Светунец

XIX СЪЕЗДУ ВЛКСМ ПОСВЯЩАЕТСЯ

ДОБРОГО ВАМ ПУТИ, ДОРОГИЕ «СВЕТУНЦЫ»!

Я знаком с поэтами из областного поэтического клуба «Светунец» при Челябинской писательской организации и обкоме ВЛКСМ. (И название мне очень нравится! И — звучит оно очень по-уральски! И — несет в себе большой смысл! И — напоминает о незабвенном Вячеславе Богданове, одна из книг которого названа «Светунец».)

Я слышал стихи «светунцов» 1 марта 1980 года во время уральского молодежного праздника поэзии в городском Дворце пионеров и школьников имени Н. К. Крупской в Челябинске. Могу сказать, что слушал «светунцов» и читал их стихи — потом уже, в рукописи, — с большой нежностью к ним.

Верю в их будущее — гражданское, человеческое, литературное.

«Светунцы» уже выходят на большую орбиту — журнал «Новый мир» напечатал стихи восьми членов этого клуба. Печатаются «светунцы» и в уральских журналах, альманахах, газетах.

Но сразу же хочу и предупредить молодых друзей — ни в коем случае не следует возлагать все надежды свои только на стихи, думать, что с помощью стихов, как с помощью волшебной палочки, можно решить все жизненные проблемы, все задачи… Нет, нет, нет — надо избегать подобного заблуждения.

Стихи не должны быть самоцелью. Цель — жизнь! Большая, глубокая, достойная, содержательная жизнь!

А стихи — это только производное от жизни!

Узко литературной жизни быть не может (не должно быть) у поэта, у писателя — ибо это будет самообкрадывание. Золото молодости нельзя растрачивать лишь в тесных стенах литературных студий (туда надо приходить — только время от времени, предварительно «наглотавшись» тысяч километров пространства и жизни и тогда будет чему (и для чего) учиться в студии, — учиться рассказывать о жизни, которую знаешь (из жизни же!), а рассказывать о том, чего не знаешь, — нельзя и не нужно, а если даже и станешь рассказывать, — это будет никому не интересно, кроме тебя самого, ибо это будет рассказ ни о чем…

Современному поэту абсолютно необходима активная гражданская биография, она усиливает и внутреннюю отдачу поэта и дает такие краски темпераменту поэта, что они переходят — органически — и в его стихи, в цветение слова, строки, образов.

И поэт растет вместе со своим временем, впитывая в себя и в свои стихи душу его.

В 1946 году Н. С. Тихонов в ответ на мои слова о некотором моем «застое» сказал: «Надо жить!» — и подразумевалось: тогда будет и писаться! Обращаясь к творческой молодежи, он говорил: «Хочу пожелать молодым поэтам и писателям способствовать в меру своих сил и возможностей раскрытию всех духовных богатств человека, преображаемого силой великой социалистической революции. Только большая жизнь родит большую поэзию».

Литература — занятие одержимых!

Помните обо всем этом — и соответственно живите и работайте, дорогие «светунцы», ваша пленительная юность, ваша молодость, духовное и физическое здоровье, одержимость и любовь, добрый климат вокруг вас — залог того, что вы не зря будете заниматься стихами.

У многих из вас все еще впереди! Смело — в путь!

МИХАИЛ ЛЬВОВ

Москва — Челябинск

СЛОВО О КЛУБЕ

Год рождения — 1978-й. Год 60-летия и XVIII съезда ленинского комсомола.

Идея создания поэтического клуба появилась после выхода в свет постановления ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью».

Клуб объединил не только молодых, наиболее одаренных непрофессиональных поэтов области. В нем занимаются и фронтовики, и представители поколения, чье детство опалено огнем Великой Отечественной войны. У каждого — своя биография, но всех роднит высокое чувство любви к Родине, духовная «жгучая связь» с ее прошлым, настоящим и будущим, стремление к нравственной чистоте. Стихи их по сути молодые и комсомольские. В их творчестве — штрихи биографии ровесников.

Участник войны Павел Останин в стихотворении «Осень» пишет:

Мы с тобой комсомольцы тридцатых

И солдаты великой войны!

Валентин Легкобит, чье детство прошло на территории, оккупированной фашистами, в стихотворении, состоящем из двух строк, говорит:

Как много горя видели глаза,

но в них такая светлая слеза.

Они знают цену хлебу и труду не понаслышке. Работу свою не идеализируют. Но гордятся делами разума, сердца и рук своих.

О своей работе молодой поэт Валентин Чистяков пишет:

Она меня спасала

И казнила,

И лишь ни разу

Мне не изменила.

Какой бы

Самой черной

ни была.

Они пишут о Родине, об Урале, о войне, о труде и природе, о дружбе, молодости и любви.

У каждого из них — своя профессия. Более или менее характерная для Южного Урала. Они металлурги и машиностроители, геологи и врачи, учителя и журналисты. Жители города и деревни. У всех у них разные повседневные дела и одно общее призвание — поэзия.

Девизом «Светунца» стали строки стихотворения известного уральского поэта Вячеслава Богданова, рано ушедшего из жизни:

И никто не собьется с дороги

в неподкупном свеченье твоем.

Поэт по-разному толковал слово «светунец». Это и небесное светило, освещающее путнику его дорогу на земле, и светлая память души.

Работаем мы индивидуально и коллективно. Всегда помним о том, что каждый должен искать и находить свою творческую тропу.

Клуб формирует свои традиции. Уральский молодежный праздник поэзии с участием известных советских поэтов и писателей, поэтические дни города, постоянные встречи с интересными людьми — с поэтами и композиторами, актерами и режиссерами, литературоведами и критиками стали традиционными. Молодые поэты встречаются с рабочими города и села, студентами и школьниками. Выезжают с поездом «Комсомольский пропагандист» и агитавтобусами обкома комсомола в горнозаводские и сельские районы нашей области. Владимир Носков принимал участие в работе красного агитпоезда «Комсомольская правда» ЦК ВЛКСМ на центральном участке Байкало-Амурской магистрали.

Доброжелательное отношение к поэтам на областном телевидении и радио, в местных газетах дает нам возможность выступать с творческими отчетами молодых.

Все члены клуба имеют публикации: в коллективных сборниках, в центральных и зональных журналах, в периодической печати. У некоторых готовятся к изданию отдельные книжки.

Редколлегией журнала «Уральский следопыт» лучшей публикацией 1980 года признана наша подборка стихов. За нее «Светунец» награжден специальным призом.

Большую творческую помощь клубу оказывают поэты Михаил Львов и Валентин Сорокин — его почетные члены.

Волнующими и неоценимо полезными для клуба стали встречи с мастерами поэтического слова Николаем Тряпкиным, Юрием Кузнецовым, Николаем Старшиновым, с прозаиком Николаем Шундиком.

Известный советский поэт-уралец Борис Ручьев, обращаясь к комсомолу, писал:

Сколько душ

снарядил ты в дорогу,

вывел к Партии — в люди, в бои!

И, сменяясь в рядах понемногу,

молодеют отряды твои.

Так оно и есть. Мы помним эти строки и благодарно ценим сердечную заботу обкома ВЛКСМ и областной партийной организации о нашем коллективе.

В сборнике, предлагаемом читателю, собраны лучшие произведения непрофессиональных поэтов. Неравноценны по одаренности и мастерству его авторы, неравноценны стихи, представленные в нем.

Я не хочу давать им оценку. Это мы делаем на своих занятиях. Делаем доброжелательно, принципиально и строго.

Читатели оценят сами.

В сборнике «Светунец» — строки нашей судьбы, светлая память души, молодость наших сердец. Мы рассматриваем его как творческий отчет.

У нашего народа сложились добрые традиции встречать праздники и всесоюзные форумы трудовыми подарками.

Пусть этот поэтический сборник, наш нелегкий труд, будет скромным подарком XIX съезду комсомола.

ГЕННАДИЙ СУЗДАЛЕВ,

руководитель поэтического клуба «Светунец»

ВАЛЕНТИН ЧИСТЯКОВ

Моя работа

Моя работа сложная,

Как жизнь.

Она идет в цехах,

Не умолкая,

Она меня бросала

В виражи,

Бросала,

Обо мне не забывая.

Она меня манила

И гнала,

Она меня спасала

И казнила,

И лишь ни разу

Мне не изменила,

Какой бы

Самой черной

ни была.

Завод меня не баловал…

Завод меня не баловал,

Не холил,

А твердо выводил

На колею,

И для меня

Распахнутое поле

Цвело всегда

В отеческом краю.

Гляделись ветры

В речку голубую,

Шумела

Медоносная трава,

И, как трудяги

Через проходную,

Шли через сердце

Нужные слова.

И у огня,

Веселого и злого,

Переступая

Трудностей порог,

Я уставал, —

Ну что же тут такого? —

Усталость от работы —

Не порок.

Я придаю…

Я придаю

Значенье ремеслу,

Разлитому

В лучах электросварки,

Я здесь учился

Дерзкому теплу.

Теплу,

Когда и холодно,

и жарко,

Когда идти

Уже невмоготу,

Когда рубаха

Взмылена от пота,

Но знал я,

Что высокая работа

Всегда свою

Находит высоту.

А я войны…

А я войны

Совсем не видел,

Но я запомнил:

Вдоль села

Шел подбоченясь

Дядя Митя,

И, подбоченясь,

Тень плыла.

И, словно

В танце непонятном,

Слегка нахохлившись,

Как грач,

Кричал нам,

Шустрым пацанятам:

— А ну-ка,

Мне набросьте мяч!

А я войны

Совсем не видел.

Над мирным полем

Синева.

Шел подбоченясь

Дядя Митя —

В карманах

оба рукава.

Не отыскать следов…

Не отыскать следов

На берегу,

Дожди их смыли,

Замела пороша.

Но только здесь

Я осознать могу

Все то, что есть

И что осталось в прошлом.

Минует время,

И следы опять —

Одни вперед,

Другие им навстречу…

Лишь по следам

Нас можно распознать,

По тяжести,

Что выпала на плечи.

Листва осыпается тихо…

Листва осыпается тихо.

Трава — золотой монолит.

И видно,

Как бродит лосиха

И ярко рябина горит.

Меня остановят приметы,

Как смысл вековой бытия…

Но хрустнет под тяжестью ветка,

А чудится,

бьют из ружья.

Погода неустойчива пока…

Погода неустойчива пока.

И пасмурно, и по утрам морозно,

Но подсыхают у домов бока,

Готовясь к первым радугам и грозам.

Грачи давно над липами орут —

Нагрянули родительские сроки.

Вновь из земли, взрывая кочки, прут

Разбуженные потепленьем соки.

И дед,

Войны прошедшей инвалид,

Привычно дым махорочный пуская,

Как цепкий корень на крыльце сидит,

Все глубже в дом бревенчатый врастая.

Всему…

Всему

Есть множество причин,

А у причин

Свои тревоги.

Склонился одинокий тын,

И никого —

На той дороге.

Повеет холодом

В тепле,

Разлука

Поспешит навстречу…

Я так боюсь,

Что на земле

Твоей улыбки

Не замечу.

Вдали защелкал соловей…

Вдали защелкал соловей,

В деревню пропылило стадо.

У частокола дед Матвей

Чадит привычно самосадом.

Парным пахнуло молоком,

И загугукал филин где-то…

И ребятишки босиком

На пятки собирают лето.

ВЛАДИМИР НОСКОВ

Родина

На обочине века бурного,

Городьбою обнесено,

Угнездилось село Табунное,

Край смородинный и сенной.

Здесь обычаи обязательны:

Женам — верность,

Отцам — поклон.

Здесь на матице да на матери

Дом покоится испокон.

В дальнем промысле затоскуется —

Выйду к людям почаевать,

В палисаднике, в чистой улице

Первой встретится чья-то мать.

Встанет, пристальная,

с завалинки,

Глянет знающе и красно:

— Ах ты, яблочко!

Что ж от яблоньки

Далеко тебя унесло?

Вышла, думаю: может, Леша мой,

Может, вспомнил родную ветвь…

И торопится, хоть непрошеный,

Самым лакомым разговеть.

Скатерть белая, чай смородинный.

Деревенское «о» да «о».

И с любовью, глазами Родины

Смотрит сухонькое лицо.

Лишь повеяло первым теплом…

Лишь повеяло первым теплом

В сквозняковых проездах квартала,

Пятачок у подъезда вскопала

И любовно хлопочет на нем.

Семя бережно в лунку кладет

Из ладошки прозрачной, как свечка.

— Помнишь, сынка,

В деревне крылечко

Выбегало у нас в огород.

Ох и рясно там верба цвела!

А черемуха — прямо кипела!

Как ушла от земли, — постарела,

При земле я такой ли была…

И, морщинки собрав у бровей,

К пятачку наклоняется снова.

Помолчу.

Не поднимется слово

На неправду, что правды правей,

Чтобы память о вдовьей судьбе,

О весне, о земле солонцовой

Только синий дымок понизовий,

Только свет сохранила в себе.

Да и я, погружаясь во тьму

Отшумевших, казалось, напастей,

Вижу там твое главное счастье,

И непросто сказать — почему.

Еще не смолк тележный скрип…

Еще не смолк тележный скрип

В моем таежном Селеткане.

Артельный конюх дед Архип

Кует подковы, ладит сани.

Последний, может быть, кержак

Еще усидчивой породы

Березу выделает так,

Что хоть в огонь ее, хоть в воду.

Для старика она — и бог,

И хлеб, и доброе начало.

— А сын умеет?

— Мог бы, мог.

Терпенья мало к матерьялу.

— А внук?

— А внуку — ни к чему…

И сам — в карман за папиросой.

В табачном медленном дыму

Спина изогнута вопросом.

Вокруг прохлада и покой.

Во тьму замшелого зимовья

Струится свет берестяной

Со дна лесного понизовья.

И неподвижно, словно врос,

Старик сидит у подоконья

Глазами — в сторону берез,

Вопросом — в сторону сыновью.

Август

Вот и август.

Уймись, предголосок ненастья,

дай невечному сердцу вкусить благодать.

Принимаю любя, с беспокойством неясным

все, что дарит земля, не боясь потерять.

Распахнувшись красно,

как мехами тальянка,

жаром яблок и дынь пышет пестрый базар,

и в лукавом лице загорелой крестьянки

тот же щедрый

земной

источаемый жар.

Август мой…

Я уже не надеюсь на это:

все иметь,

все отдать

и не ведать долгов.

Ярче яблок в руке бронзовеют монеты,

но от них никогда

не дождешься плодов.

Метеориты

Я думал, это звезды.

Вечерами

смотрел со страхом:

падала звезда.

На ней, наверно, были города

и мамы!

И вот необратимо за делами

мир поскучнел, и сердце не болит,

когда проходит высоко над нами

сгорающий ночной метеорит…

А за стеной два дня рояль молчит.

Там, говорят, не стало человека.

На древе жизни обломилась ветка,

пробило брешь,

и ветер в ней сквозит.

Наверное, не стоило труда

спасти его.

Хватило бы участья,

хватило бы

смотреть на небо чаще

и верить детству:

падает звезда!

Рубил сплеча. И вровень, и повыше…

Рубил сплеча. И вровень, и повыше.

За график, за снабжение, за сбыт.

Как телексы, закат угарно-рыжий

Прочитывал, чтоб тут же позабыть.

Отец рубил упаристую баньку,

Задорно, не по возрасту легко.

И свежий стес светился, как огранка

И закисало в кринке молоко.

По вечерам сходились два рубаки,

Два родича, сидели за столом,

И разговор их ладился. Однако

Все о былом, и только о былом.

Снег

Тихий снег,

Словно медленный вальс.

Белый сумрак плывет и качается.

Это небо нисходит на нас.

Это реки к земле возвращаются.

Может, с ними дыханье мое

Воротилось снежинками светлыми

И летит, убеляя листьё.

Но какое мне дело до этого!

Все равно, лишь ладонь протяну,

Содрогнусь от чужого, холодного.

Ничего я себе не верну.

Все мгновенья мои — первородные.

Это — снег.

Никаких, никаких

Белых яблонь и белого аиста.

Почему же так ясен и тих

Мир души, словно жизнь начинается?

Словно сам я, в осенней дали

Почерпнувший разумною мерою

Всех цветов, что горели и жгли,

Сотворил это белое, белое…

Цветы

Гляжу на желтый горицвет,

В руках погасший.

Цветы Земли! Сомнений нет,

Они нас старше.

У них начертана в роду

С эпохи ранней

Дорога через красоту

К существованью.

Цветы трепещут за версту

В моей округе.

Земля дала им красоту,

Мне — руки.

Суд непрожитых дней

Под гитару, под звон голубого стекла

Широко моя жизнь по земле потекла.

Я потерь не считал на веселом пути,

Думал, лучшее время мое —

Впереди.

Стали ночи длинны.

И ночами слышней

Голоса отшумевших непрожитых дней.

Суд непрожитых дней.

Я молчу на суде

Перед горстью земли, перед стеблем трав

Дни мои у чужих и у близких в судьбе,

Как травинка в траве,

Как кровинка в крови.

Где-то степь их ждала,

Где-то сердце ждало,

Одиноко и молча с обидой борясь.

Но мелькали они, как по речке весло,

Мимолетно на быстрой воде отразясь.

И седая, морозной березе под стать,

За себя и за сына состарилась мать,

И в глазах у любимой утраты печать,

Ей тяжелые слезы с земли не поднять.

Когда-нибудь в бронзовый вечер…

Когда-нибудь в бронзовый вечер

Осенняя жгучая грусть

Зажжет в моей памяти свечи,

И я непременно вернусь

Из этой прокуренной соты

С окном на фонарь и проспект,

Где я, деревенский от роду,

Годами не вижу рассвет.

Где людям плачу не в рассрочку

За каждый внимательный взгляд,

Но стал по небрежности кочки

За горы порой принимать.

Вернусь по размытым дорогам,

Которыми шел я уже,

К ошибкам своим и ожогам,

К потерянной где-то душе,

Туда, где светла и пустынна,

Корнями в сухом роднике

Стоит, доживая, рябина,

Как память о первой строке.

Не зря же на тихом овине

В разрушенной вдовьей стране

Из песни о тонкой рябине

Строка вырастала во мне.

Контрольно-следовая полоса

Где иглы ограненных погранзнаков,

Где шорох настороженных шагов,

Лежит она меж двух гербов и флагов,

Как трещина меж двух материков.

Кругом трава, зернистая от влаги, —

Такая нынче щедрая роса,

Степной туман окутал буераки,

И облака, как древние варяги,

Плывут, соединяя полюса.

Контрольно-следовая полоса…

И снова все до боли несомненно,

Едва на той, притихшей стороне,

В пяти шагах, сползая вдоль шинели,

Блеснет затвор,

И, словно на мишени,

Тяжелый взгляд задержится на мне.

Японское кладбище в Ангрене[1]

Триста каменных плит.

Белый зной и немного мистерии:

Здесь, в Ангрене, — Хоккайдо,

Триста плит, как секретных досье.

Почему они здесь,

Уроженцы восточной империи?

Разве мало им там

Восходящего солнца для всех?

А японская мать?

Не досветит бумажным фонариком

До родных, зацелованных.

Насмерть обугленных глаз.

Некто Йото Судзи,

Он ведь тоже когда-то был маленьким,

Он не знал, как смертельно опасно

Обкрадывать нас.

Он понять не успел,

Постигая премудрость обмоток,

Как убили его.

И покуда не пуля в живот,

Он еще уставал,

Он еще убивал, как работал,

Поощряемый свыше

За то,

Что давно уже мертв.

Триста каменных плит,

Капля горя в людском общежитии.

Как там память о них,

В их заморской людской пестроте?

Вот убийца стоит,

Перед прошлым склонившись почтительно…

Вот бумажный фонарик

Скорбит на вечерней воде…

СТАНИСЛАВ СЛЕПЕНКОВ

Дорога памяти

(из поэмы)

1

За краем завода,

За тыном наклонным

Раскинулся вольно рябиновый куст.

Пробитая пешим,

Торенная конным

Брала здесь начало тропа в Златоуст.

И доброй порой,

И порою военной

По этой дороге вдоль светлой реки

К очам государевым

Ковки отменной

Железо из Сатки везли мужики.

Была в том железе мужицкая сила,

Мужицкая кровь

И мужицкая боль.

Железо из Сатки в судьбе Измаила

Сыграло свою, не последнюю роль.

2

Здесь веснами бродят зеленые ветры,

Зимою раскинута белая шаль.

Все так же дорогой бегут километры

В любезную сердцу уральскую даль.

В зеленом раздолье не часты селенья,

Пронзительна в зной глубина родников.

Прошли по дороге седой поколенья

Суровых и добрых моих земляков.

Теперь вот и я —

Беззаботный и вольный —

Качу в половодие солнечных трав

Без всякой усталости,

Нуди мозольной —

Владелец колес

И водительских прав.

Шуршат по щебенке упругие шины,

Целует заря ветровое стекло.

Немало сквозь доброе сердце машины

Крутых километров уже протекло.

Меня обгоняет блестящая «Волга».

Дорога утрами почти что пуста…

Эх, сбросил бы дедушка,

Хоть ненадолго,

Могильную землю и тяжесть креста!

Мы с ним покатили бы в сизые горы

На наш звонкотравый последний покос,

Опять бы вели у костра разговоры

В задумчивом царстве закатов и рос.

Потом бы вернулись к покатому полю,

Где бруствер опавший,

Как сабельный след,

Где прадеды наши свободную долю

Пытались добыть до скончания лет.

О памятных датах мы знаем не много,

А надо бы прошлым всегда дорожить…

У старого бруствера бдительно-строго

Меня на дороге ГАИ сторожит.

Дежурный — пацан,

А поди ж ты — с усами!

И властен не в меру,

И важен,

И строг.

Да вы не однажды встречались и сами

С владыкой больших скоростей и дорог.

Постой, лейтенант!

Не оглядывай строго,

Душевно яви человеческий такт.

У нас под ногами не просто дорога,

А что ни на есть — исторический факт.

Лежит под ногами забытое поле

Без памяти в камне,

Без всяких имен.

Ты слышишь:

Береза шепнула о воле,

О радостном взлете крестьянских знамен!

3

Начало июня.

Рассвет.

Над речушкой

Еще не повисла дорожная пыль.

Солдат отставной суетился у пушки,

И правил затравку,

И дул на фитиль.

Работные Сатки вчера Пугачеву

Семь пушек с припасом прислали в поклон.

Пришли углежоги по вольному слову

И стали на флангах в надежный заслон.

…Два века прошло,

Но готов на колени

Я встать перед тенью бунтарских знамен.

Дорога на поле —

Как нерв поколений,

Как связь неразрывная разных времен.

4

Пылил по дороге июль медоносный,

Глаза разъедал обжигающий пот.

Под знаменем красным,

Под грохот колесный

Победу трубил девятнадцатый год.

Все было в ту пору понятным и ясным

На ровном пролете четвертой версты:

Колчаковцы — вроссыпь под натиском красным,

Спасаясь от сабель,

Ломились в кусты.

Развернуто лава текла вдоль дороги,

Как будто весной очистительный пал.

И помнилось деду:

Под конские ноги

Парнишка, ужаленный пулей,

упал.

Погасла без времени молния шашки.

Из сердца плеснулся кровавый огонь.

И только печально качались ромашки.

Испуганно ржал растерявшийся конь.

Ушли эскадроны,

Налитые местью,

А саткинцы в искренней скорби людской

Убитого парня с заслуженной честью

Потом унесли на погост городской…

Вот так, лейтенант.

По делам проезжая,

Здесь шапку мой дед непременно снимал:

Ведь память о павших здесь

Нам не чужая,

Хоть факт для России до скромного мал.

Собрать бы нам все,

Что здесь было,

По зернам,

Беречь, словно радость

И словно тоску…

И вы, лейтенант,

Не считайте зазорным,

На пост становясь,

Руку кинуть к виску!

Без добрых эмоций,

Ударив по «газу»,

Летим по истории.

Густо пыля,

Забыв про сердечность,

Не вспомнив ни разу.

Что полита кровью под нами земля.

Водитель,

Прерви на минуту движенье!

Оставь ненадолго машинный уют:

Постой,

помолчи,

окажи уваженье,

Послушай,

Что ветры о прошлом поют.

Ведь память о павших для нас не чужая.

Пусть факт для России до скромного мал,

Я помню:

По разным делам проезжая.

Здесь шапку мой дед непременно снимал!

ПАВЕЛ ОСТАНИН

Осень

Мы идем по примолкшей долине,

сухотравье стеклянно шуршит,

переклик журавлиного клина

как набат для ранимой души.

Годы грузом ложатся на плечи,

тяжело ли, легко ли — неси,

и никто в этом мире не вечен,

хоть у вечного неба спроси.

Дорогая, печалиться рано,

верить с болью в печальные сны,

пахнут травы увядшие пряно,

умирают цветы до весны.

Ничего, что седины кудлаты —

ветром времени так взметены!

Мы с тобой комсомольцы тридцатых

и солдаты великой войны.

Земляки

По преданьям стариковским,

наше древнее село

от неробких ермаковских

поселян еще пошло.

А откуда их примчало, —

не записывал никто,

спросишь, — в шутку отвечают:

— Знает дедушка Пыхто.

Той родней гордился каждый,

И от дедушки того —

на пять тысяч сельских граждан

три фамилии всего.

Имена от дедов к внукам

замыкали скорый круг,

не менялись даже буквы,

а менялись, так не вдруг.

В каждом доме по Ивану,

а в которых и по два,

разберись тут без прозваний, —

закружится голова.

Даже Павлов, разобраться

и учесть по номерам, —

как Людовиков, немало

наберется по дворам.

Прав был дядя мой Василий,

дед говаривал не зря:

можно жить и без фамилий,

без прозваний жить нельзя.

Без прошения, без просьбы

окрестят тебя хитро,

ничего нет метче прозвищ —

сразу видно все нутро.

Прикипит то слово насмерть,

не стереть и не сорвать,

вот тебе и сельский паспорт —

ни менять, ни продлевать.

Букварь

В какой-то год,

не очень хлебный,

чтоб жить не так,

как жили встарь,

мой дед почувствовал потребность

купить мне старенький букварь.

В душе испытывая муку,

сменив калач, как вещь, на вещь,

сказал: «Купил тебе науку,

а ты того… денек не ешь».

Мы трудно жили в малолетстве

в полуустроенной стране,

зато уж твердо знали с детства:

букварь и хлеб — в одной цене.

Первый раз убит он был под Брестом…

Я убит подо Ржевом…

А. Твардовский

Первый раз убит он был под Брестом,

а второй — под самою Москвой.

Похоронки сразу обе вместе

За Иваном вслед пришли домой.

Получив, сказал своим сынишкам:

— Хорошо, что я не опоздал

на своих скрипучих костылишках,

а бумаги эти обогнал.

Все успели вволю надивиться —

радостные всхлипы, бабий вой:

две солдатских смерти на божнице,

под божницей сам солдат живой.

А живому жить и дальше надо

(горько быть для близких лишним ртом),

подновить навесы и ограду,

огород подправить над прудом.

На колхозных считанных краюшках,

зло ополовиненных войной,

три внучонка — маленьких Ванюшки —

вырастали за его спиной.

На кривой судьбину не объедешь —

вспоминал прошедшие бои,

вынимал по праздникам Победы

документы смертные свои.

Верно все: о смерти и отваге,

каждый прав был в том, что написал.

Только нету ни в одной бумаге,

что солдат два раза воскресал.

Саша Ерохин

Ерохин Саша умер,

десантник-фаталист,

наводчик первый «нумер»,

заядлый гармонист.

В восьмом его десанте,

в бою за город Керчь,

контузило сержанта,

да лучше б мертвым лечь.

В бреду потом метался

в восьми госпиталях —

в мозгу жила, взрывалась

горячая земля.

Пришел домой по чистой

и жил в своей избе,

слушок прошел речистый,

что парень не в себе.

А он, чего же лучше,

не знал, что слух о нем,

лечил больную душу

гармошкой и вином.

Писал девчатам письма

и в прозе, и в стихах,

ходил веселый, с мыслью,

что ходит в женихах.

Вот так, ни с кем не споря,

довольное вполне,

ходило рядом горе

с гармошкой на ремне.

ИВАН КАРТОПОЛОВ

Оставшимся на линии огня…

Оставшимся на линии огня

Моим однополчанам —

Комсомольцам —

Ни слова не услышать от меня,

Живого и обласканного

Солнцем.

Не тронул

Буйный времени поток

Ту высоту,

Что воины не сдали,

Их распоследний воздуха глоток

Был с привкусом

Степной полынной гари.

Захватчиков

С родной земли гоня.

Они свое исполнили, как надо,

Но у меня ни ночи нет, ни дня,

Чтоб в память

Не врывалась канонада.

Под ливнем пулеметных трасс…

Под ливнем пулеметных трасс

Легли фронтовики,

Над их могилами не раз

Весна плела венки.

Пусть кое-кто твердит одно.

Усмешки не тая:

Мол, это было так давно,

Зачем же грусть твоя?

А у меня в душе не грусть,

Бывает, — что ни ночь, —

Я через годы сердцем рвусь

Товарищам помочь.

Каска

Сколько раз

По каске грохал град,

Грохал град

Осколочный, свинцовый,

Сколько раз

Кричали мне:

— Ну брат,

Сталевар, видать,

Был образцовый!

— Вмятин-то,

Царапин-то на ней!

Как ты умудряешься

Быть целым?..

Каску нахлобучив

Поплотней,

Молча я склонялся

Над прицелом.

Каска на себя

Брала удар.

Что еще меня могло

Спасти бы?

Где он, Неизвестный сталевар?

Как ему сказать

Мое спасибо?

Сыну

Опять разметалась вьюга

По памятным мне местам…

Я дал тебе имя друга,

Который был тоже там,

Где солнце в чаду мерцало,

Как будто в кошмарном сне,

Где птиц и зверей не стало

И лес погибал в огне.

Я видел и кровь, и трупы,

И злобу в прищуре глаз,

И если б не он, не друг бы, —

Мне было б страшней

в сто раз.

Сугроб наметает вьюга

На холмик в глуши степной.

…Я дал тебе имя друга

И верю, что друг — со мной.

ВЛАДИМИР ГЛЫБОВСКИЙ

Говорят, что как надо…

Говорят,

что как надо

Мы не жили сполна:

То война, то блокада,

То другая война.

И опять нет покоя,

Дела — только держись!

Ну, а что же такое

Настоящая жизнь?

Будем строить

и мерзнуть

На высотных ветрах,

На Магнитке на звездной

Водрузим алый флаг.

Мы в своем государстве

Правим властью своей,

Мы — рабочих династий,

Большевистских кровей.

Срез земли

Сердитый трактор тарахтит с утра.

Срезая землю теплыми ломтями…

Сопрелыми веками тихо тянет.

Где был бугор, — там нет уже бугра.

Так с каждым днем ровнее наш уют,

Сползают с гор бревенчатые волны,

По закоулкам

рухлядью плывут.

С горы видней,

куда лететь копью,

С горы слышнее

пугачевский посвист.

Укроют скалы меченых и босых,

Не выдадут людскому воронью.

…За пластом пласт.

Старей,

еще старей.

Да полноте, дались мне эти кручи!

Но слышу за спиной зевок тягучий:

«Скучища, братцы, в нашей конуре!..»

Взгляни-ка, мальчик!

Видишь красный слой?

Не краска это,

нечто пострашнее:

Здесь прадед твой

расстрелян был шрапнелью,

Поэтому сегодня ты живой!

Вот новый пласт. А цвет опять такой,

Но временем другим он обозначен:

Здесь в деда целил

сабельник казачий,

Поэтому сегодня ты живой!

А это — свежий след.

Скажи, хорош!

Земля пропахла дымом,

сталью, потом.

По ней отец твой ходит на работу,

Поэтому сегодня ты

растешь.

Ты только с виду этакий, чудак,

С твоею родословной —

да в пижоны?..

Когда-то

на земле преображенной

Найдут следы и твоего труда.

…Как кольца вековые,

к дыму дым,

Нависли улиц ярусы сплошные.

«Швейцария!» — поражены иные.

«История!» — в ответ мы говорим.

1947 год

Мама, чьи именины?

Хлеба-то,

хлеба сколько!

Дай мне

кусочек с коркой…

Карточки отменили!

В кухне баян осиплый

Рвет инвалид на ощупь:

«Ну-ка, пляши, Володьша,

Да не стесняйся, сивый!

Жизнь-то,

эх, мать честная, —

Бабы пельмени лепят:

Вовка, ты ел пельмени?

Много ты, брат, не знаешь…»

Вечер на окнах синий,

Запахов сколько разных!

Праздник,

на кухне праздник —

Карточки отменили!

Солдатская земля

Полей учебных жесткая земля!

Тебя взрываем мы, тебя копаем,

И на лопатах

кожу оставляем.

Приказано — не выполнить нельзя!

Полей учебных добрая земля!

Когда усталость ощущаем в теле,

Мы падаем в траву, как на постели,

Ты принимаешь нас,

не помня зла.

…Когда-нибудь придет к тебе покой,

Сирены стихнут,

выцветут мишени.

Но старые солдатские траншеи

Еще не скоро зарастут травой.

Умеешь ты и помнить, и прощать,

И с каждым днем, как мать, нас учишь строже.

Прости, земля, что мы тебя тревожим, —

Тревожим, чтобы лучше защищать!

Когда в застолье, захмелев немного…

Когда в застолье, захмелев немного,

Отец твой заведет про шум берез,

Ты не суди певца седого строго —

Он голос свой в атаке не сберег.

Нахрапистым транзисторным уродом

Простую эту песню не спугни!

Кто выдумал, что вышли вы из «моды»,

Нехитрые мелодии войны?

Лежат бойцы поротно и повзводно,

Прислушиваясь к вечной тишине.

Не надо под оркестр, не надо звона —

Вполголоса споемте о войне…

ВЛАДИМИР АСТАФЬЕВ

Сашка

Вот он медленно,

как-то боком

к нам подходит,

прищурив глаз…

Сашка парень у нас

«высокий» —

Сашка все-таки верхолаз.

Здесь в сплетеньях

ферм ажурных

цех наметился

великан…

Здесь сегодня небо лазурное

подпирает башенный кран!

Вот он замер…

Застыл как будто,

взмах руки —

и пошел вперед.

Так стремительно на минуту

ослепила сварка пролет…

Вспышки синие

чаще, чаще,

стонут балки…

Не глядя вниз,

как циркач,

циркач настоящий,

над пролетом Сашка

повис…

Кот

Грохот кранов.

Треск электросварки.

Голоса знакомые людей,

а коту —

ни холодно,

ни жарко —

ходит кот в литейке

у печей!

Полосатый,

выпачканный сажей,

форм горячих ловко

сторонясь,

ходит кот

торжественно и важно,

ничего, должно быть,

не боясь…

И формовщик,

видевший не мало,

обернется,

разом просияв:

вот, мол, кот,

поистине бывалый…

Кот шагает,

голову задрав!

Сталь кипит…

Взлетают фейерверки…

Кран снует,

зажав троллея нить…

Ходит кот, как дома,

по литейке,

не умеет только

говорить.

Подснежник

Еще вернуться хочется буранам.

Еще и снег с пригорков не сошел.

Еще в лесу не ожили поляны,

а он уже, отчаянный, расцвел.

Как будто все: и мужество, и нежность —

слилось в душе весеннего цветка.

Сорвать тебя хотелось мне, подснежник,

я подошел, но дрогнула рука.

ЛАРИНА ФЕДОТОВА

Наш дом деревянный…

Наш дом деревянный

Без газа, без ванны —

Без этих удобств для семьи и гостей.

Иду вдоль забора

И в горнице скоро

Рассыплю горох городских новостей.

— А где телеграмма? —

Заохает мама,

Еду собирая, не чувствуя ног.

Родные «палаты»,

Загнетка, ухваты,

Сомлевшей картошки большой чугунок

До звездного света

Затеем беседу

О многом, о малом, о том и о сем.

— Как, дочка, живется?

— Как в песне поется.

— В которой?

— Да в этой…

«Родительский дом».

Отправимся в спальню,

Подумав печально

О том, что прозренье приходит потом.

Судьба не послушна.

Кому это нужно,

Понять-то поймем,

Но раздельно живем.

Моя душа с природой заодно…

Моя душа с природой заодно,

Дождливой осени я внемлю.

Опять у неба отвалилось дно,

И вся вода обрушилась на землю.

Куда пойдешь в такую непогоду?

На русской печке лучше подремать.

Да где та печка? Времени в угоду

Давным-давно пришлось ее сломать.

Попряталось куда-то воронье,

И вдруг поймешь в плену у непогоды,

Что мы всегда зависим от природы,

Мы подданные верные ее.

СЕРГЕЙ СЕМЯННИКОВ

Поле бессмертия

600-летию Куликовской битвы посвящается

Я уже умирал…

Это странно, но нет здесь неправды.

Умирал много раз

И в потомках опять воскресал.

А иначе откуда

Я помню тот бой у Непрядвы,

Если я и Непрядвы

В этой жизни еще не видал?

Я уже умирал…

Распростертые руки ослабли.

Но в последний момент,

Напрягая все силу очей,

Я увидел вдали,

Как кривые татарские сабли

Выбивала из рук

Прямота наших русских мечей!

Я уже умирал…

Но до той исторической битвы

Я не помню себя:

Из столетий — ни месяц, ни год!

Сколько срезало нас

Время лезвием огненной бритвы,

Пока поняли мы,

Что бессмертие — это народ.

Я уже умирал…

Меня клали на царские плахи.

Меня в землю живьем

Зарывали, смеясь, палачи…

Но не я, а они

Умирали в паническом страхе,

Куликовской закалки

Глотая на вдохе мечи!

Я уже умирал…

Враг не раз, торжествуя на тризне,

Говорил за вином.

Что покончил со мною навек…

Нет.

Меня не убить.

Я расту и расту ради жизни.

Пробивая Историю,

Легендарного поля

побег!

Быт по-философски

Мои соседи — выше этажом —

Веселые от водочки с грибками,

Всю ночь долбили пол свой каблуками,

Забыв, что мне он служит потолком.

А утром, извиняясь и шутя,

Оправдывались тем, что и над ними,

Как вечер, отмечает именины

Соседей «многодетная» семья…

Как часто, не желая быть в ответе,

Мы так юлим, кивая на других.

Глядят на это молча наши дети,

А мы все ждем хорошего от них.

А мне порой от взвинченности дел,

Придя домой, так хочется затопать,

Оправдываясь тем, что я не робот,

Что кто-то надо мной не так галдел.

Но я молчу. Я сдерживаю нервы,

С болезненным сознанием того,

Что кто-то в этом гаме служит первым

И кто-то — продолжением его.

Невежество не знает снисхожденья,

Когда мы снисходительны к себе.

Быть может, подо мной, как разрешенья,

Ждет кто-то топотни на потолке.

Всегда кому-то ты живой пример —

Живой запрет, живое разрешенье,

Не будь чужих пороков продолженьем,

И станут исчезать они, поверь.

Я это в жизни постигал хребтом.

Где б ты ни жил, отдельно жить не можешь.

Всегда кому-то служит потолком

То, по чему ты топаешь и ходишь.

Средство от хандры

Где же вы.

Главари-агитаторы?!

Что-то рано, на полпути,

Сели ваши аккумуляторы,

Разложившиеся изнутри.

Не кривитесь за поучительство,

А подумайте лучше:

когда

Исчезает в душе электричество,

В ней хозяйничает кислота.

Посмотрите, как небо звездно!

Как Россия лежит широко!

Зарядиться еще не поздно.

И тем более есть от чего.

Приложите к земле этой руки,

Подождите немного, и вот

Вы почувствуете ее муки

В сотни, тысячи киловольт!

Они хлынут вам в каждую клетку…

Ну а если не растрясет,

Затолкните два пальца в розетку.

Это вас от всего спасет!

Бытовая сказка

Эту сказку счастливую слышал

Я уже на теперешний лад…

Ю. Кузнецов

Жизнь сказок переделала немало.

Я вам еще поведаю одну…

Ну кто из нас не знает папы Карло

И той двери в волшебную страну?

И Буратино — дерзкого мальчишку,

И как он ключик золотой добыл…

(Да вы перечитайте лучше книжку:

Я эту часть почти не изменил.)

А вот конец у этой старой сказки

Совсем иначе выглядит теперь.

Ее герои (нынешней закваски)

Не отворили сказочную дверь.

Уже, наверно, бредя чудесами,

В какой-то бессознательной борьбе

Они нетерпеливыми руками

Рванули дверь отчаянно к себе!

И, растянув от жадности запястья,

Все светлое на свете невзлюбя,

Так и скончались на пороге счастья.

А двери открывались… от себя.

Поклон

Н. Тряпкину

Старинная, крестьянская изба…

Да осенит тебя под русским небом

Высокая и светлая судьба,

Отмеченная добротой и хлебом.

Весь твой уклад, священное жилье:

Дверь без замка и мудрое реченье,

Нехитрый скарб, имеющий свое

Прямое, бескорыстное значенье.

И царственно идущий от икон,

Холодный свет слепой, но чистой веры,

И в слове «дать» почтительный поклон,

И в слове «взять» святое чувство меры.

Все то, чего мне так недостает,

Все то, что растерял я по дороге,

Идущий в жизни пятками вперед,

И ранящий свои слепые ноги.

Живущий в загазованном раю,

Перед тобой на роковой ступени

Я все же независимо стою…

Душою опускаюсь на колени.

Случай с окном

Ты протирала окна очень честно.

Ты до того в тот день их довела,

Что ощущение стекла исчезло:

Как будто в окнах не было стекла.

И надо же такому приключиться:

Обманутая этой чистотой,

В твое окно ударилась синица

Го-

ло-

вой…

Твои слова, как среди лета град…

Твои слова, как среди лета град.

Порой ударят просто так, без повода,

И все во мне сжимается от холода,

Которым наполняется твой взгляд.

Но смотришь, через несколько минут

Бог весть откуда взявшиеся льдинки,

Растаяв, превращаются в слезинки

И по щекам растерянно текут.

Диалектическая поэма

— Как много звезд!..

Какая тебя радует?

— Вон та… что падает.

ВИКТОР СМАГИН

Тополь

Издалека виден

Тополь на бугре.

Я оставил «Витя»

На его коре.

А пониже «Люба» —

Грусть моя и боль,

Любонька-голуба,

Бантик голубой.

Гром послевоенный

Остывал в полях.

А в детдоме стены

Плакали впотьмах.

Слезы,

как водичка,

И ни пап, ни мам…

Развезли на бричках

Нас по сторонам.

Горюшка отведал

Маленький народ.

Но сбылась победа

И для нас, сирот.

Нам чужие тети

Заменили мать,

И остался тополь

Думу вековать.

Опадают ветки —

Тополь постарел.

Но остались метки

На живой коре.

— Тополь, ты мой тополь,

Я и сам седой.

Сто дорог протопал,

Чтоб побыть с тобой.

Но не надо, друг мой,

Раны бередить —

По дорогам трудно

Одному бродить.

Загрустил я что-то

У тебя в гостях.

До свиданья, тополь,

Старый холостяк.

Над Вычегдой

Хотел я солнце вычерпать,

Да выронил весло…

Над реченькой, над Вычегдой

Раскинулось село.

Церквушка беспризорная —

Прощеные грехи…

Кружились всюду вороны,

Молчали петухи.

— Родимое до донышка,

Ну в чем твоя вина?

Тебе ль не светит солнышко,

Трава ль не зелена?

Изба осиротелая

С березкой на лугу.

Мелькало платье белое

На дальнем берегу.

И вдруг такая сладкая

Вошла в меня тоска —

Напиться у солдатки бы

Парного молока.

Упасть в траву со стоном бы

И обо всем забыть…

— Земля моя бедовая,

Куда же дальше плыть?

И, спрятав боль мучительно

У сердца навсегда,

Я плыл и плыл по Вычегде,

И сам не знал куда.

Будка в тайге

Увела узкоколейка

В стужу лютую, в метель…

Где ты, будка-душегрейка,

Наш таежный «Гранд-отель»?

Там, за синею завесой,

По-над волоком седым,

Над трубой косматым бесом

Пританцовывает дым.

Бригадирская конторка,

Не забыть тебя вовек —

Прокопченные махоркой

И столовка, и ночлег.

Приходили лесорубы —

Бородаты, с матерком,

А девчата — глянуть любо —

Кровь играет с молоком.

Топоры под лавку сдвинут,

Сами к печке — благодать!

Словно тут и дом родимый

И твоя родная мать.

Кто из Тулы, кто из Пензы,

Кто из города Перми —

Заведут такую песню.

Просто хлебом не корми!

ВАЛЕРИЙ САВЕЛЬЕВ

Хлеб

Прилавок трещал обреченно,

Летали лихие слова.

От давки, от пота, от стонов

Кружилась моя голова.

Зажатый большими телами,

Ногами сучил, как во сне,

И тоже кричал: «Я для мамы,

Отвесьте, пожалуйста, мне!»

Тяжелого хлеба буханку,

Увидев меня среди вдов,

«Теть Маша» судьбой-лихоманкой

Бросала на чашу весов.

И с теплым душистым довеском,

Зажатым в цыплячьей горсти,

Так было светло и чудесно

Домой повзрослевшим идти.

Таежные избы

А след в снегу торить —

Весь день — работа.

Геологам — дорожная судьба.

А ввечеру мелькнет за поворотом

Под елью обомшелая изба.

Как в стольный град, к избе ведут дороги,

В таежных картах — четкий знак ее.

И в лунном свете встанешь на пороге

И скажешь: «Здравствуй, жданное жилье!»

И, поклонившись притолоке низкой,

Как всем, кто обитал здесь до тебя,

Ты в избу входишь с доброю улыбкой,

Унтами индевелыми скрипя.

Темна изба, да светел красный угол,

Где спички, соль в шершавом коробке.

Махорка — от неведомого друга,

А для огня — сушняк на камельке.

И вот изба, стара и неказиста,

До потолка наполнена теплом,

И на трескучий щурится транзистор

Подслеповатым маленьким окном.

И ей чудно, людские планы вызнав,

Запоминать значенья новых слов.

Заложены в глуши таежной избы,

Как угловые камни городов.

В больнице

По лестнице белой

Уходит мой маленький сын,

Зажав в пятерне.

Очень худенькой, слабой и влажной,

Прозрачный пакет,

Где, мерцая, лежит апельсин…

Уходит с сестрой,

Белоснежной, серьезной и важной.

Не надо ему

Ни прибавки к больничной еде

И вовсе не надо

Палат белокаменных этих.

Ему бы в троллейбус со мною —

Да к синей воде,

Да в парк за рекой,

Где играют веселые дети.

И с каждой ступенькою

Никнет его голова,

И сердце, наверное,

В эту минуту слабеет.

И вовсе не слышит он

Бодрые с виду слова:

«Ты будешь солдатом,

А плакать солдат не умеет».

И, горло сжимая,

Уходит мой маленький сын.

Стихает больница —

Печали людской общежитье.

Ты будешь здоровым,

Со временем станешь большим.

Заплачешь ли ты,

Когда буду совсем уходить я?

В сказки верилось по-детски…

В сказки верилось по-детски,

Страны грезились во снах,

Где бегут молочны реки

Да в кисельных берегах.

Как-то в тундре побережной

Зябкой осенью с утра

Кипятил я чай кромешный

У нехитрого костра.

Над рекой туман молочный

С моря Белого несло,

Берег илистый, непрочный,

Как кисельный, развезло.

Сказка явью обернулась,

Явь была нехороша…

Но по-детски улыбнулась,

Сказку вспомнила душа.

ЛЮДМИЛА ГАЛКИНА

Умчаться б в детство. Там легко…

Умчаться б в детство. Там легко.

Тот миг, как день, порой мне нужен.

Там, не стесняясь никого,

Побегать босиком по лужам,

Промчаться с визгом вдоль волны,

В грозу набрать в ладони градин,

И от весны и до весны

Не замечать глубоких ссадин.

Дожди

1

Синеву — на мелкие полоски!

Светлый день — на непохожих два!

От искристой солнечной прически

Из-за тучи прядочка видна.

В прошлом зной! В природе — обновленье!

Хлынул дождь в ладони тополей.

Бойкими кузнечиками с пеньем

Разбежались капли по земле!

2

Что общего у нас с дождем?

Прислушайтесь, как бьются капли…

И мы умеем так стучать

В окно любимое — не так ли?

Что общего у нас с дождем?

И мы порой идем вслепую,

Под ярким солнечным теплом

Таим прохладу ледяную.

Учила мама нежности…

Учила мама нежности,

Отец учил прилежности,

Учили сосны стойкости,

А незабудки — верности.

Учила ива гибкости,

Учило небо вольности,

Учила бабка скупости,

Любовь учила глупости.

Учили птицы пению.

Мороз учил терпению,

Весной фиалки — хрупкости,

А жизнь учила мудрости.

НИКОЛАЙ КОВАЛЕВ

Баллада о трубаче

Туман наклоняется к логу.

Летит эскадрон по жнивью.

Сыграй мне, трубач, на дорогу

Походную песню свою.

На марше мы все не ослабли

И спать не легли на хвою.

Вот молний блестящие сабли

Скрестились в жестоком бою.

А смерть не минует, догонит,

А всадники — лавою вскачь.

Ужаленный пулей в погоне

Роняет трубу наш трубач.

Глаза открываются немо,

И шепчет он: «Мы не рабы…»

И дрогнуло серое небо

От стона пробитой трубы.

И снова бушует атака

И знамя взвивается вновь…

С пробитого нотного знака

Стекает мальчишечья кровь.

Я знаю, так было когда-то.

У юности кровь горяча.

И врезана подвига дата

В победный огонь кумача.

Мама

Порою вижу маму я во сне…

Рассвет сквозь пальцы ивовые льется.

И солнышко смеется на сосне,

И мама, будто солнышко, смеется.

И вот у всей вселенной на виду

Несет мне мама молоко в бидоне…

Головушку бедовую кладу

Под ласковые мамины ладони…

ГЕННАДИЙ КОМАРОВ

Мой отец был охотник…

Мой отец был охотник

И, хоть с виду не дюж,

Километров за сотню

Шел в таежную глушь.

Он по топким болотам

Пробирался на плес.

С ним ходил на охоту

Доморощенный пес.

Но от гари и пыли

Зачернел горизонт.

Мы отца проводили

Добровольцем на фронт.

Много дней за амбаром

Джек надрывно скулил.

Стал он диким и старым

И не ел, и не пил.

К нам пришел дядя Прохор

И сказал:

— Слышь, кума?

Это кончится плохо,

Понимаешь сама.

Джек бросался на Генку,

Одичавши с тоски.

…Сняв двустволку с простенка,

Прохор трогал курки.

Грохнул выстрел двустволки —

Джек упал у стены.

Был он в нашем поселке

Первой жертвой войны.

Сыну

Ты веселый, ты рядом со мной,

И не верится в то, что под вечер,

Не спеша возвратившись домой,

Я тебя, как бывало, не встречу.

Что не будет сердечных бесед,

Смеха громкого, острого спора

И тобою оставленных кед —

Почему-то среди коридора.

Мать на кухне заводит блины,

Скрыть пытаясь тревожные думки.

Дед, участник минувшей войны,

Стукнул вилкой о краешек рюмки.

Это значит — нам выпить пора,

Разлучаясь надолго впервые,

И за русское наше «ура»,

И за песни твои

строевые!

Я выбрал сам себе дорогу…

Я выбрал сам себе дорогу

Из всех дорог.

И в той дороге, слава богу, —

Не одинок.

Мне есть кому сердечно верить,

С кем песню петь,

Кому открыть поспешно двери

И чай согреть.

Мне есть кому отдать в поклоне

Букет гвоздик

И крикнуть в праздничной колонне:

— Привет, старик!

Поведать есть кому былое

И с кем зажечь

На елке, пахнущей смолою,

Двенадцать свеч.

Поднять бокал за ту дорогу

Из всех дорог,

Что выбрал сам. И, слава богу, —

Не одинок.

АЛЕКСАНДР КОМИССАРОВ

Там, где в травах звенит мошкара…

Там, где в травах звенит мошкара,

Вспоминаю себя я — мальчишку.

Что любил коротать вечера,

Забираясь на шаткую вышку.

Было страшно шагнуть от земли

По скрипучим ступеням к закату,

И неслись надо мной журавли,

Распластавшись по небу крылато.

И кричали, зазывно маня

В неизвестные дальние дали.

Жаль, ходить научили меня,

А крыла для полета не дали.

Вьюга пляшет на крылечке…

Вьюга пляшет на крылечке,

С громким воем рвется в сени.

Хорошо зимой у печки

Греть озябшие колени,

Слушать бряканье ухвата,

Отрешиться, позабыться…

Подойти и виновато

К теплой печке прислониться.

Мол, прости меня, родная,

Что бываю редко дома,

За делами забывая

Все, что с детства мне знакомо.

Вьюга стихнет на крылечке,

Не найдет в сенях спасенья,

Хорошо от доброй печки

Получить тепло прощенья.

Все в природе к зиме затаилось…

Все в природе к зиме затаилось.

Серебрится осенний рассвет.

Лишь черемуха чудом явилась:

В октябре вдруг ударилась в цвет.

И пускай все дождями размыло,

И стожары — как травам кресты,

Но осталась в черемухе сила

Не согласной ни с чем красоты.

Несется конь мой в буйном скаче…

Несется конь мой в буйном скаче,

Врезаясь в листьев кутерьму.

От злости даже ветер плачет,

Что не догнать меня ему.

А я, поставив ноги в стремя,

На крыльях радости лечу,

Мне даже завтрашнее время

Сегодня стало по плечу…

Еще рывок, и мы у цели,

Неси быстрей меня, скакун.

Еще не все мы песни спели,

Еще звучат аккорды струн.

Но безнадежно заскрипели.

Нас замедляя, тормоза…

Мне вслед глядели с карусели

Коня стеклянные глаза.

Какая чудная пора…

Какая чудная пора:

Лугов зеленых акварели,

И птиц восторженные трели,

И гомон радостный с утра.

Какая чудная пора!

Цикады в поле зазвенели,

Вдали леса заголубели,

Река, как слиток серебра.

Какая чудная пора!

Я хлебом не был обделен…

Я хлебом не был обделен,

Я ел его досыта, вволю,

Я не был заживо сожжен

За светлую людскую долю.

Но с кровью матери во мне

И голод, и ожоги,

И всполох выстрела во мгле,

И пуля на дороге.

Ручей к ручью, ручей к ручью…

Ручей к ручью, ручей к ручью —

И вот широкая река

Уж отразила облака

И солнца рыжую свечу.

Ручей к ручью, ручей к ручью.

Цветок к цветку, цветок к цветку —

И вот большой, цветущий луг

Среди речных лежит излук,

Открыв простор свой ветерку,

Цветок к цветку, цветок к цветку.

Стрела к стреле, стрела к стреле —

И вот несметная орда,

Горят хлеба и города,

От трупов тесно на земле.

Стрела к стреле, стрела к стреле.

Рука к руке, рука к руке —

И русский праведный народ

На битву правую встает

На том лугу, на той реке.

Рука к руке, рука к руке.

И вновь, как прежде на веку, —

Ручей к ручью, цветок к цветку.

ВИТАЛИЙ САВЧЕНКОВ

За калиткой ты сказал…

За калиткой ты сказал:

— Ваш поселок очень мал.

Я ответил: «Да, старик,

Наш поселок невелик,

Посмотри: на обелиске

В пять рядов погибших списки.

Павших май не возвращал.

Потому поселок мал».

В сыром саду, забавы ради…

В сыром саду, забавы ради,

среди деревьев ветер катит

опавших листьев колесо.

В том колесе — туман по полю,

деревня, близкая до боли,

родное милое лицо.

Перемахнув через ограду,

я встречь ему бегу по саду,

по плетям мокнущей травы.

Бегу и падаю на землю.

Дурманит мозг хмельное зелье

холодной преющей листвы.

Былое к сердцу подступило.

Через меня перекатилось

опавших листьев колесо.

Оно прошло над головою

и вдруг осыпалось листвою

на побледневшее лицо.

И будто зыбь прошла по саду.

Встаю, цепляясь за ограду,

ссутулившись иду назад.

Дух осени блуждает в ветках.

Смиряя дрожь, в одежде ветхой

молчит под серым небом сад.

В свете березок, туманом окуренных…

В свете березок, туманом окуренных,

из разнотравья тревожного лепета

белая-белая церковь Никулина

в синь устремилась тоскующим лебедем.

И тишина, навсегда потрясенная,

звон колокольный доносит из прошлого.

Снова мне видятся хаты сожженные,

снова мне слышатся песни острожные.

В пояс бурьян над деревней заброшенной,

солнце плывет в глубине бесконечности.

Долго стою я один-одинешенек

на перекрестке забвенья и вечности.

На закате тучи горячи…

На закате тучи горячи,

на закате красные грачи

мечутся и падают за поле.

Мне бежать туда —

не добежать,

мне кричать туда —

не докричать —

сердце

задыхается

от боли.

Слышу громыхающий закат,

вижу отдыхающих солдат,

пыльные поникшие деревья…

А потом свинцовый едкий дым

льется по развалинам пустым,

и грачи мелькают над деревней.

На закате тучи горячи.

На закате красные грачи.

Не каюсь, что нынче пришлось мне…

Не каюсь, что нынче пришлось мне

покинуть родимый порог, —

смычки деревянных полозьев

скользнули по струнам дорог.

То белая елка, то берег

ручья возникают из тьмы.

Играют в лесу на свирелях

веселые ветры зимы.

Шалеют вспотевшие кони

от уханья старых саней,

и падают мне на ладони

холодные искры с ветвей.

ЛИЛИЯ КУЛЕШОВА

Комсомольский проспект

Есть у города свой

Комсомольский проспект.

Он еще не обжит

И никем не воспет.

Молодой и веселый,

Как весенний рассвет,

Он, как честность, прямой —

Комсомольский проспект.

Я вижу, что меня — все меньше…

Я вижу, что меня — все меньше,

Меня все меньше,

Тебя все больше,

Хоть это и не видно внешне,

Тебя все больше,

Меня все меньше.

Приобретая супервещи,

Ты остаешься в них все дольше.

Кого из нас коснется меньше

Все то, что не поправить больше?

Но, отвергая образ прежний,

Нет истины светлей и горше —

Меня становится все меньше,

И оттого тебя — все больше.

ВАСИЛИЙ УЛАНОВ

Кровельщики

Обманчиво осеннее тепло:

сгустились тучи, небо потемнело.

К полудню снег на кровлю понесло,

сгребать его — «веселенькое» дело!

И стынет битум в варочном котле,

и рубероид не раскатишь круто.

Ему бы сутки полежать в тепле,

но дорога́ нам каждая минута.

А вдруг всерьез нагрянут холода?

Нрав у природы так непостоянен…

И вырастет у стройки «борода»,

которой нет ни в графике, ни в плане.

И обжигал нас острый ветерок,

когда мы крышу все же в срок покрыли,

растаял снег, и в золоченый рог

трубил октябрь, и дни, как летом, были!

За оградой

Огражден высоким частоколом

да еще с колючкой по зубцам

дом соседа, что стоит за школой

грозным искушеньем сорванцам.

За оградой яблоки и сливы

клонят ветки чуть не до земли.

На калитке кто-то торопливо

нацарапал мелом: «Куркули!»

По земле с багрянцем осень едет…

По земле с багрянцем осень едет

и вершит тоскливые дела.

Вот деревья, что о лете бредят,

раздевает ветер догола.

Страшно обнаженными ветвями

им махать.

Привыкнут,

ничего…

Время от меня летит кругами,

Все острей я чувствую его.

ЛЮДМИЛА СОСНОВСКАЯ

Напев

Все сложнее живу,

Может, годы повинны,

Может, просто устала

От забот и дорог.

Вдруг негромкий напев

Русской песни старинной

Всколыхнул мою душу

И сердце обжег.

Он прорвался ко мне

Через стереогромы,

Сквозь живую завесу

Чужих языков.

Как Россия сама,

Задушевный и скромный,

Не опошленный звоном

Гитарных оков.

А ведь помню, что я

Его слышала раньше,

Еще бабка моя

С ним узоры ткала.

Отчего лишь теперь

Он тревожит и ранит?

Видно, я до него

Лишь теперь доросла.

Мои сверстники,

Послевоенные дети!

Мы росли, как грибы,

Не нуждаясь ни в чем.

Как спешили мы жить,

Все изведать на свете,

Все узнать, что к чему,

Что зачем и почем!

Перед нами мелькали

Картины и лица.

Пробежались по классике

И налегке

На роялях бренчали,

Зубрили английский,

Забывая порой о родном

Языке.

Нас кружила эстрада,

Пели «Битлы» и «Бони»,

Иностранные фирмы

Диктовали фасон.

И крутились кассеты

На магнитофоне,

И хрипели певцы,

И стонал саксофон.

…Мы душою поймем,

Что умом не осилим,

И того не отнять,

Что узнали, прозрев,

И спокойно глядит

Голубая Россия,

Пока в сердце у нас

Тот старинный напев.

Я поверю, как утешенью…

Я поверю, как утешенью,

Златогорлому песнопенью

Одинокого соловья.

Полагаясь на краткий опыт,

Я поверю в зеленый шепот

Трав, склонившихся у ручья.

И, совсем потеряв сноровку,

Я поверю шальной уловке

Светляка, что похож на звезду.

И меня позабывшему другу

В трудный час протяну я руку

И на помощь ему приду.

Я поверю, хоть на мгновенье,

В запоздалое откровенье

И раскаяние врага.

И, обнявши тебя за плечи,

Я поверю случайной встрече:

Не скажи, что я не строга!

Ну а если беда настанет,

Если силы мои истают,

Как в тяжелом, больничном сне,

Если я задыхаться буду

И надеяться лишь на чудо, —

Кто-нибудь да поверит мне.

Через холмы, через равнины…

Через холмы, через равнины

светлым-светла

На дальний посвист соловьиный

река текла.

И новый день она встречала

под свет зарниц,

И на плечах своих качала

усталых птиц.

Ее деревья осеняли

своей листвой,

К ней звери тропкою шагали

на водопой.

С размаху билась о каменья —

и шла в обход,

И близлежащим поселеньям

дарила брод.

Озера голубые нити

тянули к ней,

Сулили тихую обитель

на много дней.

Ей реки помощь предлагали:

— Ты так мала!

Она, желтея берегами,

вперед текла.

Был легкий бег ее проворен,

вода чиста.

И вот вдали мелькнуло море —

ее мечта.

Она к волнам его рванулась:

— Я так ждала!

В соленом море окунулась —

и умерла.

Всё мы бьемся о жизнь…

Всё мы бьемся о жизнь,

Как синица в оконную раму.

Всё нам кажется: миг —

И мы в синее небо взлетим.

Всё нам кажется: день —

И о встрече придет телеграмма.

Всё нам кажется: час —

И плохое уже позади.

Что еще впереди,

Что мы сделать уже опоздали?

Как пронзительно чист

Снег на черную землю летит.

Мне бы раньше понять.

Мир летит по спирали,

Вот окончен виток,

И опять я в начале пути.

Уж сколько весен минуло…

Уж сколько весен минуло…

Я в том осталась вечере

Нежданною, немилою,

Чужой и недоверчивой.

Все тот же голос чудится,

Надежда та же теплится:

Забудется, забудется,

И слюбится, и стерпится.

Уж сколько весен минуло:

Зеленых, ярких, ветреных…

Была любовь — да сгинула.

А я жива — и нет меня.

Опять, теплом раскованы,

Деревья машут ветками.

Смешливая, рисковая

Была когда-то — нет меня.

И время, как застывшее…

Как долго вечер тянется!

Душа моя остывшая

Кому теперь приглянется?

А ты живешь уверенно,

Без сожаленья ложного,

И поступью размеренной

Уходишь, словно прошлое.

И у тебя не водятся

Слова пустые, зряшные…

И ты, такой сегодняшний,

Прости меня, вчерашнюю.

Звезда

Ночь высекла на небе искры,

домой пора…

И каждый шаг, как будто выстрел

в тиши двора.

А там, за месяцем, направо,

горит всегда

Слегка торжественно и здраво

моя звезда,

Что до рассвета будет грозно

за мной следить.

Звезде, наверное, не просто

моею быть.

Мне путь нехлопотный и ровный

дарит звезда.

А я иду своей дорогой —

и не туда.

И мне услужливо посветит

она лучом.

Ведь за меня она в ответе,

а я при чем?

Откликной гребень

То прошедшее лето

Долго было со мной,

Долго в сердце не гас

Им подаренный свет.

У хребта Таганай

Гребень есть Откликной,

Я кричала — и эхо

Отзывалось в ответ.

И стоял Таганай,

Словно дивное диво,

Так красив и могуч,

Что щемило в груди.

Я была, как трава,

Зелена и правдива,

И удачи, и беды —

Было все впереди.

Что с тех пор изменилось, —

Отчета не требуй.

Но теперь голос твой

Растворился в ночи.

Моя светлая даль,

Откликной ты мой гребень!

Отчего, отчего ты молчишь?

Ну, взорви тишину,

Как проклятье молчанью,

Накричись ты за дни,

Когда множество раз

Приходилось тебе

Повторять окончанья

У пустых и бессмысленных фраз.

Правду ты не поймешь,

А неправду — не примешь.

Птицы лето к тебе

Привели на постой.

И далеко плывет

Запах горькой полыни,

Перемешанный с пряным

Дурманом цветов.

ВАЛЕРИЙ КУЗНЕЦОВ

Отец

Отец ведро заденет кружкой —

огромной каплею росы

сверкнут меж ободом и дужкой

его трофейные часы…

Храним тепло скупой постели:

сверх одеяла, до лица,

отец укроет нас шинелью

всевойскового образца.

Сверкнет планшета целлулоид,

молодцевато скрипнет хром,

отец уйдет туда, где ловит

ветра его аэродром.

Мы вновь спеленатые снами,

сквозь них нам слышится едва:

летают летчики над нами

на очень маленьких ЛИ-2.

Хозяйка щедро и стыдливо…

Хозяйка щедро и стыдливо

сдавала флигель во дворе,

где серебристая олива

листвой кичилась в октябре.

И получилось: в день за трешку,

на пару солнечных недель,

купил я берег, и дорожку,

и море, севшее на мель.

Плюс — во дворе водоколонку,

что певчей трещиной в трубе

ночами медленно и звонко

напоминала о себе.

Я наплел тебе массу историй…

Я наплел тебе массу историй,

толковал тебе вещие сны…

Зелен лес,

как Саргассово море,

а на море одни буруны…

Чем-то вечным торгует палатка

возле дома с оградой резной;

Мне, признаться, с тобою не сладко.

Каково же тебе-то со мной?

Весь этот быт, как склад пороховой…

Весь этот быт, как склад пороховой.

В нем тишина и та, как перед стычкой;

боюсь, не ты, так кто-нибудь другой

поблизости побалуется спичкой.

И, словно лес, он выгорит дотла.

Я прорубал в нем узкую аллею.

Я в этой жизни мало так умею,

но даже это ты не поняла…

Пора цветения липы…

Пора цветения липы.

Ее соцветия целебны,

и мы собираем их.

Сотни наших проблем подождут.

Мы молоды и знаем — всему свое время…

Давно отцвела липа.

Я по-прежнему болен

и до сих пор решаю старые проблемы.

Боюсь, никто на свете не убедит меня в том,

что липовый цвет обладает волшебными

свойствами…

Электричка везет меня красивейшей местностью…

Электричка везет меня красивейшей местностью.

«Жить здесь — мечта моей жизни!» —

думаю неизменно, оглядывая домики

и почти дикую природу.

«Жить здесь — мечта всей моей жизни!» —

повторяю это, зная:

Мечта так и останется мечтой,

хотя электричка идет сюда

ровным счетом пятнадцать минут…

ВЛАДИМИР КУРБАТОВ

Отцовские деревья

Знакомый дом.

Деревья возле дома.

Не вспоминай, что видели они,

когда луна светила невесомо,

венчая нашей молодости дни!

Мой старый двор…

Но все теперь в нем ново,

и люди в доме новые уже.

— Курбатов я. Не знаете такого?

Мы жили здесь на первом этаже…

Еще не знают

и уже не помнят.

И я к деревьям повернусь лицом.

К деревьям,

что смотрели в окна комнат.

К деревьям,

что посажены отцом.

И будет миг и сладок,

и печален,

Тихонько вздрогнет ветка под птенцом,

и я пойму:

они меня узнали —

деревья,

что посажены отцом.

Когда ночь…

Когда ночь

В фиолетовый дым

Одевает

громады фасадов,

Этот город так мною

любим,

Что вовеки другого

не надо.

Я иду

по его декабрю,

Я скольжу

На его поворотах,

Я на свет мимоходом

смотрю…

Он за стеклами

в окнах,

Как в сотах.

Ночью город

почти невесом,

Сонно улицы темные

дышат,

И сквозь тучи

луны колесо

По заснеженным

катится крышам.

Этот город…

Ночами высок,

Потому что

невидимы горы.

И пульсирует

кровью висок:

Моя память,

вместившая город.

Я иду

по его декабрю,

И плыву

В фиолетовой дымке,

И, чудак,

сам с собой

говорю…

И рождается

в выдохе имя:

«Златоуст»…

Затянув потуже пояса…

Затянув потуже пояса,

неужель отступимся от братства,

если есть хоть малое богатство, —

хлеб да соль, да птичьи голоса?

Да рассвет, сменяющий закат,

да такая трудная дорога…

К черту шлем и дьявола, и бога,

но попутчик дорог нам, как брат.

Мы в пути слова соединим.

За ошибки насмерть не осудим.

Выйдет срок — ошибки позабудем.

Только тех, кто предал, не простим.

Костер осени

Опять сентябрь пылает пламенем,

и в нем горят, горят дотла

уже не нужные желания,

пустые мысли и дела.

Костры иные — для свечения,

костры другие — для тепла,

а этот дан для очищения

от накопившегося зла.

Березки раскалились досветла,

и осень я благодарю,

что весь сгорю…

Но ведь не до смерти —

До обновления сгорю!

Мудрость встреч — это мудрость разлук…

Мудрость встреч — это мудрость разлук.

Этой мудрости нужно учиться:

взять и выпустить птицу из рук,

чтоб увидеть, что это за птица.

ВАЛЕНТИН ЛЕГКОБИТ

Я твердо убежден в одном…

Я твердо убежден в одном —

Светлее нет российской сини.

Мне хлеб,

и соль,

и отчий дом

Мой милый край,

Моя Россия.

Ну как Россию не любить

За смех, за боль, за перегрузки!

Но для того, чтоб русским быть,

Так мало говорить по-русски.

Надеюсь на что-то…

Надеюсь на что-то:

На счастье, на радость.

Невзгоды, заботы,

Обиды, усталость.

Хорошая весть,

Дорогое участье…

А счастье и есть —

Ожидание счастья.

Погибшим — лежать, обелискам — стоять…

Погибшим — лежать, обелискам — стоять

И в небо глядеть высоко и тревожно.

Бессмертье нельзя никому нагадать,

Его иногда предугадывать можно.

Не вечен никто, но не в бронзе отлиты,

А в этих моих сумасшедших ночах

Колясками вечно скрипят инвалиды,

Седые мальцы костылями стучат.

И вдовы от горя теряют рассудок.

И матери смерти не могут найти.

А век не нашел дополнительных суток,

Чтоб все, кого ждали, успели прийти.

Поэтому, веря добру в человеке,

Они все идут по огню, по снегам.

Простите, потомки, коль в будущем веке

Они невзначай постучатся и к вам.

Клубы пара, как души волн…

Клубы пара, как души волн,

Поднимаются над водою.

Клен отвесил реке поклон

И притих, истомлен жарою.

Искра молнии голубой

Горизонт невзначай кольнула.

Рожь печально к земле прильнула —

Ветер начал чинить разбой.

А ромашки в минуты эти

Белоснежны и так красивы,

Словно не было на планете

Ни Дахау, ни Хиросимы.

Остывают виски…

Остывают виски.

Звездопады прошли.

Я рисую снежинки

На бархате снега.

Возвращенье весны —

Во вращенье земли

И еще в озаренье

Души человека.

Но себя не вернешь

На былые пути.

Время — наша надежда

И наша расплата.

Можно стрелки, конечно,

Назад отвести,

Только кто-то тогда

Опоздает куда-то.

Прости меня, мальчик…

Прости меня, мальчик.

Прости меня, сын.

Я тяжесть ошибки своей

Понимаю.

Прости,

Что осыпались иглы седин,

А я тебя

Только во сне обнимаю.

Прости,

Что не сможешь меня превзойти,

И ни презирать,

Ни высоко гордиться.

За вечную нашу разлуку прости.

За то, что тебе

Никогда

Не родиться.

Страшна не ночь…

Страшна не ночь,

а то, что не светает.

…Темны и сквер,

и память, и вокзал.

И кажется, что хуже не бывает,

Что не гудки округу разрывают,

А те слова, что я не досказал.

Мы постигли…

Мы постигли

Ночей заповедную речь,

Все, казалось,

В природе и вечно,

И мило…

Сотни этих счастливых

И радостных встреч

Нам всего на одно расставанье

Хватило.

Две буквы в созвучных словах переставил…

Две буквы в созвучных словах переставил,

А смысл изменился: «согреть» и «сгореть».

Сгореть бы,

чтоб лед в чьем-то сердце растаял,

И чтобы, сгорая, кого-то согреть.

Нетрудно понимать…

Нетрудно понимать.

Труднее — заблуждаться.

Еще трудней на крах

Большой мечты глядеть.

Синеет высь горы —

Не дай бог ей сорваться,

Чернеют крылья крыш —

Не дай им бог взлететь.

Войду, как в храм, как в рай…

Войду, как в храм, как в рай,

Устало брошусь в ноги,

Огарок теплоты

Не смея попросить.

Бивачные костры

И пыльные дороги

Неужто никогда

Не сможешь ты простить!

Не сразу мой приход

На ночи дни нанижет,

Не сразу в этот раз

Поверишь ты судьбе,

Что нынешней тебе

Я поклоняюсь ниже,

Чем той,

блиставшей некогда,

тебе.

Казалось, все прошло,

Казалось, песня спета,

Казалось, никогда

Не задохнусь, любя…

Как по одной строке

Я узнаю поэта,

Так по одной любви

Я узнаю тебя.

После ранних утех…

После ранних утех

Горечь поздно растает.

Сил осталось на смех,

А на слезы уже не хватает.

Вишня запахи льет,

Пустоцветьем сверкая.

Думал я, что цветет,

Присмотрелся — седая.

Разных дорог…

Дочери

Разных дорог —

И окольных, и главных —

Сколько их было

У каждого дня.

Недра — для сильных.

Небо — для славных.

Ветер поверхности —

Он для меня.

Листьев зеленых

И листьев опавших —

Сколько их было,

До крови родных!

Жизнь — для влюбленных.

Смерть — для уставших.

Все остальное —

Для всех остальных.

Лжедрузьям

Сухие слова из большого доклада,

На них бы так быстро картошку сварили!

Спасибо, я сыт —

в дни, что жил как не надо,

Вы так хорошо обо мне говорили.

А взгляды, как мушки старинных пищалей,

А выправка старых ретивых служивых!

Вы мне потому все ошибки прощали,

Что были достоинств простить мне не в силах.

Мне душу другие теплом расковали,

И я утверждаю, с прошедшим расставшись:

За долгие годы общения с вами

Не стала душа ни моложе, ни старше.

Вновь тополиный пух…

Вновь тополиный пух.

Спичку — и вспыхнет воздух.

Кажется, все вокруг

В гаснущих звездах.

Кажется, тополь стал

Сказочным одуванчиком.

Я перед ним предстал

Маленьким великанчиком.

Как много горя видели глаза…

Как много горя видели глаза,

Но в них такая светлая слеза!

ЮРИЙ ЗЫКОВ

От кирки и лопаты…

От кирки и лопаты

Мы уйдем насовсем.

Нам варить сверхбулаты

В мире радиосхем.

Но останется, братцы,

Комсомольский замес —

По-корчагински драться

За научный прогресс.

И поставят потомки

В музей без проблем

Лазер вместе с котомкой,

А кирку — с ЭВМ…

Время, вечная птица,

Набирай высоту!

Знай, что мы будем биться,

По-корчагински биться

За свою правоту.

Песня комсомольская

Где-то песня стелется

На ветру

Красною метелицей

Поутру.

Поднимаясь кручами

К небесам,

Новый ритм разучивай:

БАМ! БАМ! БАМ!

Снова песня пламенем

Обожгла —

Это юность мамина

К нам вошла

Кино

Виталию Рязанову, погибшему на советско-китайской границе

Фуражка с перебитым козырьком.

Билет с отметкой об уплате взносов.

Глядит мальчишка, добрый и курносый,

С любительского снимка под стеклом…

Подсумки, пули, несколько гранат,

Цитатник, где великий кормчий замер,

И просто так — отрывки из цитат,

Прижатые боками кинокамер.

Я видел это страшное кино

И чуть не плакал в полутемном зале,

Когда нам смерть с экрана показали —

В цепи судеб нелепое звено.

Китайский оператор снять успел,

Как кто-то падал с каменистой кручи.

Да сам он оказался невезучим,

Попал к кому-то тоже на прицел,

И кадр перевернулся в этой буче,

И в кадре только тучи,

ту-чи,

ту-

-чи…

Морошка

Отыщу я древнюю сторожку,

Рядом с нею зыбкую дорожку

И, грибную сырость ощутив,

Побреду по ягоду морошку,

Слушая бесхитростный мотив.

Что за песня в трескотне сорочьей,

В свете полуутра-полуночи,

В шелесте березок и осин…

Отчего же в горле так щекочет?

Отчего под сердцем что-то точит,

Добавляя в волосы седин?

Эх, морошка, ягода лесная,

Ты блестишь в болотах Таганая,

Запах твой всегда меня разил…

Тает жизнь в пробитом пулей теле —

Пушкин, умирающий в постели,

Ложечку морошки попросил…

Жизнь проснулась в утреннем болоте,

Грусть прошла, и на веселой ноте

Солнце зазвенело у венца.

Все, что было раньше, — позабыто,

Мы едим морошку с аппетитом…

Жизнь идет — ни края, ни конца.

Туманный остров в синей обечайке…

Туманный остров в синей обечайке

Погонит ветры от скалы к скале.

Закружатся реликтовые чайки —

Единственные чайки на земле.

Мы все лежим,

прикрыв от солнца лица,

Забыв, что, убежав за поворот,

Недремлющая чуткая граница

Совсем другими мыслями живет.

Что где-то там, овеянная славой,

Мечтающая утром о росе,

Ютится пограничная застава,

Прижавшись к раскаленной полосе.

Лошадка с отпотевшим в скачке крупом

Мохнатых ног не чует под собой,

И в вечном ожидании мангруппа[2],

Готовая принять неравный бой.

Смеемся мы,

рассказываем байки,

От озера,

от солнца разомлев…

Хватают рыб реликтовые чайки —

Единственные чайки на земле.

Свято место пусто не бывает…

Свято место пусто не бывает —

Кто-то убывает, прибывает,

Кто-то мир по крохам собирает

В маленький мирочек — не дыши.

Кто-то, нанеся полоску грима,

Выдает себя за пилигрима,

В странствиях своих проходит мимо,

По пути немало нагрешив.

Свято место пусто не бывает…

Это место ставил ты на сваи,

Здесь ты был почти недосягаем,

Собственным «величием» светясь.

Но найдутся новые святоши,

Все твои заботы укокошат

И освободят от звездной ноши

На земных обыденных путях.

Свято место пусто не бывает…

Транспорт мой — обычные трамваи,

Верный пес встречает добрым лаем,

А в печи наваристые щи,

По утрам водичка ключевая,

По ночам — работа огневая…

Свято место пусто не бывает,

Лучше это место не ищи.

В минусе градусник…

В минусе градусник —

Десять по Цельсию.

Радуйся, радуйся,

В горы нацелься.

С лыж застоявшихся

Сбрось паутину —

Жизнь настоящая

В снежной путине.

Я — за отплытие

В снежное море,

Я — за открытие

Новых предгорий.

Я — за фанатиков

С детскою жилкой,

Тех, что, как фантики,

Копят снежинки.

Шестиугольники —

Микросугробы

С дерзостью школьника

Весело пробуй…

Кто-нибудь скажет

В начале недели:

«Друг мой, вы, кажется,

Помолодели?»

Каменная река

Белый вечер обломки скал

У подножия расплескал.

Там, внизу, белей молока

Мчится каменная река.

И ребята, как бурлаки,

Тянут берегом рюкзаки.

Пусть трудней не найти работ,

Только тянет нас всех вперед

Очищение от забот.

Речка каменная, разреши

Сбросить камень с моей души!

Посмотрите, камней не счесть.

Сколько душ исцелилось здесь?

Хата с краю

Хата с краю — ее не достанет огонь

И ее не разбудят тревожные

звуки набата…

А по лесу несется стреноженный

загнанный конь,

Унося седока

за районным седым Гиппократом.

Хата с краю — здесь пьют и спокойно едят,

Произносят здесь тосты, смеясь над

чужою бедою…

А сквозь самое пекло,

спасая чужих жеребят,

Рвутся люди, себя обливая холодной водою.

Хата с краю. Не ты ль притаилась во мне?

Хата с краю. В тебе я полжизни играю?

Что мне мир,

полыхающий, тающий в жарком огне,

Если люлька моя колыхалась в той хате,

что с краю.

Я, как сфинкс, я спокоен, я болью чужой

не пронзен.

Надо мной никогда не сгущаются черные тучи.

Если вспыхнет мой дом, знаю, дом этот

будет спасен.

Хаты с краю живучи.

СВЕТЛАНА ЕРШОВА

Вот как в жизни бывает… Вдруг…

Вот как в жизни бывает… Вдруг —

Сразу недругом станет друг.

Ты, как сокол, летел за мной —

Опоили дурман-травой.

Есть поверие на Руси —

Коли милого хочешь спасти,

В чащу леса иди босой

И вернись с одолень-травой.

Новый день к оконцу приник.

Я приду к тебе, точно крик.

Помолчи. Не нужны слова.

Я — твоя одолень-трава.

«Эх, друг…» — я говорила невзначай…

«Эх, друг…» — я говорила невзначай.

«Эх, друг!» — я повторяла слишком часто.

Просила пониманья и участья,

А друг моих невзгод не замечал.

Я говорила: «Выпьем все до дна:

Печали, смех.

И будем долго живы».

Откуда знать, что вы с начала лживы,

Что с вами я давно уже одна.

А я хмелела, нет, не от вина,

Хмелела от ревнивого участья.

Казалось, что захлебывалась счастьем

Общенья с вами. А была одна.

«Эх, друг», — забывшись, вновь произношу.

Лишь изредка, теперь не так уж часто.

Я не прошу великого участья —

Немного понимания прошу.

Я была больна — зимой…

Я была больна — зимой.

Зимним холодом и стужей.

Ветер завывал — натужен.

Сыпал снег над головой.

Я была больна — зимой.

Зябким днем и зыбким светом.

И вопросы без ответов

Забрели ко мне домой.

Я была больна — зимой.

Так больна, что не припомню, —

То ли днем, то ль ночью темной

Мы расстались, милый мой.

Я была больна — зимой.

А теперь болею — летом.

Звонко в воздухе прогретом

Сыплет дождь над головой.

АЛЕКСАНДР ТАВРОВСКИЙ

Нельзя уничтожать черновики…

Нельзя уничтожать черновики:

На это нет ни права, ни причины.

Как на воде,

в них все же различимы

Следы души в движении руки.

В них все, что мы могли, но не смогли,

Или назло неверию свершили,

Они в крутое время с нами жили

И за удачу нашу полегли.

В них дикая, но добрая душа,

И каждый стих — пронзителен, как бездна!

В них все тебе дается безвозмездно

И не приносит тоже ни гроша.

Все чаще снится мне ночами…

Все чаще снится мне ночами:

К двери неслышно семеня,

Как звездочет звезду встречает,

Встречает бабушка меня.

И, как всегда, моя бабуся

Мне куртку стряхивает с плеч.

«Спасибо, внучек, что вернулся!

Теперь бы можно и прилечь…»

А за окном темно и тает:

Срываются сосульки с крыш.

И я насмешливо пытаю:

«За что меня благодаришь?

Ну как в тебе хватает мочи

Ждать у окошка дотемна?»

Она мне руку гладит молча

И молча смотрит на меня.

И так же молча и тревожно

Она все смотрит за порог,

Где глохнет мир неосторожный

От воя атомных тревог.

Закрыть глаза…

Закрыть глаза…

уйти в себя,

как в бой,

В котором выжить — легче,

чем не сдаться.

Как трудно вдруг

наедине с собой,

Все одолев,

самим собой остаться.

О этот мир,

клокочущий в груди,

Где никогда я не был одинокий,

Где сам себе на помощь приходил

И сам себе отказывал в подмоге.

Я перенес туда степную ширь,

Осенний берег моря

необжитый —

Под своды нерушимые души

И под ее надежную защиту!

Я думал:

все подвержено войне —

От маленькой планеты до Вселенной!

Но даже перед гибелью

во мне —

Земля пребудет

неприкосновенной.

Пусть никогда не протрубят отбой!

Когда в недобрый час,

порою злою

Я остаюсь

наедине с собой —

Я остаюсь

наедине с Землею!

Век летит под откос?..

Век летит под откос?

Век не кончит добром?

Как смертельный вопрос

Мир поставлен ребром.

Мир поставлен ребром,

А от смерти, друзья,

Ни стихом,

ни рублем

Откупиться нельзя.

Ни ценою потерь,

Ни оправданным злом…

И край света теперь —

Не за первым углом.

Он во мне и тебе,

Он за мной и тобой.

Мы край света теперь

Называем

судьбой.

Пламя атомных баз

Разметалось вдали!

Может,

кто-то из нас

Станет краем Земли.

Снег уходит в землю…

Снег уходит в землю,

словно в память,

Непонятной силой обуян.

И его к себе

зовет и манит

Добрый Ледовитый океан.

И, презрев

покой и постоянство,

Забывая наши берега,

Бороздя подземные пространства,

К океану движутся снега.

Все снега с полей и трасс широких,

С плоских крыш

и угловатых гор,

Без огней,

без шума,

без дороги

Движутся весне наперекор,

Чтоб, перебродив в безумном беге,

В океане вырвавшись на свет,

Раствориться тихо

в вечном снеге:

Без границ,

без боли,

без примет.

Осыпается глинистый берег…

Осыпается глинистый берег,

Волга жаждет больших перемен.

В стольных градах российских «америк»

Осыпаются фрески со стен.

Купола, как забытые пашни.

На крови, на огне, на беде.

Оседают столетние башни,

И сползают деревья к воде.

Равнодушно, без скорби и гнева,

Пролетает речная струя.

Кем вы были,

откуда и где вы,

Оживлявшие эти края?

В вечном мире, беззвездном и тесном,

Вы искали покоя душе,

И, наверно, свободного места

Там для нас не осталось уже.

Потому сквозь небесные лики

В сотворенном на стенах раю

Вижу, грешный, не космос великий,

Только трудную землю мою.

Где всегда и надежно, и страшно,

Где равно и к добру, и к беде

Оседают столетние башни

И сползают деревья к воде.

Разогнавшись по пути до звона…

Разогнавшись по пути до звона,

Так,

что сзади вьюги замели,

Самолет рванулся окрыленно —

И не оторвался от земли.

Он еще казался злым и гордым,

Но турбины клокотали зря:

То ли небо стало

слишком твердым,

То ли слишком мягкою земля!

Но через мгновение,

не боле,

Там,

где голубеют небеса,

Словно след его железной воли,

Белая пробилась полоса.

Белая стала Камой…

Белая стала Камой,

Но ни волна, ни миг.

Ни облака, ни камень

Не разделяли их.

Словно сама природа

Их от вражды берегла:

Общая непогода,

Общие берега.

И быстрота теченья,

И по утрам туман.

Общее предназначенье —

Не увидать океан.

И, как мечту и муку,

Где-то на грани вод

Передавать друг другу

Право бежать вперед.

Песня

Никуда мне не деться

От родимой страны,

Где прошло мое детство

В трех шагах от войны,

Где от горя добреют,

Где, склоняясь с небес,

Облака голубеют,

Как березовый лес,

Где за мирные дали

Не возьмут ни гроша,

Где от блеска медалей

Вдруг светлеет душа.

Ах, Отчизна-Отечество!

Огневая судьба!

Еще полчеловечества

Грозно целит в тебя,

И проносится мимо

Наших тихих квартир

Этот непримиримый

И немеркнущий мир.

БРОНИСЛАВ САМОЙЛОВ

Серебряные трубы…

Серебряные трубы —

К губам,

К губам,

К губам!

Сигнал «подъем»

Разбудит

Сибирь,

Урал,

Кубань.

И снова

В седла бросит,

На стремена зари,

А ветры бьют с откоса

Свинцом одним —

Смотри!

Клинок каленой стали —

Падучая звезда —

Подъем!

Мы не устали,

Иными мы не стали —

Не станем

Никогда!

Перепляс

Переборы, переборы,

Перед бором речка Ай,

Будет споро — да не скоро,

А как скоро —

Примечай!

Поплывут тогда по речке

Две березовых дощечки,

В старом доме, недалечко,

Пляски вертится колечко.

И в углу своем укромном —

Где же кроме? —

Гармонист меха надломит,

Поведет узор:

То ли радуга над домом,

То ли в доме разговор?

— Ой вы воры-разговоры,

Вы куда любовь свели?

— За тесовые заборы,

Через мостики за горы,

Куда мама не велит…

Переборы, переборы,

Пол сначала, будто топь,

Грусть любую переборют

Каблуки,

Сорвавшись в дробь.

А наряды?

Да навряд ли —

Ситца к празднику кусок —

Уравняет всех двухрядка

Да березовый лесок.

— Я сама себе не рада,

Не пляшу, не хохочу,

В комсомольскую бригаду

Я к миленочку хочу!

— Дорогих платков не надо,

Ни к чему мне их иметь,

Темной ноченькой наряды

Все равно не разглядеть!

КИМ МАКАРОВ

На родине

Здесь все, как прежде, — детства чудо:

Река, деревня, дальний лес

И даже тусклая полуда

Тяжелых северных небес.

Уйду ли в ночь:

Над миром странным

Теней и шорохов луны

Цветут костры,

горят сараны,

Мерцают в поле валуны.

И над речною темной кручей

Стоит сосна,

туман в ногах.

Ударят весла в плесе звучно,

Вздохнет устало выпь в кустах.

Светает… Небо выше, выше…

Вокруг сквозит ночная тень.

С постели трав — уже я слышу —

Взлетают птицы славить день.

Река выплескивает солнце!

И рыбьей рябью золотясь,

Струится плес… на самом донце

Лежит, как самородок, язь!

…Все мне до боли так знакомо…

Река, тропинка, взгор, погост…

Я не в гостях — я снова дома,

Но в каждом доме все же гость.

Она не красива…

Она не красива, —

Пугается взоров,

Обходит мужчин,

Сторонится друзей…

В глазах ее темных

Усталое горе,

Как будто себя

Схоронила уже.

…И черное платье

Не модной длины,

И черные туфли

Совсем не модны.

Но каждое утро

(совсем не случайно)

На столик рабочий,

На книги, листы

Ложится букетик,

Являются тайно

Любимые ею

Купавы цветы.

ВЛАДИМИР МАКСИМЦОВ

Я родился

Я родился,

Это ж надо, господи!

Я — родился!

Ну и чудеса!

Под окном больницы

Ржали лошади

И людей гремели голоса.

Разливалось

В белоснежной комнате

Мира неизвестного тепло…

Я родился.

Это ж надо,

господи,

Чтобы так чертовски повезло!

Памяти деда

— Скорей бы дождик этот перестал, —

Сказал мой дед,

ворочаясь на печке.

А ливень крышу ветхую хлестал

И в лужах под окном гонял колечки.

А я еще так мало понимал,

Что дед на печке мне казался богом.

Он на руки меня приподнимал,

И я его седые пряди трогал.

И помню свет: неяркий, теплый свет,

Что согревал вечернюю беседу…

Шипела печь, и кто-то много лет

Костяшками воды стучался к деду.

Кто посмеет к тебе ревновать…

Кто посмеет к тебе ревновать —

Совершит смехотворное дело!

Нам с тобой не пришлось танцевать

Тот единственный танец белый.

Школьный бал, как прощальный крик

Человека, который проснулся,

И в последний, торжественный миг,

Я ладони твоей коснулся.

Только миг! А рука в огне,

И глаза застилает пламя…

Тень учителя на стене

Иронично плывет над нами.

Пленный олень

Олень глядит из клетки на меня,

И этот сон все ярче год от года.

Стальные прутья от рогов звенят,

Когда ему мерещится свобода.

Он зло и гордо смотрит на людей,

Копытами опилки разгребая.

Не спит, не прикасается к еде,

Ведро с водою, как врага, сшибает.

Оставь меня, мой бешеный олень!

Невыносима пленная природа…

Но вот опять его мелькает тень,

Все яростней, все резче год от года.

НАТАЛИЯ КОМАРОВА

Хорошо зимою дома…

Хорошо зимою дома.

А на кухне так тепло!

Дышит сладкою истомой

Запотевшее окно.

От огромного бокала

Пар восходит, словно сон,

И сияет вполнакала

В блюдце солнечный лимон.

Мы сидим тихонько рядом

За столом с тобой вдвоем.

Приходите,

если надо,

В гости к нам.

Чайку попьем!

Поверь же наконец в мою любовь…

Поверь же наконец в мою любовь.

Поверь сегодня…

Первого апреля.

Весь день наполнен

Солнцем и тобой,

Капелью с крыш срывается:

— Не ве-рю!..

Опять твое упрямое:

— Нельзя…

Я соглашаюсь:

— Да, должно быть, поздно…

Осколок света

Ослепил глаза,

И потому — непрошеные слезы…

Бывало, радужная птица…

Бывало, радужная птица

Мне тихо на плечо садится.

И шепчет голосом Сирены

О самом необыкновенном —

О будущем моем поет.

Любила слушать я ее.

Да, что греха таить, —

любила…

Но про меня она забыла.

И прилетать другая стала.

Большая, белая.

Устало

Садится молча надо мной

И лишь качает головой…

ВИКТОР ЩЕГОЛЕВ

Гуляю по оттаявшим лесам…

Гуляю по оттаявшим лесам,

По перелескам,

радостным и юным.

Весной живу по солнечным часам

И по часам — о вдохновенье! — лунным!

Весною сам себя не узнаю,

Бродя по этим сказочным дорогам,

Весной весь мир я заново творю,

Себя безбожно объявляя богом!

И вот учебный бой окончен…

И вот учебный бой окончен:

Упорный,

многодневный бой,

И можно сбросить просто очень

Усталость в речке озорной.

Сорвать ромашки венчик скромный

И вдруг почувствовать щекой

Такой родной, такой огромный

И теплый-теплый

шар

земной.

А зачем за тридевять земель…

А зачем за тридевять земель

Уезжать испытывать характер,

Иль на вдохновенную работу

Оскудел старинушка-Урал!

Глянь, как яро плещется металл, —

Скоро из него родится трактор,

А в душе волнующая песня

Незаметно, исподволь родится…

Что за счастье с огоньком трудиться,

Молодой земляк мой и ровесник!

Майра

Твое имя звучит Майра́.

О, порывистая казашка!

В нем ночной перепляс костра

И ветров ароматных пляска.

Твое имя звучит Майра.

Это значит — родилась в мае.

Ликовала в степи домбра́,

Откликалась вдали другая.

Ты в желаньях, как степь, вольна,

Заводная, с веселой кровью,

А в глазах у тебя — весна,

Та, что люди зовут любовью.

НИНА ЯГОДИНЦЕВА

Вечный огонь

Безмолвно

за руки держась,

Стоим у темного гранита.

Как будто это возле нас

Рванула черная граната —

И даже время не спасло,

И пламя встало между нами,

И светлый беззащитный лоб

Закрыло каменное знамя.

В Покое Медленной Реки

Забвенья и сомненья наши,

Тепло уверенной руки,

Тепло огня гранитной чаши.

Я у огня ладони грею…

Я у огня ладони грею,

Мне было плохо без огня.

Ты стань, пожалуйста,

добрее,

Ты пожалей чуть-чуть меня.

Я так озябла и устала,

Что больше нету сил идти.

Я все слова порастеряла

В степи заснеженной… Прости.

Не прогоняй меня, не надо,

И сердце гордое не тронь!

Ведь так же, может, где-то рядом

Твою любовь согрел огонь.

Я знаю: так не любят, так не ждут…

Я знаю: так не любят, так не ждут.

И вдруг роняю солнце, словно блюдце!

На счастье это или на беду?

Так — расстаются.

Устанет время бесконечно течь,

Уйдет его магическая сила,

И даже ветер не коснется плеч —

Я так просила.

Исчезнут недосказанность и ложь.

Но если спросит беспокойный ветер:

— Ты любишь, ненавидишь или ждешь? —

Что мне ответить?..

АЛЕКСЕЙ СЕЛИЧКИН

Река

Знаю — долго пришлось леденеть,

Завывание вьюжное слушать.

Как ты русло смогла уберечь?

Где ты сил набрала одолеть,

Победить ледяное удушье?

А в ответ гоготанье гусей,

Взмахи крыльев и окрик пастуший.

Лес не мог постоять за себя…

Лес не мог постоять за себя.

Все валили — березы и ели.

Лес редел. А с конца декабря

Задыхались до марта метели.

Не вмещается боль в кулаки.

Непривычно. Тревожно и пусто.

Будто шкура змеи, — от реки —

Серый след пересохшего русла.

«Я видала…»

«Я видала,

вчера залезал,

Сиганул, как к принцессе,

в окошко.

Во идет как…

Не прячет глаза.

Постыдилась людей бы немножко.

Есть дите.

И откудова прыть?

Сгубит парня,

а малый — путевый.

Я ему по-хорошему:

Вить!

Нешто можно так жить бестолково?»

Тишина.

Женский вздох под окном:

«Подросли

непутевые детки…»

Я не знаю,

что было потом.

Вам доскажут об этом соседки.

ЛАРИСА ШВЕЦ

А я была, всегда была…

А я была, всегда была

Над вечной памятью веков.

Я миллионы лет жила

Под светом звездных маяков.

В травинке каждой — я была,

В багровом зареве зари.

Несмелый первый взмах крыла —

Рожденным был в моей крови.

Была, когда Земля спала,

Не слыша голоса людей.

Была, когда она несла

Костры немеркнущих огней.

Да, я была! Как мне не быть?

К ногам я вечности склонюсь.

Я в мире этом буду жить,

Во всем, что будет, — повторюсь!

Все — случай…

Все — случай.

Случай? Как же так?

И жизнь окажется случайной?

В любой беде я вижу знак

Своей ошибки. Злой. Печальной.

Исправить? Нет! Принять в расчет,

Чтоб не случилось повторенья?

Да, жизнь давно открыла счет,

И мне не нужно снисхожденья.

Хочу я многое понять:

И горечь знать, и знать надежду.

И пусть придется объяснять

Простые формулы невеждам.

Но в каждой жизни звездный час

Приходит, будто озаренье.

Пусть он приходит только раз,

Но в нем — вся жизнь!

И — продолженье.

«Нереально! Фантазерка!»…

«Нереально! Фантазерка!» —

Ты кричал.

Разбивалась пена горько

О причал.

«Ну скажи одно лишь слово!

Все молчишь?!»

Я молчала. Было снова

Больно лишь.

Я молчала, потому что

Я права.

И молчанье заменяло

Все слова.

ТАТЬЯНА БАРЫШЕВА

Не решаюсь позвонить…

Не решаюсь позвонить.

Понимаешь?

Вдруг опять уже не ждешь.

Забываешь.

Ходишь весел и упрям

по столице,

улыбаешься весне,

юным лицам.

Не решаюсь позвонить.

Не решаюсь.

Как и ты, совсем не тем

улыбаюсь,

и цветы не ты, а кто-то приносит.

Принесет — а рада ли —

и не спросит.

И за труд свои труды

не считает:

понимает, что не жду.

Понимает…

Ну, а я все позвонить

не решаюсь

и за трусость на себя

обижаюсь,

и смеюсь,

когда совсем не до смеха:

«Позвоню, — а он не ждет…

Вот потеха!»

Посидели…

Посидели,

помолчали,

каблучками покачали.

А глаза уже кричали.

К ним прислушаться б — к глазам!

Разошлись, как разбежались:

«Обознались!

Обознались!»

А глаза все волновались.

Присмотреться б к ним —

к глазам.

ВЛАДИМИР ЧУРИЛИН

От правого до левого…

От правого до левого —

Полчаса езды.

Улица Галеева —

Тридцать три избы,

Маленьких,

удаленьких,

Сказочным сродни,

Крашеные ставеньки,

Низкие плетни.

Улица потеряна,

Улица была,

Улица из дерева

В город не вошла,

На запрос

Натянуто вывело перо:

Нету упомянутой

В справочном бюро.

Детство не вмещается

В атоморазмах…

А улица качается

Трепетом рубах.

Даже без названия,

Черт побери,

Ведрами названивай,

Пьяными ори,

Бабками елейными

В церковь протянись,

Улица Галеева —

Прожитая жизнь.

А седина, как молния зимой…

А седина, как молния зимой,

нелепостью своею поразила.

Ну как теперь воротишься домой,

безусый, но седеющий верзила?

Откуда эта злая белизна

берет свое кромешное начало?

Ведь радует по-прежнему весна,

и жизнь меня еще не укачала.

Откуда появилась седина,

какие занесли ее метели?..

Не голод ведь,

не холод,

не война…

А волосы, однако, поседели.

От проходной до цеха по тоннелю…

От проходной до цеха по тоннелю…

Как здесь тепло, на улице зима.

Там воют бесноватые метели,

засыпав тротуары и дома.

На улице мороз уже за сорок,

а в цехе что ни час, то горячей.

Малюет пламя красные узоры

на плоскостях копченых кирпичей.

Штампует сталь горячие мозоли

на коже рук изнеженных моих…

Впервые я работаю до боли,

работаю сегодня за двоих.

Работаю вторую смену кряду —

мой сменщик заболел и не пришел.

Взрывается термитными снарядами

взлетающее пламя над ковшом.

Еще стакан холодной газировки,

еще стакан, еще, чтоб не упасть.

Татуировкой вышла на спецовке

вся соль моя, вся боль моя и страсть

По веткам резко щелкала капель…

По веткам резко щелкала капель,

И, радугой выпячивая спину,

Бухарский кот обнюхивал апрель,

Из форточки явясь наполовину.

Голубизна раскалывала сад,

И, очумев зелеными глазами,

Кот целый мир баюкал на усах

И шевелил поэтому усами.

А мир мурлыкал, вздрагивал и звал,

Ласкался мир, как маленькая кошка…

И так шерстили мыши сеновал,

Что кот вздохнул и выпал из окошка.

Магнитогорску

В Приморье снег, как белый

поролон,

Весь полон нарочитости и

фальши.

Мне хочется свернуть его в рулон

И выкатить куда-нибудь подальше.

Как далека уральская зима,

Сугробы у запущенной запруды.

Я, кажется, и впрямь сойду с ума,

Коль завтра же не выеду отсюда.

А впрочем, тут не климат

виноват —

Мартенами, как звездами,

мерцая,

Зовет меня далекий комбинат,

Бессонная родная проходная.

Там ждут меня ребята-слесаря,

Там звездными высокими ночами

В полнеба разливается заря

Над нашими багровыми печами.

Люблю тебя, трудяга-городок,

И крепнет это чувство год от года.

Я верю, что любая из дорог

В конце концов ведет меня

к заводу.

На БАМе

Тайга не жалела незваных гостей…

Брала за грудки, и трясла, и трепала.

Мы в кожу втирали лосиное сало,

а жуткий мороз продирал до костей.

И кедры трещали, ветвями махая,

и северный ветер костер заносил.

И падали мы, выбиваясь из сил,

кляня неприветливость дикого края.

И снова вставали, и ели консервы,

примерзшее мясо сдирая с ножей.

И письма читали, где жены мужей

своих проклинали, ушедших на север.

Я многое понял той страшной зимой…

Когда бородатый, матерый мужчина,

дубленые щеки по-детски морщиня,

заплакал…

А ночью уехал домой.

А мы оставались, мы песен не пели.

Слова провалились куда-то в живот.

И лишь бригадирский

застуженный рот

ревел по утрам, поднимая с постели.

И, снег на лице растирая горстями,

от ветра зажмурясь, шагали

в метель…

Тайга не желала незваных гостей.

Но мы заявились в нее не гостями.

Примечания

1

Ангрен — город в Узбекистане.

2

Мангруппа — маневренная группа.

Content

Светунец

ДОБРОГО ВАМ ПУТИ, ДОРОГИЕ «СВЕТУНЦЫ»!

СЛОВО О КЛУБЕ

ВАЛЕНТИН ЧИСТЯКОВ

Моя работа

Завод меня не баловал…

Я придаю…

А я войны…

Не отыскать следов…

Листва осыпается тихо…

Погода неустойчива пока…

Всему…

Вдали защелкал соловей…

ВЛАДИМИР НОСКОВ

Родина

Лишь повеяло первым теплом…

Еще не смолк тележный скрип…

Август

Метеориты

Рубил сплеча. И вровень, и повыше…

Снег

Цветы

Суд непрожитых дней

Когда-нибудь в бронзовый вечер…

Контрольно-следовая полоса

Японское кладбище в Ангрене

СТАНИСЛАВ СЛЕПЕНКОВ

Дорога памяти (из поэмы)

ПАВЕЛ ОСТАНИН

Осень

Земляки

Букварь

Первый раз убит он был под Брестом…

Саша Ерохин

ИВАН КАРТОПОЛОВ

Оставшимся на линии огня…

Под ливнем пулеметных трасс…

Каска

Сыну

ВЛАДИМИР ГЛЫБОВСКИЙ

Говорят, что как надо…

Срез земли

1947 год

Солдатская земля

Когда в застолье, захмелев немного…

ВЛАДИМИР АСТАФЬЕВ

Сашка

Кот

Подснежник

ЛАРИНА ФЕДОТОВА

Наш дом деревянный…

Моя душа с природой заодно…

СЕРГЕЙ СЕМЯННИКОВ

Поле бессмертия

Быт по-философски

Средство от хандры

Бытовая сказка

Поклон

Случай с окном

Твои слова, как среди лета град…

Диалектическая поэма

ВИКТОР СМАГИН

Тополь

Над Вычегдой

Будка в тайге

ВАЛЕРИЙ САВЕЛЬЕВ

Хлеб

Таежные избы

В больнице

В сказки верилось по-детски…

ЛЮДМИЛА ГАЛКИНА

Умчаться б в детство. Там легко…

Дожди

Учила мама нежности…

НИКОЛАЙ КОВАЛЕВ

Баллада о трубаче

Мама

ГЕННАДИЙ КОМАРОВ

Мой отец был охотник…

Сыну

Я выбрал сам себе дорогу…

АЛЕКСАНДР КОМИССАРОВ

Там, где в травах звенит мошкара…

Вьюга пляшет на крылечке…

Все в природе к зиме затаилось…

Несется конь мой в буйном скаче…

Какая чудная пора…

Я хлебом не был обделен…

Ручей к ручью, ручей к ручью…

ВИТАЛИЙ САВЧЕНКОВ

За калиткой ты сказал…

В сыром саду, забавы ради…

В свете березок, туманом окуренных…

На закате тучи горячи…

Не каюсь, что нынче пришлось мне…

ЛИЛИЯ КУЛЕШОВА

Комсомольский проспект

Я вижу, что меня — все меньше…

ВАСИЛИЙ УЛАНОВ

Кровельщики

За оградой

По земле с багрянцем осень едет…

ЛЮДМИЛА СОСНОВСКАЯ

Напев

Я поверю, как утешенью…

Через холмы, через равнины…

Всё мы бьемся о жизнь…

Уж сколько весен минуло…

Звезда

Откликной гребень

ВАЛЕРИЙ КУЗНЕЦОВ

Отец

Хозяйка щедро и стыдливо…

Я наплел тебе массу историй…

Весь этот быт, как склад пороховой…

Пора цветения липы…

Электричка везет меня красивейшей местностью…

ВЛАДИМИР КУРБАТОВ

Отцовские деревья

Когда ночь…

Затянув потуже пояса…

Костер осени

Мудрость встреч — это мудрость разлук…

ВАЛЕНТИН ЛЕГКОБИТ

Я твердо убежден в одном…

Надеюсь на что-то…

Погибшим — лежать, обелискам — стоять…

Клубы пара, как души волн…

Остывают виски…

Прости меня, мальчик…

Страшна не ночь…

Мы постигли…

Две буквы в созвучных словах переставил…

Нетрудно понимать…

Войду, как в храм, как в рай…

После ранних утех…

Разных дорог…

Лжедрузьям

Вновь тополиный пух…

Как много горя видели глаза…

ЮРИЙ ЗЫКОВ

От кирки и лопаты…

Песня комсомольская

Кино

Морошка

Туманный остров в синей обечайке…

Свято место пусто не бывает…

В минусе градусник…

Каменная река

Хата с краю

СВЕТЛАНА ЕРШОВА

Вот как в жизни бывает… Вдруг…

«Эх, друг…» — я говорила невзначай…

Я была больна — зимой…

АЛЕКСАНДР ТАВРОВСКИЙ

Нельзя уничтожать черновики…

Все чаще снится мне ночами…

Закрыть глаза…

Век летит под откос?..

Снег уходит в землю…

Осыпается глинистый берег…

Разогнавшись по пути до звона…

Белая стала Камой…

Песня

БРОНИСЛАВ САМОЙЛОВ

Серебряные трубы…

Перепляс

КИМ МАКАРОВ

На родине

Она не красива…

ВЛАДИМИР МАКСИМЦОВ

Я родился

Памяти деда

Кто посмеет к тебе ревновать…

Пленный олень

НАТАЛИЯ КОМАРОВА

Хорошо зимою дома…

Поверь же наконец в мою любовь…

Бывало, радужная птица…

ВИКТОР ЩЕГОЛЕВ

Гуляю по оттаявшим лесам…

И вот учебный бой окончен…

А зачем за тридевять земель…

Майра

НИНА ЯГОДИНЦЕВА

Вечный огонь

Я у огня ладони грею…

Я знаю: так не любят, так не ждут…

АЛЕКСЕЙ СЕЛИЧКИН

Река

Лес не мог постоять за себя…

«Я видала…»

ЛАРИСА ШВЕЦ

А я была, всегда была…

Все — случай…

«Нереально! Фантазерка!»…

ТАТЬЯНА БАРЫШЕВА

Не решаюсь позвонить…

Посидели…

ВЛАДИМИР ЧУРИЛИН

От правого до левого…

А седина, как молния зимой…

От проходной до цеха по тоннелю…

По веткам резко щелкала капель…

Магнитогорску

На БАМе

Примечания