходимо. Мое законное право на самозащиту, справедливая забота о спокойствии общества заставили меня принять решительные меры против герцога Энгиенского. Я приказал его арестовать и назначить над ним суд. Он был приговорен к смертной казни и расстрелян. <…> Разве не все средства являются законными против убийства?»

Позаботиться хоть о каких-то доказательствах «вины» несчастного герцога Наполеону даже не пришло в голову. Зато на это не могло не обратить внимание ближайшее окружение Наполеона и так называемое общественное мнение. Тот же Стендаль писал:

«После того как герцог Энгиенский был казнен, при дворе говорили, что его жизнь была принесена в жертву. Я слышал от генерала Дюрока, что императрица Жозефина бросилась к ногам Наполеона, умоляя его помиловать молодого герцога; Наполеон с досадой отстранил ее; он вышел из комнаты; она ползла за ним на коленях до самой двери».

Смерть герцога Энгиенского одновременно была ударом по роялистской партии и сигналом, данным партии революционной. Бонапарту нужно было пролить эту кровь, чтобы стать Наполеоном.

Тьерри Лентц, французский историк

* * *

Подавляющее большинство историков сурово осудило убийство Наполеоном герцога Энгиенского. Так, например Эмиль Людвиг в книге «Наполеон» написал:

«Никто и не вспомнил бы об этом расстреле, не иди речь о Бурбоне — символе коронованных правителей Европы. Таким образом, этот поступок консула был наглым вызовом европейским тронам и многим миллионам европейцев, веривших в то, что королевская власть дается Божьей милостью. Он стал сигналом к борьбе против диктатора, который никогда раньше не прибегал к террору».

Вот еще несколько высказываний известных историков:

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш:

«В это время Наполеон запятнал себя кровавым, неизгладимым из памяти народов преступлением. Он велел похитить из баденских владений герцога Энгиенского, последнюю ветвь знаменитого дома Конде, и предал его смерти. Наполеон чувствовал и сам, что убийство герцога навлечет на него негодование современников и потомства».

Эрнест Лависс и Альфред Рамбо:

«Его бумаги с полной очевидностью обнаружили его невиновность в деле о покушении на жизнь Бонапарта; несмотря на это, он был приговорен к смерти комиссией, составленной из полковников парижского гарнизона, и тотчас расстрелян во рву Венсенского замка (21 марта). Это убийство вызвало во всей Европе чувство ужаса и тревоги».

Вильям Миллиган Слоон:

«Сам Бонапарт до конца жизни был убежден, что его жертва была виновна, и считал герцога Энгиенского соучастником в злодейском заговоре. Одно время Наполеон прибегал к недостойным себя уловкам, стараясь доказать, будто герцога расстреляли по недоразумению, но впоследствии он оправдывал свое поведение, ссылаясь на государственные соображения, и утверждал, что казнь герцога Энгиенского была делом самообороны.

Известие об этом юридическом убийстве заставило содрогнуться всех и каждого. Император Александр оказался, однако, единственным из европейских монархов, осмелившимся протестовать против злодеяния. Он прервал дипломатические отношения с Францией и наложил при дворе траур. Первый консул страшно злился и обижался. Многие из самых близких к нему людей с самого начала высказывались против суда над герцогом Энгиенским, и он болезненно чувствовал дурно замаскированное их неодобрение. Все, что он мог сделать, — это запретить рассуждения о казни герцога, и он действительно прибег к этой мере. Следует заметить, что Бонапарт намеревался достигнуть прямо противоположного результата. Он хотел, чтобы позор злоумышлений в убийстве пал на Англию и на Бурбонов, но меры, принятые им для этого, побудили всех глядеть на него самого почти как на убийцу».

Как видим, все в один голос отмечают негативную реакцию общественности на кровавую выходку Наполеона («вызвало во всей Европе чувство ужаса и тревоги», «заставило содрогнуться всех и каждого» и т. д.). Один лишь Жан Тюлар по одной ему ведомой причине написал, что «смерть Энгиенского, что бы там ни утверждал Шатобриан, не произвела никакого впечатления на французское общество».

Шатобриан, как известно, указывал на то, что убийство герцога Энгиенского коренным образом изменило отношение людей к Наполеону. Самым бесповоротным образом изменило оно и самого Наполеона.

Отныне Бонапарта и Бурбонов разделял «кровавый ров».

Роже Дюфрес, французский историк

Не менее жестко оценивает последствия убийства герцога Энгиенского для Наполеона и А. З. Манфред. «Нетрудно заметить, — пишет он, — что с течением времени по мере „возвышения Бонапарта“ менялся и он сам — элементы реакционного и агрессивного в его политической деятельности усиливались, возрастали. Эта тенденция неоспорима, и, чем дальше, тем явственнее будет проступать ее гибельное влияние. Попирающее всякую законность, всякие основы права дело герцога Энгиенского, начиная от захвата его на территории нейтрального государства и кончая расстрелом при отсутствии состава преступления, было полностью на ответственности Бонапарта. Казнь герцога Энгиенского от начала до конца была политическим актом».

Расстрелом члена королевской семьи Бонапарт объявил всему миру, что к прошлому нет возврата.

Альберт Манфред, советский историк

* * *

Чтобы покончить с описываемым периодом кровавого самоутверждения Наполеона, следует отметить также и

весьма странную смерть еще одного человека — капитана Райта.

Райт был капитаном английского корабля, высадившего во Франции Жоржа Кадудаля и его сообщников. Потом, потерпев крушение, он был захвачен у берегов Франции местными таможенниками. Стендаль писал:

«Капитан Райт, высадивший мятежников и, судя по всему, осведомленный об их замыслах, был захвачен у берегов Франции; он больше года просидел в башне Тампль, и с ним обходились так сурово, что он покончил жизнь самоубийством».

Действительно, Наполеон отказался обменять его на равного ему по чину французского морского офицера, как это обычно практиковалось. Вместо этого Райту были уготованы одиночная камера, бесконечные допросы, а из питания лишь черствый хлеб и вода.

В «Мемуарах» генерала Савари о капитане Райте можно найти такие слова:

«Этот несчастный оставался в Тампле до 1805 года, там он умер. О его смерти ходило столько слухов, что я, став министром полиции, решил сам разобраться в этом. Райт перерезал себе горло от отчаяния, когда узнал о капитуляции австрийского генерала Мака при Ульме».

Весьма странное суждение. Чего бы это вдруг английскому офицеру до такой крайней степени переживать поражение австрийской армии? Но слова Савари точно повторяют сообщение в «Мониторе», а это был официальный печатный орган самого Наполеона. Савари, ставший к тому времени герцогом де Ровиго, был явно не из тех, кто противоречит мнению императора.

Относительно смерти капитана Райта у более объективного Стендаля можно найти еще два суждения. Вот одно из них:

«Что касается дела капитана Райта, то на нем нужно остановиться несколько подробнее. Райт не был ни изменником, ни шпионом; он открыто служил своему правительству, находившемуся в состоянии войны с Францией».

А также:

«Можно говорить о том, что Наполеон приказал исключительно сурово обращаться с заключенным в тюрьму Райтом, но <…> ничто не доказывает, что Наполеон велел его умертвить. Что он мог выиграть от этого злодеяния, которое — он достаточно хорошо знал английскую прессу — неминуемо должно было прогреметь на всю Европу?»

Много лет спустя на острове Святой Елены, Наполеон спросил у английского врача Уордена, помнит ли тот дело капитана Райта. Тот ответил:

— Отлично помню, и в Англии нет человека, который не был бы убежден, что его умертвили в Тампле по вашему приказанию.

Наполеон с живостью возразил. Его слова приведены в «Мемуарах» доктора Уордена и цитируются Стендалем:

«Ради чего? Его жизнь для меня была нужнее чьей бы то ни было другой. Где бы я мог найти более достоверного свидетеля для процесса о заговоре, по которому тогда велось следствие? Не кто иной, как он, доставил на берег Франции главарей заговора. Выслушайте меня, и вы все узнаете. Ваше правительство снарядило бриг под командой капитана Райта; он высадил на западном побережье Франции шайку убийц и шпионов. Семьдесят человек из их числа сумели пробраться в Париж, и дело велось так ловко, что хотя граф Реаль, ведавший полицией, и сообщил мне о их прибытии, однако невозможно было выяснить, где они скрываются. Ежедневно я получал от своих министров доклады, в которых они сообщали мне, что на мою жизнь готовится покушение, и, хотя мне это представлялось менее вероятным, чем им, я все же принял меры, чтобы обеспечить свою безопасность. Случилось так, что бриг, которым командовал капитан Райт, был захвачен поблизости от Лорьяна. Командир был препровожден в Ванн, к префекту Морбигана. Префект, генерал Жюльен, сопровождавший меня во время похода в Египет, тотчас узнал в нем капитана Райта. Генералу Жюльену было предписано допросить в отдельности каждого матроса и каждого офицера английского экипажа и представить их показания министру полиции. Вначале их заявления казались малозначащими; однако под конец свидетельство одного из матросов дало то, чего доискивались. Он показал, что бриг высадил на берег нескольких французов, из которых ему особенно запомнился один — общительный, веселый малый, которого звали Пишегрю. Это имя дало возможность раскрыть заговор, который, если бы он удался, вторично подверг бы французский народ всем превратностям революции. Капитан Райт был отправлен в Тампль; там он должен был содержаться до той поры, когда сочли бы уместным назначить суд над заговорщиками. По французским законам Райту пришлось бы взойти на эшафот. Но эта подробность не имела никакого значения. Важно было захватить главарей заговора».

В заключение император несколько раз повторил Уордену, что капитан Райт сам положил конец своей жизни.

Заметим, что на острове Святой Елены Наполеон сам завел этот разговор. Видимо, эта тема не давала ему покоя. С другой стороны, задолго до этого на острове Эльба, когда лорд Эбрингтон в беседе с Наполеоном упомянул о смерти капитана Райта, тот даже не смог (или сделал вид, что не смог) припомнить, кто такой был этот англичанин. Когда же ему напомнили, что он был одним из помощников сэра Сиднея Смита, бывший император воскликнул:

— Как! Разве он умер в тюрьме? Я совершенно забыл всю эту историю!

После этого он решительно отверг любые предположения о том, что кто-либо мог быть умерщвлен по его приказу тайно и без судебного приговора.

— В этом отношении моя совесть чиста, — заявил сосланный на Эльбу Наполеон. — Если бы я не испытывал такого отвращения к пролитию крови, возможно, я сейчас не был бы здесь.

Но, что бы ни говорил Наполеон, смерть капитана Райта была весьма и весьма странной и очень походила на смерть в тюремной камере генерала Пишегрю.

Американский историк Вильям Миллиган Слоон отмечал:

«Сам Бонапарт был архизаговорщиком, но под влиянием собственного самообмана он искажал в собственных глазах не только истинный характер заговоров, устроенных главным образом собственными его шпионами, но также и значение совершившихся фактов, в смысле влияния их на Францию и остальную Европу».

Он был убежден, что все должны смотреть на него как на невинно преследуемого человека, вынужденного к самообороне. Эта версия была ему очень выгодна, так как она развязывала руки, оправдывая насилие и средневековую жестокость. При этом Наполеон прекрасно отдавал себе отчет в том, что никакой реальной опасности не было и в помине, ведь он сам писал 6 марта 1804 года графу Франческо Мельци:

«Я не подвергался серьезной опасности, так как полиция внимательно следила за каждым шагом заговорщиков».

Следует отметить, что полиция Наполеона — настоящая политическая инквизиция той эпохи — следила не только за заговорщиками. Она следила за всеми. Более того, у Наполеона было несколько полиций, и они умудрялись следить и друг за другом. При этом, право слово, если деятельность профессионального заговорщика Жоржа Кадудаля еще можно было трактовать как реальную угрозу жизни будущего императора, то ни герцог Энгиенский, ни тем более капитан Райт к этому не имели ни малейшего отношения и никак не заслуживали своей трагической участи.

В связи с этим историк Жак Годешо пишет:

«Наполеон имел две стороны. Как частное лицо, он был простым и управляемым, не добрым и не злым. В качестве же государственного деятеля он не допускал никаких чувств, он не руководствовался ни привязанностью, ни ненавистью. Он уничтожал и устранял своих врагов, не консультируясь ни с чем, кроме необходимости или личного интереса».

Пожираемый амбициями генерал Бонапарт показывал себя безразличным к страданиям других, порой даже жестоким.

Натали Петито, французский историк

Историк Льюис Голдсмит идет еще дальше:

«Никогда еще человеческое существо не объединяло в себе столько жестокости, тирании, похоти, грязной распущенности, жадности, как это было в Наполеоне Бонапарте. Природа еще никогда не производила столь чудовищного существа».

Аттила не уничтожил и четверти того, что уничтожил Наполеон; только новейшие промышленные изобретения, открытия и громадная энергия людей, уцелевших от Наполеона, замаскировала его всесокрушающее господство.

Николай Шелгунов, русский публицист

Глава 10. Свободное волеизъявление граждан по-наполеоновски

Все в его жизни было необходимо и неизбежно.

Макс Галло

Я не узурпировал корону, я нашел ее в ручье; народ возложил мне ее на голову: и пусть теперь все уважают это решение.

Наполеон

18 марта 1804 года, то есть всего через неполных два месяца после казни герцога Энгиенского, Наполеон был официально провозглашен императором Франции с правом наследования.

По этому поводу историк Жак Бэнвилль восклицает:

«Глядя на календарь, сопоставляя даты, как не признать, что Венсенское дело имело успех? Герцог Энгиенский погиб 21 марта рано утром, а уже 27-го имело место первое открытое проявление желания восстановить монархию в лице Наполеона Бонапарта».

Следует отметить, что поначалу слово «империя» даже не произносилось, а сенат лишь назвал пожизненного первого консула «столь же бессмертным, как и его слава». Затем осторожно была заведена речь о праве наследования его титула, и лишь через несколько дней бесконечных интриг и сомнений некий депутат по имени Кюре впервые озвучил тезис о том, что Наполеон Бонапарт может стать императором французов с правом наследования этого титула для членов его семьи.

Продолжая мысль Жака Бэнвилля, заметим, что депутат Кюре выступил 3 апреля, а уже 18 апреля был оглашен специальный сенатус-консульт, заложивший фундамент новой власти во Франции. Действительно, «дело имело успех».

Публично выступил против империи лишь Лазар Карно, бывший член Конвента и Комитета общественного спасения, бывший президент Директории и бывший военный министр. Против были и такие влиятельные люди, как бывший член Директории и бывший консул Эмманюэль де Сийес, но к мнению этих «героев вчерашних дней» уже никто не прислушивался. Остальные трибуны и сенаторы дрожали от страха от одной только мысли о том, что их всех разгонят, как в свое время Наполеон поступил с Директорией и Советом пятисот.

Была создана специальная комиссия, от имени которой 3 мая 1804 года депутат Панвиллье сделал доклад, главная мысль которого заключалась в том, что всеобщее мнение состоит в признании необходимости единой власти и права наследования этой власти.

Законодательный корпус находился на каникулах, но его президент провел поспешное голосование среди тех, кого ему удалось разыскать в Париже. На факт отсутствия кворума, конечно же, никто не обратил внимания. Президент сената Камбасерес и специальная сенатская комиссия быстро сформулировали вопрос к французскому народу:

«Согласен ли народ с наследованием императорской власти по прямой, естественной, легитимной и приемной линиям наследования Наполеона Бонапарта?»

Вопрос о том, а желают ли вообще французы установления империи, был дипломатично обойден. Этот вопрос уже был решен и без всякого участия народа.

6 ноября 1804 года были обнародованы результаты так называемого плебисцита XII года: «за» проголосовало 3 572 329 человек (99,9 % голосовавших), «против» осмелилось высказаться лишь 2569 человек.

* * *

В 11 департаментах (Верхние Альпы, Коррез, Гар, Вар, Воклюз, Верхняя Луара, Дё-Севр, Эндр и др.) не было ни одного голоса «против». Сказочное единодушие! Лишь в 13 департаментах было зафиксировано более 50 проголосовавших «против», в их числе Пьемонтские департаменты По (204) и Сейза (90), а также Верхний Рейн (127), Вогезы (107), Рейн-и-Мозель (88), Юра (74) и т. д.

Также ни одного голоса «против» не было отмечено среди 400 тысяч голосовавших в сухопутной армии и среди 50 тысяч голосовавших во флоте. В это тоже верится с трудом, ибо республиканцев по духу в вооруженных силах оставалось еще более чем достаточно. В частности, открыто критиковал провозглашение империи генерал Мале в городе Ангулеме. Он оказался единственным комендантом, который не стал устраивать в своем городе праздничной иллюминации. Можно ли себе представить, что этот человек, организовавший в 1812 году захват власти в Париже, объявив Наполеона погибшим, голосовал в 1804 году за установление Империи? А сторонники и друзья генерала Моро, которых было немало: могли ли они все до единого высказаться за провозглашение ненавистного им Наполеона императором?

Скорее всего, голоса Мале и ему подобных были по той или иной причине признаны недействительными. Как видим, широко известные ныне методы приписок и подтасовок при голосовании были детально проработаны уже в далеком 1804 году с одной лишь разницей, что 200 лет назад все это было гораздо сложнее физически, так как еще не были изобретены ЭВМ и компьютерные программы, облегчающие этот труд.

Историк Фредерик Блюш приводит следующие данные: по его оценкам, в сухопутной армии проголосовало «за» лишь 120 302 человека, а во флоте — 16 224 человека. Вот эти-то результаты и «округлили» до 400 тысяч и 50 тысяч.

Успех Наполеона в большей степени обусловлен его личной манерой управления, целиком нацеленной на получение результата.

Алексис Сюше, французский историк

Так при помощи «свободного волеизъявления граждан» Наполеон стал императором французов. Опытные юристы быстро оформили все эти изменения, ведь, как говорил еще Людовик XII, они умеют «растягивать и поворачивать законы подобно тому, как сапожники вытягивают и выворачивают кожу». Ну а Наполеон, посчитавший себя после этого единственным правомочным представителем всей нации, за все годы своего императорства никогда больше не беспокоил свой народ какими бы то ни было голосованиями.

* * *

Кстати сказать, в 1804 году Наполеон использовал референдум не первый раз. Как известно, после государственного переворота 18–19 брюмера (9–10 ноября 1799 года) Директория была упразднена и власть во Франции была вверена трем консулам — Наполеону Бонапарту, Эмманюэлю де Сийесу и Пьеру-Роже Дюко.

Как пишут историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо, «это был государственный переворот, не оправдывавшийся никакой серьезной внутренней или внешней опасностью. Но с 1789 года было произведено столько переворотов народом или правителями и еще в последнее время конституция III года так часто грубо нарушалась, что незаконные акты 18 и 19 брюмера (9 и 10 ноября) вызывали скорее удивление, чем негодование».

Через месяц была подготовлена соответствующая конституция, но ее необходимо было провести через процедуру всенародного голосования. Необходимо — нет проблем. По словам Эрнеста Лависса и Альфреда Рамбо, «были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Вместо того чтобы созвать первичные собрания, на которых когда-то подавались голоса за конституцию 1793 года и конституцию III года (1795), их признали фактически упраздненными, опасаясь прений, которые могли бы возникнуть в них, и решили заставить граждан вотировать поодиночке, безмолвно, путем открытой письменной подачи голосов».

Подтверждает предопределенность «свободного волеизъявления граждан» и историк Альбер Вандаль, у которого мы читаем:

«Что конституция будет принята, это не подлежало сомнению, но друзья Бонапарта несколько боялись оцепенения и инертности масс. При прежних плебисцитах народ никогда не отвечал на поставленный ему вопрос отрицательно, но воздерживавшихся от подачи голоса всегда было несравненно больше, чем голосовавших».

«В Париже, — продолжает Альбер Вандаль, — голосование началось тотчас же и протекало в полном спокойствии. Не было ни подготовительных собраний, ни шумных съездов; в определенных местах скрыты были двойные списки, куда граждане могли вносить свое одобрение или отказ. Многие из них не решались приходить и записываться из опасения, как бы в случае нового переворота этот список имен не обратился в список лиц, подлежащих изгнанию; эти страхи не свидетельствовали о твердой вере в стойкость и беспристрастность правительства. Чтобы успокоить граждан и привлечь их к голосованию, пришлось обещать им, что записи будут потом сожжены. Войска подавали голоса отдельно. Генерал Лефевр собрал их на Марсовом поле и повел дело быстро, по-военному. Солдатам прочитали указ для того, чтобы каждый мог свободно высказаться о нем; затем, как рассказывают газеты, бравый генерал произнес пылкую речь и в порыве красноречия, чересчур уж наивного, воскликнул: „Мы переживаем вновь золотые дни революции. Утверждение конституции положит конец нашим распрям. Только бунтовщики способны отвергнуть ее. Клянемся нашими штыками истребить их!“ И солдаты голосовали так, как им было приказано».

Первый Наполеоновский плебисцит (от древнеримского plebiscitum, что переводится как «что народ устанавливает»), который еще называют плебисцитом VIII года, имел место 25 декабря 1799 года. По официальным данным, «за» новую конституцию, сделанную под трех консулов во главе с Наполеоном и, кстати сказать, уже принятую за 12 дней до этого, проголосовало 3 011 007 человек, «против» — всего 1562 человека.

Следует отметить, что реальных голосов «за» было подано лишь чуть больше полутора миллионов. Эти цифры показались тогдашнему министру внутренних дел Люсьену Бонапарту слишком несерьезными, и он самовольно добавил к ним численность сухопутной армии и флота, подразумевая, что все военные, конечно же, проголосовали бы «за». В некоторых частях голосование действительно проводилось, но солдаты там отвечали на вопрос командира хором, поэтому голосов «против» просто не было слышно. Кроме того, Люсьен Бонапарт добавил к проголосовавшим «за» еще неких 900 тысяч человек. Главной задачей хитроумного брата Наполеона было всеми правдами и неправдами «перевалить» через трехмиллионный рубеж, что и было успешно сделано: вместо имевших место 1 550 000 голосов было показано 3 011 007 голосов «за».

После объявления официальных результатов плебисцита Наполеон первым делом закрыл 160 из существовавших в стране 173 газет (а через некоторое время их останется лишь четыре). Сделав это и обеспечив себе недоступность для критики снизу, он «убрал» неугодного ему консула Эмманюэля де Сийеса, откупившись от него на время высокооплачиваемой должностью президента сената. Бывший аббат все правильно понял и не стал отказываться от годового оклада в 200 тысяч франков.

Пост второго консула «незаметно» перешел к юристу Жану-Жаку-Режи де Камбасересу, а третьим консулом стал финансист Шарль-Франсуа Лебрён.

Очень скоро военные достижения Бонапарта в Европе подготовили общественное мнение к существенным переменам и в этой не самой демократической постреволюционной форме правления.

* * *

В 1802 году второй консул Камбасерес начал намекать законодателям, что следовало бы как-то наградить Наполеона от лица всей нации. Но в ответ на это поступило предложение лишь о почетном титуле «Отца народа». Естественно, подобное никак не могло удовлетворить амбиции первого консула, и Камбасерес принялся поодиночке уговаривать членов сената пожаловать Наполеону титул пожизненного консула. Удивительно, но у сенаторов хватило мужества воспротивиться, и они ограничились постановлением, согласно которому Наполеон всего лишь провозглашался первым консулом на новый 10-летний срок.

Тогда по совету Камбасереса Наполеон написал сенату, что хочет обратиться к народу, чтобы узнать, стоит ли ему принимать это предложение. 10 мая Камбасерес созвал Государственный совет, чтобы решить в связи с этим письмом первого консула, каким образом и о чем должен быть спрошен французский народ.

Результат подготовительной работы Камбасереса известен: перед народом Франции был поставлен вопрос «Быть ли Наполеону Бонапарту пожизненным консулом?». Такая формулировка вопроса была равносильна очередному государственному перевороту, ведь существовавшая в то время в стране конституция ничего подобного не предусматривала. Но французские законодатели лишь склонили головы перед свершившимся фактом.

В результате так называемый плебисцит Х года состоялся, и его результаты, официально оглашенные 2 августа 1802 года, оказались следующими: «за» пожизненное консульство Наполеона «проголосовало» 3 653 600 человек (99,8 % голосовавших), «против» — лишь 8272 человека (0,2 %).

Результаты эти оставляют двойственное впечатление. С одной стороны, показанные 99,8 % неудивительны, ведь голосование проводилось открыто, и тот, кто хотел проголосовать «против», должен был выражать свое мнение письменно и на глазах у многих свидетелей. Для этого и сама по себе необходима известная смелость, не говоря уж об имевших место в 1802 году условиях проведения «свободного волеизъявления граждан». В своих «Воспоминаниях» Станислас де Жирарден, например, рассказывает об одном генерале, который созвал своих солдат и заявил им: «Товарищи, сегодня стоит вопрос о провозглашении генерала Бонапарта пожизненным консулом. Все свободны в своих мнениях, но я должен предупредить, что первый из вас, кто не про голосует за пожизненное консульство, будет мною расстрелян прямо перед строем».

С другой стороны, 8272 голоса «против» кажутся чем-то сверхъестественным. Ведь все эти тысячи людей очень сильно рисковали, причем рисковали жизнью в самом прямом смысле этого слова. Кто же были эти отчаянные храбрецы? Прежде всего, «против» голосовали идейные республиканцы, которых было много среди высшего офицерского состава армии. В частности, отважный генерал Латур-Мобур открыто обратился к Наполеону с заявлением, что сможет голосовать «за» только при условии, если будет восстановлена свобода печати.

Лора д’Абрантес, жена генерала Жюно, в своих «Мемуарах» приводит рассказ о том, что, будучи простодушным и честным человеком, ее муж, бывший в то время военным комендантом Парижа, прямо сказал Наполеону о ходящих особенно по провинциям сомнениях относительно законности и правильности проведения всенародного голосования.

Честолюбивый Бонапарт тогда вспылил:

— Что такое? Меня признала вся Франция, а я нахожу цензоров среди своих самых дорогих друзей!

— Ну вот, моя бедная Лора, — печально констатировал потом Жюно, — я сказал то, что думал, но мне начинает казаться, что у нас уже нельзя говорить правду, чтобы не прогневить кого-либо.

И так думал один из самых преданных Наполеону людей! Что же говорить об остальных, например, о генералах Моро, Пишегрю, Лекурбе, Карно и многих других, так и не признавших власти Наполеона Бонапарта?

Голосовали «против» и простые солдаты. Так, например, в «Мемуарах» Мио де Мелито приводится такой факт: в одной артиллерийской роте, например, из 50 человек «против» проголосовало 38 человек, или 76 %.

Высказался против пожизненного консульства и такой знаменитый политический деятель эпохи революции, как маркиз де Лафайет. В целом можно сделать вывод, что плебисцит о пожизненном консульстве окончательно положил конец связи Наполеона с либералами закалки 1789 года. То же, что получилось, историк Луи Бержерон весьма метко называет «личной плебисцитной властью».

* * *

Первый консул, пожизненный консул, император — такова удивительная эволюция человека, которому «всегда были ненавистны преступления, даже оправданные интересами государства», всего за пять лет, прошедших после его позорного бегства из Египта.

Историк Огюст Минье отмечает, что с Наполеоном французы «бросились в Империю, как в свое время они бросились в Революцию». И это было совсем не случайно. Как утверждает Натали Петито, «логика ситуации требовала, чтобы появился либо диктатор, чтобы продолжить Революцию, либо кто-то из Бурбонов, чтобы с ней покончить». В лице Наполеона Франция нашла такого диктатора, и он, по словам Леонара Галлуа, «сел на пустовавший трон».

Теперь во Франции, как написал Стендаль, «правление десятка трусливых казнокрадов и предателей сменилось военным деспотизмом».

По мнению Проспера Дювержье де Оранна, «Наполеон открыл царство деспотизма», отстранив людей от участия в государственных делах. Таким образом, диктатор и не подумал продолжать то, что было начато Революцией. Будучи, по сути, простым генералом, «он хотел командовать Францией, как своими солдатами, без всяких возражений» (Эрнест Лависс). Он начал управлять государством, но при этом он «не блистал ученостью, образование получил посредственное» и был «наполовину чужестранец» (Шатобриан). По этому поводу Стендаль пишет:

«Генерал Бонапарт был чрезвычайно невежественен в искусстве управления. Проникнутый военным духом, он обсуждение всегда принимал за неповиновение. Он слишком презирал людей, чтобы позволить им обсуждать меры, признанные им благотворными. Если бы он обладал умом более просвещенным, если бы ему была известна непобедимая сила общественного мнения, я уверен, что природа не взяла бы в нем верх и деспот не проявился бы. Одному человеку не дано соединять в себе все таланты».

Глава 11. Трагедия Жерома Бонапарта и Бэтси Паттерсон

Трудно даже понять, почему Наполеон вел себя с такой нетерпимостью в отношении этой молодой пары.

Рональд Делдерфилд

Без меня мои братья — ничто. Они стали великими людьми лишь благодаря тому, что я их такими сделал.

Наполеон

Деспотизм и презрение к людям Наполеон проявлял не только в государственных делах, но и в вопросах сугубо внутрисемейных. Характерным примером, иллюстрирующим эту мысль, является печально известная история с первым браком Жерома Бонапарта.

Как известно, Жером Бонапарт был младшим братом Наполеона. В 1802 году ему исполнилось 17 лет. Это был красивый молодой человек с румяным лицом и густыми черными кудрями, любимец и капризный баловень всей семьи Бонапарт. До поры до времени первый консул потакал всем прихотям Жерома, оплачивая все его счета и покрывая в многочисленных «делишках», которыми увлекался молодой человек и его приятели. Терпение Наполеона лопнуло лишь после того, как младший брат, приписанный к кавалерии консульской гвардии, по пустяковому поводу подрался на дуэли с другим офицером и получил от того пулю в грудь. После затянувшегося выздоровления Жером был самым категорическим образом направлен на флот.

Наполеон надеялся, что служба на боевом корабле вдали от Парижа пойдет на пользу избалованному мальчишке и сделает из него «просоленного морского волка». Жером подчинился, но его «служба» более походила на морской круиз, ибо ни один из морских офицеров не смел не только требовать что-то от брата первого консула, но и даже поручать ему что-либо. В результате восемь месяцев Жером находился на флагманском корабле адмирала Гантома в качестве гардемарина, а 5 февраля 1802 года за одно лишь присутствие при захвате британского корабля «Порт-о-Прэнс» его поспешно произвели в корабельные лейтенанты.

Но даже такая вольная жизнь на борту корабля не увлекла Жерома своей морской романтикой. Он вернулся в Париж и принялся наслаждаться своими любимыми занятиями, подкрепленными теперь еще и славой «военно-морского героя». Разъяренный Наполеон положил конец разгулу и отправил брата на Карибские острова с депешами для генерала Леклерка, мужа их сестры Полины, направлявшегося с экспедицией к острову Сан-Доминго. Скрепя сердце 4 марта 1802 года Жером взошел на борт парусника «Сизальпэн» и отправился в путь. Но путешествие оказалось быстротечным, и 14 апреля Жером уже снова находился в Париже у любимой мамочки Летиции на улице Мон-Блан.

Но Наполеон был упрям в своем стремлении сделать из брата настоящего морского офицера, и он вновь отослал Жерома из Парижа. На этот раз он был направлен в Нант, где заканчивалась подготовка корвета «Ястреб», на котором «морской волк» должен был вновь отправиться в плавание. Но и в Нанте юноша сумел сделать свою жизнь приятной, чередуя балы, праздники и званые ужины и совсем не заботясь о скорейшем выходе в море. Лишь 15 сентября, уступая давлению со стороны брата, Жером соизволил наконец ступить на борт корабля, прихватив с собой всех своих дружков-собутыльников. Морская униформа не нравилась Жерому, и он самовольно поменял ее на красно-синюю униформу капитана гусаров, приведя в недоумение не только офицеров «Ястреба», но и простых матросов.

Через 42 дня путешествия «Ястреб» прибыл на Мартинику. Там капитан корабля неожиданно заболел, и Жером принял на себя командование. Он вышел в море 29 ноября 1802 года в направлении острова Сент-Люсия, но через два дня вынужден был возвратиться из-за свалившей и его болезни. Жером с радостью высадился на Мартинике и занялся лечением, лучшим способом которого были, как он считал, бутылочка доброго вина и компания хороших друзей. Однако приказы Наполеона адмиралу Вильнёву, командовавшему эскадрой, были строги и конкретны: Жером должен плавать, а не прохлаждаться на берегу. И он снова вышел в море 12 января 1803 года, пойдя в направлении Гваделупы, где французские корабли простояли с десяток дней. Как же надоели адмиралу навязанные ему «туристы», которых приходилось «катать», гоняя корабли от одного острова к другому! Драгоценная жизнь младшего брата Наполеона, за которую Вильнёв отвечал головой, вынудила адмирала искать повод для как можно более быстрого возвращения во Францию.

Но Жером планировал для себя совершенно другое. Конечно, он тоже хотел вернуться во Францию, но не прямой дорогой, а через Новую Англию, Филадельфию, Нью-Йорк и Бостон. Сколько новых приключений ждало его там! 31 мая он отправил свой «Ястреб» во Францию, а сам погрузился со всей своей развеселой компанией на американское судно. Фактически это было дезертирство с военного корабля, и любой другой офицер был бы сурово наказан за подобное самоуправство. В адмиралтействе началась паника: не дай бог, этот Жером еще попадет в плен к англичанам…

Маленькое «войско» высадилось в Норфолке (штат Вирджиния) 20 июля 1803 года, а 27-го прибыло в Вашингтон, где Жером был принят президентом страны Джефферсоном. Затем Жером потребовал к себе французского посланника Пишона. Приказам брата Наполеона не противятся, и Пишон вынужден был повиноваться. Жером информировал его о том, что решил зафрахтовать новое судно за счет французского консула в Филадельфии. Пишон быстро подсчитал, что это обойдется ему в 10 тысяч долларов, но, к счастью для него, Жером быстро изменил свои намерения. В это время он связался с неким Барне, репутация которого была не блестящей, и отбыл в Балтимор (штат Мэриленд).

* * *

В Балтиморе Жером находился до конца октября 1803 года. Там он вел активную светскую жизнь, посещая приемы и тратя деньги налево и направо. В это время в порт зашел французский фрегат «Преследующий», сумевший ускользнуть от английского наблюдения. Для посланника Пишона это был счастливый случай, чтобы попытаться отправить беспокойного и слишком уж дорогостоящего Жерома во Францию. По словам историка Десмонда Сьюарда, страсть Жерома к удовольствиям «стала притчей во языцех в Соединенных Штатах».

Но к тому времени простодушный Жером уже был влюблен и собирался жениться!

Случилось так, что в Балтиморе на одном из балов Жером познакомился с прелестной 17-летней американкой Элизабет Паттерсон. Его милая Бэтси родилась 6 февраля 1785 года и была самой красивой невестой во всем городе. У нее была прекрасная фигура, нежный цвет лица и чудесные карие глаза. Она неплохо говорила по-французски, в то время как Жером не знал по-английски ни слова. Удар молнии! Жером влюбился в нее с первого взгляда, да и у нее одна мысль о возможном браке с братом того, кто правил теперь Францией, воспламенила разум и затмила все на свете. Бэтси, как сказали бы сейчас, была весьма «продвинутой девушкой», увлекалась трудами французских философов и ненавидела провинциальный Балтимор.

Десмонд Сьюард пишет о ней:

«Она до такой степени ненавидела Балтимор, что даже всерьез подумывала о самоубийстве, и позднее признавалась, что вышла бы замуж даже за дьявола, лишь бы сбежать оттуда. В Жероме она увидела не только шанс к богатству — наверняка его пустота не ускользнула от ее взгляда с самого начала. Брак с ним означал для нее брак с братом самого могущественного человека в мире, то есть прибыльное приобретение на будущее. К тому же, если учесть ее природный ум и другие качества, она вполне могла бы стать ценным приобретением для Бонапартов, а кроме того, связующим звеном между ними и Новым Светом».

Жером был не из тех людей, кто долго обдумывает свои поступки и их последствия. Быстро была отмечена помолвка, а на 3 ноября была назначена свадьба.

Пишон, разумеется, тоже был среди приглашенных, но он быстро отдал себе отчет в риске, который он брал на себя. Такой брак, без формального согласия Наполеона, мог быть признан недействительным. В результате Пишон написал отцу невесты, богатому балтиморскому предпринимателю, нажившему огромный капитал на торговле оружием во время Войны за независимость, и свадьба была перенесена на 25 ноября. А 22-го Жером сообщил, что он разрывает свой еще не состоявшийся брак. Отец Элизабет, считавшийся, по словам Десмонда Сьюарда, «вторым по богатству человеком Америки», обеспокоенный сложившимся положением, отослал свою дочь в штат Вирджиния. Жером же, утопая в долгах, уехал в Нью-Йорк. Разумеется, сделал он это за счет Пишона, который, впрочем, был счастлив, полагая, что удачно покончил с этим пренеприятнейшим делом.

Однако 25 декабря 1803 года Пишон получил открытку от некоего Лекамю, приятеля Жерома, со следующим сообщением:

«Месье, я имею честь вам сообщить от имени господина Жерома Бонапарта, что его свадьба с мадемуазель Паттерсон состоялась вчера вечером. Он также поручил мне сообщить вам, что с нетерпением ожидает перевода четырех тысяч долларов, который вы должны были ему сделать. Это ваше обязательство становится неотложным, так как он начинает испытывать нужду. Таким образом, он просит вас передать ему названную сумму как можно быстрее».

Как выяснилось, накануне, 24 декабря 1803 года, был подписан брачный договор, где, в частности, Жером брал на себя обязательство дать этому союзу всю форму и значимость совершенного брака согласно законам штата Мэриленд и Французской республики. Совершил таинство венчания первый архиепископ Балтиморский преподобный отец Джон Кэролл.

Вместе с Лекамю, фаворитом будущего короля Вестфалии, на свадьбе присутствовал и другой француз, бывший министр полиции Директории Пьер Сотэн де Куандриер, бывший посол в Генуе, который ныне был помощником комиссара по торговым делам города Саванны. Этот его поступок будет стоить ему поста!

* * *

В Париже еще ничего не знали о браке Жерома Бонапарта. Но уже в конце января 1804 года на острова было послано сообщение, в котором от имени Наполеона говорилось, что «ни под каким предлогом Жером не должен вернуться во Францию иначе, чем на французском военном корабле».

18 февраля 1804 года газета «Le Journal des debats» сообщила своим читателям следующее:

«Можно прочитать в некоторых английский газетах, что Жером Бонапарт, брат первого консула, женился в Балтиморе на мадемуазель Элизабет Паттерсон, старшей дочери господина Уильяма Паттерсона, богатого торговца этого города. Эти неверные новости о Жероме Бонапарте появились год назад, что позволяет сомневаться в их правдивости».

Узнав о несанкционированной женитьбе Жерома, Наполеон пришел в неописуемый гнев, хотя всего несколькими годами ранее наверняка счел бы такой брак неслыханной удачей. Жерому было приказано срочно вернуться к месту службы, а затем и во Францию.

Но приказы старшего брата пока не действовали на Жерома, как на него, впрочем, не действовали и никакие другие приказы. Возвращаться во Францию он явно не торопился. Фрегат «Преследующий» в марте 1804 года отправился в Европу без него, а сам он ответил министру иностранных дел Талейрану 27-го числа:

«Я очень сожалею, что не узнал раньше о намерениях моего брата, так как я должен был воспользовался фрегатом „Преследующий“, который отбыл за несколько дней до получения вашего письма!»

Через два дня он написал своей матери:

«Мои письма, в которых я сообщал вам о своей женитьбе, до вас, несомненно, дошли, моя дорогая мамочка. Эта новость должна была вас удивить, но, когда вы узнаете мою жену, я надеюсь, вы одобрите мой выбор».

Но влюбленный Жером напрасно думал, что легко отделался, и очень скоро он заметил, что его брак не пришелся по вкусу Наполеону. В июне его «ходячий кошелек» Пишон получил от Наполеона приказ прекратить всякое финансирование брата. Хуже того, он приказал своему морскому министру Дени Декре, чтобы было запрещено «всем капитанам французских судов принимать на борт молодую особу, с которой соединился браком гражданин Жером, таким образом, чтобы она никак не смогла прибыть во Францию, а если и прибудет, то чтобы она не смогла высадиться, а была бы немедленно отослана назад в Соединенные Штаты».

Сходя с ума от любви, Жером продолжал прибегать к уверткам. Но новости из Франции становились все более угрожающими. В начале августа прибыло сообщение о готовящейся коронации Наполеона и о возможном исключении Жерома по линии наследства. Кроме того, Талейран сообщил ему:

«Господин Жером Бонапарт, заключив брак, противоположный законам Франции, гражданином которой он является, не может надеяться, что этот брак будет рассматриваться как действительный».

12 октября Наполеон вбил последний гвоздь, поместив в газетах следующее объявление:

«Американские газеты часто говорят о супруге господина Жерома Бонапарта. Возможно, что господин Жером Бонапарт, молодой человек, которому нет и двадцати лет, имеет любовницу, но совершенно невозможно, чтобы у него была жена, так как законы Франции таковы, что молодой человек, не достигший двадцати и даже двадцати пяти лет, не может жениться без согласия своих родителей и не выполнив во Франции предписанные этому формальности. Господин Жером Бонапарт родился лишь в декабре 1784 года, а уже более года американские газеты выдают его за жениха».

* * *

Для разрешения всех накопившихся вопросов пора уже было ехать во Францию. Избегая французские суда, которые не могли принять его дорогую Элизабет на борт, 25 октября 1804 года Жером зафрахтовал бриг «Филадельфия». Но эта попытка отъезда провалилась, впрочем, как и вторая, предпринятая два месяца спустя. Наполеон же в Париже 22 февраля 1805 года вынудил свою мать огласить в присутствии нотариуса торжественный протест против любого брака, заключенного ее сыном Жеромом Бонапартом за границей без ее согласия и вопреки за — кону. А 2 марта был сделан запрет всем гражданским служащим Империи включать в их регистры запись акта о так называемом браке, который Жером Бонапарт заключил за границей.

Игнорируя все это, 3 марта 1805 года Жером наконец погрузился с Бэтси, ее братом Уильямом и всей своей свитой на борт брига «Эрин», принадлежавшего господину Паттерсону. 8 апреля они уже были в Лиссабоне. Там консул Франции Серрюрье сообщил им, что мадемуазель Паттерсон никак не может прибыть во Францию.

— Передайте своему повелителю, — гордо ответила уколотая в самое больное место Элизабет, — что теперь я — госпожа Бонапарт, и я требую признания своих прав в качестве члена императорской семьи.

Жером, полный решимости отстаивать права своей любимой жены, отправился во Францию один. Балтиморская же красавица, которой запретили высаживаться на португальский берег, поплыла кружным путем в Голландию, где должна была остановиться в Амстердаме и ждать вызова к императорскому двору.

В районе Трухильо, в 120 километрах от португальской границы, Жером неожиданно повстречал генерала Жюно с супругой, ехавших в Лиссабон с посольской миссией.

Пикантность ситуации заключалась в том, что супруги Жюно знали, что Наполеон категорически не одобрил выбор и решение своего младшего брата. Императора раздражало то, что решение о женитьбе было принято без согласования с ним. Этот брак он считал позором для своей семьи, а Элизабет он называл не иначе, как «никудышной женщиной», и грозился полностью отказаться от брата в случае дальнейшего непослушания. Влюбленный Жером был в отчаянии.

Жюно, добрая душа, глубоко переживал за этого парня и пригласил его на завтрак, но они с Лорой были расстроены, обнаружив, что принимают человека, совершенно отличного от того молодого весельчака, которого они знали еще ребенком. Некогда живое выражение лица Жерома сменило отражение печальной меланхолии, в нем явно происходила страшная борьба с собственным самосознанием.

Когда же Жюно стал убеждать его оставить американскую девицу и заключить мир с императором, Жером вспылил:

— Даже если я признаю, что совершил ошибку, на чью же голову падет наказание? На голову моей бедной, невинной жены! Надеюсь, что мой брат не станет приводить в ярость одну из наиболее уважаемых семей в Америке!

Затем он показал миниатюрный портрет Элизабет, и Жюно, который еще совсем недавно был влюблен в Полину Бонапарт, сделал замечание о схожести этой девушки с сестрами Жерома.

— Я лишь хотел бы, чтобы мой брат согласился повидать ее, — сказал Жером. — Если он это сделает, то, по моему убеждению, ее триумф станет полным. В конечном счете она ему понравится, как и другие его невестки.

Жюно ничего не ответил на это, сознавая, что перспектива приведения в ярость уважаемой в какой-то там Америке семьи не удержала бы императора от неприятия своей новой невестки, которая не понравилась ему с первого взгляда.

И Жюно оказался прав. У Жерома действительно не оставалось никаких других вариантов, кроме подчинения воле могущественного брата. В противном случае он был бы проклят, сослан и, возможно, даже арестован как дезертир. Да-да! Добиваясь своего, Наполеон не гнушался и таких методов!

Пожираемый самолюбием, он презирал все, не относящееся к войне, и почитал унижением употребить уступчивость.

Луи-Эжен де Лабом, французский военный мемуарист

Жером чувствовал, что вынужден бороться против гораздо более сильной личности, чем он сам. Наполеон в это время был в Италии. 24 апреля он был в Турине, приехал туда и Жером. Там он попытался вести переговоры и смягчить брата. Все было напрасно, и 5 мая Жером подчинился. На следующий день Наполеон написал:

«Мой брат, в твоем поведении нет таких ошибок, которые бы не сглаживали в моих глазах твое искреннее раскаяние. Твой союз с мисс Паттерсон ничего собой не представляет и по религии, и по закону. Напиши же ей и скажи, чтобы она возвращалась в Америку. Я предоставлю ей пенсию в шестьдесят тысяч франков пожизненно при условии, что ни в коем случае не будет носить моего имени, на которое у нее нет никаких прав».

* * *

Обливаясь слезами, несчастный Жером написал жене письмо, в котором просил ее уехать обратно в Балтимор. Свою любимую Бэтси, которой не было позволено высадиться и в Голландии, Жером увидит снова лишь один раз в жизни во Флоренции, уже будучи повторно женатым на принцессе Вюртембергской, дочери короля Фридриха.

Полная отчаяния, Элизабет вместе с братом обосновалась в Англии. От ее непродолжительного брака с Жеромом, со средневековой жестокостью разрушенного Наполеоном, 7 июля 1805 года в городе Кэмберуэлл у нее родился сын, которому довелось стать родоначальником ветви американских Бонапартов.

Жером по приказу императора вернулся на флот, где получил командование небольшой эскадрой в Генуе. Вскоре он предпринял экспедицию в Алжир, откуда вернулся с двумя сотнями выкупленных из рабства французов и итальянцев, за что получил восторженную хвалу французских газет и повышение в чине. Жером стал контрадмиралом! По словам Рональда Делдерфилда, «Жером был, вероятно, единственным моряком в военно-морской истории, который получил такой ранг до своего двадцать второго дня рождения».

По возвращении в Америку несчастная Элизабет, ставшая предметом всеобщей жалости и осмеяния, крестила сына как Жерома-Наполеона Бонапарта. Некоторое время Жером еще писал ей, но через год письма перестали приходить. При этом Наполеон продолжал выплачивать ей обещанную пенсию.

Когда Жером стал королем Вестфалии, он еще раз написал Элизабет письмо с предложением отдать ему сына в обмен на княжество с ежегодным доходом в 200 тысяч франков. Элизабет гордо отказала Жерому, ответив, что Вестфалия, несомненно, является большим королевством, но недостаточно великим одновременно для двух королев.

Она презирала слабохарактерного Жерома и ненавидела Наполеона. При этом через 50 лет после своего выдворения из Франции она констатировала:

«Он выбросил меня обратно в то, что я ненавидела больше всего на свете, в мою балтиморскую безвестность, но даже это не могло разрушить того почитания, которое я ощущала к его гению и славе. Я все-таки побывала императрицей Бонапарт».

Умерла Элизабет Паттерсон в ненавистном ей Балтиморе 4 апреля 1879 года.

Обо всей этой неприглядной истории Рональд Дел-дерфилд пишет следующее:

«На протяжении ста сорока лет обличители Наполеона искали доказательства его исключительной жестокости и суровости мышления. Они ссылались на то, как он покинул жертвы чумы в Яффе, и на убийство герцога Энгиенского, используя и то и другое в качестве примеров его аморальности. Эти инциденты, вместе со многими другими, отмеченные тем же клеймом беспощадности, все же в какой-то степени могут быть оправданы военной или политической необходимостью, но нет никакого оправдания его обращению с Элизабет Паттерсон. Это брак, хотя и несомненно нелепый, тем не менее был законным. Жером получил разрешение от своего старшего брата и от своей матери, правда, только по совершении его. И, как отмечал папа, когда он отклонял притязания Наполеона, религиозные аспекты брака были совершенно правильными и осуществленными епископом Балтимора. Трудно даже понять, почему Наполеон вел себя с такой нетерпимостью в отношении молодой пары. Одобрение брака, по крайней мере, обеспечило бы ему расположение в Штатах и означало бы удар по династической традиции, которая ослабляла кровь каждого царствующего дома в Европе. Конечно, следует признать, что Паттерсоны были выходцами из буржуазии, но были ли они в большей степени буржуазны, чем мыловар Клари из Марселя или выращивавшие оливки Бонапарты с Корсики? В последующей жизни Наполеон часто обсуждал женитьбу Жерома, но никогда ему не удавалось оправдать свое безжалостное отношение к ней в то время, и сохранялось впечатление, что не сам этот брак вызвал у него такой приступ ярости, а тот факт, что он произошел во время дезертирства его брата из флота. Но даже если все было и так, его поступок был произволен и несправедлив. При всем том именно Жером выходит из этого жалкого дела с самым большим бесчестием, и его последующее поведение в качестве короля показывает, что Наполеону следовало бы позволить ему остаться в Америке, лишенным собственности и зависимым в средствах от щедрости семьи своей жены. Возможно, Паттерсонов стоило бы поздравить с их избавлением от Жерома, Жизнь с ним, получившим отказ в доступе к французским фондам, могла бы повергнуть в банкротство Уильяма и его сыновей».

Официально сын Элизабет Паттерсон и Жерома Бонапарта получил право носить фамилию Бонапарт лишь во время правления императора Наполеона III.

Жером-Наполеон Бонапарт-Паттерсон (1805–1870) был воспитан матерью в духе католицизма. В 14-летнем возрасте он переехал в Европу, где прожил несколько лет. В Италии он встретился с членами семьи Наполеона, жившими там после реставрации Бурбонов. Некоторое время даже стоял вопрос о его браке с принцессой Шарлоттой, дочерью Жозефа Бонапарта. В 1823 году он вернулся в США и учился в Гарвардском университете. Брак с принцессой Шарлоттой не состоялся, и Жером-Наполеон в 1829 году женился на уроженке Балтимора Сьюзан-Мэри Вилльямс, дочери богатого коммерсанта. Будучи очень обеспеченным человеком, он никогда не работал и умер от рака горла 17 июня 1870 года.

Жером-Наполеон имел двух сыновей — Жерома-Наполеона[6] и Шарля-Жозефа[7].

Глава 12. «Эксперимент» с красавицей Элеонорой

Теперь он знал наверняка, что может продолжить свой род. Его решение развестись с Жозефиной укрепилось окончательно.

Гертруда Кирхейзен

Я никогда ни в чем не отказывал императрице Жозефине, будучи уверенным в ее искренности и преданности мне.

Наполеон

О многочисленных любовницах Наполеона написано, кажется, уже все. Известно, кто они, откуда, при каких обстоятельствах и почему. По меньшей мере две из них после общения с императором родили мальчиков, которые с полным основанием считаются его сыновьями. Факты отцовства Наполеона здесь уже давно доказаны, но вот о дальнейшей судьбе мальчиков и их матерей известно не так много. На наш взгляд, судьба сыновей Наполеона, особенно первого из них, достаточно показательна.

Как известно, после победоносного сражения при Аустерлице в начале 1806 года Наполеон торжественно возвратился в Париж и тут же пал жертвой прелестей красавицы Луизы-Катрин-Элеоноры Денюэлль де ля Плэнь, придворной чтицы его сестры Каролины.

Вот лишь некоторые ее описания, приводимые различными авторами: «большеглазая красавица», «необыкновенно красивая барышня», «прелестная брюнетка», «имела весьма аппетитные формы и умела этим пользоваться» и т. д.

Она родилась 3 сентября 1787 года и была дочерью Франсуазы-Шарлотты Купри и Доминика Денюэлль де ля Плэнь, парижанина, занимавшего несколько должностей при короле, но все потерявшего после революции. Как видим, Элеонора была девушкой из вполне приличной семьи, и это дало ей возможность быть принятой в знаменитый аристократический пансион мадам Кампан, в котором учились многие знаменитые молодые дамы той эпохи. Там, кстати сказать, она и познакомилась. с сестрами Наполеона и стала близкой подругой Каролины.

Элеонора действительно была стройной брюнеткой с огромными черными глазами, живой и очень кокетливой. Гертруда Кирхейзен рассказывает:

«Ни ее воспитание в родительском доме, ни короткое время ее брака с Ревелем не могли иметь благотворного влияния на выработку ее нравственного мировоззрения. И поэтому, когда император, который, как известно, не любил тратить много времени на прелюдии к своим любовным приключениям, передал ей через Каролину свои предложения, она пришла в восторг от возможности попасть в тайные апартаменты дворца Тюильри и отправилась туда без малейшего колебания».

Сказанное нуждается в небольшом пояснении. Жан-Франсуа Ревель был авантюристом, с которым Элеонора познакомилась в театре. Она была с матерью, и в ложе позади нее сел на свободном стуле молодой изящный офицер, который заинтересовал красавицу больше, чем представление на сцене. В антракте молодой человек представился капитаном 15-го драгунского полка Ревелем. Мать была в восторге от успеха дочери и пригласила его после театра к себе в гости, чтобы поужинать вместе. Завершилось все свадьбой, которая была отпразднована 15 января 1805 года.

К сожалению, Ревель оказался человеком без чести и совести. В действительности он не был капитаном, а служил обыкновенным сержантом, отвечая за поставки для армии. После двух месяцев брачной жизни он был арестован за растрату и подделку накладных, и его приговорили к двум годам тюремного заключения. Кроме того, оказалось, что он уже был женат и имел двоих детей.

* * *

Посещения Элеонорой покоев Наполеона продолжались всю позднюю зиму и раннюю весну 1806 года. Молодая женщина умела искусно придавать своему гибкому стану самые призывные позы, а ее огромные глаза вели такую игру, какой не смог бы противостоять и самый пресыщенный женским вниманием человек. А Наполеон таковым не был, и поэтому результат не заставил себя долго ждать. Очень скоро эти любовные встречи дали то, на что очень рассчитывала Каролина и весь клан Бонапартов, мечтавший развести Наполеона с ненавистной им «чужачкой» Жозефиной.

По этому поводу Гертруда Кирхейзен пишет так:

«Непримиримая вражда семьи Бонапарт ко всем Богарне, начавшаяся со времени женитьбы Наполеона, побуждала особенно сестер императора к интригам, которые делали им мало чести. Элиза, Полина и Каролина всегда были готовы покровительствовать любовным затеям их брата и сами сводили его с молодыми податливыми женщинами из их свиты. Они надеялись таким способом скорее и вернее отстранить его от „старухи“ и склонить его на развод».

К огромной радости клана Бонапартов Элеонора забеременела и 13 декабря 1806 года в два часа утра родила мальчика, которому было дано имя Леон, Любопытно, что в свидетельстве о его рождении указано, что ребенок был рожден 20-летней Элеонорой Денюэлль от «неизвестного отца».

Этот весьма любопытный документ выглядит следующим образом:

«Понедельник, 15 декабря 1806 года.

Метрическое свидетельство, выданное Леону, мужского пола, родившемуся 13 числа сего месяца, в 2 часа утра, на улице Победы, № 29, сыну девицы Элеоноры Денюэлль, 20 лет от роду, и неизвестного отца. Свидетелями при этом были Жак-Рене-Мари Эме, казначей Почетного легиона, имеющий жительство на улице Сен-Жорж, № 24, и Гийом Андраль, врач инвалидного дома, живущий там же. По просьбе Пьера Марше, акушера, имеющего жительство на улице Фоссе-Сен-Жермен-л’Оксерруа, № 29, эти два вышеозначенные свидетеля вместе с ним и со мной, Луи Пикаром, адъюнктом городского головы, составили настоящее метрическое свидетельство и по прочтении подписались.

Подписано: Марше, Эме, Андраль и Пикар».

Наполеон в это время находился в Польше, в городе Пултуске. Маршал Лефевр имел честь доложить императору о рождении ребенка, и, преисполненный радостью, тот воскликнул:

— Наконец-то у меня есть сын!

Поначалу ему в голову пришла безумная идея усыновить незаконнорожденного ребенка и сделать его своим официальным наследником, но очень скоро он понял несостоятельность этого плана. Но зато теперь его решение расстаться с оказавшейся неспособной произвести потомство Жозефиной укрепилось окончательно.

* * *

Однако существует еще одна версия отцовства маленького Леона, которую приводит падкий на подобного рода истории Ги Бретон. Дело в том, что клан Бонапартов, фактически «подставивший» Элеонору Денюэлль под Наполеона, был крайне озабочен отсутствием потомства у императора и постоянно обсуждал эту проблему на семейных советах.

Обратимся теперь к Ги Бретону:

«После продолжительных споров, в ходе которых каждый член семейства высказывался по поводу способности императора иметь детей, Мюрат тайно от всех принял довольно-таки неожиданное решение. Видя, что дело это грозило затянуться надолго, он надумал стать любовником молодой лектрисы из свиты жены и лично наградить ее ребенком, сотворить которого Наполеон, видимо, был не в состоянии.

Вечером того же дня, ничего не сказав Каролине, которая это решение вряд ли одобрила бы, он отправился к Элеоноре, без церемоний повалил ее на кровать и со всем пылом южанина старательно изнасиловал…

На следующий день Мюрат снова явился к Элеоноре внести свой посильный вклад в начатое императором дело, а вскоре это уже вошло у него в привычку».

Как бы то ни было, если не плод совместных усилий, то уж точно плод совместных чаяний наконец-то родился к всеобщему удовлетворению. Символично, однако, что его имя Леон составляет ровно половину от славного имени Наполеон.

* * *

Маленький Леон был отдан на попечение мадам Луар, бывшей кормилицы Ашилля, сына Каролины и маршала Мюрата. Наполеон выделил сыну пенсию в 30 тысяч франков, а его матери — в 22 тысячи франков. Но о самой Элеоноре он больше не хотел слышать ни слова.

Наполеон ограничился тем, что подарил ей дом. Этот дом находился на улице Победы, прежней улице Шантрен, той самой, где впервые вспыхнуло пламя его любви к Жозефине. Удивительно, но он отдавал особое предпочтение именно этой улице для того, чтобы селить там своих возлюбленных (позднее здесь же жила и польская графиня Мария Валевская, также родившая Наполеону сына).

Когда в 1807 году Элеонора самовольно явилась в Фонтенбло, он отказался ее принять, заявив, что встречается только с теми, с кем считает нужным. Несчастная женщина выполнила свою функцию и не была больше нужна. Больше Элеонора и Наполеон не виделись.

Иначе обстояло дело с сыном Леоном, на которого не распространилась императорская холодность в отношении его матери. Наполеон часто просил приводить его в Тюильри, любил играть с ним, делал ему дорогие подарки. Казалось, что император не может нарадоваться ребенку, развеявшему сомнения относительно его способности к деторождению. Опекуном сына Наполеон назначил барона де Мовьера, тестя своего личного секретаря Меневаля.

Что же касается отвергнутой императором Элеоноры Денюэлль де ля Плэнь, то она развелась с первым мужем, в 1808 году вышла замуж за пехотного офицера Пьера-Филиппа Ожье и уехала с ним в Испанию. Этот ее муж пропал без вести в России в 1812 году, и она обосновалась в Мангейме. Там, в Германии, она нашла себе третьего мужа — баварского графа Карла-Августа фон Люксбурга, с которым они официально оформили свои отношения 23 мая 1814 года.

Теперь Элеонора стала вполне обеспеченной женщиной, и тут же ее первый муж Ревель появился откуда ни возьмись, прикинувшись обманутой и брошенной жертвой смещенного с трона тирана, и начал шантажировать бывшую жену. Он утверждал, что Наполеон в свое время специально бросил его в тюрьму, чтобы овладеть его женой, и даже подал на нее в суд, но его подмоченная репутация сыграла с ним дурную шутку, и нелепый иск был отвергнут. Двадцать шесть лет супруги фон Люксбург жили в Германии, а затем переехали в Париж, куда Карл-Август был назначен баденским посланником.

Граф фон Люксбург дожил до 1849 года, а Элеонора — до 30 января 1868 года. Она умерла в Париже в возрасте 81 года и была похоронена на кладбище Пер-Лашез.

* * *

А что же Леон? Опекуном его, как уже говорилось, был назначен барон де Мовьер. В 1812 году Леон вместе с детьми де Мовьера посещал учебное заведение Икс на улице Матиньон в Париже, а когда император возвратился с Эльбы, его воспитание взяли на себя мать Наполеона и его дядя кардинал Феш.

С раннего детства Леон обнаружил буйный и непокорный характер. Он был как две капли воды похож на своего отца в детстве, что особенно умиляло его бабушку Летицию Бонапарт.

В январе 1814 года Наполеон добавил к пенсии Леона еще 12 тысяч франков, а в июне 1815 года подарил ему десять акций одной компании общей стоимостью в 100 тысяч франков. В своем завещании на острове Святой Елены Наполеон также позаботился о Леоне, которому уже минуло 15: ему была выписана пенсия в 300 тысяч франков.

Достигнув совершеннолетия, молодой граф Леон стал вести распутную и расточительную жизнь. Да, внешне он был очень похож на отца, но при этом он был патологический бездельник и неисправимый игрок. Как следствие, через десять лет от его состояния не осталось ни франка.

В 1832 году граф Леон «отличился» тем, что дрался на дуэли в Венсенском лесу с адъютантом герцога Веллингтона Гессом и убил его. В 1834 году он был назначен командиром батальона Национальной гвардии Сен-Дени, но вскоре его изгнали с этого места «за небрежное отношение к служебным обязанностям».

Биограф Наполеона Гертруда Кирхейзен пишет:

«Он считал, что в качестве сына великого человека он имеет полное право на выдающуюся роль в обществе, не заслужив этого исключительного положения собственными силами. Воспитанный в блеске и роскоши, избалованный и захваленный с детства, он вырос окончательно испорченным человеком. Деньги не имели для него никакой цены, пока он мог разбрасывать их полными пригоршнями. Они текли у него как вода сквозь пальцы. В одну ночь он проиграл однажды сорок пять тысяч франков, а в другой раз — шестнадцать тысяч франков. Никаких, даже очень значительных сумм ему не хватало на его расточительную и полную приключений жизнь, которая протекала у него по большей части за кулисами театров и в будуарах дам легкого поведения. Он беспрестанно осаждал всех членов императорской семьи своими денежными требованиями. <…> Наконец, в 1838 году он попал за долги в тюрьму в Клиши, где он и пробыл в течение двух лет».

Выйдя из тюрьмы, граф Леон не стал более благоразумным. Он поселился на улице дю Май у некоей мадам Лезьё и ее мужа, но этот «тройственный союз» оказался недолгим. Спасаясь от преследований полиции, Леон уехал в Англию. В Лондоне он явился к принцу Шарлю-Луи-Наполеону, сыну Гортензии де Богарне и будущему императору Наполеону III, и принялся вытягивать из кузена деньги. Дело чуть было не завершилось дуэлью, которая уже была назначена в Уимблдоне: секунданты Шарля-Луи-Наполеона принесли две шпаги, а секунданты Леона — два пистолета. Но кровопролития не допустила полиция. Выдворенный обратно во Францию, он начал судебную тяжбу против своей матери, графини фон Люксбург, выиграв у нее 2 июля 1846 года пенсию в 4 тысячи франков. В этом он проявил себя не меньшим подлецом, чем Ревель, но гораздо более удачливым, чем он. А еще у него хорошо получались ехидные и злобные мемуары, которые стали приносить деньги, которые, впрочем, тут же проматывались в азартных играх.

После того как к власти пришел Наполеон III, граф Леон неоднократно пользовался своим высочайшим родством, чтобы добиваться субсидий на оплату своих долгов. Без всякого стеснения он получил от человека, которого 12 лет назад хотел убить на дуэли, 6 тысяч франков пенсии и 225 тысяч франков капитала. Поведение Леона Денюэлля было столь нелепым, что можно было заподозрить в ущербности его психику. Известно, например, что он называл сам себя не просто сыном императора Наполеона, но и директором некоего Общества мира.

После падения Второй империи граф Леон снова стал жить в Англии. Там в 1854 году он сошелся с одной портнихой по имени Франсуаза-Фанни Жонэ, которая была на 25 лет моложе его и родила ему четверых детей: сыновей Шарля (1855 г.р.), Гастона (1857 г.р.) и Фернана (1861 г.р.), а также дочь Шарлотту (1867 г.р.). После рождения третьего ребенка в 1862 году они официально поженились, но это не принесло им счастья.

* * *

Элеонора Денюэлль де ля Плэнь, как уже упоминалось, умерла в 1868 году, пережив отца своего ребенка на 47 лет.

Рональд Делдерфилд пишет об этой женщине:

«Вроде бы никто из ее современников ничего не написал о более позднем периоде ее жизни. Она не представляла общественного интереса. Ее единственное притязание на славу основывается на том, что она предоставила доказательство способности Наполеона зачать ребенка, и это, как показали события, оказалось немалым достижением. В этом смысле Элеонора де ля Плэнь заслужила свое место в истории, возможно, более видное место, чем некоторые более яркие куртизанки, раньше ее проследовавшие в личные покои императора».

Сынок даже не соизволил приехать на ее похороны, однако в 1875 году его снова можно было увидеть во Франции. Жил он в Тулузе, Бордо, а затем в Туре в крайней бедности, не имея средств даже на самые элементарные вещи.

По словам историка Жоржа Ленотра, «у него не было ничего; из всех испытаний, выпавших на его долю, самым ужасным была невозможность купить табаку».

Однажды граф Леон, достав из кармана нож, умоляющим голосом обратился к торговке:

— Не желаете ли сделать обмен?

— Какой еще обмен? — не поняла та.

— Я дам вам этот нож за горсть табаку…

Жорж Ленотр пишет:

«Женщина согласилась на обмен; могла ли она знать, что предложивший ей его, будучи совсем маленьким, играл в Тюильри на коленях императора и перед ним лебезили камергеры? Могла ли она заподозрить, что этот бедняк едва не был провозглашен преемником Наполеона и едва не наследовал короны Франции и Италии?»

Франсуаза-Фанни, жена Леона, бралась за любую поденную работу, и только это позволяло детям не умирать с голода. Вскоре «граф» опустился до того, что начал побираться на улицах. Он умер в Понтуазе 14 апреля 1881 года в возрасте 75 лет. Его жена умерла в 1899 году в возрасте 68 лет.

Их старший сын Шарль, второй граф Леон, умер в 1894 году, младший сын Фернан — в 1918 году, а дочь Шарлотта — в 1946 году. Средний сын Гастон, третий граф Леон, умер в 1937 году. В 1884 году у него родилась дочь Фернанда, в 1886 году — сын Гастон, ставший четвертым графом Леоном, а в 1911 году — сын Шарль, ставший пятым и последним графом Леоном.

Глава 13. Военно-морские проблемы Наполеона

Самый главный из всех источников богатства, морская торговля, был уничтожен морской силой Великобритании, которая постоянно оцепляла тесным и все более суживающимся кольцом берега Франции.

Альфред Тайер Мэхэн

У меня не было ни настоящих матросов, ни офицеров; мои адмиралы играли в прятки с англичанами… Вильнёв был хороший офицер, но, несмотря на это, делал одни только глупости.

Наполеон

Несмотря на то что Франция всегда относилась к великим морским державам, военно-морская политика Наполеона до сих пор остается большой загадкой. Объясняется это, скорее всего, тем, что в годы Великой французской революции была уничтожена база французского флота, а в годы Империи господство королевского флота Англии (Royal Navy) на морях было уже столь подавляющим, что для Наполеона, привыкшего к бесконечным победам на суше, развитие флота не представлялось приоритетным. Кроме того, континентальная Франция в гораздо меньшей степени, чем островная Англия, зависела от использования своих морских путей, и Наполеон понимал это.

Англия хозяйничала на морях. <…> Наполеон стал жертвой собственных ошибок.

Роже Дюфрес, французский историк

По сути, наполеоновские эскадры представляли собой лишь потенциальную опасность для англичан, но никак не реальную силу, способную изменить положение дел на море. Отдельные же нападения на британские торговые суда, безусловно, беспокоили «владычицу морей», но не были для нее смертельными. Наполеон же, похоже, рассуждал так: старые французские корабли могли гнить, стоя на якоре в портах, но их оставление в таном положении в любом случае требовало гораздо меньших затрат по сравнению с колоссальными затратами Англии на содержание блокирующего их мощного флота. Затраты Англии на содержание флота нам неизвестны, зато в исторической литературе встречаются следующие цифры: в 1806–1814 годах Франция потратила в среднем 705 миллионов франков на ведение войн, Англия же — 1500 миллионов. При этом Франция с 30-миллионным населением была вдвое более населенной, чем Англия. Таким образом, гнет военных расходов в расчете на душу населения у Англии был в четыре раза больше, чем у Франции.

Военно-морскую политику Наполеона попытался определить Дэвид Чандлер, который написал:

«Военно-морская стратегия Наполеона также свидетельствовала о его проницательности и умении, и он недаром держал своих врагов в непрестанном напряжении, даже когда было маловероятно осуществление реальной угрозы общему морскому превосходству противника».

В соответствии с этим морской министр Наполеона адмирал Дени Декре проводил политику развития легких эскадр, состоящих из быстроходных фрегатов и призванных атаковать британские торговые суда.

При всей внешней притягательности и эффективности этой стратегии, следует отметить, что она не дала особых результатов. За 1803–1814 годы Франция потеряла около 440 каперных кораблей, то есть кораблей, занимавшихся с ведома своего правительства преследованием и захватом торговых судов противника, и свыше 26 тысяч моряков. У Англии за эти 12 лет было захвачено 5314 торговых кораблей. Казалось бы, огромная цифра! Но если сравнить ее с общей численностью британского торгового флота, составлявшего в 1810 году 23 703 корабля (165 тысяч моряков), то можно убедиться, что это составляет около 22 %.

При этом ущерб, нанесенный Англии, оценивается в 13 миллионов ливров, что представляет собой лишь мизерную долю общего объема британской торговли.

Как видим, провал этой стратегии налицо, тем более что только за пять лет после знаменитого Трафальгарского поражения Франция потеряла еще 23 линейных корабля и около 50 фрегатов, не добившись при этом никакого перелома на море и потеряв почти все свои колонии.

Таким образом, для Наполеона военно-морской флот был всегда чем-то второстепенным, и он удосуживал его своим вниманием лишь эпизодически и не всегда, как говорится, по делу. В подобном положении роль наполеоновских адмиралов была незавидна. Если их сухопутные коллеги одерживали одну блестящую победу за другой, то они особых побед не имели и иметь не могли.

* * *

К немногочисленным достижениям наполеоновского флота за 15 лет противостояния Royal Navy можно отнести лишь следующие события:

29.01.1801 Эскадра адмирала Гантома потопила английский корвет из эскадры адмирала Уоррена

13.02.1801 Эскадра адмирала Гантома после 24-часового преследования потопила английский фрегат «Сюксесс»

8.07.1801 Эскадра адмирала Гантома захватила английский корвет и восемь транспортных судов

13.08.1804 Каперный корабль «Ля Беллон» взял на абордаж английский 50-пушечный корабль «Лорд Нельсон»

12.09.1806 Фрегат «Ля Канонньер» захватил английский фрегат «Лаурел»

17.09.1809 Фрегат «Венюс» капитана Амлена после 5-часового боя захватил английский фрегат «Сейлан»

15.12.1809 Фрегаты «Луара», «Сена», «Реноммэ» и «Клоринд» сожгли английский фрегат «Юнон»

26.05.1811 Корвет «Абей» захватил английский бриг «Алакрити»

Практически единственной реальной победой французского флота можно назвать морской бой, имевший место в августе 1810 года возле нынешнего острова Маврикий (в то время Иль-де-Франс). Этот бой вошел в историю как сражение при Гран-Порте.

20 августа 1810 года к Гран-Порту подошел отряд французских кораблей (фрегаты «Беллон» и «Минерва», бриг «Виктор» и два захваченных у англичан торговых судна) под командованием капитана Дюперре. С британской стороны им противостояли четыре фрегата под командованием коммодора Пима. В результате боя, начавшегося 23 августа, два британских фрегата («Сириус» и «Мажисьенн») сели на мель, а один — лишился мачт. Сам капитан Дюперре при этом был ранен в голову. На помощь его отряду вскоре подошли еще три французских фрегата. Потерявший возможность маневрировать английский фрегат «Нереида» был взят на абордаж, а один из севших на мель фрегатов — подожжен. На следующий день был взорван и второй фрегат, так и не сумевший сняться с мели. Четвертый английский фрегат «Ифигения» был захвачен французами 26 августа. Всего в результате этого сражения в плен было взято свыше 1500 английских моряков.

Герой сражения при Гран-Порте капитан Дюперре сделал себе отличную карьеру: в 1811 году был произведен в контр-адмиралы, а в 1823 году — в вице-адмиралы.

Победой французского флота можно считать и морское сражение при Альхесирасе (рядом с Гибралтаром), имевшее место 6 июля 1801 года. В этот день контр-адмирал Дюран-Линуа во главе небольшой эскадры, состоявшей из линейных кораблей «Дезэ», «Индомптабль» и «Формидабль» и знаменитого фрегата «Мюирон», на котором в свое время Наполеон бежал из Египта, дал бой английской эскадре, состоявшей из 80-пушечного корабля «Цезарь» и 74-пушечных кораблей «Помпея», «Спенсер», «Венерабль», «Ганнибал» и «Одасиус». Совершив неудачный маневр, «Ганнибал» сел на мель и вынужден был сдаться. «Помпея» также сел на мель, но был спасен английскими шлюпками. Англичане отступили к Кадису, оставив «поле боя» за французами, потерявшими около 200 человек убитыми и около 300 человек ранеными. Захваченный «Ганнибал» был отконвоирован в Брест, а Дюран-Линуа был отмечен наградным оружием.

В 1810 году Дюран-Линуа получил титул графа Империи. В 1825 году он стал почетным вице-адмиралом. Умер Дюран-Линуа в Версале в 1848 году в возрасте 95 лет.

Все вышеперечисленные победы над англичанами — это, конечно же, негусто, если сравнивать их с многочисленными поражениями на море, которые за это время потерпели французы.

* * *

Драма Наполеона заключалась в том, что сам он мало что смыслил в морских делах, а привыкший всегда и во всем быть первым, полностью доверить командование военно-морскими силами кому-то из профессионалов он не мог. Наполеон считал (вопрос — справедливо или нет), что адмирала, способного противостоять Нельсону и английскому флоту, у него нет. После смерти в 1804 году Латуш-Тревилля и в 1805 году Брюи никто из имевшихся в наличии адмиралов, как думал Наполеон, не был в состоянии осуществлять на море его великие замыслы. Он даже попытался обратиться к адмиралу де Траверсе, эмигрировавшему после революции в Россию и командовавшему Черноморским флотом, но тот отклонил сделанное ему предложение.

В 1815 году на острове Святой Елены Наполеон говорил:

«Все время я искал человека на флоте, но не мог его найти. В этом ремесле есть специфика и некая техничность, которые блокируют все мои замыслы. Я предлагал новую идею, а в ответ слышал, что ветра не позволяют это сделать, и еще эти штили, течения. Как продолжать дискуссию с теми, кто не говорит с тобой на одном языке? Послушаешь их, так нужно было бы родиться на флоте, чтобы что-то понимать в морских делах. Если бы я встретил на флоте кого-нибудь, кто разделял бы мои взгляды и продвигал мои идеи, каких результатов мы могли бы добиться! Но за время моего правления на флоте так и не появилось человека, который мог бы абстрагироваться от рутины и был бы способен создавать».

Как видим, идея создания «французского Нельсона» не оставляла Наполеона. Но из кого его было делать? Не из сына же трактирщика Мюрата, которого в 1805 году он назначил Великим адмиралом, и не из своего же непутевого младшего брата Жерома, которого, как мы уже знаем, он сделал контр-адмиралом?

Всего в руководстве военно-морским флотом у Наполеона было 23 контр-адмирала, 8 вице-адмиралов и 4 генерал-инспектора. Министерство морского флота и колоний считалось одним из наиболее стабильных: его глава Дени Декре, назначенный на этот пост 2 октября 1801 года, пробыл в министерском кресле почти 13 лет, установив тем самым своеобразный рекорд.

Дени Декре (1761–1820) поступил на флот в 1779 году. Повоевав на Антильских островах и в Индии, в 1793 году он стал капитаном корабля. Во время чистки армии от аристократических элементов в 1794 году он был арестован, но через год возвращен на флот уже в чине капитана 80-пушечного линейного корабля «Формидабль». В 1798 году Декре стал контр-адмиралом и участвовал в экспедиции в Египет. Чудом спасшись после разгрома при Абукире, он пошел в Тулон, но был атакован двумя линейными кораблями и одним фрегатом англичан и попал в плен. В августе 1800 года он был освобожден, стал военным префектом Лорьяна, а затем командовал эскадрой в Рошфоре. 2 октября 1801 года он заменил Пьера-Александра Форфэ на посту морского министра. 30 мая 1804 года Декре был произведен в вице-адмиралы. Преданный Наполеону Декре пробыл морским министром до крушения Империи, а затем вновь стал им во время Ста дней. Умер Декре в Париже 7 декабря 1820 года в результате весьма странного покушения, совершенного одним из его слуг.

Адмирал Декре не имел никаких военных заслуг. Он всегда считался человеком средних способностей, но очень пунктуальным и очень хорошим исполнителем воли императора.

Наиболее известными адмиралами Наполеона были Брюи, Брюэйс, Вилларе-Жуайёз, Латуш-Тревилль, Гантом и Вильнёв. Познакомимся вкратце с их биографиями.

Эсташ Брюи (1759–1805) родился на острове Сан-Доминго. В 1778 году он поступил добровольцем на флот. В 1786 году переехал во Францию и в 1792 году уже командовал фрегатом «Резвый». В мае 1797 года Брюи был произведен в контр-адмиралы, а затем в течение года возглавлял морское министерство. В марте 1799 года он стал вице-адмиралом и возглавил эскадру из 25 кораблей, которая покинула Брест и двинулась в Средиземное море на соединение с испанским флотом, базировавшимся в Картахене. После соединения с испанцами, возглавив уже 44 корабля, Брюи не стал атаковать английскую эскадру адмирала Кейта, насчитывавшую на десять кораблей меньше, а вернулся в Брест. В 1801 году Брюи оставил флот по состоянию здоровья и стал государственным советником. С июля 1803 года он возглавлял флотилию в Булони. Умер Брюи в марте 1805 года в возрасте 46 лет.

Франсуа-Поль Брюэйс (1753–1798) поступил на флот в 1766 году в возрасте 13 лет. В 1792 году он уже был капитаном корабля, а в 1796 году — контр-адмиралом. В сентябре 1797 года Брюэйс возглавил Средиземноморскую эскадру. В апреле 1798 года Брюэйс был произведен в вице-адмиралы и возглавил флот из 13 линейных кораблей, 6 фрегатов и почти 400 транспортных судов, который должен был сопровождать Наполеона в Египет.

1 августа 1798 года флот Брюэйса был атакован эскадрой адмирала Нельсона в Абукирском заливе. Хотя силы сторон были почти равны (у французов было 13 линейных кораблей, 4 фрегата, 10 тысяч человек и1183 пушки, у англичан — 14 линейных кораблей, 8 тысяч человек и 1012 пушек), Нельсон захватил инициативу, отрезал французские корабли от берега и одержал блестящую победу. К одиннадцати часам утра 2 августа французский флот перестал существовать: лишь двум линейным кораблям и двум фрегатам удалось уйти, остальные были уничтожены или пленены. В этом сражении французы потеряли 3500 человек убитыми, ранеными и утонувшими, англичане — 218 человек убитыми и 678 ранеными.

В результате поражения французского флота у Абукира 30-тысячная армия Наполеона в Египте лишилась коммуникаций, связывающих ее с Францией. Сам Брюэйс был тяжело ранен и вскоре умер. После этого Наполеон, возложивший на него всю ответственность за поражение, сказал:

— Если в этом роковом событии Брюэйс и допустил ошибки, то он искупил их своей славной смертью.

Какие же ошибки допустил Брюэйс? После высадки армии Наполеона перед французским адмиралом стоял выбор: остаться у берегов Египта или отойти к острову Корфу. Брюэйс выбрал первый вариант, проигнорировав советы многих своих подчиненных, в частности Вильнёва и Декре. Но не несет ли равной ответственности за гибель флота и сам Наполеон, который не настоял на отходе флота и отдавший ему приказ идти в порт Александрии?

Луи-Тома Вилларе-Жуайёз (1747–1812) поступил на флот в 1765 году. В 1781 году он уже командовал фрегатом «Беллон». Сражаясь с англичанами у берегов Индии, он попал в плен, но был освобожден. В 1793 году он стал контр-адмиралом. В 1794 году во главе эскадры, состоявшей из 23 линейных кораблей и 16 фрегатов, он сопровождал конвой французских кораблей с зерном, шедший из Америки. В открытом море его атаковала английская эскадра адмирала Хоу. Вилларе-Жуайёз принял бой, потерял 7 кораблей и около 5 тысяч человек убитыми и ранеными, но все же сохранил конвой и доставил драгоценный товар в умирающую от голода Францию. Вернувшись во Францию, Вилларе-Жуайёз вышел в отставку и занялся политикой, став депутатом Совета пятисот. В 1797 году он был арестован за свои роялистские взгляды и три года провел в ссылке на острове Олерон. В 1801 году он вернулся на флот и принял участие в экспедиции на остров Сан-Доминго. В 1802 году он был назначен губернатором Мартиники. Там в 1809 году он был атакован превосходящими силами англичан и взят в плен. Вернувшись во Францию, он сначала попал в немилость, но затем был реабилитирован и отправлен губернатором в Венецию, где и умер от болезни 24 июля 1812 года.

Луи-Рене де Латуш-Тревилль (1745–1804) поступил на флот в возрасте 13 лет, участвовал в войне за независимость в Америке, командовал корветом, а затем фрегатом «Гермиона». Он был дружен с Лафайетом и Лаперузом, пленил несколько английских кораблей и отличился тем, что потопил английский линейный корабль «Гектор». В 1793 году Латуш-Тревилль стал контр-адмиралом. В 1800 году он командовал в Бресте, в 1801 году был переведен в Булонскую флотилию, а затем участвовал в экспедиции на остров Сан-Доминго. В 1803 году Латуш-Тревилль был произведен в вице-адмиралы и возглавил Средиземноморскую эскадру. 19 августа 1804 года он умер в Тулоне на борту своего флагманского корабля «Буцентавр».

Оноре-Жозеф-Антуан Гантом (1755–1818) родился в семье капитана корабля. Уже в 14-летнем возрасте на корабле отца он совершил несколько плаваний по Средиземному морю и к Антильским островам. В 1778 году Гантом поступил в королевский флот, участвовал в боях с англичанами в Ост-Индии. В 1783–1785 годах Гантом командовал фрегатом «Аполлон». В 1793 году он попал в плен к англичанам, но вскоре был освобожден. В 1794 году он командовал кораблем в эскадре адмирала Вилларе-Жуайёза и отличился захватом английского корабля «Сципион». Во время наполеоновской экспедиции в Египет Гантом был начальником штаба адмирала Брюэйса и командовал флагманским кораблем «Ориент». Этот корабль погиб в Абукирском сражении, а чудом спасшийся Гантом был произведен Наполеоном в контр-адмиралы. При бегстве Наполеона из Египта Гантом командовал доставлявшим главнокомандующего во Францию фрегатом «Мюирон». В 1800 году Гантом стал государственным советником и президентом Морского комитета. В 1801 году ему было поручено возглавить эскадру, которая была отправлена с подкреплениями в Египет, но эта экспедиция не удалась, и Гантом был вынужден вернуться в Тулон, где он вскоре стал морским губернатором. В 1805 году Гантом возглавлял экспедицию на Антильские острова. В 1808–1810 годах Гантом, избежавший печальной участи участника Трафальгарского сражения и ставший адмиралом, командовал военно-морскими силами Франции в Средиземном море. В 1811 году он получил почетный чин полковника морской гвардии. В 1814 году Гантом одним из первых перешел на сторону Бурбонов и во время Ста дней сохранил верность королю. После второй Реставрации входил в состав суда над маршалом Неем и голосовал за его расстрел.

Эдуар-Жак де Миссэсси (1754–1832) стал контр-адмиралом в 1793 году. В 1804 году он был командующим эскадрой, стоявшей в Рошфоре. В 1805 году был отправлен в Вест-Индию, захватил английский остров Доминика, затем — острова Сан-Кристофор, Невис и Монсеррат. В 1809 году он был произведен в вице-адмиралы, руководил обороной Антверпена, был морским префектом Тулузы. В 1831 году адмирал де Миссиэсси вышел в отставку.

Были у Наполеона еще и такие «французские Нельсоны», как, например, вице-адмирал Франсуа-Этьен де Росили-Меро (1748–1832), который отметился лишь тем, что всю жизнь был ученым-гидрографом и спокойно руководил картографическим бюро в Париже, а в 1808 году вдруг был направлен в Средиземное море, принял участие в Трафальгарском сражении, был заблокирован в Кадисе, где и сдался в плен вместе со своими пятью линейными кораблями и одним фрегатом, но на этой публике заострять внимание мы не будем.

Напротив, очень интересной личностью во французском флоте был «король корсаров» Робер Сюркуф (1773–1827). В 13 лет он поступил в торговый флот, а через три года уже принял участие в плавании к берегам Индии, В 1795 году он стал командиром небольшого 4-пушечного брига «Эмили», с которым ему удалось захватить в Индийском океане четыре вражеских судна, в том числе 26-пушечный «Тритон». В 1798 году он снарядил новый 18-пушечный бриг «Кларисса» и вновь начал промышлять в Индийском океане. 7 октября 1800 года, уже командуя 18-пушечным кораблем «Конфьянс», в Бенгальском заливе он атаковал и захватил 40-пушечный английский корабль «Кент». Его имя стало известно в Лондоне, где за его голову была объявлена премия в 5 миллионов франков. В 1801 году он вернулся в Ля-Рошель, затем был принят Наполеоном и получил от него чин капитана корабля. В июле 1804 года его заслуги были отмечены орденом Почетного легиона. Став очень богатым человеком, за десять лет Сюркуф за свой счет снарядил 14 кораблей. В 1807 году он вновь отправился в Индийский океан. Репутация Сюркуфа была столь устрашающей, что английские корабли сдавались ему без боя. В 1809 году Сюркуф был принят в Париже морским министром Декре и произведен в бароны Империи. В 1814 году он был произведен в полковники Национальной гвардии Сан-Мало. Робер Сюркуф умер в 1827 году. Всего за свою карьеру он захватил 47 британских судов.

* * *

Одной из самых трагических фигур наполеоновского флота, без сомнения, был адмирал Вильнёв, поэтому мы рассмотрим его биографию более подробно.

Пьер-Шарль де Вильнёв родился 31 декабря 1763 года. Он принадлежал к знатной дворянской фамилии и, поступив на флот, быстро стал продвигаться по служебной лестнице, получив командование боевым кораблем в 1793 году и чин контр-адмирала в 1796 году.

При этом Вильнёва со всеми основаниями можно назвать одним из самых невезучих французских флотоводцев: он не раз имел шанс отличиться в морских сражениях, однако не воспользовался этими возможностями и в значительной мере стал виновником двух великих поражений французского флота.

В конце 1796 года он должен был с пятью кораблями прибыть из Тулона, чтобы присоединиться к эскадре, предназначенной высадить в Ирландии войска генерала Лазара Гоша. Однако Вильнёв опоздал, испанская эскадра потерпела поражение, а высадка десанта не состоялась.

Возможность сыграть большую историческую роль выпала Вильнёву и во время Египетской экспедиции Наполеона Бонапарта. Он был младшим флагманом эскадры вице-адмирала Брюэйса в сражении при Абукире 1 августа 1798 года. Возглавивший английскую эскадру адмирал Нельсон решительно атаковал часть французской эскадры, рассчитывая на то, что корабли резерва не смогут быстро помочь атакованным из-за встречного ветра. Завязался упорный морской бой, длившийся много часов, в течение которых корабли Вильнёва так и не двинулись с места, фактически предопределив поражение французов. Позднее он оправдывался тем, что в дыму не смог разобрать приказы командующего эскадрой.

В конечном итоге Нельсон был очень обрадован, когда увидел, что после полудня неприятельские линейные корабли «Женерё» и «Вильгельм Телль», а также фрегаты «Дианн» и «Жюстис» под флагом Вильнёва вышли из Абукирской бухты. Вице-адмирал Брюэйс героически погиб, а заменивший его контр-адмирал Вильнёв предпочел заняться спасением уцелевших кораблей.

В мае 1804 года Вильнёв был произведен в вице-адмиралы и принял командование Тулонской эскадрой в Средиземном море, заменив умершего адмирала Латуш-Тревилля.

Первоначально он, как и Наполеон, невысоко ставил противостоявший ему британский флот, утверждая, что нет причин бояться появления английской эскадры, истощенной двухлетним крейсерством. Французский флот казался значительно лучше подготовленным, однако уже через месяц в одном из писем Вильнёв высказывал уже совсем иное мнение: «Тулонская эскадра выглядела в гавани весьма изящно; матросы были хорошо одеты и хорошо обучены; но как только начался шторм, все переменилось. Мы не приучены к штормам». Вскоре эта «неприученность» сыграла с французами злую шутку.

Согласно утвержденному плану, Вильнёву после соединения с испанской эскадрой вице-адмирала Федерико Карлоса Гравины следовало совершить диверсию в сторону Антильских островов, отвлечь туда британский флот, затем спешно вернуться в Ла-Манш и там содействовать высадке французского десанта на английский берег.

В конце марта 1805 года флот оставил Тулон. Соединившись с испанцами в районе Кадиса, Вильнёв с 20 кораблями пошел к Антильским островам, увлекая за собой корабли Нельсона. Однако при возвращении непогода задержала его на три недели у Азорских островов. Раздраженный Наполеон упрекал Вильнёва в недостатке решительности.

Но о какой нерешительности могла идти речь, если парусный флот тех времен целиком и полностью зависел от капризов погоды? К тому же англичане, опытные флотоводцы, сели «на хвост» французским кораблям.

22 июля у мыса Финистерре (северо-западная оконечность Испании) состоялось морское сражение эскадры Вильнёва с британской эскадрой адмирала Калдера. Франко-испанских кораблей было 20 (1450 пушек), а британских кораблей — 15 (1300 пушек). Хотя Вильнёв и потерял в этом сражении два испанских корабля, но победа осталась за ним, и эскадра Калдера, изрядно потрепанная, отошла к полуострову Корнуолл. Можно сказать, что французам в данном случае повезло. По словам Альфреда Мэхэна, «если бы на месте Калдера был адмирал более способный и более решительный, то кампания, вероятно, окончилась бы у Финистерре».

Состояние союзной эскадры тоже оставляло желать лучшего, и 28 июля Вильнёв отошел к Виго, где ему пришлось оставить более тысячи раненых и больных, а также 3 поврежденных корабля. 1 августа Вильнёв переместился к Ла-Корунье, где в порту Эль-Ферроль уже находилось 11 испанских и 5 французских кораблей. Кроме того, там к нему должны были присоединиться еще 5 кораблей под командованием капитана Аллемана, вышедшие из Рошфора. 9 августа 1805 года довольный Наполеон, находившийся в Булонском лагере и с нетерпением ждавший подхода Вильнёва, писал об этом Жозефу Фуше:

«3 термидора в тридцати лье от Ферроля состоялся бой адмирала Вильнёва с английской эскадрой, состоявшей из четырнадцати кораблей, из которых три были трехпалубными. Он закончился в нашу пользу и был бы еще более славным, если бы не были потеряны два испанских трехпалубных корабля. Вильнёв выполнил свою задачу: соединение».

На следующий день, 10 августа, Наполеон написал морскому министру Декре:

«Передайте вице-адмиралу Вильнёву, что я надеюсь на то, что он продолжит свою миссию и что будет очень позорно для императорской эскадры, если трехчасовая стычка с четырнадцатью кораблями противника заставит ее пропустить такое великое предприятие».

Итак, Вильнёв должен был, с одной стороны, соединиться с кораблями Аллемана, а с другой стороны, не терять времени и продолжать движение в Ла-Манш. Но Аллемана все не было видно, и Вильнёв отправил ему навстречу фрегат «Ля Дидон».

Вильнёв прождал корабли Аллемана в Ла-Корунье до 11 августа, но так и не дождался их. За это время англичане сумели собраться с силами и перегруппироваться. 14 августа французские наблюдатели заметили фрегат «Ля Дидон», без мачт и в окружении захвативших его британских кораблей. Стало ясно, что никакого Аллемана ему найти не удалось. 15 августа капитан одного датского торгового судна рассказал французам, что видел, что к Ла-Корунье движется еще около 25 британских военных кораблей.

Теперь двигаться в Ла-Манш всего с 29 кораблями, из которых 11 были испанскими, стало чрезвычайно опасно. Вильнёв писал об этом морскому министру вице-адмиралу Декре, упирая на то, что испанцы могли вести бой только в линию, а это было уже «тактикой вчерашнего дня». Кроме того, Вильнёв сообщал, что состояние кораблей после многомесячного плавания критическое, ветры неблагоприятны, и у него не остается других вариантов, как возвращаться в Средиземное море.

Наполеон был в бешенстве. Уже 13 августа он писал морскому министру Декре:

«Засвидетельствуйте адмиралу Вильнёву мое недовольство тем, что он теряет такое драгоценное время. Я надеюсь, что очень скоро ветры помогут ему выйти в море, и он сделает это. Матросы храбры, капитаны воодушевлены, гарнизоны многочисленны; не нужно разрушать себя бездействием и упадком духа».

Вильнёву Наполеон в тот же день писал следующее:

«Я с удовольствием отмечаю по итогам боя 3 термидора, что многие из моих кораблей проявили себя отважно, чего я и должен был от них ожидать. Я вам признателен за прекрасный маневр, который вы произвели и который дезориентировал противника. Мне хотелось бы, чтобы вы использовали больше своих фрегатов для помощи испанским кораблям, которые, будучи первыми втянутыми в дело, очень нуждались в этом. Также я хотел бы, чтобы на следующий день после боя вы не дали бы времени противнику отвести в безопасное место свои корабли „Виндзор-Кастл“ и „Мальта“, а также два испанских корабля, которые, будучи разоруженными, двигались с большим трудом. Это придало бы моему оружию блеск большой победы. Медлительность маневра дала время англичанам для отхода в их порты. Но я склонен думать, что победа осталась за нами, так как вы вошли в Ла-Корунью. Надеюсь, что это письмо не застанет вас там, что вы уже движетесь на соединение с капитаном Аллеманом, чтобы смести все на своем пути и прибыть в Ла-Манш, где мы с беспокойством ожидаем вас. Если вы этого еще не сделали, сделайте; смело идите на противника».

Еще через восемь дней, 22 августа, Наполеон в своем письме морскому министру Декре возмущался:

«Я думаю, что у Вильнёва нет необходимого характера даже для того, чтобы командовать фрегатом. Это человек, лишенный решимости и храбрости».

Декре, по всей видимости, передал эти слова императора Вильнёву. Тот с сожалением ответил:

«Если Его Величество думает, что для успеха на флоте нужны только отвага и характер, мне не о чем больше говорить».

В тот же день, 22 августа, император просто умолял Вильнёва:

«Господин вице-адмирал Вильнёв, я надеюсь, что вы уже в Бресте. Выходите, не теряйте ни минуты! и входите с моими эскадрами в Ла-Манш. Англия наша. Мы полностью готовы, все уже погружено на корабли. Прибудьте в двадцать четыре часа, и все будет кончено».

Но Вильнёв не мог идти в Ла-Манш: с его малочисленной и ослабленной эскадрой это было бы безумием.

Поняв наконец тщетность своих ожиданий и вообще всего своего предприятия по высадке десанта в Англии, Наполеон 3 сентября покинул Булонский лагерь, двинув собранную там Великую армию в сторону Рейна. Как отмечает известный исследователь военных кампаний императора Дэвид Чандлер, «окончательное решение было принято 25-го. В тот же день из императорской ставки вышли приказы, согласно которым вторжение в Англию откладывалось на неопределенное время».

В своем письме морскому министру Декре от 4 сентября 1805 года Наполеон излил все свое негодование поведением Вильнёва:

«Господин Декре, адмирал Вильнёв переполнил чашу моего терпения; он отдал, выходя из Виго, приказ капитану Аллеману идти в Брест, а вам он пишет, что собирается идти в Кадис. Это же предательство. Этому нет другого названия. Предоставьте мне рапорт о всей экспедиции. Вильнёв — это ничтожество, которое нужно с позором изгнать. Лишенный храбрости, лишенный общей цели, он готов пожертвовать всем, чтобы спасти свою шкуру. Ничто не может сравниться с глупостью Вильнёва. Я требую отчет обо всех его операциях.

1. Он запаниковал и не высадил на Мартинике и Гваделупе 67-й полк и войска, которые были на борту адмирала Магона.

2. Он подвергнул риску наши колонии, отправив лишь на четырех фрегатах 1200 человек элитных гарнизонов.

3. Он трусливо провел бой 3-го числа, не атаковав вновь разбитую эскадру, тащившую два корабля на буксире.

4. Войдя в Ферроль, он оставил море адмиралу Калдеру, ждавшему эскадру из пяти кораблей и не крейсировавшему перед Ферролем до подхода этой эскадры.

5. Он был извещен о том, что вражеские корабли тащили на буксире фрегат „Ля Дидон“, и даже не вывел свои корабли, чтобы отбить его.

6. Он вышел 26-го, но вместо того, чтобы идти в Брест, он направился к Кадису, нарушив все инструкции.

Наконец, он знал, что эскадра капитана Аллемана должна прийти 25 термидора в Виго для получения приказов, но 26-го снялся с якоря, не передав новых приказов этой эскадре, а, напротив, оставил в Ферроле другие инструкции, подвергавшие опасности эту эскадру, так как она получила приказ идти в Брест, тогда как он, Вильнёв, шел в Кадис».

На первый взгляд возмущение Наполеона действиями Вильнёва вполне понятно. Но это — только на первый взгляд. На самом деле в этом разгромном письме есть как минимум два странных момента, которые сразу бросаются в глаза. Во-первых, морской бой у мыса Финистерре, который еще совсем недавно трактовался Наполеоном как вполне успешный, теперь почему-то называется трусливым, а во-вторых, приказ двигаться в Кадис — не сам ли Наполеон отдал его совершенно задерганному противоречивыми распоряжениями Вильнёву? Во всяком случае, не является секретом документ, в котором черным по белому Вильнёву предписывалось «осуществить мощную диверсию, направив в Средиземное море морские силы, собранные в Кадисе». А для этого ему приказывалось, «сразу же по получении настоящего, воспользоваться первой же возможностью, чтобы направиться в это море». Точку в этом вопросе ставит историк Вильям Миллиган Слоон, утверждающий, что решение идти в Кадис было принято, «согласно с разрешением, содержавшимся в императорской инструкции».

Относительно долгого стояния Вильнёва в Эль-Ферроле Наполеону тоже можно было бы возразить — все-таки парусный флот никак не мог передвигаться без попутных ветров, невзирая на необходимость и острое желание даже самого императора всех французов.

По этому поводу у Дэвида Чандлера мы находим одно чрезвычайно верное наблюдение:

«Наполеон никогда не вникал во все детали войны на море в великую эпоху парусного флота. Тайны ветров и течений никогда не открывались ему, несмотря на весь его великий интеллект, а его приказы несчастным французским адмиралам показывают, что он ожидал от них умения двигаться со своими флотами от одного пункта к другому по точному расписанию, как если бы это были сухопутные дороги».

Что касается военно-морских распоряжений считавшего себя непогрешимым во всех областях Наполеона, то можно вспомнить, например, его воистину безумное желание увидеть парадное дефиле своих кораблей перед Булонским лагерем 20 июля 1804 года. Приближался сильный шторм, и адмирал Брюи осмелился возразить императору, что подобное мероприятие небезопасно. Бедняга был тут же уволен со службы и выслан в Голландию, а заменивший его вице-адмирал Магон, не решившийся перечить начальству, отдал соответствующий приказ. Результат подобного непрофессионализма можно было предвидеть: более 20 кораблей было выброшено на берег на глазах у всей армии и многочисленных гостей, более 2 тысяч человек утонуло. Император при этом расхаживал взад и вперед по берегу, как отмечает Дэвид Чандлер, «нахмурив брови и, казалось, совершенно не думая о несчастье, которое он навлек без всякой нужды. Тенденции мегаломании уже начинали проглядывать в его личности».

Относительно проекта высадки десанта в Англии Дэвид Чандлер утверждает, что «вся эта затея с вторжением была обречена на неудачу с самого начала». Почему? Да потому, что мощные британские флоты не спускали глаз с Бреста, Кадиса и Тулона. Просто чудо, что Вильнёву, бомбардируемому ежедневными приказами из Парижа, удалось проскользнуть из Тулона и взять курс на Вест-Индию. Нельсон, как и планировалось, бросился за ним, и Ла-Манш оказался почти на неделю частично не защищен. Но Наполеон ошибочно решил дожидаться возвращения своего флота, и удобный момент для высадки десанта был упущен.

Как пишет все тот же Дэвид Чандлер, «вполне возможно, что в душе Наполеон испытывал облегчение оттого, что ему удалось найти такого удобного козла отпущения, на которого можно взвалить ответственность за неудавшийся план вторжения». Есть данные о том, что Наполеон уже давно убедился в неосуществимости собственного плана с десантом в Англию. Во всяком случае, тогдашний его секретарь Бурьенн утверждал, что он никогда и не рассчитывал на большее, чем на угрозу.

Впрочем, есть и другие мнения. Так, например, Альфред Мэхэн констатирует, что Наполеон даже не представлял себе «степени вреда, который он причинял своей стране. Не признавая препятствий, он отказывался видеть, что сооружение флотилии для вторжения в Англию пожирало скудные запасы кораблестроительного материала, занимало все рабочие руки и таким образом останавливало рост действующего флота».

Более того, этот английский специалист обосновывает бессмысленность затеи Наполеона следующим образом: во-первых, обыкновенные суда той эпохи были «неприменимы для переправы на них такой многочисленной армии в один прием»; во-вторых, судов было недостаточно, а на берегу не было «французского порта, в котором они могли бы собраться и оставаться в безопасности»; в-третьих, масса беспомощных парусных судов не могла держаться вместе, и уже одни условия ветра «повлекли бы рассеяние их и подвергли бы их нападению со стороны британского флота».

Ничего этого Наполеон, похоже, не видел и не хотел видеть. На все робкие замечания своих военно-морских специалистов о рискованности задуманной операции он лишь нервно восклицал:

— Мои адмиралы смотрят на дело неправильно и научились, я не знаю где, тому, что воевать можно без риска.

Как бы то ни было, похоже, что вице-адмирал Вильнёв, сам того не подозревая, прекрасно выполнил свою функцию главного виновника неудачи. И теперь он больше не был нужен во главе флота. Как же гениально всегда умел продумывать и проводить подобные «самозащитные» операции Наполеон!

15 сентября 1805 года Наполеон, узнав о том, что эскадра Вильнёва уже прибыла в Кадис и находится там, заблокированная британскими кораблями, писал морскому министру Декре:

«Отсылаю вам обратно ваши депеши. Из них следует, что за пятнадцать дней соединения с Картахенской эскадрой не произошло; что адмирал Вильнёв считает, будто это опасно, и что он заблокирован одиннадцатью английскими военными кораблями. Я желаю, чтобы моя эскадра вышла в море, перешла к Неаполю и там высадила на берег находящиеся на борту войска для их соединения с армией генерала Сен-Сира. Я считаю, что нужно сделать две вещи: 1) отправить срочное сообщение адмиралу Вильнёву, предписывающее ему произвести этот маневр; 2) если его чрезмерная робость помешает ему сделать это, отправить ему на замену адмирала Росили, передав ему письма, предписывающие адмиралу Вильнёву вернуться во Францию для предоставления отчета о его поведении».

Вильнёв узнал о готовящейся замене в Кадисе. Причем считавшийся его другом Дени Декре не решился сам сообщить об этом Вильнёву, поручив сделать это бедняге Росили, совершенно не горевшему желанием принимать командование.

Возмущению Вильнёва не было границ. Заменить его, боевого адмирала, каким-то там Росили?! Этой 60-летней развалиной, больше преуспевшей в гидрографических изысканиях, чем в военных делах, к которым он не имел никакого отношения уже почти 22 года?! Уязвленное самолюбие заставило Вильнёва начать срочно искать встречи с блокировавшей Кадис эскадрой Нельсона. Несмотря на возражения Гравины и некоторых других командиров, был отдан приказ сниматься с якоря. Лучше бы Вильнёв этого не делал!

* * *

Союзники располагали 18 французскими и 15 испанскими линейными кораблями, а в противостоявшей им английской эскадре Нельсона было лишь 27 кораблей. 19 октября из Кадисской бухты вышли 9 кораблей авангарда под командованием Магона, остальные 24 корабля последовали за ними на следующий день. Союзники шли, как обычно, в линию, испанцы по-другому воевать не умели. Впереди шел испанский линейный корабль «Нептун», флагман Вильнёва «Буцентавр» шел двенадцатым, флагман Гравины «Принц Астурийский» — тридцать первым, а замыкал колонну испанский линейный корабль «Непомусено».

Британцы построились в две колонны. Главный удар должны были наносить 15 кораблей заместителя Нельсона Катберта Коллингвуда. Они должны были прорезать неприятельский строй и окружить корабли арьергарда. Одновременно с этим 12 кораблей под командованием самого Нельсона должны были атаковать франко-испанский центр.

Оба флота встретились 21 октября 1805 года у мыса Трафальгар, в десяти милях от Кадиса. Вильнёв, увидев английскую эскадру, повернул к Кадису. Он хотел дать сражение как можно ближе к этому порту, чтобы в случае неблагоприятного его хода можно было укрыться в его гавани. Выполнение этого маневра облегчило реализацию плана Нельсона. Поворот союзной эскадры на обратный курс занял около двух часов. Из-за слабого ветра и неумелых действий экипажей (прежде всего испанских) корабельный строй при повороте нарушился.

Нельсон сразу же пошел на сближение с противником. Его эскадра шла по океанской волне, эскадра же Вильнёва вынуждена была принимать волну бортом, что затрудняло ход и прицельную стрельбу. Правда, в период сближения англичане могли использовать лишь незначительную часть своей артиллерии, тогда как их флагманским кораблям пришлось выдержать массированный огонь почти всего франко-испанского флота. Однако адмиралу Вильнёву не удалось воспользоваться уязвимым положением англичан в период сближения. Флагманские корабли «Виктория», на котором находился Нельсон, и «Ройял Соверен», на котором находился Коллингвуд, не получили повреждений.

В половине первого Коллингвуду удалось прорезать строй кораблей Вильнёва. При этом английские корабли давали мощные залпы обоими бортами с дистанции в несколько десятков метров, нанося противнику тяжелые потери. Ядра, выпущенные почти в упор, производили страшный урон, калеча людей, ломая мачты и надстройки. Опытные английские артиллеристы стреляли втрое быстрее, чем испанские и французские, и это решило исход боя.

В час дня колонна Нельсона прорезала франко-испанский центр. Линейный корабль «Виктория» дал продольный залп по флагманскому кораблю Вильнёва «Буцентавр». При этой атаке сам Нельсон был смертельно ранен ружейной пулей в грудь и умер еще до окончания сражения, но на его исход смерть командующего уже повлиять никак не могла. Последними словами Нельсона стало восклицание: «Все кончено, они добились своего. Слава богу, я исполнил свой долг!»

Как и предполагал Нельсон, авангард Вильнёва прибыл к месту боя с большим опозданием. Правда, его появление отвлекло на себя основные силы заменившего Нельсона Коллингвуда, что позволило 11 судам испано-французского арьергарда оторваться от противника и уйти в Кадис.

К половине шестого вечера сражение завершилось полным разгромом франко-испанского флота. Англичане полностью сожгли один («Ахилл») и захватили 17 неприятельских кораблей (8 французских и 9 испанских). Сами они при этом потерь не имели (16 их кораблей, правда, были серьезно повреждены и отправлены назад в Англию). Потери англичан составили примерно 1600 человек убитыми и ранеными, а испанцы и французы потеряли более 7 тысяч человек убитыми, ранеными и взятыми в плен. Командующий испанскими силами вице-адмирал Гравина был смертельно ранен, а сам Вильнёв, чей флагманский корабль «Буцентавр» лишился всех мачт, попал в плен.

В сражении при Трафальгаре адмирал Вильнёв проявил личное мужество, но так и не смог повлиять на его исход. Как написал А. З. Манфред, «французский флот был неизмеримо слабее английского, и не вина Вильнёва, а его трагедия состояла в том, что он не смог одолеть могучего противника». Титулованного пленника вместе с другими его товарищами по несчастью доставили в Англию.

Узнав о разгроме своего флота, Наполеон был крайне опечален. О Вильнёве император с негодованием сказал:

— Этот офицер в генеральском чине не был лишен морского опыта, но ему не хватало решимости и энергии. Он обладал достоинствами командира порта, но не имел качеств, необходимых солдату.

В Англии Вильнёва и других офицеров поместили, конечно же, не в тюрьму, а в укрепленную загородную резиденцию, где они могли жить относительно свободно, а охрана предназначалась в основном для их же защиты от проявлений неприязни со стороны местного населения. Вильнёв был поселен в один дом с другими старшими офицерами, где все ели за одним столом. Вице-адмирал был мрачен и проявлял эмоции только тогда, когда газеты объявляли об очередной французской победе.

Так продолжалось с октября 1805 года по апрель 1806 года. Дни были похожи один на другой и тянулись неимоверно долго, а когда наконец пробил час освобождения, предстоящее возвращение во Францию не показалось Вильнёву концом всех его мучений. Драма Трафальгарского разгрома и чувство стыда за потерянный флот причиняли ему боль, он даже несколько раз обращался к врачам. Он прекрасно понимал, что во Франции его ждет испытание пострашнее английских ядер: его ждал суровый отчет перед императором и, без сомнения, военный трибунал.

* * *

Пробыв шесть месяцев в плену, Вильнёв был освобожден под честное слово не служить более против англичан и отправлен на родину в порт Морле. 15 апреля 1806 года он высадился на французскую землю и 17-го уже был в городе Ренне. Там ему было приказано остановиться и ждать новых распоряжений из Парижа. В Ренне адмирал остановился в гостинице «Hotel de Patrie», располагавшейся на улице де Фулон в доме № 21.

Ожидая своей дальнейшей участи, он стал вести затворнический образ жизни, избегая общественных мест и длительных прогулок по улицам города. «Казалось, что он весь погружен в мрачную меланхолию», — заметил впоследствии один из свидетелей событий. Перед глазами 42-летнего вице-адмирала раз за разом вставали картины его последнего сражения… Нет! Быть разбитым при Трафальгаре — это не лучший способ стать знаменитым!

Вильнёв уже знал о том, что Наполеон сказал на следующий день после разгрома: «Французскому флоту не хватает человека с характером, хладнокровного и отважного. Такой человек, возможно, однажды найдется, и тогда мы посмотрим, что могут наши моряки».

Это означало, что его военная карьера закончена.

Понимая это, Вильнёв написал морскому министру Декре:

«Я глубоко поражен масштабом своего несчастья и всей ответственностью, которая легла на меня после этой ужасной катастрофы. Мое самое большое желание состоит в том, чтобы иметь возможность, как можно раньше, предоставить Его Величеству или объяснение своего поведения, или же самого себя, как жертву, которая должна быть принесена, но не во имя знамени, которое, осмелюсь сказать, осталось незапятнанным, но ради тех, кто погиб в результате моей неосторожности, моей непредусмотрительности и моих оплошностей».

Дени Декре. Этот-то был по крайней мере военным моряком, вице-адмиралом, его боевым товарищем, в конце концов. Он все правильно поймет и ответит ему, Вильнёв был в этом уверен.

18 апреля Декре ответил ему:

«Я еще не получил от Его Величества распоряжений, касающихся вас. Пусть это будет чуть позже, но это может означать, предупреждаю вас, что не следует неблагоприятно оценивать намерения Его Величества».

Вот даже как? Тогда, может быть, еще не все потеряно!

Но 22 апреля 1806 года случилось непредвиденное. Адмирал Вильнёв был найден мертвым в своем номере гостиницы «Hotel de Patrie». Самоубийство — дало заключение быстро законченное официальное расследование, убийство — несмотря ни на что, провозгласило общественное мнение.

Не утихли споры вокруг этой весьма странной смерти ни через десять лет, ни через двадцать. Слухи, подтверждавшие или отрицавшие различные версии смерти Вильнёва, продолжали и продолжают множиться. В частности, Льюис Голдсмит в своей книге «Секретная история двора и кабинета Сен-Клу», изданной в Нью-Йорке в 1807 году, уверяет, что Вильнёв был убит четырьмя мамлюками из личной охраны Наполеона.

Английский врач Эдвард Барри О’Мира, близко общавшийся с Наполеоном на острове Святой Елены, в своих воспоминаниях воспроизводит следующую версию смерти Вильнёва, якобы высказанную самим императором:

«Вильнёв, очень глубоко воспринял свое поражение. <…> Когда он вернулся во Францию, я приказал ему оставаться в Ренне и не приезжать в Париж. Вильнёв боялся предстать перед военным трибуналом за то, что ослушался моих приказов, и это привело к потере флота. Мои приказы состояли в том, чтобы не поднимать паруса и не ввязываться в бой с англичанами. Он решился на самоубийство. <…> Когда его комната была открыта, его нашли со стилетом в груди. <…> Он не должен был делать этого; это был храбрый человек, хотя и лишенный таланта».

Крайне интересной представляется информация, отмеченная в полицейском отчете, где было сказано, что Вильнёв погиб от шести ударов ножом. Факт того, что удар был не один, приводится в различных исследованиях. В частности, американский историк Вильям Миллиган Слоон пишет:

«22 апреля злополучного адмирала нашли мертвым в комнате, с несколькими колотыми ранами в груди, причем в последней ране торчал нож».

Кто-нибудь когда-нибудь видел человека, шесть раз подряд ударившего себя ножом?

Значит, было совершено преступление, а при расследовании любого преступления наиважнейшим является вопрос: кому это выгодно?

Нужно ли было Вильнёву кончать жизнь самоубийством? Да вроде бы как и не нужно.

Во-первых, его не арестовали и не разжаловали. Причину этого называет профессор Слоон:

«Упреки, которыми осыпал Наполеон Вильнёва, оказывались, надо полагать, не вполне заслуженными».

Во-вторых, зачем кончать жизнь самоубийством человеку, который, по словам того же Слоона, только что сам «отправил Наполеону письмо, в котором просил аудиенции для личных объяснений с императором».

В-третьих, лишь за четыре дня до этого он получил из Парижа ободряющее сообщение от министра Декре, который постоянно контактировал с императором и которого Вильнёв считал своим другом, и тот писал, что «не следует неблагоприятно оценивать намерения Его Величества». Даже в худшем для себя варианте с военным трибуналом он имел возможность постоять за себя и открыто рассказать всю правду о плачевном состоянии наполеоновского флота, о противоречивых приказах из Парижа, о ненадежности испанских союзников и т. д. Как утверждает Альфред Мэхэн, «Вильнёв проницательно и вполне верно оценивал отрицательные стороны вверенных ему сил, так же как и многие данные, говорившие против успеха предприятия».

Похоже, что этого-то больше всего и боялся Наполеон. Публичные разоблачения ему были явно не нужны.

Наполеон был предшественником и мастером искусства манипуляции толпой и пропаганды.

Роже Дюфрес, французский историк

Глава 14. «Свободная пресса» при Наполеоне

Наполеон смотрел на газеты как на такое зло, без которого вовсе обойтись уже, к сожалению, невозможно.

Е. В. Тарле

Ах! Свобода печати, свобода печати! Снимите намордники с ваших парижских журналистов, и вы увидите настоящую грызню!.. К дьяволу весь этот галдеж!

Наполеон

Сразу после революции 1789 года французская пресса не встречала более никаких преград: все мнения могли высказываться, каждая партия получила право выступать на газетно-журнальной сцене.

Однако уже к 1792 году роялистские издания исчезли, а их редакторы или эмигрировали, или погибли на эшафоте. Господство демократической журналистики продолжалось до ареста Робеспьера, а потом правление во Франции перешло в руки буржуазии, а она начала одинаково преследовать как роялистов, так и демократов. Масса газет и журналов всевозможных оттенков были запрещены во времена Директории, и таким образом Наполеону была облегчена возможность окончательно разделаться с свободой мысли и слова в стране.

Многие историки отмечают, что Наполеон не любил журналистику просто потому, что он не допускал независимости мысли, не терпел ни споров, ни противоречий. По его убеждению, все писатели и мыслители были не что иное, как идеологи, другими словами, пустые мечтатели, всегда готовые обратиться в противников его деспотизма, а посему они не заслуживали никакой пощады и снисхождения. Своему старшему брату Жозефу, в бытность его королем Неаполя, Наполеон писал:

«Вы очень близки с литераторами и учеными: это кокетки, с которыми иногда можно обмениваться любезностями, но их ни под каким видом не следует брать себе в жены или в министры».

Но тогда Наполеон уже был императором, однако и задолго до этого газеты и журналы возбуждали в нем сильнейшую антипатию, так как с самых первых его шагов на политическом поприще между восторженными похвалами ему нередко приходилось слышать неподкупные приговоры суровых журналистов-республиканцев или насмешки журналистов-роялистов, получавших за то деньги от эмигрантов и английского правительства.

Тогда Наполеон не имел еще достаточно сил, чтобы разом покончить с неприятной ему журналистикой, а вот в первый же год Консульства, как отмечает Е. В. Тарле, пресса «была задавлена быстро и бесповоротно».

То, что Шатобриан назвал «завоеванием страны одним человеком», стало для Франции катастрофой.

Роже Дюфрес, французский историк

* * *

Едва Наполеон стал первым консулом, он тут же поспешил отмстить журналистам. Постановлением от 17 января 1800 года он водворил во Франции «царство молчания», и средства к тому были употреблены самые простые и незамысловатые: он распорядился о запрещении всех политических журналов за исключением 13 надежных и безвредных для него лично, а кроме того, на будущее было строго запрещено открывать вновь какое бы то ни было периодическое издание.

Е. В. Тарле по этому поводу пишет:

«У Наполеона антипатия к периодической печати всегда смешивалась с презрением. Он этой печати как будто не боялся и вместе с тем зорко, с болезненной подозрительностью следил за ней, выдумывал небывалые вины. Он начисто изъял из сферы обсуждения всю внутреннюю и всю внешнюю политику и считал великой милостью дозволение редким уцелевшим при нем органам прессы помещения лишь самых коротеньких чисто информационных заметок „политического характера“, то есть попросту заметок о новостях, коротеньких сообщений о фактах. И все-таки эти запуганные льстивые газеты, не смевшие ни о чем иметь свое суждение <…> казались всемогущему властелину все-таки ненужными и неприятными, и вечно он возвращался к мысли, нельзя ли из многих газет сделать немногие, а из немногих одну».

Собственно, он так и сделал. Его первым делом стало закрытие 60 газет из 73 существовавших. То есть он единовременно уничтожил все парижские политические газеты, кроме 13, да и над теми, как отмечает Е. В. Тарле, в течение всего его царствования «висел дамокловмеч. тем более грозный, что решительно нельзя было догадаться, за что именно и когда именно он упадет и убьет».

По сути, уцелевшие печатные органы были отданы в полную власть министра полиции и префектов, которые (каждый в своем департаменте) могли закрывать издающуюся там газету и при этом лишь просто доносить о последовавшем закрытии в Париж.

Протестовать никто не посмел.

* * *

Ну, казалось бы, что могло быть смиреннее запуганного «Journal des debats»? Но вот что, оказывается, случилось с этой газетой в сентябре 1800 года. Один из префектов написал тогда министру полиции:

«Согласно письму вашему от 3-го числа сего месяца, я послал за собственником „Journal des debats“, чтобы объявить ему, что его газета будет закрыта, если она по-прежнему будет составляться в дурном духе (etre redigee dans un mauvais esprit)».

Отметим, что газета «Journal des debats politiques et litteraires» («Газета политических и литературных дебатов») выходила в Париже с 1789 года и быстро стала наиболее читаемой.

С 1791 года она стала трибуной для выступлений якобинцев. А в 1799 году ее за 20 тысяч франков приобрел Луи-Франсуа Бертен (старший) и его брат, и газета встала в роялистскую оппозицию к политике Наполеона. Кстати, Фуше, тогдашний министр полиции, не раз потом говорил, что эта покупка была сделана при содействии англичан, бывших тогда отъявленными врагами Франции.

Бертен умел приобретать талантливых сотрудников, поощрял молодые таланты и не скупился на вознаграждения за интересные статьи.

Наполеон, казалось, был в состоянии обеспечить покой, которого так жаждала буржуазия, и она охотно уступила ему всю власть. В сущности, однако, новый властитель и не думал о покое; его честолюбивые замыслы росли с каждым днем, а вместе с тем среднее сословие все более и более склонялось к прежнему порядку, господствовавшему до революции. Так вот «Journal des debats» под руководством Бертена явился представителем такой тенденции, а буржуазия в благодарность за это поддерживала газету, и у нее было больше всего подписчиков.

Это не ускользнуло от подозрительного внимания Наполеона, и он поручил Рёдереру (сначала барону, а потом графу Империи) представить свое мнение о газете, Рёдерер быстро составил пространную записку, которую вполне можно считать образцовым в своем роде литературным доносом.

Вот фрагменты из этой записки Рёдерера:

«Гражданин первый консул! Согласно желанию вашему, я с особенным вниманием прочитал все номера „Journal des debats“ и „Le publiciste“ за нынешний год. <…> Они весьма несходны между собою: цели их кажутся противоположными. „Journal des debats“ имеет определенный характер, у „Le publiciste“ — только оттенки. Первый рассчитывает на страсти, второй — только на любопытство; у первого от десяти до двенадцати тысяч подписчиков, у второго — не выше четырех тысяч. Следовательно, гражданин первый консул, мне кажется, что „Journal das debats“ должен более заслуживать ваше внимание. <.>

В газете беспрестанно оплакиваются настоящее положение Франции, развращение нравов, бедствия, претерпеваемые добрыми людьми, — это настоящая сатира. <.> Однако от времени до времени там попадаются похвалы первому консулу, но вместе с тем никогда не встретишь одобрения администрации, чиновника гражданского или военного. Похвалы первому консулу всегда расточаются за льготы, предоставляемые им духовенству, за намерения, ему приписываемые касательно восстановления старинных учреждений и разрушения новых. Впрочем — упорное молчание о том, что делает прекрасного и великого первый консул; упорное молчание об удачных результатах его трудов. <.>

„Journal des debats“ беспрестанно обращает внимание и вызывает уважение к веку Людовика XIV. В нем одном находит он великих писателей, великих правителей, великих военачальников, знаменитых иерархов, великого короля. <.>

Я не знаю, имеют ли сотрудники или редакторы этой газеты политическую цель и действуют ли систематически, но последствие, выводимое недовольными из чтения этой газеты, есть то, что для счастья общества необходимо подчинить будущее Франции принципам конца царствования Людовика XIV — это значит неограниченная власть государя над своими подданными и духовенства над государем; это значит — надобно прибегнуть к Бурбонам, чтобы возродить царство Бурбона; это значит, что на ваше правительство, гражданин первый консул, следует смотреть как на мудрое и великодушное interim, подготовляющее счастливый возврат тех, которых называют законными наследниками трона. <…>

Если из двенадцати тысяч подписчиков, которых имеет „Journal des debats“, четыре тысячи обыкновенных любопытных, не ищущих и не понимающих в нем ничего, кроме новостей, то четыре тысячи, сверх удовлетворения своего любопытства, находят пищу невинному злословию и, наконец, только четыре тысячи почерпают из него ложные идеи и ложные надежды. Я полагаю, что было бы чрезвычайно неудобно и нисколько не выгодно вовсе запретить эту газету. Запрещение раздражит двенадцать тысяч лиц, из которых восемь не догадаются о причине того, но раздражение последних ободрит толки тех, которые будут искать ее в злонамеренном удовольствии, испытываемом ими при чтении газеты. Да и притом они не будут от того менее преданы своему делу, а правительство утратит возможность знать, при помощи реестра подписчиков газеты, число и имена их.

Впрочем, значительное количество подписчиков „Journal des debats“ есть обстоятельство, из которого правительство может извлечь огромную для себя пользу, так как оно доставит ему возможность, без ведома самих злонамеренных, склонить их к государственным интересам. В этих видах необходимо, чтобы издатель и редактор этой газеты был выбран самим правительством, получал бы от него жалованье и в то же время имел бы выгоды собственно от газеты, но они должны быть менее значительны, чем жалованье. В распоряжении этого-то лица будет внутренняя цензура всего, входящего в газету; он

Интерим (лат. interim — „промежуточный“). станет вычеркивать и переправлять все, что не согласуется с правительственными видами; будет составлять и печатать небольшие статейки, выгодные для правительства и в то же время согласные с тоном газеты, так, чтобы они могли считаться за написанные обычными его сотрудниками. Одним словом, редактор от правительства будет поступать так, что газета произведет иное впечатление на читателей, а последние не заметят перемены и не будут подозревать постороннего влияния».

После этого по распоряжению Наполеона на газету был совершен «наезд», и она получила название «Journal de l’Empire» («Газета Империи»). Причем она не просто получила другое название, ей пришлось потом искусно скрывать между строками свои реальные взгляды, а по сути — стать послушным эхом официального наполеоновского «Монитора» («Moniteur»).

И лишь в 1814 году Бертен смог вернуть своей газете первоначальное название. Он открыто стал на сторону роялистов, за что, впрочем, во время Ста дней газету у него отобрали.

* * *

Но это все будет потом, а пока же, став императором, Наполеон (в 1804 году) постановил следующее:

«Комиссии из семи членов, избранных сенатом из своей среды, поручается бдить над свободой прессы. Не входят в круг ее ведения произведения, которые печатаются и раздаются по подписке и в периодические сроки. Эта комиссия будет называться сенаторской комиссией свободы прессы».

Через две недели после учреждения этой комиссии ее членами были избраны сенаторы Гара, Жокур, Рёдерер, Деменье, Шассэ, Порше и Даву.

Чуть позже, 4 апреля 1807 года, то есть в промежуток времени между сражениями при Эйлау и при Фридланде, Наполеон писал министру полиции:

«Все читают „Journal de l’Empire“, и если он станет стремиться причинить зло государству, то мы не нуждаемся в том, чтобы „Courrier français“ нас об этом предупреждал».

А потом он вдруг решил закрыть «Courrier français» — за его «излишнюю ретивость». Точнее, за то, что газета осмелилась говорить о новой династии (восхваляя ее) и о Бурбонах (пороча их). Наполеон приказал:

— Как только эта газета заговорит о Бурбонах или о моих интересах, закройте ее.

Почему? Да потому, что ему не нравилось, когда газеты полемизировали, даже если полемика касалась совсем посторонних политике сюжетов.

— Я не придаю никакого значения спорам этих дурачков, — говорил император.

Но при этом он грозил прогнать редактора «Journal de l’Empire» и заменить его другим именно вследствие полемических увлечений. В том же 1807 году он писал Жозефу Фуше:

«Придет время, когда я приму меры и отдам эту газету, единственную, какую читают во Франции, в руки более разумного и хладнокровного человека».

В январе 1809 года Наполеон приказал:

«Я полагаю, что было бы полезно приказать написать несколько хороших статей, которые бы сравнивали несчастье, угнетавшее Францию в 1709 году, с цветущем состоянием Империи в 1809 году».

К этому он добавил, обращаясь лично к Жозефу Фуше:

«У вас есть люди, способные написать на эту очень важную тему пять-шесть хороших статей, которые дадут хорошее направление общественному мнению».

Все предельно четко и ясно!

Пресса, раз уж она должна была существовать, обязана была сделаться органом его личного мнения, и только.

Протестовать никто не посмел.

Деспотизм проявлялся прежде всего в «управлении мозгами». Наполеон всегда был несравненным гением в искусстве пропаганды.

Роже Дюфрес, французский историк

Но в 1810 году Наполеон задумал новые меры по обузданию печати. В частности, 5 февраля 1810 года он учредил должность особого «главного директора», который должен был находиться под прямым начальством министра внутренних дел и заведовать «всем, что относится к печатанию и к книжной торговле». Тем же декретом устанавливалось, что число типографий в Париже не должно превышать 60, число типографий в департаментах тоже должно быть впредь фиксировано (но точная цифра пока не приводилась). Министр должен был решить, какие именно из существующих типографий должны закрыться. При этом предусмотрительно указывалось, что владельцы этих внезапно закрываемых типографий получат вознаграждение из средств тех типографий, которые не будут закрыты.

Главным директором печати был назначен член Государственного совета Жан-Мари Порталис, а в подмогу ему дали девять императорских цензоров.

1810 году вообще суждено было стать памятным в истории французской печати. Наполеон стоял на вершине могущества и славы, вся Европа перед ним преклонялась, но ему этого было мало, и 3 августа он подписал декрет, которым разрешал издавать в каждом департаменте (кроме департамента Сены) лишь одну газету и ставил эту газету под власть местного префекта, который мог разрешать или запрещать выход номеров, назначать главного редактора, редактировать тексты и т. д.

Но и это показалось императору слишком либеральным.

В конце 1810 года был составлен проект декрета о газетах, издающихся в Париже. Согласно этому декрету, число газет в Париже, публикующих политические или внутренние известия, сводилось к трем начиная с 1 января 1811 года («Journal de I’Empire», «Le publiciste» и «La Gazette de France»).

А что же было делать с остальными? Очень просто: министры внутренних дел и полиции должны были представить в 15-дневный срок на одобрение Наполеона «все меры, необходимые для соединения уничтоженных газет с сохраненными».

Е. В. Тарле по этому поводу пишет:

«Смертный час для всех почти газет пробил в 1811 году. Издатели были объяты трепетом, едва только пронесся слух о предстоящем закрытии почти всех газет. Некоторые бросились с самыми униженными мольбами в министерство полиции, другие обнародовали торжественные манифесты с изъявлением своих чувств к правительству. Вот образчик: „Journal du soir“ существует уже двадцать лет… Никогда он не был ни приостановлен: ни арестован. У него четыре тысячи подписчиков… Его дух — в том, чтобы не высказывать политических мнений, кроме тех, которые правительство считает подходящим распространять. <…> Он обязан своим процветанием своему постоянному беспристрастию и своей осторожности, именно этим, кажется, он приобрел права на благосклонное покровительство правительства, которому никогда не был в тягость, в котором никогда не возбуждал неудовольствия». Но и этого мало: «„Journal du soir“ хотел бы отныне стать совсем правительственным и быть еще полезнее казне и т. д. Все эти изъявления чувств не помогли, и „Journal du soir“ был в числе прочих уничтожен. Вообще на Наполеона никакие унижения со стороны представителей прессы нисколько не действовали. Общий тон насмешливой грубости и нескрываемого презрения к печати никогда у него не менялся сколько-нибудь заметно».

В 1811 году дело было завершено: декретами от 18 февраля и 17 сентября Наполеон просто конфисковал уцелевшие газеты, то есть экспроприировал их у собственников и передал право владения казне и им же самим назначенным «акционерам». Мотивировалась эта экспроприация тем, что ведь не было никогда дано прежним собственникам «концессии» от государя, а между тем такая «концессия» необходима. Но почему необходима?

Русский публицист В. В. Берви-Флеровский отвечает на этот вопрос так:

«Сделав из журнального дела монополию, Наполеон употребил журналы как средство для обогащения своих родственников».

Именно так, ведь Наполеон назначил своих родственников «акционерами» в самых распространенных газетах.

В конечном итоге в 1811 году в Париже осталось всего четыре ежедневные газеты («Journal de I’Empire», «Journal de Paris», «La Gazette de France» и «Moniteur»).

При этом газету «Монитор» Наполеон сделал единственной официальной газетой Франции, предоставив ей множество привилегий, важнейшей из которых было дарованное ей монопольное право на публикование политических новостей. Император лично следил за содержанием этой газеты, в которой он видел «эхо» своего голоса, лично участвовал в ее редактировании и, по сути, установил над нею свою личную цензуру. Всем же остальным в области политической проблематики были дозволены лишь прямые перепечатки и извлечения из «Монитора».

* * *

Обрезанная таким образом журналистика не могла иметь никакого значения и, следовательно, не представляла опасности. Газеты не смели произнести ни единого слова, которое могло бы не понравиться Наполеону, а то, что он хотел сделать известным, им невозможно было не сказать. Но и такое положение газет казалось Наполеону неблагонадежным.

Газетчиков император презрительно называл «бумагомарателями», а посредством газет он старался снискать себе расположение публики, привлечь ее на свою сторону, причем не ссылками и арестами, а ловкими статейками, искусным подбором того, что без опасения можно было предать так называемой благодетельной гласности, и еще более искусным умолчанием того, что простаки-читатели не должны были знать.

Конечно же, в этом он просто вынужден был опираться на профессионалов. Одним из таких профессионалов стал Жозеф Фьеве, работавший в 1800–1803 годах хроникером в «La Gazette de France». Наполеон сделал его главным редактором трансформированного «Journal de I’Empire».

Одаренный немалым литературным талантом и особенным даром наблюдательности, Фьевe был в то же самое время одним из тех «литераторов-проходимцев», которые готовы писать что угодно, участвовать в каких угодно изданиях, кидать грязью, в кого укажут, — лишь бы только была несомненная надежда на получение приличного гонорара. Он был сначала республиканцем, но это не приносило никакого дохода. Тогда он вступил в контакты с роялистами, и это уже было повыгоднее. Когда же Наполеон набрал силу, Фьеве посчитал, что тот может платить ему подороже роялистов, и он принял предложение тогда еще первого консула поехать в Англию, чтобы оттуда (разумеется, за деньги) посылать во французский журнал «Меркурий» бранные письма против англомании и всей так называемой философии XVIII столетия. Все это так понравилось Наполеону, что он по возвращении Фьевe из Англии принял его весьма ласково и предложил, чтобы он и в Париже продолжал с ним контакт и, нисколько не стесняясь, сообщал свои впечатления о современных событиях и лицах.

То есть фактически Жозеф Фьевe стал тайным агентом Наполеона. Для простых же людей он оставался «истинным французом», высказывающим свое мнение по любому вопросу. И что характерно, после падения Наполеона этот самый Фьеве вновь стал роялистом и писал королю литературные письма, в которых бранил революцию и Империю, а Наполеона называл исключительно Буонапартом.

* * *

В. В. Берви-Флеровский характеризует политику Наполеона в этой области весьма жестко:

«Франция замолчала, умственное движение в ней прекратилось, и Наполеон начал делать такие вещи, которые были бы простительны разве только для умалишенного, ради его болезненного состояния. Когда журналы отказывались льстить и ограничивались только тем, что удерживались от всякой оппозиции, то их запрещали и конфисковали. Пресса была окончательно подавлена и скована, но Наполеону казалось, что этого все еще мало, и постоянно появлялись новые законы. Замечательны, например, строгие уголовные законы, направленные на духовенство; всякое суждение, даже самое невинное, о правительстве, о законах или даже о чиновниках, не только печатное, но и письменное и словесное, могло повлечь за собой для них самые опасные последствия. Все это было проведено в жизнь Наполеоном с самой строгой последовательностью, и общество не только допускало это безропотно, но окружало его восторгами и лестью, которая прилична была только для какого-нибудь восточного деспота».

* * *

Такая вот «свобода прессы»…

Наполеон управлял всем и на все находил время. Например, едва только был заключен Тильзитский мир, как он приказал газетам прекратить печатание статей и заметок против России, которые буквально только что им столь же категорически приказывалось печатать. 3 июля 1807 года Наполеон четко указал министру полиции Фуше:

«Смотрите, чтобы больше не говорилось глупостей ни прямо, ни косвенно о России».

Точка. Не обсуждается…

Плюс он приказал вообще поменьше давать в газетах известий о том, что делается в стране. «Зачем осведомлять врагов о том, что я делаю у себя?» — раздраженно спрашивал император у Фуше. И конечно же, не писать о генерале Моро, эмигрировавшем в Америку, не писать о передвижениях войск, не писать об армии вообще.

Протестовать никто не посмел.

С другой стороны, в минуты раздумья и откровенности Наполеон сам тяготился таким натянутым положением дел. «Пресса, — сказал он однажды в Государственном совете, — находится в полнейшем рабстве».

Это его раздражало.

В частности, его особенно раздражало то обстоятельство, что газеты, желая польстить ему, иногда вредят делу. Например, в последние недели его правления, когда шли битвы за битвами между наступающими союзниками и изнемогавшим уже Наполеоном, парижские газеты, превознося одну победу императора, писали с восторгом, что эта победа тем славнее, что на каждого француза приходилось три врага.

19 февраля 1814 года Наполеон гневно отчитал нового министра полиции Савари, герцога де Ровиго:

«Газеты редактируются без всякого смысла. Прилично ли в настоящий момент говорить, что у меня было мало войска, что я победил, внезапно нагрянув на неприятеля, что мы были один против трех? Нужно, действительно, чтобы вы в Париже потеряли голову, чтобы говорить подобные вещи, когда я всюду говорю, что у меня 300 тысяч человек, когда неприятель этому верит и когда нужно говорить это до пресыщения, Я создал бюро для руководства газетами, что же оно не видит этих статей? Вы могли бы знать, что здесь идет дело не о пустом тщеславии и что одно из первых правил войны заключается в том, чтобы преувеличивать, а не уменьшать свои силы. Но как заставить понять это поэтов, которые стараются польстить мне и национальному самолюбию вместо того, чтобы стремиться делать дело, Мне кажется <…> если бы вы отнеслись к этому с некоторым вниманием, то подобные статьи, которые суть не просто глупости, но губительные глупости, никогда не были бы напечатаны».

* * *

После того, как Наполеон признал свое поражение и отрекся от престола, Сенат опубликовал указ, в котором говорилось о полной свободе печати, «за исключением законной репрессии за преступления, которые могут произойти из-за злоупотребления этой свободой».

В указе также говорилось о том, что свобода, прессы — это одно из прав народа, что она «постоянно подвергалась насильственной цензуре Наполеона Бонапарта», а он «всегда прибегал к типографскому станку, чтобы наполнять Францию и Европу искаженными известиями, ложными началами, учением в пользу деспотизма, оскорблениями иностранных правительств» и т. д.

А в марте 1815 года Наполеон неожиданно покинул остров Эльба и возвратился в Париж. И тут же был издан декрет от 22 апреля 1815 года «О свободе печати», И якобы теперь взгляды Наполеона полностью переменились, и он стал верить в то, что свобода печати — это абсолютное благо, и он готов отстаивать эти принципы…

Но битва при Ватерлоо поставила крест на судьбе Наполеона. И практически тут же восстановленный «Journal des debats» отличился тем, что использовал все имевшиеся во французском языке бранные эпитеты для оскорбления и осмеяния того, перед кем эта газета еще совсем недавно униженно пресмыкалась.

Глава 15. Вимейро: позорная капитуляция или геройский подвиг?

Французы, совершенно разбитые, были вынуждены капитулировать.

Поль-Мари-Лоран де Л'Ардеш

Капитуляция — это, в военном отношении, бесчестящий акт. На подобные предложения нужно отвечать только выстрелами из пушек.

Наполеон

Наполеон ненавидел Португалию, поддерживавшую, несмотря на все его запреты, контакты с англичанами, а посему он несколько раз пытался ее завоевать. Надо сказать, неудачно. Маленькая Португалия так ему и не покорилась. Первый поход в Португалию был поначалу самым успешным, но завершился он весьма неоднозначно, и роль Наполеона во всем этом нуждается в развернутых комментариях.

В своих «Мемуарах» генерал Марбо написал:

«Португалия — страна в основном горная, в ней мало больших дорог. Бесплодные скалы, населенные полудикими пастухами, отделяют ее от Испании. Только с другой, южной стороны гор, на морском побережье, в долинах рек Тежу, Мондегу, Доуру и Минью есть плодородные земли и цивилизованное население».

Собственно говоря, с военной точки зрения Наполеон не считал Португалию серьезным противником, а намеченный поход туда легкомысленно называл «военной прогулкой».

Наполеон рассчитывал покончить с непокорной Португалией за несколько недель. 15 октября 1807 года он направил португальскому послу ультиматум, в котором заявил:

«Если Португалия не выполняет моих требований, дом Браганса не будет править в Европе уже через два месяца».

После этого, по его приказу, генерал Жюно отправился на юг Франции, где ему было приказано встать во главе специального корпуса, созданного совсем недавно именно для вторжения в Португалию.

Жюно прибыл в Байонну 5 сентября 1807 года и провел общий сбор полков и дивизий отданного под его командование корпуса. К сожалению, их он нашел в полном беспорядке. Дело в том, что основные силы французской Великой армии были сконцентрированы в Германии, Жюно же достались войска, наспех составленные из молодых рекрутов, плохо обученных и столь же плохо экипированных. Когда Жюно потребовал на это у военного ведомства денег, ему в резкой форме отказали. В результате генералу пришлось выделить средства из своих личных сбережений.

* * *

Корпус Жюно включал в себя три французские пехотные дивизии под командованием опытных генералов Делаборда, Луазона и Траво, а также кавалерийскую дивизию под командованием генерала Келлерманна. По данным генерала Тьебо, участвовавшего в походе, общая численность войск в корпусе Жюно составляла чуть больше 28 тысяч человек. Артиллерии было совсем мало -32 орудия и 6 гаубиц.

Как уже упоминалось, на две трети корпус Жюно состоял из молодых рекрутов, помимо французов и испанцев в ней было также немало швейцарцев, итальянцев и даже пруссаков.

17 октября 1807 года войска Жюно пересекли франкоиспанскую границу и двинулись в направлении Португалии.

В первый раз Наполеон вел войну, которая не была наследием Революции, но должна была служить интересам его династии.

Натали Петито, французский историк

В тот же день Жюно получил от Наполеона инструкции, в которых, в частности, было сказано:

«Второй обсервационный корпус к 1 декабря будет собран в Байонне, и он будет состоять из 30 тысяч человек, в том числе из 5 тысяч человек кавалерии. В любом случае вас поддержат. <…> Нужно, чтобы вы были в Лиссабоне 1 декабря, как друг или как враг».

При этом Наполеон, занятый другими делами, даже не потрудился дипломатически известить Испанию о том, что французские войска пройдут через испанскую территорию.

В своих «Мемуарах» генерал Марбо пишет:

«Наполеон презирал жителей Пиренейского полуострова. Он считал, что достаточно показать им французскую армию, чтобы привести их к повиновению. Это убеждение обернулось роковой ошибкой! Не зная о всех трудностях, которые встретила армия Жюно на марше, император слал приказ за приказом: продвигаться быстрее. Жюно старался исполнить распоряжения императора. Вскоре его армия новобранцев, в сущности, еще детей, растянулась по всей дороге от Байонны до Саламанки».

К счастью, в тот момент Испания еще не вступила в войну с Францией. Более того, проходя через территорию Испании, корпус Жюно усилился тремя испанскими дивизиями, превратившись в некое подобие экспедиционной франко-испанской армии. По данным Рене Шартрана, численность испанского контингента в армии Жюно составила около 26 тысяч человек при 44 орудиях.

Военный историк Дэвид Чандлер особо подчеркивает тот факт, что Жюно «двигался с удивительной скоростью и энергией».

Но тут произошло непредвиденное: на марше от Саламанки до португальской Алькантары вдруг начала резко меняться погода, похолодало, вдруг пошел мокрый снег, дороги испортились. Особенно холодно было по ночам. Армия начала терять лошадей. Длинная колонна войск, тонущих в грязи орудий и телег растянулась на много километров. Новобранцы Жюно, изнуренные ужасными лишениями и усталостью, еле выдерживали переходы через непроходимые овраги и горные реки, в которых многие нашли свою погибель. Провианта не было. Французы грабили местных крестьян, а те мстили, где могли.

Генерал Тьебо в своих «Мемуарах» описывает дорогу от Алькантары до Абрантиша так:

«Это был марш голодных, марш истощения и непогоды, марш без дорог и без крова посреди скалистых гор, марш, который лишь за два последних дня стоил одной лишь испанской дивизии генерала Караффа тысячи семисот — тысячи восьмисот погибших от голода и усталости, утонувших в горных потоках и разбившихся в пропастях».

Жюно в те дни писал жене:

«Смерть от пули — это жребий солдата. Но встретить ее в пропасти, в потоке, на краю дороги, заблудившись в пустыне, или быть заколотым во время сна, — вот такая смерть отвратительна и страшна для солдата, и против нее-то смело шли молодцы мои».

В дивизиях Жюно начали все чаще отмечаться случаи дезертирства. Отличались здесь прежде всего испанские солдаты и офицеры, которые вовсе не горели желанием умирать за интересы своих французских «союзников».

«Проклятая страна, мы все здесь погибнем…» — неслось по колоннам.

* * *

Несмотря ни на что, армия Жюно кое-как добрела до стен Лиссабона. По словам историка А. З. Манфреда, армия дошла до португальской столицы «в крайне жалком состоянии. Шестинедельный поход не только изнурил неопытных новобранцев, но и полностью деморализовал их».

Расчеты показывают, что общее расстояние от Байонны до Лиссабона, составлявшее чуть больше 850 километров, корпус Жюно покрыл за шесть недель, продвигаясь в среднем по 20 километров в день.

На подготовку к наступлению на Лиссабон у Жюно ушло совсем немного времени. Он лишь отобрал среди своих измученных солдат 1500 наиболее крепких и двинул их вперед. Ему не терпелось поскорее прибыть на место. Жюно шел на Лиссабон без кавалерии и артиллерии, практически без боеприпасов.

В этом был определенный риск, ибо португальский гарнизон, призванный защищать город, насчитывал примерно 12–15 тысяч человек. Генерал Марбо в своих «Мемуарах» даже назвал это решение Ж!юно «дерзкой вылазкой» и «авантюрным предприятием».

Но ничего страшного не произошло. Опять же к счастью, португальские принцы приняли решение не бросать своих солдат на завоевателей, и Лиссабон без единого выстрела стал добычей французской армии. При этом все члены королевского дома Браганса, бросив свою страну на произвол судьбы, бежали на корабли и, подняв паруса, взяли курс на Бразилию.

Произошло это позорное бегство 28 ноября, а 30 ноября 1807 года первые французские солдаты под командованием адъютанта Жюно полковника де Грансэня начали вступать в Лиссабон.

По свидетельствам очевидцев, 30 ноября весь день лил проливной дождь, а солдаты были похожи на «живые трупы». Это было всего неполных четыре батальона пехоты, без артиллерии, без кавалерийского прикрытия и почти без патронов. Чтобы ввести лиссабонцев в заблуждение, Жюно компенсировал недостаток войск весьма хитроумным способом. Он приказал одним и тем же батальонам по несколько раз проходить по одним и тем же улицам таким образом, что у жителей захваченного города сложилось впечатление, что Лиссабон оккупирован не горсткой измученных гренадеров, а мощной армией-завоевательницей.

На самом же деле потребовалось еще две недели, чтобы тысячи отставших и больных солдат армии Жюно подтянулись к Лиссабону. Даже не очень благоприятно настроенный в отношении Жюно генерал Марбо отметил:

«Надо отдать ему должное: собрав наконец свои войска, он постарался снабдить их всем необходимым. В декабре в армии было уже 23 тысячи солдат в довольно хорошем состоянии».

Описывая результаты похода армии Жюно на Лиссабон, многочисленные историки соревнуются в применении эпитетов, обозначающих крайнюю степень усталости людей и разложения боевых порядков. Как только не называют они армию Жюно: и «горсткой больных и умирающих», и «ордой оборванных солдат» и т. п. Луи Мадлен, в частности, использует для описания внешнего вида солдат Жюно такие термины, как «оборванные башмаки на веревочной подошве» и «лохмотья».

Но мало кому почему-то пришло в голову отметить беспрецедентность перехода, совершенного Жюно, а также факт успешного и быстрого выполнения поставленной боевой задачи. Ведь в конечном итоге целая страна площадью почти 92 тысячи квадратных километров (1/6 часть Франции) была завоевана ровно за один месяц силами крайне небольшой по численности армии, не превышавшей 26 тысяч человек. И сделано это было в крайне неблагоприятных географических и климатических условиях.

В сущности, из историков лишь Д. С. Мережковский отдает должное «быстроте и легкости, с какою генерал Жюно, в 1807 году, занял Португалию», да Жан Тюлар оценивает захват Лиссабона словами «операция прошла успешно».

Дэвид Чандлер в своей книге «Военные кампании Наполеона» пишет, что Жюно «точно выполнил приказ Наполеона», а также, говоря о переходе армии Жюно к Лиссабону, отмечает, что «это был непрерывный марш в лучших традициях Великой армии». По мнению авторов многотомного труда «Победы, завоевания, разгромы и неудачи французов в 1792–1815 годах», изданного в Париже в 1820 году, Жюно проделал «самый тяжелый и самый страшный марш, какой когда-либо могла осмелиться предпринять наступавшая армия».

Именно за эти «быстроту» и «успешность» португальского похода в целом, за столь ценимое Наполеоном возмещение «недостатка численности быстротой передвижения и эффектом внезапности» Жюно и получил от императора титул герцога д’Абрантес. Военный гений, каковым, без всякого сомнения, являлся Наполеон, любил повторять: «Военное искусство — это простое искусство, вся суть его в исполнении. Надо уметь быть медлительным в процессе принятия решения и стремительным в исполнении».

А совсем не военный гений — жена Жюно Лора д’Абрантес — по этому поводу (и с ней очень трудно не согласиться) написала в своих знаменитых «Мемуарах»:

«Португальский первый поход заслуживает почетное место в наших военных летописях, и чем больше он будет известен, тем больше он будет казаться удивительным. Он уже вполне достоин славы тем, что претерпела армия, переходя через Бейрские горы, В истории нашей недоставало примера малочисленной армии, которая одним страхом того, что могла сделать она, с таким предводителем, как Жюно, совершила подвиг, невозможный для других и с многочисленнейшей армией».

* * *

Отсутствие какого бы то ни было серьезного сопротивления делало численность французской армии в Португалии вроде бы вполне достаточной. Однако Наполеон приказал двинуть ей в поддержку через испанскую территорию корпус генерала Дюпона. Жюно, узнав о скором подкреплении и не ведая о готовившейся уже несколько месяцев в Англии экспедиции, был совершенно спокоен за свои позиции в завоеванной Португалии и начал, как пишет историк Луи Мадлен, «упиваться почестями, объектом которых стал представитель хозяина Европы».

Народ Португалии вроде бы, отнесся к французам вполне дружески. Многочисленные депутации являлись с поздравительными адресами. Правительственный совет, сформированный принцем-регентом перед отъездом в Бразилию, не демонстрировал никакого сопротивления; остатки португальской армии изъявили покорность.

Историк Адольф Тьер рассказывает:

«В Лиссабоне обнаружился прекрасный арсенал, годный для обеспечения армии. Нашлось и около трех тысяч хорошо подготовленных рабочих, желавших продолжать зарабатывать себе на жизнь, даже работая на французов. Жюно использовал их для ремонта и производства лафетов для многочисленных орудий, найденных им в Лиссабоне».

Кроме того, Жюно разделил Португалию на военные округа и захватил казну. При этом он, желая добавить себе популярности, в документе, в котором Наполеон требовал с португальцев уплаты 40 миллионов франков контрибуции, самопроизвольно зачеркнул цифру 40 и вместо нее написал 20. Взамен португальские радикалы, пообещали просить его себе в короли, В самом деле, португальская депутация даже отправилась в Париж с намерением представить Жюно Наполеону в качестве возможного короля. Эта депутация включала в себя 13 человек. В нее входили архиепископы, Лиссабона и Коимбры, маркизы де Пеньялава, де Валенса и де Мариалва, граф де Сабугал, виконт де Барбасена, отец и сын д’Абрантиши, государственные советники Алберту Форге и де Силва-Лейтау, а также господа Перейра де Меллу и Лоренсу де Лима[8].

К декабрю 1807 года Жюно со своим Генеральным штабом и 1-й дивизией генерала Делаборда располагался в Лиссабоне (генерал Делаборд был сделан губернатором португальской столицы), 2-я дивизия генерала Луазона занимала Синтру, Мафру и Торриш-Ведраш, 3-я дивизия генерала Траво, а также кавалерия генерала Келлерманна стояли севернее Лиссабона. Небольшие французские гарнизоны занимали крепости Альмейда, Абрантиш, Элваш, Пенише и др.

Северные области страны контролировались испанскими войсками генерала Таранко, расположившегося в Опорту. Испанская дивизия генерала Солано занимала юго-восток Португалии. Части дивизии генерала Караффа занимали Кашкаиш, Мафру, Сантарем, Сетубал и некоторые другие населенные пункты.

* * *

Армия Жюно быстро успела отдохнуть, перевооружиться и переодеться. Теперь она, по словам Адольфа Тьера, имела «вполне приличный вид».

15 декабря 1807 года Жюно приказал поднять над всеми фортами и крепостями французские флаги, заменив ими висевшие там до этого португальские флаги. Эта акция произвела самое негативное впечатление на местных патриотов, но никто не посмел высказаться против. В тот же день Жюно произвел в Лиссабоне парад своих приведенных в порядок войск.

А 15 января 1808 года Наполеон, как уже говорилось, даровал Жюно титул герцога д'Абрантес (Абрантес — французское произношение названия португальского городка Абрантиш). Звучало это очень красиво, хотя Португалия так официально и не признала за Жюно право на этот герцогский титул. Это имя испокон веков «законно» носили свои португальские аристократы, которые совсем не горели желанием принимать в свои ряды иностранных самозванцев. Однако Жюно было глубоко наплевать на эти португальские дворянские церемонии, и до самой смерти он подписывал все официальные документы, используя этот дарованный ему Наполеоном герцогский титул.

Казалось бы, дела обстояли просто замечательно. Но это только казалось. Историк А. З. Манфред, в частности, пишет:

«Португалия стала добычей французской армии. Но теперь, когда французское знамя развевалось над Лиссабоном и Жюно всемогущим властителем расположился в королевском дворце, у Бонапарта возникли сомнения: а зачем выполнять обязательства по договору в Фонтенбло? Зачем делить с кем-то Португалию?»

Наполеон вступил в сговор с испанским королем и с его министром Годоем о разделе Португалии.

Роже Дюфрес, французский историк

Естественно, Испании подобное понравиться никак не могло.

Кроме того, будучи взбешенным тем фактом, что королевское семейство Браганса и столь нужные корабли ускользнули из его рук, Наполеон приказал наложить на Португалию дополнительную контрибуцию в 100 миллионов франков (император все еще непоколебимо считал, что «война должна платить за себя»).

А еще по приказу Наполеона Жюно 22 декабря 1807 года распустил португальскую регулярную армию. При этом примерно 5–6 тысяч наиболее подготовленных солдат и офицеров, следуя инструкциям Наполеона, были размещены по французским дивизиям, а затем группами по тысяче человек отправлены через Саламанку и Вальядолид во Францию. Таким образом, была сформирована основа так называемого Португальского легиона, официально оформленного декретом от 18 мая 1808 года и просуществовавшего до 1812 года.

Очень важно отметить, что эти вполне лояльные к французам и достаточно боеспособные войска, столь нужные самому Жюно, ушли в Испанию и никакой помощи ему не оказали. Единственное, что удалось сделать Жюно, так это сформировать из португальцев так называемый Легион лиссабонской полиции, состоявший из 1200 человек, который был поставлен под начало французского эмигранта графа де Новиона.

* * *

Хотя Португалия и была уже полностью занята французскими войсками, Наполеон не торопился и лишь декретом от 1 февраля 1808 года установил в этом королевстве временное правительство под председательством Жюно, назначенного генерал-губернатором. Одновременно с этим Наполеон сообщил испанскому королю, что действие договора в Фонтенбло временно приостановлено.

Следует подчеркнуть, что за время своего правления в Португалии Жюно и сформированное им из приверженцев Франции временное правительство издали множество декретов, в частности об устройстве новых дорог и каналов, о развитии сельского хозяйства, а также об уничтожении злоупотреблений, укоренившихся в португальском обществе.

С правительством генерал Жюно поступил достаточно хитро. Распустив в феврале 1808 года существовавшую правительственную хунту (регентский совет), он, дабы погасить всякое недовольство, сформировал новое правительство, в котором количество министров-французов и министров-португальцев было одинаковым. Национальное чувство португальцев, таким образом, не было уязвлено, хотя все важнейшие решения принимали, конечно же, французы.

При Жюно Португалия вовсе не имела вида завоеванной страны. Частная собственность была неприкосновенной, торговля развивалась, жалованья прежнего правительства исправно выплачивались. К несомненным заслугам Жюно следует отнести и роспуск существовавшего в Португалии средневекового суда инквизиции. По словам генерала Тьебо, в оккупированной Португалии на шесть месяцев установился «глубокий мир».

Историк Жан Тюлар, на наш взгляд), высказывается излишне резко:

«Несмотря на настойчивые призывы либералов и франко-португальцев (таких, например, как промышленник Раттон), Жюно не торопился с проведением реформ. Он безучастно отнесся к указаниям Наполеона ввести Гражданский кодекс в Португальском королевстве, ограничившись созданием Португальского легиона. Быть может, он рассчитывал стать королем центральной части Португалии. <…> На этот счет существует немало бездоказательных утверждений. Так или иначе, его бездеятельность скомпрометировала французов».

На самом деле французов скомпрометировала не «бездеятельность» Жюно, а то, что, имея соответствующее предписание от Наполеона, он наложил на Португалию «чрезвычайную военную контрибуцию» в размере 100 миллионов франков. Этот факт, естественно, не вызвал большого энтузиазма среди португальцев.

* * *

Ситуация коренным образом изменилась в июле 1808 года, когда из Испании пришло сообщение о том, что французы потерпели жестокое поражение в сражении при Байлене[9]. Как пишет А. З. Манфред, это «вдохнуло мужество в португальцев».

Страсть Наполеона к завоеваниям пробудила в нем идею объявить несправедливую войну Испании. Эта идея не только подпортила его лавры, но впоследствии предоставила его врагам возможность уничтожить его могущество.

Луи-Эжен де Лабом, французский военный мемуарист

Распущенная регулярная португальская армия находилась под контролем и не представляла большой опасности. Но страна, проигравшая большую войну, вдруг как-то сразу воодушевилась и исподтишка начала вести войну малую, которая стала все более и более превращаться в безжалостную партизанскую войну не на жизнь, а на смерть.

Крестьянское воинство было вооружено вилами, косами, ножами и охотничьими ружьями. Оно избегало открытых пространств, а все, что хотя бы отдаленно напоминало лес, вселяло в него уверенность. Как пишет историк Вильям Миллиган Слоон, восставшие «смеялись над какими бы то ни было военно-научными правилами. Они собирались вместе, чтобы дать бой, а затем снова рассыпались, лишая таким образом врага возможности отплатить им ответным ударом».

Французские солдаты не привыкли к такому. Какая-нибудь беременная сантаремская крестьянка могла выполнять обязанности лазутчицы. В нападения на французские отряды зачастую оказывались втянутыми и женщины, и старики, и дети. Выстрелить или ударить ножом могли из-за любого угла.

На стенах тут и там стали появляться угрожающие призывы, из которых что-либо типа «Смерть французам!» казалось верхом деликатности и благожелательности.

По словам профессора Слоона, восстание «вспыхнуло до такой степени быстро и повсеместно, что отряды, на которые раздробилась французская армия, вынуждены были запереться в городах, где им удалось удержаться».

Инциденты с нападениями на французских солдат и офицеров повторялись многократно и начали вызывать легкую панику в войсках.

Наполеоновская система ведения войны имела свои ограничения. <…> Она действовала до тех пор, пока покоренные народы не начинали оказывать сопротивление.

Роже Дюфрес, французский историк

Историк Чарльз Исдейл выделяет ряд причин, повлиявших на бурное развитие вооруженных восстаний против французского владычества именно в таких странах, как Испания и Португалия.

Во-первых, отмечает он, проход французской армии по территории этих стран был чрезвычайно разорителен. «Несмотря на более или менее искренние попытки поддерживать дисциплину, солдаты пополняли свои пайки за счет селян, бросали в бивуачные костры мебель, оконные рамы, двери и заборы и повышали жалованье грабежом ценностей и дорогих безделушек».

Во-вторых, обращение французской армии с местным населением в этих странах не отличалось особой корректностью. Чарльз Исдейл пишет:

«Помимо постоянных грабежей солдаты зачастую напивались и безобразно себя вели, драки и дуэли были обычным делом, а обращение с местным населением варьировалось от просто грубого до совершенно зверского. И, разумеется, постоянным предметом вожделений были женщины».

В-третьих, французы, «уверенные в своем политическом и культурном превосходстве», относились к испанцам и особенно португальцам «как к отсталым, суеверным и неотесанным людям, находящимся во власти духовенства». Для французов Испания и Португалия являлись, по словам профессора Слоона, странами «инквизиции, невежества и нетерпимости».

В качестве четвертой важной причины вооруженных восстаний именно в Испании и Португалии Чарльз Исдейл выделяет нападки на имевшую здесь глубокие корни народную религию со стороны еще не забывших и находящихся под влиянием революции 1789 года французов, их «неуважение к духовенству и акты святотатства», ставшие обычным делом.

Отмечает Чарльз Исдейл и такие факторы возникновения массовых восстаний именно в Испании и Португалии, как географическая обособленность этих стран и их гористый рельеф, способствующие развитию партизанского движения. Кроме того, английский историк подчеркивает, что в этих странах, где «разбой и контрабанда были обычным элементом сельской экономики», имелись вековые традиции вооруженных столкновений мелких криминальных групп с отрядами органов безопасности. Отличными от европейских здесь были и традиции так называемой народной мобилизации, резко отличающейся от формального призыва в армию. В Португалии, в частности, сохранилось традиционное средневековое народное ополчение.

По мнению многих исследователей, враждебность к французской армии со стороны народа на Пиренейском полуострове имела главным образом не политический, а экономический, социальный и культурный характер. И уж, во всяком случае, народное сопротивление в Португалии никак не было связано с верностью династии Браганса.

Королевская семья, бежавшая в Бразилию, воспринималась здесь как бросившая своих несчастных подданных на милость завоевателей.

И еще — французам так и не хватило времени, чтобы интегрировать Португалию в наполеоновскую империю, как они поступали с остальными своими завоеваниями.

* * *

Итак, летом 1808 года в Португалии вспыхнуло анти-французское восстание. Испанские полки из дивизий генералов Таранко, Караффа и Солано, входивших в состав армии генерала Жюно, поддержали восставших, побросали занимаемые позиции и самовольно начали уходить в Испанию. При этом профранцузски настроенный генерал Солано был убит в Кадисе разъяренной толпой испанских фанатиков.

В Опорту испанским генералом Доминго Баллестой, заменившим умершего генерала Таранко, был арестован французский дивизионный генерал Кенель с его штабом, только что по приказу Жюно прибывший в город для того, чтобы возглавить оставшихся без командира «союзников».

В этой сложной обстановке Жюно проявил решительность и принял очень рискованное на первый взгляд решение разоружить все находившиеся в Португалии испанские войска. Решение это было частично выполнено, что произвело на не отличавшихся особой храбростью португальцев сильное впечатление, но оно уже ничего не могло изменить в целом. Курьеров Жюно перехватывали, все сообщения с Францией были прерваны.

Все чаще и чаще между отдельными французами и местными жителями происходили ссоры, при которых озлобление, разгораясь в яркую вспышку гнева, заканчивалось смертельными ударами португальского кинжала.

И на самого Жюно в Лиссабоне во время традиционного праздника Иисуса Христа готовилось покушение, которое, однако, было предотвращено.

В северной провинции Траз-уш-Монтиш в то время еще полковник Франсишку да Силвейра 6 июня возглавил восстание в долине реки Доуру, генерал Мануэл Жозе Гомиш де Сепулведа 9 июня поднял восстание в городе Браганса, полковник Лопиш де Соуза — на юге страны в Ольяне. При этом генерал де Сепулведа провозгласил реставрацию в Португалии власти бежавшего в Бразилию принца-регента.

11 июня 1808 года генерал Жюно обратился к португальцам с обращением:

«Португальцы!

После шести месяцев спокойствия вы рискуете увидеть мир в королевстве нарушенным из-за все возрастающего возмущения в испанских войсках, которые вошли в вашу страну для того, чтобы ее разделить. После того как 1 февраля я от имени Императора объявил, что начинаю правление во всей Португалии в целом, испанцы начали вступать в разногласия со мной. События в Испании, восстания в нескольких провинциях способствовали тому, что различные части испанских войск начали дезертировать. Начались провокации и насилия в отношении моих солдат. <…> Спокойствие было нарушено, а я вынужден был защищаться от войск, входивших в состав моей армии; я разоружил их. <…> Португальцы, я удовлетворен вашим положительным настроем, продолжайте доверять мне. Я даю вам слово, что буду защищать вашу страну от любого нашествия, от любой попытки разделения. Если придут англичане, мы вас защитим. Некоторые батальоны вашей милиции, а также полки, которые остались в Португалии, войдут в состав моей армии, чтобы защищать ваши границы; они научатся воевать, а я буду счастлив на практике передать несколько уроков, полученных от Наполеона, я научу вас побеждать».

Генерал Жюно с оставшейся в его распоряжении малочисленной французской армией принялся активно подавлять антифранцузские выступления. Прежде всего Жюно сформировал два отряда примерно по 4 тысячи человек под командованием генералов Луазона и Авриля. Первый был направлен на север страны в район Альмейды, второй — на юго-восток в сторону Кадиса. Это было все, чем он располагал; остальных ему едва хватало для несения гарнизонной службы.

Совершив решительный марш-бросок, генерал Луазон вступил в Альмейду. Пробыв там несколько дней и существенно усилив гарнизон крепости, 17 июня 1808 года с двухтысячным отрядом он вышел из Альмейды, а 19 июня подошел к городу Ламегу, пересек реку Доуру и атаковал восставших на ее правом берегу у деревни Пезу-да-Регуа.

Многотысячная толпа вооруженных португальских крестьян и ополченцев попыталась оказать Луазону сопротивление, но была отброшена к деревушке Тексейра. Но тут к восставшим подошло подкрепление. Это Франсишку да Силвейра с трехтысячным отрядом регулярной армии выдвинулся к Тексейре и возглавил все португальские войска, находившиеся на холмах между реками Доуру и Тамега. Бой возобновился с новой силой и длился весь день 21 июня. Генерал Луазон получил легкое ранение, понес потери и его отряд. Численность португальцев (если считать вместе с отрядами вооруженных крестьян и народного ополчения) почти в десять раз превосходила численность отряда Луазона, и ему пришлось повернуть назад за Доуру, чтобы перегруппировать свои силы. По словам генерала Фуа, «было безумием пытаться с двумя батальонами противостоять многочисленному и разъяренному местному населению, к тому же имея за спиной широкую реку».

Франсишку да Силвейра, воодушевленный своим первым успехом и получивший за него эполеты бригадного генерала, принялся преследовать Луазона и 22 июня атаковал французов у Ламегу. Огромные толпы местных крестьян поддержали своего героя, создав ему просто невиданное превосходство в живой силе. Два батальона пехоты, 50 драгун и шесть орудий генерала Луазона никак не могли сдержать яростные атаки нескольких десятков тысяч плохо вооруженных, но решительно настроенных португальцев, руководимых одним из лучших своих полководцев. Французы потеряли почти 400 человек и два орудия. Потери португальцев были несопоставимо большими, но что значили какие-то потери по сравнению с этой первой победой, одержанной над до этого окруженной ореолом непобедимости наполеоновской армией!

Не выполнив поставленной задачи и крайне разозленный этим обстоятельством, 30 июня генерал Луазон со своим отрядом, отбиваясь от яростных атак португальцев, укрылся за стенами крепости Альмейда. Со своим принципиальным противником генералом Силвейрой ему еще доведется встретиться через год в этих же местах, а пока надо было заботиться о сохранении отряда.

По дороге Луазон приказал сжигать любой населенный пункт, где только будут замечены признаки восстания. Так 29 июня на пути французов попалась деревня Серпентина, но местные вооруженные крестьяне сразу же разбежались при приближении французского авангарда, и деревня была спасена. 2 июля французами был оставлен и частично взорван форт Ла Консепсьон, находившийся недалеко от Альмейды.

В это время отряд генерала Авриля, двигавшийся в сторону Кадиса, получил приказ остановиться и занять города Евора, Эштремош и Элваш. Полковник Марансен с небольшим отрядом должен был выдвинуться к приграничной реке Гвадиана. В это время было получено сообщение о том, что большие массы восставших движутся со стороны Испании, грозя перейти Гвадиану и вторгнуться в провинцию Алгарви. Кроме того, 16 британских кораблей и 40 транспортов вошли в устье Гвадианы и высадили там десант, заняв город Фару. Находившийся там маленький французский отряд был вынужден сдаться. Тогда же был взят в плен и находившийся в госпитале Фару тяжелобольной французский генерал Морэн.

Полковник Марансен собрал всех имевшихся у него людей в районе города Метрола. Затем он выслал разведку в сторону города Бежа, занятого восставшими. Можно было обойти этот хорошо укрепленный город, но Марансен «счел необходимым утихомирить провинцию суровым примером». Он решительно атаковал восставших португальцев и нанес им чувствительное поражение: французы потеряли лишь 30 человек убитыми и около 50 ранеными, португальцы же потеряли более 1200 человек только убитыми. После этого отряд Марансена соединился с отрядом генерала Келлерманна.

Генерал Луазон, тем временем оставив в Альмейде небольшой гарнизон, а также раненых и больных (всего около 1250 человек), 3 июля двинулся на юг, буквально штыками прокладывая себе дорогу через провинцию Алта-Бейра, также охваченную восстанием.

По пути он подавил сопротивление португальцев в высокогорном городе-крепости Гуарде. Французы хладнокровно атаковали численно превосходившего их противника, захватили всю его артиллерию, убив почти тысячу португальцев.

5 июля в деревушке Аталайя два батальона легкой пехоты Луазона разгромили португальцев, руководимых местным кюре, также нанеся им огромные потери. По приказу Луазона было казнено большое количество пленных.

Примерно в это же время находившийся в Лиссабоне Жюно получил известие о том, что с севера на столицу движется 20-тысячный отряд вооруженных чем попало португальских крестьян. Жюно двинул против них все, что у него оставалось, — отряд генерала Маргарона. Бой произошел в районе Лейрии. Генерал Маргарон решительно атаковал и уничтожил почти 900 португальцев, захватив все их знамена. После этого отряд, преследуя бегущих португальцев, пошел на восток к Томару на соединение с отрядом генерала Луазона.

9 июля отряд Луазона уже был в Абрантише, а 11-го — в Сантареме. По данным генерала Тьебо, отступая из Альмейды, Луазон потерял 60 человек убитыми и 130–140 человек ранеными, потери же португальцев составили 4 тысячи человек.

Уже в Сантареме к отряду Луазона присоединились войска генералов Келлерманна, Томьера и Бренье.

После этого генерал Луазон, поддержанный генералом Келлерманном, славно отомстил португальцам в районе Алкобаса, буквально разнеся в пух и прах 15-тысячную толпу восставших.

Боевой задор португальцев в центральных районах страны начал постепенно угасать. Несмотря на численное превосходство, они ничего не могли противопоставить организованности и профессионализму французов.

После взятия Алкобасы генерал Луазон переместился к реке Тежу в город Сантарем, а оттуда был направлен в юго-восточную провинцию Португалии Алентежу для проведения карательной операции, аналогичной той, что он только что провел на севере. В этой миссии его сопровождали генералы Солиньяк и Маргарон.

25 июля отряд Луазона пересек реку Тежу, а 28-го уже был в Монтеморе. Там авангард Луазона встретился с авангардом португальцев и разгромил его, уничтожив около 50 человек и взяв в плен около 100 человек крестьян-ополченцев, которых из-за их жалкого вида приказано было отпустить по домам.

Основные силы противника были собраны в столице Алентежу крепости Эвора в 110 километрах от Лиссабона. 29 июля войска Луазона подошли к Эворе и были встречены огнем многочисленных стрелков и пяти орудий. Луазон приказал войскам остановиться и начал разведку боем. Справа от Эворы противник занимал высоты, переходившие в горы, левый же фланг его опирался на стены старинного городского замка.

Португальские войска в Эворе находились под командованием генерала Лейте и включали в себя не просто толпу ополченцев и крестьян (хотя и их под Эворой было предостаточно), а несколько частей регулярной армии, в частности 3-й португальский пехотный полк (848 человек), португальскую кавалерию (120 человек), 3-й португальский артиллерийский полк и т. д. И эти регулярные войска находились не в чистом поле, где преимущество хорошо обученных французов было очевидным, а были надежно укрыты за стенами Эворской крепости, казавшейся неприступной.

Поддержали португальцев под Эворой и испанские регулярные войска, повернувшие свои штыки и орудия против своих бывших союзников французов. Здесь находились батальон испанской пехоты (около тысячи человек), испанский гусарский полк Марии-Луизы (около 500 человек) и испанская батарея из 7 орудий. Командовал испанцами полковник Моретти.

Под командованием Луазона находилось около 9 тысяч человек, и разгром, учиненный им генералу Лейте, был полным. По данным Рене Шартрана, французы потеряли 100 человек убитыми и около 200 человек ранеными, португальцы же с испанцами — от 3 до 4 тысяч убитыми и ранеными и свыше 4 тысяч взятыми в плен. Кроме того, было захвачено 7 орудий противника, 8 знамен и множество боеприпасов.

После этого французы ворвались в Эвору и принялись колоть штыками всех без разбора. Среди убитых было множество стариков, женщин и детей. Со взятыми в плен генерал Луазон обошелся с особой жестокостью.

— Эти мерзавцы не заслуживают французских пуль! — кричал он. — Веревка! Только веревка! Пусть их всех повесят!

По словам историка Жака Бельмаса, «эта кровавая экзекуция оставила за генералом Луазоном грустную славу в этих краях и стала поводом для ответных репрессий и мести со стороны вспыльчивых португальцев».

1 августа 1808 года генерал Луазон понинул Эвору и переместился в Эштремош. Там он получил информацию о том, что свежая 15-тысячная испанско-португальская армия движется прямо на него со стороны Бадахоса. Самым разумным в этой ситуации было отступить к Абрантишу, куда Луазон и вошел 9 августа. 14 августа Луазон был в Сантареме. а 16-го — в Торриш-Ведраше.

Тем временем на севере страны в районе Опорту шло активное формирование португальской регулярной армии, которое местной Хунтой было поручено генералу Бернардиму Фрейре де Андраде.

На севере Португалии восстанием были охвачены также города Авейру, Визеу и Гуарда. Действия Опортской хунты особенно активизировались в конце июля и в августе, когда на побережье Португалии в устье реки Мондегу у форта Фигейра-да-Фош высадились английские войска под командованием Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона.

* * *

Высадка английских войск в Португалии имела место 1 августа 1808 года.

Экспедиционный корпус, высадившийся в устье реки Мондегу, насчитывал 8740 человек при 15 орудиях. Через четыре дня этот корпус соединился с другим английским отрядом генерала Брента Спенсера (4750 человек), прибывшим из Гибралтара.

10 августа эта 13,5-тысячная армия, преобразованная в шесть бригад, двинулась на Лиссабон.

Удивительно, но португальский генерал Бернардим Фрейре де Андраде отрядил британцам в усиление лишь небольшой отряд в 2585 человек под командованием подполковника Николаса Транта, ирландца по национальности и капитана британской армии.

Относительно португальского контингента можно сказать следующее: эти бравые воины, равно как и их командиры, не очень-то склонны были рисковать своими жизнями в боях за родину, предоставляя это почетное право кому угодно другому. Год назад они совсем не препятствовали завоеванию своей страны, и похоже было, что они не желают напрягаться и сейчас, когда для их освобождения приехали специально обученные этому делу англичане…

* * *

Как бы то ни было, 15 августа так называемая Объединенная союзная армия продвинулась к городу Алкобаса и находилась уже в 90 кил о метрах от Лиссабона. а к 16 августа она уже была в районе города Обидуш.

Англичане двигались на Лиссабон по дороге, идущей вдоль линии побережья, чтобы иметь возможность получать снабжение и подкрепления по морю. А подкрепления были обещаны: сначала должны были подойти примерно 4 тысячи человек под командованием бригадных генералов Экланда и Анструтера, азатем около 10 тысяч человек под командованием сэра Джона Мура.

Формально все британские силы в Португалии были поставлены под командование коменданта Гибралтара генерал-лейтенанта Хью Далримпла. В качестве второго командующего был предусмотрен генерал-лейтенант Гарри Бёррард. Отметим, что эти назначения стали серьезным ударом для Артура Уэлсли. который в ответ на это сделал удивленный запрос в военное министерство:

«Буду я командовать армией или нет? Или я должен ее покинуть?»

Сразу после получения от генерала Томьера известия о высадке английского десанта, Жюно созвал чрезвычайный военный совет, на котором присутствовали генералы Делаборд, Траво, Маргарон, Тьебо и Тавиель. Жюно выслушал всех: положение действительно было критическим.

Вскоре состоялось второе совещание, так как обстановка стала просто ужасной. Португалия, узнавшая о высадке англичан, теперь была полностью охвачена восстанием. Кроме того, поступило поразившее всех французов сообщение, что в Испании возле Бадахоса был взят в плен бригадный генерал Жан-Гаспар Рене, направлявшийся в Португалию. Ему были отрезаны уши и нос, выколоты глаза, а в завершение он был привязан к доскам и распилен надвое.

В результате совещания были приняты следующие чрезвычайные решения:

1. Подавить основные очаги восстания.

2. Собрать все французские части в Лиссабоне.

3. Оставить гарнизоны только в Элваше, Альмейде и Сетубале.

4. Собрать все оставшееся оружие и боеприпасы.

5. Испанские части под любым предлогом удалить подальше из Лиссабона.

Разбросанные по южным районам Португалии французские батальоны стали спешно группироваться вокруг Лиссабона. Отрезанными от основных сил оказались лишь гарнизоны Альмейды и Элваша, окруженные со всех сторон португальцами и поддержавшими их испанцами.

Относительно испанцев генерал Тьебо свидетельствует:

«С началом восстания одной из главных забот главнокомандующего стало наличие в Португалии испанских войск. Треть из них перешла на сторону врага, остальные были в основном разоружены, но операции по их разоружению могли удаваться лишь за счет хитрости или неожиданности; нельзя было оставлять на свободе тысячи людей, которые не упустили бы случая присоединиться к восставшим».

Но, даже собрав все свои силы в один кулак, Жюно был не в состоянии что-либо изменить, Как пишет А. З. Манфред, «Жюно со своей небольшой армией был бессилен преодолеть возраставшую с каждым часом опасность».

Хорошо знавший Жюно генерал Фуа характеризует его следующим образом:

«Доверчивый и неактивный в обычных жизненных обстоятельствах, Жюно не знал сомнений перед лицом неотвратимой и явной опасности».

Действительно, в критических ситуациях Жюно всегда проявлял энергию, но в данных обстоятельствах спасти его могло только чудо. Что, действительно, оставалось делать французам в сложившейся обстановке? Жюно принял решение атаковать и прорываться в сторону Испании. Но для этого у него было слишком мало войск, да и те были разбросаны по стране. А столь необходимые подкрепления, которые обещал Наполеон, все не подходили и не подходили.

Тогда Жюно собрал в районе Торриш-Ведраша отдельные части дивизии генерала Луазона. Часть же дивизии генерала Делаборда он отправил навстречу противнику с целью задержать его продвижение, чтобы выиграть время для подтягивания других разбросанных по гарнизонам отрядов и резервов. Генерал Траво с небольшим гарнизоном был оставлен в Лиссабоне, а остальная часть его дивизии распределена в дивизию Луазона и резерв Келлерманна.

Историк Вильям Миллиган Слоон пишет:

«Жюно, которому пришлось выступить из Лиссабона против восставших, предоставил управление столицей комитету, во главе которого стоял опортский епископ, Этот прелат тотчас же обратился к Англии с просьбой о помощи. Вскоре организовались повсеместно в Португалии тайные хунты для низвержения французского ига. Англия немедленно же отвечала на просьбу португальцев о помощи присылкой войск из Ирландии и Сицилии. Самым могущественным подкреплением оказался, однако, генерал сэр Артур Уэлсли, назначенный командовать этими войсками».

Но и самому Артуру Уэлсли с его 15-тысячной армией нужды были подкрепления. Первые обещанные подкрепления (бригады генералов Экланда и Анструтера) давно должны были прибыть по морю, но из-за отсутствия попутного ветра находились в пути дольше, чем ожидалось.

Зададимся вопросом: а знал ли Наполеон о том, в каком положении оказались его люди в Португалии? Однозначно ответить трудно. В те времена свежие новости из далеких стран доходили до императора с большим опозданием и были крайне противоречивы. Вот, например, что писал Наполеон генералу Коленкуру из Сен-Клу 7 сентября 1808 года:

«У меня есть новости из Португалии от 20 августа; в Лиссабоне все обстояло в наилучшем виде».

«В наилучшем виде»… И это было написано, когда высадка английского десанта уже давно произошла, когда уже прогремели сражения при Ролиса и Вимейро, о которых мы расскажем чуть ниже, когда полстраны уже было охвачено антифранцузским восстанием. Что это такое? Хорошо, если просто неосведомленность. Но такая неосведомленность преступна, когда речь идет о человеке, ответственном за жизни сотен тысяч беззаветно преданных ему людей, разбросанных его же высочайшими повелениями по всему миру.

А может быть, в циничном оставлении на произвол судьбы своих армий (а не это ли, если называть вещи своими именами, уже произошло в Египте, происходило в Португалии и еще произойдет в России?) и заключался «фирменный стиль» Наполеона, для которого жизнь отдельного человека и даже тысяч человек всегда была ничем, лишь строкой в статистическом отчете?

Очень характерно для Наполеона его письмо тому же Коленкуру из Сен-Клу от 14 сентября 1808 года:

«До 1 сентября состоится набор 80 тысяч рекрутов 1806, 1807, 1808 и 1809 годов. Набирать другие 80 тысяч я подожду, посмотрю, каков будет исход событий. Последние известия из Лиссабона от 18 августа: в то время англичане, по-видимому, производили большие движения. Других сведений у меня нет».

В этих строках ужасны две вещи. Во-первых, 14 сентября, когда, как мы вскоре узнаем, Синтрская конвенция уже давно была подписана и ни одного француза уже не было и в помине в Португалии, император пишет о каких-то «больших движениях» англичан. И наконец, второе — а было ли человеку-полубогу, который с такой легкостью берет 80 тысяч жизней, а с другими 80 тысячами решает пока повременить, вообще какое-то дело до каких-то там нескольких тысяч его соотечественников, находящихся где-то далеко в какой-то там Португалии, которую и не сразу найдешь на карте? Армия Жюно, в которой генерал каждого знал в лицо и считал своим товарищем, похоже, была для Наполеона лишь разменной монетой в его играх, где огромные и безликие людские массы передвигались по доске, словно шахматные фигуры.

* * *

Но вернемся к стремительно развивавшимся событиям в Португалии. 17 августа 1808 года высланная Жюно вперед часть дивизии генерала Делаборда встретилась с авангардом англо-португальской армии и дала ему довольно успешный бой у местечка Ролиса в 60 километрах к северу от столицы Португалии Лиссабона.

Англо-португальская армия двигалась навстречу занимавшим Лиссабон французам по дороге, идущей вдоль побережья через Обидуш и Торриш-Ведраш. 14 августа союзники были в районе средневекового монастыря Алкобаса, а 16-го подошли к Обидушу.

Левый фланг армии составляли части генералов Рональда Фергюсона и Генри Фейна. На правом фланге находились части генерала Роуленда Хилла и португальские части под командованием подполковника Николаса Транта. В центре, возглавляемом самим Артуром Уэлсли, располагались части генералов Джеймса Кетлина Крауфорда, Майлса Найтингелла и Барнарда Боуэса.

Общая численность англо-португальской армии, по данным историка Рене Шартрана, составляла 15 899 человек при 16 орудиях.

Вышедший им навстречу генерал Делаборд имел под своим началом лишь 4350 человек и 5 орудий.

Авангард Делаборда встретился с авангардом Уэлсли 16 августа у Обидуша и после короткой перестрелки со стрелками из бригады генерала Фейна отступил. На следующий день Уэлсли, перегруппировав свои силы для новой атаки, нашел войска Делаборда на холмах у поселка Ролиса.

17 августа 1808 года Уэлсли решил применить против французского отряда план двойного охвата: генерал-майор Фергюсон и подполковник Трант должны были попытаться обойти фланги противника. Как только они вышли бы на намеченные позиции и стали бы угрожать французам, Уэлсли сам двинулся бы в атаку по центру. Четыре направления были избраны для этой атаки, и на каждом стоял отдельный британский полк. К несчастью для англичан, атака не пошла по задуманному плану. 29-й пехотный полк под командованием подполковника Джорджа Лэйка слишком выдвинулся вперед и вскорости оказался окруженным с трех сторон французами. Под убийственным огнем противника 29-й полк вынужден был отступить, оставив на склоне множество убитых, в том числе своего командира и 6 офицеров, а также около 30 пленных.

Вторая атака, также плохо скоординированная, была осуществлена по двум направлениям: егеря шли с востока, 5-й пехотный полк — с запада.

Участок местности был холмистым с достаточно крутыми склонами, но не это было самым страшным. Стоял ужасный августовский зной. Джонатан Лич из 95-го полка свидетельствует:

«Ни до того, ни после, я не могу припомнить такой сильной и удушающей жары, как та, что мы испытали, когда карабкались по склонам в этой атаке; каждый глоток воздуха был как ингаляция у раскаленной печи».

Относительно более свежие французы, дождавшись, когда измученные жарой и крутым подъемом англичане достигнут вершины холма, атаковали каждый их полк по отдельности и сбросили наступающих вниз.

Третий приступ, значительно лучше скоординированный, также провалился. Четвертый приступ имел, по сути, тот же результат, пока движение на востоке бригады Фергюсона не стало угрожать французам обходом справа. Генерал Делаборд, осознав эту опасность, дал команду к отступлению.

Французы отступали в полном порядке: два батальона сдерживали преследователей, а в это время два батальона отходили назад, затем прикрывая отход первых двух батальонов. При этом конно-егерский полк осуществил несколько удачных налетов на британскую пехоту, потеряв при этом своего командира, который был смертельно ранен. Португальская кавалерия предпочла избежать столкновения с французской кавалерией. Таким образом, без каких-либо значительных потерь французы достигли переправы у Замбугейры, в миле к югу от Полиса. Но, проходя через узкое дефиле, они все же сломали строгие боевые порядки и незамедлительно оказались изрядно потрепанными преследователями: было оставлено три орудия из имевшихся пяти и несколько пленных.

Основным силам французского отряда все же удалось переправиться через реку по единственному в этом месте мосту и занять очень мощную позицию перед деревней Замбугейра.

Англо-португальские части дошли до реки, но переправиться через нее не смогли, так как единственный мост через нее был поврежден французами, которые к тому же заняли очень выгодные позиции на высотах на противоположном берегу.

Наступление англичан притормозилось, а положение стало патовым: гораздо меньшими по численности силами Делаборд прочно удерживал продвижение почти целой армии. И так продолжалось бы очень долго, если бы британский генерал Фергюсон, выдвинувшись вперед еще на три километра, опять не стал угрожать отрезать французской дивизии все пути к возможному отходу.

Опытный генерал Делаборд (генералом он стал еще в 1793 году), предвидя эту опасность, снова сменил позицию и отступил к югу.

При Ролиса у союзников было более 15 тысяч человек, у Делаборда — в трое меньше. Французский генерал, удачно маневрируя и используя особенности рельефа, в результате семь раз менял позиции, отбивая все атаки и не позволяя противнику окружить себя.

Сам генерал Делаборд в самом начале битвы был ранен в шею, но не оставил поля боя, показывая пример мужества своим солдатам. Также были ранены начальник штаба Делаборда полковник Арно и командир полка легкой пехоты майор Мерлье. Командир французских конных егерей майор Вейсс был смертельно ранен.

Это было блестящее дело, в котором французы потеряли около 600 человек убитыми и ранеными и 3 орудия, а англичане — около 650 человек.

Как видим, французский авангард, несмотря на численное превосходство противника, выстоял, не дал себя окружить и уничтожить. Более того, он нанес союзникам существенный урон и, продержавшись целый день, дал возможность подойти из Лиссабона основным силам армии Жюно.

Непосредственный участник событий майор Вильям Уорр о действиях дивизии Делаборда при Ролиса отзывается очень уважительно:

«Французы сражались прекрасно, и их отступление делает честь их военному характеру. Их было значительно меньше нас».

Британский генерал Джон Мур еще более категоричен:

«Французы правильно говорили потом об этом сражении, что наши солдаты показали всю свою храбрость, а наши генералы — всю свою неопытность».

С одной стороны, конечно, значение боя при Ролиса ничтожно с точки зрения численности принимавших в нем участие войск. С другой стороны, генерал Делаборд провел, по словам историка Роберта Бёрнхема, «блестящую сдерживающую операцию против противника, превосходившего его по численности в соотношении почти четыре к одному».

* * *

После боя у Ролиса Артур Уэлсли, с нетерпением ожидавший подкреплений и знавший, что форт Пенише (на северо-западе от Ролиса) по-прежнему находится в руках французов, решил переместиться немного к югу, в район устья реки Масейры, где могли бы беспрепятственно высадиться прибывающие бригады генералов Экланда и Анструтера. К 19 августа ему удалось передислоцировать свои войска к устью Масейры, но там его ждал неприятный сюрприз: оказалось, что вместо столь ожидаемого подкрепления прибыл лишь один корабль, а на его борту — не долгожданная подмога, а сэр Гарри Бёррард, его новый начальник, собственной персоной. Уэлсли трудно было скрыть свое сожаление по этому поводу, и он объявил, что вместо того. чтобы продолжать движение к Лиссабону, армия сосредоточится вокруг Масейры для ожидания и прикрытия высадки подкреплений.

20 августа долгожданный прилив позволил бригадам Анструтера, а затем и Экланда начать высадку. Эти бригады были тут же интегрированы в союзную армию. причем бригада Роберта Анструтера получила седьмой порядковый номер, а бригада Рота Палмера Экланда — восьмой.

Сэр Бёррард был, может быть, и неплохим человеком, благородных кровей, образованным, но не слишком решительным по характеру. Будучи генерал-лейтенантом, он не имел богатого военного опыта и больше заботился о том, как бы чего не вышло. Историк Филипп Хэйторнтуэйт очень аккуратно называет его «человеком неинициативным». Эндрю Джексон дает ему похожую характеристику — «чрезмерно осторожный».

* * *

А 21 августа 1808 года генерал Жюно. соединив остатки своих сил, атаковал англо-португальскую армию у деревушки Вимейро, в 70 километрах к северу от Лиссабона.

Деревушка эта находилась практически на самом побережье океана, и высоты, занятые союзниками, были единственным местом, с которого можно было прикрывать высадку на португальскую землю дополнительных подкреплений, на которые Артур Уэлсли очень рассчитывал (4 тысячи человек уже успели присоединиться к союзной армии, а еще 10 тысяч были на подходе).

Французская армия состояла из двух пехотных дивизий генералов Делаборда и Луазона, четырьмя сводными гренадерскими батальонами резерва командовал генерал Келлерманн, а кавалерией — генерал Маргарон. Артиллерия армии Жюно включала в себя 23 орудия.

Численность армии Жюно при Вимейро составляла 13 050 человек, а англо-португальской армии — 18 800 человек.

Диспозиция союзников выглядела следующим образом.

Непосредственно перед Вимейро стояли бригады генералов Анструтера и Генри Фейна, усиленные по флангам артиллерией. Чуть севернее Вимейро вдоль дороги на Вентозу располагались части генералов Экланда, Боуэса и Крауфорда, левый же фланг позиции непосредственно перед Вентозой занимали британские части Найтингелла и Фергюсона. Португальский контингент Транта разбил лагерь у самой деревни Масейры. Войска генерала Роуленда Хилла составляли правый фланг англо-португальских позиций.

Войска стояли именно так, когда рано утром 21 августа огромные клубы пыли обозначили приближение армии Жюно.

С одной стороны, Жюно, имевший большой обоз, осуществлял свое наступление от Лиссабона крайне медленно. С другой стороны, благодаря этой медлительности ему удалось успеть собрать различные отряды, в частности практически всю дивизию генерала Луазона. В целом, хотя армия Жюно и уступала по численности союзной армии, но у французов было больше орудий и кавалерии.

Жюно отрядил примерно 3 тысячи человек своей пехоты для атаки на левый фланг англичан, остальную же часть своей армии направил прямо на Вимейро. В сложившихся условиях план генерала был прост: решительной атакой попытаться пробить брешь в рядах противника, оттеснить его и сбросить в океан. Ничего другого ему не оставалось, а дальнейший образ действий подсказало бы будущее.

Итак, вперед! И вот бой, начатый в девять часов утра цепями стрелков, стал разгораться все жарче и жарче, особенно с тех пор, как в него вступила линейная пехота бригад Томьера и Шарло.

Густые колонны французской линейной пехоты с распущенными трехцветными знаменами, музыкой и барабанным боем двинулись на позиции англичан на Вимейрских холмах, как туча.

Генерал Делаборд, рана которого, полученная при Ролиса, была еще открыта, шел впереди своих войск, Бригада генерала Томьера атаковала центр позиций противника перед Вимейро, бригада Шарло двигалась чуть-чуть южнее.

Французы следовали своей излюбленной тактике — одним мощным броском смять противника в том месте, где он кажется наиболее уязвимым, чтобы с первых минут сражения расстроить неприятельские ряды. И в начале это им в какой-то мере удалось. Под ошеломляющим натиском французов английские батальоны в первый миг поколебались.

Наступая, французы, безусловно, предполагали, что им придется брать приступом Вимейрские холмы, на которых укрепились англичане. Но то, на что им пришлось наткнуться, превзошло их ожидания: пехотные батальоны бригад Анструтера и Фейна, а также 16 орудий, палившие одновременно, создавали настоящий ураган ядер и пуль. Огонь велся в упор. Французский атакующий центр начал нести большие потери. Неприятельская картечь и ружейный огонь так свирепствовали, что почти вся первая линия французов полегла, будто срезанная гигантским серпом.

Следует отметить, что посланная Жюно в обход левого фланга противника бригада генерала Бренье чуть-чуть замешкалась, продираясь через виноградники, и атаковала не одновременно с Томьером и Шарло, а значительно позднее. Эта несинхронность нападения, как выяснится потом, сыграла свою роковую роль.

В своих «Мемуарах» генерал Тьебо отмечает, что «Бренье потребовалось в три раза больше времени, а это дало англичанам в три раза больше времени, чтобы подготовиться к его встрече; его еще не было на месте, а генерал Делаборд с горсткой людей, подойдя на расстояние ружейного выстрела, оказался под огнем вражеских батарей, и он должен был один овладеть позициями, с которыми не справились бы и десять тысяч человек».

Замешательство охватило атакующих из бригады, ведомой лично Делабордом, но только на минуту. Неустрашимый граф Делаборд был из числа тех старых солдат, доблесть коих возрастает с уменьшением их численности. Поредевшие колонны вновь сомкнулись, сойдясь поверх трупов, и плавно двинулись в свой смертный поход. Барабаны и музыка притихли, уже было не до них.

Французы двигались по открытому склону, и потому все солдаты, как один, были видны! англичанам. Сами же англичане из бригад Анструтера и Фейна, оборонявших Вимейро, большей частью размещенные на обратных склонах холмов, были хорошо укрыты от взора и огня неприятеля.

В конечном итоге атака бригады генерала Томьера захлебнулась. Видя это, Жюно приказал генералу Луазону активизировать действия бригады Шарло, а бригаду Солиньяка направить вслед за бригадой Бренье для нападения на левый фланг английских позиций.

Поддержка генерала Луазона придала новые силы. атакующим действиям Делаборда. Но англичане стояли насмерть и не думали отступать. К полудню новая совместная атака Делаборда и Луазона на Вимейро начала выдыхаться. По словам генерала Тьебо, «присутствие генерала Луазона и приведенное им подкрепление лишь добавили нам напрасных потерь».

Генерал Жюно понял, что настало время вводить в бой части своего резерва. Два сводных гренадерских батальона под командованием полковника Сен-Клера попытались развернуться к атаке, но попали под шквальный огонь противника и за четыре минуты! потеряли почти пятую часть своего состава.

Кавалерия Уэлсли воспользовалась этим и атаковала французских гренадеров. Разгром этих двух батальонов был полным. Командир одного из батальонов Паламед де Форбен и несколько десятков его солдат были взяты в плен.

Но немногочисленная британская кавалерия слишком увлеклась преследованием отступающих французов, нарвалась на контратаку французских драгун Мар-гарона и была полностью рассеяна. Португальские драгуны! даже не попытались оказать поддержку англичанам и повернули назад. Командир 20-го драгунского полка подполковник Чарльз Тейлор был убит в этом деле пулей в сердце.

Чтобы усилить натиск, Жюно ввел в бой за Вимейро еще два свежих гренадерских батальона полковника Марансена из резерва генерала Келлерманна, шедшего во главе своих солдат. Гренадеры с таким ожесточением кинулись на холмы, занимаемые англичанами, с мужеством и презрением к гибели встречая смертоносные ядра, что некоторое время чаши весов боевого счастья склонялись то в одну, то в другую сторону. Громовые возгласы во славу императора и яростные крики разили противника, казалось, наравне с пулями и штыками.

Шеренги, поливаемые свинцом, редели, снова смыкались мощным строем и шли вперед живой человеческой стеной; потом колебались и чуть не скатывались вниз по склону.

После ожесточенной рукопашной схватки на улицах Вимейро французские гренадеры вынуждены были отступить. Батальоны, преследуемые английскими гранатами и ядрами, поломали строй и начали отступать, поспешно подбирая раненых.

В этой безумной атаке генерал Шарло, а также артиллерийские полковники Фуа и Прост были ранены. Также был ранен начальник штаба дивизии Луазона штабной полковник Пилле. Адъютант генерала Тавиеля лейтенант Буало отличился в этот момент своим хладнокровием и отвагой. Он собрал несколько лишенных командования орудий в батарею, открыл огонь и тем самым облегчил участь отступающей пехоты.

Боевые действия на Вимейрских холмах были в самом разгаре, когда бригады Бренье и призванного чуть позже поддерживать его Солиньяка вошли в контакт с британскими войсками на их левом фланге в районе Вентозы. Солиньяк наступал слева, а Бренье — справа. Их натиск на бригады Фергюсона и Найтингелла, находившиеся под командованием генерала Спенсера, поначалу имел успех, англичане дрогнули. Видя отход англичан, португальский контингент Транта также отступил в беспорядке. После этого «доблестные» португальцы в сражении участия не принимали и так и простояли в глубоком тылу в районе Масейры.

Сражение стало всеобщим на всем протяжении от Вимейро до Вентозы.

Артур Уэлсли для поддержания своих позиций на левом фланге перебросил туда бригаду Боуэса. Контратака свежей английской бригады оказалась очень своевременной, и французы начали отступать.

В упорных атаках в районе Вентозы генерал Бренье де Монморан был ранен и взят в плен. Генерал Солиньяк также вскоре был тяжело ранен сразу шестью осколками и покинул поле боя. Начальник штаба генерал Тьебо принял на себя командование этими двумя бригадами, лишенными своих начальников.

— Не торопитесь, оборачивайтесь и стреляйте! — кричал генерал Тьебо, размахивая шпагой.

Ни в коем случае нельзя было сломать строй и допустить неразберихи. В неменьшей степени важно было не позволить англичанам отрезать бригады Тьебо от основных сил французской армии. Четыре орудия пришлось бросить. Лошадей, чтобы увезти их, не оказалось, все упряжки были перебиты. К черту пушки! Надо было спасать людей…

Очень кстати оказался прикрывавший отступление 3-й временный драгунский полк во главе с майором Контаном, предусмотрительно посланный Жюно вслед за бригадой Солиньяка. Драгуны произвели контратаку, врезавшись в ряды англичан и остановив на время их продвижение вперед.

В сражении 21 августа лучшие условия оказались на стороне британцев, худшие — на стороне Жюно. Английская армия находилась наверху, а французская внизу. Топография местности существенно затруднила одновременную атаку бригад обеих пехотных дивизий. К тому же в рядах французов было много новобранцев. Отсутствие опыта восполняла неустрашимость. Но силы были слишком неравны.

Несмотря на героизм солдат и решимость их командиров, французы, потеряв около 1800 солдат и офицеров (около тысячи убитыми и 800 ранеными) и 13 орудий, начали отступление по всему фронту. Всеобщее отступление началось где-то около двух часов пополудни. Союзники, по различным оценкам, потеряли от 700 до 800 человек.

Как отмечает участник сражения британский майор Уорр, в сражении при Вимейро очень эффективно поработала британская артиллерия, но «особенно эффективны были новые снаряды, заполненные мушкетными пулями, изобретенные майором Шрапнелем»[10].

* * *

Жюно проиграл сражение при Вимейро. В этом все пишущие о нем единодушны. Уже упомянутый нами майор Уорр называет 21 августа 1808 года ни много ни мало как «славным и памятным днем для Англии».

Приведем лишь несколько из многочисленных оценок очевидцев и историков, впрочем, достаточно типичных, принадлежащих (для объективности) как французам, так и англичанам:

Том Холмберг:

«Сражение закончилось к полудню британской победой, первой из многих больших побед британцев на Полуострове».

Жан Тюлар:

«Жюно решил атаковать неприятеля, но потерпел поражение при Вимейро из-за численного превосходства противника».

Абель Гюго:

«Поражение в сражении при Вимейро поставило Португальскую армию в критическое положение».

Роберт Бёрнхем:

«Британская победа при Вимейро сделала французские позиции в Португалии непригодным и для обороны».

Десмонд Сьюард:

«Англичане высадились в Португалии, и генерал Уэлсли (будущий герцог Веллингтон) 21 августа нанес поражение маршалу герцогу д’Абрантесу (Жюно) у Вимейро и занял Лиссабон».

Андре Кастело:

«В Португалии высадились английские войска под командованием Уэлсли, будущего герцога Веллингтона. Жюно со своей небольшой и полуразложившейся армией не мог оказать ему стойкого сопротивления».

Впоследствии многие вменяли в вину Жюно то, что он атаковал численно превосходящую англо-португальскую армию, находящуюся к тому же на более выгодных позициях.

История судит своих героев по конечному результату: при выигранном сражении — победитель всегда прав, при проигранном сражении — всегда виновен проигравший — этого он не учел, в этом — просчитался…

Но вспомним, ведь атаковал же Бонапарт с 22 тысячами человек 45-тысячную армию австрийцев при Риволи — и одержал блистательную победу. Кто рискнет сейчас упрекать Бонапарта в неосмотрительности? Да и сам Жюно в свое время стал героем битвы при Назарете, атаковав в десять раз превосходящий по численности отряд противника.

Конечно, можно было с остатками армии укрыться в отрезанном от Франции Лиссабоне и ждать. Но чего? Пока англичанам подойдут новые подкрепления? Пока закончатся провиант и боеприпасы? Результат тогда, очевидно, был бы более плачевным. Да и песни ведь поют не осторожности и расчетливости, а безумству храбрых.

Представим себе на минуту, что англичане бы при Вимейро дрогнули, и Жюно, положив половину армии, удалось бы прорваться в Испанию и соединиться с главными силами. Все бы в один голос сказали, что Жюно — храбрейший из храбрых, что он — талантливый ученик Бонапарта и т. д. и т. п. Маршальский жезл, без сомнения, был бы ему гарантирован. Но все сложилось для Жюно иначе, 21 августа 1808 года был не его день…

Сам Наполеон говорил, что «все искусство войны заключается в хорошо продуманном, исключительно осмотрительном отступлении и дерзком и быстром наступлении». Дерзкое наступление Жюно предпринял — не получилось, тогда с оставшимися войсками, поставив в арьергард Келлерманна, он отступил в полном боевом порядке к Торриш-Ведрашу.

К счастью, Жюно до последнего не трогал свою кавалерию, считая ее своим последним резервом. Вот тут-то она ему и пригодилась, предприняв несколько удачных налетов на наступающих британцев и здорово охладив их победный пыл.

Благодаря действиям французской кавалерии и из-за плохой координации действий англичан возник момент передышки, позволивший Жюно выбраться с неудобнейших позиций. В противном случае его линия отступления к Торриш-Ведрашу легко могла быть перерезана, а вся его армия — окружена и уничтожена.

* * *

На следующий день после сражения при Вимейро в расположение англо-португальской армии прибыл генерал-лейтенант Хью Далримпл и сменил сэра Бёррарда на посту главнокомандующего. Этот 58-летний генерал не принадлежал к числу искусных полководцев. Если, удобно расположившись у себя в кабинете, он еще мог найти иной раз верное решение или составить неплохой план, то, чтобы довести задуманное до логического завершения, у него обычно не хватало ни сил, ни решимости.

Когда опасавшегося даже своей тени Бёррарда сменил еще менее склонный к активным боевым действиям Далримпл, британским офицерам всех уровней, от генерала до последнего лейтенанта, стало очевидно, что никакого преследования отступивших французов не будет. Оба генерала, и Далримпл, и Бёррард, были старше уважаемого в армии Артура Уэлсли как по возрасту, так и по званию, Одним словом, у вчерашнего вимейрского триумфатора не было ни одного шанса добить французов.

Напрасно сэр Артур пытался убедить своих новых начальников, что если наступательная операция и была опасной, то имевшихся у союзников сил было вполне достаточно для ее успешного осуществления. В ответ сэр Хью Далримпл приводил свои доводы, что якобы! по направлению движения лежит незнакомая местность, где все сильные позиции находятся в руках противника, что противник имеет подавляющее преимущество в кавалерии, которая может обойти с тыла, что слишком опасно отрываться от своих коммуникаций и т. д. и т. п. Короче, спорить с ним было бесполезно.

А тем временем 22 августа в Торриш-Ведраше у французов состоялся военный совет. Что делать теперь? Пробиваться в Испанию невозможно. Все сообщения с Францией отрезаны. Противник вот-вот получит новые подкрепления…

* * *

В этих экстремальных обстоятельствах Жюно решил пойти на хитрость. На следующий день после сражения при Вимейро, в полдень 22 августа, он послал неплохо владеющего английским языком генерала Келлерманна (бывшего дипломата, работавшего три года в Соединенных Штатах Америки) парламентером в лагерь англичан.

Генерал Келлерманн в сопровождении адъютанта и трубача добрался до британской штаб-квартиры и потребовал срочной встречи с генералом Бёррардом (он еще не знал о приезде сэра Далримпла).

Вскоре он был принят обоими этими чопорными господами в Масейре.

Прикинувшись ничего не понимающим по-английски и ведя переговоры на французском через предоставленного англичанами переводчика, не забывший своего дипломатического прошлого Келлерманн услышал много интересного и важного для хода переговоров. В частности, он подслушал, как англичане совещались между собой и говорили, что их положение не слишком определенно. Он быстро понял, что в руководстве союзной армии царит полный разброд и что генерал Мур с подкреплением еще не прибыл.

В тот же день, 22 августа 1808 года, Келлерманн подписал с англичанами Соглашение о перемирии на очень выгодных для французов условиях. Самым главным в этом соглашении было то, что французская армия, несмотря на свое незавидное положение, не признавалась военнопленной, следовательно, имела право на сохранение оружия и на эвакуацию на родину.

После этого Келлерманн 23 августа встретился с генералом Жюно и рассказал своему главнокомандующему о положении дел в британском лагере. Для Жюно перемирие было весьма кстати. Прибывавшее противнику подкрепление удваивало его численность. Давать повторное сражение было слишком рискованно. Но нерешительность англичан была по меньшей мере странной. Почему бы не воспользоваться ею по полной программе?

Получив всю эту ценнейшую информацию, Жюно, до этого мучившийся сомнениями, воспрянул духом и проявил твердость.

— Я требую у них не милости, — заявил он. — Если мне откажут в условиях, которых хочу для своей армии, я буду защищать Лиссабон, и они кровью заплатят мне за каждую улицу.

* * *

30 августа 1808 года Жюно и генерал Келлерманн провели окончательные переговоры с англичанами, и они оба подписали в Синтре (старом мавританском городке на побережье в 30 километрах от Лиссабона) так называемую Окончательную конвенцию об эвакуации французской армии из Португалии.

Характерно, что большинство историков (Вильям Миллиган Слоон, А. З. Манфред и другие) называют этот документ капитуляцией Жюно. Но это не была капитуляция (то есть сдача французской армии на милость победителя), во всем тексте документа это слово ни разу даже не упоминается.

Конвенция эта уникальна. Ничего подобного история не знала ни до того, ни после. Она оказалась крайне непопулярной в Великобритании. Историк Майкл Гловер по этому поводу замечает, что «никогда еще армия-победительница, имея все преимущества в своих руках, не подписывала таких соглашений, дающих так много побежденному противнику и так мало ей самой».

Эта непопулярность, эта не укладывающаяся в голове необъяснимая благоприятность для французской стороны заключенной конвенции привела к созданию в Лондоне в ноябре 1808 года специальной комиссии по расследованию. После долгих разбирательств генерал Уэлсли и два других британских командующих в конце концов были оправданы, но Бёррард и Далримпл никогда больше не получали никакого активного командования войсками.

* * *

На этом можно было бы и закончить описание Португальской кампании 1807–1808 годов. Именно так и поступает большинство историков.

В частности, профессор Слоон пишет:

«Оттеснив 17 августа французские аванпосты, он (Уэлсли. — Авт.) четырьмя днями позднее атаковал и разбил Жюно под Вимейро. В самом разгаре боя, когда победа склонилась уже на сторону англичан, приехал генерал Бёррард, принявший над ним начальство как старший в чине. Уэлсли нельзя было тогда более распоряжаться, а так как новый главнокомандующий не хотел слушать его советов, то Жюно удалось уйти на чрезвычайно сильную позицию близ Синтры. Хотя он и был там совершенно отрезан от своей базы, находившейся в Испании, но все-таки мог выторговать себе капитуляцию на выгодных условиях. Англичане обязались доставить его самого и всю его армию с оружием и багажом во Францию. Таким образом, Португалия оказалась тоже очищенной от французских войск».

Но условия этой «капитуляции» Жюно не просто выгодны, они — почетны, более того — они беспрецедентны.

Генерал Тьебо в своих воспоминаниях приводит речь, которую произнес Жюно, подписывая конвенцию:

— Не думайте, что, подписывая договор, вы делаете мне одолжение: если так, то я не признаю ничего ни от вас, ни от кого бы то ни было в мире. Если вы заинтересованы в его подписании меньше меня, то скажите лишь слово, и моя игра сделана. Я разрываю договор, я сжигаю флот, арсеналы, таможню и все склады, я взрываю форты и все сооружения, уничтожаю артиллерию, начинаю оборонять Лиссабон, поджигаю все, что пришлось бы оставить. Я заставлю вас потоками крови заплатить за каждую улицу, я прорвусь сквозь вашу армию или же, уничтожив все, что будет в моих силах, похороню себя и остатки моей армии под руинами последнего городского квартала, и тогда мы посмотрим, что вы и ваши союзники выиграете, доведя меня до этой крайности. Наша партия мне видится равной, когда в обмен на мою армию я оставляю вам одну из первых столиц Европы, важнейшие учреждения, флот, пять тысяч испанцев, много денег и все богатства Португалии.

В соответствии с Окончательной конвенцией остатки французской армии (редкий случай!) должны были быть вывезены из Португалии на английских кораблях со всеми военными почестями на родину в Бордо и Рошфор.

Синтрская конвенция включает в себя 22 статьи, и все они достойны того, чтобы быть процитированными полностью:

ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ КОНВЕНЦИЯ ОБ ЭВАКУАЦИИ ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИИ ИЗ ПОРТУГАЛИИ

30 августа 1808 года

Главнокомандующие британской и французской армиями в Португалии, решив обсудить и подписать Конвенцию об эвакуации французской армии, что нашло отражение в договоре о Перемирии от 22 августа, назначили офицеров, уполномоченных вести переговоры от их имени, а именно со стороны главнокомандующего британской армией, полковника Мюррея, офицера Генерального штаба, со стороны главнокомандующего французской армией, дивизионного генерала Келлерманна, которым дано право вести переговоры и заключить Конвенцию, которая будет ратифицирована вышеназванными главнокомандующими и командующим британским флотом в устье Тежу.

Эти два офицера, после предъявления их полных на то полномочий, пришли к заключению следующих статей:

1. Вся территория и форты королевства Португалии, занятые французскими войсками, будут переданы британской армии сразу после подписания настоящей Конвенции.

2. Французские войска будут эвакуированы из Португалии со всем их оружием и багажом; они не будут считаться военнопленными и по возвращении во Францию будут вольны продолжать воинскую службу.

3. Английское правительство предоставит французской армии транспортные средства для доставки их во французские порты между Рошфором и Лорьяном.

4. Французская армия заберет с собой всю артиллерию французского калибра со всеми лошадьми и зарядными ящиками, содержащими по 60 зарядов на каждое орудие. Прочая артиллерия, оружие и боеприпасы, а также морские и военные арсеналы будут сданы британской армии и флоту в состоянии, в котором они находились на момент ратификации Конвенции.

5. Французская армия возьмет с собой все свое оборудование и все, что называется собственностью армии, т. е. казну, фуры и походные лазареты; то же, что главнокомандующий не сочтет необходимым к погрузке, может быть реализовано и переведено на счет армии. Точно так же каждый в армии будет свободен распорядиться своей частной собственностью с последующей безопасностью для покупателей.

6. Кавалерия будет отправлена со всеми лошадьми, равно как и генералы и другие офицеры всех рангов. Однако, исходя из того, что находящиеся в распоряжении британцев средства транспортировки лошадей очень ограничены, даже при том, что в порт Лиссабона может быть доставлен дополнительный транспорт, число перевозимых войсковых лошадей не должно превышать шестисот, а число штабных лошадей не должно превышать двухсот. За всех лошадей французской армии, которые не смогут быть погружены, будет выдана денежная ссуда.

7. Для облегчения погрузки на корабли армия будет разделена на три части, последняя из которых будет составлена в основном из гарнизонных частей, кавалерии, артиллерии, больных и оборудования армии. Первая часть будет погружена не позднее семи дней после даты ратификации.

8. Гарнизоны Элваша и его фортов, а также Пенише и Палмелы будут посажены на корабли в Лиссабоне; гарнизон Альмейды — в Опорту или другом ближайшем порту. На маршах они будут сопровождаться британскими комиссарами, призванными создавать им удобства и следить за их содержанием.

9. Все больные и раненые, которые не смогут по-''. грузиться на корабли вместе с армией, вверяются британской армии. Во время своего пребывания в стране они берутся на материальное содержание британского правительства, что после завершения эвакуации будет компенсировано Францией. Английское правительство предусматривает их возвращение во Францию партиями по примерно 150–200 человек за один раз. Достаточное количество французских офицеров медицинской службы останется для их обслуживания.

10. Как только корабли, которые будут использованы для отправки армии во Францию, прибудут в указанные порты или в какие-либо другие порты Франции, будут предприняты все усилия для их безопасности и незамедлительного возвращения в Англию.

11. Французская армия будет сконцентрирована у Лиссабона на расстоянии примерно двух лиг от него. Английская армия приблизится на расстояние трех лиг к столице; она расположится таким образом, чтобы между двумя армиями было расстояние не менее одной лиги[11].

12. Форты Сан-Жулиан, Бугиуш и Кашкаиш будут заняты британскими войсками сразу после ратификации Конвенции. Лиссабон и его цитадель, его форты и батареи, включая Лазаретто и Тарифуриа на одном берегу и Сан-Жозе на другом, будут сданы после посадки на корабли второй части армии; тогда же будет сдан сам порт и все корабли в нем со всем их снаряжением. Крепости Элваш, Альмейда, Пенише и Палмела будут сданы, как только британские войска подойдут для их взятия. Кроме того, главнокомандующий британской армией даст уведомление о настоящей Конвенции другим гарнизонам и войскам, чтобы положить конец всем возможным военным действиям.

13. С обеих сторон будут назначены комиссары, при. званные урегулировать и ускорять осуществление согласованных мероприятий.

14. Любая из статей, которая может показаться сомнительной, трактуется в пользу французской армии.

15. Начиная с даты ратификации настоящей Конвенции остатки контрибуции, все заявки и рекламации французского правительства или граждан к Португалии, возникшие после завоевания Португалии французскими войсками в декабре 1807 года, которые не были до конца выплачены, аннулируются; все конфискации, наложенные на движимое и недвижимое имущество отменяются; свобода пользования имуществом восстанавливается для его владельцев.

16. Все граждане Франции или ее стран-союзниц, живущие в Португалии или случайно оказавшиеся в ней, будут защищены: их движимое и недвижимое имущество будет сохранено; они будут свободны последовать за французской армией или остаться в Португалии. В том и другом случае их собственность будет им гарантирована вместе со всей свободой сохранения или распоряжения ею, включая ее продажу во Франции или любой другой стране, где будет установлено их место жительства, в течение одного года, предоставляемого для осуществления этой цели. Совершенно ясно, что морская отгрузка исключается из этой договоренности; кроме того, ни одна из вышеупомянутых оговорок не может быть предлогом для каких-либо коммерческих спекуляций.

17. Никто из португальцев не будет преследоваться за свои политические взгляды, проявленные во время оккупации страны французской армией; все они будут продолжать осуществлять свои функции, полученные при французском правлении, и будут взяты под защиту британского командования: они сохранят в неприкосновенности себя и свою собственность; решая самостоятельно, сохранять им верность французскому командованию или нет, они также будут свободны воспользоваться условиями статьи 16.

18. Испанские войска, задержанные в порту Лиссабона, будут переданы на попечение главнокомандующего британской армией, который в обмен обязуется добиваться от испанцев освобождения французских граждан, военных и гражданских, задержанных в Испании, при условии, что это было не на поле боя и не в результате военных операций, а также при условии, что это произошло 29 мая или после того.

19. Будет осуществлен немедленный обмен пленными всех рангов, взятыми в Португалии с момента начала военных действий.

20. Для гарантии выполнения Конвенции британской и французской армиями будут взаимно переданы офицеры-заложники. Офицер британской армии будет освобожден после выполнения статей, связанных с армией; офицер флота — после высадки французских войск в их стране. То же самое касается и французской армии.

21. Главнокомандующему французской армией будет разрешено отправить во Францию офицера с текстом настоящей Конвенции. Корабль будет снаряжен британским адмиралом для его доставки в Бордо или Рошфор.

22. Британский адмирал будет приглашен для сопровождения Его Превосходительства главнокомандующего и других старших офицеров французской армии на борту военных кораблей.

Конвенция эта была подписана с французской стороны генералом Келлерманном и ратифицирована главнокомандующим герцогом д’Абрантесом. С британской стороны конвенцию подписал офицер Генерального штаба Джордж Мюррей.

* * *

Текст этой конвенции произвел сильное впечатление в Англии. Лора д’Абрантес в своих «Мемуарах» по этому поводу пишет:

«Такой была эта замечательная конвенция, которая произвела в Англии такой эффект, что лорд Байрон даже посвятил ей две прекрасные строфы в своем „Чайльд-Гарольде“, что сэра Артура Уэлсли и сэра Хью Далримпла обвинили, и они пошли под следствие. <…> Они ответили, что известный им характер Жюно был основной причиной их решения, так как они сочли. что завоевание Португалии любой ценой могло бы закончиться роковым уничтожением страны… Жюно заключением Синтрской конвенции был поставлен на степень высокую, но больше в иностранных государствах, нежели в своем отечестве; император хотел побед, одних лишь побед. <…> Все, что не было триумфом. казалось ему поражением».

3 сентября 1808 года адъютант Жюно де ля Грав был отправлен с ее текстом в Париж, куда он и прибыл в первых числах октября. Форты Кашкаиш, Сан-Жулиан и Бугиуш были сданы англичанам, а в Элваш, Альмейду и Пенише были отправлены соответствующие приказы.

* * *

Эвакуация французской армии из Португалии началась в первых числах сентября, а уже 12 сентября 1808 года на палубы британских кораблей были погружены последние остатки французских дивизий и раненые (последним 7 октября покинул Португалию гарнизон крепости Элваш с командиром батальона Жиро де Новийяром во главе).

Таким образом, Португалия была оставлена французами, которые прибыли во французские порты Ля-Рошель и Киберон в течение двух недель с 15 по 30 октября.

Всего из вошедших в Португалию 28 тысяч французских солдат и офицеров вернулись назад во Францию 24 тысячи человек. Точнее — 24 186 человек, как указывает генерал Тьебо. Общие потери Жюно в Португалии составили, таким образом, лишь 4400 человек.

Жюно высадился в Ля-Рошели 11 октября 1808 года и стал ждать вердикта императора. А 19 октября он получил письмо, в котором Наполеон писал:

«Военный министр передал мне ваши донесения, в частности ваше письмо от 15 октября. Вы не совершили ничего вас позорящего; вы вернули мои войска, моих орлов и мои пушки. Но я надеялся с вашей стороны на большее. С самого первого момента вашего вторжения в Португалию я предупреждал вас, что нужно стать хозяином над португальцами, что нельзя питать к ним никакого доверия. <…> Эта конвенция стала результатом вашего мужества, а не принятых вами мер; и именно по этой причине англичане сетуют на то, что их генерал подписал [ее]. Вы бы ее заслужили, если бы подписали ее в укрепленном лагере, шестью неделями позже. <…> Такой человек, как вы, должен был бы либо умереть, либо вернуться в Париж хозяином Лиссабона. Что касается остального, то вы были бы авангардом, а я пришел бы вслед за вами».

Узнав о такой реакции императора, Жюно горестно сказал:

— Я уверен, вся Европа будет судить меня иначе… Что я еще мог сделать?

* * *

Как только подробности беспрецедентной Синтрской конвенции дошли до Лондона, генерал Далримпл был срочно вызван в Англию для дачи объяснений. 3 октября 1808 года он передал командование армией генералу Бёррарду и 5 октября покинул Португалию.

В начале ноября 1808 года был вызван в Лондон и генерал Бёррард. Также был вызван «на ковер» и Артур Уэлсли. Все три генерала, причастные к подписанию Синтрской конвенции в том виде, в каком она была подписана, были вызваны для участия в расследовании, которое затеяло британское правительство.

Выражая общее настроение, министр иностранных дел Англии лорд Каслри заявил:

— Мы должны их судить, или же народ будет судить нас… А я не расположен согласиться взять хоть частицу ответственности за это дело.

Расследование по Синтрской конвенции происходило в Королевском колледже Челси (Лондон) в течение шести недель — с 14 ноября до 27 декабря 1808 года. Все три генерала были обстоятельно допрошены. Для уточнения тех или иных вопросов вызывались и другие участники событий (их приглашали либо по требованию членов комиссии, либо по просьбе ответчиков).

Слушания и допросы продолжались много дней. Сэр Хью Далримпл приводил свои доводы, сэр Гарри Бёррард — свои. Сэру Артуру Уэлсли все труднее и труднее становилось сдерживать свое негодование по поводу троевластия, имевшего место в британской армии в Португалии. Будучи, с одной стороны, человеком авторитарным и привыкшим брать ответственность на себя, а с другой стороны, сторонником железной дисциплины и четкой армейской иерархии, Уэлсли очень страдал от необходимости подчиняться своим нерешительным начальникам. Еще больше он страдал от необходимости оправдываться за то, чего он не совершал.

В конце декабря, после того как были заслушаны все главные действующие лица и свидетели, комиссия обнародовала доклад, в котором подводила итоги расследования обстоятельств, сопутствовавших заключению Синтрской конвенции. Доклад этот датируется 23 декабря 1808 года.

Главный вывод комиссии состоял в следующем: в конечном итоге против Синтрской конвенции или, по крайней мере, против всех ее принципиальных статей уважаемые члены комиссии решили не возражать.

Складывается впечатление, что члены комиссии толком не знали, как поступить. С одной стороны, общественное мнение в Англии возмущено конвенцией (как пишет историк Вильям Миллиган Слоон, выгодные для французов ее условия «вызвали в Англии величайшее негодование»). С другой стороны, взять и осудить кого-то из трех высокопоставленных генералов — совершенно невозможно. Это значило бы подорвать престиж Великой британской армии. Да к тому же за каждым из генералов могли стоять (и стояли!) высокопоставленные покровители… А честь мундира? А классовая солидарность? А создание никому не выгодного прецедента, в конце концов?

Синтрская конвенция уникальна. Ничего подобного не было ни до, ни после того. Жюно и Келлерманн перехитрили заносчивых британцев по всем статьям. Все разговоры о превосходстве французов в кавалерии, о незнакомой местности и о сильных позициях — все это попытки сделать хорошую мину при плохой игре. Здесь можно бесконечно вспоминать героев басни И. А. Крылова — Лебедя, Рака и Щуку, результат от этого не изменится. Несмотря на крайне неблагоприятные условия, Жюно, брошенный в далекой Португалии на произвол судьбы и лишенный подкреплений, сохранил армию. Он сохранил жизни 24 тысячам молодых французов. Он не оставил своих людей, как это сделал сам Наполеон со своими более многочисленными армиями в Египте и в России, не капитулировал, как это сделал генерал Дюпон.

Сегодня считается, что от 600 тысяч до 1,3 миллиона французов погибло в военных кампаниях с 1792 по 1815 год, из них 70–75 % — в войнах Империи (1805–1815), а это от 400 тысяч до миллиона человек.

Тьерри Лентц, французский историк

Политики и историки могут говорить что угодно, но мнение многих десятков тысяч французских матерей, жен и детей образца 1808 года по поводу итогов похода в Португалию от этого не изменится.

Члены Комиссии по расследованию поступили очень мудро. Официально они все «в целом одобрили», героя Вимейро Артура Уэлсли торжественно оправдали. Генералы Далримпл и Бёррард также не были, как пишет Вильям Миллиган Слоон, «непосредственно уличены в нарушении долга, но все-таки с тех пор остались фактически не у дел». Как говорится, и овцы целы, и волки сыты.

* * *

К сожалению, для Наполеона Синтра стала продолжением Байлена[12]. Две капитуляции императорской армии за два месяца! По свидетельствам Стендаля, ни поход в Россию, ни Ватерлоо «не произвели на гордый дух Наполеона действия, хотя бы отдаленно напоминавшего то, которое возымели эти поражения».

Недовольный Наполеон резко отозвался о Жюно:

— Я не узнаю человека, прошедшего военную выучку в моей школе.

История быстро стирает детали. Синтра и Байлен в истории Наполеоновских войн остались как две позорные капитуляции. Вот лишь некоторые оценки их последствий:

Андре Кастело:

«Синтра дополнила Байлен. Две капитуляции императорских армий за два месяца! Кто теперь мог сомневаться в том, что развязка, о которой говорил Наполеон, наступила, правда, он ожидал совсем иную развязку».

Десмонд Сьюард:

«К концу августа 1808 года Португалия была практически потеряна для французов».

Жан Тюлар:

«Все эти неудачи и, прежде всего катастрофа в Байлене, потрясли Европу».

Даже современник тех событий граф Талейран написал в своих «Мемуарах» о генерале Жюно, который «был изгнан англичанами из Португалии». Не вывезен со всеми воинскими почестями, являющимися признанием противником героизма и благородства, а изгнан.

Но, к счастью, есть и другие оценки. Например, историк А. В. Беспалов пишет о Жюно так:

«Я считаю, что только за эту капитуляцию ему надо было воздвигнуть памятник. Французские войска эвакуировались из Португалии со всеми знаменами, орудиями, обозами и правом воевать против Англии. Эвакуация проходила на британских судах и за счет британской казны. Скажите мне, какая армия Европы, которая считалась разбитой, могла уйти на таких условиях? Лично я ничего подобного не встречал. Андош Жюно спас честь Франции и ее оружия».

Глава 16. Технология развода с Жозефиной

Судьба Жозефины была решена. Она должна была уступить место царской дочери. И она уступила. Но у нее, кроме того, еще было утешительное сознание, что она приносит жертву Франции.

Гертруда Кирхейзен

Я — очень порядочный человек. Я имею глупость верить в святость семейных уз.

Наполеон

Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной де Богарне в ноябре 1795 года. В то время он был простым генералом, на которого. однако. сразу после успеха под Тулоном «положил глаз» один из влиятельнейших руководителей Республики Поль-Франсуа Баррас. Грациозная креолка (Жозефина, как известно, родилась на острове Мартиника) сразу поразила воображение 26-летнего генерала, и он принялся испепелять ее горящим корсиканским взглядом.

Храбрый на поле битвы. Наполеон, однако. был весьма робок в отношениях с женщинами, вниманием которых он в то время еще не был изблеван. Несколько дней ему потребовалось на то, чтобы решиться первый раз заговорить с Жозефиной. Она же. будучи женщиной весьма опытной, ободрила его. с восторгом отозвавшись о его военных подвигах. По последующим признаниям самого Наполеона, эти похвалы тогда буквально опьянили его. После этого он не мог говорить ни с кем другим и не отходил от нее ни на шаг. Совершенно очевидно, что это была любовь с первого взгляда.

Наполеон это говорил и повторял неоднократно: единственной женщиной, которую он любил, была Жозефина.

Тьерри Лентц, французский историк

Жозефина овладела Наполеоном всецело и вскоре уже стала казаться ему идеалом женщины. Ее же смущало лишь одно: ей было уже, как говорится, «за тридцать». Конечно же, она умела искусно скрывать это, но терять время было никак нельзя. После казни мужа, виконта Александра де Богарне, Жозефина осталась одна с двумя детьми на руках, и влюбленный генерал Бонапарт виделся ей весьма перспективной партией. Неважно, что он был маловат ростом, неважно, что он был болезненно бледен и носил такую смешную прическу, а его мундир был изношен до неприличия. Мудрая Жозефина с первого дня знакомства смогла разглядеть в нем человека, для которого не существует ничего невозможного. Короче говоря, ей нужен был мужчина, на которого можно было опереться, и Наполеон был именно таким мужчиной.

Самого же Наполеона влекла к Жозефине только любовь, безумная любовь впечатлительного южанина, закомплексованного и истосковавшегося по женскому вниманию. Прошлое Жозефины его не волновало, и союз с вдовой виконта де Богарне представлялся ему вершиной счастья.

* * *

Наполеон, как известно, был человеком, который решал вопросы быстро и четко. Задача поставлена — она должна быть выполнена любой ценой. Сказано — сделано. Не прошло и четырех месяцев после их знакомства, как 9 марта 1796 года в ратуше Второго парижского округа на улице д’Антэн состоялось бракосочетание Наполеона Бонапарта с Жозефиной де Богарне, урожденной Таше де ля Пажери.

Накануне этого у нотариуса Рагидо в присутствии юного адъютанта Лемарруа был составлен брачный договор. В нем жених не заявил никакого имущества, кроме шпаги и мундира, но каким-то одному ему известным образом гарантировал жене на случай своей смерти пожизненную пенсию в 1500 франков ежемесячно.

В этом документе имелся и еще ряд неточностей, на которые нотариус «не обратил внимания». Слишком уж велика была разница в возрасте между женихом и невестой, причем намного старше был не жених, а как раз наоборот. Чтобы не вызывать ненужных разговоров, Наполеон прибавил себе полтора года, заявив, что он родился не 15 августа 1769 года, а 5 января 1768 года, Жозефина же, родившаяся 23 июня 1763 года, сделала себя моложе на четыре года. Таким образом, Наполеон указал в брачном договоре, что ему 28 лет, а Жозефина — что ей неполных 29 лет. Внешние приличия были соблюдены. Знала бы тогда Жозефина, чем эта невинная ложь еще обернется для нее…

В тот же день Наполеон переехал в дом Жозефины на улице Шантрен, а через две недели он уехал на войну в Италию, оставив любившую столичную жизнь и сопряженные с ней удовольствия Жозефину одну… Уезжать в долгосрочную командировку через две недели после свадьбы не рекомендуется и сейчас, а 200 лет назад это было прямо-таки непозволительной ошибкой. Тем более когда речь шла о таком бурлящем романтическими эмоциями городе, как Париж. Однако поймет это влюбленный Наполеон не сразу.

* * *

Если исследовать исторический факт бракосочетания Наполеона и Жозефины с точки зрения знаков зодиака и их совместимости, то получается весьма интересная картина. Наполеон, как известно, был Львом, а Жозефина — Раком. С точки зрения совместимости Раки и Львы! обычно плохо уживаются друг с другом, проводя большую часть времени в ссорах и борьбе за власть в доме. А еще принято считать, что между представителями этих двух знаков зодиака может возникать прекрасная дружба и даже сотрудничество, но вот брачный союз редко бывает удачным и еще реже — счастливым.

Совершив подлог в брачном договоре, Наполеон переименовал себя в Козерога, а Жозефина осталась Раком, изменив лишь год рождения, но не тронув его даты. Однако судьбу не обманешь, Хоть для Козерогов Раки и являются наиболее надежными партнерами, но развод действительно любивших друг друга Наполеона и Жозефины! был предопределен, Слишком уж много аргументов «против» было у этого брака, Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший вой ну самозванке. Во-вторых, как выяснилось, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник, В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкал и его министры и политики, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Австрией.

В результате человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы, Франции, доводами «против» — любовь и жалость. Это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона и потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, в последний день ноября он объявил той, которую всегда так любил, что намерен ее покинуть.

Историк Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш пишет:

«Это случилось 30 ноября 1809 года. В этот день император и императрица обедали вместе; он был мрачен и задумчив, она грустна и молчалива. После обеда присутствовавшие оставили их наедине.

„Жозефина, милая Жозефина, — сказал наконец Наполеон, — ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе, одной тебе обязан я всеми минутами счастья, которые имел в жизни. Жозефина, моя судьба побеждает мою волю. Перед выгодами Франции я должен заглушить самый голос сердца“».

По словам Рональда Делдерфилда, Жозефина «приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием».

«Прозрачные намеки»? Интересная трактовка…

Когда муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника — это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был ребенок, разве это намеки? Для неспособной больше иметь детей жены, к сожалению, это не намеки, это — приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Собственно, Жозефина в глубине души уже давно была готова к этому. И все же заявление Наполеона стало для нее страшным ударом. Не надеясь на успех, она все же пустила в ход последнее средство — издала пронзительный крик и изобразила обморок отчаяния.

«Изобразила»? По этому вопросу имеются различные мнения. Но факт остается фактом: Жозефина вскрикнула и упала на ковер.

Барон Луи де Боссе, первый камергер двора императрицы и свидетель этой необычайной сцены, рассказывает:

«Я дежурил в Тюильри с понедельника, 27 ноября. В этот день, а также в последующий вторник и среду я заметил искаженное лицо императрицы и молчаливую сдержанность в поведении императора. Изредка он нарушал молчание за обедом двумя-тремя вопросами, не обращая внимания на то, что ему отвечали. Обед в эти дни заканчивался в десять минут».

События вечера 30 ноября Луи де Боссе описывает следующим образом:

«Их Величества сели за стол. На Жозефине была большая белая шляпа с лентами, завязанными под подбородком, частично скрывавшая ее лицо. Тем не менее я увидел, что она заплакана и сейчас с трудом удерживает слезы. Она показалась мне воплощением боли и отчаяния.

За столом в этот день царило безмолвие. Единственными словами, которые произнес Наполеон, обращаясь ко мне, были:

— Какая сегодня погода?

Задав этот вопрос, он вышел из столовой в гостиную».

А вот камердинер Наполеона Констан описывает эту сцену так:

«Его Величество нарушил царившую тишину глубоким вздохом, за которым последовали обращенные к одному из офицеров следующие слова: „Который сейчас час?“ Судя по всему, это был бесцельный вопрос, поскольку император не слышал или, по крайней мере, казалось, что не слышал ответа; но почти немедленно он встал из-за стола, и за ним медленными шагами последовала императрица, прижимая к губам носовой платок, словно желая подавить рыдания.

Был принесен кофе, и, в соответствии с обычаем, паж вручил поднос императрице, чтобы она могла сама наполнить чашку; но император перехватил поднос, налил кофе в чашку и бросил в нее сахар, не отрывая взгляда от императрицы, которая продолжала стоять, словно пораженная оцепенением. Наполеон выпил кофе и вернул чашку пажу, затем подал сигнал, что хочет остаться один с императрицей, и закрыл дверь салона».

Луи де Боссе продолжает свой рассказ:

«Жозефина последовала за ним. Подали кофе; император взял чашку и знаком отослал всех из комнаты. Я немедленно вышел. Обуреваемый грустными мыслями, я сел в углу столовой в кресле, наблюдая за лакеями, которые убирали со стола. Вдруг из гостиной раздались крики императрицы Жозефины».

По словам Констана, «императрица лежала на полу, крича так, словно у нее разрывалось сердце: „Нет, ты этого не сделаешь! Ты не можешь убить меня!“»

Фактически, Луи де Боссе и Констан были единственными, кто присутствовал при этой сцене, и каждый из них склонен преувеличивать свою роль. Наверное, это желание погреться в лучах славы великого человека вполне естественно. Но продолжим же сравнение их показаний.

Констан:

«Потом я узнал, что император попросил его помочь перенести императрицу в ее апартаменты. „У нее, — объяснил он, — сильное нервное потрясение, и ее состояние требует, чтобы о ней немедленно позаботились“. Господин де Боссе с помощью императора поднял императрицу на руки; и император, взяв лампу с каминной доски, освещал путь господину де Боссе вдоль коридора, из которого небольшая лестница вела вниз, в апартаменты императрицы. Эта лестница была столь узкой, что человек с такой ношей не смог бы спуститься, не рискуя упасть; и господин де Боссе призвал на помощь храни — теля архивов, который обязан был всегда находиться у дверей императорского кабинета, которые выходили на эту лестницу. Хранителю архивов передали лампу, в которой уже не было необходимости, так как во дворце повсюду только что зажгли лампы. Его Величество прошел мимо хранителя архивов, который все еще держал лампу, и, взяв ноги Ее Величества, вдвоем с господином де Боссе благополучно донес находившуюся в состоянии обморока императрицу вниз по лестнице до ее спальной комнаты».

Луи де Боссе:

«Наполеон спросил меня:

— Вы достаточно сильны, чтобы взять Жозефину на руки и отнести ее по внутренней лестнице в ее покои, где ей окажут помощь?

Я повиновался. Я приподнял ее и, с помощью императора, взял на руки, а он взял со стола канделябр и открыл дверь в небольшую неосвещенную комнату, из которой был выход на потайную лестницу. Наполеон встал с канделябром в руке на первой ступеньке, а я осторожно начал спускаться; тогда Наполеон позвал слугу, дежурившего круглые сутки у другой потайной двери гостиной, которая тоже выходила на эту лестницу; он передал слуге канделябр, в котором уже не было необходимости, так как мы достигли освещенной части лестницы. Наполеон приказал слуге идти впереди, а сам пошел следом за мной, придерживая ноги Жозефины. Был момент, когда я, задев своей шпагой стенку узкого прохода, споткнулся, и мы чуть не упали, но все обошлось благополучно. Мы вошли в спальню и положили драгоценную ношу на турецкий диван.

Император дернул звонок, вызывая горничных императрицы».

Констан:

«Император звонком вызвал придворных женщин, Когда они пришли, он удалился со слезами на глазах, Этот случай настолько повлиял из императора, что он сказал господину де Боссе дрожащим, прерывающимся голосом несколько слов, которые тот при любых обстоятельствах должен был хранить в тайне. Волнение императора было очень сильным, если он решился рассказать господину де Боссе о причине отчаяния Ее Величества: интересы Франции и имперской династии потребовали решений вопреки велениям его сердца, развод стал его долгом — прискорбным и болезненным, но обязательным».

Луи де Боссе, несший Жозефину на рунах, рассказывает весьма интересную подробность:

«Когда в гостиной я взял императрицу на руки, она перестала плакать. Я решил, что она потеряла сознание, но, очевидно, лишь на несколько секунд. Когда я оступился, я вынужден был сжать ее сильнее, чтобы не уронить; ее голова лежала на моем правом плече, и вдруг она сказала, не открывая глаз:

— Вы прижимаете меня слишком сильно.

Я понял, что она уже не в обмороке.

Во время всей этой сцены внимание мое было приковано к Жозефине, и я не смотрел на Наполеона, Когда Жозефину окружили горничные, Наполеон прошел в маленькую гостиную, я последовал за ним. Он был в таком волнении, что начал изливаться мне, и я узнал причину того, что только что произошло на моих гл азах.

— Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод — суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней, Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…

Слова вырывались с трудом, взволнованный голос замирал в конце каждой фразы, он тяжело дышал… Изливаться мне, настолько удаленному от него, — да, он действительно был вне себя. Вся эта сцена длилась не больше восьми минут.

Наполеон послал за доктором Корвисаром, королевой Гортензией, за Камбасересом и Фуше. Прежде чем подняться к себе, он справился о состоянии Жозефины, которая уже немного успокоилась.

Я последовал за ним и, войдя в столовую, увидел на ковре свою шляпу, которую я снял и бросил, прежде чем взять на руки Жозефину. Чтобы избежать расспросов и комментариев, я сказал пажам и привратникам, что у императрицы был сильный нервный припадок».

Историк Рональд Делдерфилд, подробно анализирующий вышеописанную сцену, делает вывод о том, что Жозефина лишь талантливо имитировала обморок, надеясь на то, что Наполеон в очередной раз смягчится и отменит свое решение. Он пишет:

«Де Боссе поступал мудро, выполняя обязанности дворцового слуги. Он помалкивал об этом до тех пор. пока не написал своих „Мемуаров“. Из его о писан ия можно предположить, что они подмигнули друг другу».

Ги Бретон комментирует рассказ Луи де Боссе еще жестче:

«Это необычайное свидетельство доказывает, что Жозефина лгала до самого последнего эпизода своей жизни с Наполеоном.

После того как любовь ее к нему иссякла, после многочисленных измен, когда, пренебрегая своим саном и возрастом, она то и дело награждала его рогами на глазах у всего Парижа, она исполнила комедию. изображая великую скорбь. Когда упал занавес этой истории. он скрыл игру, полную фальши. Бедный, наивный император!»

* * *

После сцены, описанной бароном де Боссе, в течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, отдаваясь эхом в коридорах и на лестницах. Отзвуки их доходили даже до гостиных, переполненных встревоженными придворными. Родственники Наполеона не без наслаждения ловили их. Они всегда ненавидели Жозефину и теперь смаковали каждую ее жалобу, комментируя происходящее в весьма откровенных и совсем не великосветских выражениях.

— Вы только послушайте, как кричит эта шлюха! — восклицала Каролина Бонапарт.

— Да, старуху тряхнуло, как следует, — смеялся Жером Бонапарт.

— Больше не будет превращать императорский дворец в публичный дом, — поддакивала Полина Бонапарт.

По ироничному замечанию Ги Бретона, «так разговаривали в полнейшей простоте короли, королевы и сиятельства среди позолоченных лепных украшений дворца Тюильри, слушая „безумные рыдания“ отвергнутой императрицы».

По словам биографа Наполеона Фридриха Кирхейзена, «Наполеона влекла к Жозефине только любовь. Он женился на ней только потому. что любил ее, — любил так, как только может любить мужчина женщину». Совершенно другими глазами смотрели на Жозефину братья и сестры Наполеона: они видели в ней только ужасную кокетку, чересчур старую для императора. Люсьен давно знал Жозефину… Он не выделял ее из толпы. Он утверждал даже, что она никогда не была красивой, но он все-таки старался быть справедливым. «Жозефина, — говорил он, — была не злая; или. вернее, о ее доброте говорили многие. Она была особенно добра, когда ей не нужно было ничего приносить в жертву».

* * *

Судьба Жозефины была окончательно решена в декабре 1809 года, когда на семейном совете ее поставили перед фактом. Наполеон тогда сказал:

— Один Бог знает, как тяжело было моему сердцу принять это решение. Но никакая жертва не может быть слишком велика для меня, если я уверен, что это необходимо для блага Франции.

О благе Франции говорила и рыдающая Жозефина. Отчаянию двух любящих сердец не было предела, но им обоим предстояло смириться с неизбежностью…

Наполеон помнил о прекрасной и доброй Жозефине всю свою жизнь. Его второй брак с дочерью австрийского императора Марией-Луизой стал для него сущим наказанием. Останься он со своей любимой Жозефиной, разве она бросила бы его одного в изгнании? Конечно же, не бросила бы. Разве в 1814 году, незадолго до своей смерти, Жозефина не воскликнула:

— Зачем я согласилась тогда на этот развод? Наполеон несчастен, а я не могу быть возле него! Его обвиняют несправедливо, и кто может судить об этом лучше меня!

* * *

Относительно развода Наполеона и Жозефины можно отметить и еще один удивительный момент, мягко говоря, не очень хорошо характеризующий императора. Дело в том, что официально развод был введен во Франции революционным декретом от 20 сентября 1792 года. По мнению «строителей новой жизни», право на развод было одной из составляющих частей общей свободы человека. После этого гигантская волна разводов буквально захлестнула страну. Через десять лет, когда шла работа над принятием Гражданского кодекса, Наполеон решил ввести в принцип права развода ряд ограничений. После принятия Кодекса простой ссылки на несовместимость характеров уже стало недостаточно (подобный довод Наполеон посчитал слишком вульгарным), и необходимым стало доказательство факта измены одного из супругов. Были введены и возрастные ограничения, затрудняющие разводы: в частности, разрешались разводы лишь после двух, а запрещались — после 20 совместно прожитых лет. Кроме того, по инициативе Наполеона в Кодекс была внесена статья, категорически запрещавшая оставлять женщину 45 лет и старше по одному лишь требованию мужа.

Формально на момент развода Жозефине было 46 лет, и Наполеон по закону, до сих пор носящему его имя, не имел права инициировать развод с ней. Но вот тут-то ему и пригодился их старый брачный договор, в котором возраст Жозефины был уменьшен на четыре года. Согласно этому коварному документу Жозефине было лишь 42 года, а значит, развод с ней был вполне возможен.

Все это лишний раз подтверждает мысль французского писателя Франсуа Вильмена, который говорил, что «в судьбе не бывает случайностей, а человек скорее сам создает свою судьбу, чем покорно встречает ее».

Глава 17. Катастрофа в России

«Великая армия» Наполеона была побеждена не «генералом-зимой», а русской армией, партизанскими отрядами, всем народом, поднявшимся на защиту родины.

А. З. Манфред

После московской катастрофы меня уже сочли было политическим трупом: но все еще оставались я сам и мое имя…

Наполеон

Дэвид Чандлер в своей книге «Военные кампании Наполеона» пишет: «Результатом русской кампании было непоправимое разрушение легенды о непобедимости Наполеона».

В самом деле, в 1812 году Россия разгромила более чем полумиллионную армию под предводительством императора французов. При этом в современных научных исследованиях не дается однозначных оценок целей Наполеона в войне с Россией. Почему? Да потому что они не декларировались в официальных документах. Одни считают, что, разгромив русских. Наполеон хотел аннексировать у России западные области и восстановить независимую Польшу (не зря же в своем воззвании к войскам император назвал вторжение в Россию Второй польской войной?). Другие уверены, что Наполеон хотел наказать Россию за то. что она нарушает условия континентальной блокады, введенной им для экономического удушения Англии. Третьи думают, что Наполеон желал навязать Александру I совместную военную экспедицию в Индию. дабы нанести сокрушительный удар по Британской империи.

Нельзя полностью отрицать и другие высказываемые историками варианты.

Наполеон начал эту кампанию, исполненный совершенно ложных представлений. Он думал, что крепостные крестьяне в России примут его сторону.

Роже Дюфрес, французский историк

В любом случае война началась, и план Наполеона заключался в разобщении русских армий, сосредоточенных на западной границе, и в разгроме их поодиночке в приграничных сражениях. Как известно, это Наполеону не удалось. Не удалось, несмотря на то что император создал и обеспечил всем необходимым невиданную доселе по численности Великую армию, которая насчитывала около 449 тысяч человек при 1146 орудиях. В дальнейшем, по мере развития событий, этих сил оказалось недостаточно, и в Россию дополнительно были введены еще 123 500 человек пехоты, 17 700 человек кавалерии и 96 орудий. В конечном итоге общая численность Великой армии достигла неслыханных прежде размеров в 612 тысяч человек при 1372 орудиях (без учета еще примерно 25 тысяч человек гражданского обслуживающего персонала — торговцев, прислуги, чиновников и т. д.).

* * *

При таком огромном количестве войск руководство у Наполеона было слабым, и главная проблема заключалась в том, что император сосредоточил его в своих руках — и это стало непосильной нагрузкой для одного человека. Личная инициатива маршалов у Наполеона практически исключалась, а сам Наполеон не мог лично находиться повсюду и одновременно. По мнению Дэвида Чандлера, масштаб задуманной Наполеоном войны «выходил за пределы даже его феноменальных способностей».

Благодаря блестяще организованной разведке, начало войны 12 (24) июня 1812 года не стало чем-то внезапным для российского правительства. Сведения о составе и передвижениях наполеоновских корпусов становились известны русскому военному атташе во Франции полковнику графу А. И. Чернышёву порой даже раньше, чем они докладывались Наполеону. И тактику русские выбрали для Наполеона неожиданную: русские армии стали отступать, не позволяя противнику навязать им крупные сражения. Они соединились у Смоленска, и этим были сорваны замыслы Наполеона, рассчитанные на быстрое завершение войны.

Центральным событием войны 1812 года стало Бородинское сражение 26 августа (7 сентября) 1812 года, в котором, по признанию самого Наполеона, «французы показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

Кто же победил в этом сражении? Сказать сложно. С одной стороны, потери русских были больше. С другой стороны, реально ни один из противников не решил поставленных перед собой стратегических задач. Наполеон не сумел разгромить русскую армию, а М. И. Кутузов не смог изменить общий ход войны, остановить продвижение наполеоновских войск и защитить Москву. При этом, находясь на своей территории, русские сумели быстро восстановить боеспособность армии, а вот Наполеон, оторвавшийся от своих тыловых баз, остался без пополнений и провианта и в итоге вынужден был начать отступление.

Добавило проблем Наполеону и сожжение русскими своей столицы. Именно русскими, потому что сейчас уже совершенно доказано, что пожар был хорошо спланированной акцией, разработанной и осуществленной по приказу военного губернатора Москвы Ф. В. Ростопчина. А вот Наполеону сожжение города было не выгодно ни с экономической, ни с политической, ни с военной точки зрения. Огненная стихия лишила захватчиков зимних квартир и провианта. В армии начались грабежи, которые морально разложили ее.

После занятия Москвы Наполеон ждал от Александра I предложений о мире, фактически прекратил активные боевые действия. Но русские использовали эту паузу для организации партизанской борьбы в тыл противника. Этот способ ведения боевых действий получил название «малая война».

Наполеон провел в Кремле 36 дней, но Александр I так и не вступил с ним в мирные переговоры.

* * *

Покидая сожженную Москву, Наполеон думал отойти к Смоленску, где были сосредоточены его базы и резервы, и весной начать новую кампанию. Но в реальности все у него пошло не так. Его направили на разоренную Старую Смоленскую дорогу, и он окончательно утратил стратегическую инициативу. Его победоносная армия стала превращаться в толпу грабителей и мародеров. Доведенные до отчаяния люди начали дезертировать. А в это время русская армия получала подкрепления. Плюс в тот год рано ударили морозы, и отступление по разоренным землям превратилось в настоящее бегство. Солдаты и офицеры Наполеона без зимней одежды страдали от холода и несли огромные потери.

При этом М. И. Кутузов вел преследование параллельными дорогами, южнее отступавших французов. Продвижение наполеоновской армии осуществлялось в тяжелых условиях острого недостатка продовольствия, пополнить которое было невозможно вплоть до Смоленска. Постоянные набеги казаков и партизан, огромный обоз с награбленным имуществом, большое количество иностранных гражданских лиц, вышедших из Москвы вместе с армией, замедляли движение воинских колонн.

28 октября (10 ноября) Наполеон с армией прибыл в Смоленск, в котором рассчитывал найти запасы продовольствия и дать отдых войскам. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Солдаты разграбили продовольственные склады, и пребывание в сожженном городе стало бессмысленным.

2 (14) ноября изрядно поредевшая Великая армия оставила Смоленск и двинулась дальше на запад. Шли к Борисову, где Наполеон предполагал переправиться через Березину. Боеспособность армии резко упала. Под Красным Наполеон потерял практически всю свою артиллерию и обозы. Морозы вдруг сменились оттепелью с дождем, но это не принесло заметного облегчения. Марш приходилось совершать по раскисшим дорогам, ночевать под открытым небом в промокшей одежде, питаться падалью. Количество больных и бросивших оружие солдат, тащившихся за теми, кто еще оставался в строю, постоянно возрастало.

При таком состоянии Великой армии, подошедшей к реке Березине, появилась возможность ее полного уничтожения. Дело в том, что 3-я Западная армия под командованием адмирала П. В. Чичагова заняла Борисов и правый берег Березины, и получилось так, что путь отступления наполеоновской армии на запад и юго-запад оказался закрыт. С севера в район Борисова подходил корпус П. Х. Витгенштейна, с востока — главные силы под командованием М. И. Кутузова. Наполеон оказался в стратегическом окружении. «Дело становится серьезным», — мрачно сказал тогда император, впервые ощутив приближение полного разгрома.

Но гений Наполеона нашел выход из, казалось бы, безвыходного положения. Обманув П. В. Чичагова ложными демонстрациями, Наполеон с 13 (25) по 17 (29) ноября с боями по трем наведенным мостам форсировал Березину южнее Борисова, в районе Студянки.

На спасительный правый берег реки перешли гвардия и некоторые другие боеспособные соединения и части. А потом Наполеон приказал сжечь мосты. В результате на левом берегу Березины были брошены тысячи людей — главным образом безоружные, деморализованные солдаты, а также примкнувшие к армии гражданские лица, среди которых было много женщин и детей.

* * *

После событий на Березине французы сложили легенду о том, что их якобы разгром ил и не столько русские, сколько «генерал Мороз». Но в конце ноября 1812 года сильных холодов еще не было. Ударь я ее дни сильные морозы — и остатки Великой армии просто перешли бы реку по льду. «К несчастью, — вспоминал позднее один из офицеров наполеоновской армии, — не было холодно даже настолько, чтобы река замерзла. по ней плавали только редкие льдины. <…> Второе неудобство происходило опять от недостатка холода и состояло в том, что болотистый луг. окаймлявший противоположный берег, был до того вязок, что верховые лошади с трудом шли по нему, а повозки погружались до половины колес».

Плюс, чтобы ускорить отступление, за несколько дней до перехвата русскими моста у Борисова по приказу Наполеона были сожжены тяжелые понтонные парки. Без них строительство переправ даже через относительно неширокую Березину (не более сотни метров) превратилось в сложную задачу. И свою ошибку с поспешным сожжением понтонных парков император исправил ценой жизни своих солдат.

Вот как описывает те часы один из выживших офицеров наполеоновской армии: «Саперы спускаются к реке, становятся на лед и погружаются по плечи в воду; льдины, гонимые по течению ветром, осаждают саперов со всех сторон, и им приходится отчаянно с ними бороться. Куски льда наваливаются один на другой, образуя на поверхности воды очень острые края. <…> Нельзя умолчать о благородном самопожертвовании и преданности понтонеров; память о них никогда не померкнет; и всегда будут их вспоминать при рассказах о переходе через Березину».

По сути, мосты наспех сколотили из разобранных деревенских изб, но из-за малой их пропускной способности, из-за огромного скопления людей и обозов; из-за возникшей паники прорваться на запад удалось лишь небольшой части Великой армии. Но и этот жалкий путь к спасению был уничтожен по приказу Наполеона, что фактически обрекло на гибель оставшихся на левом берегу солдат и офицеров(примерно 40 тысяч человек), большинство из которых утонуло в реке или попало в плен.

Получается, что те, кто грабил Москву, сполна расплатились за всё на берегах Березины: всего Наполеон потерял там около 50 тысяч человек, а русские — 8 тысяч человек.

Сам Наполеон примерно с 10 тысячами оставшихся под ружьем солдат двинулся к Вильно, присоединяя по пути французские дивизии, действовавшие на других направлениях. Остатки армии сопровождала толпа небоеспособных людей, а 5 декабря император бросил всё, оставил армию на маршалов Мюрата и Нея и отправился в Париж. По всей видимости, Березина окончательно сломала императора французов, и он фактически бросил армию и бежал в Париж. Но перед этим он продиктовал очередной бюллетень Великой армии — регулярный пропагандистский листок, излагавший для всей Европы французскую версию той войны. В нем было сказано: «Затруднение, сопряженное с наступившими вдруг морозами, привело нас в самое жалкое состояние». Кстати, именно эти строки Наполеона, написанные сразу после Березины, в будущем породят легенду про «генерала Мороза».

Далее в тексте бюллетеня следовало: «Здравие Его Величества находится в самом лучшем состоянии». Конечно, это же самое главное! Впрочем, бодрые строки о «здравии» никого не обманули не только в Париже, но и во всей Европе. Именно после Березины все осознали глубину поражения Наполеона в России. Но еще важнее то, что впечатления спасшихся в корне изменили представление об этой войне у других европейцев.

* * *

Позднее, уже на острове Святой Елены, Наполеон разговаривал с доктором Эдвардом Барри О’Мира о событиях в России, и тот спросил у него, чему приписывает сам император свою неудачу в России.

«Холоду, раннему холоду и московскому пожару, — отвечал Наполеон. — Я ошибся на несколько дней. Я высчитал погоду за пятьдесят лет, и никогда сильные морозы не начинались раньше 20 декабря, [они всегда наступали] на двадцать дней позднее, чем начались в этот раз!. Во время моего пребывания в Москве было три градуса холода, и французы переносили его с удовольствием. Но во время [отступления из Москвы] температура спустилась до восемнадцати градусов, и почти все лошади погибли. За недостатком лошадей мы не могли ни делать разведки, ни выслать кавалерийский авангард, чтобы узнать дорогу. Солдаты падали духом и приходили в замешательство. Вместо того чтобы держаться вместе, они бродили в поисках огня. Те, которых назначали разведчиками, покидали свои посты и отправлялись в дома погреться. Они рассыпались во все стороны и легко попадали в руки врагов. Другие ложились на землю, засыпали и, сонные, умирали. Тысячи солдат погибли так».

Далее доктор О’Мира завел с Наполеоном беседу о московском пожаре, о котором ходило так много противоречивых слухов. Наполеон отвечал так:

«Я очутился среди прекрасного города, снабженного провиантом на целый год, Многие хозяева [домов] оставили записочки, прося в них французских офицеров, которые займут их владения, позаботиться о мебели и других вещах; они говорили, что оставили все, что могло нам понадобиться, и что они надеются вернуться через несколько дней, как только император Александр уладит все дела, что тогда они с восторгом увидятся с нами. Многие барыни остались, так как знали, что ни в Берлине, ни в Вене жителей мы никогда не обижали».

Затем Наполеон с горечью признал, что недооценил силу огня, казавшуюся ему сначала безопасной, «Чтобы увлечь других, — вспоминал император, — я подвергался опасности, волосы и брови мои были обожжены, одежда горела на мне, Нескольких генералов огонь поднял с постелей, Я сам оставался в Кремле, пока пламя не окружило меня. <…> Этот ужасный пожар всё разорил. Я был готов ко всему, кроме этого. Кто бы мог подумать, что народ может сжечь свою столицу? Если бы не этот роковой пожар, у меня было бы все необходимое для армии; на следующий год Александр заключил бы мир или я был бы в Петербурге».

Под конец беседы доктор О’Мира спросил Наполеона: мог бы он «всецело покорить Россию»? «Нет, — ответил Наполеон, — но я принудил бы Россию заключить выгодный для Франции мир».

* * *

Итак, Наполеон планировал заключить мир в Москве или на следующий год двинуться на Петербург. Однако, по мнению Дэвида Чандлера, «замысел Наполеона был обречен на неудачу с самого момента отдачи приказа о вторжении в Россию». Просто он не учел характер народа и страны, которую он намеревался завоевать. И дело тут не в «генерале Морозе».

Участник войны Анри Бейль (Стендаль) потом написал: «Было бы ошибкой думать, что зима в 1812 году наступила рано; напротив, в Москве стояла прекраснейшая погода. Когда мы выступили оттуда 19 октября, было всего три градуса мороза, и солнце ярко светило».

И в тот момент, когда Наполеон решил бросить свою армию на произвол судьбы, он ехал на колесах, а в сани он пересел лишь через двое суток. уже за Ковно.

Что же стало главной причиной столь страшного разгрома?

В 1869 году французский инженер Шарль-Жозеф Минар опубликовал очень интересную карту (графическую визуализацию), на которой он очень точно отобразил пять переменных величин в динамике: размеры, дислокацию и продвижение армии (красным — во время наступления, черным — во время отступления, и в каждом случае один миллиметр обозначал 10 тысяч военнослужащих). Минар также составил запись падения температур, начиная с заморозков 18 октября (за день до того, как Наполеон покинул Москву).

Работа Минара наглядно показывает: толщина линий уменьшается, и это значит, что гибнут наполеоновские солдаты. Но эти линии уменьшаются не просто так. Это последствия «менеджерских» ошибок Наполеона. Вот как, например, ответить на такой вопрос: снег и мороз вполне предсказуемы в России в это время года, так почему же Наполеон выжидал шесть недель. прежде чем уйти из Москвы?

Почему у Наполеона было так безобразно организовано снабжение армии?

Зачем он вообще пошел на Москву, если можно было зиму 1812–1813 годов спокойно провести в Смоленске, накапливая силы и припасы? Зачем ему была нужна Москва, если русский император и двор находились в Петербурге?

Почему, в конце концов, он решил вести войну одновременно на двух фронтах: в Испании и в России? Это же было чистым безумством!

По-видимому, прав Дэвид Чандлер, который пишет: «Хотя император продолжал считаться всемогущим, было много признаков угасания его физической и моральной энергии. <…> Он пробыл в Вильно целых две недели, вместо того чтобы сразу же начать руководить крайне важными обходными движениями своих корпусов. По пути к Смоленску он потратил решающий день, устроив смотр в честь своего дня рождения. Он провел месяц в Москве, вместо того чтобы заняться разработкой новых способов оказания давления на царя. Его поведение на поле боя часто было совсем не таким, как раньше, В Смоленске он ушел с поля боя в пять часов вечера, до того, как решился его исход. <…> На Бородинском поле он с насмешкой отверг предложенный Даву обход противника, но навязал свою собственную идею — безжалостную идею лобовой атаки — и затем провел весь день в полной безучастности, почти никак не управляя событиям и и только постоянно отказываясь ввести в бой императорскую гвардию. Под Малоярославцем Наполеон был достаточно выбит из колеи стычкой с казачьим отрядом, где сам едва не попал в плен: там он не заставил своих генералов провести рекогносцировку местности за ближайшими возвышенностями, откуда было бы видно, что на дороге в Калугу русских нет. Все это свидетельства упадка его военных способностей».

Проблема Наполеона заключалась в том, что он всегда и везде считал себя единственным источником всех решений.

Едва Наполеон затевал какое-нибудь дело, тут же у него появлялся самый верный союзник — он сам. В глубине души по-настоящему он ценил именно этого «союзника».

Алексис Сюше, французский историк

Наполеоновским маршалам (а многие из них были очень способными полководцами) не позволялось думать или действовать самостоятельно, и поэтому они расслабились. Как вспоминал потом генерал Коленкур, «штаб ничего не предвидел, но, с другой стороны, поскольку император желал делать все сам, в том числе и отдавать каждый приказ, никто, даже Генеральный штаб, не осмеливался взять на себя ответственность в отдаче самого незначительного приказа».

Таким образом, совершенно очевидно, что в 1812 году в России у Наполеона наблюдалось общее снижение качества его полководческого мастерства, проявляющееся в отсутствии энергии и в нежелании лично вмешиваться в решающий момент (что он всегда делал в годы своего расцвета). В России Наполеон очень часто принимал желаемое за действительное. Плюс, конечно же, трагическим обстоятельством оказался и сам масштаб задуманного. По словам философа Монтеня, «большие и отдаленные замыслы гибнут от самого размаха приготовлений, делаемых для обеспечения их успеха». В России проблемы пространства и климата оказались для Наполеона непреодолимыми. Да и вообще сомнительно, мог ли бы любой другой полководец в истории достичь большего в выполнении военных операций в условиях 1812 года.

* * *

Да, на Березине спастись удалось десяти маршалам, генералитету и остаткам гвардии. Но дальнейшее отступление, вплоть до самой русской границы, для французов превратилось в настоящее бегство. Истощение и деморализация основной массы наполеоновских солдат и офицеров достигли предела.

2 (14) декабря 1812 года остатки Великой армии (по данным Главной квартиры, численностью около 15 тысяч человек) пересекли границу Российской империи и ушли за Неман.

Соответственно, император Александр 25 декабря 1812 года (6 января 1813 года) в своем манифесте всенародно заявил о том, что «уже нет ни единого врага на лице земли нашей». Таким образом, эту дату следует считать официальным объявлением окончания Отечественной войны 1812 года.

По сути, наполеоновские замыслы и его Великая армия оказались похороненными в России. Из 600 тысяч человек, перешедших границу Российской империи в июне 1812 года, бесславно вернулись назад, с учетом фланговых австрийских и немецких группировок, по разным оценкам, от 30 до 81 тысячи человек — голодных, больных и обмороженных.

Свыше 550 тысяч солдат и офицеров из различных стран Западной Европы нашли свою погибель на российских просторах. Из них пали в боях или умерли от ран и болезней 370 тысяч человек. Остальные попали в плен, но и их судьба незавидна (не менее половины этих несчастных вскоре погибли). Великая армия потеряла более 200 тысяч лошадей и более 900 орудий.

Колоссальные потери! А считавшийся и до сих пор считающийся блестящим полководцем Наполеон получил очередной урок. До этого он воевал в основном с «цивилизованными» европейскими государствами, и в этих войнах для Наполеона все было просто — он разбивал противника в генеральном сражении, торжественно входил в столицу, и на этом все заканчивалось. Наполеон никак не ожидал, что в России воюют совершенно по другим правилам.

При этом русские войска не ограничились изгнанием французов и его союзников со своей территории. К весне 1813 года была освобождена значительная часть Польши, и русская армия вступила в Пруссию. В конце 1813 — начале 1814 года союзные России армии переправились через Рейн и вступили на территорию Франции. А в марте

1814 года был взят Париж.

Никогда Европа еще не представляла такого цивилизованного варварства и экономического тупоумия, какое показал бич божий — Наполеон. Удивление людей разрушительными способностями этого человека и благоговение перед его аттиловским всемогуществом доказывают только неспособность людей отличать вредное от полезного.

Николай Шелгунов, русский публицист

Глава 18. Самоотравление Наполеона в апреле 1814 года

Упал дух маршалов и генералов, возрастала безнадежность положения Наполеона. Не видя возможности продолжать войну <…> он покусился отравить себя ядом, но отрава не подействовала, после чего он предался судьбе и явил в несчастии столько же покорности, сколько был неумолим во дни своих успехов.

А. И. Михайловский-Данилевский

Самоубийство — величайшее из преступлений. Какое мужество может иметь тот, кто трепещет перед превратностями фортуны? Истинный героизм состоит в том, чтобы быть выше злосчастий жизни.

Наполеон

Для тех, кто привык видеть Наполеона самым великим человеком в мире, все дальнейшее произошло с ужасающей скоростью: еще в октябре 1812 года император смотрел на руины захваченной Москвы, а в конце марта 1814 года враги Наполеона победоносно вступили в поверженный Париж. А в ночь с 12 на 13 апреля 1814 года, находясь в Фонтенбло, Наполеон предпринял попытку самоубийства. Единственными непосредственными свидетелями этого события были, судя по всему, Арман де Коленкур, герцог Виченцкий, и камердинер Наполеона Констан, и они подробно описали произошедшее в своих «Мемуарах». Впрочем, и многие другие, в том числе и те, кого там вообще не было, впоследствии начали излагать свои версии, во многом сходные с версиями Коленкура и Констана, но грешащие нестыковками и противоречиями.

Не стремясь к каким-то глубоким открытиям, хотелось бы просто представить эти различные свидетельства «очевидцев», а вслед за ними и продукты умственной деятельности многочисленных историков; и все лишь для того, чтобы лишний раз подтвердить простую истину, сформулированную 300 лет назад Шарлем де Сент-Эвремоном: «Все историки обещают нам правду, и ни один не передает ее без искажений».

* * *

Арман де Коленкур писал свои «Мемуары» в 1822–1825 годах, базируясь на заметках, которые он делал, служа Наполеону, практически ежедневно. Однако эти интереснейшие «Мемуары» были опубликованы лишь в 1933 году. Коленкур пишет:

«Ночь с 12 на 13 апреля 1814 года. В три часа император потребовал меня к себе. Он лежал; ночная лампа слабо освещала, как обычно, его комнату. „Подойдите и садитесь“, — сказал он мне, едва я вошел, это было в его стиле. Он мне сказал, что предвидел, что его разлучат с императрицей и сыном; что его обрекут на всякого рода унижения; что его даже попытаются убить, по крайней мере унизить, что для него было еще хуже, чем смерть. Жизнь, которую он мог вести на острове Эльба, не смущала его, одиночество никогда не было для него чем-то страшным. Он считал своим долгом написать историю своих походов, отдав тем самым долг памяти участвовавшим в них смельчакам. Эта возможность доказать своим бывшим товарищам, что он не забыл их, даже нравилась ему, но он не мог смириться с необходимостью подчиняться наглому победителю, своему тюремщику, и он должен был быть готов ко всему. Ему повсюду виделись убийцы, все средства были хороши для предателей, бросивших его, чтобы избавить Бурбонов от него; ему не позволили бы добраться до Эльбы. Он хорошо оценил ситуацию и продумал свое положение. Он не мог смириться с мыслью, что его имя будет стоять в договоре, который касался только его и его семьи, не затрагивая интересов ни нации, ни армии. <…>

Я задыхался и уже не мог сдерживать слезы, которые, помимо моей воли, текли по моим щекам. Император, казалось, был очень тронут этим: „Я хотел бы, чтобы вы были счастливы, мой дорогой Коленкур, — сказал он с трогательной добротой, — вы заслуживаете этого…“ Затем, помолчав некоторое время, он заговорил снова: „Очень скоро меня не станет. Тогда передайте мое письмо императрице; сохраните ее письма вместе с портфелем, где они хранятся, чтобы вручить их моему сыну, когда он станет большим. Передайте императрице, что я верю в ее привязанность; что ее отец плохо обошелся с нами, чтобы она попыталась получить для сына Тоскану, что это моя последняя воля. У Европы нет никаких причин, чтобы не обеспечить ему приемлемое существование, ведь меня уже не будет! Скажите императрице, что я умираю с чувством, что она дала мне все то счастье, которое от нее зависело, что она никогда не была поводом даже для малейшего моего недовольства и что я сожалею о троне только из-за нее и сына, которого я сделал достойным управлять Францией“.

Он говорил слабым голосом, с выражением страдания и частыми перерывами. Я не могу выразить ту боль, какую вызвала во мне эта сцена; я задал несколько каких-то вопросов; но он мне ответил словами: „Послушайте, время не ждет“. Я пытался узнать, что с ним происходит. Икота причиняла ему большие страдания. Я умолял его позволить мне позвать гофмаршала двора. Я хотел воспользоваться случаем, чтобы пригласить доктора Ивана, но он отказывался видеть кого-либо. „Мне нужны только вы, Коленкур!“ — сказал он. Напрасно я искал предлог выйти, чтобы позвать кого-нибудь; он удерживал меня с силой, которой невозможно было сопротивляться.

Двери были закрыты, и камердинер не слышал меня. Икота все усиливалась; его руки и ноги напряглись; желудок и сердце — словно взбунтовались. Первые позывы рвоты оказались напрасными: показалось, что император не выдержит. Холодный пот сменялся горячим жаром. В минуту относительного покоя он сказал мне, что хочет подарить свой красивый несессер принцу Эжену как память о себе, а меня просил взять его самую красивую саблю и пистолеты, а также его портрет в виде камеи. „Скажите Жозефине, что я думал о ней“. Затем ослабевшим голосом он сказал: „Отдайте одну из моих сабель герцогу Тарентскому (маршалу Макдональду. — Авт.), это будет ему напоминанием о его верный службе“.

Эта последняя фраза была произнесена почти угасшим голосом, а икота и жестокие приступы тошноты, как и раньше, постоянно прерывали ее. Его кожа была сухой и холодной; местами она была покрыта ледяным потом: я подумал, что он так и испустит последний вздох у меня на руках, и на этот раз я смог вырваться, чтобы позвать камердинера или Рустама, а также вызвать доктора.

Император снова позвал меня, упрекнув в том, что я причиняю ему беспокойство в его последние минуты; он был раздосадован и жаловался на медленный результат действия принятого им опиума. „Как тяжело умирать, — воскликнул он, — как ужасно это оттягивание смерти, которая никак не хочет разом покончить со всем!“

Его волнение, его крайнее недовольство малой эффективностью того, что он принял, не поддается описанию. Он призывал смерть с таким пылом, с каким не всегда просят о сохранении жизни. Речь шла об опиуме. Я спросил, как он его принял; он ответил, что размешал его в вюде. Я осмотрел стакан, стоявший на его столе, а также какую-то небольшую бумажку, лежавшую рядом. Там внутри что-то еще оставалось. Приступы тошноты стали еще более жестокими, он уже не мог сдержаться, и его начало рвать. Тазик, который я поднес ему, немного запоздал; в него попала лишь часть первой рвоты, которая, впрочем, возобновилась еще и еще раз, выдавая нечто серого цвета. Император впал в отчаяние от того, что его желудок избавлялся от того, что он выпил; мои вопросы позволили мне узнать, что он носил яд в маленьком пакетике на шее со времен Малоярославца, не желая подвергаться риску попасть живым в руки врагов, а доза была такова, как его уверили, что могла убить двух человек.

Он сказал мне, что это тот же яд, каким в свое время воспользовались Кондорсе и кардинал Ломени. Он также добавил, что испытывает отвращение к любому другому способу умереть, оставляющему следы крови или уродующему лицо; он надеялся, что после его смерти его верные гвардейцы увидят на его лице то же спокойствие, какое было на нем в самых жестоких сражениях.

Приступы рвоты следовали друг за другом, но уже без особого результата. Я думал, что уже пора кому-нибудь прийти, но все спали, и нужно было время, чтобы встать и одеться. Наконец появился гофмаршал. Император уже ничего не говорил, и я рассказал все, что произошло и что мне рассказали слуги. „Как тяжело умирать в своей постели, — промолвил император, — в то время как так легко распрощаться с жизнью на войне!“ Появился господин Иван, я показал его императору, и тот попросил измерить у него пульс. Он жаловался на постоянные потуги к рвоте. „Доктор, — сказал он, — дайте мне другую, более сильную дозу, чтобы то, что я принял, завершило свое действие. Это ваш долг, это именно та услуга, которую должны оказать мне те, кто ко мне привязан“. Хирург стал возражать, говоря, что он не убийца, что он находится здесь для того, чтобы лечить, чтобы вернуть его к жизни, и что он никогда не сделает ничего противного своим принципам, что он уже говорил об этом раньше…

Мы все были поражены и подавлены; все молча смотрели друг на друга, каждый чувствовал, что смерть отступала перед императором, и никто не отвечал на его настойчивые требования. Рвота повторилась еще раз, позвали камердинера Констана. Господин граф де Тюренн вошел вместе с ним. Император повторил господину Ивану свою просьбу. Тот сказал, что лучше уйдет вообще, чем будет выслушивать подобные предложения. После этого он действительно вышел и больше не появлялся.

Император очень страдал. Он то успокаивался, то возбуждался, его лицо было глубоко искажено, можно сказать, на нем не было лица. Мы все находились возле него до семи часов утра. Я оставил его на время, чтобы передать ратификационные документы господину Орлову, которого держали подальше от дворца, опасаясь, как бы он не вынес какую-либо информацию об этом событии, о котором мы строго приказали молчать слугам и представителям других внутренних служб, которые, впрочем, могли иметь об этом лишь весьма туманное представление. Император вновь вспомнил обо мне через некоторое время. Он спросил меня, знают ли во дворце о том, что произошло. Он был в отчаянии от того, что его сильный организм переборол смерть, бывшую ему столь желанной».

* * *

Камердинер Наполеона Констан Вери, более известный просто как Констан, в своих «Мемуарах», опубликованных в 1830 году, написал:

«Я заранее прошу читателей обратить самое серьезное внимание на событие, о котором я сейчас начну рассказывать. Теперь я выступаю в роли историка, поскольку описываю запечатленные в моей памяти мучительные воспоминания о почти трагическом событии в карьере императора; о событии, ставшем предметом бесчисленных споров, хотя все они неизбежно основывались лишь на одних догадках, ибо только мне одному были известны все печальные подробности этого события.

Я имею в виду отравление императора в Фонтенбло. Я полагаю, что не нуждаюсь в том, чтобы доказывать свою безупречную правдивость; я придаю слишком большое значение раскрытию подробностей этого события, чтобы позволить себе упустить или добавить малейшее обстоятельство, которое бы нанесло ущерб чистейшей правде.

Поэтому я буду излагать события именно так, как они происходили, именно так, как видел их я сам, и, наконец, так, как моя память неизгладимо запечатлела в моем сознании все тягостные детали случившегося».

После такого ко многому обязывающего вступления удивительной выглядит следующая фраза Констана: называя дату 11 апреля, он, без сомнения, ошибается, то есть с самого начала ставит под сомнение «свою безупречную правдивость».

«11 апреля я, как обычно, раздел императора перед сном, думаю, что даже немного раньше обычного времени, ибо, если мне не изменяет память, еще не было половины одиннадцатого вечера. Когда он улегся спать, мне показалось, что он выглядел лучше, чем в течение дня, и почти так же, как и в предыдущие вечера, Я ложился спать в комнате, располагавшейся над спальней императора, с которой она сообщалась посредством потайной лестницы. Последнее время я спал не раздеваясь, чтобы поскорее быть у императора, если бы он позвал меня. Я уже крепко спал, когда вдруг в полночь меня разбудил господин Пелар, дежуривший в ту ночь. Он сказал, что император требует меня, и, открыв глаза, я увидел на его лице выражение тревоги, которое меня поразило. Я вскочил с кровати и стал быстро спускаться по лестнице, а господин Пелар продолжал говорить: „Император что-то размешал в стакане и выпил это“.

Я вошел в комнату Его Величества, охваченный неописуемым волнением. Император лежал, а когда я приблизился к его кровати, я увидел на полу перед камином мешочек из кожи и шелка… Это был тот самый мешочек, который он носил на шее со времен Испанской кампании и который я так тщательно хранил в течение всех последующих кампаний. Ах! Если бы я мог знать, что в нем содержится! В эту фатальную минуту ужасная правда вдруг дошла до меня!

Между тем я уже был у изголовья постели императора. „Констан, — позвал он меня болезненно слабым и прерывистым голосом. — Констан, я умираю!.. Я не могу перенести все эти мучения, особенно то унижение, которое я испытываю от того, что меня окружают иностранные агенты!.. Мои орлы смешаны с грязью!.. Они так и не поняли меня!.. Мой бедный Констан, они еще пожалеют, когда меня не станет!.. Мармон нанес мне решающий удар. Несчастный!.. А я его любил!.. Отказ Бертье разрывает мне душу!.. Мои старые друзья, мои товарищи по оружию!“»

Еще раз прервем рассказ Констана. Очевидно, что все воспоминания чрезвычайно субъективны, но еще более субъективны они в переводе, так как на предвзятость самих авторов воспоминаний накладывается предвзятость или недобросовестность переводчиков. Рассмотрим в качестве примера приведенный выше абзац из воспоминаний Констана. В оригинале Наполеон называет Мармона malheureux, что переводится как «несчастный» или «бедняга», но никак не как «негодяй», как пишет переводчик Л. Зайцев в издании «Наполеон. Годы величия. Воспоминания секретаря Меневаля и камердинера Констана» (Москва, 2001). А ведь между определениями «несчастный» (то есть жертва обстоятельств) и «негодяй» (то есть виновник) — пропасть. В данном случае ошибка переводчика очевидна, и объясняется она его вольной или невольной предубежденностью по отношению к маршалу Мармону, которого многие незаслуженно считают главным виновником поражения Наполеона в 1814 году.

Но это так — всего лишь небольшая ремарка, не имеющая прямого отношения к предмету повествования. Далее Констан продолжает:

«Император сказал мне еще много разных вещей, которые, боюсь, я не смогу правильно повторить; и это можно понять, так как, охваченный отчаянием, я не пытался запечатлеть в памяти слова, прерывисто вылетавшие из уст императора, ибо он не говорил непрерывно, а те жалобы, о которых я поведал, произносились только в моменты передышки или даже упадка сил. Я не сводил глаз с императорского лица и заметил, насколько слезы позволяли мне видеть, что оно исказилось конвульсиями, что было симптомом кризиса; это страшно испугало меня, но, к счастью, спазм вызвал у него первый приступ рвоты, который меня несколько обнадежил. Император, испытывая физические и душевные страдания, не потерял хладнокровия и после первого приступа рвоты сказал мне: „Констан, позовите Коленкура и Ивана“.

Я приоткрыл дверь, чтобы передать этот приказ господину Пелару, не выходя из комнаты императора. Вернувшись к его кровати, я стал упрашивать его, умолять принять облегчающую микстуру; все мои усилия были напрасными, он отклонял все мои настоятельные просьбы, так сильно было, даже в присутствии самой смерти, его желание умереть.

Несмотря на упрямые отказы императора, я все же продолжал упрашивать его, когда в комнату вошли Коленкур и Иван. Его Величество сделал знак рукой герцогу Виченцкому подойти к постели и сказал ему: „Коленкур, я поручаю вам свою жену и ребенка; служите им так, как вы служили мне. Мне недолго осталось жить!..“ В этот момент речь императора была прервана новым приступом рвоты, но более слабым, чем предыдущий: В это время я пытался сказать герцогу Виченцкому, что император принял яд: он скорее понял меня, чем услышал, так как рыдания сдавили мое горло до такой степени, что я не мог отчетливо произнести ни слова. Господин Иван подошел к императору, и тот спросил: „Вы думаете, что доза достаточно сильна?“ Эти слова оказались для господина Ивана полной загадкой, ибо он и не знал о существовании мешочка, во всяком случае. насколько это известно мне, и он ответил: „Я не понимаю. что Ваше Величество имеет в виду“. На это император не ответил ничего.

Господин герцог Виченцкий, господин Иван и я, объединив наши усилия в общей мольбе к императору, наконец убедили его, хотя и не без трудностей, выпить чашку чая. Правда, когда я в спешке наполнил ему чашку, он отказался пить, сказав: „Оставьте меня, Констан, оставьте“. Но в результате наших удвоенных усилий он в конце концов выпил чай, и рвота прекратилась. Вскоре после этого император успокоился и заснул; Коленкур и Иван неслышно вышли, а я остался в комнате один, ожидая, когда он проснется.

После нескольких часов сна император проснулся, и, казалось, он выглядел, как обычно, хотя его лицо все еще имело следы перенесенных страданий. Пока я помогал ему подняться, он не произнес ни одного слова, относящегося, пусть косвенно, к той ужасной ночи, которую мы только что провели. Он, как обычно, позавтракал, только немного позднее; его лицо приняло свойственное ему спокойное выражение, он даже казался более веселым, чем когда-либо в последние дни. Было ли это результатом его удовлетворения по поводу того, что он избежал смерти, бывшей для него столь желанной в момент отчаяния, или же следствием появившейся у него уверенности, что ему следует больше опасаться смерти на поле боя, чем в собственной постели? Как бы то ни было, но счастливое сохранение жизни императора я объясняю тем, что яд, хранившийся у него в фатальном мешочке, потерял свою эффективность».

* * *

Сравним показания этих двух очевидцев. Коленкур пишет, что находился рядом с Наполеоном в эти драматические часы, а камердинера Констана позвали лишь под конец, когда прошли приступы рвоты, и смерть, угрожавшая императору, отступила. Констан утверждает обратное: он находился рядом с Наполеоном, а лишь потом император попросил его позвать Коленкура и доктора Ивана. С этим все понятно, каждый хочет лишний раз погреться в лучах чужой славы, пусть даже при таких не самых приятных обстоятельствах. Все люди честолюбивы, а взгляд честолюбца всегда устремлен туда, где ему хотелось бы быть, а не туда, откуда он пришел.

Коленкур утверждает, что Наполеон потребовал его к себе в три часа ночи; Констан пишет, что пришел к Наполеону в полночь, то есть на три часа раньше. Согласно Констану, это он рассказал Коленкуру о том, что император принял яд; Коленкур заверяет, что сам нашел стакан и бумажку с остатками яда. Констан говорит, что знал о существовании яда, который император всегда носил на шее со времен Испанской кампании; Коленкур утверждает, что Наполеон попросил для себя яд после событий под Малоярославцем, когда он чуть было не попал в плен к русским казакам. Наконец, Коленкур четко указывает, что самоотравление Наполеона имело место в ночь с 12 на 13 апреля 1814 года, Констан же пишет, что это было в ночь с 11 на 12 апреля.

Поиск несоответствий в показаниях можно было бы продолжать и дальше, а ведь перед нами рассказы двух людей, явно находившихся возле Наполеона в ту страшную ночь. Что же тогда требовать от историков, которые сами вообще ничего не видели, а лишь занимаются вольным пересказом событий с чужих слов?

* * *

Историки XIX века, как всегда, многословны и склонны к литературным излишествам. Зачастую они дают даже больше всевозможных деталей, чем непосредственные свидетели событий. При этом почти все они повторяют версии Коленкура или Констана.

Так, например, Адольф Тьер в своей «Истории Консульства и Империи» пишет:

«С того времени, считая свою карьеру законченной, не представляя себя на маленьком средиземноморском островке, где ему не оставалось бы ничего другого, как вдыхать теплый воздух Италии, не рассчитывая даже на привязанность семьи, так как в своей зловещей проницательности он догадывался, что ему не оставят ни сына, ни жены, униженный подписанием договора, характер которого был очень личным и даже, можно сказать, денежным, уставший слышать каждый день людские проклятия, с ужасом представляя себя в своем путешествии на остров Эльба предметом оскорблений отвратительной толпы, он почувствовал отвращение к жизни и решил прибегнуть к яду, который он уже давно имел при себе на крайний случай. В России, на следующий день после кровопролитного сражения при Малоярославце, после внезапного нападения казаков, поставившего его персону в опасность стать пленником русских, он попросил у доктора Ивана сильную опиумную микстуру, чтобы избавить себя от невыносимой муки украшения собой колесницы победителя. Доктор Иван, понимая необходимость этой меры, приготовил ему требуемую микстуру и поместил ее в мешочек, который можно было бы носить с собой, никогда с ним не расставаясь. Вернувшись во Францию, Наполеон не захотел ее уничтожить и поместил ее в свой дорожный несессер, где она находилась и поныне.

Вследствие удручающих размышлений дня, заботясь о судьбе своих приближенных и не желая компрометировать их своей смертью, он выбрал эту ночь 11 апреля, чтобы покончить с трудностями жизни, которые он не мог больше выдерживать после того, как сам так искал их, и, достав из своего несессера грозную микстуру, он растворил ее в небольшом количестве воды, проглотил, а затем позволил себе упасть в постель, чтобы, как он полагал, заснуть навеки.

Готовясь ждать результата действия яда, он решил попрощаться с господином де Коленкуром и объяснить ему свои последние намерения относительно своих жены и сына. Он позвал его около трех часов утра, извиняясь, что нарушил его сон, но настаивая на необходимости добавить несколько важных инструкций к тем, что уже были сделаны. Его лицо было едва видно при почти потухшем свете; его голос был слабым и искаженным. Не говоря о том, что было сделано, он взял из-под изголовья письмо и портфель и, показав их господину де Коленкуру, сказал:

„Этот портфель и это письмо предназначены для моей жены и сына, и я вас прошу вручить их им собственноручно. Моя жена и мой сын будут оба испытывать огромную потребность в вашей осторожности и вашей порядочности, так как их положение будет трудным, и я прошу вас не оставлять их. Этот несессер (он показал на свой дорожный несессер) нужно отдать Эжену. Скажите Жозефине, что я думал о ней, прежде чем уйти из жизни. Возьмите эту камею и сохраните ее в память обо мне. Вы честный человек, вы всегда старались говорить мне только правду… Обнимаемся“.

После этих последних слов, которые не могли больше оставить сомнения в решении, принятом Наполеоном, господин де Коленкур, хотя его и нелегко было взволновать, сжал руки своего хозяина и заплакал. Он заметил около него стакан со следами смертельного напитка. Он стал спрашивать императора, но тот вместо ответа попросил его задержаться, не оставлять его и позволить ему спокойно закончить агонию. Господин де Коленкур попытался уйти, чтобы позвать на помощь, Наполеон, сначала с просьбой, а затем властно, заставил его ничего не предпринимать, не желая никакой огласки и, главным образом, никакого постороннего присутствия при его угасании.

Господин де Коленкур, почти парализованный, находился рядом с постелью, где, казалось, угасала эта необычайная жизнь, как вдруг Наполеон резне сморщился. Он страдал жестоко и старался подавить в себе боль. Вскоре сильные спазмы указали на приближение рвоты. Посопротивлявшись этому естественному позыву, Наполеон был вынужден уступить. Часть принятой им микстуры была вывернута в серебряный тазик, который держал господин де Коленкур. Последний воспользовался случаем, чтобы удалиться и позвать на помощь. Прибежал доктор Иван. Ему все сразу стало ясно. Наполеон попросил его о последней услуге, он хотел, чтобы ему дали новую дозу опиума, опасаясь. что того. что уже находилось у него в желудке. окажется недостаточно. Доктор Иван стал возражать против подобного предложения. Он уже оказал своему хозяину подобную услугу в России, чтобы помочь ему выпутаться из ужасного положения, но он страшно сожалел о сделанном. Наполеон продолжал настаивать, и доктор выбежал из его комнаты, чтобы не появляться больше. В этот момент прибыли генерал Бертран и герцог Бассано. Наполеон просил как можно меньше распространяться об этом печальном эпизоде своей жизни, надеясь, что он будет последним. Похоже было, что это действительно так, ведь он казался подавленным, почти угасшим. Затем он впал в бессознательное состояние, которое длилось несколько часов.

Его верные слуги, неподвижные и пораженные, стояли вокруг него. Время от времени он испытывал жуткие желудочные боли и несколько раз говорил. „Как тяжело умирать, а ведь на поле боя это было бы так легко. Ах. почему я не погиб в Арси-сюр-Об!“

Ночь закончилась без каких-либо изменений. Он начал уже верить, что в этот раз жизнь не оставит его. и окружавшие его преданные люди также были счастливы, что он не умер, а выжил. В это время объявили о прибытии маршала Макдональда, который, прежде чем оставить Фонтенбло, захотел отдать дань уважения императору без короны. „Я охотно приму этого достойного человека, — сказал Наполеон, — но пусть он подождет. Я не хочу, чтобы он меня видел в таком состоянии“.

Со своей стороны, граф Орлов тоже ожидал ратификацию, за которой он и приехал. Было двенадцать часов утра».

* * *

Историки первой половины ХХ века описывали рассматриваемое событие весьма схожим образом, но еще чаще путаясь в мелких деталях.

Так, например, Д. С. Мережковский в книге «Наполеон» пишет:

«Что произошло в ту ночь, никто хорошенько не знает. В окнах замка мелькали огни; люди бегали, кричали, звали на помощь. Слух прошел, что император хотел отравиться ядом из ладанки, которую носил на шее с Испанской кампании; но отравился неудачно: яд выдохся; все кончилось только сильнейшей рвотой.

Сам он, на Святой Елене, опровергает этот слух с негодованием. К самоубийству чувствовал всегда презрение: „Только глупцы себя убивают“. „Самоубийца — тот же дезертир: бежать из жизни — все равно что с поля сражения“ — сказано в одном из его приказов по армии. Он знал — помнил, что бежать некуда».

Жак Бэнвилль в книге с аналогичным названием утверждает:

«В ночь с 12-го на 13-е у Наполеона была своя голгофа и своя агония. „Жизнь невыносима“, — говорил он Коленкуру. Он хотел умереть. У него был яд, который он всегда носил с собой после отступления из Москвы. Но пакетик выдохся. Смерть отказала ему, и в очередной раз его звезда послужила ему ради менее вульгарного эпилога. У него появилось чувство, что он должен жить, что не все еще кончено, что не такого бегства следует искать».

Е. В. Тарле гораздо более многословен:

«На самоубийство Наполеон всегда смотрел как на проявление слабости и малодушия, и, очевидно, при Арси-сюр-Об и во многих предыдущих аналогичных случаях в 1813 и 1814 годах он как бы хитрил с самим собой, ища смерти, но смерти не от своей собственной руки, стремясь к замаскированному самоубийству.

Но 11 апреля 1814 года, через пять дней после отречения, когда уже во дворце Фонтенбло начались сборы к выезду его на остров Эльба, Наполеон, простившись с Коленкуром, с которым много времени проводил в эти дни, ушел в свои апартаменты и, как потом обнаружилось, достал пузырек с раствором опиума, лежавший у него в походном несессере, с которым он никогда не расставался. Как мы уже видели, Наполеон в 1812 году, после сражения у Малоярославца, где ему грозила опасность попасть в плен, приказал доктору Ивану дать ему сильнодействующий яд на всякий случай и получил этот пузырек с опиумом, который и не вынимал из несессера полтора года.

Теперь, в Фонтенбло, он его вынул и выпил все содержимое.

Начались страшные мучения. Коленкур, чуя недоброе, вошел к Наполеону, принял это за внезапную болезнь и хотел бежать за доктором, бывшим во дворце. Наполеон просил никого не звать и даже гневно приказал ему не делать этого. Спазмы были так сильны, что Коленкур все же вырвался, выбежал из комнаты и разбудил доктора, того самого Ивана, который и дал Наполеону после Малоярославца опиум. Доктор, увидев пузырек на столе, сейчас же понял, в чем дело. Наполеон начал жаловаться на то, что яд слаб или выдохся, и стал повелительно требовать у доктора, чтобы он немедленно дал нового опиума. Доктор убежал из комнаты, сказав, что никогда такого преступления не сделает во второй раз.

Мучения Наполеона продолжались еще несколько часов, так как он отказался принять противоядие. Он категорически требовал скрыть от всех происшедшее: „Как трудно умирать! Как легко умереть на поле битвы! Почему я не был убит в Арси-сюр-Об!“ — вырвалось у него среди страшных конвульсий.

Яд не подействовал смертельно, и Наполеон с тех пор не повторял уже попытки самоубийства и никогда не вспоминал о своем покушении».

* * *

Историки второй половины ХХ века уже смотрят на всю эту ситуацию с самоотравлением Наполеона несколько иначе: они либо начинают подвергать сомнению сам факт произошедшего, либо говорят о нем предельно кратко, вообще не вдаваясь в детали.

В частности, Рональд Делдерфилд в книге «Крушение империи Наполеона» пишет:

«В течение нескольких лет, по мнению одних — начиная с 1808 года, а согласно другим — после московского похода, Наполеон носил на шее маленький мешочек. В нем находился смертельный яд, приготовленный для него известным французским врачом Пьером Кабанисом, родственником маркиза Кондорсе, математика, покончившего в тюрьме жизнь самоубийством с помощью яда, приготовленного Кабанисом. Состав этого яда так никогда и не был открыт. Скорее всего, это была смесь, содержащая стрихнин. Наполеон всегда заявлял, что он держит яд на случай, если враги захватят его в плен. Теперь настало время применить творение врача-материалиста. В ночь с 12 на 13 апреля, после того как он подписал бумаги, которые ему привезли Коленкур и Макдональд, один из служащих дворца видел Наполеона сидящим в одиночестве в своем кабинете. Взгляд его пустых глаз был устремлен в неизвестность.

В следующие несколько часов они стали свидетелями одного из тех внезапных поворотов, которые случаются в самые кризисные моменты истории и которые никогда нельзя ни полностью объяснить, ни даже проверить. Несмотря на то что общее мнение утверждает практически единогласно, нельзя быть твердо уверенным, была ли внезапная болезнь этого разбитого человека результатом попытки самоубийства или просто следствием чрезмерной дозы опиума, который он употреблял в эти дни как средство против бессонницы, ставшей его постоянной спутницей в последние дни.

Слова Констана, его денщика, человека, которому можно доверять больше других относительно обстоятельств этого инцидента, и являются основным источником информации; им поверили почти все, После Констана барон Фэн, его секретарь и автор „Рукописи о 1814 годе“, поддержал эту версию. Со слов этих двух преданных своему хозяину людей можно заключить, что Наполеон оказался тяжело больным после того, как лег в постель в десять часов вечера, сказав перед сном относительно предательства Нея: „Я знаю его, Вчера он мог быть против меня, но он отдаст за меня жизнь завтра“. Это опровергает предположение, что предательство еще одного старого друга ввергло императора в пучину отчаяния.

Пелар, еще один слуга, который зашел в спальню, чтобы потушить огонь в камине, рассказал, что после того как он вышел, оставив дверь приоткрытой, он увидел, как Наполеон открыл сундук, в котором лежала его одежда, после чего высыпал что-то в стакан и выпил содержимое стакана. Слуга немедленно поднялся в комнату Констана, которая была этажом выше. Вдвоем они поспешили к императору, обнаружив его в постели в совершенно плачевном состоянии. Он метался и стонал, его тошнило. В этот момент, впрочем, император совершил действие, которое укрепило мужество вошедших. Констан рассказывает, что Наполеон произнес речь, которую он называет драматической и полной пафоса».

А. З. Манфред в своей книге «Наполеон Бонапарт» гораздо более краток:

«12 апреля он принял яд — цианистый калий. Со времени Малоярославца он всегда имел его при себе. За два года яд, видимо, выдохся. Наполеон мучился всю ночь, к утру сильный организм его взял верх. Позже он никогда не вспоминал о происшедшем».

Жан Тюлар в своей книге «Наполеон, или Миф о „спасителе“» пишет об этом событии уже почти мимоходом:

«В нем просыпаются мысли о самоубийстве; 8-го, по свидетельству Коленкура, он пытается покончить с собой, в ночь с 12-го на 13-е — еще одна попытка».

* * *

Зададимся простым вопросом: почему события ночи с 12 на 13 апреля 1814 года, несмотря на обилие «свидетельских показаний», описываются столь разноречиво? Прежде всего, и это удивительно, нет единого мнения о типе примененного Наполеоном яда. Одни говорят, что это был опиум, другие — цианистый калий, третьи — смесь, содержавшая стрихнин… Одни утверждают, что Наполеон носил яд в пакетике, другие — в мешочке, третьи — в пузырьке. У одних Наполеон хранил яд на шее, у других — яд хранился в сундуке, где лежала одежда, у третьих — в походном несессере. Одни доказывают, что яд приготовил для Наполеона его личный врач Иван, другие — что врач Пьер Кабанис… Одни говорят, что Наполеон стал носить при себе яд со времен Испанской кампании, другие — после событий под Малоярославцем… Перечень несоответствий можно было бы продолжить. Расходятся показания даже в определении точной даты происходившего!

Вряд ли все это может объясняться одной лишь недобросовестностью процитированных авторов. Создается впечатление, что описывается не реально происходившее событие, а некая легенда, и каждый делает это так, как ему заблагорассудится, основываясь лишь на своем воображении и способности излагать мысли письменно. Ну в самом деле, как десять человек могут одинаково описать сцену распятия Христа или, скажем, прилет инопланетного космического корабля?

Эта попытка самоубийства окружена туманом сомнений, которых лишь добавляют все последующие свидетельства, в большинстве своем записанные несколько лет спустя.

Рональд Делдерфилд, английский историк

Известный английский историк Рональд Делдерфилд ставит этот невольно возникающий вопрос ребром. Он начинает рассуждать о неких «внезапных поворотах, которые случаются в самые кризисные моменты истории и которые никогда нельзя ни полностью объяснить, ни даже проверить», а затем плавно переходит к заключению, что, несмотря на практически единогласные утверждения общественного мнения, «нельзя быть твердо уверенным, была ли внезапная болезнь этого разбитого человека результатом попытки самоубийства или просто следствием чрезмерной дозы опиума, который он употреблял в эти дни как средство против бессонницы, ставшей его постоянной спутницей». Желая подтвердить свою версию, Рональд Делдерфилд пишет:

«Человек, который только что принял дозу стрихнина, вряд ли стал бы говорить о своих орлах, которые сегодня тонут в болоте предательства. Человек в таком состоянии вряд ли станет восклицать подобно никем не понятому герою романов викторианской эпохи: „Мой дорогой Констан, они горько пожалеют, когда меня не станет…“ Был вызван доктор Иван, давший Наполеону противоядие. После того как приступы рвоты прошли, император смог выпить чашку чая и вскоре заснул. Его не будили в течение нескольких часов, после чего он появился снова в нормальном состоянии, что подтверждает Макдональд, видевший его в девять часов утра.

Принимая во внимание все события этой ночи, описания которых были сделаны по большей части гораздо позже, сомнения относительно того, совершал ли Наполеон попытку самоубийства, имеют под собой достаточно оснований. Гораздо более вероятной является версия о том, что император принял слишком большую дозу снотворного, которое он употреблял в эти дни нервного и физического истощения. Нельзя забывать о том, что в предыдущие десять дней этот человек проехал сотни миль по ненастью и что нервы его все это время находились на пределе».

Некоторые подозрения на достоверность этих рассказов набрасывает тот факт, что на следующее уже утро Наполеон, по внешности совершенно здоровый и спокойный, созвал к себе маршалов и обратился к ним с последним призывом. Из показаний его секретаря и лейб-медика явствует, что он был сильно болен, но все остальное производит впечатление узоров, умышленно вышитых на канве его болезни.

Вильям Миллиган Слоон, американский историк

Глава 19. «Странная» смерть маршала Бертье

В 1815 году погибло больше маршалов, чем за все предыдущие годы войн, вместе взятые. 1 июня при невыясненных обстоятельствах скончался Бертье.

В. Н. Шиканов

Все нужные бумаги лежали у него в голове, словно в выдвижных ящиках… Никто не мог заменить мне его.

Наполеон

Российский историк В. Н. Шиканов в своей книге «Созвездие Наполеона» отмечает, что маршал Бертье погиб «при невыясненных обстоятельствах». Произошло это 1 июня 1815 года в баварском городе Бамберге, в 50 километрах к северо-западу от Нюрнберга. Бертье было неполных 52 года, и он выпал из окна третьего этажа своего замка. Что это было? Несчастный случай? Самоубийство? Убийство?

Конечно же, версия убийства является самой желанной для историка, ведь маршал, начавший свой боевой путь в борьбе за независимость британских колоний в Америке, проделавший вместе с Наполеоном кампании в Италии, Египте и России, отличившийся в сражениях при Аустерлице, Ваграме, Бородино, Дрездене и Лейпциге, получивший ранения в Вандее, при Маренго и при Бриенне, просто не имеет права умереть, поперхнувшись косточкой, или утонуть, купаясь в ванне. Если бывшая «правая рука Наполеона» ни с того ни с сего падает с третьего этажа, то это, конечно же, должно быть результатом происков каких-либо тайных агентов или наемных убийц.

Составитель биографического словаря «Наполеоновские войны» К. А. Залесский в статье о Бертье так и пишет:

«По одной, наиболее распространенной, версии он совершил самоубийство в припадке безумия, по другой — убит членами тайного революционного общества».

«Убит членами тайного революционного общества»… Как это романтично! Но какое революционное общество могло быть в 1815 году и что оно могло иметь против Бертье, отошедшего от дел и спокойно жившего вместе со своей семьей?

Прямых доказательств убийства маршала Бертье нет и, в принципе, быть не может. Есть лишь несколько подозрительных фактов, которые хотелось бы отметить.

Во-первых, высота стены под окном в Бамбергском замке Бертье составляет чуть больше одного метра. Это примерно уровень солнечного сплетения человека среднего роста, и очень сложно выпасть из такого окна случайно. Для этого нужно либо очень захотеть этого, либо чтобы кто-то помог это сделать.

Во-вторых, уставший от бесконечных войн маршал наконец-то вернулся к себе домой. Его жена Мария-Ели-завета-Амалия фон Виттельсбах, племянница короля Баварии, вот-вот должна была родить ему третьего ребенка (это будет дочь Анна-Элизабет). Маловероятно, что в такой обстановке человек вдруг будет выбрасываться из окна собственного дома, В крайнем случае, его на это должны толкнуть лишь самые чрезвычайные обстоятельства.

* * *

В 1815 году Бертье был командиром почетной роты королевских телохранителей и пэром Франции. После высадки сосланного на остров Эльба Наполеона в бухте Жуан он не ответил на письмо своего бывшего начальника и не присоединился к нему, как это сделали многие его боевые товарищи, а уехал с королем Людовиком XVIII в Гент, за что 14 апреля был исключен Наполеоном из числа своих маршалов. В Бельгии 22 мая Бертье получил отставку и уехал в Бамберг, чтобы соединиться там со своей семьей.

В 1814 году Бертье был среди тех, кто настаивал на отречении императора. Он одним из первых оставил Наполеона.

Преданность Бертье имела свои пределы: он тихо, без сцен и упреков перешел на сторону Бурбонов.

Яков Нерсесов, российский историк

Уставший от бесконечных походов и сражений, он просто бежал из лагеря императора, найдя для этого какой-то малозначимый предлог. Вальтер Скотт в книге «Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французов» описывает это следующим образом:

«Измена эта обуяла всех, начиная с Бертье, который, разделяя все тайны императора, редко от него отлучался, до мамелюка Рустама, который спал перед дверьми его комнаты и был бессменным его стражем. Несправедливо было бы осуждать поступок этого бедного африканца, но отъезд Бертье стоит быть отмеченным. Он просил позволения побывать в Париже по каким-то делам, говоря, что возвратится на другой день. „Он не воротится“, — сказал Наполеон хладнокровно герцогу Бассано. „Как! — возразил министр. — Неужели Бертье таким образом с вами расстанется?“ — „Говорю тебе, что он не воротится“».

Бертье был уже немолод, и ему все надоело. Он воевал уже больше 30 лет. Со дня своей женитьбы в марте 1808 года он так толком и не жил со своей семьей: уже в ноябре он был направлен в Испанию, затем весь 1809 год сражался в Германии, относительно спокойными были лишь 1810 и 1811 годы, а затем снова последовала вереница тяжелейших кампаний и сражений (поход 1812 года в Россию, кампания 1813 года в Сансонии, кампания 1814 года во Франции). Он почти не видел своих жену и детей, особенно трехлетнюю дочь Каролину-Жозефину. С другой стороны, он был человеком долга. Его душевное состояние очень точно описывает Рональд Делдерфилд:

«Каждому, кто готов был слушать, он объяснял, что он не спасается от Наполеона, как Мармон, а просто улаживает некоторые свои домашние дела. Но страшная мысль, что его могут принять за труса, уже превратилась у него в навязчивую идею, и, прибыв в Бамберг, он все еще не мог решить, к какому берегу пристать. Мог ли он убедить себя, что Франции нужен Наполеон, и примкнуть к императору, как Мортье? Должен ли он был оставаться верен присяге, как Удино? Или же он должен был застраховать себя, как Массена? Он никогда не был способен на серьезные решения, если только рядом не было Наполеона. Теперь же идеи личной преданности, с одной стороны, и патриотизма, с другой, буквально разрывали его на части, и душа его страдала. Эта мука длилась десять недель».

В. Н. Шиканов пишет примерно о том же:

«На душе князя Ваграмского с каждым днем становилось все тяжелее. Европа пойдет войной против его Родины (в этом Бертье не сомневался), а он впервые в жизни будет наблюдать за схваткой со стороны. Наполеон, конечно же, примет вызов. Он будет сражаться, а его начальник штаба не присоединится к императору, вместе с которым князь Александр 18 лет шел по военным дорогам.

Не приходилось сомневаться, что Наполеон принял бы старого соратника с распростертыми объятиями. Но Бертье не хотел воевать за короля против Франции, равно как и вместе с императором против короля».

* * *

Непосредственно смерть Бертье Рональд Делдерфилд описывает следующим образом:

«1 июня он находился в одной из верхних комнат своей квартиры и вдруг услышал под окном топот вооруженных солдат. Это была колонна русских, направляющаяся на запад навстречу Наполеону. Он посмотрел на нее, а потом, по предположениям, встал на стул, чтобы лучше ее рассмотреть. Через секунду князь Невшательский и Ваграмский, волшебник, который в любое время дня и ночи мог дать справку о том, где находится та или иная дивизия императора и какую роль она должна сыграть в предстоящем сражении, уже лежал под окнами мертвым. Несчастный случай или самоубийство? На этот вопрос никто не смог дать утвердительного ответа. А Бертье лежал на плитах мостовой. Когда об этом сообщили Наполеону, тот заплакал».

Ему вторит В. Н. Шиканов, допуская, впрочем, и версию о насильственной смерти Бертье:

«Дальнейшие события таинственны. Сухие факты лишь свидетельствуют, что 1 июня 1815 года во время прохождения по улице Бамберга колонны войск 7-й антифранцузской коалиции Луи-Александр Бертье упал с пятнадцатиметровой высоты из окна дома, в котором он проживал. Маршал умер мгновенно.

Что это было: самоубийство или несчастный случай? Некоторые говорят и о преднамеренном убийстве, совершенном таинственными людьми в масках… Точного ответа на этот вопрос нет и до сих пор. Наверняка можно сказать одно: маршал Бертье — первая жертва кратковременного возвращения Наполеона к власти в 1815 году».

Бывший управляющий императорского дворца Луи-Франсуа де Боссе в своих «Мемуарах», опубликованных в 1828 году, описывает трагический конец маршала Бертье следующим образом:

«Рассказ о его смерти сопровождается следующими деталями: услышав музыку русского полка, проходившего под окнами дворца, он подошел к окну салона, но толстые стены и подоконник позволили ему с трудом увидеть лишь часть улицы, тогда он встал на стул и подал корпус вперед, но в это время он потерял сознание от приступа апоплексии, что вызвало падение и смерть. Так погиб этот человек, столь долго преданный славе и дружбе Наполеона».

Можно ли всерьез говорить о том, что взрослый и вполне здоровый человек так заинтересовался прохождением по улице колонны войск, что вывалился из окна третьего этажа и разбился насмерть? Конечно, нельзя, это же не ребенок, который никогда не видел солдат в их великолепных мундирах, а боевой маршал, видевший этих самых солдат практически ежедневно на протяжении последних 30 с лишним лет своей жизни, Поэтому версия о несчастном случае, скорее всего, должна быть отброшена.

Тогда — убийство? Скорее всего, тоже нет. За что и кому было убивать Бертье? Наполеону — за то, что он изменил ему? Но тогда ему нужно было убивать почти всех своих маршалов. Врагам Наполеона — для того, чтобы Бертье не присоединился в последний момент к Наполеону? На это намекает в знаменитом «Наполеоновском словаре» Жана Тюлара автор статьи о маршале Бертье генерал Гамбье. Он пишет:

«Чтобы помешать ему присоединиться к императору, союзники удерживали его в качестве пленника. В этом контексте он и нашел свою смерть».

В «Мемуарах, посвященных жизни знаменитого человека», опубликованных в Париже в 1819 году, приводится отрывок из некоего письма, написанного в Бамберге 3 июня 1815 года. В этом письме, содержащем весьма оригинальную версию смерти маршала Бертье, говорится:

«Последние газеты уже сообщали о болезни князя Невшательского; эти — расскажут о причинах его смерти. Его беспокоила горячка, но она не имела угрожающего характера. Позавчера, услышав шум барабанов проходивших войск, князь захотел выглянуть в окно. Он появился в окне; проходил полк; он поприветствовал нескольких офицеров, но при виде знамени он вдруг побледнел, на минуту отошел вглубь комнаты и упал в кресло. В этот момент подошел слуга и спросил князя, хорошо ли тот себя чувствует. Вместо ответа тот начал плакать, сделался красным, а затем вновь бросился к окну, куда за ним быстро направился и слуга. Не успел он приблизиться, как князь рванулся вперед и выпал из окна. На крики слуги сбежались люди и окружили князя, который еще дышал, но уже ничего не мог сказать. Вскоре он умер прямо на руках тех, кто его нес.

Теперь, каковы причины этой катастрофы? Существует несколько версий. Горячка и психоз, которым приписывают всё, сами по себе — всего лишь последствия. Среди распространившихся слухов я выбрал один, который, возможно, и не является самым правдоподобным, но который имеет право вызывать наибольшее любопытство и наибольший интерес».

* * *

Далее рассказывается история, которая переносит нас в март 1811 года. Как известно, 11 марта 1810 года Наполеон, думая об официальном потомстве, женился на австрийской эрцгерцогине Марии-Луизе, дочери императора Франца. И усилия его увенчались успехом: уже в августе молодая императрица объявила ему о том, что она беременна.

19 марта 1811 года Мария-Луиза почувствовала первые схватки. Срочно вызванный хирург Дюбуа, осмотрев роженицу, заявил, что дела обстоят очень серьезно и, возможно, придется делать выбор между матерью и ребенком.

Дальнейшие события Ги Бретон описывал следующим образом:

«Всю ночь во дворце не спали. На рассвете к императору явился доктор Дюбуа, бледный и растрепанный.

— Ну?

В ответ доктор пробормотал что-то невразумительное.

Сбитый с толку Наполеон решил, что Мария-Луиза скончалась. Поднявшись во весь рост… Наполеон произнес странную фразу:

— Ну и ладно! Умерла, так похороним!

Дюбуа удалось наконец сказать, что еще ничего не произошло, но если и дальше так пойдет, то придется применить щипцы.

Наполеон, сожалея о нечаянно вырвавшихся словах, произнес твердым голосом:

— Спасите мать! Если она останется жива, у нас еще будут другие дети!»

О том, что произошло дальше, подробно рассказано в «Мемуарах, посвященных жизни знаменитого человека»:

«Начались сильные боли, и Мария-Луиза потеря ла сознание. Ребенок пошел ногами вперед; а так как голова была огромна, его появление на свет оказалось мучительным. Он был черен и испещрен синяками, Его положили на руки мадам Блез, сиделки, которая, завернув его в салфетки, пропитанные водкой, сказала, что ребенок мертв. Это предположение слышали еще двенадцать — пятнадцать человек, находившихся поблизости. Император вскочил, грубо схватил ребенка и положил, а лучше сказать — бросил, его на передник одной из горничных императрицы, которая тут же укрыла его. В этот момент створки двери открылись, и объявили о прибытии его превосходительства господина архиканцлера, явившегося констатировать пол ребенка».

Прервем рассказ, чтобы сделать некоторые пояснения. Жан-Жак-Режи де Камбасерес, герцог Пармский, архиканцлер и первый юрист Империи, должен был быть один, в крайнем случае в сопровождении графа Реньо де Сен-Жан-д’Анжели, своего секретаря по делам императорской семьи. В его обязанности входила регистрация предстоявшего важнейшего события, но все заметили, что, вопреки всякому протоколу, маршал Бертье, князь Невшательский, тоже вошел вместе с Камбасересом в комнату, где рожала Мария-Луиза.

«Этот князь, очень привязанный к императору и проведший всю ночь в кресле в соседней комнате, был укутан в широкий плащ. Наполеон сделал нескольно шагов навстречу своему другу и сказал полушутя-полутаинственно: „Принимаю ваши поздравления, Невшатель, хотя я и мало заслуживаю их, ведь уверяют, что ребенок мертв“. Князь чуть отступил назад, выражая свое изумление. Камбасерес повернулся таким образом, что укрыл своей тенью женщину, державшую ребенка, завернутого в передник. Князь Невшательский подошел к этой женщине, приподнял передник, наклонился и правой рукой откинул полу своего плаща. В этот же момент раздался слабый крик, и женщина объявила, что это кричит новорожденный, в рот которого добавили несколько капель нагретой водки».

В книге барона де Тири «Римский король» версия о том, что ребенок поначалу родился мертвым, подтверждается следующим абзацем:

«Император устремился в комнату и обнял Марию-Луизу, бросив взгляд на римского короля, лежавшего без движений и казавшегося мертвым. Мадам де Монтескью начала растирать его, влила ему в рот несколько капель водки, завернула в теплое белье. Через семь минут король испустил первый крик».

Гертруда Кирхейзен также пишет:

«Это был мальчик! Но счастье, которое Наполеон почти уже держал в руках, казалось, в последний момент готово было выскользнуть от него. Маленькое существо лежало бездыханное прямо на полу, на ковре. Наполеон думал, что ребенок мертв».

Все эти рассказы о «безжизненном» и «не подававшем никаких признаков жизни» ребенке, как и многие другие, являются вариациями «Мемуаров» секретаря Наполеона Клода-Франсуа Меневаля. И информация о пресловутых семи минутах также взята де Тири оттуда же. Но никакого упоминания о неожиданном появлении Бертье у Меневаля нет.

Но продолжим чтение «Мемуаров, посвященных жизни знаменитого человека». После того как новорожденный закричал, император бросился обнимать его. Камбасерес тоже подошел поближе и громко объявил, что родился мальчик. Ему было дано имя Наполеон-Франсуа-Жозеф-Шарль.

— Перед вами король Рима! — воскликнул Наполеон.

Во время всей этой суматохи никто не заметил, как Бертье, вновь укутавшись в плащ, тихо вышел из комнаты.

«Он не остановился в салоне, где до этого отдыхал, а встретил в соседней комнате человека, который, похоже, ждал его там, и они вышли вместе. Далее, вместо того чтобы сесть в карету князя, которая ждала их на площади Каррузель, они направились к воротам Лувра, где и расстались. Князь пешком вернулся в Тюильри, но не вошел в замок сразу, а сначала совершил круг по его террасе, Второй человек оказался орлоносцем одного из гвардейских полков и вскоре получил повышение по службе, хотя не имел никаких особых заслуг, кроме рабской преданности князю Невшательскому и готовности непоколебимо хранить тайну.

Вам ясна теперь суть всех этих загадок: ребенок был мертв, когда появился на свет. Князь Невшательский, заранее предупрежденный императором о смерти ребенка, поручил своему сообщнику найти замену, и тот, если верить некоторым предположениям, принес своего собственного сына, родившегося за несколько дней до этого. Этим объясняются большие размеры и удивительная сила мнимого Наполеона. Эта тайна, в которую были посвящены три человека — император, князь и орлоносец, осталась нераскрытой во время Реставрации».

Итак, ребенок, которого выдали за новорожденного, таковым явно не являлся. Он был слишком крупным и сильным, словно ему уже была как минимум неделя от роду. Для мужчины это, возможно, и не представляет большой разницы, но женщину не обманешь. Версию о подмене ребенка подтверждает в своем «Журнале пятидесятилетней женщины» маркиза де ля Тур дю Пэн. Она пишет:

«Император шел рядом с мадам де Монтескью, которая несла ребенка, лежавшего на подушке из белого сатина с кружевами; его лицо было открыто. У меня было достаточно времени хорошо рассмотреть его, и у меня до сих пор остается убеждение, что этот ребенок родился не в то утро. Эту тайну нет необходимости раскрывать до конца, так как ее носитель прожил недолго. Но я была этим сильно взволнована и озабочена».

Небезынтересно отметить, что барон де Тири в своей книге «Римский король» тоже приводит эту цитату из воспоминаний маркизы де ля Тур дю Пэн, но обрывает ее на словах «на подушке из белого сатина с кружевами». Дальше продолжить цитату барон де Тири не решился, ведь она могла испортить все его стройное и спокойное повествование.

Уже все сказанное выше удивительно, но и дальнейший рассказ не менее невероятен и имеет прямое отношение к смерти Бертье. Как мы уже знаем, после Реставрации маршал перешел на сторону Бурбонов и не присоединился к Наполеону во время Ста дней. О произошедшем далее в «Мемуарах, посвященных жизни знаменитого человека» говорится следующее:

«Бывший орлоносец, став полковником, начал возмущаться поведением князя Невшательского, считая его подлым предательством, и в источающем молнии письме принялся угрожать ему раскрытием их страшного секрета».

Этот-то шантаж бывшего сообщника якобы! и послужил причиной болезни, страхов, моральных мучений и в конечном итоге смерти Бертье, которую маршал счел для себя единственно возможным выходом из сложившегося положения. Понятное дело, что это всего лишь одна из гипотез. Это признает и сам автор процитированного выше рассказа (кстати сказать, где оно, это письмо, и почему о нем ничего не известно дотошным историкам?). Но в любом случае вывод из всей этой истории один: лучше находиться подальше от тайн сильных мира сего. Меньше знаешь — спокойнее спишь и дольше живешь. И если маршал Бертье действительно покончил с собой, то он поступил как человек, который одновременно и труслив и очень смел: он испугался сегодняшнего дня, но не побоялся вечности.

Глава 20. Поражение Наполеона при Ватерлоо: кто виноват?

Пропаганда с острова Святой Елены сделала из Груши козла отпущения.

Эдит Саундерс

Строго следуйте приказам, которые я вам даю; точно выполняйте мои инструкции.

Наполеон

Как известно, сражение при Ватерлоо, состоявшееся 18 июня 1815 года, привело к окончательному поражению Наполеона, его вторичному отречению от престола и ссылке на остров Святой Елены. Главным виновником этой катастрофы вот уже почти 200 лет считается маршал Груши: он допустил фатальную ошибку, он вовремя не пришел на помощь императору, он своим опозданием погубил французскую армию, и, наконец, он в самый ответственный момент чуть ли не изменил своему благодетелю.

Это распространенное мнение наиболее авторитетно выразил историк Адольф Тьер, который написал:

«Теперь следует сказать с искренним сожалением от необходимости затронуть память благородного человека и храброго солдата, которого в тех обстоятельствах охватила невиданная слепота, что настоящей причиной наших несчастий (причиной материальной, так как моральная причина заключается в другом), настоящей причиной был маршал Груши».

Но так ли все обстояло на самом деле? К сожалению, мы уже хорошо знаем, как легко и быстро Наполеон умел находить виновников всех своих бед, не допуская и мысли о том, что истинную причину разумнее всего искать в себе самом. При этом он обладал удивительным даром убеждения, и у всех его «версий» реальных событий тут же находилось множество поклонников, активно развивавших их и находивших им массу «подтверждений». Не обстояло ли все так и на этот раз?

Пропаганда с острова Святой Елены сделала из Груши козла отпущения: некомпетентного, апатичного маршала, который мог бы спасти положение.

Эдит Саундерс, английский историк

* * *

Рассмотрим же события 16, 17 и 18 июня 1815 года подробнее, предоставляя слово не только противникам Груши, но и его сторонникам.

Как известно, 16 июня маршалу Груши было поручено командование правым крылом французской армии, которое должно было атаковать пруссаков в направлении Сомбрефа.

В семь часов утра 16 июня Груши получил от начальника Генерального штаба приказ следующего содержания:

«Господин маршал, император приказывает, чтобы вы выдвигались с 1-м, 2-м и 4-м кавалерийскими корпусами в направлении Сомбрефа, где вы должны будете занять позиции. Такой же приказ отдан и генералу Вандамму с 3-м пехотным корпусом и генералу Жерару с 4-м корпусом, и я предупредил этих двух генералов, что они находятся под вашим руководством.

Как только вы захватите Сомбреф, нужно будет послать авангард в Жемблу и разведать все дороги, ведущие к Сомбрефу, особенно большую Намюрскую дорогу».

В момент прочтения этого приказа Груши получил еще одну депешу от самого императора, содержавшую следующие инструкции:

«Мой кузен, направляю вам своего адъютанта Лябедуайера с этим письмом. Генеральный штаб уже должен был ознакомить вас с моими планами; но так как там у офицеров плохие лошади, мой адъютант может прибыть раньше них. Я предполагаю, что вы, будучи командующим правым флангом, должны взять под свое руководство 3-й корпус генерала Вандамма, 4-й корпус генерала Жерара и кавалерийские корпуса генералов Пажоля, Мильо и Эксельманса, и это составит примерно пятьдесят тысяч человек. Вы должны идти с этими войсками на Сомбреф.

Я хочу, чтобы все генералы встали под ваше начало; мои приказы они будут получать, только если я буду присутствовать лично. Между десятью и одиннадцатью часами я буду в Флёрюсе. Я тоже пойду на Сомбреф, оставив гвардию в Флёрюсе. Она двинется на Сомбреф только в случае необходимости. Если противник окажется в Сомбрефе, его нужно там атаковать, его нужно продолжать атаковать даже в Жемблу. Не теряйте ни минуты, чем быстрее пойдет дело, тем лучше будет для моих последующих операций».

Итак, Груши должен был командовать правым крылом армии Наполеона. Под его началом находились генералы Вандамм, Жерар, Пажоль, Эксельманс и Мильо. Всего это правое крыло включало в себя 28 тысяч человек пехоты, 11 тысяч человек кавалерии, почти 3 тысячи человек артиллерии и саперов, а также 112 орудий.

Груши должен был занять Сомбреф и после боя занять все дороги, ведущие в Намюр. Инструкции, казалось бы, четкие и ясные. Но Наполеон «забыл» сообщить Вандамму, что он теперь должен подчиняться приказам Груши, и подобное «упущение» неминуемо осложнило ситуацию.

Груши нечем было подтвердить свои новые полномочия, и Вандамм, который начал день неудачно и находился не в лучшем настроении, не увидел никаких причин для того, чтобы исполнять его приказы.

Эдит Саундерс, английский историк

Тем не менее поле предстоявшего сражения было очерчено: англичане под командованием Веллингтона обороняли Катр-Бра, а пруссаки под командованием Блюхера — Сомбреф.

Французская армия прибыла в Флёрюс в 11 часов. Наполеон с несколькими маршалами и генералами, среди которых был и Груши, осмотрел с высот позиции противника и его боевые порядки. В 14 часов Наполеон приказал начать атаку. Правый фланг его войск под командованием Груши двинулся на Сомбреф, центр — на Линьи, левый фланг — на Сент-Аман, 6-й корпус генерала Мутона должен был составить резерв.

Результатом сражения 16 июня стал разгром пруссаков у Линьи. Два их корпуса были разбиты, сам Блюхер был ранен (ходили слухи, что он даже попал в плен), в армии царила полная неразбериха, связь с англичанами, упорно державшимися у Катр-Бра, была полностью прекращена, и казалось, что вся кампания была безвозвратно потеряна.

Ночью пруссаки отступили на север к Вавру. Наполеон же считал, что армия Блюхера, вероятнее всего, будет отступать в восточном направлении через Намюр к Льежу. Поэтому на следующее утро после сражения у Линьи и Катр-Бра он решил сосредоточить свое внимание на уничтожении Веллингтона.

Наступила ночь. Император чувствовал себя очень плохо и уехал во Флёрюс, чтобы отдохнуть. При этом он не удосужился организовать преследование пруссаков, чего он не забывал никогда и что было крайне важным, так как прусская армия, разбитая, но не деморализованная, соединившись с 30-тысячным корпусом Бюлова, могла назавтра оказать решающую поддержку английской армии.

* * *

Эдит Саундерс отмечает, что «маршал Груши, ожидая приказа о нейтрализации пруссаков, с удивлением узнал о

том, что Наполеон ушел, не оставив никаких указаний. Он поспешил за ним и, нагнав его у самого штаба, спросил о дальнейших распоряжениях. Ему ответили, что дальнейшие распоряжения поступят к нему завтра утром».

Неправильно и бесполезно искать истинную причину поражения Наполеона при Ватерлоо, абстрагируясь от этой ошибки. Автор «Мемуаров маршала Груши» — внук маршала Жорж де Груши по этому поводу пишет:

«Напрасно генерал Гурго, писавший на острове Святой Елены под диктовку или под влиянием Наполеона, и автор „Истории Консульства и Империи“, а за ними и толпа историков или претендующих на то, чтобы быть таковыми, не желая обратиться к достоверным источникам и находя более простым и удобным переписывать друг у друга, обвиняют того или иного подчиненного императора. Серьезные ошибки, приведшие к проигрышу сражения при Ватерлоо, были совершены самим Наполеоном. И главная из них состоит в неорганизации преследования пруссаков в ночь с 16 на 17 июня 1815 года, что позволило им достичь Вавра, соединиться с Бюловом и прийти на помощь Веллингтону».

Находившийся с Наполеоном на острове Святой Елены генерал Гурго утверждает, что «темнота наступившей ночи не позволила достичь всех результатов, которые можно было ждать от этой победы».

Вот, оказывается, чем объясняется отсутствие приказов на преследование пруссаков! Но ночь одинаково темна как для победителей, так и для побежденных, Честнее было бы сказать, что Наполеон был очень болен и просто забыл отдать приказ на преследование противника.

Гениальные его способности были отуманены или болезнью, или же чрезмерной самоуверенностью.

Вильям Миллиган Слоон, американский историк

Как бы то ни было, император покинул поле боя и уехал во Флёрюс, находившийся в одном лье к югу от Линьи. Маршал Груши тоже прибыл во Флёрюс. К своему большому удивлению, вместо приказа на преследование он получил приказ не беспокоить императора и ждать завтрашнего дня для получения инструкций. Эдит Саундерс вынуждена констатировать, что «Груши сообщили, что императору нездоровится. Заболеванием, от которого в то время страдал Наполеон, был геморрой. Груши ждал, ждала и вся остальная армия».

Вместе с Жоржем де Груши зададимся вопросом:

«Мы показали поведение маршала Груши 16 июня 1815 года. Можно ли здесь хоть в чем-то его упрекнуть?»

* * *

К утру 17 июня Блюхер смог собрать в Вавре и его окрестностях четыре корпуса (1-й корпус Цитена, 2-й корпус Пирха, 3-й корпус Тильмана и 4-й корпус Бюлова). Один лишь корпус Фридриха фон Бюлова, не участвовавший в сражении 16 июня, насчитывал: пехоты — 27 тысяч человек, кавалерии — 3300 человек, артиллерии — 1500 человек и 88 орудий.

Из Вавра Блюхер контролировал дороги на Брюссель и Лувен, а также мог поддерживать связь с английской армией.

Рано утром 17 июня Груши получил от императора следующий приказ, написанный рукой гофмаршала двора генерала Бертрана:

«Идите в Жемблу с кавалерийским корпусом генерала Пажоля, легкой кавалерией 4-го корпуса, кавалерийским корпусом генерала Эксельманса, дивизией генерала Теста, отделенной от своего корпуса, 3-м и 4-м пехотными корпусами. Преследуя противника, проведите разведку в направлениях Намюра и Маастрихта. Узнайте о его перемещениях и информируйте меня о них, чтобы я мог понять, что он намерен делать. Я переношу свой Генеральный штаб в Катр-Шмэн, где еще сегодня утром были англичане. Наше сообщение, следовательно, должно осуществляться по Намюрской дороге. Если противник оставил Намюр, напишите командиру 2-го округа в Шарлемон, чтобы он занял Намюр несколькими батальонами Национальной гвардии и несколькими батареями, которые он должен сформировать в Шарлемоне…

Очень важно понять намерения Блюхера и Веллингтона, хотят ли они объединить свои армии для прикрытия Брюсселя и Льежа, попытав счастья в сражении. В любом случае держите свои два пехотных корпуса вместе на расстоянии одного лье, имея при этом несколько путей для отступления. Поставьте несколько промежуточных отрядов кавалерии для связи с Генеральным штабом».

По этому поводу Эдит Саундерс пишет следующее:

«Груши не очень понравились данные ему приказы. Ему не терпелось догнать пруссаков на заре, но теперь, по его мнению, было слишком поздно. и он был убежден, что теперь Наполеону лучше было бы держать армию вместе».

На эту ошибку Наполеона указывают многие историки. В частности, Альфонс де Бошан задается вопросом:

«Но почему же он отделил себя от Груши, почему не призвал его под Ватерлоо?»

Эдит Саундерс продолжает свои рассуждения:

«Действительно, к тому времени Цитен и Пирх через Тийи и Мон-Сен-Гибер достигли окрестностей Вавра; направляя Груши в Жемблу, Наполеон посылал его далеко за пределы пути, который избрали два генерала. Миссия Груши выглядела не столько загадочной, сколько опасной, поскольку его отправляли с двумя армейскими корпусами, еще не оправившимися от ожесточенного сражения в Линьи; отправляли изолированно. несмотря на риск столкнуться с целой армией пруссаков. Корпус Тильмана, который был замечен в Жемблу. накануне легко отделался и находился в прекрасной боевой форме; корпус Бюлова, который вообще еще не воевал сам по себе, почти равнялся по численности войскам Груши. Поблизости находилось около ста тысяч пруссаков, и Груши, который первым определил их приблизительное местонахождение, должен был также раскрыть их планы и уберечь основную часть армии от столкновения с ними. Он почувствовал, что может не справиться с этой задачей, и, как он пишет, попытался убедить Наполеона принять другой план. Он напомнил ему, что с того времени, как пруссаки начали свое отступление, прошло много часов и что ему остается лишь следовать за их арьергардом. Его собственные войска рассеяны по большой территории, и, поскольку им не приказали подготовиться, пройдет еще некоторое время, прежде чем можно будет начать преследование противника. Он сказал, что не считает возможным замедлить отступление Блюхера на этой стадии, а также не думает, что с тридцатью тремя тысячами солдат он может нанести окончательное поражение прусской армии. „Более того, — пишет он, — я отважился указать императору на некоторые стратегические причины считать нежелательной отправку меня за пределы района проведения операции основными силами армии, которыми он собирался сражаться с англичанами…“

Возражать было бесполезно, Груши было сухо приказано делать, что ему велят. Однако ход событий вскоре подтвердил его правоту. Если пруссаки в самом деле, как был убежден Наполеон, отступали к Намюру, зачем нужно было идти за ними, если они не будут стоять на его пути, пока он борется с англичанами? Если бы Груши отправился с основной частью армии, держась между ней и дорогами на востоке, он мог бы сражаться с пруссаками изнутри, в случае, если бы они повернулись и атаковали, и это было бы намного полезнее, чем идти за ними до Вавра на почтительном расстоянии.

Напрасно попротестовав, Груши приготовился сколь возможно быстро подчиниться данным ему приказам. (Груши, которого бонапартисты обвинили в том, что он потратил много времени зря, должен был дойти до Вавра, до которого было больше двадцати миль, за двадцать четыре часа в исключительно трудных условиях). Отослав инструкции Вандамму, он поехал в штаб Жерара, чтобы лично дать ему указания».

Груши, очевидно, находил это поручение для себя непосильным и под конец объявил, что пруссаки слишком далеко уже ушли вперед, вследствие чего их навряд ли удастся еще более расстроить начатым столь поздно преследованием. Возражения его были признаны неосновательными.

Вильям Миллиган Слоон, американский историк

Нравятся приказы или нет, их нужно выполнять. Вечером 17 июня Груши писал императору уже из Жемблу:

«Сир, имею честь сообщить вам, что я занимаю Жемблу, куда начинает подходить 4-й корпус; 3-й корпус находится перед городом, а часть моей кавалерии — в Совеньере.

Прусский корпус, численностью около тридцати тысяч человек, который еще сегодня утром был здесь, отступил в направлении Совеньера. Из многих источников стало известно, что по прибытии в Совеньер часть прусской армии разделилась: одна колонна пошла на Перве-ле-Марше, вторая пошла по дороге на Вавр, пройдя мимо Сарт-а-Вален. Из этого возможно сделать заключение, что часть прусских войск намерена присоединиться к Веллингтону, а другая часть — отступит к Льежу.

Еще одна прусская колонна с артиллерией, оставив поле боя у Флёрюса, отступает к Намюру. Противник оставил нам в Жемблу около четырехсот голов скота. свои склады и обоз.

Генерал Эксельманс имеет приказ послать сегодня вечером в Сарт-а-Вален шесть эскадронов, и три эскадрона — в Перве.

Если из докладов, которые, как я надеюсь, поступят мне сегодня ночью, я пойму, что значительные силы пруссаков идут к Вавру, я последую за ними и атакую их, как только настигну».

Вместе с Жоржем де Груши зададимся еще одним вопросом:

«Чьей ошибкой является то, что правое крыло французской армии 17-го вечером едва достигло Жемблу и упустило из виду пруссаков? Не главнокомандующего ли всей армией, который не приказал начать их преследование 16-го и подарил им шестнадцать часов?»

В течение всего дня 17 июня шел проливной дождь. Как отмечает Эдит Саундерс, «Груши был добросовестным и опытным военачальником и, без сомнения, не понаслышке знал о том, что значит вести голодных и усталых людей со всем снаряжением по плохим дорогам и затопленным полям под проливным дождем. Если к полуночи он оказался значительно дальше от поля Ватерлоо, чем Блюхер, это была вина Наполеона, который обрек его на это столь запоздалое преследование прусской армии».

В 10 часов утра 18 июня начальник Генерального штаба Наполеона маршал Сульт писал Груши:

«Император поручил мне сообщить вам, что в данный момент Его Величество собирается атаковать английскую армию, которая заняла позиции у Ватерлоо. Поэтому Его Величество желает, чтобы вы направлялись к Вавру с целью приблизиться к нам, быть курсе операций и сохранить общие линии коммуникаций, атакуя части прусской армии, которые заняли данное направление и которые могли остановиться в Вавре, куда вы должны явиться как можно скорее.

Вы будете преследовать колонны противника, находящиеся с правой стороны от вас, своими легкими войсками для того, чтобы наблюдать за их перемещениями и захватывать отставших солдат. Незамедлительно информируйте меня о ваших решениях и вашем продвижении, а также сообщайте все сведения, которые вы получите о противнике, и не забывайте поддерживать связь с нами. Император желает получать сведения от вас очень часто».

Когда читаешь сентенции типа «незамедлительно информируйте меня», невольно начинаешь сожалеть, что в 1815 году не было мобильных телефонов, ведь посыльному от Сульта потребовалось не менее пяти часов, чтобы добраться до расположения Груши.

* * *

После получения этого письма маршал наконец понял намерения императора. Непосредственно перед этим Груши соединился с Эксельмансом, затем силами Вандамма атаковал и опрокинул прусский арьергард, загораживавший дорогу на Вавр, а Эксельманс в это время преследовал пруссаков до Дьён-ле-Мон и Дьён-ле-Валь. Услышав канонаду, которая становилась все более сильной, он галопом бросился через лес, находившийся слева, чтобы убедиться, что генеральное сражение идет у Мон-Сен-Жан. Поняв это, он отправил своего адъютанта Балла к генералу Вандамму, чтобы передать ему приказ занять высоты, доминирующие над Вавром, но не спускаться в город, а проверить, разрушен ли мост и существуют ли переправы выше и ниже по течению.

В 14 часов, едва маршал вернулся из своей поездки, к нему прискакал адъютант генерала Пажоля с известием о том, что его начальник потерял следы прусских колонн, за которыми он следовал с тех пор, как они покинули Намюрскую дорогу, и что он ждет новых указаний.

Груши, не слезая с лошади, набросал ему карандашом следующий приказ:

«Генерал, срочно идите вместе с дивизией Теста и всем вашим корпусом в направлении Лималя, переправьтесь там через Диль и атакуйте противника, находящегося перед вами».

Лималь находится в одном лье выше по течению от Вавра. Генерал Пажоль успешно выполнил порученную ему миссию. Предоставим далее слово Жоржу де Груши:

«Было четыре часа пополудни. Маршал, торопясь отбросить пруссаков, которых он полагал сгруппированными в Вавре, и стремясь выполнить новый приказ императора идти на этот город, прибыл в 3-й корпус. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Вандамм вместо того, чтобы занять предписанную ему позицию на высотах, вел свои войска в город, оставленный пруссаками, но обстреливаемый многочисленными батареями, установленными на берегу, и пехотой, укрывшейся в домах, стоящих вдоль реки.

Находясь в отчаянии от непослушания Вандамма, Груши вынужден был несколько часов сражаться, чтобы выручить 3-й корпус из того тяжелого положения, в которое он попал из-за своего начальника».

* * *

В районе 19 часов Груши получил из Генерального штаба новую депешу от маршала Сульта, продиктованную Наполеоном в час дня:

«Господин маршал, вы написали императору сегодня утром, что вы идете к Сарт-а-Валену, а затем собираетесь двигаться к Корбэ и Вавру. Это движение соответствует планам Его Величества, о которых вам сообщалось ранее. Однако император приказал мне сказать вам, что вы должны постоянно перемещаться в нашем направлении, приближаясь к армии таким образом, чтобы объединиться до того, как какой-нибудь корпус встанет между нами. Я не указываю вам направление; вы должны, будете сами определить наше местонахождение и соответственно составить свои планы, поддерживая с нами связь, чтобы быть готовым в любое время напасть и уничтожить противника, если он попытается вступить в бой с нашим правым флангом.

В данный момент сражение на направлении Ватерлоо выиграно. Центр противника находится в Мон-Сен-Жане; двигайтесь, чтобы соединиться с нашим правым флангом».

Историк Абель Гюго констатирует:

«Груши лишь в семь часов вечера получил приказ Наполеона двигаться к Мон-Сен-Жану через Сан-Ламбер: не слыша пушечных выстрелов, он подумал, что битва выиграна, и французы готовы войти в Брюссель».

Полученный из Генерального штаба приказ отменял все предыдущие приказы, даже те, которые были отданы утром. К сожалению, написанное пришло слишком поздно.

Впоследствии Наполеон будет утверждать, что еще в ночь с 17-го на 18-е дважды высылал к Груши офицеров с приказами выделить 7 тысяч человек из Вавра, где, по мнению императора, должен был уже находиться Груши, и двинуть их в Сан-Ламбер для восстановления связи с главной армией. Это движение позволило бы совершенно отрезать Блюхера от Веллингтона. Эту вероятность полностью отрицает профессор Слоон, который пишет:

«Заявление императора оказывается голословным и объясняется довольно прозрачными мотивами…

Груши категорически отрицает получение двух последних приказов. Вместе с тем осталось невыясненным, кто именно были офицеры, долженствовавшие передать их ему. Черновики этих приказов не удалось разыскать, и, в довершение всего, на другой день в диспозициях к бою и приказах по армии не упоминается о том, чтобы император сделал подобные распоряжения. Ввиду всего этого необходимо допустить: или что двукратные заявления Наполеона на острове Святой Елены обусловливались забывчивостью, вследствие которой он смешал свои намерения и предположения с тем, что было им действительно выполнено, или же надо допустить, что император умышленно искажал истину, дабы свалить неудачу кампании на нераспорядительность Груши».

Адольф Тьер, указывающий, правда, лишь на одного якобы посланного Наполеоном накануне в 22 часа офицера, тяжело вздыхает:

«Но этот офицер не прибыл к месту назначения, маршал всю свою жизнь не прекращал утверждать это, и следует ему в этом верить, так как в противном случае ему нечего было бы сомневаться. Что стало с этим офицером? Попал он в плен или перешел к противнику? Этого мы никогда не узнаем».

Получив в 19 часов 17 июня депешу от маршала Сульта, Груши понял свои новые обязанности так: теперь не надо было преследовать пруссаков в Вавре, не надо было наступать им на пятки и не терять их из виду, а нужно было идти на соединение с центром и левым крылом.

* * *

Каково же было положение войск Груши на этот момент?

Было 19 часов. Эксельманс со своими драгунами находился непосредственно перед противником под Вавром. Вандамм со своим 3-м корпусом, несмотря на приказ, вел бой на улицах Вавра и находился в серьезной опасности. 4-й корпус, за исключением дивизии, которая была с Жераром в Вавре, находился позади на дороге на Сарт-а-Вален. Один лишь Пажоль и дивизия Теста, точно выполнив инструкции, находились на пути в Лималь.

Вандамм, вопреки приказу Груши, без всякой подготовки бросил дивизию генерала Абера на штурм Вавра. Очевидец событий полковник 22-го линейного полка Фантен д’Одуар дает нам следующее описание событий в Вавре:

«Вместо того чтобы пересечь реку Диль ниже Вавра, что можно было сделать в нескольких местах, генерал Вандамм приказал нам захватить город и занять мост, хорошо забаррикадированный и охраняемый тысячей стрелков, расположившихся в домах на другом берегу. Он должен был атаковать с флангов это сильное укрепление, но генерал настоял на лобовой атаке, и люди, выстроившиеся на длинной дороге, параллельной мосту, приняли на себя весь огонь пруссаков, не имея возможности открыть собственный. Мы бессмысленно понесли большие потери».

Что же сделал Груши в этот критический момент?

Он тут же оставил 3-й корпус, который не мог идти на Сан-Ламбер, так как был сильно втянут в бой на улицах Вавра. Галопом он помчался в Ля-Барак, находившийся в полутора лье выше по течению от Вавра, надеясь найти там медленно двигавшийся 4-й корпус. Не увидя там никаких своих войск, он послал навстречу этому корпусу своего начальника штаба с приказом поторопить его и повернуть налево. Затем, желая направить в нужном направлении и 3-й корпус, он снова поскакал к Вандамму. Но Вандамм все больше и больше втягивался в бой в Вавре. Часть его артиллерии была без лошадей, многие из которых были убиты, и орудия приходилось перетаскивать на руках. В отчаянии от всего этого маршал Груши лично повел в атаку подошедший полк одной из дивизий 4-го корпуса. Этим он хотел отвлечь внимание пруссаков от Лималя, проведя операцию, полезную для Пажоля, Теста и двух других дивизий генерала Жерара, которые имели приказ выйти к Лималю, занять этот пункт и быстро двинуться на Сан-Ламбер. К несчастью, атака провалилась из-за преградившего французам дорогу топкого болота. Граф Жерар, шедший в атаку рядом с Груши, был тяжело ранен и оставил поле боя.

Истекающего кровью Жерара унесли, и Груши приказал возглавить следующую атаку генералу Бальтюсу. Бальтюс выразил сомнение в перспективности атак в этом месте. Разозленный Груши воскликнул:

— Когда не знаешь, как выполнить приказ, остается погибнуть!

Очевидно, что затеянная генералом Вандаммом атака Вавра привела лишь к потере драгоценного времени. Кроме того, по фатальному стечению обстоятельств войска 4-го корпуса продолжили движение к этому городу. Жорж де Груши, поставивший себе целью реабилитировать деда, отмечает:

«Груши хорошо видел, что повсюду, где его не было лично, его приказы не выполнялись; он бросил Вандамма и, повернув 4-й корпус, вернулся в Лималь, оставленный пруссаками, которые заняли сильную позицию на высотах на левом берегу реки Диль. Наступила ночь, однако Груши продолжал яростно атаковать. Желая, во что бы то ни стало, выполнить приказ Генерального штаба и прийти в Сан-Ламбер, он спешился, со шпагой в руке встал во главе своих колонн и повел их в бой. Наконец ему удалось достичь склона, ведущего к позициям противника, но было уже одиннадцать часов вечера, Вандамм все еще находился в Вавре, и маршал понял, что не может двигаться в полной темноте, тем более с войсками. находившимися на марше с самого утра и так долго сражавшимися. Тогда он принял решение разбить лагерь и предпринять меры для возобновления атаки с началом дня».

Затем маршал отправил одного из своих офицеров к генералу Вандамму со следующим приказом:

«Мой дорогой генерал, мы вступили в бой в Лимале. Ночь не позволяет нам продолжать его, но мы находимся нос к носу с противником. Так как вы не можете перейти Диль, направляйтесь тоже с вашим корпусом в Лималь, оставив в Вавре лишь столько войск, сколько потребуется для удержания той части города, которую мы занимаем. С рассветом мы атакуем войска, стоящие передо мной, и мы сможем, я надеюсь, соединиться с императором, как он и приказал сделать. Говорят, он разбил англичан, но у меня нет больше новостей, и мне тяжело передать ему новости с нашей стороны.

Именем родины прошу вас, мой дорогой товарищ, выполнить этот приказ. Я вижу только такой способ выйти из трудного положения, в котором мы оказались, и спасение армии зависит от этого.

Я отдаю под ваше командование весь корпус Жерара. Я жду вас».

* * *

Подведем итог действиям маршала Груши во время этого ужасного и печального дня 18 июня 1815 года.

В начале дня маршал, отдавший накануне вечером приказ идти к Вавру, отправился к 3-му корпусу, двигавшемуся на Сарт-а-Вален.

В половине двенадцатого он услышал канонаду с левого берега. Генерал Жерар стал настаивать на том, чтобы идти на звуки выстрелов. Эдит Саундерс описывает это следующим образом:

«Груши и его товарищи в Валене заметили, что стрельба под Угумоном усилилась. Поле битвы находилось от них примерно в четырнадцати милях по прямой, и видно было, как клубы дыма поднимаются над горизонтом. Очевидно было, что сейчас между армиями Наполеона и Веллингтона происходит решающее столкновение. Жерар, при поддержке генерала Валазэ из инженерных войск, все еще убеждал Груши выступить в направлении стрельбы. Но генерал Бальтюс, командующий артиллерией, возразил, что перевезти пушки по затопленным дорогам, ведущим к Мон-Сен-Жану, будет невозможно. Последовал довод Валазэ, который настаивал, что его инженеры легко смогут передвинуть пушки, Бальтюса это не убедило, а Жерар разозлился на Груши, который терзался сомнениями, но не решался двинуться в другую сторону.

„Господин маршал, ваш долг — идти на пушки!“ — кричал Жерар.

„Император сказал мне вчера, что намерен атаковать английскую армию, если Веллингтон примет бой, — сказал Груши. — Потому все это меня нисколько не удивляет. Если бы император пожелал, чтобы я принял в этом участие, он не отослал бы меня на такое расстояние в тот самый момент, когда идет против англичан“.

Ответ Груши был вполне резонным, и, если бы Наполеон был более склонен признавать свои ошибки, мы вряд ли узнали бы о сцене в Валене. Акцент следовало бы сделать не на отказе Груши идти на звук пушек, а на том факте, что Наполеон отправил его слишком далеко, чтобы он мог помочь в битве при Ватерлоо».

Но даже если бы Груши, вопреки приказу императора, пошел на звук пушек, что бы произошло? На этот вопрос в своей книге «Созвездие императора» отвечает российский историк В. Н. Шиканов:

«Ну а если бы маршал прислушался к требованиям своих корпусных командиров и пошел на гром пушек? В этом случае на поле битвы при Ватерлоо, с разницей в несколько часов, оказались бы дополнительно тридцать тысяч французов и более семидесяти тысяч пруссаков. Да еще Тильман привел бы по следам Груши двадцать две тысячи солдат. В результате чудовищная „мясорубка“ у плато Мон-Сен-Жан просто приняла бы вдвое большие масштабы и, скорее всего, с тем же финалом. Итак, перед Груши была поставлена практически невыполнимая задача (и к тому же поздно)».

Как бы то ни было, Груши решил не поддаваться эмоциям и продолжить выполнение поставленной перед ним задачи. Различные историки трактуют это решение маршала по-разному.

Наполеон требовал лишь одного: подчинения в бою.

Роже Дюфрес, французский историк

Историк А. З. Манфред вешает на Груши всех собак:

«Фатальную ошибку допустил Груши. Преследуя пруссаков, он не заметил, как основные силы Блюхера оторвались от него и пошли на соединение с Веллингтоном. Он сбился с пути и шел по пятам небольшого отряда Тильмана, ошибочно полагая, что он преследует Блюхера. Даже когда корпус Груши услышал звуки канонады сражения при Ватерлоо, вопреки настояниям своих старших офицеров, Груши, выполняя букву приказа, продолжал следовать прежним неверным курсом, удалявшим его от места решающего сражения».

Вильям Миллиган Слоон сомневается:

«Жерар энергично настаивал на необходимости тотчас же идти на выстрелы. Груши на это не согласился и, по строгому смыслу имевшегося у него письменного приказа, а также словесных инструкций, решил, напротив того, нанести пруссакам удар в Вавре. Действуя таким образом, он полагал, что Наполеон, без сомнения, уже разбил Веллингтона и что надо лишь помешать соединению англичан с прусской армией. Впрочем, если бы Груши двинулся прямо на выстрелы к Мон-Сен-Жану, то ему навряд ли удалось бы изменить этим ход событий, Надлежало идти верст двадцать по самым трудным дорогам. Накануне войска Груши прошли в девять часов немногим более половины этого расстояния».

Военный человек Анри Лашук почти оправдывает Груши:

«Конечно, звуки пушечных выстрелов были слышны, но в этом не было никакой неожиданности: император вчера сказал Груши, что он атакует англичан. Он сказал также маршалу, чтобы тот наблюдал, атаковал пруссаков и держал свои два корпуса вместе на расстоянии одного лье друг от друга. Противник отступает к Брюсселю; Эксельманс только что предупредил, что видел многочисленные войска в Вавре и на берегу рени Диль, Всеми объединенными силами нужно идти к Вавру. Отпустить 4-й корпус, как этого просит Жерар, было бы непростительной военной ошибкой; разделить войска правого крыла, которые и так втрое слабее, чем войска противника, дать им действовать на двух берегах Диля — это значит способствовать полному уничтожению обоих отрядов и не подчиниться императору.

А приказам императора не противятся. Груши было сорок девять лет, тридцать пять из них он воевал. Он был представителем старой школы маршалов и генералов. Как может подчиненному прийти в голову мысль взять на себя инициативу, пусть даже самую небольшую? Император думает за них. Они ждут его приказов и не отваживаются даже спрашивать их. А когда они их получают, они их прекрасно выполняют. Вдохновение на войне запрещено».

Наполеон не признавал метода внутреннего управления «по горизонтали», что подрывало его главенствующую роль в принятии решений буквально по всем вопросам.

Алексис Сюше, французский историк

Рональд Делдерфилд, увлекаясь больше художественной формой и яркостью своего изложения, чем его содержанием, пытается говорить от имени всех историков, заявляя следующее:

«Он (Груши. — Авт.) канул в неизвестность где-то на марше в направлении Жемблу, выступив из дыма битвы и пропав в тумане полемики по вопросам военной истории. Ни один из историков никогда не мог с уверенностью сказать, что же делал Груши в течение этих сорока восьми часов, но в этот исторический миг на весь XIX век была решена судьба Европы».

При этом, правда, историк все же признает, что произошло это «после бесцельного промедления», винить в котором Наполеону «следовало только самого себя». Несколько страниц спустя Рональд Делдерфилд дает уже более трезвую оценку поведения Груши, но при этом по-прежнему не утруждает себя подробным анализом событий:

«В настоящее время появляются факты, позволяющие более чем извинить его (Груши. — Авт.) отсутствие на поле боя, и объяснить, почему он не смог напасть на след Блюхера. Однако история обошлась с Груши безжалостно. Ей известны „генералы-везунчики“. Таким был Веллингтон. Солдаты всегда с энтузиазмом следуют за полководцем с такой репутацией. А Эмманюэль Груши, напротив, был неудачником, и последствия этого до сих пор сказываются на его биографии».

Эдит Саундерс оценивает поведение Груши иначе:

«Груши решил не поворачивать на запад. Ему показалось, что безопаснее будет атаковать тех пруссаков, что находятся поближе, в Вавре, чем рисковать отправиться в опасный марш-бросок, который мог прийтись не по нраву императору. Опасности перехода, вероятно, представлялись ему менее значительными, чем опасность не подчиниться Наполеону, поскольку он считал, что в первую очередь должен подчиняться приказам, а приказ был — идти за пруссаками. Поэтому он продолжал двигаться к Вавру».

В 16 часов Груши получил письмо из Генерального штаба, подтверждавшее его движение к Вавру.

Пруссаки, атакованные Эксельмансом и Вандаммом, были отброшены к Вавру. При этом Вандамм получил приказ не спускаться с высот на узкие улочки города, но он сделал все наоборот и втянул часть войск Груши в бессмысленный бой в Вавре.

В 19 часов Груши получил новые инструкции из Генерального штаба, отменявшие все то, что было получено накануне и утром, и предписывавшие срочно двигаться на соединение с армией императора. Груши отправил приказ 4-му корпусу повернуть на запад. Он помчался навстречу войскам генерала Жерара, но, не найдя их, вернулся к Вандамму. Дивизии Жерара не выполнили приказа и продолжили марш к Вавру, Вандамм же застрял в Вавре, где его корпус попал в очень опасное положение.

Груши, видя, что не может перейти Диль в Вавре, что генерал Жерар ранен, направил дивизии 4-го корпуса на Лималь и попытался там, с восьми тридцати до одиннадцати вечера, также безуспешно, как и в Вавре, атаковать противника.

Противник имел время занять прекрасные позиции, и пока три корпуса, численностью в 60 тысяч человек, вступили в бой у Ватерлоо, 28 тысяч человек принялись оборонять переправы через Диль в Вавре и Лимале.

Анализируя все это, Жорж де Груши задается вопросами:

«Так в чем же заключаются ошибки командующего правым крылом французской армии?

Не являются ли они все ошибками императора, Генерального штаба и генералов, находившихся под началом Груши?

1. Императора, который предоставил шестнадцатичасовую передышку пруссакам после Линьи и хотел после этого, чтобы их не выпускали из виду.

Императора, который дал ложное направление движения на Намюр.

2. Генерального штаба, который вместо того, чтобы 17-го оповестить командующего правым крылом об отступлении двух прусских корпусов к Вавру, сообщил об этом лишь 18-го во время сражения при Ватерлоо.

Генерального штаба, который вместо того, чтобы 17-го вечером отправить инструкции Груши (десятью офицерами, если бы это потребовалось), оставил его в полном неведении относительно передвижений и намерений императора и прислал приказ о соединении только после того, как выполнение этого приказа стало невыполнимым.

3. Генерала Жерара, который потратил три часа 17-го на принятие боевого порядка, который вяло двигался 18-го, который, казалось, не признавал приказов своего главнокомандующего и который, вместо того чтобы идти на Лималь, дал своим войскам прийти в Вавр, несмотря на формальные инструкции переместиться влево.

4. Генерала Вандамма, который после пунктуального выполнения приказов, полученных 17-го и 18-го утром, спустился к Вавру 18-го к трем часам вместо того, чтобы занять высоты, и своим неподчинением парализовал 3-й корпус, лишив его возможности идти на Сан-Ламбер».

Адольф Тьер упрекает Груши в том, что тот не поспешил на помощь Наполеону. Он полагает, что Груши мог бы успеть и на осуществление марш-броска ему хватило бы пяти часов («Это было бы даже много для солдат, возбужденных звуками пушечных выстрелов»). «Даже если предположить семь часов, — утверждает Адольф Тьер, — момент был бы еще очень благоприятным, потому что в это время Старая гвардия как раз опрокидывала пруссаков у Планшенуа». В своих расчетах французский историк основывается на том, что 19 июня Груши якобы проделал более пяти лье от Вавра до Жемблу за три часа («Значит, можно было бы сделать пять лье за пять часов 18-го, если их сделали за три часа 19-го»).

Согласно данным Анри Лашука, расстояние между Сарт-а-Вален и Мон-Сен-Жаном составляет 7 лье, или 28 километров. «Следует отметить, — пишет Анри Лашук, — что корпус Бюлова покрыл расстояние в пятнадцать километров между Вавром и Сан-Ламбером за восемь часов, так плохи были дороги. Поэтому очень маловероятно, что приход Груши мог бы быть своевременным, чтобы ударить во фланг 4-му прусскому корпусу, ведь тот появился со стороны Сан-Ламбера в 15 часов».

* * *

Генерал Жан-Максимильен Ламарк в своих «Мемуарах» пишет:

«17-го мы должны были выдвигаться на рассвете, но было уже десять часов, когда император начал движение и, к большому удивлению офицеров, разделил армию на две части, одна из которых должна была преследовать пруссаков, а другая — атаковать англичан. Это было неудачное решение, которое стало причиной наших бедствий! Это была ошибка, необъяснимая для начальника, который так часто пользовался преимуществами концентрации своих сил! <…>

Эту ошибку он уже допустил при Маренго, и она стоила бы ему победы, если бы Дезэ, подоспевший со своими войсками, не вырвал бы ее у австрийцев. К несчастью, Дезэ уже не было в живых».

Аналогичную мысль высказывает и историк Алексис-Анри Бриальмон, который говорит о реабилитации Груши, «главная вина которого 17 и 18 июня состояла в том, что он не стал равным Дезэ».

При этом тот же генерал Ламарк, даже критикуя Груши за его «неуверенность в кризисных ситуациях», называет его не предателем, а «человеком чести, рыцарем чистым и безупречным».

* * *

Теперь, когда мы лучше понимаем то, что произошло на самом деле, вернемся к выводу, который делает Эдит Саундерс:

«Поле боя, согласно легенде, не так уж далеко от Валена; дороги не так уж и плохи, а пруссаки — вовсе не следили за ним неусыпно. Наполеон, как всегда, вел себя безукоризненно; он дал своему маршалу точнейшие указания; он рассчитывал на его приход и участие в сражении. Нас даже пытаются уверить в том, что ночью Груши сообщили о готовящейся битве и проинструктировали на предмет координации усилий.

На самом деле ситуация была гораздо более сложной, чем представлено в легенде. Поле боя находилось очень далеко; войска не могли маршировать туда напрямую, им пришлось бы идти в обход по извилистым дорогам, которые были в ужасном состоянии после невиданного ливня накануне. Впоследствии было выяснено, что быстро идущий человек может пройти расстояние от Валена до Планшенуа за пять с половиной часов; фактически именно такое время понадобилось гонцу, несшему Груши приказ Наполеона от десяти утра, чтобы доехать до места назначения, что, возможно, указывает на состояние дорог. Человек на хорошей лошади, безо всякой поклажи, за исключением письма, мог передвигаться значительно быстрее армейского корпуса, и можно предположить, что Груши смог бы добраться до поля битвы, даже если бы решил там невзначай появиться, не раньше восьми-девяти вечера. Бюлов в тот день прошел по тем же местам в Планшенуа, что заняло восемь с половиной часов, не считая задержки в Вавре. Груши предстоял о пройти на три мили больше. Но необходимо также помнить, что пруссаки следили за каждым его движением, и маловероятно, что они позволили бы ему легко воссоединиться с Наполеоном».

Дэвид Чандлер в своей книге «Военные кампании Наполеона» делает вывод:

«Во второй половине дня и вечером 18 июня в окрестностях Вавра и Лималя шло много беспорядочных и безрезультатных боев, в ходе которых французы пытались сломить сопротивление семнадцатитысячной силы прикрытия под командованием Тильмана. Даже и после полуночи Груши не имел точных сведений об исходе битвы у Ватерлоо. Только в 10:30 утра 19 июня он узнал о разгроме главной армии. Обдумав несколько вариантов действий, он решил отходить во Францию через Намюр и начал выполнение блестящей операции по отходу, целых два дня стряхивая с себя преследующих пруссаков. Даже когда Пирх и Тильман нагнали Груши у Намюра 20 июня, маршал оказался способен нанести два неожиданных поражения своим преследователям. И таким образом Груши привел двадцать пять тысяч уцелевших французских солдат в Филиппвилль на следующий день, и, несмотря на то что 18-го он не пошел на звук канонады, его вина искупается, безусловно, этим фактом».

Дальнейшая судьба маршала Груши, героя сражений при Гогенлиндене, Эйлау, Фридланде и Ваграме, участника походов 1812, 1813 и 1814 годов, изувеченного в сражении при Нови, раненного в грудь под Москвой и в бедро при Краоне, незавидна. 24 июля 1815 года он был изгнан из Франции и вынужден был эмигрировать в Америку. В августе он был лишен маршальского звания.

Через четыре года Груши был амнистирован с восстановлением в чине генерал-лейтенанта. В июне 1820 года он вернулся во Францию и в 1824 году вышел в отставку. Лишь в ноябре 1831 года Груши был признан Почетным маршалом, а через год ему был возвращен полученный во время Ста дней титул пэра Франции. Умер Груши в Сент-Этьене 29 мая 1847 года. Останки его захоронены в Париже на знаменитом кладбище Пер-Лашез, а имя его в числе других героев наполеоновской эпохи выгравировано на Триумфальной арке в самом центре французской столицы.

Очевидно, что Ватерлоо — это один из самых крупных разгромов французской армии в период до 1870 года.

Тьерри Лентц, французский историк

Вместо заключения

Радиостанция «Эхо Москвы» (91,2 FM) и журнал «Знание — сила»

Фрагменты передачи «Не так!» от 26 января 2008 года

Ведущий: Сергей Бунтман Гость: Сергей Нечаев

С. Бунтман: Наполеона знают все. Слово «Наполеон» знают все.

С. Нечаев: В науке это называется «глобальный бренд», который перешагнул не только географические границы, но и временные. Его можно сравнить по географическому принципу, то есть по принципу «знают все», с такими брендами, как «Кока-кола», «Панасоник» или «Сони», а по временному он, конечно, будет и покруче, чем «Кока-кола», потому что бренд Наполеон существует уже 200 лет, и, наверное, от Аляски до Владивостока, с севера до юга, в любой стране спроси любого человека… Может быть, он точно и не скажет, кто такой был Наполеон, но уж хотя бы слово такое знает.

С. Бунтман: Или покажет. Засунет, знаешь ли, руку за отворот, наденет из газеты сделанную треуголку — и вот тебе.

С. Нечаев: Ну да. Не будем вдаваться в детали, правильно он что-то о нем знает или неправильно, потому что ничего абсолютного, тем более в такой науке, как история, нет и быть не может… Но уж, как минимум, примерно о том, кто это такой, наверное, знают все.

С. Бунтман: Тут еще важно, что это человек, который вышел совсем из безвестности, а достиг всемирной (и по тем временам, и по нынешним) славы. Достиг ее абсолютно сознательно, сконструировал сам себя…

С. Нечаев: Правильно ты сказал, но этот человек начинал даже не с нуля. Он начинал с минус бесконечности. Потому что где он начал создавать себя как бренд? Во Франции. При этом он не был французом, он был корсиканцем. Причем Корсика стала принадлежать Франции буквально за пару месяцев до рождения Наполеона, и отношения Корсики с Францией были крайне сложными. То есть с такого минуса, с такого уровня минус бесконечности, чтобы в голову пришла идея создать из себя бренд, это надо было быть очень незаурядным человеком. И Наполеону эта идея пришла. А он, кстати, был человеком, который лет до 15, по-моему, вообще даже не умел по-французски разговаривать. Имел ужасные, совершенно смехотворные для любого француза имя и фамилию — его же по-настоящему звали Наполеоне Буонапарте. Он ведь, когда учился уже во Франции, был объектом насмешек своих школьных товарищей, которые его дразнили «соломинкой в носу», потому что по-французски «соломинка в носу» — это «ля пай о не»…

С. Бунтман: La paille au nez, да.

С. Нечаев: Сейчас существует хорошо разработанная теория так называемого брендинга, то есть создания и поддержания бренда на рынке. И вот Наполеон, и я это утверждаю, был основоположником этой науки, даже не подозревая о существовании таких терминов, как «бренд», «пиар», «рынок», «конъюнктура», «маркетинг». Никому это было тогда не нужно, а он интуитивно просто пришел к пониманию самых основополагающих принципов теперь всем хорошо известного пиара, маркетинга, брендинга, нейминга и т. д.

С. Бунтман: Жесты… Жест как поступок, деяние… О которых должны знать, которые должны запоминаться. Запоминаются фразы, запоминаются поступки. Запоминается Аркольский мост, да?

С. Нечаев: Ну конечно.

С. Бунтман: Которым бредил князь Андрей и все молодые люди по всему миру, по всей Европе. Или Наполеон на перевале Сен-Бернар…

С. Нечаев: Да, на белом коне — это потрясающе!

С. Бунтман: На белом коне, да, да, да!

С. Нечаев: Если мы возьмем сейчас хорошо разработанную теорию брендинга, создания бренда, там есть такое понятие, как «ключевая история». Вот ты сейчас упомянул Аркольский мост. Это был 1796 год…

С. Бунтман: Да. Первый итальянский поход.

С. Нечаев: Кампания в Италии, где Наполеон не был ни императором, ни первым консулом, а всего лишь обыкновенным генералом, каких были тысячи. А какой самый главный принцип в создании бренда? Это — придумай себе какую-то новую категорию и стань в ней первым, да? Потому что, чтобы было понятно, для того чтобы стать чемпионом мира по какой-нибудь тяжелой атлетике или по шахматам, нужно 20 лет тренироваться, и не факт, что станешь. А придумай себе новую категорию… Вот, кстати, почему та же Книга рекордов Гиннесса такую феноменальную популярность имеет? Придумай какую-нибудь категорию, например бросание мобильного телефона в высоту… Казалось бы, никому в голову это до тебя не приходило. А тебе пришло, ты его бросил, например, на пять метров — и ты уже чемпион.

С. Бунтман: Первый!

С. Нечаев: Да, первый.

С. Бунтман: Потому что никто до этого не бросал.

С. Нечаев: Конечно, никто не бросал. И вот поэтому принцип создания ключевой истории — это очень важно. Потому что, когда создаешь новый бренд на рынке, надо придумать что-то такое, чтобы об этом бренде сразу все заговорили. Допустим, деятели шоу-бизнеса сейчас хорошо этим пользуются. Для них специальные агентства создают ключевые истории. Есть огромнейшая категория таких специалистов по созданию этих ключевых историй, пиарщиков так называемых, которые получают за это сумасшедшие деньги. Естественно, 200 лет назад ничего подобного не было. Так вот, величие Наполеона как раз и состоит в том, что он 200 лет назад это каким-то образом сам придумал, сам понял и раскрутил всю эту историю просто феноменальным образом. Ведь что происходило у Аркольского моста? Если у нас есть время, я могу поподробнее рассказать…

С. Бунтман: Есть время, потому что это очень характерный пример.

С. Нечаев: Значит, там было наступление французской армии, которая наткнулась на этот самый Аркольский мост — с той стороны австрийская армия, и никак через этот мост перейти невозможно. И фактически захлебнулось наступление. И нужно было что-то такое предпринять. Сейчас мы читаем книгу «Наполеон», и там от третьего лица написано: «Он схватил знамя, он повел за собой своих солдат на этот мост, отбросили австрийцев, и была одержана победа». На самом деле, если мы начинаем вникать, то откуда это все пошло? Это написал сам Наполеон, причем он был хитрый человек — он написал не «Я схватил знамя и повел солдат на мост», потому что это звучало бы не очень красиво и к такой прямой тупой рекламе у людей не очень большое доверие. Он написал это от третьего лица, как будто бы от какого-то стороннего наблюдателя…

С. Бунтман: Но не он это придумал. Он написал так, как Цезарь написал свои «Записки о Галльской войне».

С. Нечаев: Да.

С. Бунтман: Там же все время в третьем лице.

С. Нечаев: Да, но Наполеон пошел гораздо дальше, потому что мало написать, например, что он схватил знамя и повел за собой солдат. На самом деле мемуары участников этих событий показывают, что Наполеон за 200 метров даже к этому мосту не подходил, и, естественно, никакого знамени не хватал, и никого никуда не вел. Но Наполеон пошел дальше, потому что есть в брендинге такой термин «визуализация образа». Это значит, что какая-нибудь красивая картинка всегда отлично поддерживает слова. Поэтому Наполеон вызвал художника Гро, молодого, начинающего, и заказал ему ставшую знаменитой картину «Наполеон на Аркольском мосту». И она сейчас висит в Лувре. Лувр ежегодно посещают семь миллионов человек, из которых процентов шестьдесят или семьдесят — это иностранные туристы. То есть в течение 200 лет миллионы-миллионы людей, глядя на эту картину, имели полную иллюзию того, что Наполеон совершил великий подвиг.

С. Бунтман: Они считают, что это правда.

С. Нечаев: Они считают, что это правда, не понимая, что это не фотография, что это всего лишь картина. Более того, потом версии этой картины стали рисовать другие художники. Орас Верне, например. Там уже конкретно нарисован мост, Наполеон, солдаты… То есть эта легенда, запущенная Наполеоном, начала жить своей собственной жизнью, уже независимой от Наполеона, и она живет до сих пор. И сейчас кому-то объяснить, что Наполеона не было на Аркольском мосту, — это примерно то же самое, что какому-нибудь выпускнику советской школы, изучавшему Пушкина, объяснить, что никакой Сальери никогда в жизни и в мыслях не имел травить Моцарта.

С. Бунтман: Или тем, кто видел фильм «Октябрь» Эйзенштейна, — что никакие толпы не бежали и не висели на воротах Зимнего дворца.

С. Нечаев: Так же как никто не штурмовал Бастилию в Париже в 1789 году.

С. Бунтман: Такими толпами. Да. Там просто подошли, и были переговоры…

С. Нечаев: Там просто постучали, открыли ворота и освободили восемь человек, из которых двое сидели за неуплату алиментов…

С. Бунтман: Да, алиментщики там были…

С. Нечаев: Один какой-то сумасшедший…

С. Бунтман:…которого вернули потом обратно.

С. Нечаев: То есть получается, что, к сожалению, история — это… Видел такую передачу на канале «Культура» — «Власть факта»… Я просто смеялся, потому что история — это не власть факта, а власть интерпретатора факта. И чем талантливее интерпретатор, тем самую бредовую идею легче довести до массового сознания.

С. Бунтман: Но задача, между прочим, в том и состоит, и мы сейчас этим и занимаемся на уровне передачи, чтобы пробиться через интерпретации, понять какие-то механизмы этих интерпретаций, механизмы создания фактов. Пробиться хоть к какой-то конструкции того корня, из которого все вырастает. Потому что сама интерпретация — это тоже предмет истории. И само создание этих Аркольских мостов, штурмов Зимнего и всевозможных Моцартов с Сальери — это тоже очень интересная задача, которая тоже принадлежит истории.

С. Нечаев: Согласен.

С. Бунтман: Тут нам уже наприсылали эсэмэсок. «В какой степени, — пишет Митя из Москвы, — Наполеон сам творец своего бренда, а в какой это продукт потомков?»

С. Нечаев: Тут все взаимосвязано. Естественно, что начал творить собственный бренд Наполеон, и он в этом достиг феноменальных успехов. Потому что этот человек, который, как мы говорили, начинал с минус бесконечности, уже в 26 лет был генералом. Но ему этого было мало. Он, кстати, всегда интересовался древнеримской историей, ему это все очень нравилось. И он создал себе, как мы говорили, новую категорию. Он создал режим Консульства. Вроде бы как по римской аналогии. Но ему этого тоже было мало. Да, категория новая, но консулов было три, а ему совершенно неинтересно было быть одним из трех. И вот он через какое-то время стал первым консулом. Но ему и этого было мало. И он решил создать еще одну новую категорию. Но в стране, в которой всего десять лет назад казнили короля, как-то глупо было снова называть себя королем, вот Наполеон и придумал новую категорию — Империя.

С. Бунтман: И здесь к нам присоединяется Карл Великий. Потому что Наполеон стал императором не Франции, а императором французов.

С. Нечаев: Французов, да.

С. Бунтман: Как был императором франков Карл Великий. А у Наполеона речь шла о восстановлении такого вот романо-германского… не то чтобы объединения, а такого романо-германского синтеза, который у него получался при завоевании.

С. Нечаев: Ну конечно. Ведь когда мы говорим о том, что надо создать новую категорию, — это не значит, что надо сидеть и из пальца высасывать, как некоторые герои той же Книги рекордов Гиннесса. Типа пожирать божьих коровок на время… С божьими коровками в историю не войдешь. Поэтому новое — это хорошо забытое старое, все знают эту формулу, и Наполеон брал аналогии из истории и имел на это полное право. А что касается вопроса слушателя, то получается, что Наполеон сам, конечно же, создавал свою эту легенду. И он ее создал. И развил до сумасшедших совершенно масштабов. А дальше, как мы уже говорили, эта легенда начала просто жить своей самостоятельной жизнью, потому что никто же не заставлял, например… Скажем, если художнику Гро Наполеон просто впрямую заказал эту картину, заплатив ему денег и объяснив, где, как и что должно быть изображено, то последующие-то художники все делали по собственной инициативе.

С. Бунтман: Тот же Давид, который был в общем-то человеком, классически умевшим проводить аналогии с древностью. Это было и модно, и приятно, и стиль ампир от того-то и идет — от этих аналогий. И какой Наполеон у Давида чудесный на Сен-Бернаре, на вздыбленном коне…

С. Нечаев: Ну да, это очень красивая сказка. А что Давид… Он же был потом придворным художником Наполеона, и Наполеон не зря его приблизил к себе, потому что у него есть еще одна совершенно потрясающая картина — это знаменитая «Коронация Наполеона».

С. Бунтман: Ну в «Коронации» все выверено до…

С. Нечаев: И там, кстати сказать, посреди картины, строго по центру, сидит мать Наполеона.

С. Бунтман: Да.

С. Нечаев: И у нее такое благостное лицо, она смотрит на триумф своего сына, она счастлива. А ведь на самом деле мать принципиально не пришла на это мероприятие. Потому что, во-первых, она была категорически против Франции, и она даже не считала нужным вообще учить французский язык. Потом, она была категорически против Жозефины, и это был демонстративный акт. Только представь себе, на коронацию сына не пришла мать. Но Наполеон понимал, что это факт негативный для его легенды, для его бренда. А посему он заказал художнику картину, и сейчас миллионы людей приходят, смотрят, видят это все, и они это воспринимают как совершенно правдивое событие, практически как фотографию, отражающую реальную историю.

С. Бунтман: Михаил из Перми пишет: «Да, Наполеон — это грандиозный бренд, приносящий неплохой доход, только французы умалчивают о том, сколько этот бренд награбил». Французы не умалчивают. А вот здесь говорят: «Хотелось бы о вредоносности этого бренда поговорить». Вот Николай Степанович пишет: «Хотелось бы послушать глубокий исторический анализ о вредоносности Наполеоновских войн и вредоносности этой фигуры, виновной в смерти многих людей и стран. Хватит раздувать культ этого карлика…»

С. Нечаев: Ощущения этих товарищей мне совершенно понятны, но тут надо отметить, что какие-то рациональные доводы вообще в разговоре о Наполеоне не имеют никакого смысла, потому что реального Наполеона, реального человека не знает сейчас практически никто. Все люди оперируют какими-то легендами, какими-то кусочками, вырванными из этой огромной сказки. И те же самые французы… Если кто-то думает, что французы все такие большие специалисты в наполеонике… А ведь для них это, наверное, герой номер один…

С. Бунтман: И антигерой номер один — все зависит от позиции.

С. Нечаев: И антигерой номер один, точно.

С. Бунтман: Но номер один, и это главное.

С. Нечаев: Номер один, конечно. Но при этом, за исключением, наверное, десятка каких-то совершенно заумных историков, которые профессионально этим занимаются… Сколько их там, 60 миллионов французов, точно так же как и 140 миллионов русских, ничего абсолютно не знают о реальном Наполеоне, и поэтому все оперируют какими-то сказочными понятиями. И тут уже просто дело вкуса: кто-то верит в это, кто-то не верит, кому-то нравится это, кто-то фанатеет от этого, как от какой-нибудь Аллы Пугачёвой или Майкла Джексона, а кто-то, например, это отрицает. То есть упрекать ни тех, ни других, ни третьих за это невозможно.

С. Бунтман: То есть исключительно…

С. Нечаев: На то она и сказка.

С. Бунтман: Исключительность фигуры Наполеона состоит в том, что вот эти Аркольские мосты, знамена, подвиги, фразы — их просто не оторвать от кожи Наполеона, не оторвать от Наполеона реального… Не оторвать, например, «солнце Аустерлица» от схемы битвы и того, с чем связана победа при Аустерлице. Не оторвать насморк от Ватерлоо, не оторвать фразу «Где же Груши?» от действительно таинственного происшествия, принесшего поражение. Это все неотделимо, это уже с мясом только вырывать.

С. Нечаев: Безусловно. И любые попытки каким-то образом менять эту сказку или как-то пытаться ее развенчать — они, наверное, обречены на провал. Я, например, имею совершенно другую точку зрения, потому что я этим занимаюсь уже почти 40 лет своей жизни, но это все как бы мое личное дело, я никому свою точку зрения не навязываю. А то, что Наполеон принес страшнейшие совершенно бедствия французскому народу, — это факт. При нем в деревнях в промежутке от 15 до 70 лет просто не было населения мужского пола, все было уничтожено. А сколько было наворовано! И это не какие-то случайные отдельные картины, это был целенаправленный, хорошо организованный грабеж. Египет, Италия… В Италии до сих пор итальянцы терпеть не могут Наполеона, потому что половина Лувра состоит из сокровищ, которые были из Италии просто вывезены.

С. Бунтман: При этом в центре Рима стоит большое здание — музей Наполеона.

С. Нечаев: Да, это удивительно. А возьмем Россию. Казалось бы, страна, которая так пострадала от Наполеона, столько с ним воевала… А ведь тем не менее прошло 200 лет, но и в России Наполеон был популярен. Потом, уже при Советском Союзе, это был просто феномен какой-то. Ну хорошо, можно объяснить это как-то книгой академика Тарле, написанной по заказу Сталина в 1930-е годы. Потом была блестящая книга академика Манфреда, в 1970-е годы она вышла… У людей не было других источников информации, они читали эти книги, и они… Собственно, я и сам тоже через это проходил, когда учился в школе. Книгу Манфреда, допустим, я считаю блестящей, и она была моей любимой книгой в свое время…

С. Бунтман: Да, да.

С. Нечаев: Я на ней воспитывался. Но сейчас, казалось бы, уже современная Россия, открыты границы, массы людей владеют французским языком, есть возможности читать какие угодно книги, не только Манфреда и Тарле. Сейчас феномен этой наполеоновской сказки именно на российской территории просто никаким логическим объяснениям не поддается… Ведь до сих пор же тысячи людей собираются каждый год на Бородинском поле, из них причем половина — в какой-то там либо хорошо, либо очень примитивно сделанной французской униформе. Странные люди… Из них большинство ведь не знают ни слова по-французски, но попробуйте им сказать, что Наполеон — это не звезда и не великий герой, они же разорвут на месте. Это же просто сродни каким-то фанатам… какого-то эстрадного певца, например.

С. Бунтман: И это в России.

С. Нечаев: И это в России.

С. Бунтман: И это в России, где Наполеон на самом-то деле потерпел крупнейшее поражение, и закат Наполеона пошел отсюда же с 1812 года.

С. Нечаев: Мне, к примеру, сложно себе представить посреди Москвы памятник Гитлеру, например, или музей Гитлера. Но при этом, допустим, у нас на Кутузовском проспекте, в Бородинской панораме, в течение нескольких месяцев стояла выставка в честь Наполеона, И где? В музее федерального значения, посвященном, между прочим, подвигу русского народа в Отечественной войне 1812 года, которой, кстати, скоро мы будем 200-летний юбилей отмечать. И вдруг посреди Москвы, в этом самом музее, убираются экспонаты и на их месте ставятся какие-то личные вещи, палатка какая-то, тарелка, скамейка завоевателя, человека, который принес нашей стране столько бед и столько несчастий. То есть, получается, это сказка, которая живет уже сама по себе, которая, естественно, была инициирована самим Наполеоном, но теперь каждый человек, создавая в своем мозгу какое-то продолжение, какой-то вариант этой сказки, он же тем самым свой маленький грузик на эти весы и бросает.

С. Бунтман: Здесь, может быть, не стоит быть столь строгими: в музее, который посвящен войне 1812 года, элементы так называемой наполеоники должны быть, как мне кажется. Это часть общей истории Европы и общей истории мира. Но одно дело — иметь возможность увидеть какой-то предмет, а другое дело — ему поклоняться.

С. Нечаев: Да, у нас фактически создан идол, которому, грубо говоря, в тупую поклоняются миллионы людей.

С. Бунтман: «По-вашему, Наполеон не великий исторический деятель?» — пишет нам Ольга. Или вот здесь написано, что многие видели, как он действительно пожимал руки в чумном бараке. Это видела вся гвардия, есть масса свидетельств его героизма и личной храбрости.

С. Нечаев: Ну и что? Можно к тому же вспомнить, что он даже однажды был ранен в ногу. Ну и что? Конечно, никто же не отрицает…

С. Бунтман: «Он стоял под огнем при Эйлау», — пишет Олег.

С. Нечаев: Никто же и не говорит, что Наполеон был какой-то, не знаю, сумасшедший, или больной, или подонок, который где-то там сидел и все просто про себя выдумывал. Подобные попытки просто обречены на провал…

С. Бунтман: Обязательно должна быть опора.

С. Нечаев: Какая-то опора обязательно должна быть.

С. Бунтман: Обязательно какое-то ядро должно быть в реальности.

С. Нечаев: Ну конечно! Человек, который никогда не написал ни одной строчки своей рукой в принципе, наверное, может претендовать на то, что он великий писатель, но ему, согласись, будет очень трудно это как-то доказать миллионам людей. Надо пусть хоть что-то плохенькое, но написать, а потом, допустим, вложить кучу денег в раскрутку всего этого…

С. Бунтман: В «негров», например…

С. Нечаев: Да, и изображать из себя великого писателя. То же самое и здесь: чтобы быть великим политическим деятелем, чтобы бренд, как мы говорили, стал глобальным и продержался 200 лет, нужно, безусловно, чтобы была какая-то основа.

С. Бунтман: Точно так же, как сейчас вся Франция разбирает по кусочкам, что делает президент Саркози.

С. Нечаев: Сергей, это же все понятно. Сейчас так хорошо разработаны все эти технологии создания брендов из политических деятелей. Тут вопрос в другом: через 200 лет будет ли кто-нибудь помнить про Сарнози? А вот про Наполеона мы уже точно знаем: что прошло 200 лет и про него все помнят: То есть это бренд, который зарекомендовал себя и продержался. А ведь на эту тему тоже есть хорошо разработанная теория — ведь мало создать бренд, надо его еще сохранить. И, кстати сказать, основоположником основных постулатов этой теории поддержания бренда тоже был Наполеон. Известно, например, что во Франции была сотня. Когда Наполеон провозгласил себя императором: он что сделал? Он практически все газеты закрыл, ему не нужен был плюрализм мнений. И во что превратилась французская пресса при Наполеоне? Были его так называемые бюллетени. Там он писал отчет, например, о сражении каком-то — он сам его писал. Совершенно было неважно, что на самом деле происходило. Он издавал это. Потом была единственная газета «Моннтор»: которая это все переписывала и которую в обязательном порядке зачитывали на всех площадях во всех городах. И потом было две-три какие-то придворные региональные газеты, которые просто перепечатывали то, что написано в «Мониторе». Значит, человек, получается, не просто придумывал свою легенду, он еще заботился о том, чтобы заткнуть, грубо говоря, всех оппонентов, которые могли бы сказать, что это не так, Плюс он создавал специальные печатные органы, по которым сейчас… Знаешь, есть такой очень известный историк-наполеонист Жан Тюлар?

С. Бунтман: Да.

С. Нечаев: Так вот, он написал, что в своих бюллетенях и в газете «Монитор» Наполеон как бы рисует для современников и для последующих поколений свою легенду. И тот же самый наш академик Тарле, которого мы уже упоминали, писал, что наполеоновская пресса — это бесплодная пустыня для историка. Если пытаться, допустим, писать историю Наполеона, ориентируясь на его бюллетени и на его газету «Монитор»…

С. Бунтман: Ничего не напишешь.

С. Нечаев:…получится полная ерунда. Но, к сожалению, подавляющее большинство историков и так называемых интересующихся этим вопросом именно на этом и базируются. И значит, величие Наполеона состоит именно в том, что он это все придумал, он все это организовал и спустя 200 лет все это прекрасно работает.

С. Бунтман: А все-таки… Вот нам здесь напоминают: «А Гражданский кодекс?»

С. Нечаев: А Гражданский кодекс, извини, это вообще смешно, потому что Гражданский кодекс, который называется Кодексом Наполеона… Да, все сейчас говорят, что спустя 200 лет Франция практически на неизменном Наполеоновском кодексе и живет. Но его же не Наполеон написал! Вся смехотворность и все величие этой ситуации как раз и заключается в том, что Гражданский кодекс написал Камбасерес, профессиональный юрист, который был одним из консулов, а потом — архиканцлером Империи. Это был, как я его называю, «серый кардинал» Наполеона, человек, который всегда стоял за спиной и фактически очень-очень многие вопросы решал. А величие легенды Наполеона как раз в том и состоит, что даже документ, к которому он руки не приложил, вообще ни слова там не написав, сейчас называется Кодекс Наполеона. И об этом практически никто… подавляющее большинство вообще не знает, а те, кто знает, стараются об этом не говорить, чтобы не разрушать великую легенду.

С. Бунтман: Так легче.

С. Нечаев: Да, так легче.

С. Бунтман: Вот называется Кодекс Наполеона — значит, Кодекс Наполеона.

С. Нечаев: Конечно.

С. Бунтман: Так… Вот здесь господин Шарафутдинов говорит: «Был в восторге от приказа начинающего генерала Бонапарта „Ослов и ученых — в центр!“» Это — Египетский поход… Наполеон все-таки был мастер краткой фразы. Много их записано, он умел это делать, это тот самый центр, ядро образа, который есть на самом деле. Он действительно умел говорить. Умел.

С. Нечаев: Конечно, и тут есть как бы два подхода, Один человек, который не ставит это себе как задачу, может в каком-то потоке каких-то слов случайно сказать какую-то выдающуюся фразу, которая, может быть, где-то когда-то войдет в историю. Но если талантливый человек, гениальный человек ставит себе это как задачу… Я уверен, что Наполеон продумывал эти фразы, он не просто случайно их в разговоре где-то ронял, Он специально говорил вещи, конечно, для людей, которым они предназначались, которые его окружали, но при этом он всегда помнил, что эта фраза войдет потом в бюллетень, а бюллетень перепечатает потом «Монитор», а «Монитор» потом какой-нибудь историк через 200 лет будет читать и изучать, И вот эти все фразы! — это типичнейший основополагающий принцип современного пиара. Это те самые ключевые фразы! которые хорошо запоминаются и создают в общественном сознании образ бренда.

С. Бунтман: Даже еще и шокируют…

С. Нечаев: В том числе и через шок, да… Потому что сейчас любой бренд, если мы возьмем начиная от «Адидаса» и «Кока-колы», огромные деньги вкладывает в то, чтобы придумать какую-нибудь запоминающуюся фразу, которая ассоциировалась бы с этим брендом и создавала бы ему какую-то определенную репутацию на рынке… А Наполеон это все делал сам, без всяких пиар-агентств, и в этом в том числе его величие и заключается…

Литература

АБРАНТЕС Лора. Записки герцогини д'Абрантес / Пер. сфр. М., 1835–1839. Т. 1–16.

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ В. В. Свобода речи, терпимость и наши законы о печати. СПб., 1869.

БЕСПАЛОВ А. В. За Пиренеями// Рейтар. № 15 (3/2005). С. 86–103.

БОБОТОВ С. В. Наполеон Бонапарт — реформатор и законодатель. М., 1998.

БРЕТОН Ги. Наполеон и женщины / Пер. с фр. М., 1996. Т. 7.

БРЕТОН Ги. Наполеон и Мария-Луиза / Пер. с фр. М., 1996. Т. 8.

ВЕЙДЕР Бен. Блистательный Бонапарт / Пер. с фр. М., 1992.

Наполеона / Пер. с англ. М… 2001.

ДЕЛДЕРФИЛД Рональд. Жены и любовницы Наполеона / Пер. с англ. М… 2001.

ДЕЛДЕРФИЛД Рональд. Маршалы Наполеона / Пер. с англ. М., 2001.

ДЕЛДЕРФИЛД Рональд. Братья и сестры Наполеона / Пер. с англ. М… 2001.

ДЮФРЕС Роже. Наполеон / Пер. с фр. М., 2003.

ЗАЛЕССКИЙ К. А. Наполеоновские войны. 1799–1815. Биографический энциклопедический словарь. М… 2003.

ИСДЕЙЛ Чарльз. Наполеоновские войны / Пер. с англ. Ростов н/Дону, 1997.

КАСТЕЛО Андре. Наполеон / Пер. с фр. М., 2004.

КИРХЕЙЗЕН Гертруда. Женщины вокруг Наполеона. Репринтное воспроизведение издания 1912 года / Пер. с нем. М., 1991.

КИРХЕЙЗЕН Фридрих. Наполеон Первый: Его жизнь и его время / Пер. с нем. М., 1997.

КРОНИН Винсент. Наполеон / Пер. с англ. М., 2008.

ЛАВИСС Эрнест, РАМБО Альфред. История XIX века. Время Наполеона!. 1800–1815/ Пер. с фр. М… 1938. Т. 1–2.

ЛЮДВИГ Эмиль. Наполеон/ Пер. с нем. М., 1998.

МАНФРЕД А. З. Наполеон Бонапарт. М., 1972.

МАССОН Фредерик. Наполеон и его женщины / Пер. с фр. М., 1993.

МАРБО. Мемуары генерала барона де Марбо / Пер. с фр. М., 2005.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С. Наполеон. М.( 1993.

МЭХЭН Альфред. Влияние морской силы на Французскую революцию и Империю. 1802–1812/ Пер. с англ. М., 2002. Т. 1–2.

НАПОЛЕОН. Воспоминания и военно-исторические произведения / Пер. с фр. СПб., 1994

НАПОЛЕОН. Максимы и мысли узника Святой Елены / Пер. с фр. СПб., 2000. Наполеон. Годы величия (1800–1814). В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана / Пер. с фр. М., 2001.

НЕРСЕСОВ Я. Н. 1812 год в лицах. М., 2017.

НЕЧАЕВ С. Ю. Десять загадок наполеоновского сфинкса. М., 2003.

НЕЧАЕВ С. Ю. Подлинная история Наполеона. М., 2005.

ПЕКАРСКИЙ П. П. Журналистика во Франции во времена Консульства и Империи// Современник. — 1862.— № 3. — С. 177–212.

САУНДЕРС Эдит. Сто дней Наполеона / Пер. с англ. М., 2002.

СКОТТ Вальтер. Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французов / Пер. с ант. СПб., 1831.

СЛООН Вильям Миллиган. Новое жизнеописание Наполеона I / Пер. с ант. М., 1997. Т. 1–2.

СОКОЛОВ О. В. Армия Наполеона. СПб., 1999.

СТЕНДАЛЬ. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собр. соч. / Пер. сфр. М., 1959. Т. 11.

СЬЮАРД Десмонд. Семья Наполеона / Пер. с англ. Смоленск, 1995. Тайные злодеяния и явные лжи и обманы Наполеона Бонапарта, выбранные из разных французских книг, вновь вышедших, и изданные Сергеем Глинкою. М., 1816.

ТАРЛЕ Е. В. Наполеон. М., 1992.

ТАРЛЕ Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований — история. М., 2010.

ТЮЛАР Жан. Наполеон, или Миф о «спасителе» / Пер. с фр. М., 1996.

ФРАНЧЕСКИ Мишель, ВЕЙДЕР Бен. Наполеон под прицелом старых монархий / Пер. с фр. М., 2008.

ЧАНДЛЕР Дэвид. Военные кампании Наполеона / Пер. с англ. М., 1999.

ШАТОБРИАН Франсуа-Рене. Замогильные записки / Пер. с фр. М., 1995.

ШИКАНОВ В. Н. Созвездие Наполеона. Маршалы Первой империи. СПб., 2002.

Энциклопедия ума, или Словарь избранных мыслей. М., 1998.

ЩЕРБАКОВ А. Ю. Наполеон. Как стать великим. М., 2006.

ARBOIS Julien. Petits et grandes mensonges de I’histoire de France. Paris, 2015.

L'ARD&CHE Paul-Marie- Laurent de. Histoire de I'Empereur Napoleon. Paris, 1839.

ARNAULT Antoine-Vincent, JAY Antoine, JOUY Etienne de Jouy etc. Biographie nouvelle des contemporains: ou Dictionnaire historique et raisonne de tous les hommes qui, depuis la revolution frangaise, ont acquis de la celebrite par leurs actions, leurs ecrits, leurs erreurs ou leurs crimes, soit en France, soit dans les pays etrangers. Paris, 1822. T. 4.

BAINVILLE Jacques. Napoleon. Paris, 1958.

BAUSSET Louis-Frangois- Joseph. Memoires anecdotiques sur I'interieur du palais et sur quelques evenements de I’Empire depuis 1805jusqu'au lermai 1814 pour servir a I'histoirede Napoleon. Paris, 1827. Vol. 4.

BEAUCHAMP Alphonse de. Histoire des campagnes de 1814 et de 1815. Paris, 1817. Vol. 2.

BEGOUNIOUX Edouard. Essai sur la vie de Lazare Hoche. Paris, 1852.

BELMAS Jacques. Journaux des sieges faits ou soutenus par les frangais dans la Peninsile de 1807 a 1814 Paris, 1836. Vol. 1.

BLUCHE Frederic. Le Bonapartisme. Aux origines de la droite autoritaire. Paris, 1980.

BOIGNE, comtesse de. Memoires de la comtesse de Boigne, nee d'Osmond. Paris, 1982. Vol. 2.

BOUDON Jacques-Olivier. La guerre d'Espagne. De Bayonne a Baylen // La Revue Napoleon ler. № 1. Mars-avril 2000.

BOUDON Jacques-Olivier. Histoire du Consulat et de I’Empire. Paris, 2000.

BOURIENNE Louis-Antoine Fauvelet de. Memoires de M. de Bourrienne, ministre dTtat, sur Napoleon, le Directoire, Ig Consulat, I'Empire et la Restauration. Paris, 1829. Vol. 10.

BRIALMONT Alexis-Henri. Histoire du due de Wellington. Paris, 1837. Vol. 3.

BURNHAM Robert. The Battle of Roliga, Portugal: 17 August 1808. Military Subjects: Virtual Battlefields (www. napoleonseriGS.com).

BURNHAM Robert. The Battle ofVimeiro, Portugal: 21 August 1808. Military Subjects: Virtual Battlefields (www. napoleonseriGS.com).

CAULAINCOURT Armand- Augustin. Memoires du general de Caulaincourt, due de Vicence, grand ecuyer de I'Empereur. Paris, 1933. Vol. 3.

CHANTEBOUT Bernard. Cambaceres // Dictionnaire Napoleon. Paris, 1999. P. 333–336.

CHARTRAND Rene. Vimeiro. Wellesley's first victory in the Peninsular. Osprey. Campaign. № 90. Oxford, 2001.

CHATEL DE BRIANCION Laurence. Cambaceres. Maitre d'ceuvre de Napoleon. Paris, 2001.

Correspondance militaire de Napoleon ler. Paris, 1876. T. 5.

Dictionnaire Napoleon. Sous la direction de Jean Tulard. Paris, 1987.

Dispatches of Field Marshal the Duke of Wellington. Edited by John Gurwood. London, 1835. Vol. 4

Documents Pertaining to the Convention of Cintra. August 30, 1808. ©1995–2000 History on the Internet VZW-NPO.

DUMOURIEZ Charles-Frangois. La vie et les memoires du general Dumouriez. Paris, 1823. T. 4

DUVERGIER DE HAURANNE Prosper. Histoire du gouvernement parlementaire en France. Paris, 1857. Vol. 2.

ENGHIEN Louis-Antoine-Henri de Bourbon. Correspondance du due d’Enghien (1801–1804), documents surson enlevement et sa mort. Paris, 1904–1908. Vol. 4.

FOY Maximilien-Sebastien. Histoire de la guerre de la Peninsule sous Napoleon. Paris, 1827. T. 2. Vol. 4.

GACHOT Edouard. La mort de Hoche // La Nouvelle Revue. Paris, 1902. T. 17.

GALLOIS Leonad. Histoire de Napoleon d'apres lui-meme. Paris, 1825.

GIRARDIN Louis-Stanislas. Memoires, journal et souvenirs de S.Girardin. Paris, 1829. Vol. 2.

GLOVER Michael. Britannia sickens: Sir Arthur Wellesley and the Convention of Cintra. London, 1970.

GODECHOT Jacques. Napoleon. Paris, 1969.

GODOY, Manuel. Memoires du prince de la Paix. Paris, 1836. Vol. 3.

GOLDSMITH Lewis. The secret history of the court and cabinet of St.Cloud: In a series of letters from a resident in Paris to a nobleman in London, written during the months of August, September, and October, 1805. New-York, 1807.

GOURGAUD Gaspar. Memoires pour servir a I'histoire de France sous Napoleon. Paris, 1823. Vol. 2.

GROUCHY Emmanuel. Memoires du marechal de Grouchy. Paris, 1873–1874. Vol. 5.

НАЕРЁР1Ы Jean-Louis. L'histoire de la fabrication du code. Le code: Napoleon? // Pouvoirs. № 107. Septembre 2003. P. 11–21.

HATIN Eugene. Histoire politique et litteraire de la presse en France. Paris, 1859–1861. Vol. 8.

HAYTHORNTHWAITE Philip. Junot’s Victory in Portugal, 1808. The Napoleon Options. Alternate Decisions of the Napoleonic Wars. Edited by Jonathan North. London, 1999.

HUGO Abel. France militaire. Histoire des armees frangaises de terre et de mer de 1792 a 1837. Paris, 1838. Vol. 5.

Inquiry into the Convention of Cintra.1808. Reference Library of Diplomatic Documents (www.napoleonseries.org).

JACKSON Andrew. The Battle ofVimeiro, 21th August 1808. ©2000 (www.peninsularwar.org).

JACKSON Andrew. The Battle of Roliga, 17th August 1808. ©2000 (www.peninsularwar.org).

LACHOUQUE Henry.

Waterloo, 1815. Paris, 1972.

La Correspondance de Napoleon I. Paris, 2002. Vol. 16.

LACRETELLE Charles de. Histoire de Consulat et de I'Empire. Paris, 1845–1847. Vol. 6.

LACRETELLE Pierre de. Secrets et malheurs dela reine Hortense. Paris, 1941.

La Marine dans ГЕрорёе Imperiale (perso.wanadoo.fr)

LAMARQUE Jean-Maximilien. Memoires et souvenirs du general Lamarque. Paris, 1835. Vol. 3.

LA TOUR DU PIN Henriette- Lucie. Journal d'une femme decinquante ans, 1778–1815. Paris, 1911.

LAVISSE Ernest. Histoire de France. Cours moyen. Paris, 1913.

LENOTRE Georges. Napoleon. Croquis de ГЕрорёе. Paris, 1932.

LENTZ Thierry. Napoleon en 100 questions. Paris, 2017.

LENTZ Thierry. Napoleon, empereur des magons // L'Histoire. № 256. Juillet-aoOt 2001. P. 36–39.

MADELIN Louis. L'affaire d'Espagne. 1807–1809. Paris, 1945.

MADELIN Louis. Napoleon. Paris, 1935.

MARMONT Auguste-Frederic. Memoires du marechal Marmont, due de Raguse. Paris, 1857. Vol. 9.

McGUIGAN Ron. The British Army in Portugal and Spain. Part II: The British Army in Portugal (www.napoleonseries.org).

Memoires complets et authentiques de Louis Constant Wairy, dit Constant, 1 er valet de chambre de I'empereur. Paris, 1969. Vol. 4

Memoires pour servir a la vie dun hommecelebre. Paris, 1819. Vol. 2.

Memoires de Massena rediges d'apres les documents qu’il a laisse par le general Koch. Paris, 1848. T. 2.

Memoires du general Thiebault. Paris, 1893–1895. Vol. 5.

MICHAUD Joseph, MICHAUD Louis-Gabriel. Biographie universelle, ancienne et moderne: ou, Histoire, par ordre alphabetique, de la vie publique et privee de tous les hommes qui se sont fait remarquer par leurs ecrits, leurs actions, leurs talents, leurs vertus ou leurs crimes. Paris, 1837. Vol. 45.

MIGNET Auguste. Histoire de la Revolution frangaise. Paris, 182A Vol. 2.

MIOT DE MELITO Andre- Frangois. Memoires du comte Miot de Melito, ancien ministre, ambassadeur, conseiller d'Etat et membre de I’lnstitut (1788–1815). Paris, 1858. Vol. 3.

MIQUEL Pierre. Les mensonges de I'Histoire. Paris, 2002.

MONTHOLON Charles- Frangois-Tristan de. Recits de la captivite de I'Empereur Napoleon a Sainte-Helene. Paris, 1847. T. 1.

OUVRARD Robert. 22 avril 1806: la mort de I'amiral Pierre-Charles de Villeneuve, suicide ou assassinat? (www.histoire-empire.org).

PELTIER Jean-Gabriel. L'Ambigu: ou Varietes litteraires et politiques. Recueil periodique. Paris, 1810. Vol. 30.

PETITEAU Natalie. Napoleon, de la mythologie a I’histoire. Paris, 2006.

QUINET Edgar. La Revolution. Paris, 1865. T. 2.

RAPETTI Pierre-Nicolas. La defection de Marmont en 1814 Paris, 1858.

Recueil complet des discours, prononces lors de la discussion du Code Civil. Paris, 1855. T. 2.

RICARD Joseph-Barthelemy- Louis-Amable de. Autour des Bonaparte. Fragments de memoires. Paris, 1891.

ROCH Eugene. Le Cimetiere du Pere-Lachaise // Paris: ou Le livre des cent-et-un. Paris, 1832. T. 6.

ROGUET Frangois. Memoires militaires du lieutenant general comte Roguet. Paris, 1862. T. 1.

ROEDERER Pierre-Louis. Oeuvres du comte Roederer, publies par son fils, le baron A. M. Roederer. Paris, 1853–1859. Vol. 8.

ROUSSELIN Alexandre- Charles. Vie de Hoche. Paris, 1800.

SAVANT Jean. Napoleon. Paris, 1974

SAVANT Jean. Tel fut Napoleon. Paris, 1953.

SAVARY Anne-Jean-Marie, due de Rovigo. Memoires du due de Rovigo pour servir a I’histoire de I'empereur Napoleon. Paris, 1828. Vol. 8.

SOBOUL Albert. Le premier Empire. Paris, 1973.

SOBOUL Albert. Le Directoire et le Consulat. Paris, 1967.

SOREL Albert. L'Europe et la Revolution frangaise. Paris, 1903–1904 Vol. 8.

SULKOWSKI Joseph. Memoires historiques, politiques et militaires sur les revolutions de Pologne (1792,1796), la campagne d’ltalie (1796, 1797), I’expedition du Tyrol et les campagnes d’Égypte (1798, 1799). Paris, 1832.

TERSEN Emile. Napoleon. Paris, 1959.

The Diary of Sir John Moore. Edited by Major-General Sir J. F. Maurice. London, 1904. Vol. 2.

THIBAUDEAU Antoine-Claire. Memoires de Thibaudeau (1799–1815), Paris, 1913.

THEBAULT Paul-Charles- Frangois. Relation de I'expedition du Portugal faite en 1807 et 1808 par le 1-er Corps d'observation de la Gironde devenu Armee de Portugal. Paris, 1817.

THIERS Adolphe. Histoire du Consulat et de I’Empire. Paris, 1845–1862. Vol. 20.

THIRY Jean. Le Roi de Rome. Paris, 1968.

TULARD Jean. Bicentenaire du Code Civil. Code Cambaceres? Code Portalis? Code Napoleon? 15.03.2004. Academie des sciences morales et politiques (www.asmp.fr).

VANDAL Albert. L'avenement de Bonaparte. Paris, 1908. Vol. 2.

Victoires, conquetes, desastres, revers et guerres civiles des Frangais de 1792 a 1815. Paris, 1820. Vol. 27.

WARRE William. Letters from the Peninsula, 1808–1812. London, 1909.

Примечания

1

Лье — старинная французская единица измерения расстояния. Сухопутное лье равнялось 4444,4 м (длина дуги 1/25 градуса земного меридиана), морское — 5555,5 м (длина дуги 1/20 градуса земного меридиана).

2

Маргадель — разбойник, главарь банды, участник нападений на дилижансы, нанятый роялистом Гидом де Невиллем для охоты на первого консула.

3

Чарльз Джеймс Фокс — сын лорда Холланда, симпатизировавший Великой французской революции и бывший сторонником сближения Англии и Франции.

4

Генерал Савари. Но титул герцога де Ровиго ему был пожалован лишь в мае 1808 года.

5

Талейран. Но титул князя емубыл пожалован лишьв1806 году.

6

Жером-Наполеон Бонапарт-Паттерсон (1830–1893). Окончив военную школу в Вест-Пойнте в 1848 году, он служил в американской армии. В 1854 году он перешел на французскую службу в качестве лейтенанта 7-го драгунского полка. Служил в различных армиях Наполеона III, в частности под Севастополем, в Алжире, при Сольферино, и закончил свою карьеру в 1870 году в качестве подполковника и кавалера ордена Почетного легиона. Затем он возвратится в Америку, где в 1871 году женился на Кэролайн Леруа-Эпплтон, от которой у него было двое детей: дочь Луиза-Евгения и сын Жером-Наполеон-Шарль. Умер Жером-Наполеон Бонапарт-Паттерсон от рака желудка 4 сентября 1893 года.

Луиза-Евгения Бонапарт-Паттерсон (1873–1923) в 1896 году вышла замуж за графа Адама де Мольтке-Хюитфельдта. От этого брака у них родились дочь Мария (1897 г.р.) и сын Леон (1898 г.р.). Мария вышла замуж за маркиза де Поцо-Рубио, но потомства не имела. Леон в 1929 году женился на графине Даннескиолд-Самсоэ. От этого брака у них родились четыре дочери: Элис (1930 г.р.), Марселлита (1931 г.р.), Нина (1937 г.р.) и Берта (1938 г.р.).

Жером-Наполеон-Шарль Бонапарт-Паттерсон (1878–1945) в 1914 году женился на Бланш Пьерс. Потомства они не имели.

7

Шарль-Жозеф Бонапарт-Паттерсон (1851–1921). Служил в морском министерстве. В 1875 году он женился в Ньюпорте на Эллен Ченнинг-Дэй, но не имел потомства.

8

Судьба этих людей печальна. Они удерживались в Париже до самого отречения Наполеона, всеми забытые и почти без средств к существованию.

9

В сражении при Байлене французы из корпуса генерала Дюпона потеряли убитыми 1200 человек, а свыше 17 тысяч человек сдались в плен со всеми знаменами и орудиями. Этот факт не имел прецедентов в истории наполеоновских армий.

10

Майор Королевской артиллерии Генри Шрапнель (1761–1842) изобрел так называемую «сферическую картечь», получившую впоследствии его имя и известную под названием «шрапнель». Изобретение представляло собой полую металлическую сферу, содержащую множество ружейных пуль и плавкий предохранитель с порохом. Плавкий предохранитель был предназначен для того, чтобы зажечь пороховую начинку разрывного заряда до достижения им цели. Таким образом, начиненная пулями сфера разрывалась в воздухе над головами противника и поливала его смертоносным дождем, охватывая гораздо большую площадь, чем традиционная картечь, снаряд которой разрывался при попадании в цель или при ударе о землю. Это изобретение впервые демонстрировалось перед общим командованием в Гибралтаре в 1797 году и было рекомендовано для применения. Первое использование шрапнели было зарегистрировано в Суринаме в 1804 году. Его первое зарегистрированное использование в реальных военных действиях было отмечено в сражении при Вимейро в 1808 году: новый снаряд был высоко оценен Артуром Уэлсли. С успехом применялась шрапнель и в ряде других сражений на Пиренейском полуострове, а также в сражении при Ватерлоо. Снаряд Шрапнеля еще называли картечной гранатой. Иногда в исторической и художественной литературе шрапнелью ошибочно называют картечь. но. как видим. это совершенно разные снаряды.

11

1 лига = 4,83 км.

12

Напомним, что в сражении при Байлене (19 июля 1808 года) французский корпус генерала Дюпона сдался в плен испанцам вместе со всеми знаменами и орудиями.

Content

Сергей Нечаев
АнтиNаполеон

Предисловие

Глава 1. Завидная карьера: от лейтенанта до генерала

Глава 2. Выдуманный «подвиг» на Аркольском мосту

Глава 3. «Странная» смерть генерала Гоша

Глава 4. Ужасный итог египетской экспедиции

Глава 5. Чужая победа при Маренго

Глава 6. Кто автор гражданского Кодекса Наполеона?

Глава 7. Продажа Луизианы: самая крупная сделка с недвижимостью в мировой истории

Глава 8. Моро, Кадудаль, Пишегрю и другие…

Глава 9. Это хуже, чем преступление, это ошибка (Убийство герцога Энгиенского)

Глава 10. Свободное волеизъявление граждан по-наполеоновски

Глава 11. Трагедия Жерома Бонапарта и Бэтси Паттерсон

Глава 12. «Эксперимент» с красавицей Элеонорой

Глава 13. Военно-морские проблемы Наполеона

Глава 14. «Свободная пресса» при Наполеоне

Глава 15. Вимейро: позорная капитуляция или геройский подвиг?

Глава 16. Технология развода с Жозефиной

Глава 17. Катастрофа в России

Глава 18. Самоотравление Наполеона в апреле 1814 года

Глава 19. «Странная» смерть маршала Бертье

Глава 20. Поражение Наполеона при Ватерлоо: кто виноват?

Вместо заключения

Литература

Примечания