Диксен Виктор

Двор Тьмы [litres]

Виктор Диксен

Двор Тьмы

© Éditions Robert Laffont, Paris, 2020

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Исхакова С., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

«Возможно сделать все, что захотим,

Пока мы живы,

После смерти ничто нам не властно».

Слова Короля-Солнца на закате жизни

«Наконец-то Великий Людовик мертв!

О ля-ля, да будет пир!

Морта[1] оборвала его жизни нить.

В восторге весь мир!»

Популярная песня, посвященная смерти Короля-Солнца до его превращения в Короля Тьмы 31 октября 1715 года

1

Визит

– ИМЕНЕМ КОРОЛЯ НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ! – громогласно прорычал чей-то голос.

Родители тревожно переглянулись. Наша семья из пяти человек только что устроилась поужинать. Валер – старший брат, замер. Младший – Бастьян уронил на пол ложку, которую я тут же подхватила.

– Кто бы это мог быть в воскресенье, да еще в такой час? – удивилась мама, бросив взгляд на настенные часы.

Они показывали чуть больше семи вечера. Висевший рядом календарь был открыт на сегодняшней дате: 31 августа 299 года Тьмы.

Вместо ответа чей-то кулак принялся дубасить по входной двери так, что дымящийся бульон из фазана задрожал в тарелках. У меня похолодело в груди.

– Именем короля! – повторил чужак, что прозвучало равносильно: «Именем дьвола во плоти».

Я покосилась на гравюру с изображением Людовика Нетленного, занимавшую почетное, впрочем, как и во всех домах Франции, место над камином. Длинные локоны парика суверена давно утратили каштановый оттенок. А может, сама бумага выцвела за прошедшие годы, ведь портрет был напечатан задолго до моего рождения. На лице Короля ни единой морщинки: оно скрывалось за золотой маской, за гладкими, без возраста и выражения чертами лица, в центре которого выделялись два черных глаза, сурово взиравших на своих подданных. Сжатые металлические губы вызывали еще бо́льший страх, словно за ними прятались острые клыки.

Сдерживая волнение, я подбежала к окну, чтобы разглядеть происходящее снаружи.

Сквозь квадраты толстого стекла главная улица Крысиного Холма утопала в ослепительном золотом потоке солнечных лучей. Близился конец лета, но на плоскогорьях Оверни еще стояли длинные дни. Солнце садилось после восьми часов – значит, вампиры просыпались позднее.

Это то счастливое время года, те несколько недель, когда еще тепло и можно гулять без пальто. Счастливое время, когда жители городка почти забывали о Кодексе смертных, который на протяжении многих поколений подавлял Магну Вампирию – внушительную коалицию, объединившую Францию и ее вице-королевства.

– Жанна, отойди от окна! – попросила мама. – Не рискуй без надобности.

Нервным жестом она заправила прядь длинных каштановых волос за ухо. Мои собственные волосы, чуть выше плеч, были седыми от рождения, и только мама находила эту аномалию очаровательной.

– Лучи не сожгут мою кожу, – ответила я, пожав плечами. – Я же не кровопийца.

– Не употребляй такие выражения! – прикрикнул отец, гневно треснув кулаком по столу.

Папа, как законопослушный гражданин, всегда возмущался отсутствием уважения к вампирам. Это он благоговейно разложил под портретом монарха сухоцветы из хризантем – букеты живых мертвецов: в следующем году королевство будет отмечать юбилей деспота.

Почти три столетия от Рождества Христова по старому календарю прошло с момента его трансмутации. В ту ночь 1715 года монарх должен был умереть от старости в конце своего бесконечного правления, отмеченного войнами и голодом.

Вместо того чтобы уснуть навсегда, Король-Солнце тайно совершил страшный медицинский ритуал, подаривший ему бессмертие, но изуродовавший его лицо.

Людовик XIV стал Людовиком Нетленным, Королем Тьмы, первым вампиром в истории. Вскоре все монархи континента присягнули ему на верность, чтобы в свою очередь трансмутироваться в бессмертных. Европа застыла под железным игом, в воздухе повис страх. На земле воцарилась эра холода и тьмы.

– Откройте немедленно, или мы выломаем дверь! – рычал злобный голос снаружи.

Кулаки вновь забарабанили в дверь аптекарской лавки, расположенной рядом с нашими апартаментами.

Братья тоже поднялись из-за стола. Валер поспешил к буфету за длинным ножом, которым отец разделывал фазана, пойманного мной утром в чужих владениях. Бастьян смотрел по сторонам обезумевшими от страха глазами. Даже Тибер, старый домашний кот, оторвался от тарелки с потрохами, чтобы скрыться в углу.

Я инстинктивно приняла оборонительную позу, чувствуя, как под штанами из овечьей шкуры напряглись мышцы ног. Может быть, я и невысокая для своих семнадцати лет, но мое тело, привыкшее к бегу, ловкое.

– Узнаю манеру жандармерии, – пробормотал Валер, часто моргая за стеклами очков, делавших его старше. Он всегда был самым нервным в семье.

– Успокойся, Валер, – приказала мама тоном одновременно мягким и властным. – И убери нож. С нами ничего не случится.

Он подчинился. В присутствии хозяйки дома братья вели себя кротко: в ее руках бразды правления и счета лавки, за ней – последнее слово.

– Мама права: с нами ничего не случится. Просто потому, что в нашей деревне никогда ничего не происходит. Не правда ли, Бастьян? – пошутила я, желая вызвать улыбку любимого брата.

Но за моим напускным сарказмом скрывалось смутное беспокойство. Кому пришло в голову навестить супругов Фруаделак, почтенных аптекарей из деревушки, затерянной в глубине одной из самых отдаленных провинций Франции (ближайший город Клермон находился в двадцати лье от нас)?

Родители всегда исправно платили налог, будь то золото или кровь. Отец даже помогал доктору Бонифасу двенадцать раз в году пускать кровь всем жителям деревни, начиная с себя самого, своих жены и детей.

Согласно Кодексу смертных, в обязанности аптекаря входило не только снабжение людей лекарствами, но и сбор драгоценной жидкости. Такова десятина гематического Факультета, название которого произошло от греческого слова haimatos – кровь. Таков налог, возведенный в религию, основанную врачами-священниками, трансмутировавшими Короля.

Мы, простолюдины, должны жертвовать десятую долю своей крови, чтобы кормить знатных вельмож и дворян. Каждый месяц доктор Бонифас отправлял в Клермон двести заполненных доверху флаконов своему начальнику, главному придворному врачу, как теперь называли прелатов, заменивших епископов прежних времен.

– Ведь нас не в чем упрекнуть? Если не считать, что мы смертельно скучны? – подмигнула я Бастьяну, единственному, кто ценил мой черный юмор.

Отец привычно кивнул, как делал всегда, чтобы успокоить больных. Только сейчас он тревожно хмурился. Я никогда не видела его таким. Вернее, видела, однажды, морозной декабрьской ночью. Пять лет назад. Тогда жандармы притащили в аптеку чужеземца – путешественника в заснеженном пальто. Несчастный нарушил комендантский час, запрещавший жителям четвертого сословия выходить из дома после наступления сумерек, и стал жертвой вампира, имя которого мы никогда не узнаем.

Повелители ночи имеют право питаться по своему усмотрению теми, кто осмелился показаться на улицах после звуков набата. Словно расписавшись, хищник оставил на шее почти бескровной жертвы два багровых прокола.

Мне было двенадцать, и тогда я в первый и последний раз в жизни увидела укус вампира. Здесь, в нашей глубинке, где овец в два раза больше, чем людей, а крыс и вовсе в десять, повелители ночи больше так не забавлялись.

Я тяжело вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. В ту далекую зимнюю ночь на лице отца застыло беспомощное отчаяние от того, что замерзший бедняга умирал в муках на его руках. Но сегодня что могло омрачить этот ясный летний день?

– Аптекарь, слушай внимательно: это последнее предупреждение! – пригрозил свирепый голос снаружи.

Родители вновь переглянулись. Отец подошел к двери, отделявшей столовую от аптечной лавки, где на аккуратных полках разместились глиняные горшочки с различными мазями и снадобьями, подписанные каллиграфическим почерком Бастьяна.

Вечернее солнце освещало деревянный прилавок. В этой тесной комнате я частенько маялась от удушливой тоски и тягостных дум о своем бесполезном существовании.

Только бегая по лесам и полям, собирая лекарственные травы и… подстреливая дичь, когда представлялась возможность, я могла дышать свободно и легко. В кожаных кюлотах, с распущенными волосами под пастушьей шапкой, мне было хорошо и уютно.

При этой мысли я запаниковала: а что, если жандарм пришел арестовать меня из-за фазана, которым мы собирались поужинать?

Охота для простолюдинов запрещена… но до сих пор жандарм Мартан закрывал глаза на мои проступки, потому что родители любезно поставляли ему настои из шалфея для лечения его приступов подагры.

Я повернулась, стараясь разглядеть незваных гостей. Прищурилась от ослепляющих бликов солнца. За стеклянной дверью, выходящей на деревенскую площадь, увидела силуэт посетителя. Но это вовсе не простодушный добряк Мартан, возглавлявший полицию из трех человек на Крысином Холме.

Визитер, угрожавший разбить окно кулаком в перчатке, высокий и сухой, зловещий, как виселица, был облачен в длинную, до пола, черную мантию. Его шею обвивал пышный, гофрированный воротник «фреза» из белой ткани – украшение, типичное для Факультета.

– Инквизитор… – в ужасе выдохнула я, узнав железную пряжку в форме когтя летучей мыши, свисавшую с конической шляпы незнакомца.

Я видела инквизиторов лишь на страницах книг. Тем не менее прекрасно знала: носящие когти летучей мыши – единственные члены Факультета, готовые любым способом найти и разорить логово врага государственной религии, где бы тот ни прятался.

Присутствие столь высокопоставленного мужа здесь, на Крысином Холме, – неслыханное дело. Факультет в деревушке почти не представлен, за исключением доктора Бонифаса, чей скромный воротник «фреза» был маленьким и плоским.

На этот раз я уверена: это ошибка, ужасное недоразумение, которое отец скоро разрешит.

– Дети, поднимитесь наверх, – приказала мама.

– Почему? – запротестовал Валер.

– Не перечь!

Мы нехотя подчинились. Но, поднявшись на верхнюю площадку, ведущую в наши спальни, я шепнула братьям:

– Оставайтесь в тени коридора, а я буду шпионить за тем, что происходит внизу.

В этом преимущество маленьких: можно спрятаться где угодно. Я затаилась за перилами так же, как обычно делала на охоте в лесу, когда из-под полей охотничьей шляпы высматривала добычу.

Засов входной двери со скрежетом повернулся. Тут же раздался грохот сапог по плитке пола: инквизитор, очевидно, пришел не один.

Из своего укрытия я увидела, как он вошел в столовую, а вслед за ним еще один… два… три хорошо вооруженных солдата, облаченных в темную кожу и высокие сапоги. Их головы покрывали серые, подбитые мехом, драповые шапки с длинными концами, ниспадающими до плеч.

Потрясенная, я узнала головной убор королевских драгунов – беспощадных воинов Тьмы, уничтожающих всё, что угрожает жестокому порядку Вампирии. Но почему они здесь?

Мой отец пытался изобразить уверенность:

– Добро пожаловать в мою скромную обитель, Ваше Преподобие. Польщены вашим визитом. Мы с женой как раз собирались отведать куриный горшочек.

Куриный горшочек – маленькая ложь, чтобы выдать незаконно подстреленного фазана за птицу, купленную на рынке.

Инквизитор – чужак и, вероятно, не знал, что на Крысином Холме, где две трети года царят морозы, люди и животные вынуждены добывать пищу из бесплодной земли. Даже такой уважаемый человек, как аптекарь, не может позволить себе куриное мясо по выходным.

– Будем рады разделить с вами нашу скромную трапезу, – продолжал отец как ни в чем не бывало.

Он показал на стол, где дымилась супница с выщербленным краем, возвышались кувшин с разбавленным вином и корзинка с хлебом, которую мы обычно накрывали салфеткой, чтобы уберечь от крыс.

Сервировка невзрачная, но букет свежих полевых цветов, собранный мамой, привносил нотку изящества, в отличие от засушенных хризантем, украшающих алтарь Короля.

– Разве милосердный король Генрих не желал в свое время, чтобы его подданные обедали курицей по воскресеньям? – с улыбкой обратился к незваным гостям отец.

– Оставь старика Генриха там, где он есть: в могиле с тлеющими костями! – рявкнул инквизитор гортанным голосом, острым, как и его лицо, торчащее из воротника «фреза», словно лезвие клинка.

До меня донеслись приглушенные ругательства Валера. Генрих IV – предпоследний смертный король, правивший государством. Проповеди Факультета, которые доктор Бонифас читал прихожанам на службах каждое воскресенье, гласили, что трансмутация высшей знати принесла Франции и Европе pax vampyrica – прочный вампирический мир, положив конец войнам прошлого.

Догма также объясняла, что вампиры защищают смертных от ночных тварей, покидающих свои логова после захода солнца. Не знаю, существуют ли они на самом деле: я их никогда не видела.

Наконец, гематическое вероучение утверждало некую теорию династической преемственности от Генриха IV – основателя Бурбонов, который искренне любил свой народ, до Людовика Нетленного – его внука, сегодняшнего правителя.

Но монархи прошлого вершили дела с открытыми лицами, жили и умирали как обычные люди. А Нетленный вот уже триста лет прятался за непроницаемой маской, купая свое бессмертное тело в крови французов!

Я сильнее прижалась к балюстраде первого этажа, охваченная бессознательным страхом: а вдруг инквизитор заметит меня и прочтет мои кощунственные мысли… Кто знает, какими способностями одарена высшая знать духовенства, состоящая на службе в Вампирии?

Но все внимание посетителей по-прежнему было приковано к бедному отцу.

– В этих стенах зарождается бунт, я чувствую это… – рычал инквизитор, раздувая ноздри, будто вынюхивал что-то запрещенное. Он негодующе указал на супницу: – От этой похлебки несет чесноком!

– Мы бы никогда не допустили этого! – возразил отец. – Нам хорошо известно, что чеснок запрещен в королевстве, потому как вызывает ожоги у наших господ вампиров! Вероятно, вы слышите запах лука, Ваше Преподобие.

Утратив интерес к супнице, визитер прошелся вдоль стены, где были сложены поленья, заготовленные братьями на долгую зиму. Потом тяжелой поступью направился в глубь комнаты, к библиотеке. Он осуждающе кивнул на полки:

– Слишком много книг в доме простолюдина. Вот откуда воняет ересью!

– Это самые обыкновенные классические трактаты о лекарственных травах и несколько безобидных романов, – твердым голосом объяснила мама.

И она права: в нашей библиотеке нет ничего необычного, за исключением, пожалуй, коллекции английских приключенческих романов, которые я зачитала до дыр, спасаясь от болотной скуки Крысиного Холма. Мама унаследовала их от безвестного двоюродного дедушки, которого никогда не видела. Она знала английский язык и обучила меня ему. Но мамина нога в жизни не ступала по ту сторону Ла-Манша.

Согласно Кодексу смертных, простолюдины обязаны подчиняться не только комендантскому часу, запирающему их в домах каждую ночь, но и закону о невыезде, запрещающему им выезжать за пределы деревенской колокольни…

Инквизитор пришел явно не для светских бесед о литературе. Он резко повернулся и направился к отцу. Длинная черная мантия развевалась в воздухе, словно крылья летучей мыши.

– Веди меня в свою лабораторию! – гаркнул чужак.

– В мою лабораторию? Помилуйте, этот глухой подвал наполнен опасными для здоровья испарениями из-за крысиного яда, который приходится изготавливать в больших количествах. Подобное место недостойно человека вашего ранга…

– Немедленно, или я перережу тебе горло!

Драгуны угрожающе выхватили шпаги. Тень сомнения промелькнула на секунду в глазах отца.

И я тоже засомневалась. Да, впервые засомневалась в нем. Почему он отказывается показать лабораторию этим чужакам? Какой интерес может представлять комната, заставленная старьем: потрескавшимися сосудами – ретортами и лабораторными дистилляторами?

Если только…

– Ну, что ты видишь, ласка? – растерянно шепнул Бастьян позади меня.

Ласка – нежное прозвище, которым он меня наделил. Его натренированный глаз художника, дни напролет проводящего за мольбертом, мгновенно определял, на какое животное похож человек.

– Папа идет к люку подвала… – так же тихо ответила я.

Отец, которому всего сорок пять, внезапно превратился в сутулого старика. Он посмотрел наверх. Беспокойные глаза встретились с моими, горящими в темноте. Показалось, что он хочет мне что-то сказать, открыть то, что долго скрывал. Только теперь слишком поздно. Дурное предчувствие сковало мне сердце: его уста никогда больше не произнесут этих невысказанных слов.

– Живее! – рявкнул инквизитор, раздраженно толкнув папу.

– Я работаю в лаборатории один, – продолжал настаивать отец.

Еще одна спасительная ложь. Мама, опытная травница, каждый день в лаборатории помогала ему с лечебными микстурами и настоями. Валер долгие годы обучался бок о бок с ними. Бастьян тоже проводил там много времени, растирая каменную крошку, чтобы добыть красящие пигменты для живописи.

По правде сказать, я единственная в семье никогда не спускалась в подвал. Что, если там происходит то, о чем я не знаю?.. Запрещенные практики, привлекшие внимание инквизитора?

Отец погрузился в темноту люка. За ним, следуя по пятам, спустились прелат и один из драгунов. Двое других остались снаружи, по обе стороны от матери.

Вскоре из подвала донесся грохот: звон стекла и лязг металла. Валер, прислонившись к моей спине, задрожал от ярости.

– Надо что-то делать! – шепнул он.

– Что именно? – беспомощно выдохнул Бастьян. – Одна надежда: они не обнаружат тайный ход.

Я изумленно уставилась на братьев, будто впервые увидела их. Я и раньше знала, что мы разные. Дело не только в каштановых волосах, отличавшихся от моих серебристых, и не в карих глазах, не похожих на мои серовато-голубые.

Хотя мы все трое погодки, но характеры у нас настолько разные, насколько это возможно. Валер унаследовал трудолюбие отца. Предполагалось, что позже он примет на себя управление лавкой. Бастьян обладал маминой утонченностью. В часы, свободные от рисования и грез, он, благодаря красивому почерку, подрабатывал деревенским писарем. Я же отличалась от всех: никакая работа меня не занимала.

А сейчас впервые почувствовала себя уязвленной: в собственной семье от меня секреты.

– О чем вы говорите? – потребовала я ответа. – Какой тайный ход?

– Лучше тебе не знать. – За стеклами очков взгляд Валера стал жестче. – Родители считают, что ты слишком непредсказуема.

– Какой тайный ход? – не унималась я, схватив его за запястье.

Старший брат, крепко сжав губы, потянул руку, которую я не намерена была выпускать, не получив ответа. Бастьян, испугавшись, что наша стычка привлечет внимание драгунов, вмешался:

– Я тоже ничего не знал до своего восемнадцатилетия, – признался он едва слышно. – И тебе, ласка, тоже бы сообщили. Я уверен: мама ждала твоего совершеннолетия, чтобы все рассказать.

– Рассказать что? – Я почувствовала, как мои внутренности перевернулись.

Меня ранило то, что любимый брат хранил от меня тайны. Он, мой самый близкий человек во всем мире, мой единственный друг. Ну а мама…

Я опустила взгляд к основанию лестницы, где она, находясь между солдатами, продолжала твердо стоять на ногах. Ее лицо по-прежнему было непроницаемым.

Мама всегда отличалась сильным характером, как и я, поэтому мы часто ссорились. Она была примером для подражания: многому научила меня, привила вкус к книгам и знала, как пробудить любопытство к окружающему миру.

В подростковом возрасте я обижалась на нее: зачем было разжигать во мне эту жгучее желание что-то узнать, куда-то уехать? Только для того, чтобы жить в неволе, подчиняясь комендантскому часу и запрету о невыезде? Я росла, а Крысиный Холм уменьшался, становился теснее. Осознание того, что мы навсегда заперты в этой деревушке, усиливало неудовлетворенность и разочарование.

– В подвале скрыта тайная дверь, – прошептал Бастьян, едва шевеля губами. – За ней – секретная комната, – лаборатория, где мама и папа проводят запрещенные алхимические опыты по поручению овернских фрондеров[2].

Я хотела было возразить, что это невозможно. Что наши родители – обычные лавочники, занятые повседневной рутиной, а не заговорщики, рискующие жизнью ради заведомо проигранного дела. Всем известно, что алхимия как наука запрещена Факультетом. Всем известно, что фрондеры – это подписавшие себе приговор смертные, осмелившиеся восстать против Короля.

Ходили слухи, что эти пустые мечтатели использовали ту же энергию, что текла в крови вампиров: таинственную Тьму. С ее помощью хотели создать кощунственное оружие для свержения Вампирии. Но только это все сплетни! Ведь Вампирия – несокрушима!

– Родители никогда бы не позволили вовлечь себя в такое безумие! – горячо возразила я. – Они бы никогда…

Конец моей фразы потонул в оглушительном взрыве, от которого ходуном заходили стены дома.

2

Секрет

ОГЛУШЕННАЯ ВЗРЫВОМ, прогремевшим в подвале, я выпустила руку Валера.

Он бросился вниз по лестнице с криками:

– Папа! Мама!

Из открытого люка валил густой дым. В ушах гудело, в глазах щипало.

Зловещее предчувствие охватило меня. Братья правы. В подвале действительно находились запрещенные горючие вещества, и отец только что подорвал себя вместе с инквизитором, подарив нам шанс на спасение…

Оставшиеся в живых два драгуна разразились бранью. Прижимая шпаги и откашливаясь, они кинулись на поиски мамы, исчезнувшей в дыму.

Валер, стремительный, как вспышка молнии, схватил кухонный нож, забытый в углу буфета, развернулся и с удивительной ловкостью вонзил лезвие по самую рукоять в бок первого стражника. Но этот мастерский выпад оказался единственным удачным: брат споткнулся и под тяжестью собственного веса покачнулся над самым острием шпаги второго солдата, грозившего распороть ему шею.

Кровь застыла в моих жилах. Из кожаных кюлотов я выхватила рогатину, ту самую, из которой ранее подстрелила фазана. Просунула в нее острый камень, который нашла в лесу этим утром, и яростно раскрутила оружие над головой… Но недостаточно быстро, чтобы остановить неизбежное. Из-за невероятной дрожи в руках снаряд пролетел мимо убийцы на добрый метр, вдребезги разбив вазу на обеденном столе.

Острие шпаги вошло в шею Валера. Из перерезанной сонной артерии на камин хлынула кровь, пурпуром окрашивая гравюру с изображением Короля. Голова брата отделилась от тела и покатилась по окровавленным плитам.

Вопль ужаса вырвался из моей груди.

Второй драгун встал, обжигая меня горячей ненавистью. Я лихорадочно пошарила в кармане, ища новую пулю для рогатины, но одеревенелые пальцы нащупывали пустоту. А убийца уже бежал вверх по лестнице, размахивая оружием.

В ту же самую секунду из-за угла библиотеки появилась мама. Лицо ее исказилось от боли. Она, подобрав длинный осколок вазы, с размаху вонзила его в плечо злодея:

– За моего сына!

Стражник остолбенел от неожиданности.

Мама схватила новый осколок, сжала его до крови в пальцах и со всей силы ударила снова:

– За моего мужа!

Солдат развернулся и одним движением клинка перерезал ей горло.

– Мама! – завыла я.

Прежде чем рухнуть, она нашла в себе силы в третий раз всадить осколок прямо в сердце врага. Остроконечный колпак стражника свалился на землю.

Два бездыханных тела замерли, прижавшись друг к другу в чудовищных объятиях, словно влюбленные. Тщетно Бастьян пытался удержать меня. Я вырвалась из его дрожащих рук и бросилась вниз по ступенькам.

– О, мамочка, – я обняла ее безжизненные плечи, сквозь рыдания снова и снова призывая очнуться. – Поговори со мной… скажи что-нибудь… Расскажи мне то, о чем вы с папой молчали. Расскажи, кем вы были на самом деле. Кто прятался за маской обыденности, над которой я так часто подшучивала?

В моих напряженных руках ее тело обмякло, как тряпичная кукла, подобная тем игрушкам, которые родители настойчиво дарили мне в детстве. Пока не поняли: единственный мой интерес – помогать Тиберту охотиться на крыс, отстреливая их из рогатки.

– Скажи мне что-нибудь, мама! Расскажи истории, как в детстве: басни Эзопа, сказки Перро или твои собственные, еще более чудесные.

Но с бескровных уст не слетело ни звука.

Мамино безучастное лицо расплывалось перед моими глазами, наполненными слезами.

Через ее неподвижное плечо Нетленный всё так же спокойно следил за мной, скрывась за золотой маской. Его щеки покраснели там, куда попала кровь Валера.

Под этим пристальным взглядом я опустилась на колени, осторожно положила тело матери на пол, на рассыпанные полевые цветы, которые она собирала. Пальцы нащупали на ее шее цепочку с маленьким бронзовым медальоном, с которым она никогда не расставалась. Он был сломан: меч убийцы пробил звенья.

– Все… – раздался позади хриплый голос Бастьяна. Его прерывистое дыхание коснулось моего лица. – Они все мертвы.

Все мертвы?

К тому времени, как смысл этих невыносимо мучительных слов дошел до меня, раздался пронзительный свист. Первый стражник, которого Валер заколол перед смертью, пришел в себя. Распластавшись в луже, где его кровь смешалась с кровью моих родных, он дул в свисток из последних сил, подавая сигнал тревоги.

Значит, инквизитора ожидали снаружи его приспешники, готовые завершить расправу?

– Надо уходить, – запинаясь, произнес Бастьян.

– Уходить, – повторила я, не в силах оторвать взгляд от маминых волос. Волос, которыми она так гордилась. Теперь они плавали, словно алые водоросли, в луже, натекшей из разбитой вазы.

– Ну же, ласка!

Брат энергично потряс меня за плечи, выводя из оцепенения. Желая забрать частичку мамы с собой, я положила медальон в карман и поднялась.

– В лес! – прошептала я.

Туда, где в подростковом возрасте искала уединения, чтобы скрыться от унылых будней Крысиного Холма, чтобы побороть тоску, разъедавшую мою душу. Именно там, как подсказывал инстинкт, нужно искать спасения.

Мы пересекли лавку, благоухающую свежим воском и травяными настойками. Прошли мимо аккуратно расставленных горшочков. Я покидала место, где провела столько часов, изнывая от скуки и мечтая уехать на другой конец света.

Сняв со стены старую фетровую шляпу и натянув ее на голову, чтобы спрятать волосы, я вдруг поняла, что больше сюда не вернусь.

На деревенской площади царила тишина. Солнце, еще недавно слепившее глаза, успело скрыться за хижинами с плотно закрытыми на комендантский час ставнями. Как я и предполагала, снаружи, на другом конце площади, дежурили трое солдат. Вооруженные длинными копьями, они расположились перед экипажем из темного дерева, запряженным лошадьми в блестящих попонах. Плотный черный бархат защищал окна.

Я инстинктивно склонила голову, чтобы скрыть лицо под широкими полями шляпы. Почему эти люди не бросились за нами вдогонку? Для них важнее охрана дилижанса… и его хозяина?

– Карета… вампира, – едва слышно произнес Бастьян.

Я с трудом сглотнула. Вспомнились ночи, проведенные за чтением тех самых книг, благодаря которым я узнала мантию инквизитора. Некоторые картинки изображали дорогие повозки из эбенового дерева, в которых передвигались повелители ночи, прячась от солнечного света.

Никогда еще я не встречала вампиров. Хотя с детства портрет основателя их империи наблюдал за мной с высоты камина. Хотя каждый месяц с самого рождения отдавала им в подписанной гематической бутылке десятую часть своей крови.

И вот, впервые в жизни, я оказалась в нескольких метрах от одного из этих существ, которые одновременно пугали меня, вызывали отвращение… и завораживали.

– Скоро стемнеет, и тогда у нас не будет шансов спастись от того, кто спит в карете, – забеспокоился Бастьян, насильно отрывая меня от созерцания загадочной повозки.

Мы прошли в тень переулка, подальше от глаз стражников.

– Обоняние вампира не сравнится даже с самой лучшей ищейкой, – объяснял брат по дороге. – Он с легкостью обнаружит наши следы в лесу. Нужно… спрятаться в другом месте.

– В другом? Но где? Вокруг нас двадцать грязных улочек, лес и замок на холме!

– Вот именно, – обрадовался Бастьян, вцепившись в мою руку, словно потерпевший кораблекрушение.

Брат перевел взгляд на ветхое здание на вершине крутой возвышенности, давшей название Крысиному Холму. То был не замок, а скорее древнее полуразрушенное поместье, где жил старый барон Гонтран де Гастефриш, сюзерен Крысиного Холма и окрестных деревушек. Несколько лет тому назад его жена умерла от лихорадки. С тех пор он и его дочь являлись единственными представителями знати в регионе. Они были освобождены от уплаты налога кровью, как и приходской врач.

– Иди за мной, – приказал Бастьян с внезапно обретенной уверенностью, которой я никогда в нем раньше не замечала.

В его больших, умных глазах зажегся огонек, та самая искра упрямой решительности, которую я так часто наблюдала у мамы. Сейчас, в этот момент, он напоминал ее, как никогда раньше.

Бастьян повел меня по извилистой тропинке наверх, туда, где в последнюю очередь я искала бы убежища.

* * *

Соломенные крыши домов давно исчезли за верхушками деревьев. Вскоре и флюгер в форме летучей мыши, три века назад заменивший крест на деревенской башне, исчез из виду. Тропинка петляла вверх, огибая холм.

Меня не отпускала навязчивая мысль, одни и те же слова, ужасным рефреном сверлящие голову.

Они все мертвы…

Боль в душе была такой нестерпимой, что даже на рыдания не хватало сил. Слезы отказывались течь: наш стремительный бег высушивал их прежде, чем они успевали пролиться на щеки.

Деревня скрылась из глаз. Нас никто не увидел: ни жители, запертые в домах, ни солдаты, охраняющие карету. Драгуны ни за что не узнают, в каком направлении мы движемся, чего не скажешь об обонянии их господина, который вот-вот проснется…

– Почему в замок? – еле ворочая языком от усталости, пробубнила я.

– Потому что… Фуух… У меня там свой вход.

Несмотря на то, что Бастьян выше меня на голову, дни, проведенные за мольбертом, не подготовили его к длительным пешим прогулкам. Мне приходится замедлять шаг, чтобы он не отстал.

– У тебя там свой вход? Что это значит? Новый секрет? Помимо тайного хода в подвале, который вы все от меня скрывали?

Как же плохо я знала свою семью! Я, всегда считавшая себя такой проницательной! Одержимая идеей покинуть отчий дом как можно скорее, я не замечала, что происходило под носом.

– Нет, – тяжело выдохнул Бастьян. – Этот секрет только мой… Фуух… Родители и Валер… фуух… не знали его… Фуух…

Он вконец утомился и медленно плелся позади меня. Я решила отложить расспросы до лучших времен.

Когда мы наконец приблизились к высоким кованым воротам замка, солнце, словно прощаясь, отбросило последний луч на листву.

– Они заперты! – воскликнула я, опустив руки на тяжелую цепь, спящей змеей свисавшую с решетки.

– Не совсем, – возразил Бастьян, весь в поту.

Он шагнул влево от остроконечных ворот в густые заросли. Плотные кожаные кюлоты надежно защищали мои ноги от колючих кустарников, но рукава рубашки тут же порвались.

Я заметила дырку в заборе, невидимую со стороны дороги. Время и ржавчина лишили ограду трех перекладин, образовав отверстие, достаточно просторное для человека. Бастьян привычно и легко пролез сквозь него. Да, он здесь явно не в первый раз. Я последовала за ним и оказалась в парке, засаженном уродливыми кустарниками и искривленными карликовыми деревьями.

Поместье барона давным-давно пришло в запустение, если оно вообще когда-либо знало золотые времена. Сейчас это был всего лишь бесплодный клочок земли. Да и имя у него злосчастное: Гастефриш – «гнилая пустошь».

Ни на Крысином Холме, ни в соседних деревнях не осталось никого, кто бы знал, как обрезать по версальской моде вечнозеленый самшит.

Наш путь пролегал через неухоженный сад, брошенный на произвол судьбы. Мы бесшумно перебегали от одних кустов к другим, прячась от охранника, который наблюдал за воронами во дворе замка. Обойдя заросшую мхом статую нимфы, оказались на заднем дворе. Каменные стены были пронизаны темными бойницами, за исключением самой высокой и широкой, с небольшим балконом, увитым плющом. Отблески свечей танцевали за легкими занавесками.

– Служебная дверь никогда не запирается, – заверил меня Бастьян.

– А слуги?

– Барон ужинает рано и отпускает своих людей по домам до наступления ночи.

Откуда ему известны такие подробности? Я поспешила за братом. Он уже толкал трухлявую деревянную дверь, открывая вход в родовой дом барона Гастефриш. Она бесшумно закрылась за нами. Мы погрузились в полную темноту

– У тебя есть огонь? – прошептал Бастьян.

Трутовая пастушья зажигалка и перочинный ножик всегда со мной. Я прокрутила кремневое колесико огнива. Через несколько мгновений на кончике фитиля появились искры. Брат приблизился к масляной лампе, которая, казалось, только и ждала нас.

– Иди за мной, ласка.

– Куда?

Бастьян осветил лампой свое лицо.

Он всего лишь на год старше меня, но я всегда относилась к нему как к младшему брату. Бастьяну, с его худосочным телосложением, обычно требовалось несколько дней на восстановление после ежемесячного забора крови для обязательной десятины. Папе приходилось поить сына настойкой из корней горечавки, в то время как я, напротив, уже через час после кровоспускания была на ногах.

Гуморальная теория[3], проповедуемая гематическим Факультетом, подобное явление объясняет тем, что в каждом человеке преобладает та или иная физиологическая жидкость.

Например, у холериков, подобных Валеру, избыток желтой желчи, что делает их злыми и нервными. У флегматиков, как Бастьян, преобладает флегма. Поэтому они частенько выпадают из реальности и погружаются в задумчивость и грезы.

Я – исключение: смешанный гуморальный тип, а согласно диагнозу отца – меланхолик и сангвиник. Избыток черной желчи от бездействия вгоняет меня в тоску и мрачные мысли. А бурная активность, напротив, заставляет кровь кипеть: я становлюсь импульсивной и вулканически взрывной.

Кроме захватывающей охоты, именно присутствие Бастьяна часто помогало мне успокоиться и правильно перераспределить поток противоречивых эмоций.

Сколько часов я провела рядом с братом, растянувшись с ним на траве и разглядывая облака! Мое мрачное воображение рисовало жутких монстров и сцены убийств, а брат в это же время угадывал сияющих пегасов и волшебные фейерверки!

Деревенские дети часто дразнили Бастьяна сумасшедшим из-за его мечтательной отрешенности; а меня – ведьмой из-за серебряных волос. Именно я защищала маленького брата от всех, кому вздумалось повеселиться за его счет. С ведьмой шутки плохи!

Однажды в подростковом возрасте я пришла к нему на помощь, когда он, пытаясь отыскать в лесу хорошее место для работы на пленэре, не нашел обратной дороги и заблудился. Но сегодня, впервые, старший брат решительно повел меня сквозь темноту.

– Давай поднимемся в комнату Дианы, – мягко предложил он.

– Дочери барона?

Она, наверное, моя ровесница или чуть старше. Я никогда с ней не разговаривала.

Жители деревушки обычно видели семью барона один раз в году, 21 декабря, в церкви, когда поданные королевства встречают ночь Тьмы, – самую длинную ночь в году, заменившую им старое доброе Рождество.

Что общего у брата с баронессой? Он из простолюдинов, к которым вампиры относятся как к скоту. Она – благородная смертная, приближенная к элите.

Если только?.. Я вдруг вспомнила о прошлогоднем приглашении в замок. Дело было летом. Барон заказал Бастьяну портрет дочери, достигшей брачного возраста. Сейчас, как и тогда, удачный портрет был лучшим способом найти достойного жениха в чужих краях.

Но, как и умелых садовников, художников на Крысином Холме не сыскать. На самом деле мой брат – единственный во всей округе, кто мог справиться с этой задачей. Две недели провел Бастьян в доме барона, рисуя наследницу.

– Диана и я… Мы любим друг друга, – застенчиво пробормотал он, подтверждая мои догадки. – Я поклялся спасти любимую от брака по расчету, для которого ее отец заказал портрет.

Бледная улыбка озарила потное лицо брата. Улыбка невинного романтика, несмотря на полный кошмар в реальности.

– Мы решили бежать, она и я.

Бежать? Куда? Мне вдруг захотелось схватить его и хорошенько встряхнуть. Я тоже, сколько помню себя, мечтала уехать! Бросить вызов закону о невыезде, навсегда, до самой смерти приковавшему простолюдинов к родным местам! Но я – не наивная мечтательница, как брат! Я знаю: это невозможно.

– Диана поможет на время спасти наши шкуры, – продолжал Бастьян, поднимаясь по скрипучей лестнице. Голос его вибрировал от радужных надежд. – В глубине комнаты стоит глубокий шкаф. Там я частенько скрывался, когда появлялся слуга.

– Ты хочешь сказать… Вы виделись и после окончания сеансов позирования? – изумилась я.

– Каждую неделю, в течение года. У нас нет секретов друг от друга.

Поднимаясь по последним ступеням, я припомнила летние послеобеденные часы. Бастьян подолгу отсутствовал, возвращался поздно и без единого эскиза. Теперь понятно, где он проводил время: в объятиях девушки, поцелуй которой, если о нем узнают, может обречь брата на смерть!

В коридоре, наполненном мерцающим светом масляных ламп, мы остановились возле лакированной двери.

Бастьян осторожно процарапал замысловатый узор на стене, который, видимо, являлся своеобразным паролем для входа в комнату. Открытая дверь приведет нас либо к спасению… либо к нашей погибели.

3

Убежище

ДВЕРЬ РАСПАХНУЛАСЬ, и мы увидели баронессу в длинном пеньюаре.

Этот вид домашнего платья, изобилующего кружевами, соответствовал представлениям аристократов о простоте, когда их неожиданно заставали в домашней обстановке.

Девушка сидела за туалетным столиком возле открытой стеклянной двери балкона и расчесывала длинные светлые волосы. Легкая прозрачная занавеска едва заметно колыхалась от дыхания ветра. В наступивших сумерках единственным источником света служил канделябр с оплывшими свечами. Из темноты над мраморным камином с тлеющими угольками улыбался ее портрет. Я догадалась: работа моего брата, вернувшаяся в отчий дом после путешествия в неизвестный королевский двор. Остальная часть комнаты была погружена в полумрак.

– Диана! – воскликнул Бастьян, протянув к ней дрожащие руки.

Диана – имя римской богини охоты. Барон – страстный любитель псовой охоты – не стеснялся пускать коня по полям пшеницы, чтобы загнать оленя.

– Случилось непоправимое. Мой отец, мать и Валер…

Голос брата сорвался, сдерживая рыдания. До самой встречи с возлюбленной Бастьяна поддерживали безумные призрачные ожидания. Но упоминание о родных вернуло к кошмарной реальности.

– Они убиты, – закончила я за брата. – Мы – единственные выжившие.

У меня нет выбора: я должна доверять этой девушке, на которую Бастьян возлагал надежды. Баронесса пропустила нас и бесшумно закрыла дверь.

Тишина, мертвенно-бледное лицо и ослепительно белое платье девушки делали ее похожей на… привидение. Неужели известие о судьбе моей семьи привело ее в такое состояние? Нет: мне кажется, на ней не было лица уже тогда, когда отворилась дверь…

Бастьян заполнял молчание возлюбленной беспорядочным потоком слов:

– Появился инквизитор… В сопровождении солдат… Они обнаружили секретную лабораторию родителей. Ту самую, о которой я тебе рассказывал…

Каждое его слово, словно удар кинжала в сердце. Бастьян не только рисковал жизнью, ухаживая за дворянкой, ведь титул барона – высший ранг смертной знати. Он рисковал жизнью всех нас, посвятив предмет своей любви в страшную тайну, которая мне стала известна менее чем час назад.

Брат признался ей, что наша семья в сговоре с Фрондой. Ей, дочери вельможи, следящего за исполнением законов Короля на Крысином Холме! Осознает ли он свое безрассудство? Или настолько ослеплен любовью?

– Инквизитор прибыл в эбеновой карете, – продолжал Бастьян, прерывисто дыша. – Но вампир, сидящий в ней, и не подумает прийти за нами сюда, в замок. В твоем платяном шкафу мы с сестрой будем в безопасности. Аромат твоей одежды замаскирует наши запахи, скроет наш след, ведущий от деревни. На рассвете карета уедет, и мы тоже покинем замок, как я тебе обещал. Ты и я, и моя дорогая Жанна! Втроем пересечем моря и доберемся до далекой Антиподы.

Антиподы? Той вымышленной страны, которая, согласно легенде, свободна от вампирического ига, господствующего во Франции, Европе и во всем известном нам мире?

– Но Антиподы нет, Бастьян! – вмешалась я.

– Откуда ты знаешь? Ты часами зачитывалась романами, представляя, как плывешь по семи морям, чтобы попасть на край света. В Америку. В Африку. Или даже в Японию. Так почему не в Антиподу, а, ласка?

– Вот именно: представляла! Я фантазировала, точно так же, как мы с тобой забавлялись, разглядывая облака!

На протяжении многих лет оптимизм брата вызывал улыбку, раскрашивая мрачный мир вокруг. Но сегодня он меня разочаровал.

– Облака – это сгустки пара, Бастьян! Мираж! – повысила я голос. – И я не ласка: я простолюдинка, осужденная, как и ты, на вечный закон о невыезде. Выхода нет. Тьма повсюду. По всей Вампирии и за ее пределами.

Но брат не желал меня больше слушать. Вечно погруженный в свои фантазии, он действительно оторвался от реальности и уже торопился к знакомой дверце шкафа.

В этот момент, впервые с тех пор, как мы вошли в комнату, Диана де Гастефриш открыла рот. Ее голос был похож на нее саму: призрачный, легкий, словно дуновение ветерка. Хрупкий, как безжизненный род, последним представителем которого она являлась.

– Мне очень жаль, любовь моя, – прошептала она.

– Нам надо быть смелыми, муза моя, – ответил Бастьян. – Ты должна вести себя так, будто ничего не произошло, и лгать отцу до самого побега. Мы же с Жанной будем оплакивать ушедших, но позже.

У меня сложилось ужасное впечатление, что он неправильно понял смысл слов Дианы. Опьяненный собственными чувствами, он не уловил в голосе возлюбленной ноток вины.

– Почему же вам жаль, Диана? – спросила я, охваченная тревожным предчувствием.

Она обратила ко мне тусклые, затуманенные глаза.

– Это не моя вина, – залепетала девушка. – Я не выдавала тайну вашего брата, клянусь. Но…

Она захныкала. Слезы потекли по ее бледным щекам.

– Но?.. – повторила я, чувствуя, как учащенное сердцебиение отдается в моих висках.

– Но отец подслушивал за дверью, когда Бастьян приходил сюда в последний раз. Он узнал о нас. О нашей связи, плане побега, о тайне вашей семьи. Ему известно все. Он мог бы схватить Бастьяна на месте преступления, но предпочел отпустить его, чтобы позже избавиться от вашей семьи. Я хотела сбежать, чтобы предупредить, но не смогла. Меня посадили под замок и приставили охрану.

Голова моя пошла кругом. Вот кто привел инквизитора на Крысиный Холм! То была не проверка, нет. То был донос!

Глаза брата расширились, как у лунатика, очнувшегося на пороге пропасти. Он отпустил дверцу шкафа. Я взялась за ручку входной двери, но она провернулась под моими пальцами прежде, чем я потянула ее на себя. Снаружи кто-то был. Кто-то с силой толкал ее!

– Бастьян! – вскрикнула я, отскакивая.

Дверь с грохотом открылась. Стражник, который, как мы думали, дремал в коридоре, теперь бодрствовал, размахивая шпагой. Зловещая тень нависла за ним. Барон.

– Я так и знал! – завопил он. – Нищий, посмевший прикоснуться к моей дочери, пришел искать убежища здесь, за ее юбками!

От злобы и гнева тяжелый пыльный парик, похожий на шкуру околевшей овцы, съехал на его морщинистый лоб. Полинявшие желтые кудри разметались по сгорбленным плечам и худой груди.

– Несчастный! Может, тебе и удалось сбежать от инквизитора, но твоя жалкая попытка закончится здесь. Матюрен, проткни его, как грязную свинью!

Обнажив клинок, охранник бросился на брата.

– Отец, смилуйтесь! – выкрикнула Диана.

Я не успела вмешаться, а застывший от шока Бастьян увернуться. Железо вонзилось в живот любимого брата. Он согнулся пополам без единого стона. Я потеряла дар речи. Диана заорала так, будто это ее пронзил стальной меч:

– Нет!

– Молчи! – приказал барон. – Лучше погляди на преимущества: убив этого ползучего гада, я, возможно, наконец-то получу свою трансмутацию, которую ждал целую вечность!

Опьянев от боли, со слезами на глазах, я пыталась восстановить дыхание. Мой Бастьян мертв, а рядом гнусный старик предвкушает радость от предстоящей покупки трансмутации. Этого Грааля всех смертных вельмож, желающих подняться на вершину вампирической знати до своей смерти!

Пошатываясь от отчаяния и ненависти, я вышла на балкон. Охранник вынул клинок из тела Бастьяна и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Чего ты ждешь, идиот? – рявкнул барон. – Прикончи ее!

Бездушный солдафон, опустив голову, бросился за мной. Надо взять себя в руки! На охоте я попадала в переделки и похуже. Меня преследовали кабаны, намного превосходившие в массе тела. В таких случаях хитрость – единственное решение, чтобы выжить.

Глотая слезы, я быстро спряталась за занавеской балкона. Стражник бросился в мою сторону, чтобы пырнуть ножом. В этот самый момент я отпрыгнула в сторону. Не встретив моего сопротивления, сила ускорения увлекла массивное тело убийцы в пустоту, порвала хрупкую ткань шторы и сбросила мерзавца с пятнадцатиметровой высоты.

В оцепенении я отодвинула порванные занавески и повернулась лицом к комнате. Над безжизненным телом последнего члена моей семьи стояли представители рода Гастефриш. Дочь заливалась горючими слезами, а ее отец держал рапиру, украшенную золотой рукоятью.

Этому маленькому старичку, разлагающемуся под тяжелым старомодным париком, было глубоко за шестьдесят. Он стоял напротив, вооруженный длинным копьем. У меня же для защиты имелся только маленький перочинный нож для свежевания зайцев. Я в руках злодея. Сейчас он с легкостью пронзит меня насквозь, прежде чем я смогу хотя бы поцарапать его.

Не раздумывая, я прыгнула к Диане, прижав лезвие ножа к ее горлу.

– Еще один шаг, и я убью ее! – предупредила я, сдерживая страх, от которого дрожал мой голос.

Гримаса отвращения исказила пергаментное лицо барона.

– Я узнал тебя. Ты – дочь Фруаделака. Того, кто, по слухам, браконьерствует в моих землях. Тот глупый жандарм так и не смог поймать вас на месте преступления. Плевать на доказательства! Сегодня я сам вершу правосудие, как и полагается мне по праву господина! Я приговариваю тебя к немедленной смерти!

Старик приближался ко мне, размахивая направо и налево рапирой, заставляя меня отступать на балкон вместе с жертвой. Учитель фехтования, должно быть, показал барону в его далекой молодости много приемов. Меня же никто и никогда не тренировал. Но благодаря частым встречам с дикими зверями в лесу мои инстинкты были заточены на выживание. Чувствуя себя куропаткой против лисы или ланью против волка, я знала, что лишь секунды отделяют меня от смерти.

И сегодня эти секунды я использую в своих интересах. В тот момент, когда моя нога ступила на порог, отделяющий комнату от балкона, я изо всех сил оттолкнула Диану от себя на острие рапиры ее отца. Без колебаний и без сожалений! Девушку, из-за неосторожности которой мы попали в фатальную ловушку! Предательницу, из-за которой погибла вся моя семья.

Острие шпаги вонзилось в кружевные цветы пеньюара, которые мгновенно превратились в пунцовые маки. Барон, минуту до этого с ловкостью юноши преследовавший меня, вдруг превратился в жалкого оторопевшего старика.

– Моя… моя дочь… – не веря глазам, прошептал он тусклым голосом.

Враг потерял бдительность, а я получила шанс, которым не преминула воспользоваться. Один-единственный удар, который должен стать смертельным.

Я прыгнула на барона и воткнула короткое лезвие перочинного ножа между блеклыми локонами его парика, прямо в бровь. Багряный дождь крови обрызгал меня.

– Вот она, твоя трансмутация! – прорычала я.

Старик рухнул.

Комната утопала в крови окружающих меня мертвецов, ушедших друг за другом всего за какой-то неполный час.

В это же время за распахнутым окном раздался истошный звон колокола деревенской церкви. Не чистый перезвон, отмечающий время суток. Нет. Оглушительный набат, возвещающий о наступлении ночи и начале комендантского часа.

Мистический, животный ужас охватил меня, отметая все чувства. Я как будто увидела, как там, на деревенской площади, дверь кареты эбенового дерева открылась, выпустив пассажира, обладающего сверхъестественным чутьем.

Когда он появится в замке, привлеченный кровью, запах которой ничто не способно заглушить? Вопрос лишь нескольких минут! И в этот раз ни мой верный нож, ни мои охотничьи инстинкты – ничто не спасет меня.

Руки повисли вдоль тела, которое внезапно стало таким же безвольным, как три трупа, распростертые передо мной. Ощущение абсолютной беспомощности свинцовым покрывалом легло на плечи. Не в силах устоять на ногах, я повалилась на ковер, нитяное плетение которого постепенно пропитывалось кровью.

Все потеряно! Моя смерть, я чувствую, будет страшной и мучительной. Самые страшные пытки достаются тем, кто осмелился поднять руку на дворян.

Вампир не удовлетворится тем, чтобы убить виновную одним ударом. Когда я предстану перед ним в этой комнате с телами хозяина дома и его дочери…

Внезапно меня осенила мысль. Безумная и спасительная.

Я поспешила расшнуровать кожаные кюлоты, быстро разорвала рубашку и бросилась к Диане, чтобы стянуть с нее пеньюар с длинными рукавами. Липкие от крови ленты соскальзывали с непослушных пальцев, но мне все-таки удалось распутать их. Я надела надушенное льняное платье. Оно село так, словно шилось по мне.

В свою очередь стройная фигура баронессы идеально вписалась в мой охотничий наряд. Я оставила себе только трутовую зажигалку и миниатюрный мамин медальон, спрятав их в карман пеньюара.

Сорвала с безымянного пальца трупа перстень с гербом Гастефриш – ворон, раскинувший крылья, – и надела себе на палец. Чтобы завершить перевоплощение, сняла и отбросила в дальний угол свою фетровую шляпу, позволив моим довольно коротким волосам все же прикрыть щеки.

Потом занесла перочинный нож над мертвой девушкой и обрушила его на ее лицо несколько раз, прикрыв глаза, чтобы не видеть, как нежные черты, столь любимые моим братом, превращались в неузнаваемую кашу.

И напоследок, чтобы придать последний штрих погребальной сцене, проткнула руки баронессы одной из ее заколок, имитировав пункцию для десятины. Разжала неподвижную руку девушки и вложила в нее свой окровавленный перочинный нож.

Задыхаясь, я встала. Меня мутило от только что совершенного кровопролития. Взгляд упал на зеркало туалетного столика. Вместо своих глаз я увидела две черные бездонные ямы. Растрепанные волосы серебристым шлемом обрамляли мое лицо, отупевшее от ужаса. Сквозь тонкую ткань пеньюара грудь двигалась в рваном ритме, сотрясаемая рыданиями паники и икотой смеха.

Да, я смеялась. Нервно, безумно, не в силах остановиться, видя свое отражение в одеждах знатной аристократки. Какой уродливый маскарад! Какой зловещий гротеск!

В этот момент порыв морозного воздуха загасил свечи канделябра. Всколыхнул ледяным дыханием занавески балкона. Стылой пощечиной ударил по лицу.

Безумный смех застыл в горле. Я медленно развернулась. В оконной раме угадывались очертания высокой человекоподобной фигуры. Смутная тень на фоне новорожденной ночи.

Вампир.

Нет необходимости видеть, чтобы понять: это он. Я никогда не была рядом с живыми мертвецами, но читала о них в книгах. И сейчас каждая клеточка моего тела кричала: я стою напротив одного из них.

Холод – фирменный знак представителей Тьмы и стал основой эры холода, воцарившейся на земле с приходом повелителей ночи.

Всего несколько минут прошло с тех пор, как отзвенел набат. Достаточных для вампира, чтобы понять: двое смертных избежали резни в аптеке. Достаточных, чтобы быстро взойти на холм, к замку, на дорогу к которому у нас с братом ушло добрых три четверти часа. О том, что он взобрался на балкон по гладкой стене словно ящерица, я предпочитала не думать.

– Это… этот юноша и эта девушка… – заикаясь, прошептала я, показывая на тела Бастьяна и Дианы. – Убийцы, которые пришли перерезать нам глотки.

Я – тот самый фазан, что был подстрелен мной сегодня утром. За несколько секунд до своей смерти.

Я – тот самый заяц, который попал в мой капкан на прошлой неделе. В тот самый момент, когда силки сомкнулись на его хрупкой шейке.

– Они появились неожиданно… Я сидела за туалетным столиком, – продолжала я, подняв дрожащую руку к волосам. – Моему отцу ценой собственной жизни удалось одержать вверх. После жестокой борьбы. Кровь на мне – это… это кровь папы.

– И Его Величество отблагодарит за это, мадемуазель.

Голос существа спокойный, глубокий и гармоничный. И все же от него мои волосы встали дыбом.

Я нервно одернула рукав домашнего платья, прикрывая багровые шрамы на руках – следы неоднократных кровопусканий. Клеймо простолюдинов, обязанных сдавать десятину. Похожий след второпях я оставила на трупе баронессы.

– Эти жалкие людишки были опасны. – Вампир медленно приближался ко мне. – И коварны: заставили меня проделать долгий путь из Клермона после того, как я получил письмо вашего покойного батюшки. Они убили инквизитора и трех стражников, а затем пришли в замок, чтобы навсегда посеять здесь горе. Но теперь эти отщепенцы никому не причинят вреда.

Из тени появилась белая изящная рука, облаченная в шелковый рукав, украшенный фестонами. Мраморная ладонь с длинными пальцами, кажется, подавала мне знак.

Я положила на нее дрожащую руку. Ледяная поверхность статуи коснулась моей кожи. Слабый свет луны, проникавший сквозь занавески, осветил украденный у Дианы перстень. Его золотой блеск сверкнул на безымянном пальце.

– Вы единственная дочь барона, не так ли? – поинтересовался вампир.

Я кивнула. Горло сдавило, говорить было трудно.

Уловка удалась: гость никогда не видел девушку, за которую я себя выдавала. Запах моего происхождения, похоже, отлично маскировался духами, пропитавшими пеньюар.

Но достаточно вампиру повернуться и оглядеть комнату, чтобы обнаружить над камином портрет. Не мой портрет! Хватит ли у меня наглости утверждать, что это родственница? Хватит ли у незваного гостя любопытства осмотреть изуродованный труп, чтобы найти сходства?

В данный момент все его внимание направлено на меня.

– Боюсь, что теперь вы сирота, мадемуазель… Мадемуазель?

– Диана, – выдохнула я.

Это имя, как погребальный саван жертвы, который мне еще предстоит надеть. Оно странно похоже на мое собственное, будто предопределено судьбой. Баронесса позаимствовала его у великой богини охоты, и теперь оно досталось мне – браконьерше на землях ее отца.

– Не волнуйтесь, Диана, – прошептал вампир. – Его Величество умеет быть щедрым к смертным, которые жертвуют собой ради него.

Он наклонился вперед. Сначала его роскошный, цвета ночи, редингот высветился в лунном свете, затем жабо рубашки с крупной сапфировой брошкой и, наконец, вся голова, похожая на голову статуи.

Бледный цвет лица контрастировал с длинными волосами, темно-рыжими и шелковистыми, совсем непохожими на бесформенный пыльник, покрывавший голову барона. Меня поразила юношеская красота этого идеально симметричного лица: гладкая тонкая кожа, полные губы и густые рыжие брови, будто нарисованные на фарфоре.

Можно предположить, что он мой ровесник, по крайней мере был в ту ночь, когда стал вампиром. Только кто скажет, сколько лет прошло с тех пор? Если его трансмутация произошла одновременно с Королем, то, значит, он заражал землю почти триста лет!

В этой иллюзии молодости, этой ангельской наивности таилась одна деталь, выдававшая природу монстра: зрачки. Два черных диска, расширенных настолько, что они поглощали почти весь белок глазных яблок. Как у кошек и сов, глаза вампиров легко адаптируются к окружающей темноте. И видят ночью, как днем…

– Мое почтение, – произнес он, склоняясь над моей рукой, чтобы поцеловать. – Александр де Мортанж виконт Клермонский.

Я отвернулась, сдерживая крик. В эту минуту его губы ледяным бархатом коснулись тыльной стороны моей кисти.

И снова мой обезумевший взгляд остановился на зеркале туалетного столика. Я видела только себя в испачканном пеньюаре, цвет которого, по мере окисления крови, постепенно темнел. Лицо живого мертвеца не отражалось, как и его руки. Роскошные парчовые одежды в зеркале были наполнены пустотой.

Значит, это не миф. Вампиры, эти бессмертные демоны, не имеют отражения…

– Сегодня ночью я отвезу вас в Версаль, где буду свидетельствовать перед Двором об успешной операции против Фронды, – проговорил он, выпрямляясь.

Его бледные губы растянулись, обнажая два длинных острых клыка, поблескивающих, как агаты.

– И через несколько дней, благодаря милости Тьмы, вам, Диана де Гастефриш, будет оказана честь стать подопечной Короля!

4

Отъезд

СТРАХ ПАРАЛИЗОВАЛ МЕНЯ.

Тело будто пришили к черной коже кареты. Вибрации экипажа эхом отдавались в костях.

Напротив меня на банкетке неподвижно сидел Александр, созерцая ночной пейзаж, проплывающий за окном.

Трудно поверить: всего час назад я спустилась, опираясь на руку вампира, к ожидавшей нас карете. По дороге нам не встретилось ни одной живой души. Вслед за жителями деревни слуги барона спрятались в своих домах, соблюдая комендантский час. А может, чувствуя присутствие в замке повелителя Тьмы?..

С окаменевшим взглядом на скульптурном лице де Мортанж напоминал статую. Даже слабого дыхания не доносилось с его стороны. Единственное движение во всей фигуре создавали роскошные, рыжие волосы, мягко танцующие в ритме колес.

В детстве я иногда наблюдала, как отец готовил тела умерших к погребению. Поговаривали, что после смерти ногти и волосы трупов продолжали расти. В случае с вампирами это, безусловно, так. В то время как смертные джентльмены и благородные дамы украшали себя эффектными париками и шиньонами, повелители ночи не нуждались в подобных ухищрениях. Их волосы, напитанные кровью простых смертных, блестели сверхъестественным здоровьем…

Я стиснула зубы, подавляя стон, готовый вырваться из груди.

Передо мной мертвец, полный жизни. Таков парадокс вампира. Живой мертвец, способный после абсолютного окаменения двигаться со сверхъестественной скоростью. Это, до недавних пор, абстрактное для меня знание, сегодня получило наглядное подтверждение.

Покрывало, которое повелитель ночи накинул мне на плечи, не защищало от ледяного холода, исходившего от его тела. Но больше всего страшила жуткая, мертвая тишина, повисшая в карете. В ней не было ни малейшего звука. До нас доносился лишь скрип колес, стук копыт и редкое цоканье кучера на козлах, подбадривающего лошадей.

Ночь стремительно увозила меня в неведомые края, где я никогда не была. Тело онемело, разум, слишком утомленный, чтобы оплакивать всех, кого потеряла, оцепенел.

* * *

– Желаете перекусить, мадемуазель?

Я медленно открыла глаза и тут же их закрыла: ослепительно-яркие лучи света пролились на меня сквозь приоткрытую дверцу экипажа. Пришлось поморгать несколько раз, чтобы прогнать выступившие слезы. Постепенно перед глазами появились очертания сиденья, обитого черной кожей. Банкетка напротив оказалась пустой. Как будто с наступлением утра вампир испарился. Как будто вчерашние события были дурным сном.

– Мадемуазель, вы голодны? – вновь поинтересовался драгун. Он держал плетеную корзинку с теплым хлебом и беконом.

Мои мышцы, обездвиженные за ночь, вновь обрели гибкость, а разум – смелость. В посвежевшей голове мелькнула мысль: бежать. Во что бы то ни стало! И как можно скорее!

Стражник не улыбался, хотя и говорил со мной учтиво, как ему, несомненно, было приказано. Его глаза внимательно следили за мной. Со спины драгуна свисало ружье, с пояса – шпага. Я вспомнила, как такой же клинок обезглавил Валера и перерезал горло матери. У меня перехватило дыхание.

Сдерживая душевную боль, я взяла протянутую корзинку, одновременно выглядывая за дверцу, чтобы оценить шансы на побег.

На запятках под черным кожаным тентом громоздились пристегнутые к карете железные сундуки. На них, должно быть, всю ночь путешествовали стражники.

Сейчас они завтракали на траве, заглатывая пищу большими кусками. Что касается пятого пассажира…

– Вампи… виконт, – поспешила исправиться я. – У… ушел?

В глазах мужчины появился страх. Он хмуро буркнул:

– Виконт здесь.

Я открыла было рот для дальнейших расспросов, но одно лишь упоминание о господине привело драгуна в нервозное состояние.

– Ну так я вам оставлю немного еды на случай, если захочется перекусить, – проворчал он. – Мы должны трогаться без промедления, если хотим прибыть в Версаль послезавтра.

– Подождите! – воскликнула я, растерявшись. – Виконт здесь? Почему я не вижу его? В Версаль? Послезавтра? Но я думала, что дорога из Оверни в Иль-де-Франс занимает неделю.

Ответом мне был хлопок закрывающейся двери. Следом послышался щелчок замка, не оставляющий надежд на спасение.

Карета возобновила движение. Я опустила глаза на пол, в центре которого блеснуло железное кольцо. Ручка люка! До сих пор я не замечала его. Так вот где прячется вампир от дневных солнечных лучей. Прямо под моими ногами! Ближе ко мне, чем когда-либо.

* * *

Весь предыдущий день и всю ночь я провела в состоянии прострации. Теперь же осознание того, что вампир затаился в нескольких сантиметрах от моих ног, не давало покоя. Сомнения, охватившие меня, по капле вливали в вены свой парализующий яд.

Как и все смертные, я слышала о двух способах убийства вампира: либо вбить деревянный кол в его сердце, а затем отрубить голову, либо надолго оставить на солнце, чтобы он сгорел.

Может, потянуть за железное кольцо? Попытаться открыть люк, чтобы спящий там монстр попал под лучи солнца? Мучило неистовое желание поступить именно так. Но я боялась, что не смогу удержать монстра на свету дольше нескольких секунд. Если вчера он прибыл в замок со скоростью ястреба, то что помешает ему сегодня задернуть штору прежде, чем солнце коснется его кожи? И тогда наступит моя глупая смерть.

Я мучилась, не зная, что предпринять. Чувствовала, как избыток черной желчи проникал в мозг, вызывая привычную мигрень. Виски словно тисками сжимало, а свинцовые тучи нагоняли мрак за окном.

Мы на пороге осени. Густая прохлада короткого лета немного задержалась на равнине. Но уже через несколько недель ударят морозы.

Иногда за поворотом возникала деревушка, такая же заброшенная, как Крысиный Холм, с такой же затхлой жизнью, как у меня. Пробегали часы, а вместе с ними неумолимо садилось солнце.

Постепенно мое отражение все отчетливее проступало на поверхности темнеющего окна кареты. На тонком лице, обрамленном густым каре светлых волос, особенно выделялись серые глаза, жмурящиеся от головной боли. Мордочка ласки, как нежно называл мое лицо бедный Бастьян. Ласки, попавшей в клетку.

День незаметно перешел в вечер. Вечер – в сумерки. И вот наступила ночь. Только тогда люк, глаз с которого я не спускала весь день, приподнялся, выпуская ледяное дыхание. Из зияющей пустоты сначала показалась белая рука, затем появилось тело. Вампир вынырнул из недр дыры с такой сверхъестественной легкостью, будто невидимая сила подняла его.

Жабо рубашки топорщилось, напоминая похоронный цветок. Он смахнул пыль с синего бархата редингота, вздымая сверкающее в лунном свете облачко пыли. Пробежался по клавишам невидимого фортепьяно, снимая напряжение в длинных пальцах.

– Добрый вечер, мадемуазель, – поприветствовал Александр, поклонившись.

Взгляд его черных глаз меня заворожил. Ни мешков, ни прочих следов сна, присущих обычным смертным.

– Добрый вечер, месье, – ответила я одними губами.

Мысль об опасности заставила забыть о головной боли.

Забавно называть это существо «месье». Он выглядел так молодо. Моложе, чем вчера в комнате баронессы. Может, оттого, что убрал копну рыжих волос назад, подвязав их на затылке а-ля катоган[4]? Это еще больше подчеркнуло юношескую привлекательность его лица.

Заметив мой взгляд, вампир объявил:

– Вы можете избавить себя от парика, если вам так удобнее. Я не возражаю. Никогда не видел ничего подобного: натуральные волосы, смешанные с серебряными нитями. Это очень дерзко!

Я содрогнулась, услышав его слова. Серебро запрещено во всей Вампирии: если чеснок раздражал бессмертных, то этот металл был для них ядовит.

– Это не парик. Это мои настоящие волосы. Без грамма серебра, спешу уточнить.

– Неужели?

Он снова изучающе посмотрел на меня, как энтомолог на панцирь насекомого, затем добавил:

– Ваши волосы – эпатаж!

Не зная, что ответить, я улыбнулась. Но вышла гримаса, перекосившая мое лицо.

– Я не похож на других овернских вампиров, которых вы, возможно, встречали, – продолжил живой мертвец, не догадываясь, что он первый из них, кого я встретила. – Прошу вас, не ставьте меня в один ряд с древними ископаемыми вроде маркиза Риомского или графа Иссуарского. От них несет нафталином. Эти пугала носят одну и ту же одежду в течение ста лет! Я, чтобы идти в ногу с модой, каждый сезон заказываю себе гардероб из Парижа.

Он гордо расправил лацкан редингота, который действительно выглядел модным и ладным, идеально сидящим на его атлетической фигуре.

– Поверьте, мне не место в Клермоне. Я целую вечность мечтал только об одном: как можно скорее убраться оттуда.

Речь Александра озадачила меня. Он изъяснялся на современном языке. Использовал тот же сленг, что и братья. А прежде всего, его отношение к другим овернским вампирам! Сколько раз отец ругал меня, когда я легкомысленно, без должного уважения отзывалась о повелителях ночи!

– Я другой, – мой собеседник расправил жабо. – Абсолютно современный. И даже, осмелюсь заметить, опережающий время, которое отказывается эволюционировать. Без сомнения, слишком авангардный для Версальского двора, откуда был изгнан много лет назад. Но этот бунт фрондеров, пресеченный в зародыше, изменит игру.

При этих словах тень досады мелькнула на его лице.

– Конечно, я бы предпочел, чтобы все прошло иначе, потому что ненавижу неоправданное насилие и ненужные страдания. Как представитель Короля, я лишь сопровождал инквизитора, выполнявшего поручение архиатра[5] из Клермона. Но под респектабельной маской прелата скрывается тупая скотина!

– Он и его люди устроили настоящую резню среди мятежников. От одной мысли меня бросает в дрожь. Несмотря ни на что, я надеюсь снова заслужить милость Его Величества. А вы как думаете?

– Э… да, конечно, – запинаясь, ответила я.

Воспоминания об убийстве родных сдавили горло.

Тот факт, что Александр в поисках поддержки доверил мне свои тайные мысли, смущал. Для него я не простолюдинка, а баронесса. Пусть я смертная, а он вампир, – в его глазах нас объединяло привилегированное положение аристократов.

Я опустила глаза, думая о преимуществах сложившейся ситуации. Правильно будет воспользоваться путешествием и доверием монстра, чтобы получить как можно больше сведений.

– Но я, как обычно, болтаю без умолку и только о себе, позабыв о драме, которую вы только что пережили! Какой же я хам! Ведь вы все еще в шоке от потери отца. Вас укачивает в этой старомодной карете? Вы помните, как прошлой ночью крепко уснули еще до того, как мы остановились в Клермоне?

– Остановились в Клермоне? – стараясь звучать бесстрастно, повторила я.

– Мне нужно было время, чтобы упаковать чемоданы. Я покинул Овернь, чтобы больше туда не возвращаться! Bye bye! Adios! Arrivederci! До свидания! Следующая остановка – Версаль!

Мои ногти впились в кожу сиденья. Тот огромный багаж на запятках экипажа! Сколько же времени ушло на его сборы? Я разозлилась на себя за то, что не смогла воспользоваться прекрасной возможностью для побега.

– Хотелось бы находить время, чтобы останавливаться на постоялом дворе каждую ночь, – продолжил виконт. – Знаю: вы, смертные, предпочитаете спать в кровати, а не на банкетке в карете. Я и сам, поверьте, выбрал бы бархатистое прикосновение шелка своего гроба, а не эту пыльную дыру. Только уж слишком тороплюсь вернуться ко Двору. Я так долго был в изгнании! Его Величество предоставил мне выбор: Овернь или тюрьма Бастилии. В то время я был убежден, что выбрал наименее скучный вариант. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю, как был не прав. Увы и ах!

Впервые в жизни я встретила приближенного Короля Тьмы. Монарх всегда был частью моей жизни, но только в виде гравюры над камином, профиля в маске на реверсе монет или полупризрачного присутствия в страшных сказках перед сном.

И вот мы галопом спешим к нему!

– Я приказал своим людям менять лошадей на каждой почтовой станции, каждые семь лье. Несмотря на ухабы, надеюсь, вам нравится наш вояж.

– Очень, – соврала я.

– Рад это слышать. Но скажите… еда вам не по вкусу? – Он указал на плетеную корзину, к которой я не притронулась.

– Я… да, выглядит аппетитно. У меня просто немного сводит живот. Из-за смерти моего отца, как вы заметили…

«…а также матери и братьев», – мысленно закончила я, сдерживая слезы.

– Понимаю, – кивком головы поддержал Александр. – Хотя я трансмутировал очень давно, все же помню, насколько глубокими могут быть чувства смертных. Но знайте: сердца вампиров тоже способны переживать, даже если больше не бьются. Просто наш взгляд на события… другой. Наша жизнь не так эфемерна, как у смертных. Вы так быстро переходите в своих чувствах от одной эмоции к другой: от высшего блаженства до невыносимых страданий. Теряете дорогого человека, и весь мир рушится. Находите утешение в единственном друге и чувствуете себя воскресшим. Позвольте стать этим другом для вас, Диана. Вы не возражаете, если я буду называть вас Дианой?

– Пожалуйста, Александр, – я смутилась от его фамильярности и в то же время испытала облегчение от того, что он ничего не заподозрил.

– Пожалуйста, Алекс. Этого достаточно.

– Хорошо… Алекс.

Он протянул мне открытую ладонь:

– По рукам, Диана? Раз уж так, давай перейдем на «ты». Мне всегда будет девятнадцать!

В знак согласия я хлопнула по его ледяной ладони, потрясенная способностью вампира в одном предложении легко переходить от высокопарного слога к разговорному языку.

По крайней мере, в моих руках теперь одна важная информация: Александру было девятнадцать, когда он прошел трансмутацию.

Бессмертный достал из редингота золотую зажигалку и засветил фонарь на потолке кареты. Мягкий отблеск отразился на стенах и, подрагивая, заплясал в ритме дорожных ухабов.

– Вуаля! Fiat lux! Да будет свет! – торжественно объявил он. – Тепло и пламя огня способны оживить сердце смертного. Ничто не может сравниться с ним. Некоторые вампиры, вынужденные вечно жить в ночи, позабыли об этом. Но не я.

Его губы слегка растянулись, но он не размыкал их, словно хотел уберечь меня от вида своих клыков. Зрачки сузились. Радужная оболочка, до этого невидимая, теперь обрела цвет: лазурно-голубой.

Должна признаться, виконт обладал сверхъестественной красотой ангела. Но, как печально напоминало его имя, этот ангел умер давным-давно.

Мортанж[6]…

Под ослепительной молодостью его застывших в вечности девятнадцати лет скрывалось нутро древней мумии.

– Нужно поесть, Диана! Необходимы силы для захватывающей жизни, которая ждет тебя в Версале. Ты увидишь, там всё – эпатаж!

Я убрала салфетку с корзинки, отломила кусок хлеба и начала есть.

– Мм… Запах свежего хлеба, – Александр принюхался. – Я его помню. Раньше он мне тоже очень нравился.

– Вкусно! – Я взяла второй кусочек.

Но отныне любая еда для меня будет иметь вкус пепла.

– Может быть, всухомятку не очень?

– Нет, уверяю вас… тебя, – возразила я, спотыкаясь об эту вынужденную фамильярность, такую неестественную. – Хлеб очень свежий.

– Не стесняйся, ты можешь быть откровенной со мной. Ну правда, кто ест хлеб без начинки?

«Простолюдины, которые не могут позволить себе ничего другого. Вот кто!» – хотелось мне возмутиться.

Но я вынуждена и дальше играть роль знатной особы:

– Это правда. В замке обычно подавали свежее масло и джем на завтрак.

На лице Александра проступила морщина досады, на мгновение исказившая его совершенные черты.

– У этих драгунов-недотеп не хватило ума подумать об этом, – проворчал он. – В сельской местности так плохо обслуживают! Еще одна причина, почему мне не терпится вернуться в цивилизацию. В Версале, конечно, немного чопорно, и среди всего этого мрамора вино в графинах замерзает уже к ноябрю. Но у придворных с положением там апартаменты.

Он вздохнул, будто все ограничения этого Двора, в который он так спешил, заранее тяготили его.

– Король – не сторонник веселых развлечений. Он проводит ночи, закрывшись в своей обсерватории. Часами наблюдает за звездами вместе со старыми бородачами Факультета. Шепчутся, что за его солнечной маской никогда не видна улыбка…

Александр инстинктивно понизил голос при последних словах. Факультет наложил табу на разговоры о настоящем лице суверена. Какие чудовищные метаморфозы в его плоти могла вызвать трансмутация?

Врачи делали вид, что эта тайна слишком надуманна или слишком ужасна для обсуждения.

Казалось, сами вампиры не могли коснуться этой темы без содрогания… Де Мортанж обронил слово, которое сию же секунду вызывало у меня любопытство.

– Солнечная маска? Неужели? – озадаченная парадоксом, повторила я. – Для Короля Тьмы?

– Прежде чем стать Королем Тьмы, Нетленный был Королем-Солнцем, – серьезным тоном напомнил Александр. – И никогда не отказывался от идеи подчинить себе день. Именно поэтому на нем маска Аполлона, бога Солнца.

Повелители ночи? Покорители дня? Вампиры, не торопясь прогуливающиеся туда-сюда по улицам до звуков вечернего набата? От одной только мысли об этом по коже побежали мурашки.

Но мой попутчик легкомысленно перешел к другой теме:

– В любом случае, несмотря на строгость, Король обладает чувством величия. Каждый год празднование ночи Тьмы в декабре, можешь мне поверить, превращается в пышный праздник. И потом, Париж – всего в двух шагах. А в столице всегда кутеж! Это эпатаж, скажу тебе! Как же надоели тоскливые, нагоняющие сон концерты музыкантов из Клермона! Непременно наслажусь новыми мелодиями из Англии. Умираю от нетерпения сходить в театр Одеон, поаплодировать последним скандальным пьесам, а после всю ночь напролет веселиться на балу в Опера́ Гарнье.

– Умирать от нетерпения? Для вампира звучит забавно, – не удержалась я от замечания.

Голубые глаза Александра весело блеснули в мерцании лампы.

– А ты остроумна, Диана! – воскликнул он. – Эпатаж! Мне это нравится! В Париже и Версале тебя ждет успех, вот увидишь.

Этот странный персонаж, заявивший о своей ненависти к насилию, не переставал меня удивлять. То и дело повторяя «эпатаж», он напоминал неугомонного подростка, полного энергии, бьющей через край. Конечно, этот бурлящий энтузиазм соответствовал его юношескому телосложению. Титул «виконт» – «низший» в иерархии вампирических кругов, стоял чуть выше человеческого «барона». Но каков настоящий возраст Александра?

– Спасибо, что окружил меня заботой, – поблагодарила я, лицемерно улыбаясь.

– Перестань, прошу тебя. Это вполне естественно после всех испытаний, что на тебя обрушились. Давай обойдемся без лишних церемоний. Король примет тебя в школу Гранд Экюри – Больших Королевских Конюшен, что вполне естественно. Учебный год только начался: ты без труда сможешь влиться. Я отправил ворона, чтобы предупредить о твоем прибытии. Он летит впереди нас.

Ворона? Да, конечно. Я слышала, что эти птицы служат вампирам.

– Просто немного волнуюсь. Что ждет меня там? – ответила я. – До сих пор я ни разу не покидала стен замка моего бедного отца. Меня пугает Двор. И все так быстро происходит. У тебя было время собрать чемоданы в Клермоне, но я не взяла с собой никаких личных вещей…

Я опустила глаза на льняное платье с засохшими пятнами крови.

– Клянусь честью, я виноват, что не дал времени переодеться! Но не волнуйся: Король обеспечит тебя всем необходимым. Его Величество великодушен: он знает, как пожалеть бедную сироту. И как простить искренне раскаявшегося, вроде меня.

На кончике языка повис вопрос о проступке, который совершил Александр. Что могло навлечь гнев суверена? Но я сдержалась. Было бы глупо терять единственный источник информации об осином гнезде, в которое меня собирались бросить.

– Что касается нравов и обычаев Версаля, ты можешь рассчитывать на мою помощь, – любезно предложил вампир. – Я знаю дворец как свои пять пальцев. Ты расцветешь там, словно великолепный полевой цветок, и затмишь городские. Двор обожает все необычное. К тому же твои прекрасные волосы цвета луны! Эпатаж! Всем вскружат голову!

– Бесконечно благодарна тебе, – ответила я, выдавив улыбку. – Мне повезло встретить…

Я споткнулась на этом слове, которое никогда в жизни мне не пришло бы в голову сказать вампиру.

– …такого друга, как ты!

5

«Друг»

И СНОВА Я ПРОСНУЛАСЬ после восхода солнца. Мерное движение кареты из эбенового дерева мягко убаюкивало меня.

Как и вчера, банкетка напротив была пуста. Люк под ногами закрыт. Но теперь я знала, кто скрывался внутри.

Снова возникло искушение потянуть за блестящую ручку на полу, но я сдержалась. Каким бы отвратительно хвастливым и самодовольным ни был мой попутчик, все же в дороге он проявил заботу обо мне.

Разумеется, Александр останется для меня повелителем ночи и заклятым врагом, но, чтобы добиться расположения, я притворюсь его другом.

Вероятно, мой собеседник – не худший из вампиров. Разве не он утверждал, что отличается от остальных? Более современный, более человечный.

Кроме того, мои родные убиты не по его приказу. Де Мортанж лишь сопровождал инквизитора как представитель королевской власти. Это не он, бессмертный, устроил резню в моем доме, а смертные люди. Из плоти и крови. Такие же, как я. Пока эти убийцы делали свое грязное дело, Александр скрывался в люке.

Возможно, если бы ему удалось вовремя появиться в доме, вампир приказал бы прекратить кровопролитие и просто арестовать виновных. Разве не он утверждал, что ненавидит беспричинное насилие и бессмысленные страдания?

Сердце сжалось. Отныне я сирота и таковой останусь до конца жизни. У меня нет ни родителей, ни братьев. Бабушки и дедушки давно покинули нас. Я одна в этом мире. Я больше не знаю, для чего живу и в чем смысл существования.

Погруженная в печальные мысли, я вспомнила о мамином медальоне. Мне захотелось внимательно рассмотреть его при свете дня. Скромное украшение из бронзы размером с грецкий орех без излишеств и украшательств, кроме небольшой застежки.

Сколько себя помнила – медальон всегда висел на груди мамы. Я никогда не интересовалась, что скрывалось внутри. Пришло время узнать.

Я нажала на пружинку, и медальон открылся, как ракушка. Внутри – маленький белый циферблат, защищенный стеклом. То, что я приняла за украшение, на самом деле – карманные часы, которые мама носила как кулон. Стрелки часов остановились на отметке 7:38. Возможно, механизм был поврежден во время схватки, а может, сломался раньше. На оборотной стороне корпуса выгравированы слова: СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ. Но это еще не все: там лежал аккуратно обернутый голубой ленточкой серебристый локон.

Комок подкатил к горлу, на глазах навернулись слезы. Мама, с которой я часто спорила из духа противоречия и от чьих проповедей убегала в чащу леса, хранила у самого сердца прядку моих волос.

Я нередко посмеивалась над ее предостережениями о необдуманных поступках. Но мама, живущая в условиях постоянной опасности, лучше, чем кто-либо другой, знала, о чем говорит.

Мне казалось, что я – олицетворение великих бунтарок, когда заявила, что отправлюсь, невзирая на закон о невыезде, на ярмарку Красивого Берега в трех лье от Крысиного Холма.

Я считала себя безумно смелой, когда говорила, что буду охотиться по ночам, несмотря на комендантский час. Утверждала, что всякого рода ночные твари – редкость в нашей заброшенной деревушке.

Все эти годы обвиняла маму в том, что она слишком усердно чтит Кодекс смертных… Теперь мне больно и стыдно: мама не хотела, чтобы мои выходки привлекли ненужное внимание к семейной тайне.

И даже если слово «свобода», выгравированное на крышке часов, всего лишь мираж, я очень хочу поделиться им со своей семьей…

В памяти всплыли слова Валера:

«Родители считают, что ты слишком непредсказуема».

Не по этой ли причине мама предпочитала держать меня в неведении? Неужели Бастьян был прав: она ждала мой восемнадцатый день рождения, чтобы все рассказать?

Я положила часы обратно в кармашек пеньюра и перевела взгляд на плетеную корзинку. Ее вновь заполнили. Приподняв салфетку, я обнаружила нарезанную буханку хлеба с золотистой корочкой, кусок свежего сливочного масла, аккуратно завернутый в бумагу, и три маленьких горшочка джема.

В этот раз я с большим аппетитом смела все содержимое.

* * *

Остаток дня я рассматривала пейзаж за окном. Вскоре показались деревушки. Следом настоящие города с металлическими крышами, поблескивающими издалека, где за серыми стенами проживало четвертое сословие.

Не успело солнце скрыться, как тут же со всех сторон послышались истошные звуки мрачного концерта. Колокольни городков региона Иль-де-Франс друг за другом били в набат.

В ту же секунду люк со скрипом приподнялся, выпуская ледяной воздух. Появился Александр.

– Я к вашим услугам, моя дорогая, – приветствовал он, зажигая фонарь и картинно кланяясь. – Хорошо ли прошел день?

– Да, хотя мне было немного одиноко, – жеманно ответила я, разыгрывая роль беспомощной девушки, преисполненной благодарности. – Не хватало наших бесед.

Губы виконта тронула легкая улыбка.

– Я уже здесь, готов развлекать! – воскликнул он. – Но сначала скажи, что ты думаешь об этих новых туфлях, которые я надел специально для тебя?

Он с гордостью выставил свои ноги.

– Это таларии[7]. Из кожи луизианского крокодила. Последний писк моды! Класс, не правда ли?

– Очень красивые.

– У них также есть потрясающие женские модели. Король, без сомнения, предложит тебе несколько пар, как своей подопечной. Конечно, никаких красных каблуков, потому что они предназначены исключительно для вампиров. Правила этикета!

Я уставилась на красные каблуки Александра, запоминая эту информацию. Она может пригодиться позже, чтобы распознавать кровопийц при Дворе, если ледяной ауры их присутствия будет недостаточно.

– Похоже, тебе известно многое, о чем я не в курсе, – потешила я его самолюбие. – Ты говоришь о Версале так, будто прожил там всю жизнь.

– В том-то и дело, Диана! – рассмеялся Александр, на этот раз обнажив клыки. – Всю жизнь… и даже больше!

Как и вчера, нахождение рядом с иллюзорным девятнадцатилетним юношей смущало.

– Позавчера я обдумывал свое прошлое. Собирал воспоминания, чтобы привести их в порядок перед приездом в Версаль. Не хотелось бы все перепутать: прикладываться к руке не той маркизы или вести разговоры не с тем герцогом! При Дворе Тьмы свои кодексы и смертельные ловушки. Малейший неверный шаг, и тебя ждет расплата. Кровью.

Я вспомнила задумчивость Александра в первую ночь нашего путешествия. Значит, тогда вампир был погружен в свои воспоминания… Что ж, они тоже могут оказаться полезными: как возможность получить больше сведений.

– В школе «Гранд Экюри» – Больших Королевских Конюшнях в Версале? Чему именно там учат?

– Это учреждение для подготовки лучших всадников Его Величества. Создано три века назад самим Людовиком XIV до его трансмутации. В наши дни там по-прежнему учат верховой езде, но не только. В школе воспитываются самые знатные отпрыски смертных. Сливки общества, если ты понимаешь, о чем я. Каждый год в конце августа девочки и мальчики из благороднейших семей Магны Вампирии поступают в пансионат, прежде чем официально предстать пред Двором. Каждый год 31 октября в ночь своей трансмутации Его Величество отбирает двух лучших учеников.

Александр прыснул со смеху:

– Я рассказываю о Дворе как о змеином логове. Но ты не представляешь, какая борьба происходит между претендентами на королевскую милость! Даже маленькая деталь имеет значение. Например, тебя бы уже дисквалифицировали…

Виконт указал на мой лиф. Там, среди следов запекшейся крови и пота, красовалось оранжевое пятнышко от абрикосового джема.

– Необходимо научиться есть, не размазывая еду, – поддразнил вампир. – В противном случае навлечешь гнев мадам Этикетт – гидры, которая следит за соблюдением манер при Дворе.

– Не говори мне, что ты никогда не пачкался во время… хм… еды. Кровь, как известно, оставляет скверные следы.

Он хихикнул. Его смех слился со скрипом колес, вращающихся на полном ходу.

– Я, определенно, поклонник твоей прямолинейности! И Двор ее тоже оценит.

Вампир вытянул длинные ноги, поставив красные каблуки туфель на угол моей банкетки:

– Ты права: я загубил не одно кружевное жабо. Их потом почти невозможно восстановить.

Александр глубоко вздохнул:

– Кровь. Еще и еще. Много крови. Приходится постоянно возвращаться к ней. Это самая трагичная часть природы вампиров. Нас называют повелителями ночи. Но на самом деле мы – рабы. Крови.

Я почувствовала перемену в его настроении: время шуток прошло. Повисло молчание, нарушаемое поскрипыванием кареты. Фонарь тихо покачивался под потолком.

– Если бы ты только знала, как сильно я хочу избавиться от этой угнетающей ненасытной жажды. Из всех цепей прошлого, которые тяготят наш род, она – самая тяжелая. Я уже говорил, что мечтаю оказаться в будущем, впитать все современное. Всем нутром, всем сердцем, всей душой! Оказаться в мире, где вампиры больше не будут нуждаться в человеческой крови.

Его слова сбивали с толку. Невозможно представить вампира, говорящего о своей душе. Еще сложнее – хулящего кровь – высшую ценность, которая лежит в основе королевства, религии, налогов и общества.

– Может быть, твоя мечта скоро сбудется. Я имею в виду, что, возможно, когда-нибудь вампиры найдут иной способ существования.

Александр взял мою руку. В этот раз его прикосновение не отдавало ледяным холодом, как раньше.

– Ты неисправимая идеалистка, как и я. В Версале тебе нужно быть настороже, потому что всегда найдутся желающие подавить любые прогрессивные мысли.

– Спасибо за предупреждение, Алекс. Я буду иметь это в виду.

Он улыбнулся и откинулся на банкетку.

– На сегодняшний день, увы, мы все жертвы проклятия Тьмы. Несмотря на все прекрасные слова и высокие надежды, оно все еще с нами.

Вампир запустил руку в редингот и достал хорошо знакомый мне стеклянный сосуд: гематическую бутылочку, специально разработанную Факультетом для сбора и хранения десятины. Флакон был до краев заполнен красной вязкой жидкостью.

– Прошу прощения за прием пищи перед тобой. Обычно я предпочитаю делать это наедине. Но, учитывая тесные условия путешествия, у меня нет выбора.

Он откупорил бутылочку и поднес ее к носу. Впервые я увидела, как затрепетали ноздри вампира. Да! От удовольствия!

– Мм… Какой нежный аромат! – обрадовался он. – Наисвежайшая кровь! Не то что та, свернувшаяся, которую архиатр из Клермона присылал мне каждый месяц. Будь проклят Факультет! Надо сказать, что я сам собрал ее из сонной артерии жертвы. Представь себе, Диана: две ночи назад, когда я проснулся, один из этих глупых фрондеров был еще жив. Или, правильнее сказать, жива.

Я замерла на скамье, распятая этими словами и тем, что они означали.

Нет! Нет! Не может быть! Мама была мертва, когда мы с Бастьяном покинули дом. Я в этом уверена… или почти уверена.

– Эта шлюха ползала по полу столовой, прижимая руку к шее в нелепой попытке остановить кровотечение. Удивительно, насколько дурное семя цепляется за жизнь! Если бы бунтовщики без сопротивления позволили схватить себя, то всех пятерых можно было бы обезглавить так, чтобы собрать кровь, не потеряв ни капли. Ты помнишь, я говорил, что ненавижу бесполезные страдания. Если уж страдать, то ради чего-то. Как учит Факультет: нет худшего преступления, чем напрасная трата крови! Короче говоря, мне пришлось один за другим приподнимать пальцы этой оборванки, чтобы оставшаяся теплая кровь полностью вытекла из ее раны. Набралось достаточно для трех флаконов.

– Замолчи… замолчи, – прошептала я, как в бреду.

Меня охватило неудержимое желание исторгнуть из желудка ранее съеденные тартинки на этого мерзавца, которого я назвала своим другом.

– Ну, Диана! Не доводи себя до такого состояния, – запротестовал он, не понимая, что со мной происходит. – Я говорю о врагах Вампирии! О преступниках, которые помогали трусливым убийцам твоего отца! Она еще просила о пощаде. Если бы ты слышала, как ее гротескные мольбы смешивались с бульканьем крови в открытом горле, похожем на улыбку… Было даже смешно! Наслаждайся местью за смерть отца так, как я этим нектаром.

Он поднес бутылку к мертвенно-бледным губам и долго, с явным удовольствием всасывал все, что осталось от мамы.

6

Ненависть

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ НАЗАД Я ЗАДАВАЛАСЬ ВОПРОСОМ, в чем смысл моей жизни.

Ответ пришел: стереть Александра де Мортанж с лица земли!

Месть. Вот для чего я живу! По своей глупости и трусости я упустила возможность выполнить или хотя бы попытаться исполнить свое предназначение. Дважды не решилась поднять люк, под которым беспомощно спал злейший враг.

Он же, опорожнив флакон с кровью моей дорогой матери, весело болтал, сидя напротив меня.

Она была еще жива. Ее можно было спасти.

Но он прикончил ее, это чудовище. Он обескровил ее!

Я знала: под покровом коварной ночи вампир непобедим. В то время как меня переполняла ненависть и жгучее желание убить его, я вынуждена была в сотый раз выслушивать рассказы о том, как он скучал в Оверни и как счастлив вновь оказаться в Версале.

Но еще больше я ненавидела себя за то, что поверила в его бредни об искуплении вины, в его надежды на освобождение от проклятия крови. Пульсирующая, дикая головная боль разрывала мозг, словно наказывая меня.

– Вуаля! Пригороды Парижа. Мы почти приехали, – вдруг объявил Александр.

За окном экипажа пригородные поселения располагались настолько близко друг к другу, что их разделяли только заросшие сорняками пустыри.

Мертвый свет луны разливался над крепостными стенами, которые возносились все выше и выше, заключая центральные площади в плен. Дозорные тропы неровно обхватывали стены. Крошечные фигурки драгунов, вооруженные алебардами, патрулировали по улочкам, высматривая всех, кто нарушал комендантский час.

Башни огромных черных соборов, увенчанные металлическими летучими мышами, возвышались над этими тюрьмами под открытым небом.

Не хватало воображения представить размеры резервуаров, спрятанных в гигантских зданиях, и тонны крови, которые Факультет хранил в них…

– Действительно: эти пригороды не очень привлекательны, – заметил Александр. – Но они то, что нужно. Там загнаны десятки тысяч беззубых оборванцев, необходимых, чтобы прокормить Двор. Они дают нам кровь, мы их защищаем: такова основа Кодекса смертных.

С каждым словом, произнесенным этим демоном, моя мигрень усиливалась, а отвращение росло. Назвать «беззубыми оборванцами» смиренных бедняков, покорных клыкам монстров в дорогих одеждах?

Никогда еще «защита» вампиров не казалась столь лицемерной. Бессмертные притворялись, что оберегают смертных от агрессивных инстинктов самих людей, словно драчливых детей, которых нужно изолировать, чтобы они не навредили сами себе! Утверждали, что защищают несчастных от ночных тварей, рожденных Тьмой! Все беззаконие pax vampyrica – неожиданно раскрылось передо мной. Во всей наготе. В своем истинном свете.

– Мы, бессмертные Магны Вампирии, отказались от животных инстинктов и довольствуемся едой из флакона, – задумчиво продолжал вампир, не замечая моего отвращения. – Но никакая склянка со свежей кровью не заменит радости от законного кровопускания живой добычи. Это случается редко. Когда повезет поймать простолюдина, нарушившего комендантский час… или врага королевства. Должен признаться: наполнив три флакона, я приложился прямо к шее той бунтовщицы, чтобы испытать истинное наслаждение гурмана.

Он одарил меня гнусной заговорщической улыбкой, как озорник, запустивший руку в банку с вареньем. Мне неудержимо захотелось подскочить к нему и содрать эту улыбку ногтями. Вампир прикрыл лицо кружевным платком.

Мы проезжали мимо крупных селений.

– Фу! Что за зловоние? – воскликнул вампир. – Отвратительная вонь бедняков, живущих в тесноте. Там, должно быть, не повернуться. Совсем как в курятниках поместья де Плюминьи.

– Готов поспорить: в этом городе не подадут высший сорт, лишь пойло для нищих вампиров. Плохая гигиена плюс избыток болезней – и, привет, зараза. Разве ты не слышишь запаха?

Я покачала головой. Тряска на мощенных булыжником дорогах вбивала в гудящий мозг раскаленные гвозди. Единственное, что я слышала, – кислый запах моего пота, въевшегося в это проклятое платье, с которым не расставалась вот уже три дня.

Мрачные тюремные окраины постепенно уступили место белокаменным зданиям с лепниной. Несмотря на поздний час, многие окна ярко светились. Легкий ночной ветерок колыхал занавески. Доносились томные всхлипы скрипок и отрывистые звуки менуэтов.

Кто веселился в этих апартаментах? Вампиры, смертные или, еще хуже: смесь тех и других?

– О! Свежий воздух. – Александр приоткрыл окно.

Дыхание ночи проникло внутрь. Рыжие волосы Александра развевались на ветру, словно языки пламени вокруг лица дьявольской красоты.

– Слышу запах пороха фейерверков и шлейф парфюмированных перчаток! – восторженно воскликнул он, тараща расширенные зрачки в темноту. – Слышу возбуждение прожигателей жизни, отплясывающих неутомимую джигу! Слышу нежный аромат вампирических роз и острый запах кровавых апельсинов из оранжереи замка.

Неутомимая джига? Вампирические розы? Кровавые апельсины? Мое воображение не способно даже смутно представить те ужасы, которые вызывали у Александра дрожь возбуждения. Под колесами экипажа шуршание булыжников сменилось деревенскими ухабами. Последнее лье мы преодолеваем как во сне или, скорее, как в кошмаре.

Внезапно карета остановилась перед гигантскими железными воротами, украшенными острыми пиками.

– Вуаля! Мы на месте! – воскликнул Александр. – «Гранд Экюри» – Большие Королевские Конюшни!

Прежде чем драгун успел предложить помощь, вампир открыл дверь и выпрыгнул в ночь.

– Мадемуазель? – с очаровательной улыбкой он протянул руку.

Преодолевая отвращение, я оперлась на нее, чтобы выйти из кареты, где за время путешествия, кажется, успела основательно промариноваться в собственном соку.

Когда наши тела слегка прикоснулись, меня вновь охватило дикое желание разодрать его дьявольское лицо ногтями.

– Нам придется расстаться, но мое обещание в силе, – сказал Александр. – Когда будешь готова предстать пред Двором, будь то через месяц или год, я буду рядом, чтобы помочь. Крест и клятву сберегу, а солгу – сгорю в аду! Упс! По древним суевериям, я уже там! Ха-ха!

Его обещание вызвало непреодолимое отвращение. Но холодный голос разума напомнил о мести. Подожди, де Мортанж. Мне надо подготовиться, чтобы убить тебя, чтобы нанести точный удар. И когда появится шанс, когда преимущество будет на моей стороне, я прикончу тебя, гнусного убийцу моей матери. Твоя смерть стоит того, чтобы немного подождать.

– Буду иметь в виду! – Я кивнула, с трудом преодолевая головную боль, вибрирующую в мозгу, и тошноту, вызванную гадливостью.

– Я рассчитываю на это! А пока: спокойной ночи. Ты бледна как смерть. Поверь, уж я-то знаю, о чем говорю. Ха-ха!

Вампир разразился демоническим хохотом. Я сжала кулаки, сдерживая ненависть.

Вдалеке показалась женская фигура в длинной черной накидке. Она, вытянув руку с фонарем, спешила нам навстречу. Шум ее шагов по широкому двору в форме подковы вызвал захлебывающийся лай сторожевых псов.

– Добрый вечер, мадам, – поприветствовал Александр. – Это Диана де Гастефриш – юная сирота, о прибытии которой я сообщил через ворона.

– Очень хорошо, месье виконт. Все приготовлено. Вы можете доверить мадемуазель мне.

Александр положил свои когти на мои плечи.

– Ну что ж, покидаю тебя и отправляюсь во дворец с надеждой на милость и прощение. Туда я тоже заранее отправил воронов и верю, что мне поможет благосклонное сердце… – он вскочил на подножку кареты, – … тем более со мной важные доказательства подавленного мятежа.

– Какие доказательства? – спросила я, приложив нечеловеческие усилия, чтобы наскрести крохи сведений о моей семье.

Он кивнул на багаж:

– В одном из сундуков находятся фрагменты подпольной лаборатории, которые удалось вынести после взрыва. Инквизиторы изучат по ним цели бунтовщиков. Этой скукой займется Факультет. А придворным нет дела до науки… Для них я приготовил трофеи, которые… как бы это сказать… больше, чем эпатаж! Головы пяти фрондеров. Я велел своим людям отсечь их шпагами. Конечно, получилось не так чисто, как топорами. Ну что ж, драгуны работали подручными средствами.

Он захлопнул дверцу. Карета тронулась, растворяя в ночи его дьявольский хохот.

* * *

Только бы он скорее исчез.

Только бы не стошнило.

Только бы не упасть.

Опереться на руку сопровождающей меня дамы. Изгнать из головы мысли о том, что в течение трех дней я была рядом с отрубленными головами моих родных.

Единственное облегчение в том, что я изуродовала прекрасное личико баронессы до неузнаваемости.

– Я – мадам Тереза, управляющая домом девушек, – представилась женщина, как только мы подошли к величественному полукруглому зданию, опоясывающему двор мрачной массой. – Я занимаюсь организацией и руководством практической жизни воспитанниц в школе «Гранд Экюри».

Впервые вырвавшись из тягостного плена тяжелых мыслей, я подняла глаза на управляющую и внимательно посмотрела на нее. Под шляпкой-шарлоткой с лентами, удачно подобранной к накидке, скрывался зрелый, строгий и принципиальный взгляд.

Женщина обошлась без титула перед именем. Значит, она простолюдинка, как и я? Станем ли мы союзницами?..

Ответный взгляд был не столь приветлив, а круги под глазами говорили о том, что мадам вынуждена была ждать нас допоздна.

– Дом юношей находится во втором крыле, – управляющая указала на противоположную половину здания. – Но вы будете с ними встречаться только во время ужина. Классы разделены строго по половому признаку, чтобы избежать проблем с дисциплиной. Хотела бы сразу предупредить: мы – элитное заведение. Занятия проходят все семь дней в неделю. Раймон де Монфокон – директор учебного заведения и Главный Конюший Франции[8]. Он руководит всем.

Она поднесла фонарь к моему лицу, чтобы лучше рассмотреть его.

– Я не нашла в архивах, где мы храним документы семей, представленных ко Двору, ваших бумаг. Скажите, мадемуазель де Гастефриш, сколько вам лет?

– Восемнадцать, – ответила я, вспомнив, что баронесса была ровесницей Бастьяна и на год старше меня.

Какое облегчение, что в школе нет нужных бумаг! Значит, семья Гастефриш не была при Дворе целую вечность, если она вообще когда-либо там была. В Версале, вероятно, никто не помнит настоящую Диану. По крайней мере, надеюсь на это…

– Вы будете посещать занятия старших классов и спать в дортуаре, – объявила мадам. – Учебный год начался две недели назад, в середине августа. Поэтому имейте в виду: придется наверстывать упущенное. Большинство воспитанников обучалось здесь в предыдущие годы. Сначала в младшем классе – бенжамин, затем в среднем – кадет. Приготовьтесь работать в три раза усерднее, если хотите иметь возможность быть представленной ко Двору в конце учебного года. То есть в следующем июне. Скажите, насколько достойно образование, что вы получили у себя в провинции?

– Я умею читать и писать, – поспешила уточнить я, обескураженная озвученными сроками.

Десять месяцев до представления ко Двору? Это десять долгих месяцев до мести, навязчивая мысль о которой лихорадила меня, став единственным смыслом моего существования!

Мадам закатила глаза и устало вздохнула:

– Рада, что вы умеете читать и писать.

– Еще я знаю английский язык.

Собеседница нахмурилась:

– Правда? Необычно для провинциалки. Должна сказать, что английский язык при Дворе теперь используется реже, чем раньше. Все из-за безумия вице-королевы Анны и событий в Нью-Йорке…

До меня доходили слухи о помешательстве вице-королевы и вампирши, сидящей на троне по ту сторону Ла-Манша. Говорили, что ее преданность Нетленному пошатнулась, но бо́льшего я не знала. Что касается событий в Нью-Йорке, о которых упомянула мадам, то я понятия не имела, о чем шла речь.

– Умеете ли вы танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах?

– Ээ… Нет…

– Мы преподаем пять благородных искусств: куртуазное искусство, искусство светской беседы, искусство верховой езды, боевое искусство… и вампирическое искусство, предназначенное исключительно для старших классов. Есть ли среди них что-то, в чем вы хороши?

– Я умело обращаюсь с рогаткой, – запинаясь, пробормотала я.

Гримаса на лице управляющей отговорила меня от дальнейших откровений. Рогатка, вероятно, не являлась оружием, достойным юной демуазель, которой я намеревалась стать.

– Ну что ж, довольно разговоров, – сухо заметила женщина. – Сейчас время отдыха. И Тьма мне свидетель: вы, должно быть, устали так же, как и я.

Освещая путь тусклым фонарем, она повела меня на четвертый этаж по большой парадной лестнице, на каменных ступенях которой гулко раздавались наши шаги.

Мадам толкнула распашные двойные двери, и мы вошли в просторную комнату, разделенную длинным центральным проходом. По обе стороны от него расположились кровати с задернутыми балдахинами.

– Пожалуйста, идите на цыпочках. Воспитанницы уже легли, – попросила заведующая, понизив голос.

Может быть, и легли, но только спят ли?.. Я кожей почувствовала, как через занавески меня пронзили несколько пар глаз, более грозных, чем у сторожевых собак во дворе.

7

Новенькая

– ЧТО, НОВЕНЬКАЯ, ДРЫХНЕШЬ? Разве в деревне не встают с петухами?

Ледяная волна обрушилась на лицо. Я соскочила с кровати. Подушка намокла, с волос стекала вода, а перед глазами все еще стояли ночные кошмары с отрубленными головами.

Однако голова, склонившаяся надо мной, жива и здорова. И принадлежала потрясающей красоты девушке с жестокой улыбкой.

– Вот ты и умылась, серая мышь! – расхохоталась красавица. Она поставила пустой стакан на прикроватную тумбочку. – Боюсь, чтобы отмыть тебя от грязи, потребуется целый чан!

Звонкий смех заставил танцевать ее завитые щипцами каштановые локоны, шелковистыми змейками падающие на лицо. Девушка словно сошла с портретов итальянских мастеров эпохи Ренессанса.

Возможно, она подумала, что нашла новую жертву в моем лице. Но я, привыкшая всю жизнь давать отпор деревенским хулиганам, не собиралась тушеваться перед шлюхой с лицом мадонны, которая хотела задешево развлечь галерку.

– Это не грязь, – ответила я, цепляясь за ножку кровати, чтобы высвободиться.

– Неужели? – поинтересовалась другая девушка, повернувшись к остальным свидетельницам моего внезапного пробуждения. – И что же тогда? Лошадиный навоз?

– Засохшая кровь.

Смех застрял на устах красавицы. Она распахнула веки, вытаращив карие глаза с живым, золотистым отливом.

– К…кровь? – Девушка запнулась, нахмурив идеально очерченные брови.

– Хотите потрогать, чтобы убедиться?

В мокром, грязном пеньюаре я прямо и смело шагнула к нахалке в дорогом шелковом платье из солнечно-желтого узорчатого дамаста[9]. Она, испугавшись, попятилась, и… оступившись на высоких каблуках, повалилась навзничь, выставив на всеобщее обозрение ивовый кринолин под юбками.

Остальные девушки с воплями и смехом бросились ей на помощь:

– Ты в порядке, Эле?

Одна воспитанница, воспользовавшись суматохой, осторожно взяла меня за руку.

– Пойдемте, я покажу умывальню, – с едва заметным акцентом мягко прошептала она.

Ее наряд был куда проще, чем у задиры: элегантно перекрещенная на груди бледно-лиловая шелковая туника с широким поясом и экзотическими белыми цветами, вышитыми на подоле. Необычайно густые прямые черные волосы были собраны на затылке в объемный шиньон, подхваченный деревянной шпилькой из красного лакированного дерева. Под челкой, подстриженной вровень с бровями, выступало лицо с высокими скулами и уставшими глазами, обведенными темными кругами. Как-то мне попалась книга о путешествиях на Дальний Восток с гравюрами. Изображения изящных жительниц на них напоминали эту девушку.

Я позволила вывести себя из дортуара. Мы пересекли коридор с блестящей плиткой на полу. Несмотря на тяжелые облака, свет беспрепятственно проникал через высокие окна. Здешние чистые стены с изящной лепниной были почти в три раза выше, чем те, что в моем родном доме на Крысином Холме.

Внезапно я застыла перед одним из окон: там, в двухстах метрах от меня, находилась огромная площадь, ведущая к грандиозным по мощности крепостным стенам.

Если стены, окружавшие пригороды, были обычно унылыми и мрачными, испещренными пометом стервятников, то эта была сооружена из умело ограненного камня с гигантскими, изысканно вырезанными узорами.

Но при ближайшем рассмотрении мое восхищение сменилось ужасом. Горельефы – не образы нимф и богов, как в саду старого барона де Гастефриша. Это гигантские вампиры, представленные во всей своей животной ярости. Средь бела дня они обнажили острые зубы, вонзив клыки в беззащитные шеи покорных смертных. В центре застывшего в камне пандемониума[10], восславляющего господство вельмож, высились фантастические барочные колонны. Вокруг них вихрем кружились стаи волков, ворон и летучих мышей.

– То, что ты видишь в конце Оружейной площади, – это стена «Облава», – тихо произнесла мне на ухо новая знакомая. Спокойствие ее голоса контрастировало с ужасом от увиденного.

– Так называются крепостные стены Версальского замка, воздвигнутые в первом веке Магны Вампирии, – продолжала она. – Это защита, которая окружает дворец и его обитателей в течение дня. Она полностью герметична. То есть совершенно непроницаема. Ночью стена открывается с помощью гидравлической системы, соединенной с теми же акведуками, которые питают фонтаны Версаля. Стена – работа Жюля Ардуэн-Мансара, архитектора, приглашенного Королем. А скульптуры – творение Франсуа Жирардона, любимого скульптора суверена. Оба, чтобы продолжить свое творчество, были трансмутированы.

– Не так повезло десяткам тысяч смертных строителей, погибших на стройке.

Когда впервые видишь стену «Облава», испытываешь сильнейший шок.

Видя, как я дрожу, девушка дотронулась до моей руки. Но причина моего волнения была не в этих скульптурах. Я с ужасом поняла, что эта стена воздвигнута между стенами школы Больших Конюшен и апартаментами Александра… Между мной и объектом мести.

– В конце концов, вы привыкнете к этому виду, – постаралась успокоить воспитанница.

Она оттащила меня от окна:

– Кстати, меня зовут Наоко Такагари. Я – дочь японского посла. Я имею в виду, дневного посла, потому что ночной посол, конечно же, вампир.

Мое предположение оказалось верным: Наоко родом из тех далеких земель восходящего солнца, о которых я грезила в своей комнатке на Крысином Холме.

Хотя Япония не являлась частью Магны Вампирии, император, правящий там, был трансмутирован и представлен при Дворе Короля Тьмы.

– Вчера мадам Тереза поинтересовалась, кто из нас желает помочь новенькой. Я вызвалась добровольцем, потому что знаю: в школе нелегко найти сразу общий язык со всеми. Два года назад, приехав сюда в класс бенжамин, я тоже стала жертвой злых выходок Эленаис.

– Эленаис?

– Эленаис де Плюминьи, – объяснила Наоко, – младшей дочери Анакреона де Плюминьи, мелкого вельможи в городке Бос и главного королевского поставщика цесарок, каплунов и цыплят.

Я вспомнила, как накануне Александр сравнил жителей пригорода с домашней птицей, набившей до отказа курятники Плюминьи.

– В роду де Плюминьи принято давать своим детям величественные имена античных богов, чтобы таким образом компенсировать приобретенный ими совсем недавно нобилитет. Ведь они получили дворянство менее века назад, за заслуги перед Короной.

– Понятно…

Я старательно избегала взгляда девушки. Как бы она не догадалась, что я тоже всего три дня назад стала аристократкой, незаконно присвоив имя баронессы. Несмотря на заботу о «новенькой», эта молодая японка – такая же привилегированная, живущая в особом мире, как и остальные пансионерки. Богачка, освобожденная от десятины, от Кодекса смертных, угнетающего четвертое сословие – простой люд. Союзница вампиров, которая, несомненно, вступит в их ряды, как только представится такая возможность.

Я не повторю ошибку дважды. Хватит и Александра – мнимого друга. Но никто не должен заподозрить меня в подмене.

– Мое имя Диана де Гастефриш, – поспешила представиться я. – В семье произошла трагедия, там, в Оверни. Поэтому я здесь.

При слове «семья» перед глазами встали образы родителей и братьев. Голос мой сорвался.

Наоко грустно улыбнулась:

– Да, знаю. Вашего несчастного отца убили фрондеры. Нас предупредили об этом. Но теперь вы в безопасности.

В этот момент, завернув за угол, мы оказались лицом к лицу с вооруженным человеком на посту перед окном. Его форма не имела ничего общего с черной одеждой драгун Клермона. Солдат был одет в роскошную ливрею оттенка красной марены[11], с золотыми галунами на плечах.

– Швейцарский гвардеец, – объяснила Наоко, не удостоив его взглядом, словно тот был статуей, частью интерьера. – Они – самые преданные воины Короны, готовые отдать за нее жизнь в любой момент.

Я бросила осторожный взгляд на солдата. Как и внутренний двор с огромными сторожевыми псами, Версаль, определенно, находился под пристальным и постоянным наблюдением. Мне потребуется хитрость и изобретательность, чтобы осуществить задуманное. Иллюзий не было. Если удастся убить Александра, моя судьба будет решена немедленно: я тут же последую за ним в могилу. Но, по крайней мере, получу высшее удовлетворение от того, что этот монстр, навсегда мертвый, никогда не покинет гроба!

– Здесь вы в безопасности, – спокойный голос Наоко прозвучал в абсолютном диссонансе с моими мыслями. – Король выделил целый полк швейцарских гвардейцев для охраны «Гранд Экюри». Фрондерам не удастся проникнуть внутрь.

При последних словах девушки я встрепенулась:

– То есть Король боится мятежников?

Молодая японка бросила проницательный взгляд из-под густой челки:

– Трудно поверить, не так ли? Самый могущественный из правителей Европы даже в собственном дворце не может забыть об угрозе восстания?

– Действительно, – кивнула я, пытаясь унять учащенное сердцебиение.

Еще на прошлой неделе, считая разговоры о «Фронде» слухами, я не верила, что моя семья была ее частью. Теперь очевидно: движение существует. Его тайные ветви простерлись до Версаля…

– Поговаривают, что попытки покушения совершаются регулярно, – продолжала Наоко. – Секретные службы Его Величества каждый раз пресекают их.

Мы остановились перед дверью с изображением русалки в окружении ракушек.

– Это умывальня, – объявила новая знакомая, приглашая меня в комнату, выложенную белой плиткой. Подобную красоту я никогда не видела. – Ванна там, – девушка указала на глубокий блестящий медный бак, украшенный бронзовой головой лебедя.

– Ванна?

Девушка с удивлением посмотрела на меня:

– Ну да. Чтобы мыться! Горячая вода с этой стороны крана…

Она повернула ручку слева. Клюв лебедя тут же выплюнул струю воды, от которой пошел пар. Затем повернула ручку справа.

– …и здесь холодная. А разве у вас в замке нет ванны?

– Ну, да… конечно. Но она не похожа на эту, – постаралась я спасти положение.

Нельзя забывать: отныне я – баронесса, а не простолюдинка. Нет больше Жанны, дикарки из леса, умывавшейся влажным полотенцем, смоченным в тазу с холодной колодезной водой. Я – Диана, нежная демуазель, родившаяся с серебряной ложкой во рту. Мне положено вести себя так, будто с детства привычна к этой роскоши и блеску.

– Я оставлю вас, – сказала Наоко. – Вот ароматические соли для ванны. Полотенца и новая одежда, которую мадам Тереза передала, лежат на комоде. Платье должно подойти по размеру, но, если необходимо, швеи всегда смогут подогнать его под вас.

Она показала на аккуратно сложенный сверток, рядом с которым стоял поднос с едой.

– Взяла на себя смелость добавить несколько галет на завтрак и чашку кофе с молоком. Как только освежитесь, позовите меня, потянув за этот бархатный шнур. Нужно поторопиться: сегодня утром «Искусство светской беседы» с мадам де Шантильи.

Девушка направилась к двери, но в последний момент остановилась на пороге.

– Кстати, Эленаис назвала вас серой мышью. Но мне нравится окрашивание ваших волос.

– О, благодарю…

Не хотелось разубеждать новую знакомую в том, что таков мой натуральный цвет.

– Рада, что меня выбрали вашей помощницей. Вы кажетесь доброй и милой. Возможно, мы могли бы даже… подружиться?

– Ну… конечно, Наоко.

Девушка приветливо улыбнулась. Ее усталые глаза просияли, на щеках появился легкий румянец.

От прогорклого пота и засохшей крови пеньюар затвердел, словно панцирь. Я с наслаждением сорвала его с себя. Раздевшись, шагнула в ванну, наполненную подогретой колдовским, неизвестным мне способом, водой.

Теплая влага размягчила напряженные мышцы. Звук струи, бежавшей из крана, растворил все мысли. Тело и разум одновременно успокоились.

Свернувшись калачиком в окружении небывалой роскоши, я позволила себе расслабиться впервые с тех пор, как покинула Крысиный Холм, и вдали от чужих взглядов – вампиров и людей, больше не сдерживаясь, горько заплакала.

* * *

Высокие каблуки новеньких туфель, каких у меня в жизни не было, звонко цокали по мраморной лестнице. Бежевая юбка из плотной парчи сковывала ноги. Корсет под блузой с рукавами три четверти затруднял дыхание.

Ранее тремя ловкими движениями Наоми успела уложить мою густую шевелюру в аккуратный пучок. Я бы ни за что не справилась сама.

– Скорее, – подгоняла она меня. – Мы опаздываем на занятия.

Я крепко держалась за натертые воском перила, чтобы не растянуться на полу, и нервно поглядывала на швейцарских гвардейцев, дежуривших в здании.

Поднявшись на второй этаж, мы приблизились к двери с изображением музы, играющей на лире.

Наоко три раза осторожно постучала, прежде чем повернуть ручку.

Все пятнадцать учениц, занимавших отдельные парты, дружно повернулись в нашу сторону. В первом ряду величественно восседала Эленаис.

– А, Наоко! Мы ждали вас!

В кресле напротив парт улыбалась светловолосая женщина в кремовом платье из органди[12]. Накладные волосы придавали объем прическе, вершину которой украшал кружевной платок. Очки на носу такие же, как у Валера. Только в золотой оправе, а не железной.

– А вы, должно быть, Диана де Гастефриш? – поинтересовалась она. – К вашим услугам, мадам де Шантильи.

Я попыталась повторить изящный реверанс Наоки, но запуталась в нижних юбках, чем вызвала приглушенный смех класса.

– Имейте снисхождение, девушки! – призвала к порядку учительница. – Диана сможет отработать язык жестов, принятых при Дворе, с генералом Барвок. А у нас, напоминаю, урок искусства светской беседы, а не манер.

Кивком головы она пригласила нас войти и сесть за два свободных столика на последнем ряду.

– Если новенькая не способна изобразить приличный реверанс, не представляю, как она сможет связать два слова! – съязвила Эленаис.

– Мадемуазель де Плюминьи! – резко остановила ее преподавательница.

Я почувствовала пульсацию гнева в висках. Любым способом необходимо внушить этой выскочке, что я ей ровня: такая же самодовольная, высокомерная и жестокая. Мое фальшивое имя – единственный пропуск ко Двору и шанс отомстить за родных.

– Простите, мадам, но разве новенькая в списках нашего класса? – продолжала фурия, повернув в мою сторону изящный подбородок. – Кажется, она никогда не выезжала дальше своей убогой деревни. О чем она может говорить, кроме коров и свиней?

– Об овцах, например, – парировала я.

– Прошу прощения?

– В моей убогой, как вы выразились, деревне, земля недостаточно богата, чтобы выращивать коров и свиней. Поэтому нам приходится довольствоваться овцами. Кстати, ваши прекрасные кудряшки напоминают мне Маргаритку – самую красивую овечку в стаде поместья.

– Но… моя прическа а-ля «Юрлю-берлю»[13] – крик моды при Дворе! – задохнулась от неожиданности девушка, явно непривыкшая к нападкам на ее идеальную внешность.

– Неужели? В любом случае Маргаритка получила первое место на сельскохозяйственном конкурсе в 294 году. Вы должны поучаствовать в этом сезоне. Может, повезет одержать победу?

Ошарашенно икнув, красотка повернулась к мадам де Шантильи:

– Надеюсь, вы накажете ее за наглость!

– Почему же, Эленаис? – сухо поинтересовалась учительница. – Мне кажется, что мы в самом разгаре наглядной демонстрации искусства светской беседы. Точнее, поединка остроумия. А это незаменимый навык. Чтобы блистать при Дворе, ваших прелестей, достойных Елены Прекрасной, недостаточно. Прошу показать нам все, на что вы способны.

Послышались подбадривающие возгласы со стороны подружек:

– Давай, Эле! Покажи ей!

Соперница, притягивая все взоры, повернула ко мне свое нежное, раскрасневшееся личико. Очевидно, привыкнув к тому, что сила ее красоты лишает любого речи, а хлопанье ресниц, при желании, способно развязать Троянскую войну, она с трудом подыскивала слова.

– Я… я не позволю вам, – наконец пробубнила она. – Это… вы сами – овца! Или еще хуже: серая мышь, как я сказала сегодня утром. – Довольная своей находчивостью, она вновь растянула губы в улыбке. – Да, верно: глупая ничтожная мышь!

– Если думаете, что мышь глупа, то спешу заверить, как сильно вы заблуждаетесь. Потому что те, что жили в моем замке, поломали все капканы. Однако нужно иметь безграничное терпение, чтобы вести беседу с курицей, даже если она дочь знатного птичника. Наш обмен репликами, думаю, только что подтвердил это.

Де Плюминьи потеряла дар речи. Присутствующие затаили дыхание, не зная, что делать теперь, когда их королеву публично сбросили с трона. Даже Наоко опустила глаза. Наверное, у нее сохранились болезненные воспоминания об издевательствах Эленаис.

Повисшую тишину нарушил шум рядом со мной: соседка, что-то жуя, хлопала в ладоши.

На ней было темно-синее приталенное платье из грубой, эластичной ткани, которое контрастировало с переливающимися шелками остальных воспитанниц. Кружево нижнего белья нахально выглядывало (наверняка умышленно) из глубокого декольте.

Каштановые волосы были убраны назад в высокий пучок на макушке и завязаны бантом из той же стертой ткани. Темный макияж звучал как вызов: черная подводка на глазах, полночная синева на губах.

Цвет ее лица был настолько бледным, что на мгновение мне показалось: рядом вампир… Но я вспомнила: это невозможно, ведь сейчас день.

Она перестала жевать и произнесла низким голосом:

– Шах и мат, darling[14]! Овцу или индейку сначала стригут, а затем ощипывают. – В ее речи чувствовался английский акцент.

Эленаис бросила испепеляющий взгляд на девушку, но не посмела ответить. И так было всем ясно: словесный поединок – не ее конек.

Мадам де Шантильи кашлянула:

– Успокойтесь, Прозерпина. Низко добивать проигравших. И прекратите жевать! Предупреждаю еще раз: чтобы этой отвратительной американской привычки на моих уроках не было!

Американская привычка? Неужели эта ученица родилась еще дальше, чем Наоко?

А ее имя? Прозерпина? Так звали королеву мертвых в древнеримской мифологии, жену Плутона – бога подземного царства. Оно как нельзя лучше подходило этой мертвенно-бледной девушке.

Соседка развернула платок и выплюнула в него жевательную резинку, при этом заговорщически подмигнула мне черным веком.

– Спасибо, Прозерпина… – прошептала я.

– Поппи, – поправила она.

Мадам де Шантильи положила конец нашему краткому обмену любезностями:

– Итак, дамы! После этой забавной интермедии давайте продолжим с того места, на котором остановились. Мы говорили о любовных похождениях богов-олимпийцев. Полезная тема для обсуждения в обществе, поскольку позволяет обходить сердечные вопросы с тактом и деликатностью. Позавчера вспомнили Адониса и Венеру, Купидона и Психею, Орфея и Эвридику. На сегодня я просила вас ознакомиться с «Метаморфозами» Овидия… Мы только что поприветствовали новенькую, названную в честь римской богини. Кто сможет перечислить возлюбленных Дианы?

Девушки обменялись растерянными взглядами. Одна из них, невысокая брюнетка в анисово-зеленом платье и в очках, похожих на те, что были у учительницы, подняла руку.

– Да, мадемуазель дез Эскай?

– Ваш вопрос – ловушка, мадам. Диана не ведала любви. Она – охотница, давшая обет целомудрия.

– Очень хорошо, Франсуаза. А кто может назвать воздыхателей, ставших жертвами ее холодности?

Решив до конца играть свою роль, я подняла руку. Мне были знакомы труды Овидия. Они занимали видное место в библиотеке родителей.

– Диана отравила гиганта Ориона скорпионом, – произнесла я. – Своими стрелами убила титанов Отоса и Эфиальтеса. А охотника Актеона превратила в оленя. Он был съеден собственными собаками.

Мадам де Шантильи одобрительно посмотрела на меня поверх своих очков:

– Впечатляюще, мадемуазель де Гастефриш! Эрудиция плюс остроумие – два основных качества для ведения блестящей светской беседы. Признаюсь: новость о новенькой из уст мадам Терезы застала меня врасплох. Как гром среди ясного неба! Возникли сомнения. Я подумала, что, приютив бедную сиротку, мы будем заниматься благотворительностью. Но теперь, увидев и услышав вас, я изменила мнение и смею предположить, что вы могли бы принять участие в борьбе за «Глоток Короля» в октябре следующего года.

В классе раздался шепот. Впервые с момента моего пробуждения он выражал не презрение или угрозу, а восхищение.

8

Конкуренция

– ЧТО ТАКОЕ «ГЛОТОК КОРОЛЯ»? – поинтересовалась я у Наоко за обедом в маленьком рефектуаре[15] женского крыла.

Над камином величественно возвышался большой портрет Короля. Это было зловещее, мрачное полотно, изображавшее ночную прогулку монарха. В бордовом охотничьем костюме и большой треуголке, декорированной фазаньими перьями, суверен восседал на темном жеребце, чья попона едва различалась на фоне черного леса. Единственным светлым пятном служила золотая маска, пронзенная двумя черными дырами.

Грозный взгляд Короля Тьмы наблюдал, как зал наполнялся беготней служанок и разговорами молодых воспитанниц, пришедших на обед. Здесь собралось около пятидесяти девушек, представительниц самых благородных семейств: семнадцатилетние старшеклассницы, шестнадцатилетние кадеты и пятнадцатилетние бенжамины.

Наоко подняла глаза от рыбы, к которой не притронулась, довольствуясь поклевыванием овощного гарнира.

– Ритуал «Глоток Короля» – это церемония, во время которой Король выбирает двух новобранцев для своей гвардии смертных, – объяснила она. – Традиционно – юношу и девушку.

– Для гвардии смертных? – повторила я, вспоминая слова Александра. Вампир действительно рассказывал, что каждый год 31 октября Король Тьмы выбирал двух лучших учеников школы. Но не упомянул о военной роли отличников. – Я думала, это простое назначение оруженосцев. – Именно. Избранные входят в закрытый привилегированный круг смертных, которым Король полностью доверяет. Трое юношей и три девушки выступают телохранителями монарха. Шесть оруженосцев не только сопровождают суверена во время ночных прогулок, но и отвечают за личную охрану и караул у монаршего гроба днем.

Я украдкой бросила взгляд через окно, выходящее во двор «Гранд Экюри», на высокие ворота и дальше, на стену Облавы. За сияющей белизной этой грандиозной крепостной стены скрывался тайный дворец, на дне которого покоились черные гробы бессмертных Двора…

– Разве у короля нет швейцарских гвардейцев, чтобы защитить свой гроб? – прошептала я.

– Этого недостаточно. Швейцарские гвардейцы всю жизнь будут оставаться солдатами, верными дворцу. В то время как королевские оруженосцы, прослужив несколько лет в его свите, могут достичь более высокого положения при Дворе: заключать престижные браки, путешествовать по провинциям и даже за границу. Они становятся глазами и ушами Его Величества, сильнейшей опорой королевства во всей Магне Вампирии и за ее пределами.

Несколько мгновений я размышляла над этими словами, рассматривая календарь на стене, открытый на сегодняшней дате: 3 сентября. Вечность до того дня, когда старшие классы официально предстанут перед Двором: в конце июня следующего лета.

А если мне выпадет шанс быть избранной Королем, как объявила утром мадам де Шантильи? Не для того, чтобы служить ему, этому не бывать! Но идея оказаться во дворце 31 октября, через каких-то два месяца, выгодно меняла перспективу мести Александру. Делала ее ощутимой и реальной.

– Понятно… – ответила я. – Но почему церемония называется «Глоток Короля»?

Наоко наклонилась ко мне совсем близко:

– Потому что именно так Король скрепляет уникальную связь между собой и оруженосцами. Он дает им выпить глоток собственной крови.

Я аккуратно положила вилку на край своей тарелки, не в силах проглотить хотя бы еще кусочек. Мои знания о вампирах более чем ограничены, но я знаю: трансмутация происходит через кровь.

– Король превращает слуг в вампиров? – Я инстинктивно понизила голос, как будто величественная картина над камином могла меня услышать.

Увидев удивленное выражение лица Наоко, тут же добавила:

– Простите мое невежество, но в глухой провинции, откуда я родом, повелители ночи не бегают по улицам.

– Трансмутация – это сложный, опасный и строго регламентированный ритуал, который может быть законно проведен только с одобрения гематического Факультета, – терпеливо сообщила девушка. – Численность вампиров, циркулирующих в Магне Вампирии, строго ограничена numerus clausus – процентной нормой. Чтобы быть уверенным, что бессмертные составляют ничтожное меньшинство по сравнению со стадом смертных, которое их кормит.

Я кивнула. Понятно, почему в нашей безлюдной дыре никогда не видели повелителей ночи.

– При церемонии трансмутации могущественный вампир позволяет отпить большую часть собственной крови смертному, который предварительно лишается своей крови, – продолжила Наоко. – Тогда как в ритуале «Глоток Короля», как следует из названия, предполагается испить всего несколько капель королевской крови. Этого достаточно, чтобы, не трансформируя полностью, наделить будущих оруженосцев сверхчеловеческими способностями. Таким образом, каждый год Король предлагает «Глоток» всем членам своей свиты, чтобы поддерживать их мощь и силу.

К нам подошла молодая рыжеволосая служанка, чтобы убрать со стола. Вид фиолетовых шрамов от кровопускания в складках ее локтей окончательно отбил аппетит. Под рукавами моего платья скрывались такие же. Сотни игл с самого детства каждый месяц уродовали мою кожу на обеих руках, оставляя позорные отметины…

– Туанетта, подождите, пожалуйста, – обратилась Наоко к прислуге, которая уже собиралась унести мою тарелку. – Вы не хотите доесть овощи, Диана?

Я покачала головой. Тогда японка переложила остатки моей еды в свою тарелку.

– Я вегетарианка, – объяснила она.

– Веге… Кто?

– Не ем ни рыбу, ни мясо.

В ответ на мой недоуменный взгляд она тут же добавила:

– От поедания плоти животных… э… у меня бессонница. Я плохо сплю. Тяжелая пища мешает заснуть. Похоже, сегодня на кухне об этом забыли, но ничего страшного, я доем вашу порцию.

Я кивнула, заинтригованная. В наших краях мы не видели мяса в изобилии, а рыбы – тем более. Мои редкие охотничьи удачи лишь ненамного улучшали ситуацию. Что касается проблем со сном, о которых упомянула Наоко, то темные круги под ее глазами свидетельствовали о том, что диета девушки их не решала…

– А сверхспособности, которые дарит «Глоток Короля»? Что они значат? – вновь полюбопытствовала я.

– Ходят слухи, что они различаются, поскольку каждый по-разному реагирует на Тьму. Я слышала о ночном зрении, об обостренных чувствах и даже телепатии. Единственная достоверная информация в том, что свита Короля не стареет, пока пробует его кровь. Через несколько лет большинство из них окончательно трансмутируется. В награду за хорошую и верную службу Факультет предоставит им место в numerus clausus. Они вступят в ряды вампирического высшего общества и вечного бессмертия. Можно только представить дороговизну тех мест…

– …да, я слышала, что каждую осень процесс отбора превращается в драку.

Наоко согласно кивнула, изящно накалывая горох на кончик вилки.

– Этой осенью дуэль состоится в женском крыле, – поведала она. – Вы встретились с двумя соперницами прошлого года, уже делившими первые места во всех видах искусства. Эленаис де Плюминьи не знает себе равных в фехтовании и придворных манерах, а Прозерпина Каслклифф превосходит всех остальных в колком остроумии и умении ездить верхом.

Я проследила за взглядом Наоко. Действительно, старшеклассницы почти равномерно распределились между двумя столами: один с кудрявой шатенкой во главе, а другой с мертвенно-бледной брюнеткой.

Вот почему последняя была так счастлива, когда я публично поставила Эленаис на место. Не из сочувствия, как я наивно полагала, а из духа соперничества.

– Семья Прозерпины восходит к древнейшему английскому роду. Ее предки – легендарные лорды Каслклифф, – доверительно сообщила Наоко. – Их благородный род берет начало со времен короля Вильгельма Завоевателя. Но теперь они бедствуют.

– Говорят, между Францией и вице-королевством Англии существует напряженность, – вспомнила я слова мадам Терезы.

– Именно поэтому Прозерпину приняли в школу на безвозмездной основе: чтобы укрепить дипломатические связи между двумя странами в эти неспокойные времена. Если она станет оруженосцем Короля, это будет сильным знаком. Каслклифф прекрасно изъясняется на французском, как вы могли заметить…

– И вы тоже, – поспешила я заверить Наоко.

Девушка покачала головой, демонстрируя неуверенность, которую я уже успела в ней заметить:

– Может, мой французский и неплох, но способностей к остроумным ответам, как у вас, нет. А куртуазные манеры далеки от идеала, не то что у Эленаис, чья красота освещает любое место, где бы она ни появилась. К тому же у меня нет уверенности Прозерпины, которой удается навязать свой стиль вопреки этикету. – Она кивнула в сторону независимой брюнетки. – Ну кто еще, кроме нее, осмелится надеть деним в школу?

– Деним?

– Да, ткань из Нима. Новая, недорогая, эластичная ткань, которую молодые и модные простолюдины носят прямо на тело. Надо сказать, что на леди Прозерпине деним выглядит просто сногсшибательно. Даже Серафине де ла Паттбиз со всеми ее накидками с бахромой и платьями с оборками далеко до Поппи!

Я молча кивнула, понимая, насколько невежественна в последних веяниях моды, которые никогда не достигали далекой Оверни.

Служанка принесла десерт – «мусс из гуавы и ананаса». Из фруктов, столь же незнакомых мне, как экзотические ткани Версаля. Я попробовала его с опаской… Он оказался восхитительным.

– Поппи и Эле – это битва старинной шпаги древнего рода аристократии и роскошного платья нуворишей, – задумчиво заключила Наоко, пробуя мусс. – У обеих отличная учеба, бесконечные воздыхатели из мужского крыла. Эти особы диктуют правила игры. По крайней мере, пока не нейтрализуют друг друга.

– Что вы имеете в виду?

– В конце прошлого года напряжение между ними было настолько велико, что месье де Монфокон вызвал их в свой кабинет и пригрозил исключением.

При упоминании имени директора, с которым я еще не встречалась, по телу молодой японки под шелковой туникой пробежала дрожь.

– Неужели Главный Конюший так страшен? – поинтересовалась я.

– Он из старой династии жестоких душегубов, которым Король даровал дворянство. Палачи виселицы Монфокон – самой большой в Париже, в королевстве Франция и даже во всей Магне Вампирии. Говорят, там одновременно могут быть повешены до тысячи несчастных…

Я хотела задать новые вопросы, но в этот момент раздался звон колокольчика: мадам Тереза возвестила о возвращении в класс.

* * *

Если утро было посвящено салонной жизни – светской беседе и куртуазному искусству, то вторая половина дня отдавалась спортивным занятиям – верховой езде и боевым искусствам. Сегодня старшеклассницы отправились в Оружейный зал, расположенный в подвале «Гранд Экюри».

На стенах просторного сводчатого помещения, освещенного огромными коваными люстрами, висели всевозможные виды оружия: шпаги, сабли, копья. Заостренные, тупые и таких причудливых форм, которых я никогда раньше не видела. Даже в книгах.

– Гастефриш, защищайтесь! – внезапно раздался звонкий голос, в десятки раз усиленный прекрасной акустикой подвального помещения.

Я резко повернулась. В комнату стремительно ворвалась женщина лет тридцати. Вместо женского платья ее фигуру подчеркивали рубашка и мужские бриджи, заправленные в высокие болотные сапоги. Подобные штаны я носила на Крысином Холме. Золотисто-каштановые волосы, убранные в катоган, открывали овальное лицо с пронзительными глазами, устремленными на меня.

Незнакомка бросила мне одну из двух шпаг, которые принесла с собой. Застигнутая врасплох, я чуть не поранилась, ловя ее. К тому времени, как я успела схватить рукоять, фехтовальщица уже шагнула ко мне.

Будто со стороны я увидела себя в замке старого барона. Только сегодня у меня не было его дочери в руках, чтобы отвлечь, как и шторы, за которой можно спрятаться. В моем кулаке дрожала шпага.

– Мадам, я не понимаю… – промямлила я.

Не успела я закончить фразу, как боец напротив с кошачей грацией сделала выпад в мою сторону. Я едва уклонилась от удара, запутавшись в стесняющей движения юбке. Лезвие шпаги разорвало парчовый бант на моем левом плече.

– Если бы я захотела, у вас уже не было бы левой руки, – фехтовальщица с легкостью выпрямилась. При этом ни один волос на ее голове не дрогнул. – Посмотрим, как вы защитите правую руку.

Она снова сделала выпад. На этот раз у меня сработал рефлекс. Я подняла шпагу. Наши лезвия соприкоснулись, издав пронзительный визг. Но только я обрадовалась тому, что отразила удар, как шпага нападающей оказалась там, куда и целилась: бант на моем правом плече слетел на землю, как мертвый лист.

– Вот вы и стали Венерой Милосской! – насмехалась дьяволица, имея в виду безрукую статую, которой я любовалась в домашней библиотеке на Крысином Холме. – Может, превратить вас в Нику Самофракийскую?

Эту статую я тоже видела в книге: у нее не было головы! Когда фехтовальщица вновь подняла оружие, я присела так резко, что порвала юбку. Шпага противницы просвистела мимо моего лба… и сорвала ленту в волосах, высвободив локоны.

– Вот так! Теперь вы без головы, – раздался насмешливый голос за спиной.

Мои бедра, свободные от облегавшей их юбки, обрели гибкость. Все еще сидя перед соперницей, которая думала, что покончила со мной, я ударила ее по ноге.

– А у вас больше нет ног! – воскликнула я.

От удивления и неожиданности женщина потеряла равновесие и упала, сгруппировавшись. Но тут же упруго и гибко вскочила на ноги. На ее лбу выступили капельки пота. Несколько прядей волос выбилось из хвоста.

Я инстинктивно подняла шпагу, ожидая нового удара. Но фехтовальщица протянула руку, помогая мне встать.

– Отличный ход, – похвалила она. – Неожиданно. Я Адрианна, шевалье[16] де Сен-Лу, учительница по фехтованию.

– Мне… мне жаль новое платье, – сказала я, опустив глаза на свою разорванную юбку. – Это был подарок Короля.

– Король это переживет, – отрубила женщина – рыцарь с апломбом, поразившим меня. – Лучше потерять платье, чем жизнь. Если бы я была убийцей, действительно решившим вас убить, вы бы не раздумывая пожертвовали этой юбкой, и у вас бы все получилось.

Она обратилась к воспитанницам:

– Таким образом, дамы: в нарядах и парюрах скрываются одни неудобства. Тяжелые ткани замедляют движения. Но в них мы выглядим более беззащитными, чем есть на самом деле. А это полезно для усыпления бдительности врага. Не говоря уже об оружии, которое можно спрятать в бесчисленных складках платья, в плетеных корзинках или в высоких турнюрах. Дамские уловки, которых нет у мужчин. А мы получаем необходимое преимущество!

Молодая девушка с лебединой шеей подняла руку:

– Но разве это честно – использовать подобные грязные уловки, мадам? Особенно для таких благородных девиц, как мы…

Адрианна взмахом руки остановила поток угрызений совести:

– Не бывает грязных уловок, Серафина де Ля Паттбиз! Существуют только удачные и неудачные ходы. Что касается благородства, которое якобы должны проявлять женщины, то это выдумки мужчин, чтобы подчинить нас. – Шевалье высоко подняла подбородок: – Паттебиз, у вас репутация лучшей танцовщицы школы. Но в моем оружейном зале я обучаю ударам шпаги, которые позволяют выжить, а не артистическому фехтованию. Так что приберегите хорошие манеры для балов и изысканных ужинов Барвока. А здесь нет места жеманству и церемониям. Неважно, кто вы: юноша или девушка. На моих занятиях главное – воля к победе!

9

Юноши

– СОВМЕСТНЫЕ УЖИНЫ – ЭТО ИДЕЯ Генерала Барвока, – объясняла Наоко, делая мне прическу.

Было почти семь часов. После напряженного дня мы сидели в новой умывальне, коих было несколько на каждом этаже женского крыла, и собирались к ужину. Пока я готовилась, школьные швеи успели починить мое платье.

– Учитель по куртуазному искусству также выступает в роли интенданта мужского крыла, – продолжала Наоко. – Он хочет, чтобы девушки и юноши за ужином практиковали галантность и хорошие манеры в реальных условиях Двора…

Я слушала ее одним ухом, мысленно воспроизводя события первого дня в «Гранд Экюри». Несмотря на опасения, все прошло довольно гладко. Я показала злопыхателям, что со мной шутки плохи, и завоевала уважение двух учителей. Но самое главное – никто не заподозрил, кто я на самом деле. Обман не раскрылся.

Оставался открытым вопрос о мести. Ждать конца июня, чтобы предстать перед Двором вместе с другими старшими воспитанницами? Или попытать счастья и подать прошение для участия в церемонии 31 октября? Всего через восемь недель?

Каждая из этих возможностей таила в себе опасность. Если буду ждать до июня, риск быть разоблаченной увеличится. А если меня выберут в оруженосцы? Придется играть роль, не прикасаясь к крови Короля… потому что, разумеется, я не собиралась окунать в нее свои губы!

– Готово! Идеально! – объявила Наоко.

Я посмотрелась в зеркало. Если утром подруга сумела быстро уложить мои волосы в простой пучок, то вечером превзошла саму себя.

Волосы были подняты в сложной прическе, которая добавляла мне добрых десять сантиметров роста, одновременно открывая изящный изгиб шеи. Овал лица стал более тонким.

– Вы – прекрасны, – заметила японка. – Я выбрала бледно-розовую ленту, чтобы подчеркнуть холодный блеск волос и отражение света в них. Чудесно! Кажется, что волосы переплетены чистым серебром!

Я немного смутилась под потоком комплиментов:

– Не знаю, может быть, у меня серебряные волосы, но у вас, у вас золотые руки. Где вы научились делать такие прически?

– Сама научилась. Так же, как искусству росписи по шелку, чтобы украшать платья лотосами и орхидеями.

Я повернулась к Наоко, заинтригованная лаконичным ответом. Ее лицо было набелено рисовой пудрой, волосы собраны в восхитительный шиньон. Девушка украсила его шпильками из красного лакированного дерева, брошами и украшениями. Платье она расписала изысканными цветами, похожими на те, что поразили меня в первый день нашего знакомства.

На мгновение эта одинокая душа, которая мучилась от постоянной бессонницы и за два года так и не нашла свое место в школе, вызвала чувство сострадания. Девушка напомнила Бастьяна: такая же отрешенная от мира. Возможно, от избытка флегмы? Возникло желание защитить ее.

Но я быстро стряхнула неуместные и даже опасные мысли. Если бы Наоко догадалась, кто я на самом деле, наверняка вместо улыбки на ее лице появилась бы гримаса отвращения.

Однако полезно иметь подругу в школе… даже если наша дружба основана на односторонней лжи.

– Давай перейдем на «ты», – предложила я. – Помнишь, в день моего приезда ты предложила подружиться? Настоящие друзья обращаются к друг другу на «ты».

– Я… да.

Краска смущения проступила под рисовой пудрой.

Неловко навязывать фамильярные отношения, как делал мой злейший враг во время совместного путешествия в карете. Но я быстро прогнала чувство вины. Цель оправдывает средства!

* * *

Если обед проходил в маленьком рефектуаре второго этажа, то ужин – в большом парадном зале первого, где женское крыло соединялось с мужским.

Мы спустились в сопровождении мадам Терезы. Когда я вошла в величественное помещение, освещенное многочисленными люстрами, у меня захватило дух. На натертом воском паркетном полу стояли круглые столы, сервированные хрустальными бокалами и сверкающими столовыми приборами, изготовленными, наверное, из олова, а не из запрещенного серебра. Но их блеск был изумителен.

– А вот и юноши, – шепнула Наоко, возвращая меня к реальности.

Открылась дверь. Около сорока молодых людей вошли в зал по очереди. Сначала бенжамины, затем кадеты и, наконец, самые старшие. Они были одеты в длинные, сшитые на заказ пиджаки, безупречные рубашки, бриджи до колен и шелковые чулки.

Единственным исключением из этикета было то, что в «Гранд Экюри» ученикам, в отличие от придворных, разрешалось ходить без тяжелых париков. Среди юношей даже был один с короткой стрижкой: высокий, со скульптурными чертами лица и темной кожей.

– Пансионеры приезжают в Большие Конюшни со всей Магны Вампирии, – все так же шепча, объясняла Наоко. – И даже с другой стороны Атлантики, как в случае с Зашари де Гран-Домен. – Он родился в Луизиане.

От красивого метиса я перевела взгляд на внушительную фигуру в парике в конце группы. Нетрудно было догадаться, что это знаменитый преподаватель куртуазного искусства и интендант мужского крыла. Густые седые кудри обрамляли румяное лицо с аккуратно подстриженными усами. Воротник серо-зеленого редингота служил одновременно металлическим воротником-корсетом, помогавшим сохранить абсолютную неподвижность головы и шеи.

Было что-то напряженное в его походке, а в движениях – что-то механическое. Скованным шагом преподаватель пересек комнату, чтобы присоединиться к мадам Терезе.

При ближайшем рассмотрении я, содрогнувшись, увидела, что вместо рук у мужчины были металлические протезы. Из кружевных рукавов торчали когти, похожие на лапки насекомых-монстров.

– Генерал Барвок слыл одним из самых храбрых офицеров венгерской армии, охранявшей восточную границу Вампирии с Трансильванией, – пробормотала Наоко. – Его зверски изувечили в битве со стригоями[17]. Изуродованный, он больше не мог сражаться. Генерала вызвали в Версаль, где Факультет вживил ему эти протезы. Похоже, он вынужден постоянно носить шейный корсет. Даже ночью. Иначе его позвонки мгновенно сместятся.

Стригои… По мнению Факультета, они являются самыми страшными из мерзких тварей, выползающих ночью. Доктор Бонифас часто рассказывал о них. Он просил постоянно воздавать хвалу повелителям ночи за защиту от демонов, угрожающих вторжением в Европу. Я думала, что это просто легенда, еще один аргумент для оправдания Кодекса смертных.

Говорили, что эти вампиры-мутанты, неподвластные Вампирии, стали уродливыми и безумными под влиянием Тьмы. Догма утверждала, что армия Нетленного сражалась с ними уже почти три века на восточной стороне, у границ Terra Abominanda: Земли Мерзостей, названной так потому, что эти твари всецело захватили ее.

Мне хотелось расспросить Наоко поподробнее, но в этот момент странный профессор куртуазного искусства постучал своими клешнями, требуя тишины.

– Дамы и господа, поприветствуем друг друга! – прозвучал низкий гортанный голос.

В ту же секунду сорок девушек синхронно присели в реверансе, а на противоположном конце комнаты юноши так же слаженно поклонились в ответ. Мне удалось, насколько возможно, изобразить книксен, не слишком выделяясь из толпы.

– Дамы и господа, на свои позиции! – приказал генерал, будто призывал войска к атаке.

Сначала к столам прошли девушки. За ними последовали юноши.

– Старшеклассницы сидят в центре зала, – тихо подсказала Наоко. – Но план рассадки меняется каждый ужин для того, чтобы научить нас непринужденно вести себя в любом обществе. Садись там, где увидишь свое имя.

Подруга направилась к своему столику, оставив меня одну. Я опустила глаза. В самом деле на каждом столике располагались маленькие карточки с вписанными на них изящным каллиграфическим почерком именами.

– Ой, простите, – я нечаянно толкнула проходящую мимо девушку.

– Ничего страшного.

Подняв глаза, я увидела, что это вовсе не девушка, а юноша в красивой куртке светлого оттенка грейдж[18]. Положив руки на спинку стула, он, очевидно, тоже нашел свое место, закрепленное за ним в этот вечер.

Под пепельно-русыми волосами симпатичные черты лица портил длинный шрам, идущий от уголка правой брови до щеки. Старая рана проходила всего лишь в нескольких миллиметрах от темно-синего глаза. Очевидно, он чудом не лишился его…

– Я ищу свое место, – улыбнулась я незнакомцу.

– Богатые и бедные – все мы ищем место в этом мире, не так ли?

Я замерла, охваченная беспокойством. Юноша упомянул бедных, потому что узнал меня? Нет, он выделил слово место.

Вызов в лазурных глазах, кажется, требовал ответа. Четверо девушек и юношей, стоявших вокруг стола, так же внимательно рассматривали меня.

Я узнала Серафину де Ля Паттбиз, ту самую, которая была шокирована отсутствием у меня грации в фехтовании. Теперь ее острый пристальный взгляд ждал от меня проявления хотя бы остроумия.

– В самом деле, месье, – ответила я, включаясь в игру. – Но, как говорит пословица, кто место покидает, тот его теряет. Так что не будем философствовать: спешите найти свое место, а я, с вашего позволения, поищу свое.

Я собиралась было обойти юношу, но он продолжил:

– Ужин на кухне, это место?

Я кожей почувствовала на себе взгляды присутствующих в зале, включая генерала и управляющую у входа.

Остальные пансионерки тоже замолчали, чтобы послушать «новенькую» и посмотреть, как та будет выкручиваться.

– Тогда это будет неуместно, – возразила я.

– Но мы могли бы попроситься вместо кого-нибудь, – продолжал юноша со шрамом свои нелепые вариации вокруг одного слова.

– Черт возьми! Я просто ищу свое место! – огрызнулась я, чувствуя, что мои патроны на исходе.

– Вы это уже говорили. Мне кажется, что вы топчетесь на месте, мадемуазель… мадемуазель…

– Де Гастефриш, – процедила я сквозь зубы.

Невысокий молодой человек справа легонько толкнул меня локтем. Его черный бархатный наряд контрастировал с многоцветьем одежды других воспитанников. Даже ногти юноши покрывал черный лак. Голова из-за жесткого воротника была надменно поднята, каштановые волосы взлохмачены. Но темно-зеленые глаза излучали полное внимание.

– Ваш столик здесь, мадемуазель, – хрипло произнес он с легким иностранным акцентом.

Я перевела взгляд на карточку с моим именем. Наконец-то! Только радость была недолгой… Сесть посреди словесного поединка, когда все ждут от тебя блестящего ответа?

Я ломала голову, отчаянно блуждая взглядом по скатерти, пока не увидела свое отражение на поверхности оловянной масленки, отполированной словно зеркало.

Поддавшись внезапному вдохновению, я резко вскинула голову и продекламировала прямо в лицо блондину:

– Отведите глаза, месье, они тускло блестят, я не вижу в них своего отражения. Вас может ждать смещение. И даже графский титул вас не спасет от возможной потери местоположения.

Сидящие за нашим столом гости сдержанно поаплодировали, включая Серафину де Ля Паттбиз. На ее белоснежных элегантных руках сверкнули маленькие бриллианты. Напротив карточки Мари-Орнелла де Лоренци расположилась решительная брюнетка.

Я поспешила сесть, с облегчением отмечая, что разговоры в зале возобновились. Барвок, прихрамывая, удалился за дверь, увлекая за собой мадам Терезу, чтобы что-то обсудить.

– Вашей последней тирадой вы меня распяли, – бросил юноша со шрамом, присаживаясь рядом со мной. – Отражение, смещение, местоположение. Удачная рифма в споре – это большое искусство.

В его глазах вновь вспыхнул вызов, будто он желал броситься в рукопашную, несмотря на расточаемые комплименты.

– Однако вы допустили неточность. Я не имею графского титула, предназначенного для бессмертных. Я всего лишь шевалье…

На его карточке стояло имя: Тристан де Ля Ронсьер.

– Никто не совершенен, Тристан.

Я одарила юношу сладчайшей из своих улыбок, давая понять, что словесный поединок закончен и он проиграл.

Демонстративно отвернувшись, я переключила внимание на юношу в черном бархате, сидящем справа, тому, кто любезно указал мне на столик. Быстро взглянула на карточку: Рафаэль де Монтесуэно. Испанское имя.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Не за что. Тяжело быть иностранцем в «Гранд Экюри», знаю по себе…

Иностранцем. Значит, как и Наоко, этот юноша приехал издалека. И его интеграция в местное общество тоже была нелегкой. В голосе и в глазах испанца чувствовалась печаль.

Нашу беседу прервали служанки с подносами. Передо мной поставили фарфоровую тарелку с ароматным супом-пюре. Краем глаза я следила за изящной Серафиной, чтобы не ошибиться в выборе приборов, расположенных вокруг тарелки.

– Диана, как вы находите этот суп-пюре из белых трюфелей Пьемонта? – поинтересовалась девушка. – Вкусно, не правда ли?

Она улыбнулась мне, наклонившись над тарелкой. Трудно было определить: ее приветливость искренняя или здесь таится подвох.

– Подождите, я попробую…

Я опустила ложку в дымящийся суп, с тоской вспоминая, как в детстве мы с мамой каждую осень ходили в лес за грибами. На Крысином Холме не росли белые трюфели, лишь обычные грибы. Но мне не забыть вкус маминого грибного супа…

– Мм, вы правы, Серафина, очень вкусно.

Правда в том, что после всех событий насыщенного дня я была голодной как волк.

Ложка наткнулась на что-то твердое. Гриб, который не смогли протереть? Я подняла ложку, чтобы лучше рассмотреть кусок в свете горящих люстр… Перед глазами появилось что-то липкое, мохнатое, волоски которого плавали в супе-пюре… Овальная форма, обнажившая четкие фрагменты кости… и длинные, желтые резцы, торчащие спереди.

Похоже…

…на голову дохлой мыши!

Гадкая находка плюхнулась в тарелку. Брызги супа намочили мое обновленное швеями платье. Послышались неодобрительные восклицания соседей по столу.

Содержимое желудка поднялось к горлу. Я выплюнула единственную ложку супа, которую успела попробовать.

Звонкий смех Эленаис хрустальным колокольчиком прозвенел по залу. Все взгляды устремились на меня.

– Так вот как вы привыкли ужинать в своем замке? – с издевкой пропела она со своего столика.

Воспользовавшись тем, что профессор куртуазного искусства покинул зал, она повысила голос, чтобы все присутствующие могли ее слышать.

– Удивительно. Но в то же время каких манер можно ожидать от серой мыши?

По тому, как девушка подчеркнула слово «мышь», я тут же догадалась, что отвратительная выходка – ее рук дело. Когда и как ей удалось, я не знаю. Но это точно была она!

Под общий смех, дрожа от стыда в забрызганном супом платье, я встала. Даже прислуга приостановила обслуживание, неодобрительно поглядывая на меня.

– Вы… вы положили эту вещь в мою тарелку, – запинаясь, произнесла я.

– Какую вещь? – Эленаис приторно улыбнулась.

– Не стройте из себя невинность!

– Не знаю, о чем вы. Сначала свинячите за столом, а после устраиваете нелепую сцену. Дьявол, научитесь вести себя! Ваша мать умерла, не успев обучить хорошим манерам?

Это была последняя капля. Конечно, Эленаис имела в виду настоящую мать Дианы, баронессу, умершую от лихорадки много лет назад. Но перед глазами ярко встал образ моей собственной мамы.

Убитой всего несколько дней назад!

Ради мнимого порядка Вампирии!

Чтобы богачки, вроде Эленаис, продолжали наслаждаться трюфелями!

Ярость заглушила стыд и разум.

Я схватила со стола самый острый нож, но в последний момент сдержалась, чтобы не метнуть оружие в мерзавку. Туда полетела солонка, которую я что было сил бросила через весь зал.

Годы практики стрельбы из рогатки научили меня безошибочно попадать в цель. Солонка приземлилась точно в тарелку с супом Эленаис, облив ее грудь и лицо.

Раздался пронзительный вопль красотки.

– Прекратить! – проревел, словно раскат грома, зычный голос.

Генерал. Лицо его над железным ошейником раскраснелось.

В приступе бешенства я не заметила, как он вернулся в зал вместе с управляющей.

Металлические конечности интенданта возмущенно щелкали, словно он больше не мог их контролировать.

Я промямлила извинения, незаметно сунув нож в карман платья.

– У меня ожоги, – охала Эленаис, прикладывая салфетку к своей длинной, молочного цвета шее. – Моя сказочная красота уничтожена навсегда!

Она, конечно, ломала комедию. Но в «Гранд Экюри», как и при Дворе, допустимо любое лицемерие.

– Гастефриш! Немедленно в кабинет Главного Конюшего! – приказала мадам Тереза.

* * *

Управляющая быстро цокала каблуками по безлюдным коридорам. Я едва поспевала за ней.

Наступил вечер. Вдоль стен горели свечи. Швейцарские гвардейцы не шелохнулись при нашем появлении.

Я попыталась объяснить мадам, что произошло, но она не желала ничего слушать.

Наконец, мы остановились перед большой, обитой кожей дверью, по бокам которой стояли два неподвижных охранника.

Мадам постучала три раза.

– Входите, – отозвался могильный голос.

Управляющая открыла дверь и толкнула меня внутрь.

Напротив нас стоял большой письменный стол из темного дерева. Мягкий отблеск отражался на двух бронзовых подсвечниках в форме вставших на дыбы лошадей.

За столом сидел мужчина с восковым лицом, одновременно жестоким и болезненным. Суровые черты казались вытесанными из камня: массивные желтые щеки, изрытые тенями. Выступающая челюсть, подчеркнутая маленькой жесткой бородкой под нижней губой. Внушительные плечи покрывал широкий плащ для верховой езды. Длинный черный парик с обильными буклями дополнял жуткую картину.

Месье де Монфокон, грозный директор школы, имел телосложение, оправдывающее профессию предков. Он был похож на палача в своем логове.

Но самое страшное – это не облик Главного Конюшего, а банки на полках позади него, где в прозрачной жидкости плавали фигуры.

Во мраке я едва различала их, не в силах определить: это коллекция органов животных… или человеческих?

– Новая пансионерка жестоко напала на мадемуазель де Плюминьи, – раздался обвиняющий голос мадам. – Я видела, как она метнула солонку с яростью дикого зверя. Она целилась в голову!

– Нет, я не целилась в голову… – встала я на свою защиту, в то же время сожалея, что на ужине поддалась эмоциям.

– Молчать! – остановил меня Главный Конюший голосом, от которого формалин в зловещих банках задрожал.

Под кустистыми бровями его глаза лихорадочно горели, словно раскаленные угли, готовые спалить меня.

– А известно ли вам, мадемуазель, сколько родители других пансионеров платят за обучение в школе Больших Королевских Конюшен?

– Я… я не знаю.

– Конечно, раз вы здесь появились, не заплатив ни цента. Вы – приглашенная гостья Короля. И поэтому должны образцово вести себя.

– Обещаю больше так не делать.

Меня разрывало чувство несправедливости из-за последствий ссоры, зачинщицей которой была вовсе не я. Главный Конюший ощупал бородку руками душегуба. На массивных пальцах недобро позвякивали тяжелые перстни.

– Действительно, вы больше не станете этого делать. В прошлом году в школе было достаточно конфликтов между Плюминьи и Каслклифф. Еще одно раздутое эго – последнее, что мне здесь нужно. Последующие дни вы проведете взаперти. В комнате для прислуги на чердаке. К концу недели мы найдем для вас место в женском пансионате под руководством монахинь Факультета. В Париже.

– Но я – подопечная Нетленного! – возмутилась я.

Какая презренная ирония – ссылаться на имя Короля, чтобы спасти свое положение!

Главный Конюший вперил в меня тяжелый взгляд:

– Король даже не в курсе, кто вы такая, маленькая грубиянка. Почему он должен знать о вашем ничтожном существовании? Люди Двора из уважения к памяти вашего отца устроили так, чтобы вы приехали в Версаль. Ваш шанс упущен. Вы останетесь подопечной, только заточенной в четырех стенах монастыря. Так вы обойдетесь королевству дешевле.

Внезапный трезвон набата обрушился на меня: колокольни Версаля возвестили о приходе ночи.

* * *

Я все испортила!

Еще два часа назад строила планы, как попасть во дворец. А теперь знаю, что никогда моя нога туда не ступит.

С тех пор как меня заперли в этой крошечной комнате на последнем этаже здания школы, я без устали снова и снова колотила кулаками по подушке. Жалкие вспышки гнева лишь усугубляли мигрень, терзавшую голову.

У меня отобрали испачканное парчовое платье, выдав взамен простую одежду из грубого серого холста. Для жизни в монастыре не нужны изыски. Мадам Тереза передала сумку со скромными вещами: щетками, бельем, строгой шалью, чтобы прикрыть плечи и волосы.

Я смогла незаметно спрятать только карманные часы, трутовую зажигалку и нож, который тайком утащила с ужина. Но какая теперь от него польза?

Мне объявили, что, как только какое-нибудь учреждение даст согласие, за мной приедет дорожная повозка.

Внезапно посреди ночи раздалось протяжное гулкое рычание, от которого задрожали стены и мой пульсирующий от боли мозг. Вероятно, разразилась гроза, назревавшая в воздухе в течение нескольких последних дней.

Но нет: за слуховым окном чердака тучи, загораживающие луну и звезды, по-прежнему были устрашающе огромными и раздутыми от влаги.

Тем не менее рев продолжался.

Встревоженная, я пересекла мрачную темную комнатку и выглянула в окно, прижав ноющий лоб к вибрирующему стеклу.

Гигантская стена дворца показалась мне еще более страшной, чем при свете дня. Как будто ночь сократила Оружейную площадь на двести метров.

В неровном дрожащем свете факелов огромные скульптуры вампиров, вырезанные в стене, словно ожили, чтобы начать охоту на покорную добычу.

Но…

…или мне кажется? Но они действительно двигались!

При внимательном рассмотрении я увидела, что это сама стена Облавы, скользя по невидимым рельсам, открывалась под звуки невероятного грохота.

Как объясняла Наоко, ночью сила рек, протекающих вверх по течению Версаля, использовалась для перемещения тысяч тонн камней.

Когда шум наконец прекратился, в центре крепостной стены открылись огромные ворота высотой и шириной не менее десяти метров.

Появились кареты, медленно въезжавшие и выезжавшие под наблюдением швейцарских гвардейцев с факелами. Экипажи из светлого дерева предназначались для живых. Другие, из черного эбенового везли бессмертных.

Осознание того, что отныне я никогда не смогу пересечь этот открытый проход, убивало! Меня прошиб холодный пот, руки дрожали.

Равнодушный к общему похоронному движению, в середине остановился огромный экипаж, полностью отделанный железом, запряженный шестеркой лошадей. Большая летучая мышь с распростертыми крыльями – эмблема гематического Факультета – красовалась на его дверце.

Я содрогнулась при мысли о количестве свежей крови, содержавшейся в этой передвижной цистерне, которая, должно быть, выехала из пригорода в сумерках, чтобы вернуться к ужину во дворце…

Когда смертельный конвой остановился для необходимой проверки, мое внимание внезапно привлекло движение на краю Оружейной площади.

Я сильнее прижала пылающее лицо к окну, судорожно протирая запотевшее от дыхания стекло, чтобы лучше видеть.

К воротам неверной походкой направились три фигуры. Два швейцарских охранника вели человека в лохмотьях, который, кажется, отчаянно сопротивлялся. Они были слишком далеко. Я не могла разглядеть их лица и услышать голоса. Но конвульсии пленника и то, как его тело сжималось от страха, заставили меня застыть от ужаса… Одинокий путник, который, к несчастью, оказался ночью в окрестностях Оверни. Вероятно, ему негде было спрятаться… Солдаты вели нарушителя в осиное гнездо вампиров, чтобы вынести приговор!

Я тоже как этот странник: беспомощная и бессильная.

Как я могла хоть на миг поверить, что смогу сразиться с повелителями ночи?

Измотанная до изнеможения и отчаявшаяся, с головой, пропитанной черной желчью, и глазами, полными слез, я рухнула на кровать, потерпев полное фиаско.

10

Побег

Я КАК ТОТ СТРАННИК.

Крутилась мысль, едва я проснулась.

Я как тот странник.

Голова с утра была ясной. Черная желчь, затопившая мозг накануне, отступила. Железные тиски мигрени исчезли.

Я как тот странник!

Вот он единственный, уникальный способ попасть во дворец: стать агнецом, которого ведут на заклание!

Резко соскочив с кровати, я подбежала к окну. В тусклом свете серого утра облака выглядели тяжелее, чем когда-либо. Стена Облавы была закрыта. Но в отличие от вчерашней ночи вид самой неприступной крепости королевства больше не пугал меня. Наоборот, возбуждал. Если мне удастся попасть во дворец в качестве пленницы, то, возможно, оказавшись внутри, я смогу найти способ сбежать от охранников и выследить Александра. Возможно, успею изуродовать его и даже убить, прежде чем меня, в свою очередь, предадут смерти.

На меня снизошло великое успокоение. Мозг полностью сосредоточился на цели. Вчера я была в смятении, в плену глубочайшей меланхолии, потому что не видела выхода. Но сегодня, когда появился план, пусть безумный и фатальный, охотница внутри меня одержала верх.

Месье де Монфокон объявил, что в конце недели мне найдут место в монастыре. То есть сегодняшний вечер проведу в Больших конюшнях. И попытаюсь сбежать из комнаты на чердаке. Только как?

С одной стороны – дверь с двойным засовом. За ней пять этажей. На каждом – суперподготовленная швейцарская охрана. С другой – узкое слуховое окошко, выходящее на крышу. Водостоки и двор, заполненный сторожевыми псами.

Инстинкт подсказывал, что нужно бежать через окно. В наших лесах я имела опыт встреч с дикими зверями, но не с солдатами.

Значит, решено.

Теперь, оружие… Мне нужен кол, чтобы воткнуть в грудь вампира. И клинок, чтобы отрубить ему голову. Для обезглавливания есть сервировочный нож. Конечно, перерезать шею этим холодным оружием, что забивать скот. Но я постараюсь получить от этого такое же удовольствие, как и Александр, который без колебаний уродовал трупы моих близких ради своей желанной цели.

Для кола подойдет и единственный стул в комнате. Осталось дождаться вечера, и после обхода стражи смастерить оружие смерти.

* * *

Обдумывая свои планы, я провела весь день, неподвижно сидя на краю кровати. Никогда еще часы не казались такими длинными.

Каждый раз, заслышав поворот ключа в двери, я молилась, чтобы меня не забрали в монастырь! Но нет: стражники приносили еду и опорожненный горшок. Моя тревога росла по мере того, как уменьшался световой день. Наконец наступил вечер.

Я приступила к действию, уверенная в том, что этой ночью меня не потревожат. Сначала перевернула стул. Затем, воспользовавшись наружным шумом стены Облавы, которая вновь открывалась на ночь, пнула одну из деревянных ножек стула. В конце концов она поддалась и выпала из гнезда, не привлекая внимания охраны. Я спешно приступила к работе.

Постепенно, стружка за стружкой, появилась желаемая остроконечная форма тридцатисантиметрового кола. Он идеально лег в руку, ноющую после беспрерывной работы в течение часа.

Чтобы быстрее передвигаться, я оторвала нижнюю часть платья. Из большого куска ткани получилась лента, которую обвязала крест-накрест вокруг туловища так, чтобы сформировать карман на спине. Вставила в него кол и нож. По одному оружию у каждой лопатки. Теперь их легко достать рукой. Отказавшись от корсета, надела укороченное платье, завязала волосы лентой и сбросила туфли на каблуках.

В этот момент колокольни Версаля ударили десять раз подряд, возвестив о наступлении десяти часов вечера.

Вот он – самый ответственный момент! Побег через крышу.

Я повернула ручку слухового окошка. Ночной воздух погладил щеки. С Оружейной площади донеслись звуки карет.

Я глубоко вздохнула и, не оглядываясь, пролезла через узкое отверстие.

* * *

Я осмотрела крышу в поисках места, откуда можно было спуститься во двор. Облака, закрывая свет луны, прятали и меня, но в то же время мешали обзору. Поэтому приходилось передвигаться на четвереньках и на ощупь искать трубу. Я старалась не смотреть вниз, в черную бездну и не думать о сторожевых псах, сидевших в конурах.

Все чувства были обострены. Внезапно за спиной раздался треск. Я медленно повернулась, балансируя на краю крыши…

…но ничего не увидела.

Наверное, ночная птица.

Поиски продолжились. Наконец пальцы наткнулись на стык пластин, изогнутых в сторону двора. Крепко схватилась за него, потянула на себя, чтобы оценить: выдержит ли он мой вес. Шов казался прочным. Хотелось надеяться, что он будет таким же крепким, как стволы деревьев, по которым я привыкла лазить с детства.

Я осторожно шагнула вперед. Большой палец ноги уперся в сварной шов, удерживающий вертикальную трубу. Прижала подошвы босых ног к обеим сторонам стыка, не обращая внимания на прикосновение холодного металла к коже.

Правой рукой обхватила перпендикулярную трубу. Ноги устроились на каменной стене, обеспечивая надежный захват. Оторвала вторую руку от поверхности крыши.

И… Спуск начался. Один метр… Еще. До земли метров двадцать.

Я глубоко вздохнула, опустила ногу вдоль трубы в поисках нового сварного шва, на который можно было бы опереться.

Ниже… Еще немного…

Как раз в тот момент, когда под кончиком большого пальца ноги почувствовала утолщение, а тело растянулось между ногами и руками, все еще сцепленными над головой, вспышка белого света разорвала ночь.

Моя распятая тень на мгновение спроецировалась на стену. В следующую секунду раздался оглушительный раскат грома. Разразилась гроза.

Я растерянно подняла лицо к небу.

Теплые капли упали на лоб. Новая вспышка молнии ослепила меня.

К тому времени, когда я отважилась передвинуть ногу ниже, ливень превратился в поток. Небо рвалось на части.

Тонны воды, которые накапливались в течение последних дней, обрушились на меня.

Я пыталась подняться вверх по трубе, чтобы добраться до водостока.

Но он уже был переполнен излишками дождя. Мокрая труба стала скользкой. Проливной дождь, низвергающий в пучину водопровода большие пузыри, отдавался вибрацией в бедрах. Раскаты грома хлопали в ушах, потоп засасывал. Шквалистый ветер сорвал ленту с волос, они тут же прилипли к глазам. Резкие порывы воздуха, казалось, стремились скинуть меня на землю. Труба отвоевывала у меня миллиметр за миллиметром – мои пальцы постепенно слабели.

Изо всех сил я вдавила их в металл, рискуя остаться без ногтей. Я сейчас упаду… Я… я падаю!

Внезапно левую руку обхватили тиски. Мгновение я парила над ревущей пустотой, повиснув на одной руке. Затем то, что зацепило меня, подтянуло к себе с феноменальной силой.

Я, задыхаясь, приземлилась на крышу с ощущением вывихнутого плеча. Сквозь сильные и плотные струи дождя ничего не видела, только тень, склонившуюся над моим истерзанным телом. Возможно, это тот, кто ранее скрипел черепицей на крыше.

– Кто… кто вы? – пробормотала я.

Вода попала в рот, буря заглушила слова. Мой спаситель снова взял меня за руку и поднял.

Я сдержала крик боли, шатаясь на сведенных судорогой ногах… и вдруг, как по волшебству, почувствовала, как ускользает поверхность черепицы под ногами.

Подо мной пронеслась крыша. Я летела в объятиях существа. Его прикосновение было неестественно холодным, как кожа… вампира? …нет, это невозможно!

Глухой звук раздался возле уха. Тяжелее и глубже, чем раскаты грома. Биение живого сердца! Я подняла голову, чтобы увидеть лицо похитителя, но оно скрывалось под большим мокрым кожаным капюшоном. От существа исходил сладковатый запах осеннего подлеска, аромат опавших листьев…

– Куда вы меня несете? – прокричала я.

Ответа не было.

– Отпустите меня! – Я протянула руку к спине, чтобы вытащить нож. – Отпустите, или, клянусь, я убью вас!

Я прижала лезвие к основанию капюшона, но существо не остановилось. Наоборот: достигнув середины крыши, оно запрыгнуло на самую массивную печную трубу и скользнуло в широкий проход.

Держась одной рукой за перекладины ржавой лестницы трубочиста, а другой рукой поддерживая меня, существо спускалось со сверхъестественной ловкостью.

Ярость ливня уменьшалась по мере того, как мы погружались все глубже в яму тени и копоти. Вскоре тусклый свет исчез. Я не слышала ничего, кроме биения сердца, которое могла легко проткнуть ножом.

* * *

Вскоре отголоски бури рассеялись. Таинственный похититель наконец выпустил меня.

Эта была крипта неопределенных размеров, где единственным источником света служил маленький железный фонарь на кривоногом столе. Вероятно, я оказалась в самом чреве «Гранд Экюри». Ниже, чем классные комнаты. Ниже, чем парадный зал первого этажа. Ниже Оружейной комнаты в подвале.

В неровном мерцающем ореоле вырисовывались очертания большого камина с погасшим очагом, через который мы и спустились.

Незнакомец расположился на краю светового ореола фонаря, как бы боясь войти в него полностью. Я могла различить только обувь из грубой кожи на его ногах и низ холщовых бриджей, с которых стекала вода. Остальная часть фигуры, торс и капюшон исчезли в тени.

Несколько мгновений мы стояли так, лицом друг к другу, в полной тишине.

По мере того как мой взгляд привыкал к полумраку и не имея возможности разглядеть существо, обитавшее здесь, я переключила внимание на маленький столик. Глиняный кувшин, железная чашка и последний предмет, который меньше всего ожидала найти в этом месте, – губная гармошка. Но это еще не все. За скромными предметами быта скрывалась белесая куча… нагромождение со знакомыми до безобразия формами.

Щелчок! И память установила ужасную связь с анатомическими книгами моего отца.

Наполовину обгрызенные большие берцовые кости.

Сломанные бедренные кости для высасывания костного мозга.

Разбитые, как ореховая скорлупа, черепа для поедания мозга.

– Выход, – прохрипела я, подняв нож.

Одна мысль, что хозяин комнаты, возможно, обедал человечиной, приводила в ужас.

Существо сделало движение в мою сторону, протянув руку, которая на мгновение появилась на свету.

– Назад! – проревела я, поднимая оружие. – Выход, я сказала!

Существо резко повернулось на каблуках. У меня как раз хватило времени, чтобы взять фонарь, прежде чем я последую за ним.

– Если вы попытаетесь меня обогнать или сбить с пути, я вас зарежу, – предупредила я, дрожащая и промокшая до костей.

Затворник крипты двигался по подземным туннелям так же быстро, как на крыше. Мне пришлось бежать, чтобы не отстать от него. Дрожащий ореол фонаря не поднимался выше его ускользающих ног.

Внезапно появилась узкая лестница, спиралью уходящая вверх. Я бросилась к ней вслед за моим ужасным проводником. Подошвы босых ног снова и снова ударялись об изношенные веками ступени. По мере восхождения я чувствовала приближение свежего воздуха.

Дуновение ветра ласкало лицо! Все мощнее и мощнее! Все ближе и ближе! Все больше и больше…

Пламя резко потухло, задутое порывом ветерка сверху. От удивления я промахнулась ступенькой и уронила кольцо фонаря. Оно скатилось вниз по лестнице, издавая металлическое эхо, перед тем как разбиться внизу.

Лестница погрузилась в полную темноту как раз в тот момент, когда я думала, что наконец-то добралась до выхода. На всякий случай прижала нож обеими руками, припав к круглой стене лестницы.

Осенний запах внезапно наполнил ноздри. Я сразу же узнала запах приближающегося ко мне отшельника, хотя и не видела его. Я чувствовала его близость по запаху.

Запаху смерти и разложения. Запаху самого страха.

– Не прикасайтесь ко мне! – завопила я, размахивая клинком.

Острие заскользило по шероховатой поверхности ткани и по упругой плоти под ним. Сладкий аромат тут же исчез.

Не знаю, что ужаснее: осознание того, что существо было так близко? Или тот факт, что я ранила его? Оно увернулось без крика боли, даже стона.

Я вжалась в стену, трепеща от страха, готовая нанести новый удар, если понадобится. Но сколько бы ни принюхивалась, больше не слышала опавших листьев. Только минеральный запах древних камней.

Вдруг на площадке лестницы раздался скрип петель. Поток бледного света упал на ступени. Я перешагнула последний пролет, бросилась к двери, которая только что открылась, и поспешила наружу, оказавшись в пустынном переулке.

В больших лужах отражалась луна. Я подняла глаза: небеса успокоились. На вымытом небе снова сияли звезды. Живая свежесть сменила тяжелую духоту конца лета. Пришла осень.

В этот момент позади раздался скрип. Я обернулась, чтобы увидеть захлопывающуюся железную дверь задней части «Гранд Экюри», где обитал скрывающийся ото всех отшельник-каннибал.

Я так и не услышала его голоса. Не увидела его лица. Все, что успела заметить, – руку в ореоле фонаря.

Я помню ее и сейчас, потому что она намертво отпечаталась в памяти: длинные смуглые пальцы и ладонь, испещренная черными швами.

11

Бродяжка

– ЧЕМ МОГУ БЫТЬ ПОЛЕЗЕН? – прогрохотал голос издалека.

Я обернулась: ко мне из противоположного конца переулка приближался жандарм. Его черная ливрея сливалась с ночным пейзажем. Воспользовавшись сумерками, я спрятала нож за спину, в самодельный карман, где хранился кол. Мужчина подошел ко мне. Прищурившись под полями треуголки, он оглядел меня с головы до ног: мои босые ноги, порванную юбку, намокшие волосы.

– Документы о происхождении? – Его голос звучал угрожающе.

Глядя на мои лохмотья, он ни на секунду не допустил мысли, что я – сбежавшая пансионерка из школы Больших Конюшен, стоявшей за моей спиной. Скорее бродяжка. Тем лучше. Он арестует меня и бросит на корм вампирам, как я и планировала.

– Я… у меня нет никаких документов. – Мой голос дрожал. – Помилуйте, месье полицейский, я всего лишь бедная нищая.

Мой призыв к милосердию был чисто риторическим и являлся частью плана. Я знала: агенты Вампирии беспощадны к тем, кто нарушил Кодекс смертных. Но, несмотря на мои ожидания, мужчина проявил снисхождение.

– Разве ты не слышала о комендантском часе, глупышка? – прошептал он. – Побыстрей уходи отсюда и попроси приют в хосписе в конце бульвара, прежде чем с тебя сдерут кожу.

Он указал на широкий проспект, перпендикулярный переулку, по которому я вышла из «Гранд Экюри».

– За ночлег монахини Факультета возьмут у тебя шприц крови. Все лучше, чем быть полностью обескровленной, если ты останешься здесь. Иди, говорю. А я сделаю вид, что ничего не видел.

В любое другое время это свидетельство милосердия согрело бы мне сердце, но сегодня оно нарушало мои планы.

– Нет! – закричала я во весь голос, изображая сумасшедшую. – Не хоспис! Там полно тараканов и пауков!

Шум привлек внимание другого человека в красной ливрее, выходящего из аркад соседней улицы. Швейцарского гвардейца.

– Что происходит? – поинтересовался он, подходя к нам.

Бравый жандарм искренне сожалел:

– Ты упустила свой шанс спастись, бедное дитя… Да помилует Господь твою душу.

Упоминание Бога объяснило доброту этого человека. Несмотря на то, что христианская религия была изгнана из королевства с приходом Тьмы, многие продолжали тайно исповедовать ее. Она оставалась неприкосновенным храмом сердец, хотя церкви были реквизированы гематическим Факультетом, а распятия переплавлены в фигуры летучих мышей.

– Это просто сумасшедшая бродяжка, – объяснил жандарм швейцарскому гвардейцу. – Позволь мне отвезти ее в хоспис, друг.

Человек в красном по званию выше, чем простой жандарм. Но в нем нет и капли человечности.

– Друг? – сурово переспросил он. – Знаешь ли ты, жандарм, что эта фамильярность может стоить тебе места? Бродяжка нарушила комендантский час. Кодекс смертных категоричен: она должна понести наказание.

Он крепко схватил мою руку и толкнул перед собой в сторону Оружейной площади. Для отвода глаз я сделала вид, что сопротивляюсь, пронзительно закричала, оступаясь в лужах.

Стена Облавы с каждой минутой приближалась. Ее жуткие скульптуры увеличивались на глазах. И хотя всем существом я стремилась попасть сюда, все же содрогнулась при виде навсегда застывших в камне вампиров в экстазе и их несчастных жертв.

– Вот еще одна добыча для сегодняшней галантной охоты, – объявил швейцарский гвардеец своим напарникам, охраняющим ворота.

У меня был настолько жалкий вид, что они не стали утруждать себя обыском. Лишь подняли скрещенные алебарды, пропуская нас в широкий туннель. Толщина стены составляла не менее пятнадцати метров, и она, похоже, сможет выдержать любую пушку.

– Галантная охота? – прошептала я, неуверенная, правильно ли поняла слова охранника. – Разве вы не собираетесь отвести меня на плаху?

– Плаха или нет, какая тебе разница, девка? – грубо отозвался тот. Горящие факелы на стенах туннеля освещали его жесткое лицо. – В любом случае рассвет ты не встретишь. Придворных нужно постоянно развлекать. Они ненасытны в своих удовольствиях. Каждый вечер в полночь выпускают около пятидесяти нарушителей и маргиналов, подобных тебе, в сады Версаля, чтобы позабавить охотников. Вот, смотри: увозят вчерашних жертв. Или то, что от них осталось.

Он кивнул на огромную телегу со скрипучими колесами, ехавшую нам навстречу. Ею управляли кучера, лица которых скрывались под кожаными респираторами. При свете все тех же факелов я увидела гору трупов. Совсем белых, абсолютно обескровленных. От них исходил тошнотворный запах гнили. Времени на осмотр этого похоронного зрелища не оставалось. Мы дошли до величественных ворот Чести.

Широко распахнутый вход украшала позолоченная маска тонкой работы, похожая на ту гравюру Короля, что хранилась в доме родителей. Но в десять раз больше… и в десять раз страшнее.

Я догадалась: передо мной Аполлон – бог Солнца, за которого выдавал себя Нетленный. Только наоборот: это солнце было в виде черной звезды, излучающей злобную силу! Рот маски не закрыт, как на гравюре, а полуоткрыт, обнажая жаждущие крови клыки. В окружении тонких лезвий лучей находились два темных, как космические дали, глаза. Вытянутые крылья летучей мыши обрамляли леденящее душу лицо. Из волос, взлохмаченных неземным ветром, торчали два жутких знака отличия: слева – огромная окаменевшая роза, справа – рука правосудия с острыми когтями.

Проходя через роковые ворота, я почувствовала дрожь во всем теле: как будто переступила порог преисподней. Но тут же глазам открылось потрясающее зрелище Двора, где прекрасное соседствовало с ужасным.

Версальский дворец.

Грандиозней, чем я себе его представляла.

В конце огромного мощеного двора возвышался великолепный центральный корпус с карнизами в форме щитов. С обеих сторон отходили два гигантских крыла. Тысячи окон, сверкающих, как звезды, смотрели с фасадов, украшенных колоннами.

Большие, горящие в мраморных чашах, костры освещали все вокруг, подчеркивая ослепительную белизну камня.

Роскошь дворца изумляла. Необъятность территории покоряла.

В свете пламени я различила десятки фигур в париках. Придворные.

Теперь я и сама не решалась вырваться из рук швейцарского гвардейца. Как я смогу найти Александра во всем этом блеске?

– Сюда, – прорычал охранник, потянув меня за руку. – Ты же не собираешься идти в сады через Почетный двор? Мы пройдем через вход для садовников.

Он повел меня к левому крылу замка, прочь от шума придворных и мелодий клавесина, доносившихся из окон.

– Войдем через этот вход. Он ведет в сады.

Мужчина толкнул меня под аркаду, где стояла раскаленная жаровня. На половине пути он внезапно остановился.

– Одну минуту, красавица. Почему бы нам не повеселиться перед тем, как ты умрешь? Ты не толстушка. Бьюсь об заклад, эти лохмотья скрывают много прелестей.

Гвардеец положил руки на мои бедра и притянул к себе. В его дыхании слышался запах жевательного табака.

– Отставьте меня, – прокричала я.

– Один поцелуй, только один…

Внезапно он замер.

Я почувствовала, как его руки ощупывают оружие, спрятанное у меня на спине.

– Что за… – прорычал он, вытащив кол. – Будь ты проклята! Если кто-нибудь узнает, что ты пронесла кол в замок, мне конец!

Охранник бросил кусок дерева в жаровню, где оно сразу же занялось пламенем.

– Нет! – Я с воплем бросилась к костру.

Но мужчина мертвой хваткой вцепился в мой длинный рукав:

– Подожди минутку: ты должна мне еще поцелуй. И я его получу, нравится тебе это или нет!

Я притворилась, что хочу протянуть к нему руку и погладить по щеке. В то же время быстрым движением выхватила рукоятку ножа из-за спины. Этот ублюдок думал, что обезоружил меня, бросив кол в огонь. Но не заметил еще одного припрятанного оружия.

Когда негодяй приблизил свои губы к моим, я с размаху вонзила лезвие в яремную вену на его шее. И тут же отскочила, чтобы его кровь не забрызгала мое и без того мокрое от дождя платье.

Мужчина медленно осел по стене, задыхаясь:

– Мелкая… шлюха… Ты… ты… убила меня…

Я не дала ему закончить и нанесла повторный удар по согнутой шее, как на охоте, когда добивала зайцев, чтобы те не мучились. Гвардеец упал замертво.

Я перевела дыхание. Самодельный кол исчез в пламени на моих глазах вместе с единственным шансом убить Александра.

Помимо разочарования я испытала глубокое отвращение от убийства, которое только что совершила. Гвардеец – второй человек, которого я убила, после старого барона де Гастефриш. Каждый из них был плохим человеком, но мне от этого не легче.

Со стороны Почетного двора раздались шаги. У меня только одна возможность спастись: спрятаться в садах. Я убрала нож в карман за спину, пробежала через галерею и оказалась на эспланаде, покрытой белым песком, откуда открывался вид на сто восемьдесят градусов вокруг.

Если монументальные размеры дворца ошеломили меня, то от бескрайних просторов сказочных садов Версаля, оживленных рощами, украшенных боскетами, симметричными партерами, статуями на пьедесталах, фонтанами и бассейнами, отражающими лунный свет, закружилась голова.

Вдали виднелся Большой Канал, по которому плыли гондолы, освещенные крошечными фонариками.

Я торопливо пересекла аллеи, пугаясь собственной тени и громкого эха за спиной от взрывов смеха и голосов придворных, веселящихся в садах после живительного дождя. Со стороны аркад донесся крик: найдено тело гвардейца!

Передо мной встала густая квадратная изгородь, в глубине которой на расстоянии ста метров возвышалась высокая восьмиугольная башня с куполом. Без внешнего освещения фонарей и окон, она была полностью погружена в темноту, поэтому я не увидела ее с эспланады.

Времени на размышления не оставалось: я решительно прошла сквозь зеленое ограждение. И оказалась в коридоре из плотной растительности, подавляющей окружающие звуки. Через несколько шагов шум садов исчез полностью. Ни факелов, ни скрипок. Лишь хруст белого гравия под ногами да тишина звездного неба над головой. Дорожка вела меня вправо за одну живую изгородь, затем влево за другую, постепенно погружая в зеленый лабиринт. Не страшно: чувство ориентации в пространстве еще никогда меня не подводило.

Я вышла к фонтану, украшенному скульптурами зайца и черепахи, каждая из которых выплевывала длинную струю воды в сверкающее небо. Сердце замерло: это главные герои одной из басен Эзопа – первых сказок, рассказанных мамой в детстве. Инстинктивно нащупала карманные часы в кармане. Быстро пробежала мимо фонтана, чтобы укрыться в другой аллее, которая, в свою очередь, привела к новому источнику воды со скульптурой лисы, взирающей на гроздья каменного винограда.

Я неслась в безумном беге. Сцены из басен следовали одна за другой. Вместе с ними меня накрывали детские воспоминания, бессвязно возникающие в памяти посреди этого кошмара. «Петухи и куропатка». «Дельфин и обезьяна». «Павлин и сорока»… пока я не достигла железной решетки большой перголы, увитой благоухающей жимолостью.

Здесь находился восхитительный фонтан. Вокруг бассейна выстроились статуи собак, волков, хорьков, обратившие зияющие пасти в сторону пролетающих каменных птиц, из чьих клювиков падала вода. Хоровой плеск сильных струй имитировал сердитое щебетание. На самом верху этого барочного сооружения возвышалась летучая мышь с распростертыми крыльями. Я узнала басню «Битва птиц». В ней рассказывалось о том, как летучая мышь, гибридное существо между животными земли и неба, не смогла принять чью-либо сторону в их конфликте. И с тех пор обречена летать по ночам, чтобы скрыть свой позор…

Остановившись, чтобы перевести дыхание, я пробежала глазами по небольшой мраморной табличке перед фонтаном. Мораль басни была отвратительно исковеркана. Летучая мышь стала героиней, владычицей ночи, управляющей всеми животными. Совсем как вампирическая аристократия, которая упивалась властью на вершине пирамиды из четырех сословий.

Извечный спор Земли и Неба

Никто решить не в силах.

Летучая мышь, царица ночи

Господствует над миром!

Не успела я дочитать последнюю строчку, как за спиной раздались шаги. Растерявшись, я поискала глазами выход, но тщетно: чаша фонтана слишком мала, чтобы прятаться в ней. Я оказалась в ловушке в беседке, куда по неосторожности забралась! Не имея другого укрытия, я опустилась за статуи животных и съежилась в комочек, чтобы стать как можно меньше и незаметнее. Осенняя свежесть мгновенно сменилась леденящим холодом, что означало одно: рядом вампиры. До меня долетели обрывки разговора:

…Король готовится с большой помпой отпраздновать свой юбилей в следующем году. На протяжении веков договор pax vampyrica не подвергался угрозе. Но на сегодняшний день политическая ситуация крайне напряженная, – говорил женский голос. – С каждым днем риск войны с Англией растет.

– И это вас действительно беспокоит? – ответил грубый мужской голос. – У королевства Франции лучшее войско в мире. Не говоря уже о наших вице-королевствах. Если Англия выступит против Короля, она поплатится за это. Принцесса дез Урсэн, ничто не устоит перед силой Магны Вампирии. Я гарантирую это!

Принцесса дез Урсен. Знакомое имя. Оно принадлежало министру иностранных дел. Осознание того, что я находилась всего в нескольких метрах от одной из самых влиятельных бессмертных королевства, заставило сердце биться сильнее.

– Что касается риска войны… Я знаю о противостоянии с восточными стригоями. Но о конфликте между вампирскими королевствами слышу впервые.

– Именно так, месье де Мелак, – ответила принцесса дез Урсен. – Против Англии ваши солдаты не могут выступать. По крайней мере, пока не высадятся на берег.

Если имя принцессы дез Урсен повергло в шок, то от имени де Мелак меня обуял животный страх. Имя, которого боялись все! Эзешьель де Мелак! Беспощадный министр Вооруженных сил, хозяин солдат и драгун, расправившихся с моей семьей!

Собеседники остановились перед фонтаном, в нескольких метрах от меня. Затаив дыхание, я молилась, чтобы жимолость заглушила запах моего тела.

– Посмотрите на этот фонтан, Мелак. Всегда поучительно обратиться к мудрости древних. Видите этого тигра, сраженного орлом? Или медведя с выколотыми совой глазами? На земле хищники непобедимы. Но они проигрывают войну птицам, атакующим с воздуха. То же самое происходит и с Магной Вампирией. Всемогущая на континенте, она уязвима в море. Если начнется война, то первые же сражения пройдут на воде. А континентальный морской флот не идет ни в какое сравнение с английским.

Я, застыв от страха, еще сильнее прижалась к решетке.

– Что может побудить вице-королеву Анну напасть? – спросил Мелак.

Величайший дипломат королевства понизила голос.

– Жажда, Мелак… Чтобы насытить английских вампиров, вице-королева, Анна, желает присвоить огромное население смертных европейского континента. И, несомненно, Америки. Не говорите мне, что в последние месяцы вы тоже не чувствовали, как растет ваша жажда. Потребность в крови, которая становится все более острой…

– В самом деле. Но я думал, что один такой.

– Вы ошибаетесь. Мы все страдаем. Мои шпионы при дворах Европы подтверждают это. Повсюду Тьма укрепляет свои позиции. В замках и дворцах растет жажда бессмертных. В сельской местности и в низинах городов копошатся мерзкие твари. Стригои находятся в невиданном доселе бешенстве, если верить сообщениям о массовых убийствах, которые приходят с фронта Трансильвании. В Валахии, Молдавии и Киммерии нашим османским и польским союзникам все труднее сдерживать их. К востоку от Черного моря дела обстоят еще хуже: стригои продолжают свою хаотичную экспансию по обширной казахской степи. Теперь они угрожают предгорьям индийского субконтинента…

Слова дипломата пробудили давние воспоминания. Перед глазами возникла карта, перед которой я проводила долгие часы, мечтая о далеких странах. Казахская степь простиралась на тысячи лье. Вся эта территория теперь является частью… Terra Abominanda[19]?

Тяжелый вздох принцессы выразил неприкрытое беспокойство:

– Чтобы утолить растущую жажду бессмертных Магны Вампирии, Факультет рассматривает возможность удвоения десятины. Если закон примут, многие простолюдины просто умрут от истощения, а оставшиеся в живых будут значительно ослаблены. Тем более зимы в последние годы становятся все более суровыми. Не представляю, как вы пойдете на войну с бескровной, анемичной, голодающей армией смертных. Будь то против Англии на Западе или стригоев на Востоке.

Что? Удвоение десятины? На Крысином Холме детям и старикам уже требовалось несколько дней на восстановление после ежемесячного забора крови. Не могу представить, что будет, когда начнут откачивать из них в два раза больше крови! Настоящая гекатомба[20]! То, о чем говорит принцесса дез Урсен, – чистый геноцид.

Женщина откашлялась и добавила:

– Как будто внешних проблем недостаточно. Спецслужбы отмечают всплеск диверсий Фронды внутри королевства.

Она и ее спутник вновь возобновили прогулку по лабиринту, постепенно удаляясь от меня.

– Только вчера вампир из Клермона приехал в Версаль с головами пяти опасных фрондеров… которые готовили… восстание… Король…

Плеск фонтана заглушил конец фразы и перекрыл звуки удаляющихся шагов. Я, сидя в укрытии, все время молила небеса, чтобы вампиры поскорее ушли. Но теперь мне хотелось остановить их, чтобы услышать конец разговора.

Моя семья готовила бунт? Неужели Бастьян признался в этом своей возлюбленной, а барон подслушивал у двери? Есть что-то еще, о чем брат мог поведать?

Я вышла из укрытия, подстегиваемая непреодолимой потребностью, более сильной, чем страх, разгадать загадки. Частенько выслеживая опасных животных в лесу, я научилась бесшумно передвигаться. А ветер, дующий в направлении, противоположном тому, которое выбрали два влиятельных вампира, маскировал мой запах. Если только мне удастся подойти достаточно близко к ним, чтобы услышать еще несколько слов… Всего несколько слов…

Затаив дыхание, я прислушалась, как вдруг позади меня раздался веселый голос:

– Посмотрите, что я нашла! Маркантонио! Король балует нас: полночь еще даже не наступила, а галантная охота уже началась!

12

Добыча

Я МЕДЛЕННО РАЗВЕРНУЛАСЬ.

Тени двух придворных стояли напротив посреди зеленого коридора. Два вампира: мужчина и женщина. Темные силуэты, на которых выделялись два опаловых, призрачно белых лица.

Поглощенная подслушиванием беседы между принцессой дез Урсен и Мелаком, я не услышала появление этих двоих. Как и не обратила внимания на резкое снижение температуры, возвестившее об их приближении.

– Наша добыча в очень странном состоянии, Эдме. – Вампир, в голосе которого прозвучал итальянский акцент, говорил обо мне, как о каком-то животном. – Che peccato! Какая жалость! Обычно ответственные за меню предлагают блюда в более аппетитных упаковках.

Сам он был разодет в золотую куртку, складки которой поблескивали в лунном свете. Между завитками львиной гривы оттенка красного дерева на меня смотрело лицо тридцатилетнего мужчины. Два больших черных глаза с расширенными зрачками казались огромными на мраморном и безупречном, как у всех вампиров, лице с маленькой мушкой на щеке.

– А мне нравятся эти аппетитные лохмотья, Маркантонио, – возразила вампирша. – Они выглядят, как бы сказать? Богемно! Чувствуешь себя на сафари в одном из этих убогих, грязных городишек, а не в прекрасных садах Версаля.

Женщина, навечно застывшая в том же возрасте, что и ее спутник, широко улыбнулась, растянув накрашенные пурпурные губы и обнажив острые клыки. Ее каштановые косы были убраны наверх в огромный пучок, усеянный мириадами жемчужин. Она приподняла широкую юбку из сиреневой тафты, обнажив изящную, молочного оттенка лодыжку, и перешагнула через лужу. На черной гладкой поверхности воды отразились только луна и платье. Лица вампирши не было видно.

– Я не та, за кого вы меня принимаете! – в панике выкрикнула я. – Не добыча!

– Тю-тю-тю, – женщина покачала головой. – Все так говорят. Но нет смысла болтать, малышка: ты должна бежать.

– Я бы даже сказал: нет смысла бежать. Поспешишь – людей насмешишь, – ответил ее спутник, процитировав мораль из басни «Заяц и черепаха», скульптуры которых мне встретились по пути.

Оба вампира разразились зловещим хохотом.

– Вы не понимаете! – воскликнула я в отчаянии. – Я – подопечная Короля!

Та, которую звали Эдме, указала на меня пальцем с непропорционально длинным, красным ногтем:

– Вы это слышали, Маркантонио? Какая забавная. Подопечная Короля, не меньше! Наша добыча не лишена нахальства!

Я вспомнила причину, приведшую меня сюда:

– Отведите меня к виконту Александру де Мортанж, если мне не верите.

Хрустальный смех вампирши внезапно стих.

– Мортанж? – обратилась она к своему спутнику. – Не тот ли хам, кто поджег Опера Гарнье двадцать лет назад?

– Думаю, да. Ужасный грубиян, который, по слухам, снова в фаворе. Держу пари: он уже вонзил свои клыки в эту добычу. Она, должно быть, сбежала от него, прежде чем он ее прикончил.

Вампир ухмыльнулся:

– И ты думаешь, что его имя спасет тебе жизнь? Глупая болтушка!

– Мне очень жаль, – плотоядно улыбнулась Эдме. – Нет ничего более противного этикету, чем пить из горлышка чужой добычи!

Я открыла рот, чтобы привести доводы в свою защиту, но в эту минуту из часовни замка раздался звон колокола. Двенадцать ударов возвестили о наступлении полуночи.

– Эдме, bellissima, моя красавица! Отныне это наша добыча! – возбужденно воскликнул Маркантонио. – Не знаю, кто ее начал, но знаю, кто закончит! Охота началась! Salute!

Одним махом он перепрыгнул через лужу. Резвее, чем олени в моих лесах. Лихорадочным движением я нащупала нож, спрятанный за спиной. В ту секунду, когда вампир настиг меня, я вытащила оружие из кармана, подняла руку и изо всех сил опустила его, целясь врагу в грудь… Напрасно: лезвие пронзило воздух.

Мой противник уклонился от удара с неестественной, дьявольской ловкостью.

– Берегись, Эдме! У добычи коготки!

Я развернулась, вновь гневно вскидывая клинок. И снова вампир с грациозной легкостью увернулся от удара.

– У меня тоже есть когти! – раздался звонкий голос вампирши. Она незаметно, как по волшебству, оказалась совсем рядом со мной.

Одной рукой женщина без труда вырвала мое жалкое оружие и перебросила его через изгородь, а другой рассекла мою щеку когтем.

Шок и боль оказались настолько сильными, что на мгновение перед глазами побежали мушки. Я пришла в себя, чтобы увидеть, как вампирша облизывала свои длинные ногти, с которых капала моя блестящая кровь.

– Мм… Свежая и бархатистая. Богата красными кровяными тельцами. Пахнет лесом и лугом.

Она широко открыла рот, обнажив отвратительные клыки, которые безобразно выступили вперед в предвкушении предстоящего пиршества.

– Эта добыча не из убого нищего пригорода. О нет! Ее вырастили на свежем воздухе, в деревне. Ты должен попробовать ее, Маркантонио.

У меня осталась только одна надежда на спасение: бег. Я помчалась прочь от вампиров. Острый гравий царапал босые ноги.

Как бы сильно ни стучало мое сердце в висках, как бы громко я ни дышала, этого было недостаточно, чтобы заглушить дьявольский хохот преследователей, бросившихся по моим пятам. Этот леденящий душу сардонический смех. Сердца вампиров не бились, дыхание не сбивалось, а ноги не топали. Будто они не бежали по земле, а скользили по ней.

– Mamma mia! Она скачет быстрее кролика! – расхохотался Маркантонио пугающе близко от меня.

– Тем лучше, – отозвалась Эдме. – Ее кровь насытится кислородом.

Они играли со мной. Как кот Тиберт играл с крысами. А когда им надоест, они собьют меня с ног, пустят кровь и выбросят.

В приступе помутнения рассудка я повернула за очередную живую изгородь – ту же самую? Или другую? И на всей скорости врезалась в препятствие за углом.

* * *

В голове дружным набатом зазвонили колокола. Ребра разрывались изнутри, словно от переломов. Но самое ужасное – ощущение холода, пробирающего до костей. Со всего маху я врезалась в бессмертного и приготовилась к болезненному укусу в шею…

– Диана? Диана де Гастефриш?

Надо мной склонилось лицо, скрытое в тени. Изумленно прищурившись, я схватилась за синий шелковый жилет. Черты лица незнакомца выступили в лунном свете. Этот насмешливый рот… изящный изгиб бровей… и великолепные рыжие волосы, подхваченные в хвост…

– Ну да, это ты! Диана! – воскликнул Александр де Мортанж.

Его взгляд скользнул по моей разбитой щеке. При виде крови зрачки вампира инстинктивно сузились. Поддавшись нелепому рефлексу, я потянулась за спину, чтобы схватить кол, предназначавшийся ему. Пальцы сомкнулись в пустоте.

– Алекс… Александр! – прошептала я.

– Помяни черта! – раздался злобный голос Эдме. – Посмотрите, Маркантонио, это он, я узнала его. Это Мортанж. Такой же бесстыдный, как и двадцать лет назад. Мало того что у него хватило наглости начать охоту до полуночи, так теперь он хочет украсть добычу прямо из-под нашего носа!

Вампирша издала дикий вопль. Ее прекрасное лицо исказила жуткая гримаса, зрачки сузились почти до полного исчезновения. Накрашенные губы растянулись, обнажив десны. Все ее лицо – это одна щелкающая, омерзительная челюсть, вытянутая в мою сторону. Но когда она, прыгнув на Александра, хотела вырвать меня из его рук, он в свою очередь выпустил злобный рык. Рот вампира широко открылся. Клыки, до этого частично скрытые, удлинились, выступив из бледной челюсти.

Он… он защищал меня, это чудовище!

Ногти Эдме – те самые когти, которые разорвали мою щеку – загорелись во тьме. Александр отбросил меня к изгороди, прикрыв собой, словно щитом. Вампирша сорвала ленту с его волос, выпустив на свободу рыжий костер. Через плечо моего защитника я наблюдала за перевоплощением Маркантонио. Он превращался в дикого зверя. Его губы вывернулись над острыми зубами-кинжалами.

– Она наша! – прорычал вампир хриплым, нечеловеческим голосом.

– Наша! Наша! – вторила ему Эдме, чей хрустальный голос сменило уханье совы.

Они вдвоем бросились к Александру. Он отшатнулся от них, прижимая меня сильнее к зеленому ограждению. Колючие ветки вонзились в мое тело, словно тысячи иголок. Ослепленная дракой и страхом, я ничего не видела. Я задыхалась под напором трех существ, пытающихся вырвать меня друг у друга.

Когда показалось, что мне пришел конец, вампиры внезапно отступили и стихли. Я вновь ощутила холод. Лютый холод. Как на вершинах плоскогорья Оверни в середине зимы. Приближался четвертый бессмертный, более могущественный, чем те, что окружали меня. Могильная стужа предупреждала о его появлении.

Еле дыша, полумертвая от страха, я таращила глаза в залитый лунным светом коридор. Три вампира застыли, словно статуи в фонтанах. Эдме – в глубоком реверансе. Маркантонио и Александр – в низком поклоне.

С каждой секундой градус ледяного воздуха понижался. Тишину нарушал лишь ночной ветерок, шорох мелких ночных животных, копошащихся под вечнозеленым самшитом, да отдаленные завывания человеческой добычи, выпущенной в садах.

И тут из-за поворота изгороди появился Он.

Король.

Несмотря на тусклый свет, превративший его в темное пятно, я знала, что это он. Эту надменную посадку головы и львиную гриву, ниспадающую густыми буклями, я видела каждый день своей жизни на гравюре в доме на Крысином Холме.

Даже в темноте я различила опаловые очертания роскошного жюстокора[21] из белого бархата, украшенного золотой вышивкой и бледными драгоценными камнями, переливающимися в лунном свете. Огромные страусовые перья, украшающие шляпу монарха, трепетали при каждом шаге. Под широкими белыми атласными полями его голова казалась черной дырой.

– Что за шум побеспокоил нас по дороге в обсерваторию? – обратился к нам суверен.

Тихий и глубокий, как пастуший рог, голос разрывал душу. Подавлял волю.

Обсерваторией, видимо, была та восьмиугольная башня, очертания которой я угадала в конце лабиринта. Место, где, по словам Александра, Нетленный проводил ночи, созерцая звезды, мечтая вернуть себе тот день…

Что касается «нас» в устах суверена, то это не просто королевское «мы»: монарха действительно сопровождали. Тени двух огромных псов прижались к его красным каблукам. За спиной Короля стояла фигура человека в длинном плаще.

– Это… это Мортанж, Ваше Величество, – запинаясь, начал Маркантонио, склоняя голову еще ниже. – Он украл нашу добычу. Нарушил правила галантной охоты.

Король картинно замер посреди аллеи: величественная фигура, достойная резца скульптура. Под внушительной шляпой, которую, кажется, венчала сама луна, его лицо оставалось в тени.

– Помнится, та драка со старьевщиками тоже не была галантной, – произнес он тоном, повелительным и усталым одновременно. Словно сам бог спустился с недосягаемых небес, чтобы понаблюдать за возней насекомых. – Маркиза Вовалонская, граф де Тарелла, мы не будем больше терпеть подобные манеры при Дворе, который должен стать примером для всего мира. Весь скандал из-за чего? Простой добычи?

Я не видела глаз монарха, но чувствовала, как они пронзили меня насквозь. Что, если сквозь аромат солей для ванны, в которых купалось мое тело, он почувствует мой родной запах простолюдинки, выросшей в лугах и лесах?

Я сделала едва заметное со стороны движение, чтобы освободиться от острых веток. В ту же секунду собаки зарычали. Шесть теней возникли за спиной Короля. Трое мужчин и три женщины, которые и прежде стояли поодаль. Но, загипнотизированная величием монарха, я не обратила на них внимания.

Они были одеты с ног до головы во все черное, словно желали слиться с темнотой. Быстрые, как ртуть, охранники проскользнули между парализованными вампирами и устремились ко мне, чтобы нейтрализовать. Руки, удивительно теплые, сжали мои плечи. Такое же теплое дыхание коснулось моего лба. Их лица были такими же молодыми, как у вампиров. Только в них не было той замогильной бледности – удела живых мертвецов. Я догадалась: это оруженосцы, самые верные телохранители Короля.

– Прекратите, – тихо приказал Король. – Это молодая, испуганная добыча. Она не представляет опасности.

Руки тотчас отпустили меня. И все шестеро, словно призраки, молниеносно исчезли за спиной повелителя.

Именно в этот момент Александр решил вставить слово, по-прежнему не поднимая огненной головы:

– Вы тысячу раз правы, как всегда, Ваше Величество. Эта девушка не только не представляет опасности, но даже не является добычей.

Придворный, сопровождавший короля, резко щелкнул языком, словно топором по плахе. В тусклом сиянии луны мне удалось разглядеть цвет его длинной накидки: насыщенно-алой, подхваченной застежкой-фибулой в форме летучей мыши Факультета.

– Смотрите, Сир: опять Мортанж, – голос его так же бархатист, как и ткань, в которую он завернут. – Как всегда замешан в грязных делишках. Двадцатилетнее наказание, похоже, ничего не изменило.

Маркантонио и Эдме довольно улыбнулись при этих словах.

– Прошу прощения, Ваше Преосвященство, но именно в ссылке я познакомился с этой молодой особой, – возразил Александр, поднимая голову. – Как и вы когда-то, я использовал свое изгнание с пользой, – осмелился добавить он.

Ваше Преосвященство… Титул, предназначенный для высших сановников религии. Плюс прозрачный намек на изгнание прелата. Значит, передо мной Экзили – Великий Архиатр, глава гематического Факультета Франции и ближайший советник Короля.

Говорили, что он получил свое имя, кочуя по дворам и тюрьмам Европы перед тем, как поучаствовать в демоническом ритуале – трансмутации Людовика XIV. В процессе чего и сам стал одним из первых вампиров. Слухи о его двуличной макиавеллиевской репутации достигли и Крысиного Холма.

Я уже видела Мелака, повелителя всех драгунов Франции. А теперь находилась в нескольких шагах от дьявола, который руководил инквизиторами королевства!

Александр вновь обратился к суверену:

– Диана – не кто иной, как единственная дочь барона де Гастефриш. Ваша подопечная, Сир! Я сам привез ее из Оверни в Версаль. Не в курсе, что она делает здесь сегодня вечером. Но девушка безобидна. Отвечаю своей головой.

Ирония его защитительной речи сбила меня с толку. Сначала это существо, которое я обещала себе убить, вырвало меня из смертельной хватки Маркантонио и Эдме. А теперь вновь бросилось на мою защиту.

– Не слушайте его, Сир! Эта дикарка вовсе не безобидна, как кажется. Она пыталась напасть на меня с ножом!

– С ножом? – изумился Король. – Ну, мадемуазель де Гастефриш, что вы на это скажете?

Монарх обратился непосредственно ко мне. Он, величайший правитель! Который царствовал еще до рождения моего отца. Отца моего отца и его предков на протяжении десяти поколений. Он, Король-оборотень, чья страшная тень после звуков набата удерживала детей дома.

Детские страхи, поднимаясь из глубин памяти, превратили меня в маленькую девочку:

– Я… я заблудилась…

Король направился ко мне. Его трость громко стучала в такт шагам. Два цербера, прекрасно согласуя свои движения с хозяином, торжественно ступали рядом. Они вышли из тени на лунный свет, и я увидела: это не собаки. Это два огромных, абсолютно белоснежных волка, цвет шерсти которых совпадал с цветом жюстокора их господина.

В тот момент когда я наблюдала за ожившей гравюрой с камина, меня охватило безумное, тошнотворное чувство. Как в бредовом сне. Как в кошмаре наяву.

Золотая маска Людовика Нетленного сверкала в окружении фантастической гривы. Длинный, прямой нос, высокий, гладкий лоб, тонкие губы, полное отсутствие какого-либо выражения. Непостижимо фальшивое лицо, как отражение самой эпохи.

История гласила, что Людовику было семьдесят шесть лет, когда он трансмутировался. Но кто знает, как он выглядит на самом деле под этой нестареющей маской? Была ли его плоть омоложена тем же чудовищным способом, что и у других вампиров? Или сохранила увядший вид, соответствующий его преклонному возрасту? Какому еще неслыханному уродству он, возможно, подвергся?

Словно отвечая на вопросы, буравящие мой мозг, Нетленный в свою очередь поинтересовался:

– Заблудились? Действительно? Случайно не вы зарезали одного из наших швейцарских гвардейцев, тело которого было найдено всего час назад на краю садов?

Через прорези его маски блестели зрачки, расширенные в темноте. Этот бездонный взгляд, чернее, чем ночь, лишал сил, как напоминание о моей ничтожности, моей полной уязвимости.

Зубы мелко застучали. Не только из-за страха. Из-за пронизывающего холода. Пробирающего до самых костей, до самой глубины души. Чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за Александра. Все пути к спасению были перекрыты.

Как вразумительно объяснить прогулки по садам в руках ненавистного вампира?..

Если только этот жалкий образ не превратить в свое спасение?

– Не только сбилась с пути, Сир, – всхлипнула я. – А также потеряла голову, пытаясь найти свою вечную любовь!

Я подняла глаза на Александра. Вампира, которого поклялась убить.

– Диана? – прошептал тот, нахмурив рыжие брови. – О чем ты?

– Я в плену твоих чар, Александр. С момента нашей поездки. И даже с первого взгляда.

С моих уст слетела отвратительная ложь. Голос дрожал. Но что известно им, свидетелям этой сцены? В их глазах я дрожала не от страха, а от страсти. Только это имело сейчас значение.

– Как пережить еще один час без тебя? Я сбежала из «Гранд Экюри», чтобы найти тебя… Любовь моя.

Я прижалась к его шелковому жилету, будто птичка, пойманная в сеть, и разрыдалась:

– А тот швейцарский гвардеец… Он… он хотел воспользоваться мной, солгав, что ведет к тебе… Я просто пыталась защититься… Как могла… Ножом, украденным с его пояса. Мне никогда в жизни не приходилось обращаться с оружием. Я… я не знала, что он умер от раны.

Слезы обильно потекли по моим щекам. Конечно, не из жалости к убитому. Все напряжение и волнение, накопившееся во мне с начала ночи, разом прорвалось и вылилось, как внезапно разверзшиеся небеса сегодня вечером.

– Мортанж! – прогремел Король, ослепительный в своем гневе, словно молния, пронзившая небо.

Он впервые повысил голос, оставив отрывистый, неопределенно-скучающий тон. При этом металлические губы маски не сдвинулись ни на миллиметр. Эффект произвел неизгладимое впечатление. Рева монарха было достаточно, чтобы заставить замолчать весь сад, всех животных и птиц. Александр вмиг оробел под королевским гневом.

– Вы вскружили голову этой юной смертной, чтобы соблазнить ее! – Король ударил тростью по земле с такой силой, что я почувствовала сейсмическую волну в ногах. – Вы ничего не извлекли из уроков прошлого.

Грудь Александра вздрагивала под моей щекой. Да, вздрагивала от страха. Видимо, «уроки прошлого» относились к той причине, по которой он был изгнан из Версаля двадцать лет назад. Не похоже, чтобы речь шла о пожаре в Опера Гарнье, о котором упомянула Эдме. Какая теперь разница? Важно лишь то, что внимание Короля переключилось с моей персоны.

– Вы снова играли в Дон Жуана, не думая о последствиях? Жалкое создание, погрязшее в человеческих страстях, – продолжал греметь ужасный голос сквозь маску с сомкнутыми губами. – Посмотрите на результат! Я лишаю вас увеселений Двора на два месяца! Никаких балов и празднеств до дальнейших уведомлений.

– Ваше Величество… – пролепетал Александр.

– Молчать! Если бы вы не участвовали в уничтожении поганых мокриц-фрондеров, я, не моргнув глазом, отправил бы вас обратно в изгнание. И на этот раз на сорок лет.

Упоминание о семье скрутило живот, кольнуло сердце. Он назвал их мокрицами. Я осмелилась поднять глаза на монарха и утонула в его бесконечно расширенных зрачках. Мне показалось, что душа и тело падают в бездонную холодную пропасть.

Вероятно, тысячи ночей, проведенных в башне обсерватории за наблюдением планет и звезд, наполнили разум Короля космической пустотой. Бесконечной и застывшей, как сама Вселенная!

Я опустила голову, не в силах выносить это зрелище еще хоть секунду. Иначе сойду с ума. Глаза наполнились слезами, а душа страданиями.

Я перевела взгляд на белых волков, глядевших на меня необычайно расширенными, черными зрачками. Неужели в жилах этих животных тоже течет кровь вампиров?

– Что касается вас, мадемуазель, то вы непростительно глупы, – презрительно продолжил Король. – Влюбиться в вампира, как вульгарная простушка из пригорода. На что вы надеялись? Что он вас трансмутирует? Мало того, что трансмутация без согласия Факультета незаконна, так как требует соблюдения numerus clausus, так и этот наглец далек от реальной власти. Он лишь способен обескровить вас до смерти. Вашего легкомыслия достаточно, чтобы исключить из школы…

Я не видела ничего, кроме своих босых ног, покрытых ссадинами. Во рту ощущался горький привкус страха перед суровым наказанием.

– …но ваша храбрость, чем бы она ни была вызвана, требует, чтобы мы оставили вас. Вы убежали от мужлана, который покусился на вашу добродетель, и от двух вампиров на охоте. Большой подвиг для такой маленькой серой мыши, как вы.

Серая мышь. То же прозвище, которым наделила меня Эленаис, чтобы оскорбить. Но в устах Короля, как ни странно, оно прозвучало как комплимент.

– Сурадж, отведите девушку в «Гранд Экюри». И проследите, чтобы ей выдали достойный гардероб вместо этих лохмотьев. Стыдно подопечным Короля ходить в тряпье. А сейчас звезды зовут меня. Эмпирей[22] поразительно ясный после дождя… Идемте, Экзили. Оставим жалкие перебранки придворным, не имеющим достойных интересов, и погрузимся в бесконечное созерцание пространства и времени.

Король развернулся на красных каблуках и в сопровождении Великого Архиатра, волков-вампиров и молчаливого эскорта оруженосцев направился к таинственной обсерватории.

Холод постепенно ослабевал, как отступающий отлив. Я отошла от Александра, погруженного в тягостное молчание.

Из шести смертных оруженосцев остался только один: высокий и надменный молодой человек. Под темно-охристым тюрбаном в тон кожаного нагрудника медное лицо юноши сливалось с темнотой. Лишь глаза под густыми черными бровями светились, словно угли.

Османец из Турции? Казак из опасной Киммерии? Из каких дальних земель прибыл этот чужеземец?

Причудливой формы кинжал, свисающий с его пояса, вызывал образы загадочного Востока из приключенческих романов. Два волнистых лезвия выступали с каждой стороны рукояти из выточенного рога.

– Мадемуазель, – протянул он руку.

Было что-то печальное в голосе оруженосца. Опираясь на его руку, я вышла из лабиринта к внешнему миру.

К жизни.

13

Возвращение

ИЗУМЛЕННЫЙ ШЕПОТ РАЗДАЛСЯ В ТОТ МОМЕНТ, когда я вошла в класс.

– Она вернулась!

– Кажется, у нее был роман с ночным лордом!

– Любовник обещал трансмутировать ее, несмотря на numerus clausus.

– Говорят, сам Король даровал ей второй шанс.

Вчера я проспала в комнатке на чердаке, восстанавливаясь после бурной ночи. Мадам Тереза своими руками перевязала мои раны, не осмелившись отругать за побег. А я, в свою очередь, не осмелилась посмотреть ей в глаза, боясь, что она догадается об истинной причине моего появления во дворце.

Меня восстановили в правах, хотя и намеревались сослать в монастырь. В конце концов, именно по королевскому указу я вернулась в школу, из которой была исключена. Новое парчовое платье заменило грубую монастырскую одежду. И вот я здесь. Вернулась после сорока восьми часов отсутствия и сразу попала на урок куртуазного искусства.

– Поторопитесь, мадемуазель де Гастефриш, – обратился генерал Барвок со сцены. – Вы появились как раз вовремя, чтобы попрактиковаться в салонных играх.

Металлический ошейник не позволял ему повернуть голову в мою сторону. Только большие глаза вращались в глазницах, приглашая войти в класс.

– Надеюсь, ваши манеры со времен злополучного ужина улучшились. Верх неприличия терять самообладание во время игры в карты.

Сегодня ученицы расположились группами по четыре человека за круглыми столиками, покрытыми зеленым сукном с разбросанными на них колодами карт и фишками.

– Присаживайтесь, – велел профессор, указав кончиком острых железных щипцов в руке на дальний столик, где сидели Прозерпина Каслклифф, Эленаис де Плюминьи и третья девушка, с которой я познакомилась во время ужина. Мари-Орнелла де Лоренци, одна из лучших подруг Эле. Я заняла свое место, стараясь игнорировать любопытные взгляды, и переключила внимание на Прозерпину, подмигнувшую мне обведенным черными тенями глазом. На этот раз одноклассница нарядилась в серое полинявшее платье деним с бахромой.

– Welcome back![23] – заговорщицки улыбнувшись, приветствовала она хриплым голосом.

– Thank you… Poppy[24], – ответила я с французским акцентом.

Генерал тут же одернул нас:

– Отставить иностранные языки!

Утро ушло на изучение правил азартной игры «брелан», которая, похоже, доставляла неподдельное удовольствие праздным придворным – любителям блефа.

– Брелан – это три одинаковые карты в колоде игрока, – объяснял профессор. Твердое «р» выдавало в нем выходца из центральной Европы. – Все искусство в том, чтобы суметь сохранить улыбку. Но не обольщайтесь, дамы: во все времена на зеленом сукне проигрывались и выигрывались состояния!

Пока этот освобожденный с Восточного фронта и от воинской повинности генерал учил нас, как правильно делать ставки и увеличивать их, я с горечью размышляла о тех огромных суммах, которые большинство одноклассниц легко промотают забавы ради. Состояния, выигранные не за игорным столом, а вырванные у нищего четвертого сословия. Возможно, эти девушки и их семьи не являлись вампирами в прямом смысле. Но они кровопийцы в переносном: вместо крови пьют пот и слезы простых людей!

– Почему сегодня мы играем жетонами, а не золотом? – как бы вторя моим мыслям, поинтересовалась Эленаис. – Было бы гораздо веселее.

– Вы еще учитесь, мадемуазель де Плюминьи, – сурово возразил Барвок. – На тренировочных сражениях солдаты бьются шпагами в безопасных чехлах и стреляют холостыми. Нельзя идти на войну с искалеченными. Вот и я не хочу, чтобы вы пришли ко Двору разоренными.

Красавица легкомысленно пожала плечами. Большие павлиньи перья, украшавшие ее прическу а-ля «Юрлю-берлю», отливали всеми цветами радуги, под стать теням на ее веках.

– Ну, несколько сотен экю не разорят нас, не правда ли, Мари-О?

Девушка подмигнула соседке, в волосах которой сияло столько жемчужин, что вампирша Эдме задохнулась бы от зависти. Все знали: Лоренци – представитель старинной семьи флорентийских банкиров, давно и прочно обосновавшихся в Версале, таких же богатых, как и де Плюминьи.

– Ты права, Эле, – ответила флорентийка. – Всего-то несколько жалких монет.

Две подруги испепелили нас с Поппи презрительными взглядами. Конечно, дочь мелкого аристократа из Оверни не купалась в роскоши. А семья острой на язычок англичанки уже несколько десятков лет жила без гроша в кармане.

Я старательно держала язык за зубами: лучше проглотить ужа, чем вновь оказаться за стенами школы. Мне необходимо дойти до конца, пробиться во дворец и убить Александра. Вот что главное! Вот что имеет значение!

Тем временем у Поппи было свое мнение насчет игры на деньги, отличное от мнения двух подруг. Устремив дымчатые глаза на соперницу, она произнесла:

– Нет, Эленаис, у меня нет нескольких сотен экю. И я не могу положить их на игровой стол.

Де Плюминьи расплылась в довольной улыбке и хотела что-то сказать, но Поппи продолжила:

– …в отличие от ваших, мои предки не опускались до покупок дворянских титулов, а с доблестью получали их на поле боя.

Сарказм Эленаис затих в ее белоснежном горлышке, так и не успев вырваться наружу.

– Хотелось бы знать, о каких полях сражения идет речь? – прошипела красотка, зло сощурив золотисто-карие глаза. – Не о тех ли, во времена Столетней войны, когда англичане резали добрых французов?

Барвок в бешенстве заколотил по столу своей железной клешней. Каждый раз, когда он злился, его искусственные конечности бесконтрольно тряслись. Как будто изуродованное тело хотело избавиться от трансплантатов темных лабораторий Факультета.

– Прекратить! – кричал он, раздуваясь в шейном корсете. – Дурной тон в светском обществе вести разговоры о политике. Кроме того, старые ссоры забыты. В настоящее время Англия находится в добрых отношениях с Францией. Как и все вице-Магны Вампирии.

Вынужденная замолчать, Эленаис схватила ближайшую колоду карт и начала яростно тасовать ее изящными руками. Как и большинство воспитанниц, девушка слышала о напряженных отношениях между двумя официальными союзницами. Но не подозревала о надвигающемся конфликте, о котором я узнала, подслушав разговор министров в королевских садах.

* * *

После трех часов нервной, напряженной игры наступило время обеда. Я оглядела рефектуар в поисках Наоко. Девушка вяло клевала овощи, спрятавшись в глубине зала. Ее вечный шиньон, как всегда, был прочно прикреплен к затылку.

Я уселась за столик и облегченно вздохнула. Но вместо дружеского приветствия подруга хмуро посмотрела на меня запавшими глазами.

– Воздержусь от комплиментов, – холодно произнесла она.

– Я вернулась целой и невредимой. Было скорее страшно, чем плохо…

– Я не об этом. Ты предала мое доверие. Притворяясь, что хочешь дружбы, скрыла роман с вампиром. Не рассказала о планах побега. Я думала, что наконец-то встретила «настоящего друга». Не твои ли это слова? Ту, с кем можно поговорить по душам. Но кто ты на самом деле?

Обвинения Наоко глубоко задели меня. С момента знакомства я видела одиночество девушки, ее болезненную потребность в близком человеке. Но сейчас меньше всего ожидала взрыва эмоций от застенчивой одноклассницы.

Ложь, которая вынужденно слетела с моих уст, обожгла язык.

– Я именно такая, какой ты меня видишь. Я – Диана, твой настоящий друг. У меня нет никаких секретов. Если я не рассказала об Александре, то только потому, что не было времени. Отныне ты все будешь знать.

Наоко вперила в меня темный взгляд:

– Клянешься?

– Клянусь.

– Ты сумасшедшая, знаешь, – она качнула головой, улыбнувшись.

– Потому что сбежала?

– Потому что влюбилась в кровососа.

Слово, сказанное сдержанной Наоко, шокировало меня: благородные леди так не выражаются, только простолюдинки. Может, ошибка в переводе? Выражение, которое утонченная японка, прекрасно владеющая французским, не знает? Но нет. Понизив голос, подруга продолжала:

– Эти существа не похожи на нас. Мы – игрушки в руках вампиров. И не станем такими же. Никогда.

– Но… некоторые смертные трансмутируются, – возразила я. – Королевские оруженосцы… После долгих лет службы. Ты сама говорила.

– Если честно, никому не пожелаю такого.

И снова шок. До сих пор я была более чем уверена: цель всей аристократии продвинуться по служебной лестнице. Пробить стеклянный потолок, разделяющий низшую смертную знать от высшей, вампирической. Видимо, это не так.

Наоко заметила мое недоумение:

– Я открываю душу, потому что мы поклялись не таить секретов друг от друга. Мне понятно желание быть представленной ко Двору. Но действительно ли ты хочешь принять участие в состязании ради «Глотка Короля»?

Вопрос застал меня врасплох, воскресив дилемму, которую я еще сама для себя не решила.

– Королевская милость, несомненно, стала бы уникальной возможностью. Ведь мне, круглой сироте, приходится заново, без поддержки, строить свою жизнь… – пробормотала я.

– Понимаю и не стану отговаривать. Глоток крови Нетленного не превратит тебя в живого мертвеца. Но все-таки скажи: согласилась бы ты трансмутироваться в вампира? Будь то с помощью Короля или твоего возлюбленного?

«Нет! – прокричал мой внутренний голос. – Лучше умереть тысячу раз!»

– Никогда не задавалась этим вопросом, – солгала я, не зная, какой ответ дала бы настоящая Диана де Гастефриш.

– Что ж, пришло время задаться, потому что ты – в самом сердце Вампирии. Пришло время понять, что под завораживающей красотой повелителей ночи скрываются увядшие трупы, забывшие, что значит быть смертным. Возможно, трудно в это поверить, глядя на твоего прекрасного Александра. Снаружи ты видишь их красивые маски. Но внутри они прячут истинные лица, утратившие всякую человечность.

Впервые за время нашей беседы я посмотрела через окно в угол двора, на дальний конец мощеной улицы, где возвышались острые колья главных ворот. Странные сферические формы были насажены по центру. Несмотря на внушительное расстояние, я разглядела…

…человеческие головы, разбухшие от газов гниения.

Пять отрубленных голов…

Тех самых, что Александр привез из Оверни!

Зрение изменило мне…

Дыхание остановилось…

Изо всех сил я сдерживалась, чтобы не срыгнуть съеденного кролика.

Жестокая мигрень железными тисками немедленно сжала лоб.

Сохранить контроль над эмоциями!

Не показать вида!

Во что бы то ни стало остаться в «Гранд Экюри»!

Убить!

Убить!

Убить Александра!

Ведь этот мрачный спектакль наверняка его идея?

– Король приказал выставить трофеи на воротах. В твою честь, – прошептала Наоко.

– Ко… Король? – От неожиданности я икнула.

– Головы принадлежат убийцам твоего отца. Так Нетленный наказывает тех, кто осмелился восстать против империи. Зрелище устроено, чтобы потешить твое самолюбие. Должно быть, приятно наблюдать за постепенным разложением трофеев? Или за тем, как их поедают птицы.

Будто услышав страшные слова подруги, над головами закружился ворон и опустился на одну из голов. Мерзкое пернатое закопошилось в поисках мягкой плоти, перебирая лапками длинные каштановые волосы, развевающиеся в воздухе. Волосы, которыми так гордилась мама. Ведь это была именно она.

Тяжкий стон вырвался из недр моей груди.

…О мама! Моя дорогая мама!

Острый клюв хищной птицы погрузился в глазницу, чтобы выбрать самый нежный кусочек – глазное яблоко. Оцепенев от ужаса, я была не в силах оторваться от жуткой сцены. Казалось, что ворон клюет мой пульсирующий мозг.

Голова закружилась. С трудом я заставила себя отвернуться, пытаясь унять дрожь. Оловянная вилка нервно застучала о фарфоровую тарелку.

– Ты совсем бледная. – Наоко положила свою руку на мою. – Догадываюсь: эта картина вызывает у тебя такое же отвращение, что и у меня. Даже если там убийцы отца, они все равно остаются людьми. Их останки не заслуживают подобного надругательства.

Я кивнула, ощущая ком в горле. Не в состоянии произнести хоть слово.

* * *

Все еще дрожа от увиденного, я вошла в огромный крытый манеж на урок по верховой езде. Курс, который полностью пропустила.

Сегодня практиковалась посадка по-мужски. Нам разрешили снять платья и надеть специальные бриджи из толстой ткани.

– Гораздо удобнее, чем сидеть боком в женском седле, – тихо заметила Наоко. – Конечно, менее элегантно, зато более практично. А ты как считаешь?

Она заколола волосы дополнительными шпильками, чтобы они не растрепались во время скачки. Ее шиньон больше, чем когда-либо, стал похож на черный шлем.

– Я никогда не трансмутируюсь в вампира… – прошептала я, едва сдерживая слезы.

Настойка из цикламена успокоила головную боль. Но чем стереть из памяти образы обезображенных голов, насаженных на пики?

Подруга вопросительно посмотрела на меня из-под густой челки.

– Ответ на вопрос, который ты задала ранее, – выдохнула я. – Что бы ни случилось, трансмутации не будет. Клянусь!

С середины манежа раздался зычный голос:

– Дамы, по коням!

В центре прямоугольной площадки в черной кожаной куртке стоял месье де Монфокон. Скрестив руки на широкой груди, погрузив тяжелые ботинки в опилки на полу, он поглядывал на нас с высоты своего роста. В свете люстр восковое лицо его выглядело мертвым, словно из-за избытка желтой желчи – смеси горечи и гнева.

Пять конюхов, каждый из которых держал трех, полностью запряженных лошадей, выстроились за спиной директора.

Воспитанницы подошли к своим скакунам, которые, очевидно, распределялись еще в начале года, до моего прибытия в «Гранд Экюри». Пятнадцатый, самый высокий в холке достался мне. Гнедой жеребец с нервно подрагивающими ноздрями…

Дрожащими руками я взяла поводья.

– Его зовут Тайфун, мадемуазель, – объяснил конюх. – Говорят, с ним трудно. Но он просто волнуется. Будьте с ним поласковее.

– По седлам! – прорычал Главный Конюший.

Конюх и его товарищи отступили за ограждение.

Я бросила обеспокоенный взгляд на одноклассниц. Никогда в жизни мне не приходилось сидеть верхом на лошади. На Крысином Холме водились только ослы для пахоты.

Девушки прекрасно знали, что делать: сначала поднять ногу, опереться, вдеть сапог в левое стремя и подтянуться к седлу. Все движения я старательно повторяла за ними. Но как только моя правая нога оторвалась от земли, конь принялся нервно гарцевать на месте. Потеряв опору, я рухнула навзничь в опилки.

– Гастефриш, кто разрешил вам касаться земли? – гаркнул Монфокон, резко щелкнув хлыстом по земле.

Под сдавленные смешки всадниц, преодолевая боль, я поднялась. Снова взялась за головку передней луки седла. Но Тайфун встал на дыбы и вновь повалил меня на землю. Плечо заныло, в рот набились опилки.

Главный Конюший презрительно фыркнул:

– Что ж! Не торчать же нам здесь целый день. Я знал, что ваше место в монастыре. Если бы зависело от меня, вы бы уже давно были там. Хотя бы для того, чтобы защитить вас от самой себя и ваших слабостей провинциальной простушки.

Нетрудно догадаться: Монфокону известна причина моего побега во дворец. Как и мнимая любовь к вампиру.

– Но таково желание Его Величества. И мы должны подчиниться. Держу пари: при Дворе вы долго не протянете.

Ненавижу этого палача! Который мелочно мстит за то, что я пошатнула его авторитет директора.

Ненавижу этих насмешниц! Которые превосходно держатся в седле. Ненавижу этот проклятый Двор! Который мучает простой народ.

Но больше всего ненавижу его! Того, кто правит кровавой империей. Короля!

«Таково желание Его Величества. И мы должны подчиниться».

Униженная, покрытая опилками, я в этот момент задумала месть. Масштабную и безумную.

Я убью его, Людовика Нетленного, повелителя Магны Вампирии! Убью, вонзив кол в ледяное сердце! Король Тьмы канет в Лету! Моя жертва станет финалом его правления.

От сладкой мысли по телу разлилось приятное тепло, словно мне явилось мистическое откровение.

– На коня! – гаркнул Монфокон. – И вы смеете претендовать на «Глоток Короля»? Вы, не способная даже удержаться в седле?

Разозлившись, я потянула уздечку вспотевшими ладонями. Мне надо оседлать скакуна! Я должна! Стремя – первый шаг ко Двору… к Королю! К цели! Тайфун неистово рванул удила. Под длинной челкой темный глаз коня бешено завращался. Полтонны мышц против моих пятидесяти килограммов… Наши силы неравны. Сильным ударом шеи жеребец в третий раз отправил меня пробовать опилки на вкус.

– Думаю, настаивать бесполезно, – язвительно подытожил Главный Конюший.

– Отдайте ей мою лошадь!

Этот акцент не спутать ни с кем: Поппи!

– Мирмидоной легко управлять, месье, – выкрикнула всадница на крупной кобыле рыжей масти. – А Тайфун, как всем прекрасно известно, неукротим.

– Отставить дерзости, Каслклифф!

Генерал угрожающе прошелся хлыстом по коже сапога.

Но застенчивая Наоко верхом на серой лошадке в яблоках тоже пришла на помощь:

– Несправедливо сажать новенькую на своенравного жеребца. Я согласна уступить свою кобылу. Калипсо очень послушная.

– Отставить, я сказал! – зловеще рявкнул директор школы. – Каслклифф, Такагари, не забывайтесь! Главный здесь я! Гастефриш, вы либо едете на Тайфуне, либо остаетесь не у дел. На этом все! Точка!

В четвертый раз я подошла к жеребцу, чья муаровая шерсть нервно переливалась в свете люстр. Чувствуя мелкую дрожь коня, мне вспомнились слова конюха: «Он просто волнуется. Будьте с ним поласковее».

– Шш… шш… – тихо прошептала я на ухо Тайфуну, мягко погладив его шею. – Я тоже боюсь, как и ты…

Ощущение могучей силы под пальцами подействовало на меня успокаивающе. Учащенное сердцебиение и дрожь улеглись. Мое состояние странным образом передалось коню. Он послушно замер. И не шелохнулся, пока я вдевала ногу в стремя и забиралась в седло.

Никто больше не смеялся. Самая отстающая из учениц, я теперь скакала впереди всех, держась за гриву Тайфуна обеими руками, чтобы не упасть. Тепло его тела вселяло уверенность. Сила мускулов возбуждала.

Сам де Монфокон удивленно смотрел на меня, явно не понимая: отчего вдруг норовистый жеребец покорно принял на спину эту неудачницу.

– Я готова! Для Двора! Для «Глотка Короля»! Я хочу принять участие.

Мое публичное заявление вызвало изумление. Послышался хриплый голос Поппи и возмущенные ругательства Эленаис. Я же смотрела только на Наоко, улыбкой напоминая о своей клятве: даже если стану оруженосцем, трансмутации не будет.

– Принимаю к сведению ваше заявление, Гастефриш, – ответил Монфокон. Глаз его подергивался. – Но предупреждаю: дело не только в желании. Его Величество не отдаст глоток своей драгоценной крови тому, кто не сможет подтвердить хотя бы десятую часть своего знатного происхождения. Есть ли тому доказательство в ваших документах?

– Обстоятельства моего приезда в Версаль известны, месье. Я ничего не успела взять из замка. Даже приличного платья, не говоря о бумагах. Но уверяю вас: родословная семьи де Гастефриш восходит по крайней мере к крестовым походам.

Директор усмехнулся:

– Простите, если не поверю вам на слово. В этих стенах мне пришлось наблюдать множество раздутых эго. – Он прочистил горло и сплюнул. – Сегодня вечером я отправлю ворона к архивариусу Клермона с просьбой прислать архивную выписку ваших дворянских бумаг. Там должны содержаться полные сведения без возможной контрафакции: родословная, предки, герб. И даже ваш портрет!

14

Бумаги

– СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ ПОНАДОБИТСЯ ворону, чтобы вернуться с моими бумагами? – поинтересовалась я безжизненным голосом.

– Думаю, дня три. Максимум четыре, – ответила Поппи, накручивая на палец длинный каштановый локон, выбившийся из небрежного пучка. – Ну же, Гастефриш, расслабься. Уверяю тебя: директор получит твои документы задолго до «Глотка Короля».

Моя новая «подруга», закончив есть, отодвинула тарелку и положила в рот шарик жевательной резинки. Случайный план рассадки посадил нас рядом. В этот вечер я ужинала вместе с ней, Рафаэлем де Монтесуэно и еще тремя воспитанницами, которых никогда прежде не встречала.

Поппи перешла на «ты». Не знаю, из искренней ли симпатии или чтобы втереться в доверие к потенциальной сопернице? Этот вопрос заботил меньше всего. Мучило другое: ворон вернется не с моим портретом. Диана де Гастефриш не похожа на меня. У нее далеко посаженные глаза, вздернутый нос, высокий, выпуклый лоб. С первого взгляда де Монфокон разоблачит мое самозванство.

– Боюсь, что ворон заблудится по дороге. Тем более скоро начнутся осенние ветра, – выразила я притворное беспокойство. – Как можно быть уверенной, что он прилетит в целости и сохранности? И кроме того… куда он должен вернуться?

– Прямо в логово к Монфокону, – ответила Поппи, на мгновение прекратив жевать. – Это пугало живет под самой крышей. Среди сов и воронья.

Я побледнела, осознав, что возможность перехвата почты ускользала сквозь пальцы.

– Да я шучу, darling! – воскликнула Поппи с тем английским акцентом, который раньше казался очаровательным. Но в эту секунду мне захотелось, чтобы она заткнулась вместе со своим акцентом. – Видела бы ты свое лицо сейчас!

Она разразилась смехом, который быстро подхватили остальные. Особенно один хохотал громче всех, привлекая внимание прекрасной брюнетки. Юноша по имени Томас де Лонгедюн. Его глаза загорались каждый раз, когда он смотрел на Поппи. Лишь лицо Рафаэля оставалось непроницаемым.

Смех англичанки перешел в приступ кашля. Она прижала носовой платок ко рту, чтобы перевести дух и выплюнуть жвачку.

– Даже если де Монфокон – хам, он должен соответствовать своему рангу, – продолжила Поппи, убирая платок в карман джинсового платья. – Он спит в главной спальне второго этажа. Неужели ты действительно думала, что директор гнездится где-нибудь на чердаке, как отшельник из какого-нибудь бульварного романа?

– Нет. Конечно, нет, – улыбнулась я в ответ.

Прозерпина Каслклифф демонстрировала остроумие, чтобы позабавить собравшихся. Не подозревая, что в недрах Больших Конюшен скрывался настоящий затворник, который питался дроблеными костями. Узнай она про него, пропало бы всякое желание шутить.

– Вороны возвращаются через птичий вольер, – внезапно произнес Рафаэль, прерывая подтрунивания англичанки.

Этот юноша всегда в трауре. Похоже, такова мода при испанском дворе. В стране, из которой он приехал, Факультет принял еще более жуткую форму Инквизиции, чем во Франции.

Для остальных пансионеров прошлое Рафаэля – загадка. Он – такой же одиночка в мужском крыле, как Наоко в женском. Два иноземца, не нашедшие своего места в «Гранд Экюри».

Покрытым черным лаком ногтем Рафаэль указал на высокую, узкую башню в конце второго крыла. Осторожно, стараясь не зацепиться взглядом за проклятые ворота и их чудовищные трофеи, я посмотрела на круглые отверстия под конической крышей. Туда, где в вечернем небе кружилось воронье.

– Вольер связан с почтовым отделением, – в речи Рафаэля явственно слышался испанский акцент. – Каждое утро приходит паж, чтобы забрать письма, пришедшие за ночь, и относит их Главному Конюшему. Вороны прилетают не только со всей европейской части Магны Вампирии, но и из Соединенных Провинций, Австрии, из моей Кастилии… и даже Индии.

Темно-зеленые глаза юноши затуманились.

– Если птицы преодолевают тысячи лье, которые разделяют нас с Востоком, то они легко смогут перелететь из Оверни в Версаль. Леди Каслклифф права. Вам не стоит беспокоиться: скоро бумаги лягут на стол директора.

Я выдавила благодарную улыбку, за ней, как за ширмой, обдумывая только что полученную информацию. Итак, почтовое отделение… Как мне в него попасть?.. Когда именно прилетит ворон?.. И как мне его узнать? Ответов не было. Но мне жизненно необходимо перехватить письмо. Другого выхода нет.

* * *

Ночь выдалась беспокойная. Мне едва удалось заснуть. Каждый раз закрывая глаза, я видела кошмар из отрубленных голов.

Утром с трудом выползла из промокших от пота простыней. Ушибы от падений с Тайфуна болели сильнее, чем накануне.

День тянулся мучительно долго. Я вполуха следила за объяснением мадам де Шантильи, а во время тренировки с шевалье де Сен-Лу ограничилась тем, что вяло уворачивалась от ударов.

Вечером наступил момент, которого я ждала с нетерпением. На подготовку к ужину нам дали час. Под предлогом, что мне нужно сделать эпиляцию, я скрылась от Наоки в умывальне первого этажа, на самом деле отправившись изучать коридоры Больших Конюшен. Теоретически пансионерам разрешалось свободно перемещаться по территории школы. Вот только башня птичьего вольера и прилегающее к ней почтовое отделение находились в мужском крыле. Разве девушке разрешат туда заглянуть?

Я подошла к большой центральной лестнице, по которой мы обычно спускались в парадный зал на ужин, быстро пересекла ее и вошла на незнакомую мне мужскую территорию. Проходя мимо швейцарских охранников, я отвернулась, притворившись крайне занятой. Никто не остановил меня… Юноши, наверное, тоже готовились к ужину.

Внезапно справа открылась дверь, выпуская облачко пара, из которого выступил молодой человек с банным полотенцем на бедрах. В мускулистых руках он держал сверток с одеждой. Обнаженный торс, мокрые волосы и румяные от купания щеки смутили меня. Я узнала Тристана де Ля Ронсьера.

– Диана де Гастефриш? – воскликнул он. – Что вы здесь делаете?

– Я… э… Я ищу почту, – пролепетала я, отводя взгляд от рельефного пресса. И тут же добавила: – Мадам Тереза попросила меня принести письмо.

– Правда? Подождите, я переоденусь и отведу вас туда.

Не дав мне опомниться, он скрылся в умывальне и вскоре вышел, одетый в рубашку, кюлоты и чулки.

– Мадам Тереза отправила вас вместо слуги, потому что вы деревенская?

На его лице появилась усмешка, которую мне тут же захотелось стереть пощечиной.

Но я лишь изящно улыбнулась:

– Ха-ха, очень смешно! Только вы неправильно поняли. Я вызвалась сама, потому что речь идет о письме из Оверни. И оно касается непосредственно меня.

Светлые рысьи глаза Тристана внимательно рассматривали меня, словно пытались прочесть мысли. По правой щеке спускался длинный шрам.

– Понимаю. Вы тоскуете по дому, – заметил юноша.

Сейчас его слова – не провокация и не словесный поединок под взглядом Барвока. В пустынном коридоре мы одни.

– Нет, вовсе нет.

– Вы сильная, если сумели забыть свою провинцию всего через несколько дней, как покинули ее. Намного сильнее меня. Вот уже два года, как я учусь здесь, в «Гранд Экюри». Но до сих пор скучаю по бескрайним лесам своей страны. Они оставили неизгладимый след в моем сердце… и на теле.

Он дотронулся до шрама. Не в попытке скрыть недостаток, которого стыдился. Скорее то был неосознанный жест, чтобы прикоснуться к воспоминаниям.

– Однажды ночью, возвращаясь с охоты, я столкнулся лицом к лицу с медведем. Пришлось сразиться с ним голыми руками. Никогда в жизни я не был так близок к смерти. И, как ни странно, никогда не чувствовал себя таким живым.

Он вздохнул:

– Факультет поставил диагноз: малокровие, хандра. В наших лесах у меня постоянно бурлит кровь во время смертельных схваток. Мое сердце всегда радостно билось во время долгой охоты в одиночку. Но здесь, в Версале, черная желчь распространила свой смертельный яд. Я задыхаюсь, словно в клетке. Иногда по вечерам плачу, мечтая об Арденнах…

Столь неожиданное признание потрясло больше, чем замысловатая игра слов на ужине и убийственный сарказм. Чтобы сразиться с медведем, да голыми руками, нужна смелость. Еще больше мужества требует признание, что плачешь. Особенно здесь, в этих стенах, где любое проявление слабости ведет к наказанию.

Этот странный аристократ родом из леса, как и я… Он – одинокий охотник, как и я. У нас одинаковая гуморальная история… Может, найдутся и другие общие черты? Не желаю думать об этом…

Если только использовать юношу в своих целях! Конечно!

– Никому не говорите, но не думаю, что смогу найти место при Дворе. Мать отправила меня сюда, чтобы я представлял семью Ля Ронсьер. Она – практичная женщина, умело управляет нашими владениями после смерти отца. Я послушно делаю все, что она велит. Но моя душа просит свободы…

– Как и моя, – заверила я его, желая укрепить связь между нами. – Признаюсь, что солгала, сказав, что не тоскую по дому. Мы с вами похожи. Оба – жители сельской местности. Давайте держаться вместе.

С лица юноши сошла усмешка. Прекрасно: я делаю успехи!

– Вот мы и пришли.

Тристан постучал в дверь три раза.

– Войдите, – разрешил хмурый голос.

Мы вошли в комнату, заставленную аккуратно подписанными ящиками. Пожилой мужчина в черной, как смоль, ливрее расположился за секретером, на котором лежала толстая тетрадь. Он, по всей видимости, был занят счетами.

– Диана, это Фюлбер, первый камердинер мужского крыла, – представил Тристан.

– Доброе утро, месье. Меня прислала мадам Тереза. Я хотела бы узнать: прилетел ли ворон из Оверни… из Клермона, если быть точной.

Фюлбер внимательно посмотрел на меня поверх очков. Затем, взяв другой журнал, начал его пролистывать.

– Клермон… Клермон… – бормотал он. – Нет, ничего не вижу. Только почта из Плюминьи. Впрочем, как и каждый день. Желаете, чтобы я сообщил, если мы что-нибудь получим?

– Буду признательна.

Я присела в реверансе, чем развеселила Тристана.

– Вы – странная: кланяетесь перед слугой, – сказал он, когда мы вышли из кабинета. – Ведете себя – не как все.

– Реверанс перед камердинером меня безумно забавляет! – притворилась я, стараясь загладить свою оплошность. – Я люблю все делать по-своему.

– Действительно, я это понял. Ваша выходка две ночи назад яркий тому пример. Настоящая охотница на вампиров!

Сердце мое остановилось:

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы охотились за возлюбленным среди бессмертных.

Фух! Тристан ничего не знал о неудавшемся покушении. Он просто имел в виду нелепую историю любви к вампиру. Надо же! Слухи долетели и до мужского крыла.

– Не верьте сплетням, шевалье де Ля Ронсьер, – поддела я его, поднимаясь по парадной лестнице.

– Нет, конечно. Предпочитаю получать информацию из первых рук. Надеюсь, сегодня вечером мы окажемся за одним столом. Очарован вашим обществом и смею думать, что вы не слишком возражаете против моего…

…даже если я лишен знойной привлекательности повелителя ночи.

Его широкая улыбка окрасилась новыми эмоциями. Я улыбнулась в ответ. Юноша проявил интерес? Отличный козырь в моих руках! Без колебаний сыграю с рыцарем в сердечную игру, чтобы достичь своей цели.

* * *

И следующий день прошел в тягостном ожидании.

Лекция Барвока о длине шлейфа в соответствии с положением при Дворе навевала сон. Только Тайфун на уроке верховой езды немного успокоил меня. Конь гибкой рысью следовал за другими лошадьми, будто берег всадницу. Держась за гриву, я шептала слова благодарности ему на ухо.

– Ваша посадка плачевна, Гастефриш! – ругался Главный Конюший, изыскивая малейшую возможность придраться ко мне. – Вы словно жаба на табачной коробке! И прекратите это гротескное бормотание. Не забывайте о том, где находитесь. Только извозчики разговаривают с лошадьми!

За ужином я не принимала участия в разговорах, через окно парадного зала наблюдая за вороньем в верхней части птичьего вольера. Пока не стемнело так, что стало трудно что-либо разглядеть.

Ко времени отхода ко сну новостей о почте не было. В эту ночь, как и в предыдущую, я без конца ворочалась. Тревожные мысли теснили грудь. Было душно.

Разумно ли я поступила, попросив Фюлбера предупредить меня? А если моя наглость дойдет до ушей директора?

Когда на далекой колокольне раздались двенадцать ударов полуночи, я, не в силах больше томиться в постели, отодвинула тяжелый балдахин и на цыпочках вышла в темный дортуар. В одном пеньюаре прошла в коридор. Здесь было пустынно. Ночью швейцарские гвардейцы покидали женское крыло и переходили на нижние этажи.

Я дошла до ближайшей умывальни, никого не встретив на пути. Широко открыла окно. Наконец-то! Свежий воздух! Ветерок погладил лицо, донося отдаленные звуки ночного веселья дворца.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и впервые за два дня я осмелилась прямо посмотреть на колья ворот с выставленными на них трофеями. На головы моих близких и настоящей Дианы де Гастефриш. В отличие от яркого солнца, без прикрас обнажающего страшные подробности, мягкий свет луны окутал их туманной, почти сказочной аурой.

Я не видела плоть родных, истерзанную клювами птиц, как и лицо баронессы, изуродованное моим ножом. Я видела только волосы, плавно развевающиеся на ветру.

К горлу подступил комок.

– Я люблю вас… Никогда не забуду. И вы, где бы сейчас ни были, не забывайте меня. Я отомщу за вашу смерть и скоро приду. За маской Дианы я прежняя Жанна. Ваша дочь и сестра. Навсегда!

Меня охватило неудержимое желание поговорить с ними. Моими родными. Как в далеком детстве. Послушать советы папы. Поспорить с мамой. Услышать хоть одну шутку Бастьена. Или проповедь Валера.

– Клянусь, буду мстить до конца, до самой смерти. У меня только один-единственный шанс. Один смертельный удар. Я хотела нанести его тому, кто отрубил вам головы. Но я убью того, кто приказал их надеть на колья.

Шанс из тысячи? Из миллиона? Я понимала безумство плана. Как мне убить тирана, который правит Вампирией уже три столетия?

Я достала карманные часы мамы. Они всегда со мной, как талисман на удачу. В ночном свете их бронзовая поверхность тускло поблескивала. Я, которая никогда не была суеверной, испытала сейчас внутреннюю потребность в каком-нибудь знаке свыше.

– Мои дорогие. Говорят, Нетленный приказал насадить вас на колья, чтобы унизить. Но знаю: вы вернулись, чтобы охранять меня. Стоять на страже. Если бы только вы могли протянуть руки с вашего наблюдательного пункта и поймать ворона из Клермона.

Я напрягла слух в безумной надежде услышать голоса, погасшие навсегда. Но ничего не услышала, кроме ветра, скрипа карет и приглушенных скрипок из замка…

…но что это?

Легкая мелодия пробивалась сквозь веселый мотив менуэта с далекого праздника. Мелодия простая и грустная… Она приближалась. Да, я слышала ее в темноте. Меланхоличные звуки гармоники на крыше!

Отшельник из «Гранд Экюри»! Я помнила его пещеру, фонарь, груду полуразгрызенных человеческих костей на столе… и рядом губную гармонику, неуместную в том страшном логове.

Охваченная страхом, я поспешно закрыла окно и бегом вернулась в дортуар.

* * *

Отшельник из «Гранд Экюри» все еще бродит вокруг!

Эти пугающие мысли разбудили меня.

В залитой солнцем комнате вчерашняя ночь казалась призрачной. Трудно представить чудовище, обитающее в этих идеальных стенах.

– Ты совсем бледная, – заметила Наоко за завтраком. – Все в порядке?

Судя по помятому лицу подруги, у нее вновь была бессонная ночь. Но ее беспокойство тронуло меня.

– Проблемы пищеварения, – солгала я.

– То же самое, – присоединилась к разговору Поппи. – От одного запаха французского кофе сводит живот. Я всегда находила его отвратительным, но сегодня он хуже, чем когда-либо… Думаю, вчерашний пирог с омарами был несвежим. Фу! Меня всю ночь пучило.

– Очаровательно! Вся элегантность английской леди налицо… – Наоко закатила глаза.

Поппи разразилась смехом:

– Не будь ханжой! Это лишь доказывает, что я все еще жива и не трансмутирована в вампира. Но это скоро произойдет, девушки, обещаю.

Наоко разумно воздержалась от комментариев. Поппи, похоже, была далека от таких предосторожностей. Как и большинство смертной знати, она стремилась попасть в высший эшелон… И свое восхождение намеревалась пройти с помощью «Глотка Короля».

Начался новый день пыток. Каждый раз, когда пол за дверью класса скрипел, у меня замирало сердце. Камердинер пришел предупредить меня о прибывшей почте? Или Главный Конюший, уже ознакомившись с ней, собирался раскрыть мой обман? Но дверь оставалась закрытой. Шаги удалялись.

Остаток дня тоже не принес никаких новостей: из рефектуара в Оружейный зал, затем на ужин в парадный. И снова я шла в постель в тревожных ожиданиях, не в силах заснуть. Как и вчера, ждала наступления полуночи, чтобы выбраться из удушливой тюрьмы кровати с балдахином на свежий воздух. Иначе задохнусь!

Войдя в умывальню, я удивилась: окно было открыто. Насторожившись, я замерла в дверном проеме, сканируя темное пространство. Легкий шорох привлек внимание. На каменном полу стояла перевернутая плетеная корзина. Внутри что-то шевелилось. Я тихонько закрыла дверь и покрутила кремневое колесико трутовой зажигалки, чтобы поджечь масляную лампу на краю ванны.

Здесь прошлой ночью я просила послать мне знак. Возможно, это он?

Между сплетенными прутьями в мерцающем свете лампы, кажется, мелькнули блестящие черные перья… Да, перья ворона!

Пойманная птица не билась в корзинке. Я осторожно приподняла уголок. Прирученный ворон, не пытаясь улететь, позволил прикоснуться к себе. На левой лапке висел узкий кожаный чехол. Я осторожно сняла его и положила птицу в корзину.

В маленьком футляре лежала свернутая бумага библ[25], едва ли шире моего мизинца. Настолько тонкая, что можно ее размотать на добрых тридцать сантиметров.

Вся жизнь Дианы де Гастефриш, записанная каракулями, теперь в моих руках. Дата ее рождения – 5 мая 281 года. Дата крещения. Титулы и награды, которые она унаследовала. А также родословная на протяжении двадцати поколений. Документ заканчивался бумажной виньеткой – гравюрой с изображением баронессы. Я сразу узнала репродукцию портрета, написанного рукой брата. Ту самую, что видела в усадьбе в роковую ночь: возвышенная красота, приукрашенная кистью влюбленного художника.

– Бастьян, ты поймал ворона? – прошептала я, глядя в открытое окно на главные ворота.

Рассудок твердил, что это невозможно. А сердцу хотелось верить, что дорогой брат за гранью смерти протянул мне руку помощи!

Я поискала глазами его голову в темноте. Но там ее больше не было. Как не было ни Валера, ни родителей, ни баронессы. Пять чудовищных трофеев исчезли с острых пик.

Лишь далекие небесные светила равнодушно сверкали в ночи непостижимым блеском. Где-то сейчас в своей обсерватории Король Тьмы наблюдал за их вечным движением. Внезапно показалось, что бездушные звезды внимательно смотрят на меня… Словно это само – ночное небо в паутине созвездий жадно следило за мной блестящими глазами, готовое поймать в свои сети заживо…

Я поспешно прогнала ощущение беспричинного страха, пока оно не заморозило мысли. Может, головы отдали на съедение сторожевым псам? Это было бы верхом бесчестия.

Я высоко подняла лампу, всматриваясь в бездонную темноту снаружи. Ореол мерцающего пламени осветил блестящие плиты пола, комод… и внешний подоконник, на котором лежали пять сфер. В полумраке я приняла их за цветочные горшки, подобные тем, что украшали окна Больших Конюшен. Только теперь поняла: это головы!

Выстроенные в ряд теми же руками, что поймали ворона…

Руками, усеянными швами!

Задыхаясь, я взмахнула лампой:

– Это ты, отшельник? Ты здесь? Покажись! – шепотом попросила я, одновременно разрываясь между желанием закричать и оставаться незаметной, чтобы не разбудить дортуар.

Я ничего не видела, но чувствовала: он рядом. В воздухе витал запах осени.

– Ты – мерзкое, грязное чудовище! Собираешься полакомиться останками? Принес их, чтобы съесть у меня на глазах? Я не позволю тебе!

Я не ждала ответа. Раз этот зверь в человечьем обличье оставался немым во время первой встречи, значит, не умел говорить.

Должна признаться, этот затворник умен. Он внял моим молитвам, когда я думала, что меня никто не слышит.

Я просила поймать ворона, и отшельник принес его мне.

Я хотела попрощаться с родными в последний раз, и он принес мне их головы.

Как дьявольский джинн, он исполнил два моих сокровенных желания… Но какова цена?

Еще накануне останки предстали передо мной во всем ужасе своего разложения. Сейчас я боялась смотреть на изуродованные трофеи с пустыми глазницами. Но все-таки решилась. Похоже, головы стали предметом самой почтительной заботы об ушедших. Отсутствующие глаза заменили белые камни, отполированные и круглые, что придавало лицам сюрреалистический, почти безмятежный вид. Кожа тщательно подшита в местах, разорванных клювами птиц. Следы крови аккуратно вычищены. Даже неузнаваемая Диана де Гастефриш не вызывала отвращения, а скорее легкое беспокойство. Бальзамировщик собрал разрубленную плоть девушки и наложил три длинных шва. Один на рот и два на веки, придав баронессе вид сшитой куклы.

Словно отвечая на мои вопросы, в темноте раздались протяжные ноты губной гармошки. Я наклонилась и увидела фигуру, прижавшуюся к водостоку. Прежде чем тусклый фонарь осветил ее, она с проворством обезьяны скрылась из вида.

– Подожди! – прокричала я.

Понимая, что повысила голос, я поспешно прикрыла рот рукой. В эту секунду за моей спиной повернулась ручка двери.

Кто-то услышал мой крик? Створка двери открылась, впуская сквозняк в умывальню. Ветер приподнял пергамент, который я оставила на полу рядом с плетеной корзиной. Он пролетел к дверному проему, где его поймала рука.

Рука в расписном кимоно.

– Диана, что происходит? – прошептала подруга, поднимая подсвечник, чтобы лучше меня разглядеть. – Ты же знаешь, я плохо сплю. Проснулась среди ночи, а твоя кровать пуста. Я пошла тебя искать.

Ох уж эта Наоко со своей проклятой бессонницей! Я должна была предвидеть это! И надо было забаррикадировать входную дверь!

– Тебе все еще плохо? Как и в прошлую ночь?

– Все… Все в порядке. – Я поспешно закрыла окно, чтобы девушка не увидела головы на подоконнике. – Просто пришла подышать свежим воздухом. Ты можешь вернуться в постель… Только верни бумагу.

Глаза японки опухли, как никогда раньше. Растрепанный шиньон был наспех закреплен на затылке. Видимо, она все еще в полудреме и достаточно утомлена. Значит, я с легкостью вырву бумагу из ее рук прежде, чем она успеет ее прочитать.

– Это всего лишь черновик. Так, некоторые идеи для урока «Искусство светской беседы».

– Черновик? Ты шутишь? – Она прищурилась и приблизила подсвечник к тонкому библу. – Этот портрет прекрасно написан. Ты скрывала от меня свои художественные таланты. А кто эта девушка?

– Отдай!

Я потянулась, чтобы выхватить гравюру, но японка ловко увернулась.

– Почему не хочешь рассказать? И потом, секрета нет. Тут указано имя…

Тяжелые веки Наоко приподнялись в изумлении:

– …Диана де Гастефриш?

15

Правда

– ЭТО НЕ ТО, ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ, – прохрипела я.

Любое отрицание – бесполезно. Наоко окончательно стряхнула с себя остатки сна. Одного взгляда было достаточно: секрет мой раскрыт.

– И чему мне верить? – с горечью прошептала девушка. – Можешь объяснить? Ты, мой настоящий друг.

Подобно кинжалу, подруга метнула в меня слова, которыми я заверяла ее в своей искренней дружбе.

Нет смысла отнимать бумаги. Отныне я в ее власти. Как только японка выйдет из умывальни, все будет кончено. Она донесет на меня…

…или…

…не выйдет отсюда!

В воспаленном сознании мелькнула картинка: я сжимаю стройную шейку до тех пор, пока подруга не лишается чувств. Ноги подкосились. Я схватилась за ванну, чтобы не упасть. Еще несколько дней назад я была твердо уверена, что все препятствия должны быть сметены ради цели. Но с самого начала Наоко проявляла ко мне лишь доброту. Взяла под свое крыло. Простила ложь о побеге. Горевала о жестоком обращении с останками моих врагов. Словом, разрушила все представления о надменной, избалованной, эгоистичной аристократке.

– Я… я могу все объяснить.

– Мне не нужны объяснения. Скажи правду. Кто ты на самом деле?

Вот он момент, которого я боялась больше всего. Момент, когда нужно сбросить маску. Либо я убью Наоко, либо расскажу ей все. Другого пути нет.

– Меня зовут Жанна… – пролепетала я. – Жанна Фруаделак.

Маска Дианы настолько срослась с моим лицом, что, срывая ее, мне казалось, что я сдираю с себя кожу.

– Во мне нет благородной крови. Я простолюдинка. – Обнажая ложь лоскут за лоскутом, я перешла на шепот. – Я дочь тех, чьи головы ты видела на кольях ворот.

Подруга изумленно охнула. Под черной бахромой челки лицо ее мучительно содрогнулось.

– Так вот почему ты смертельно побледнела, увидев их. И твое незнание придворных манер. Бесконечные вопросы о таких, казалось бы, очевидных вещах. Переживания по поводу документов, подтверждающих происхождение… Как же я не догадалась?

Паника охватила меня. Она сейчас развернется и побежит прямо в кабинет Главного Конюшего! Словно загнанное в угол животное, поддавшись инстинкту самосохранения, я схватила ее за запястье, чтобы она не убежала. Подруга выронила подсвечник, который немедленно погас. Мне как раз хватило доли секунды, чтобы подхватить его и не дать с грохотом удариться об пол. На мгновение мы с Наоко повисли в безмолвной темноте, стоя друг против друга.

– Никогда никому не говори об этом, иначе… – с угрозой в голосе предупредила я.

– Иначе что? Избавишься от меня?

Абсолютное спокойствие японки контрастировало с моей неконтролируемой паникой. Невозмутимость, с какой она произнесла убийственную фразу, образ которой промелькнул в моей голове ранее, привела меня в ужас.

– Я… я… я не…

– Убьешь меня так же, как твои близкие убили настоящую Диану де Гастефриш?

– Заткнись!

– Или это ты? Ты убила ее? Не так ли? – В темных глазах Наоко сверкнули молнии.

Чтобы заставить замолчать подругу, я с силой закрыла ей рот, рискуя придушить. Но девушка одним точным движением сменила захват, взяла меня за руку и бросила на землю. Я перекатилась, сгруппировавшись на холодной, твердой плитке, чтобы смягчить падение. Но прежде всего, чтобы заглушить звук падения.

Слышен ли шум нашей борьбы за дверью?

Ничто не нарушило тишину: ни обеспокоенные крики, ни торопливые шаги. Только удары моего сердца в висках.

– Что за прием ты сейчас применила? – прошептала я, откидывая волосы с лица.

– Айки-джитсу, – так же тихо ответила Наоко. – Суть в том, чтобы обратить силу противника против него самого. И знай: у меня в запасе десятки других приемов, если вздумаешь еще раз сразиться со мной.

Она встала у двери, скрестив руки на груди.

– Рассказывай.

Я поднялась и немного отдышалась. Единственный источник света в умывальне – масляная лампа на полу. Цветы сакуры на белом шелке кимоно, которое девушка расписала вручную, улавливали ее тусклое сияние.

– Диана стала моим щитом против меча ее отца. Либо она, либо я. Мне надо было выжить. Чтобы приехать в Версаль под ее именем. Чтобы отомстить за родных. – Я тяжело перевела дух. – Александр де Мортанж не мой возлюбленный. То была намеренная ложь. Он – убийца моей семьи. В ночь моего побега из «Гранд Экюри» я собиралась вонзить кол в его сердце. Вот и все. Мне больше нечего сказать.

Я напоминала небо после грозы – выжатое и опустошенное:

– Что ты теперь станешь делать?

Черные глаза изящной красавицы блестели: глаза кошки, держащей под мягкой лапкой мышь. Она подняла руку, демонстрируя бумаги – неопровержимое доказательство моего двуличия.

– Что я стану делать? Помогать тебе подделывать документы, черт возьми! Говорят, я хорошо рисую. Но надо действовать быстро.

– Ты… Ты хочешь мне помочь?

Я не могла оправиться от шока.

– Разве не для этого нужен настоящий друг? Ты была откровенна со мной. Теперь я понимаю наши недомолвки. И причины, побудившие тебя бороться за место оруженосца. Вряд ли ты захочешь трансмутироваться. Теперь, когда нарыв прорвался, и я могу довериться тебе.

Я ощутила, как посреди холодной ночи в стенах этой враждебной школы по телу растеклось тепло солнечной благодарности.

– Да, Наоко, можешь мне верить! Полностью! Абсолютно! Тебе больше не придется сомневаться во мне! Никогда!

Она кивнула:

– Жди меня здесь. Мне нужно в дортуар, чтобы взять пенал, блокнот и чернильницу.

Подруга вернула библ и бесшумно выскользнула в темный коридор. Я не боялась ее возможного предательства. Если бы хотела, Наоко давно могла бы просто громко крикнуть.

Оставшись одна, я вспомнила об отшельнике у водосточной трубы и торопливо открыла окно. Головы исчезли. Наверное, он их забрал. Но куда? В свое логово, чтобы… сожрать?

Подруга быстро вернулась.

– Все спят. На этаже ни одного швейцарского охранника. Давай воспользуемся этим. За работу!

Она ловко разложила кисти и краски на полу рядом с масляной лампой и вновь зажженным подсвечником. Достала из кармана кимоно тетрадь для рисования.

– Наполни эту чашу водой и подогрей ее над пламенем свечи. – Девушка показала на мыльницу в углу раковины. – Пар позволит нам отклеить виньетку с изображением покойной. А пока я нарисую твой портрет.

Она обмакнула кончик тончайшего пера в чернильницу и сосредоточенно приступила к работе. Наблюдая за ней, я вспомнила то внимание, с которым Бастьян делал наброски с натуры. У Наоко такая же манера бросать взгляд, как бы украдкой, чтобы уловить мельчайшие детали модели.

– Не знаю, как тебя благодарить… – взволнованно прошептала я.

– Поговорим об этом позже. – Ее взгляд перелетал от моего лица к тетради. – Пока что не двигайся, если хочешь, чтобы изображение было похожим на тебя.

Похожим на меня? Блеклое слово для описания законченного портрета. Я смотрела на него, и мне казалось, что вижу свое отражение в зеркале.

Тем временем старая виньетка сошла с бумаги. Наоко бросила ее в пламя свечи. Используя клей из набора, прикрепила новую виньетку на свободное место. Подмена была идеальной.

– Прекрасно, Жанна! Или, как свидетельствуют эти документы, – Диана! Теперь мы должны доставить их в «Гранд Экюри». Ты знаешь способ?

Я кивнула на корзину:

– Ворон.

Подруга удивленно подняла брови:

– Ты поймала птицу своими маленькими руками? Мой инструктор по айки-джитсу гордился бы тобой.

– Не я поймала его. Там есть кто-то. Или что-то… Существо вроде монстра. Я сама не поняла, кто. Кровожадный демон или ангел-хранитель…

Наоко улыбнулась:

– Твой демон-хранитель. После красавца-вампира тебя, бесспорно, преследуют странные знакомства. Расскажешь потом. Времени в обрез. Надо спешить.

Мы приподняли крышку корзинки и прикрепили к лапкам ворона чехол с фальшивыми бумагами. Я осторожно взяла черную птицу и выпустила ее в открытое окно. Гонец улетел в ночь. Прямиком в вольер – конечный пункт его путешествия из Клермона.

* * *

– Диана, месье де Монфокон желает видеть вас в своем кабинете, – окликнула меня мадам Тереза после завтрака.

Вот он, момент истины, которого я ждала с момента пробуждения.

Мы с Наоко обменялись взглядами. Подруга сдержанно улыбнулась, как бы заверяя, что все будет хорошо.

В последний раз, когда я входила в кабинет Главного Конюшего, стояли мрачные сумерки. Но и при свете дня комната не выглядела приятнее. Наоборот. Теперь я могла лучше разглядеть содержимое банок на полках.

То были руки. Отрезанные у предплечья. Целиком. Отпиленные у запястья. Без пальцев. С огромными, желтыми, ороговевшими ногтями, напоминавшими когти хищников.

Кончиком всклокоченной бороды де Монфокон приказал мне сесть на маленький стул возле огромного стола.

– Я получил ваши бумаги, – мрачно рявкнул он. – Вы выставили меня дураком.

Мое тело напряглось.

Он знает!

Он обнаружил подлог!

– Не понимаю, о чем вы, месье, – пробормотала я.

– Не притворяйтесь, – прорычал он.

– Уверяю вас.

– Молчать! Вы пытались выдать себя за ту, кем не являетесь!

Мои глаза метнулись к бронзовой статуе на столе в форме лошади на дыбах. Хватит ли сил поднять ее и швырнуть в палача?

– Ваше благородство восходит не к крестовым походам, как вы бесстыдно солгали, а лишь к итальянским войнам!

Его обвинения лишили меня дара речи. Крес… крестовые походы? Это из-за них он пришел в бешенство?

– Я уже говорил, что не выношу пустого бахвальства. При Дворе достаточно тех, кто страдает манией величия. Не желаю, чтобы моя школа была источником пороков. Особенно среди будущих оруженосцев Короля.

Я не верила своим ушам. Секунду назад думала, что обречена и мой обман раскрыт. А теперь директор неохотно сообщал, что моя кандидатура одобрена.

– Вы хотите сказать, что я могу бороться за «Глоток Короля»?

– Разве не к этому вы стремитесь? – презрительно бросил он. – Пробиться в высшие ранги Двора? И быть трансмутированной любым способом, что и продемонстрировала ваша интрижка с подозрительным вампиром?

Я старалась сохранить невозмутимое лицо, всеми силами подавляя нервный смешок облегчения, вырывавшийся из груди.

– Сделаю все возможное, чтобы стать достойной королевской милости.

– Конечно, конечно. Только оставьте свои уловки для других простачков. – Монфокон громко фыркнул, махнув рукой. – Давайте проясним одну вещь, Гастефриш. Вы – высокомерная карьеристка. И мне определенно не нравитесь. Покиньте кабинет и возвращайтесь на урок.

Я встала, чтобы уйти. Взгляд невольно остановился на отвратительных руках, законсервированных в формалине. Я вспомнила о зловещей репутации предков месье де Монфокона. О династии палачей на жаловании у Вампирии…

Под накладным париком взгляд директора пронзил меня.

– Вас интересует моя коллекция лап упырей?

– Лап упырей? – задохнулась я.

Как и стригои, упыри – еще один вид тварей, порожденных Тьмой, в существование которых я не верила. Легенда гласила, что эти существа-каннибалы с наступлением ночи приходят на кладбища в поисках человеческих останков…

– В Оверни не было упырей.

Главный Конюший презрительно усмехнулся:

– Конечно, не было. Ваша безлюдная деревушка не может привлечь подобных падальщиков. Но в Версале и в Париже они водятся в изобилии. Настоящие паразиты. Кладбища и братские могилы переполнены ими.

Загипнотизированная тварями в банках, я вспомнила об отшельнике из «Гранд Экюри». Даже почувствовала трупный холод, исходящий от его тела. Не такой резкий, как у вампиров, но достаточно сильный, чтобы напомнить о присутствии Тьмы. Очевидно, и он – подобная тварь? Упырь?

И все же его рука была человеческой, хоть и покрытой шрамами. Ничего общего с уродливыми, деформированными конечностями в банках.

– Похоже, вас завораживает все гнусное, – сухо проскрипел директор, выводя меня из задумчивости. – Головы, выставленные на воротах в вашу честь, должно быть, привели вас в восторг. Но представление окончено. Сегодня утром я просил убрать их. А теперь оставьте меня.

Монфокон погрузился в документы, не удостоив меня взглядом.

Я шла по коридору на урок «Куртуазного искусства», размышляя о бесконечных нераскрытых тайнах «Гранд Экюри».

Неужели Главный Конюший и правда просил убрать головы средь бела дня? Или он солгал?

Знал ли директор об отшельнике, обитающем в стенах его школы?

И кто это существо?

Кто?

16

Прогресс

ПОИСКИ СВЕДЕНИЙ ОБ ОТШЕЛЬНИКЕ из «Гранд Экюри» в последующие дни не принесли результата.

После странного эпизода с отрубленными головами он не подавал признаков жизни. А суматошный темп занятий в школе не оставлял мне свободного времени, чтобы гоняться за химерой.

В глазах воспитанников и учителей «новенькая» перестала быть таковой. Все поняли, что отныне школа – мой дом. Сама Эленаис, похоже, решила игнорировать меня, словно я часть мебели, и сосредоточилась на занятиях, чтобы вести честную борьбу за «Глоток Короля».

Мне с каждым днем все лучше и лучше удавалась роль провинциальной баронессы, ее образ мыслей и прошлое, которое я придумала, основываясь на сведениях о настоящей Диане де Гастефриш.

Жанна и Диана – два имени, созвучных, как две стороны одной медали: аверс и реверс. Днем существовал только аверс: маска, за которой скрывалась настоящая я. Но ночью, за плотным балдахином кровати, вдали от чужих глаз, появлялась оборотная сторона – реверс. Девушка, чье имя нельзя было произносить вслух: Жанна.

В безмолвных карманных часах, навсегда остановившихся на 7:38, как мамино сердце, переставшее биться, выгравирован девиз: СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ. Я выбрала смерть. Потому что свобода не имела смысла в опустевшем мире, без родных. Потому что смерть – это цена за убийство главной причины их раннего ухода: Нетленного.

Одержимая безумной идеей, я с головой ушла в занятия, с легкостью справляясь с заданиями мадам де Шантильи и шевалье де Сен-Лу. Большинство знатных пансионеров принимали жителей деревень за неграмотных крестьян. Но те знания, которые я получила от родителей, позволяли затмить дворян в искусстве светской беседы. На уроках боевых искусств еще предстояло поучиться правильному обращению с мечом и шпагой. Хотя долгие часы охоты в лесах отточили навыки воина, а годы практики стрельбы из рогатки помогали точно прицеливаться из ружья.

Искусство верховой езды, напротив, давалось нелегко, хотя Тайфун стал удивительно смирным и выполнял команды с поражающей всех покорностью. Но на сольных демонстрациях выездки, когда на манеже оставались только я и конь, Главный Конюший осыпал меня бранью, критикуя все: манеру хвататься за гриву, способы управления и никуда не годную посадку. Я безропотно сносила все оскорбления, пытаясь выудить из них крупицы золота. Ведь в конце октября участники состязаний должны исполнить Карусель: идеально слаженный конный балет…

И только уроки куртуазного искусства вызывали наибольшие затруднения. Я сходила с ума, запоминая безумные традиции и ужасные обычаи Двора. Постоянно путалась в выборе столовых приборов, ошибалась в рангах. Реверансы выходили либо слишком низкими, либо слишком быстрыми. Словом, от моих манер лицо Барвока постоянно морщилось.

К счастью, рядом была Наоко, которая прекрасно преуспела в этой области. Она давала советы, подробно разбирала ошибки, помогала их исправить.

На людях подруга обращалась ко мне, как к Диане. И только по вечерам, когда мы вдвоем запирались в умывальне, чтобы подготовиться к ужину, называла меня Жанной. Вдалеке от посторонних ушей, под журчание открытых кранов, мы перешептывались, поверяя друг другу секреты своей жизни.

Закрепляя волосы в шиньон, Наоко рассказывала о своей родной стране и ее странных обычаях. По словам подруги, императорский Двор Японии такой же жестокий и кодицифированный, как и версальский. В свою очередь, пока она делала мне прическу, я описывала жизнь в Оверни: скуку однообразных дней, радость прогулок по лесу. Ссоры с матерью, которые теперь казались ничтожными.

– Не могу поверить, что мои родители тайно занимались алхимией, – призналась я однажды вечером.

– Алхимия распространена гораздо больше, чем можно подумать, несмотря на ее официальный запрет. Врачи императора Японии увлечены этим так же, как и врачи Факультета на Западе.

Я внимательно посмотрела на подругу:

– Что такое алхимия?

– Манипуляции с жидкостями, – ответила Наоко, понизив голос, хотя мы уже и так перешли на шепот.

– Жидкости? Ты имеешь в виду те четыре, что циркулируют в теле живых организмов: флегма, кровь и желчь – черная и желтая?

– …плюс пятая, свойственная всем бессмертным: тьмагна.

Я потеряла дар речи: только звук воды из крана заполнял тишину.

– Тьма – это жидкость?

С самого детства я жила в страхе перед Тьмой, но никогда не могла дать ей четкого определения.

Наоко кивнула:

– Тьма – скорее энергия, которая проявляет себя по-разному: ледяной климат, рождение мерзостей, оживление трупов. В венах вампиров эта мистическая энергия сгущается в тьмагну или что-то в этом роде. Так утверждает Факультет.

Я вспомнила чувство вселенского страха, обуявшего меня в садах, когда осмелилась заглянуть в глаза Короля, сквозь прорези его маски. Тогда показалось, что я погрузилась в межзвездную пустоту. Но это была тьмагна, пропитавшая королевский взгляд. Субстанция, такая же темная, как космос…

– Поэтому бессмертные возвели медицину в культ. Сделали ее новой религией мира и окружили себя врачами-священниками, – объясняла Наоко. – Не только для того, чтобы забирать кровь у народа. Но и чтобы изучить сверхъестественную жидкость, которая принадлежит только им.

Она нервно поправила шиньон.

– Хватит этих ужасов, которые нам не по зубам. Давай закончим приготовления к ужину, пока не превратились в ледышек.

Наоко права. Если мы еще немного пробудем в этой комнате с ледяными стенами, то можем заболеть.

Ночь уже почти наступила. Барвок ждал нас внизу, в парадном зале. Я вновь должна надеть маску баронессы.

* * *

– Сегодня 3 октября. И до «Глотка Короля» остался месяц, – объявила мадам Тереза за завтраком. – Все желающие принять участие заявили о себе. Таких большинство: двенадцать девушек, претендующих на место нового оруженосца Короля.

Наоко, одна из трех воспитанниц, кто отказался от участия, улыбнулась мне поверх чашки чая.

Одобрение Поппи было менее изящным: она так сильно хлопнула меня по спине, что я едва не пролила кофе латте.

– Кто бы мог подумать, Белль-де-Шам – Красавица полей! – иронично заметила одноклассница. – Всего месяц назад ты занималась выставкой скота в деревне, а сегодня посмотри: претендуешь на королевскую награду. Если ты получишь эту кокарду, овечка Маргаритка может отправляться в ад!

Есть что-то забавное в том, как Поппи поддерживала мои выпады против Эленаис. Но над веселой улыбкой девушки яростно сверкали подведенные черным глаза: выиграть можно только одну-единственную кокарду.

– Последние четыре дня октября будут посвящены последовательным отборочным турам, – напомнила мадам Тереза, озвучивая правило, которое мы успели выучить наизусть.

– 28-го числа – испытания по куртуазному искусству, где выберут шесть самых вежливых конкурсантов.

– 29-го числа – экзамен по верховой езде определит трех лучших наездников.

– 30-го числа – искусство светской беседы, по окончании которой останутся только два самых остроумных ученика.

– 31-го числа состоится экзамен по боевым искусствам: поединок, который выберет финалистов.

– В полночь Король проведет самый главный ритуал с двумя победителями – девушкой и юношей. И торжественно посвятит их в новые оруженосцы.

Я улыбнулась Наоко: первый отборочный тур по самому трудному для меня предмету. Мне понадобится помощь, чтобы заполнить пробелы и подготовиться.

Мадам Тереза продолжила:

– Вам, конечно, известно, что существует пятое благородное искусство: вампирическое, которому мы обучаем только старших. Для него, самого изысканного из искусств, не существует испытаний. Но необходимо овладеть некоторыми навыками, прежде чем предстать перед Двором.

Я не знала, что именно представляет собой это искусство, но предполагала худшее. В том, как мадам подобострастно описывала его утонченность, было нечто отвратительное. Управляющая – простолюдинка. Но ее тело не помнило забора крови, так как работа в Больших Королевских Конюшнях освобождала от этого.

– Сегодня вечером первый урок. По этому случаю и в соответствии с традициями мы имеем честь приветствовать в стенах нашей школы двух известных бывших пансионеров. Я, конечно, имею в виду тех, кто получил «Глоток Короля» в прошлом году: Сураджа де Джайпур и Люкрес дю Кревкёр.

Тот самый оруженосец, который проводил меня до школы в ночь моего побега, месяц назад. Тогда я была измотана и потрясена и едва держалась на ногах, поэтому лица юноши не запомнила. Только тюрбан цвета охры, необычный для Версаля, медную кожу и печаль в глазах. В имени «Джайпур» звучали мелодии пряного Востока.

Я еле дождалась вечера, чтобы расспросить Наоко перед ужином:

– В прошлом году ты училась в школе. Знакомы ли тебе эти два оруженосца?

Она кивнула:

– Да. Самые талантливые из старшего класса и самые беспощадные. Потому что без жестокости королевским оруженосцем не стать…

Суровый взгляд подруги напомнил, что мне тоже придется проявить безжалостность во время конкурса, если я хочу выиграть.

– Злобность Эленаис – ничто по сравнению с коварством Люкрес. После того как она получила «Глоток Короля», Тьма раскрыла истинную сущность кровожадной фурии. Хищницы, столь же прекрасной, сколь и свирепой. Ну а Сурадж – это рыцарь-раджпут, потомок древней касты индусских воинов. Родом из Джайпура, одного из самых могущественных королевств в Индии. Говорят, что махараджа послал своего лучшего солдата в Версаль просить Нетленного поддержать военный альянс.

Слова Наоко перекликались с тем, что я слышала в королевских садах. Принцесса дез Урсен говорила, что индийскому субконтиненту угрожали стригои. Подозреваю: именно поэтому махараджа Джайпура отправил эмиссара ко Двору Тьмы…

– Сурадж сражался как тигр, чтобы попасть в гвардию Короля и стать его доверенным лицом, – продолжала Наоко. – Не знаю, добился ли он милости суверена. Два года назад, когда я приехала в «Гранд Экюри», наше восточное происхождение на какое-то время сдружило нас. Но с тех пор мы не разговаривали…

Пунцовые губы подруги задрожали. Неужели эти отношения были больше, чем дружба?

– Вы с Сураджем были… вместе? – прошептала я.

Бледная улыбка сошла с лица Наоко.

– Нет, я никогда ни с кем не была в близких отношениях.

Бесконечное одиночество этой умной девушки снова сжало мне сердце, как и в день нашего знакомства, когда она призналась, что самостоятельно научилась парикмахерскому искусству и живописи.

– Кроме того, сердце Сураджа уже было занято. Правда, я узнала об этом случайно в прошлом году. Во время ночной прогулки, когда в очередной раз не смогла уснуть. В одном из окон коридора я увидела, как Сурадж пересек двор и скрылся в конюшне вместе с другим человеком.

– Ты хочешь сказать, у него был роман с пансионеркой?

Наоко покачала головой:

– С пансионером. Это был кадет. Кабальеро Рафаэль де Монтесуэно. И то была лишь одна из их многочисленных ночных встреч в конюшне.

У меня перехватило дыхание. В сердце консервативной школы кипели нешуточные человеческие страсти. Если в «Гранд Экюри» в тени патриархального Двора, помешанного на этикете, отношения между юношами и девушками были под запретом, то не смею представить, какое осуждение может вызвать роман между любовниками одного пола.

– Конечно, я никому не говорила. Я умею хранить чужие секреты. В любом случае, Сурадж положил конец этой запретной любви, когда поступил на службу к Королю, повинуясь пожеланиям махараджи. Судьба юноши больше не принадлежит ему: Нетленный сам принимает решение о браке своих оруженосцев. Несомненно, он отправит Сураджа обратно в Индию, чтобы представлять интересы Франции. Если только доблестный оруженосец не погибнет при исполнении служебных обязанностей… Ходят слухи, что после года, проведенного при Дворе, он просится в самые опасные места. Будто нарочно ищет смерти.

Я задумалась. Рассказ Наоко пролил новый свет на печаль в глазах Рафаэля, когда тот говорил о воронах, прилетающих в Версаль из далекой Индии. А его вечные черные одежды? Полагаю, это не просто дань испанской моде, это траур по любви, которую он оплакивал.

* * *

За ужином, словно подслушав наш разговор с Наоко, судьба вновь посадила меня за столик с Тристаном и Рафаэлем. Во время нашей первой беседы молодой испанец с самого начала показался дружелюбным, хотя и немного закрытым. Теперь мне известен его секрет. От этого юноша стал ближе. Он так же, как и я, вынужден играть свою роль. Я бы хотела поговорить с ним, рассказать про брата и про его запретную любовь…

На протяжении всего ужина Рафаэль молчал, погруженный в свои мысли, хмурил брови, без аппетита ковырялся в тарелке. Возможно, его взволновала перспектива снова увидеть Сураджа. Впервые за прошедший год.

Тристан компенсировал молчание соседа добродушной беседой. Я неоднократно проявляла знаки симпатии к молодому человеку, чтобы поощрить его чувства ко мне. Наше общение крайне полезно мне. Юноша – источник важной информации. Он делился всем, что происходило в мужском крыле.

– Я слышал, ты снова блистала на уроках искусства светской беседы, – заметил он, отодвигая тарелку с десертом (я, конечно, разрешила ему обращаться на «ты»). Рад, что не придется тягаться с тобой в остроумии. Иначе бы проиграл.

– Наверное, поэтому мне судьбой предначертано трансмутироваться в вампира, раз у меня такой язвительный ум, – поддразнила я его. – Зато Сен-Лу поделилась с нами, что тебе удалось обезвредить троих нападавших одним ударом. Впечатляет!

Лазурные глаза юноши заблестели чуть ярче от моего расчетливого комплимента. Хотя Тристан справедливо заслужил его. Он так же, как и я среди девушек, выбился в лидеры среди юношей.

Это тем более забавно, что Двор вызывал отвращение у нас обоих. Тристан решился принять участие в борьбе за «Глоток Короля», только чтобы порадовать маму, главу семейства. Такую же властную женщину, какой была моя собственная мать.

– Возможно, у меня есть шанс, – скромно признался Ля Ронсьер. – За исключением верховой езды, где гордый кабальеро[26] опережает всех нас. Испанцы – мастера выездки лошадей, это общеизвестно. А Рафаэль просто великолепен!

Он легонько толкнул локтем своего соседа, но тот никак не отреагировал. Для Рафаэля «Глоток Короля» – это не гонка за наградами: это последняя попытка удержать потерянную любовь…

– Представь, если 31 октября тебя и меня объявят оруженосцами? Из нас получилась бы отличная команда. Было бы здорово!

– Здорово – хорошее слово! – сказала я, притворно похлопав ресницами.

…и еще лучше, мой мальчик: если я увижу, как голова Короля Тьмы покатится по земле после того, как я вырву его сердце и перережу шею!

Словно заставляя замолчать мои кощунственные мысли, колокольни Версаля забили громкий набат, возвещая о наступлении ночи и начале безраздельной власти вампиров.

– Дамы и господа, пришло время! – объявила мадам Тереза. – Оденьтесь потеплее и следуйте за мной и генералом во двор. Пожалуйста, организованно и тихо.

Я набросила меховое манто из гардероба, предоставленного Королем для воспитанниц. Оно очень теплое, а потому во дворе я дрожала не от свежести ночного воздуха, а от чувства вины за то, что укрыла спину годовым доходом какой-нибудь бедной семьи фермеров из моей деревни.

На булыжной мостовой, освещенной факелами, нас ожидали две темные фигуры, слившиеся с ночью.

Мускулистый Сурадж де Джайпур в двухслойном нагруднике из темно-охристой кожи. Он возвышался среди остальных. Тюрбан венчал его величественную голову. Рядом с ним молодая брюнетка: Люкрес дю Кревкёр. Под сливовым платьем, подбитым норкой, угадывались изгибы атлетического тела.

Оба всего на год старше нас, но излучали невероятную ауру авторитета, которая не соответствовала их юному возрасту. Не смею представить, какие ужасы пришлось им пережить за одиннадцать месяцев службы у Короля…

– Добро пожаловать, бывшие ученики школы! – приветствовал их Барвок.

Он попытался склонить голову, но ему помешал шейный корсет. Хотел поклониться, но железные ноги, жесткие, как колья, не позволили сделать это. При каждом неудачном движении я не могла отделаться от мыслей о стригоях, доведших генерала до такого состояния, и о Факультете, взявшем несчастного на починку.

– Хм… Спасибо, что почтили школу своим присутствием, – произнес учитель, с трудом выпрямляясь. Лицо его раскраснелось от жалких потуг. Он осмотрел новичков с гордостью, как будто выбирал лучших солдат для войск. – Вы, мадемуазель дю Кревкёр, этим летом по приказу Короля посетили Нормандию с батальоном. Как я слышал, вам было поручено подавить восстание крестьян.

– Рыбаков, генерал, – отозвалась черноволосая девушка голосом чистым, как ледяной цвет ее глаз. – Эти трусы осмелились протестовать против габеля – налога на соль. Они утверждали, что соль нужна им для сохранения рыбы в течение долгих зимних месяцев, когда нет возможности ловить рыбу.

– Протесты – отвратительные манеры, – возмутился старый вояка.

– Мы их заставили пересмотреть взгляды с помощью бича… и когтей, – с гордостью заключила девушка, окидывая нас испепеляющим взглядом.

Она подняла правую руку. На мгновение показалось, что у нее такой же металлический протез, как у Барвока. Оказалось, что это искусно выполненная железная перчатка, удлиняющая каждый палец крючковатым шипом – когтем. Я поняла, почему Наоко назвала Люкрес «кровожадной фурией», по имени древних богинь мести, наполовину женщин, наполовину хищниц.

– Я сама сыпала драгоценную соль на их открытые раны! – рассмеялась она.

Возмущенная такой откровенной жестокостью, я сжала кулаки в карманах манто. Барвок обратился к Сураджу:

– А вы, месье де Джайпур? Я слышал, вы вызвались сражаться с упырями, которыми кишит парижское кладбище Невинных. В последнее время они выходят из своих катакомб и, не боясь, нападают на живых людей, крадут младенцев из гробов!

Нос генерала брезгливо сморщился. Думаю, больше от воспоминаний о дурном запахе тварей, чем от издевательств, которые они учиняли над людьми.

Я с содроганием вновь вспомнила разговор в зеленом лабиринте королевских садов: тогда принцесса дез Урсен говорила о том, что ночная мерзость разбушевалась, как никогда раньше…

– Мой кинжал «халади»[27] всегда на службе Магны Вампирии.

Слова Сураджа, произнесенные глубоким голосом и с экзотическим акцентом, прозвучали мрачно. Юноша стоял, положив руку на длинный кинжал с двойным лезвием, висящим на его поясе.

В отличие от напарницы, он не радовался своим достижениям. Тут же пришли на ум слова Наоко: индиец искал смерти с тех пор, как стал частью Двора… С тех пор как расстался с Рафаэлем.

– Оставляем вас в надежных руках, – обратился к нам Барвок. – Идите по славным стопам старших.

С этими словами генерал и управляющая зашагали прочь.

– Добрый вечер, ученики, – без энтузиазма приветствовал нас Сурадж.

Пронзительные черные глаза из-под нахмуренных бровей осматривали присутствующих. При этом старательно избегали взгляда Рафаэля.

Испанский кабальеро спустя одиннадцать месяцев еще не оправился от разрыва. Но и Сурадж, очевидно, также переживал последствия. По этой причине так мало дорожил жизнью.

– Сегодня будем говорить о ботанике.

Оруженосец указал на ящик на колесах, который слуги, должно быть, приволокли сюда заранее. Его украшал большой розовый куст с белыми цветами.

Розы, цветущие в октябре? На морозе? Эта неестественность настораживала, не предвещая ничего хорошего.

– Кто знает, что такое вампирическая роза? – спросила Люкрес, подтверждая страшную догадку.

Франсуаза дез Эскай первой подняла руку:

– Это цветок, который питается кровью смертных! – воскликнула она с таким энтузиазмом, что ее бобровая шапочка сползла на глаза, сбив очки.

Послышалось несколько приглушенных возгласов и тихий смех: «Подлиза!» «Очкарик!» «Подхалимка!»

Цветок, пьющий кровь? Какая гадость!

– Верно, но это не все. Вампирическая роза – это чудо, созданное ботаниками Факультета. Она не только впитывает человеческую кровь, но и выдыхает ее запах, услаждая обоняние наших хозяев, бессмертных. Розы вампиров не имеют себе равных в возбуждении аппетита.

Смесь раболепия и жестокости, исходившая от Люкрес, вызывала омерзение. Я вспомнила трепещущие от волнения ноздри Александра, когда, подъезжая к Версалю, он услышал запах вампирических роз.

– Перейдем к небольшой демонстрации.

Люкрес достала из своего декольте пузырек с кровью. Откупорила его, щелкая металлическими когтями о стекло. Подошла к одной из белых роз и капнула жидкость в венчик цветка. Сначала ничего не происходило. После второй капли цветок едва заметно покачнулся, словно на него подул ночной ветерок. Третья капля не оставляла сомнений: это движения самого растения! Его стебель потянулся к флакону в руках Лукрес, расширяя до неприличия венчик, чтобы впитать больше крови!

Вокруг меня раздался шепот страха и возбуждения.

– Колдовство, – пробормотала я, с опаской отступая, и тут же наткнулась на грудь Тристана, стоящего позади меня.

– Никогда не видел подобной магии в Арденнах, – тихо заметил он, – уверен, как и ты в Оверни. Они называют ее «чудом ботаники», на самом деле это мерзость. Двор извращен больше, чем я думал!

Люкрес полила растение длинной струйкой, вылив все содержимое флакона. Белые лепестки, на которые попали капельки, окрасились в пурпурный цвет. Мне показалось, что их прожилки пульсировали, словно вены!

В этот момент девушка-оруженосец вытянула над цветком указательный палец правой руки, острый коготь которого сверкнул, как кинжал. И со сверхъестественной скоростью, полагаю, не без помощи Тьмы, срезала стебель. Роза на мгновение застыла, разбрызгивая в воздухе капли крови. Отрезанный стебель стал похож на отвалившийся хвост ящерицы – гнусный, отвратительный гибрид флоры и фауны.

– Послушайте аромат! – приказала Люкрес, помахав розой перед нами.

Резкий металлический запах воскресил самые болезненные воспоминания моей жизни. Я вновь оказалась в домашней столовой на кафельном полу, пропитанном кровью моих близких. Не в силах больше выносить отвратительный запах и чувствуя приближающуюся мигрень, я прижала рукав платья к носу.

– Вы! – приказала девушка. – Уберите руку от лица и подойдите!

Все взгляды устремились на меня. Я подчинилась. Но чтобы не слышать запах крови, открыла рот.

– Как вас зовут? – отрывисто потребовала Люкрес.

– Диана де Гастефриш, «к башим услубам», – ответила я фальшиво-простуженным голосом, имитируя заложенный нос.

– Да, я вас узнала… – тихо произнесла оруженосец, подняв заостренный подбородок. – Это вы в прошлом месяце проникли в королевские сады. Король тогда простил вашу дерзость, но это не повод возводить ее в жизненное кредо. Барвок должен был научить вас никогда не проявлять даже малейшего отвращения к нравам вампирической аристократии. Дайте мне вашу руку.

– Бою руку?

– Я только что продемонстрировала полив цветка. Теперь вы должны показать остальным на своем примере, что значит поливать in vivo – живым организмом. Смертным, готовым истечь кровью.

На тонких губах девушки заиграла жестокая улыбка.

– Это лучший способ раскрыть аромат розы так, чтобы у бессмертного потекли слюнки. Внимание: вампирическая роза острее реагируют на свежую кровь, чем из флакона. Поэтому нужно действовать ловко.

Быстро, как вспышка молнии, она схватила мое запястье через рукав накидки и резко притянула к себе. Прежде чем я успела моргнуть, рассекла мою ладонь кончиком металлического когтя.

– Ай, – вскрикнула я, забыв дышать ртом.

– Это всего лишь царапина, – прорычала фурия. – Не двигайтесь, если не хотите, чтобы роза оторвала вам палец.

С невыразимым ужасом я смотрела, как куст затрепетал, задрожал от возбуждения. Злые цветки жадно потянулись ко мне. Побеги, покрытые шипами, раскинулись, как щупальца. Железная хватка Лукрес держала мою руку чуть выше изнывающей от жажды розы. Моя кровь капнула на ближайший цветок. Лепестки прощелкали в нескольких сантиметрах от моей раненой ладони, словно клювы безобразного выводка голодных птенцов.

– Достаточно! – скомандовала Люкрес, как только белая роза приобрела багровый цвет.

Девушка грубо отшвырнула меня обратно в толпу. Если бы не Тристан, я бы упала. Потом фурия удалила вибрирующий стебель и показала чудовищную срезанную розу, распространяющую пьянящий аромат: запах моей собственной крови, резкий до обморока.

– Теперь к игре должны приступить остальные, – объявил Сурадж, хранивший молчание на всем протяжении демонстрации. – Разбейтесь на пары. Вы должны полить разные цветы.

Дрожа от страха и гнева, я сжала кулак, чтобы остановить кровотечение.

– Думаю, на сегодня ты отдала достаточно крови, – прошептал Тристан. – Я буду твоим партнером. А после, как пролью свою кровь на одну из этих дьявольских роз, с радостью позволю тебе срезать ее и раздавить ногой!

17

Охота

– КАЖЕТСЯ, РОНСЬЕР УВЛЕЧЕН тобой, – насмешливо бросила мне Поппи.

Сегодня 23 октября. Осталось пять дней до начала испытаний за «Глоток Короля». В последнее время красивая англичанка взяла за привычку завтракать с нами, не упуская возможности подтрунить надо мной…

– Тристан? Неужели? – ответила я с невинным видом, хотя в последнее время делала все, чтобы подогреть интерес юноши к себе.

– Должна согласиться – симпатичный блондин. Этакий bad boy со шрамом. Наверное, он тебе тоже небезразличен, раз ты позабыла о своем красавце-вампире…

– Представь себе, у меня нет времени думать о мальчиках. До первого экзамена осталось меньше недели, – притворно возмутилась я.

Что за нелепую идею она вбила себе в голову! Как я могу что-то чувствовать к Тристану, если он – всего лишь игральная карта в моей колоде?

Поппи разразилась фирменным хриплым смехом, который неизбежно заканчивался приступом кашля.

– А у меня всегда есть время думать о мальчиках, – сообщила англичанка, переводя дыхание. – И они, уверяю, тоже думают обо мне: днем на лекциях, ночью в жарких снах. Томас де Лонгедюн не дает проходу с тех пор, как я поцеловала его под аркадами. Даже присылает тайком стихи…

Девушка подмигнула провокационно подведенным веком.

– Ты и Томас…

– Нет никаких «я и Томас», – остановила меня Поппи. – Во-первых: он плохо целуется. А во-вторых, его стихи невыразимо банальны. Длинные ли у него дюны[28], не знаю, но перо короткое – это точно. Мне стыдно за него.

Она вздохнула:

– По правде говоря, есть только один парень, который заставляет мое сердце биться быстрее: Зашари де Гранд-Домен.

– Луизианец?

– Американец, что для меня огромный плюс. И потом, он просто божественен, не будем скрывать. Держу пари, и я не оставляю его равнодушным… Но сердце юноши неприступно как крепость. Что-то гложет его. Я чувствую. Красавец скрывает тяжелую тайну, которая меня безумно манит. Мистика возбуждает во мне вкус к жизни.

Поппи сделал сиплый вдох и начала декламировать:

Живи сейчас, ведь жизнь прекрасна!

Не думай, что произойдет.

Ведь завтра будет только завтра,

А роза жизни нас не ждет!

– Если это вампирическая роза, то можешь оставить ее себе, – устало произнесла Наоко, которую фанфаронство нашей соседки порядком утомило.

– И тебе, неспящая монашка, не мешает отвести душу, – возразила Поппи. – Лучше потрать свои бессонные ночи на еретические приключения, все больше пользы. Два года в «Гранд Экюри», и ни одного свидания в активе! Грустно до слез! Ведь ты так мила! Прислушайся к советам поэта, гораздо более одаренного, чем Лонгедюн, чьи строки я выучила на уроках французского в Англии:

Возрадуйся поре весенней!

Юности роскошному цветку.

Старость ход свой не замедлит,

Чтобы сорвать ее красу.

– С тобой и Ронсар[29] перевернется в могиле.

Я встала, желая избавить бедную Наоко от дальнейших насмешек.

– Все это хорошо, девушки, но «Искусство светской беседы» зовет. Поппи, твой поэтический настрой поможет тебе продолжить декламацию стихов у сливок нашего преподавательского состава: мадам де Шантильи[30].

– О, какой каламбур! Твой язычок становится острее день ото дня, darling.

На выходе из рефектуара нас перехватила шевалье де Сен-Лу:

– Переоденьтесь, дамы. Замените свои платья на теплые кюлоты.

– Что происходит? Боевые искусства у нас во второй половине дня.

– Не сегодня! Утро выдалось солнечное, хотя и немного прохладное. Главный Конюший решил посвятить его занятиям на свежем воздухе. Он сейчас предупредит юношей. Мы отправляемся на охоту в королевский парк!

* * *

В гардеробе, выданном Королем, как и положено, имелся охотничий костюм. Но только сегодня в первый раз, с момента прибытия в школу, мне представилась возможность надеть его. Я сразу почувствовала себя комфортно. Бриджи из толстой кожи давали хорошую свободу движениям, пусть и не были такими же эластичными, как те, что я носила в Оверни. Сапоги легки и уютны. Треуголка, украшенная пером фазана, достаточно глубока, чтобы спрятать под нее волосы. Дополнял картину короткий теплый жакет из бордового бархата, подбитый беличьим мехом.

– Вау! Секси! Ты заставишь всех парней потерять голову, Белль-де-Шам! – подзадорила меня Поппи, когда я вошла в конюшню.

Ее Мирмидона стояла рядом со стойлом Тайфуна. Англичанка закрепила свою роскошную шевелюру сеткой, подчеркнув изящный изгиб шеи, и надела кюлоты из ткани, которую обожала больше всего – деним.

– Не говори ерунды: это ты притягиваешь к себе все взгляды, – улыбнулась я.

Поппи повернулась так, чтобы продемонстрировать стройные ноги.

– Тебе нравится? Последний писк, носят колонисты Америки. Называется «голубой из Джен», то есть Генуи. Так этот термин превратился в «голубые джинсы».

– Ты просто очарована Америкой, – заметила я. – Жвачка. Джинсовые кюлоты. Даже красавец Зашари.

Под экстравагантной прической, отражавшей индивидуальность девушки, ее лицо осветилось радостью.

– Говорят, это страна возможностей. Слышала? Я всегда мечтала уехать туда. Проложить свой собственный жизненный путь вдали от Франции и Англии. Новая жизнь в Новом Свете! А почему бы и нет? В объятиях моего Заша!

Ее мечты о путешествии взбудоражили и меня, как детские сны в доме на Крысином Холме. Но я всегда считала себя одинокой авантюристкой.

– Если выиграю «Глоток Короля», то после нескольких лет службы попрошусь послом в Америку, – призналась Поппи, подтягивая подпругу у лошади. – Ну а ты, Диана? Я ничего о тебе не знаю. О чем мечтает Белль-де-Шам?

– Служить Королю – вот и все, что меня волнует, – солгала я.

– Пффф!.. Подхалимка! – хрипло рассмеялась своенравная англичанка.

* * *

Выезд открывали почти три десятка охотничьих псов, крупных серо-голубых грифонов, с удовольствием покинувших узкие будки, чтобы размять лапы. Тридцать скакунов, во главе с Монфоконом на огромном дымчато-гнедом боевом коне, легко гарцевали по широкой авеню, ведущей к королевским охотничьим угодьям. Рядом с директором ехала шевалье де Сен-Лу верхом на элегантном жеребце рыже-чалой масти.

Через спину Главного Конюшего был переброшен большой охотничий рог, медная поверхность которого ловила холодные блики осеннего солнца.

По обе стороны улицы деревья почти полностью сбросили листья, обнажив белые фасады зданий. Ковер из мертвых листьев приглушал цоканье копыт по булыжникам. Дрожащие ноздри лошадей и собак выпускали густой белый пар.

Мы добрались до больших ворот в длинной стене, уходившей за пределы видимости, и въехали в королевские угодья. Версаль исчез как по волшебству.

На опушке огромного леса нас приветствовал егерь в темной ливрее и толстой шерстяной шапке:

– Добро пожаловать, месье де Монфокон: это Ажакс, наша лучшая ищейка.

Мужчина показал на темную, с блестящими глазами собаку на поводке.

– Он будет сопровождать вас, чтобы поднять зверя. Сезон размножения в этом году ранний. К тому же зима будет особенно холодной.

Егерь подул на руки, чтобы согреть их.

– Олени и оленихи разгуливают по всем угодьям. Но особенно в долине ля Бьевр, где река еще не замерзла. Именно туда я рекомендую вам отправиться.

– Мы последуем вашему совету, – кивнул Главный Конюший. – У вас есть кинжалы и копья?

– Да.

Егерь щелкнул пальцами. Полдюжины лакеев, закутанных в утепленные рединготы, вышли из охотничьего домика. Они несли высокие копья, украшенные флагами, и сияющие кинжалы.

– Сегодня состоится охота с холодным оружием, – обратился к нам Монфокон. – Большая псовая охота – королевский досуг и незаменимое умение для тех, кто хочет блистать при Дворе. Разделитесь на пары. Один должен взять копье, а другой – кинжал. Пара, которая принесет сердце оленя, будет объявлена победителем дня!

Я немедленно повернулась к Наоко, сидящей на пятнистой кобыле, но подруга покачала головой. Из ее безупречного шиньона не выбился ни один волосок.

– Не рассчитывай на меня в этот раз. Помни, я вегетарианка. Буду наблюдать за охотой издалека.

Знакомый голос раздался за спиной:

– Как насчет того, чтобы объединиться двум деревенским?

Тристан подъехал верхом на буланом коне, чья песочно-желтая масть напоминала пепельный блонд всадника.

– Хорошо, но я возьму кинжал. С копьем почти в мой рост мне будет трудно. Лошади, оружие, флаги, охотничий рожок: все снаряжение слишком громоздко.

– Разве ты не охотилась в Оверни?

– Да, но в одиночку. Настоящий охотник должен полагаться только на себя.

– Для меня большая честь, что ты делаешь для меня исключение, – широко улыбнулся юноша.

Мы взяли оружие из рук слуги.

– Посмотрите-ка: Гастефриш и Ля Ронсьер! – воскликнул Главный Конюший, поморщившись. – Сладкая парочка!

Он демонстративно повернулся к нам спиной и пришпорил своего коня.

– Кажется, Монфокон тебя тоже невзлюбил, – заметила я.

– Ты меня удивляешь! Он терпеть не может всех провинциалов. Давай покажем ему, из какого мы теста!

Я энергично кивнула и крепко прижала икры к бокам Тайфуна, подстегивая его, чтобы присоединиться к остальным членам выезда.

Мы мелкой рысью углубились в лес, где деревья росли плотнее друг к другу, вонзаясь в небо голыми ветками. С каждой минутой собаки, ведомые Ажаксом, все больше возбуждались. Их пыхтение усиливалось.

Внезапно ведущая гончая замерла, повернув нос в сторону высокого дерева.

– Дымка! – воскликнул Главный Конюший, указав унизанными перстнями пальцами на небольшую кучку все еще теплого круглого помета. – Это самец! Мы на правильном пути.

Он подул в охотничий рог, извлекая глубокий, скорбный звук, заставивший вибрировать поросшие мхом стволы. Свора с воем бросилась вперед. Лошади галопом поскакали следом. Застигнутая врасплох внезапным ускорением, я едва не упала. Чтобы увернуться от встречных колючих веток, сильнее прижалась к шее Тайфуна.

Какофония кавалькады, завывание ветра и рога, лай собак и стук собственного сердца. От всего вместе закружилась голова!

Между стволами, как вспышки молнии, мелькали картинки: восторженное лицо Эленаис де Плюминьи с развевающимися на ветру каштановыми волосами – змейками на великолепной голове медузы.

Сосредоточенный взгляд Рафаэля де Монтесуэно, чей темный наряд слился с мастью чистокровного скакуна, создавая иллюзию ожившего кентавра.

Испуг на лице Франсуазы дез Эскай, вцепившейся в поводья еще крепче, чем я в гриву Тайфуна.

Сияющий от радости, вырвавшийся на свободу в любимые леса Тристан, подбадривающий коня звонкими щелчками языка.

Внезапно свора замерла. Выезд остановился. Тайфун резко притормозил перед Мирмидоной. Я схватилась за гриву, чтобы не свалиться вниз головой.

Там, впереди, собаки, кажется, не знали, куда бежать. Они держали мокрые носы по ветру, чтобы напасть на след добычи.

Рядом со мной Поппи сильно закашляла, видимо, задыхаясь от скачки. Я часто была свидетельницей ее отхаркиваний, но на этот раз кашель был безудержным. Казалось, она вот-вот вытрясет свои легкие в носовой платок.

– Ты в порядке? – спросила я у нее.

Англичанка бросила на меня взгляд поверх вышивки на носовом платке. Я заметила след на ткани. Это не темная помада. Это алое пятно. Цвет свежей крови.

– В порядке! – хмуро буркнула девушка, убирая испачканный носовой платок. – Не лезь не в свое дело!

В этот момент послышалось:

– Туда! Там олень!

Собаки вновь понеслись в адском беге, увлекая нас за собой. От холода и ветра на глазах выступили слезы. Я прищурилась: в туманных чащах кустарника пролетели конечности крупного животного, убегающего прочь. Один олень против тридцати собак и такого же количества лошадей и всадников… Отвратительное неравенство возмутило до глубины души.

Эта травля не имела ничего общего с лесной охотой, где я была один на один с природой. С единственным шансом выстрела из рогатки, чтобы подстрелить зайца или упустить его навсегда. Не говоря уже о риске быть загрызенной дикими животными.

Здесь же я принимала участие в бессмысленных забавах праздных придворных. Неопасных и бесславных.

Лай собак и крики людей, смешавшиеся в диком шабаше, напоминали смех вампиров Эдме и Маркантонио. Охота в королевских садах галантная только в названии. Точно так же и псовая охота, якобы досуг королей, являлась лишь варварским убийством. Эта пародия на битву человека и зверя, продолжавшаяся часами, имела одну цель: загнать зверя, измотать его до изнеможения.

Путь выезду преградила река. Собаки, полностью дезориентированные, хаотично носились по берегу.

– Пусть Тьма заберет оленя! – воскликнул Главный Конюший. От его боевого коня поднимался пар. – Он убежал по воде, чтобы замести следы. Он ускользнул.

Монфокан посмотрел на небо, где сгустились серые облака, закрыв солнце.

– Охота окончена: возвращаемся.

Но Тристан будто не слышал:

– Еще минуту, месье! Вы увидите, на что способна собачья свора.

Он повернулся ко мне с мокрым от пота лицом:

– Поезжай за мной!

Разрываясь между желанием повернуть назад и одновременно блеснуть в глазах соперников, я пустила Тайфуна вдогонку за компаньоном. Наши лошади галопом понеслись к реке, погрузились по брюхо в воду, фонтаном разбрызгивая ледяные струи. Через несколько мгновений мы вышли на другой берег, оставив команду позади.

– Сюда! – прокричал Тристан.

Подстегнув коня, он исчез в темных зарослях, посреди которых лежали сломанные оленем папоротники. Ветви сорвали с меня треуголку, и тут же непослушные волосы рассыпались по плечам.

Мы вылетели на поляну, где олень, тяжело дыша, спрятался в высокой траве, опустившись на колени.

Тристан спрыгнул с коня и побежал к измотанному животному, задрав копье.

– Нет! – заорала я, бросившись за юношей.

Тристан повернулся ко мне. Щеки его пылали, как тогда в облаке пара умывальни, откуда он выходил полуобнаженным.

– Тебе нужна его честь? Я охотно подарю тебе ее.

– Нет чести в том, чтобы добивать поверженного врага, – задыхаясь, возразила я.

Лазурные глаза юноши, внимательно разглядывающие меня, напоминали летнее небо, уже такое далекое. Он вдруг показался необыкновенно привлекательным. Здесь Тристан в своей стихии: залитый солнцем, посреди живительного леса, в ореоле светлых волос. Похожий на молодого фавна из поэмы Овидия. Его дикая красота взолновала меня. Поразительно: за игривыми знаками внимания, которые я дарила шевалье, считая их развлечением, тайком расцветали настоящие чувства.

– Но сердце оленя… – прошептал Тристан. – Главный Конюший сказал, что тот, кто принесет его, станет победителем. Мы могли бы доказать, чего стоим: ты и я…

– Мне не нужно ничего доказывать этому ничтожеству. Мне нечего доказывать этому Двору. Ты – свободный человек, а не подневольный придворный. Покажи это! Пощади зверя!

Глаза юноши потемнели. Порывистый ветер растрепал его светлые волосы. Мои, серебристые, хлестали меня по лицу.

– Пощадить оленя ради свободы… – прошептал он, – или любви?

Я приблизилась к Тристану, ведомая инстинктом, идущим из глубин сердца. И даже больше, чем инстинктом: желанием. Перед этой силой, согревающей мое тело, ничего больше не имело значения. Я приподнялась на цыпочки и провела рукой по шраму, который придавал молодому лицу мужественность, в отличие от гладких, напудренных придворных. И поцеловала в полуоткрытые губы. Наше дыхание смешалось. В нем ощущался вкус нежных папоротников и нераспустившихся цветов. Вкус весеннего подлеска, напомнившего мне Овернь, как никогда раньше. Да, в нем слышался запах зарождающейся жизни посреди траурного Версаля, утопающего в смерти!

Я провела слегка дрожащими пальцами по вырезу его полурасстегнутой рубашки, прикасаясь к коже, под которой билось сердце. Его руки скользнули под мой жакет и обняли за талию. Опьяненная объятиями, я едва обратила внимание на оленя, который поднялся и медленно удалился в чащу.

Трубный звук охотничьего рога завибрировал в высокой траве. Это Монфокон звал нас. Там, на другом берегу реки. Но мне было все равно. Сейчас есть только этот юноша, которого я почти не знала, но который мне так нужен. Прижавшись к нему, я чувствовала себя абсолютно живой. В последний раз. Перед тем как отправиться в суицидальную миссию, где я встречу свою смерть.

– Диана… – Голос Тристана звучал взволнованно. – Я бы хотел, чтобы это длилось вечно… Но ты простудишься.

– Не в твоих объятиях.

– Они не смогут уберечь тебя от холода наступающей зимы, а твоя куртка порвана.

Действительно, колючки кустарников разодрали правый рукав, а я этого даже не заметила.

– Возьми мою, – мягко предложил Тристан, снимая с себя бархатный пиджак.

Он накинул его на мои плечи и замер.

– Твоя рубашка… она тоже…

– Не важно.

Но звук его голоса удивил. Более низкий… более… Далекий?

Я опустила глаза: рукав рубашки, порванный по всей длине, обнажил кожу.

Там, среди повисших лоскутов ткани, на сгибе бледной плоти во всей красе багровел уродливый шрам: позорное клеймо простолюдинки.

18

Разоблаченная

– ГАСТЕФРИШ, ЛЯ РОНСЬЕР, ВЫ БУДЕТЕ наказаны за свою дерзость! – рычал позади нас Главный Конюший.

Я выхватила куртку из рук Тристана и быстро надела ее, чтобы спрятать шрамы. На мгновение успела заглянуть парню в глаза: темно-синий оттенок сменил небесно-голубой.

Из чащи показался Монфокон. С его коня стекала речная вода.

– Я приказал вам вернуться. Разве вы не слышали рог? – рявкнул он. Лоб директора покрылся испариной, словно желтой желчью. – Или вы были так увлечены преследованием оленя, что он от вас убежал?

Он сплюнул на землю, демонстрируя свое презрение. Если бы он увидел шрам на моем локте, бешенство исказило бы его лицо.

– Два наглеца! Я с первого дня знал, что вы оба из себя представляете. Считаете, что «Глоток Короля» принадлежит вам по праву? Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы не получили его. Слышите? Всё!

– Месье, – обратился Тристан, и моя кровь застыла в жилах.

Я боялась, что юноша выдаст меня, хотя бы для того, чтобы оправдаться в глазах директора.

Но последний не дал ему шанса:

– Молчать, Ля Ронсьер! Еще одно слово, и вы вылетите из школы! Что касается вас, мадемуазель, даже не надейтесь, что статус подопечной Короля защитит от наказания. Вы оба молча поедете во главе колонны, как осужденные, которых ведут на виселицу!

Обратный путь под усталое цоканье копыт проходил в мрачной атмосфере. Ни ржания, ни лая, ни разговоров. Животные выдохлись. Люди утомились.

Посреди мертвой тишины в нескольких метрах от Главного Конюшего, который не спускал с нас глаз, я не могла поговорить с Тристаном. Он дрожал без куртки. Светлые пряди волос, упавшие на лицо, скрывали шрам и глаза. Если бы не угрозы Монфокона об исключении из школы, он уже давно бы донес на меня.

Когда мы вернулись в стены «Гранд Экюри», директор лишил нас обеда и ужина и приказал оставаться в заточении до следующего дня. Мадам Тереза потащила меня в каморку на чердак. Генерал Барвок отвел Тристана в его камеру.

Я вернулась в ту самую комнатку, где два месяца назад уже сидела взаперти. Единственное окно на сей раз заколотили толстыми деревянными панелями, чтобы исключить любую попытку побега через крышу. Единственный источник света исходил от маленького камина, в который мадам Тереза подбросила дров, чтобы я не замерзла до смерти. В тошнотворном дежавю я рухнула на железную кровать, которую надеялась больше никогда не увидеть в своей жизни.

У меня были все шансы, а я их вновь упустила! За последние несколько недель мне удалось избежать ссылки в монастырь, спастись от грязного солдафона и жестоких вампиров. Даже от подозрений самого Короля! И ради чего? Чтобы потерять бдительность из-за красивых глаз юноши? И это за несколько дней до испытаний…

Я не имела права позволять себе забыться! Я проявила слабость и трусость. Мама, папа, Валер, Бастьян! Простите меня за то, что подвела вас!

Как и в прошлый раз, я в отчаянии колотила по подушке, пока меня не оставили силы. Только тогда, выдохшись и успокоившись, я почувствовала тепло от слабого огня в очаге и приказала себе подумать.

Предположим, Тристан будет молчать… В конце концов, когда Наоко обнаружила документы настоящей Дианы, она не осудила меня, а, наоборот, помогла их подделать. Было бы безумием ожидать такой же индульгенции от юноши. В его объятиях мне почудилась нежность. Нет, я уверена, там были чувства! Эта мысль несколько успокоила, но следующая омрачила. Тристан думал, что целует аристократку, а не простолюдинку, обманувшую весь мир, включая и его.

Ах, противоречивые сомнения терзали меня!

Я мало что смыслила в любовных делах. Кроме супружеской преданности моих родителей и катастрофически безумной идиллии Бастьяна и баронессы мне не из чего исходить. Несколько интрижек с деревенскими парнями, впечатленными моими седыми волосами, не в счет. Эрудиция дочери аптекаря пугала их, поэтому отношения далеко не заходили. Мне незнаком образ разочарованного любовника. Я не могла проникнуть в голову Тристана. Последний взгляд, который он бросил на меня перед расставанием, все время всплывал в памяти. Что я в нем прочитала? Недоверие? Сомнение? Ненависть?

Не знаю. Я не знаю!

Этот дамоклов меч, висящий над моей головой, сводил с ума!

Если бы только был способ обеспечить молчание Тристана! Вот мое самое заветное желание.

– Мое самое заветное желание… – повторила я шепотом.

В последний раз, когда я загадывала желания, их исполнил невидимый джинн: мой демон-хранитель, как назвала его Наоко. Отшельник из «Гранд Экюри».

Что, если снова обратиться к нему? Получится ли у меня? Теперь, с наступлением холодов, когда зима не за горами, гулял ли он по крышам? Возможно, у него больше не было доступа? Ведь большой дымоход, через который он проходил тогда, разожгли на время мертвого сезона. Маленький камин в моей комнате мягко потрескивал, как будто отвечал на мои вопросы.

Я плеснула водой из кувшина на огонь, чтобы погасить его. Слабое тепло в комнатке тут же сменилось пронизывающим холодом. Я просунула голову под перекрытие печи. Темная труба диаметром около двадцати сантиметров поднималась к небольшой окружности, к дневному свету. Она слишком узкая, чтобы пролезть в нее, но достаточно широкая, чтобы голос прошел насквозь.

– Отшельник «Гранд Экюри»! Если ты меня слышишь: заставь Тристана де Ля Ронсьера молчать до конца месяца! – прокричала я в дымоход.

Слова полетели, пробудив пещерное эхо. Свист ветра там, наверху, служил мне ответом. Я вспомнила, что до сих пор затворник, гуляющий по крышам, появлялся только ночью. Видимо, мне придется упорствовать до вечера и после. Неустанно повторять просьбу в надежде, что он услышит ее… и исполнит.

* * *

– Мадемуазель де Гастефриш? О!

Беспокойный голос мадам Терезы донесся издалека. Я с трудом открыла тяжелые, будто замороженные веки. Тени взволнованных служанок проплывали мимо. Тело мое тоже онемело и совсем не чувствовало рук, его растиравших.

Приказы мадам Терезы были сухи и отрывисты:

– Не стойте там как истуканы! Помогите мне спустить ее с пятого этажа в кабинет кобылиц. Это самая жаркая комната! Разведите огонь! Приготовьте отвар из шалфея!

По темным коридорам меня перенесли в комнату с гобеленовыми стенами. На старых, выцветших вышивках полустертые лошади скрючились в странных позах. Толщина материи сохраняла благодатное тепло, исходящее от большого камина. Утонув в глубоком кресле, я почувствовала, как мои конечности оживают одна за другой.

Управляющая взирала на меня, сидя на табурете, с выражением тревоги и гнева:

– Диана, почему вы не сказали охранникам, что камин погас?

– Я… я не заметила…

Это, конечно, была ложь. Я провела ночь в ледяной комнате, нашептывая в погасший дымоход желание, пока холод и усталость не лишили меня чувств.

– Сначала река, куда вы бросились во время охоты, потом ночь без отопления. Вы рисковали своей шкурой и моей, между прочим, тоже!

Мадам Тереза возмущалась так эмоционально, что ее шляпка-шарлотка с лентами дрожала от негодования.

– Как бы я объяснила Королю?

Вот так: забота мадам объяснялась не страхом потерять воспитанницу, а боязнью навлечь на себя королевский гнев.

– Мне лучше, – заверила я ее. – В той комнате не было холодно. Вероятно, огонь погас под утро.

Управляющая вздохнула с облегчением: ее репутация в безопасности, как и подопечная Короля.

Я выдавила слабую улыбку и с невинным видом поинтересовалась:

– Меня больше беспокоит Тристан де Ля Ронсьер. Вчера он отдал мне свою куртку, а сам проделал весь путь от охотничьего парка до школы в одной рубашке. Надеюсь, он не заболел?

Мадам Тереза, не успев расслабиться, снова разозлилась:

– Не спрашивайте меня о нем. Он сбежал ночью, как и вы в прошлом месяце! Надо было тоже заколотить его окно. Деревенские дикари, вот вы кто!

Она резко встала.

– Хватит болтать. Здоровый цвет лица вернулся к вам. Мне кажется, вы согрелись. Выпейте шалфей! Я положила на комод чистую одежду. Переоденьтесь, но только быстро. Вы не хуже меня знаете: генерал Барвок не любит, когда ученики опаздывают на его занятия.

* * *

Урок куртуазного искусства протекал как в тумане. Я наблюдала за генералом, который суетился на сцене, щелкал металлическими клешнями, демонстрировал нам сосуды для тех или иных напитков из полного набора хрустальных бокалов. Но не слышала его слов. Как будто между ним и мной пролегла бесконечность.

Боль, которую я объясняла чрезмерной усталостью на охоте, отдавалась в ногах и руках. Тело затекло. Вероятно, я слишком долго пробыла у огня. К мигрени, терзавшей меня, я давно привыкла и не собиралась считать ее болезнью.

Важно только то, что Тристан выведен из игры. Единственный свидетель, который мог скомпрометировать меня!

Во время обеда рефектуар сотрясли слухи о его внезапном исчезновении. Каждая девушка выдвигала свою версию. Может, Тристан сбежал, чтобы вернуться в Арденны, ведь он так тосковал о родине? Или пытался проникнуть в замок, как это сделала я месяц назад? Некоторые удивились, почему я все еще здесь. Поппи бросала на меня взгляды с другого конца комнаты. Она избегала моего общества, вероятно, злясь за то, что я видела кровь на ее платке.

После обеда, во время репетиций Карусели, Главный Конюший тоже не разговаривал со мной. Похоже, он решил, что отныне я не достойна его внимания. Но благодаря его молчанию я слышала флейты и барабаны. В последние дни мы репетировали с полдюжиной гвардейцев-музыкантов, сидящих на специально отведенном для них балконе. Звуки военного рондо сопровождали танец лошадей. Я довольствовалась тем, что следовала за общими движениями конного балета, как мешок с картошкой на спине Тайфуна. Хотелось бы верить, что зубы мои стучали громче барабанов из-за аллюра скакуна. Но я дрожала с головы до ног не от этого.

– Ты очень бледная, – заметила Наоко по дороге в умывальню.

– Правда? Одолжи мне румян для ужина.

– Уверена, что не хочешь отдохнуть в постели с чашкой хорошего бульона? Ты выглядишь так, словно у тебя лихорадка.

– Не может быть и речи! – хрипло возмутилась я. – Тем более сегодня последний урок вампирического искусства. А через четыре дня начнутся испытания!

За прошедшие недели Сурадж и Люкрес учили, как определять срок хранения самых ценных гематических флаконов. Как правильно процеживать кровь в графин перед подачей вампиру. Как укладывать шелковую обивку гроба, чтобы она была максимально комфортна для отдыха повелителей ночи. Сегодня вечером они должны показать, как ухаживать за летучими мышами. На улице, на ледяном ветру…

– Какой смысл готовиться к экзаменам, если ты умрешь от пневмонии раньше?

– Не хочешь помогать? Нестрашно.

Я упрямо выхватила баночку с румянами из рук Наоко. Пальцы мелко дрожали, пока наносила толстые мазки на щеки. Совесть мучила: нагрубила Наоко. А ведь она желает мне только добра. Но я хочу выиграть в конкурсе. И никому не позволю помешать мне! Никому!

За ужином кусок в горло не лез. Подступила тошнота, когда заставила себя проглотить немного хлеба. Под парчовым нарядом меня бросало то в жар, то в холод. Не представляю, как выдержу урок вампирического искусства на холоде…

Как раз когда собиралась встать, чтобы взять меховую накидку, оруженосцы вошли в парадный зал и объявили: сегодняшний урок будет проходить в помещении.

Они привели с собой третьего человека: молодую рыжеволосую служанку чуть старше меня, которую я часто видела в школьных коридорах. Ее трясло. Не от лихорадки, как меня. От страха!

– Летучие мыши подождут, – заявила Люкрес дю Кревкёр, одетая в платье из меха крота. – Сегодня мы продемонстрируем кровопускание – важное умение для любого, кто намерен служить Королю.

Кончиком пальца в железной перчатке фурия ткнула в служанку.

– Сегодня днем эта воровка была поймана на месте преступления. Она украла фунт муки на кухне, не так ли, мадам Тереза?

Управляющая энергично закивала, размахивая лентами шляпки-шарлотки:

– Туанетта нас очень разочаровала.

Молодая служанка страдальчески пропищала:

– Умоляю, мадам Тереза! Клянусь, я верну муку, как только смогу!

– Разве мы недостаточно кормили тебя, неблагодарная?

– Речь не обо мне, а о моей семье. Я уже говорила: родители старые и больные. Брат – плотник, но больше работать не может. Он сломал ногу в прошлом месяце, когда упал с…

– …со строительных лесов, ремонтируя стены замка. Да, да. Мы уже это слышали.

Управляющая возмущенно скрестила руки на груди. Более чем когда-либо я видела в ней сегодня предательницу своего класса. Она, представительница четвертого сословия, относилась с таким презрением к простолюдинам, будто сама была благородных кровей!

– Не только ты живешь за счет Короля, но и твой брат. И вот как ты отплатила господину: украв его еду! Подлый удар в спину!

Искусственная раздутость обвинений вызвала непреодолимое отвращение. Что такое паршивый фунт муки для школы, утопающей в роскоши? Для самого богатого Короля в мире?

– Один раз украл – вором стал, – отпустила остроту Люкрес. – Всякое преступление должно быть наказано. Утешься, Туанетта, тем, что твой приговор послужит назиданием для пансионеров «Гранд Экюри».

Равнодушная к мольбам несчастной, Люкрес схватила служанку за руку с той хищной быстротой, которую я отметила на демонстрации с вампирическими розами. Грубо закатав рукав хлопкового платья девушки, Люкрес нашла след от прокола, точно такой же, как у меня под парчовым платьем.

– Кодекс смертных гласит: каждый вор должен заплатить своей кровью трехкратную цену кражи. Но, когда речь идет о королевской собственности, цена должна быть увеличена в девять. Итак, девять фунтов муки первого сорта. Давайте округлим до десяти. Что эквивалентно полному литру крови простолюдина.

Льдисто-голубые глаза фурии загорелись кровожадным блеском, а по комнате пронеслись приглушенные возгласы. Каждый подумал то же, что и я: в теле хрупкой Туанетты, вероятно, не более четырех литров крови. Если забрать четверть от общего количества, то она может умереть!

Сурадж достал из кожаного футляра на столе хорошо знакомые мне предметы – иглы, пробирки, резиновые трубки. Отец использовал такие же, когда каждый месяц собирал кровь у собственной семьи и жителей деревни.

Юноша усадил дрожащую девушку на стул.

– Успокойся, Туанетта, – произнес он низким голосом. – Это будет быстро.

В отличие от Люкрес, он не радовался. Его профессиональное выражение лица напоминало папино, когда тот неохотно выполнял свой долг, предписанный Кодексом смертных.

– Нужен доброволец, чтобы сделать кровопускание, – объявил он, обводя комнату темным взглядом.

Поднялось несколько рук. Но Люкрес проигнорировала их и указала на Рафаэля, хотя тот не изъявлял желания. Наоборот, испанец спрятался в глубине комнаты, его черные одежды слились с тенью стены.

– Кабальеро де Монтесуэно! Вы ни разу не приняли активного участия на уроках вампирического искусства. Сегодня у вас есть шанс это исправить.

Под охристым тюрбаном лицо Сураджа побледнело.

– Почему он?

– А почему нет? – зло парировала Люкрес.

По ядовитому взгляду, которым она одарила индийца, я могла догадаться: фурия в курсе несчастного романа. Хуже того, она наслаждалась моментом. Ее цель очевидна: столкнуть любовников друг с другом, заставить их страдать.

Но юноши должны хранить чувства в тайне. Несогласие вызвало бы подозрение. Рафаэль медленно вышел из тени, подошел к табурету, где сидела напуганная Туанетта. Испанец отвел глаза от Сураджа, боясь встретиться с ним взглядом.

– Возьмите иглу и соедините ее с тонкой резиновой трубкой… – дал команду оруженосец. – Опустите другой конец в самую большую из бутылок. В которую войдет литр…

Сурадж обращался на «вы» к бывшему любовнику, создавая у зрителей фальшивое впечатление, что они с Рафаэлем совершенно незнакомы.

Неужели только мои уши способны уловить дрожь в низком голосе индийца?

Неужели только мои глаза видят, как густые черные брови оруженосца хмурятся, когда он смотрит на руки возлюбленного?

Рафаэль не проронил ни слова.

– Теперь затяните жгут, чтобы вена выступила над местом прокола… Уверенной рукой введите иглу… Хорошо.

Ужасный вид тоненькой струйки крови напомнил мне о моих бесчисленных кровопусканиях. В комнате стояла полная тишина. Хотелось закричать, броситься на помощь этой юной девушке, чье лицо уже побледнело, а глаза расширились от ужаса.

На месте Туанетты мог быть кто угодно: я, мои братья, все те, кого я любила!

Не в силах больше сдерживаться, охваченная горькими воспоминаниями, я выкрикнула:

– Остановите кровотечение, она не выдержит!

Люкрес пробуравила меня взглядом.

– Что значит «остановите»? – гавкнула фурия. – Вам требуются очки, Гастефриш? Разве вы не видите: бутылка заполнена только наполовину?

Холодный пот заструился по позвоночнику. В отчаянной попытке спасти Туанетту я рисковала своими интересами. Но в то же время не могла молча смотреть, как девушка умирает!

– Не нужны очки, чтобы понять, что эта деревенщина на пределе сил, – презрительно бросила я, спасая свое положение. – Если взять больше крови, это убьет ее… Жаль терять служанку в расцвете сил. Она может прослужить еще много лет.

В этот момент раздался пружинистый щелчок: Рафаэль только что снял жгут. Он вынул иглу из руки Туанетты и покрытыми черным лаком ногтями приложил компресс к месту прокола.

– Гастефриш, Монтесуэно, довольно притворной сентиментальности! – взвилась Люкрес, нервно клацая когтями своей железной перчатки. – Закон есть закон! Бутылка должна быть наполнена кровью преступницы до краев!

Садистская улыбка вдруг растянула тонкие губы фурии.

– Если только один из вас не желает предложить свою собственную взамен?

Мое сердце остановилось, ноги подкосились. Если я обнажу свои руки, выставив на всеобщее обозрение шрамы от проколов, все будет кончено. Для меня и моей мести!

– Я… Я… – Мои губы задрожали.

– Я предлагаю свою кровь, – прервал мой лепет Рафаэль.

Зал облетел ошеломленный ропот.

– Вы – дворянин! – бросил Сурадж, побледнев. – Это невозможно!

– Может, в Индии нельзя, но в Вампирии можно! – злорадствовала Люкрес. – Кодекс Смертных разрешает это. Статья 23!

Она наизусть процитировала отрывок из ужасного постановления:

«В случае, если должник не в состоянии оплатить свой кровный долг, последний может быть закрыт другим смертным равного или более высокого ранга».

Впервые с начала занятий взгляды черноокого индийского воина и зеленоглазого испанского всадника скрестились. В воздухе сверкнули молнии: презрение и вызов. Разочарование и желание. Горечь и… любовь?

Люкрес потеряла ко мне интерес. Душевные муки напарника, похоже, забавляли ее больше. Вынув новую иглу и трубку из футляра, она передала их парализованному от шока оруженосцу.

– Давай, Сурадж! – мстительно улыбнулась девушка. – На кладбище Невинных ты дюжинами резал упырей своим знаменитым кинжалом. А тут что? Пустяковый прокол!

Туанетта поднялась и ушла, пошатываясь, слабым голосом шепча слова благодарности. Испанец занял ее место. Дрожащая в руках Сураджа игла приблизилась к руке любовника. К венам, выступающим из-под жгута.

А может, это дрожит мое, охваченное лихорадкой, тело?

Когда игла вонзилась в кожу, мне показалось, словно в бреду, что она пронзила мою плоть. Я до сих пор помню боль каждого кровопускания. Стыд, обиду. Сотни пробирок с моим именем.

Почудилось, что одним махом из меня выкачали всю кровь.

Внезапно закружилась голова…

Завертелась комната…

Тьма накрыла меня.

19

Наоко

– ЖАННА?

– Мама?

Из тени выступила фигура мамы. Длинные каштановые волосы обрамляли бледное лицо. Я, невесомая, поплыла к ней:

– О, мама, я думала, что больше никогда не увижу тебя!

Мой голос сорвался и перешел в рыдания. Я хочу обнять ее. Но чем ближе подхожу, тем быстрее она ускользает. Растворяется так же быстро, как те мимолетные облака, в которых мы с Бастьяном угадывали причудливые формы.

– Жанна, – едва слышно произносят ее бледные, почти прозрачные губы.

– Да, это я! Не уходи! Останься со мной! Останься…

Я открыла глаза, мой крик затих в груди.

– Со мной!..

– Жанна? – повторил на этот раз не мамин голос.

Я повернулась на мокрой от пота и слез подушке. Наоко сидела на табурете возле моей кровати. Позади нее потрескивал камин. Окна комнаты были задернуты портьерами.

– Где… где я? – пробормотала я.

Тяжесть тела, погребенного в глубокой постели под несколькими слоями одеял, свинцом разлилась по конечностям. Голову мою утеплял плотный ночной чепец.

– В кабинете кобылиц. Мадам Тереза не позволила тебе вернуться на чердак после того, как ты чуть не умерла там. Она приказала постелить здесь. Ты спишь со вчерашнего вечера.

В самом деле я узнала старые гобелены на стенах. Огонь отбрасывал блики на выцветшие узоры. В пляшущих тенях лошади как будто оживали… И не только они. Впервые я заметила среди животных полустертые изображения людей. Мужчины и женщины со всех ног спасались бегством, такие же напуганные, как статуи добычи на стене Облавы. У преследующих их кобылиц глаза черны как ночь, изо рта сочится кровавая пена.

– Кобылицы Диомеда, – прошептала я, вспомнив главу из «Метаморфоз» Овидия о том, как Диомед, жестокий царь Фракии, скармливал своим плотоядным кобылицам чужеземцев.

– Действительно. Миф, который мы изучали с Шантильи в прошлом году, – согласилась Наоко.

При упоминании о школе и уроках в памяти немедленно всплыли картинки: разговор с управляющей в этой самой комнате, исчезновение Тристана, день, когда я игнорировала все симптомы болезни… И обморок посреди урока вампирического искусства.

– Вчера я… Я упала в обморок на глазах у всех?

Наоко кивнула.

Охваченная паникой, я ощупала тело под одеялом: на мне надет новый хлопчатобумажный пеньюар.

– Мои руки! – в ужасе прохрипела я.

– Не волнуйся. Как твоя подруга, я вызвалась переодеть тебя и уложить в постель. Никто, кроме меня, не видел следов. Твой медальон и зажигалка в кармане пеньюара. Сейчас утро. Я снова пришла навестить тебя.

Я вздохнула с облегчением. И вновь Наоко спасла меня.

– Спасибо тебе от всего сердца.

– Пожалуйста.

– Нет! На этот раз скажи, как мне отблагодарить тебя?

Взволнованная, я зашлась в раздирающем легкие кашле. И тут же пульсирующая мигрень пронзила мозг под ночным чепцом.

Подруга приложила прохладный компресс к моему лбу:

– Выздоравливай, этого будет достаточно. Не растрачивай энергию на слова.

– Не замолчу, пока не узнаю, что могу сделать полезного! Я открылась тебе. Но ты, чувствую, чего-то недоговариваешь. В тебе есть какая-то тайна.

Тень пробежала по лицу девушки. Она часто упрекала меня в том, что я скрывала правду, впрочем, совершенно справедливо. Но сегодня мои обвинительные речи ранили ее.

– Ты правильно догадалась, Жанна. Я ждала подходящего момента, чтобы рассказать тебе. Думаю, время пришло. – Подруга сделала глубокий вдох. Помолчала, раздумывая, и наконец неуверенно произнесла: – Я… я не совсем та, за кого ты меня принимаешь.

Лицо юной японки всегда было для меня загадкой. Сейчас, в этом темном кабинете, в неясном свете пламени камина, оно казалось более непостижимым, чем когда-либо. Словно восточная красавица сошла со старинных гобеленов за ее спиной. Появилась из древних мифов и легенд.

– Ты мой настоящий друг! Вот что для меня важно! – с энтузиазмом произнесла я. – Навсегда. Не только в «Гранд Экюри». Ты – лучший друг, который у меня когда-либо был в жизни. Это чистая правда. Ничто и никто не переубедит меня.

Произнесенные мной слова шли от самого сердца.

– Ничто не переубедит тебя, правда? – эхом отозвалась Наоко.

– Ничто.

– И даже… это?

Девушка подняла руки к своему, как всегда, безупречно гладкому шиньону и вынула длинную лакированную шпильку. Черные волосы упали тяжелыми волнами, рассыпались по плечам, закрыли тело до середины спины. Роскошная масса волос, от которой Поппи позеленела бы от зависти. Впервые я видела Наоко с распущенными волосами. На уроках, во время еды и даже при вечернем умывании, она всегда убирала волосы в аккуратный пучок. Ни разу не разрешила мне причесать ее.

– У тебя волосы богини! Почему они должны как-то влиять на нашу дружбу? Ты думаешь, я стану завидовать?

Вместо ответа она повернулась спиной, скрытой под черным саваном волос, как у плакальщиц на кладбище. Поднесла руки к затылку, захватила толстые пряди и развела их в стороны, как две шторы.

– Ой! – Я не смогла сдержать изумленного возгласа.

Там, под густыми локонами, был… рот! Две сомкнутые губы, невероятно длинные и бледные, словно раздутый шрам.

– Испугалась, да? – прошептала Наоко.

– Я… э… нет, – запинаясь, растерянно промямлила я. – Просто не ожидала. Поэтому удивилась.

– Это было не удивление, а испуг… И отвращение.

Мне хотелось, чтобы подруга немедленно закрыла волосами этот жуткий рот, растянутый в нечеловеческой гримасе. Хотелось попросить ее повернуться лицом, чтобы увидеть ее настоящий рот. Аккуратный и нежный, будто покрытый алым блеском.

Приложив усилия, я постаралась не показать виду. В родной деревне всегда косились на мои серебристые волосы. Потому знаю не понаслышке, каково это, когда судят твою внешность.

К тому же рот на затылке лишь формой напоминал губы. Так, мясистый нарост. Врожденная аномалия, которая, конечно, впечатляла. Но, в сущности, ничего особенного, как и цвет моих волос.

– У тебя небольшой природный дефект, не велика беда. Глупо и бессмысленно страдать и гнаться за убежавшей кошкой. Что сделано, то сделано.

– В Японии мальбуш[31] не просто гнался за кошкой, он ее съел.

И пока я в замешательстве смотрела на затылок подруги, чудовищные губы зашевелились, уголки задрожали и растянулись.

Меня будто огрели чем-то тяжелым. От ужаса мурашки пошли по коже. Кусок плоти, который я сочла мертвым, жив и здоров, и… даже плотоядно мне улыбался!

Прежде чем губы успели раскрыться и обнажить зубы, Наоко закрыла их тяжелой завесой волос.

Мертвенно-бледная, она повернулась:

– Мальбуш просыпается ночью, когда я подставляю его свежему воздуху, – сдавленным голосом сообщила девушка. – И поверь, эта картина не для слабонервных.

Лоб японки перерезали скорбные складки. Я вытащила дрожащую руку из-под одеяла и положила ее на руку Наоко: именно сейчас, как никогда, подруга нуждалась в поддержке.

– Когда я была ребенком, там, на затылке, нащупывалась маленькая шишка, о которой няня и не думала беспокоиться, – продолжила восточная красавица, словно отвечая на вопросы, которые я не осмеливалась задать. – Но однажды ночью, когда мне было лет десять, я почувствовала, как бугорок начал дрожать, двигаться… жить. С тех пор я отказалась от помощи няни, решив, что сама справлюсь с прической, и отослала прочь всех слуг отца. Я росла наедине с тайной. С мальбушем – злым ртом. Я назвала его так, потому что для меня он – абсолютное зло. Уверена: в детстве на мою кожу была пересажена мерзость!

С трудом сглотнув, я осторожно спросила:

– Ты хочешь сказать, что никто не знает? Даже твоя семья?

– Я единственный ребенок. Отец всегда был слишком занят дипломатической карьерой, чтобы заниматься мной. Мама умерла при родах от рук императорских врачей. Она заплатила свою цену Тьме, как и я.

Девушка рассказывала мне об официальных врачах японского двора, сравнивала их с врачами гематического Факультета. И те и другие использовали алхимию, чтобы беззастенчиво манипулировать Тьмой в своих интересах…

Когда чудовищный рот ожил, меня обдало порывом ледяного воздуха. Конечно же, то была могильная знаковая подпись Тьмы!

– У родителей долго не было детей. – Пламя камина отбрасывало неровные отблески на бледные щеки Наоко. – В качестве последнего средства отец попросил императорских врачей пролечить маму так, чтобы она родила. Любой ценой. Не знаю, каким опытам ее подвергли, но только она заплатила жизнью, а я родилась, как ты говоришь, с небольшим дефектом.

– Прости, я не знала.

Подруга усмехнулась:

– Эксперименты врачей в стремлении к новым открытиям часто приводят к рождению мерзких тварей. В Японии их называют yōkai – ёкай: монстры. Обычно их идентифицируют еще при рождении и сжигают без лишних слов. На Западе инквизиторы Факультета применяют тот же закон к плодам своих неудачных экспериментов. Ученые не утруждают себя угрызениями совести: для них цель всегда оправдывает средства. До сих пор мне удавалось ускользать из их сетей.

Вынужденное одиночество, отказ от помощи, недоверие к посторонним, отчаянная потребность в родственной душе, которой можно довериться… Сердце мое сжалось от сострадания и восхищения. Всего несколько недель, как я живу в Больших Королевских Конюшнях, но мне с большим трудом удается сохранить свою тайну. Наоко это делает всю жизнь!

– Ты не ёкай, – я крепко сжала ее руку. – Монстры – те, кто сжигает невинных детей.

Она разочарованно покачала головой:

– Ты так говоришь, потому что не видела, как открывается рот. Я тоже первые годы была в счастливом неведении. По ночам, чувствуя, как он оживал на затылке, понимала: мальбуш голоден. Я незаметно собирала остатки ужина, чтобы накормить его в уединении своей комнаты. Нескольких рисовых шариков и стакана молока тогда было достаточно, чтобы он успокоился. Потом стала прихватывать кусочки сырой рыбы и остатки шашлыка яки-тори, чтобы удовлетворить его растущий аппетит. Я старалась не обращать внимания на ужасные звуки чавканья и глотания за шеей. До той майской ночи, когда соседский кот забрался в мою комнату через полуоткрытое окно, вероятно, привлеченный запахом молока в миске, которую я оставила…

Черты лица девушки исказились. Она погрузилась в болезненные воспоминания.

– Именно его истошное мяуканье разбудило меня. Бедняжка дико выл, пытался вырваться, но не мог, потому что я крепко держала его. – Наоко, волнуясь, в свою очередь схватила меня за запястье: – Ты понимаешь? Я поймала его во сне, сама того не ведая! Вернее, это был мальбуш, который овладел моим разумом во время сна. Погрузил в сомнамбулическое состояние, чтобы удовлетворить свою прожорливость!

Наоко резко отпустила мою руку, оставив следы своих пальцев.

– В ужасе, вся покрытая царапинами, я выронила кошку. Несчастный убежал на трех лапках. Четвертая висела кровавым обрубком. Со стороны моего затылка доносился треск костей и хрящей. О! Этот грохот демонического жевания! Никогда его не забуду!

Подруга прикрыла ладонями уши, как бы заглушая звуки собственных воспоминаний, которые преследовали ее.

– В ту ночь мне стало ясно, что мальбуш жаждет свежей плоти, точно так же, как вампиры свежей крови. Я приняла решение больше не идти у него на поводу и перестала кормить. Но этого было недостаточно: соединенный с моим телом, мальбуш питался тем, что я съедала обычным путем. Поэтому я стала вегетарианкой, чтобы полностью лишить его мяса. Первые несколько месяцев были мучительными, я не спала по ночам. Мне приходилось несколько часов подряд прижимать подушку к шее, чтобы заглушить требовательное клацанье зубов. Он успокаивался только под утро, как все гнусные твари…

– О, моя бедная Наоко. Мне очень, очень жаль.

Вот в чем причина глубоких темных кругов под глазами восточной красавицы.

– Не могу представить, через что тебе пришлось пройти. Какую войну ты ведешь каждую ночь.

Слабая улыбка озарила ее лицо.

– Забавно: ты употребила то же слово, что и я. Да, борьба с мальбушем – это война. Как и во всех битвах, трудности – закаляют. Первые несколько схваток были страшными, хаотичными. Я ложилась спать в слезах, убежденная, что мне не вынести следующую ночь. Но со временем появилась уверенность. Я обнаружила, что вегетарианская диета ослабляет силы рта. Постепенно щелканье зубов становилось менее яростным, как будто отсутствие еды вводило его в некую летаргию. Ночами мне даже удавалось поспать несколько минут.

Наоко глубоко вздохнула. Лицо ее расслабилось: она снова держала эмоции под контролем.

– Если моя борьба с мальбушем – действительно война, то сейчас на линии затишье. Ночами, если рот начинает дрожать, я практикую медитацию, дожидаясь, пока он полностью онемеет. И только после этого ложусь спать.

Как заключительный аккорд к невероятному рассказу подруги в глубине «Гранд Экюри» раздался далекий звук колокольчика: сигнал, созывающий пансионеров на утренние занятия.

Ловким движением подруга убрала длинные пряди в компактный шиньон, умело закрыв спящего мальбуша. Лакированная шпилька закрепила этот кляп из волос.

– Ну вот, теперь ты знаешь мою тайну.

– Обещаю хранить ее так же бережно, как свою собственную.

Улыбка девушки стала чуть шире.

– Я бы не открылась тебе, если бы не была уверена в этом.

Она встала. Я удержала ее за руку:

– Подожди. Не уходи так быстро. Скажи, как тебе помочь? Ведь я могу что-сделать, правда?

В повисшей тишине слышалось потрескивание дров в камине.

– Отец долгое время настаивал на том, чтобы я приняла участие в «Глотке Короля», удостоилась этой высокой чести. Я отказалась под мнимым предлогом застенчивости. С тех пор он со мной очень холоден. Но правда в том, что сама идея отпить кровь Короля вызывает у меня гадливость. Ненавижу Тьму всем существом! Она оскверняет все, к чему прикасается! Воскрешает мертвых, покрывает плоть живых чудовищными опухолями. Даже прекрасное, невинное украшение природы – ароматные розы – превратила в вонючую погань!

Наоко вздрогнула:

– Не знаю, какой эффект произведет на мальбуша глоток королевской крови, насыщенной тьмагной. Разбудит его? Если тайну раскроют, мне конец: инквизиторы отправят прямиком на костер…

– Никто не узнает, – заверила я ее.

– Возможно. Придется быть крайне осторожной, когда через год я предстану перед Двором. Учитывая дипломатическое положение отца, не получится избежать этого. Как поведет себя мальбуш, окруженный бессмертными? Всей этой кровью… Тьмой? Во дворце, как никогда, мне понадобится друг. – Глаза Наоко мягко светились в свете пламени. – Не оставляй меня, Жанна. Не убегай, как Тристан. Вы были так близки, а потом он покинул тебя. Не поступай так со мной, умоляю. Останься рядом. Убей своего виконта де Мортанжа, если таково твое желание. Но останься в живых. Останься живой, ради меня!

К горлу подкатил ком. В первый раз Наоко просила о помощи. Она, кто всегда был рядом в трудную минуту, кто без колебаний спасал меня. И эту единственную просьбу подруги я не могла выполнить. Потому что не представляла, как можно выжить после покушения на Короля? Девушка не знала о безумном плане, даже не подозревала, что перед ней смертница.

– Что бы ни случилось, я навсегда останусь твоим настоящим другом, – ответила я, ощущая тяжелое бремя вины перед ней.

Подруга прошептала слова благодарности, прежде чем выпустить мою внезапно ослабевшую руку.

20

Угрызения совести

ДЕНЬ ПРОХОДИЛ В ТИШИНЕ, в теплом коконе старых гобеленов.

Каждые два часа швейцарский охранник, отвечающий за комнату кобылиц, стучал в дверь и заходил внутрь, чтобы подбросить несколько поленьев в камин. В полдень служанка принесла супницу с дымящимся бульоном и свежий хлеб, – то, что согрело меня изнутри. Я сумела поднести ложку ко рту без дрожи в руках, а вскоре боль отступила. Но по мере того, как спадала лихорадка, росло беспокойство.

Я злилась на себя за то, что не смогла открыться Наоко. Впервые за несколько недель в моей решимости убить Короля появилась трещина. До сих пор я убеждала себя, что мне нечего терять. На земле не осталось никого, кто имел бы для меня значение, и наоборот. Теперь же все изменилось. Мне не забыть доверчивых глаз подруги. Так же, как не забыть взрыв, разорвавший отца на части. Шпагу, перерезавшую горло маме. Меч, обезглавивший Валера. Рапиру, пронзившую Бастьяна! Я должна отомстить за них! Должна уничтожить того, кто стал причиной их преждевременных могил с крестами.

Еще одно обстоятельство мучило меня: Тристан. Вся школа поверила в то, что он сбежал. И только мне известна правда. Ведь это я попросила монстра-некрофага похитить его, а возможно, и убить! Хотелось бы выбросить эту мысль из головы и сосредоточиться только на мести, но у меня не получалось. Не получалось убедить себя, что Тристан – всего лишь обычная игральная карта, отпрыск знати, принадлежащий к вражескому лагерю.

В памяти всплыла мольба, с которой я обратилась к затворнику:

«Отшельник «Гранд Экюри»! Если ты меня слышишь: заставь Тристана де Ля Ронсьера молчать до конца месяца!»

А что, если существо заставило юношу замолчать… навсегда? Я ничего не знала о затворнике, кроме того, что он гулял по ночам и питался человеческими останками. Возможно, чудовище не пренебрегало и живой плотью?..

Я должна найти Тристана! Не для того, чтобы освободить его, нет. Не могу позволить себе такую роскошь, пока не отомщу за близких. Мне нужно только знать, жив он или мертв? Иначе неизвестность сведет с ума и отвлечет от главной цели.

* * *

– Сегодня вы выглядите лучше! – заметила мадам Тереза.

Она вошла в кабинет сразу же, как только за толстыми гобеленами старинные часы отбили четыре часа дня. Женщина положила чистую одежду на маленькую консоль у камина, подошла к окну и резким движением открыла шторы, впуская солнечный свет в комнату. После целого дня, проведенного в темноте, яркие лучи ослепили меня.

– Вечером после ужина с одноклассниками возвращайтесь в общежитие. Завтра снова будете на ногах. А через три дня сможете принять участие в битве за «Глоток Короля». Торопитесь, у вас три часа, чтобы собраться и одеться до наступления ночи.

…и до того, как проснется отшельник из «Гранд Экюри». Я должна пробраться в его логово до наступления сумерек. Если Тристан еще жив, то найду его именно там.

– Мне немного лучше, спасибо, мадам Тереза, – ответила я фальшиво дрожащим голоском. – Но я чувствую слабость. Думаю, еще одна ночь у камина пойдет на пользу. И если можно, то я бы предпочла не ужинать: меня все еще тошнит.

Женщина нахмурилась: непоколебимое чувство порядка требовало, чтобы я как можно скорее вернулась в строй. Но страх, что ее могут обвинить в пренебрежении к здоровью подопечной Короля, заставил уступить.

Я зашлась в мнимом приступе кашля, зажмурившись:

– Кхе… кхе… Боюсь снова заболеть…

Мое скромное лицедейство окончательно убедило женщину:

– Пусть будет так. Но только на одну ночь! Прекратите болтать и ложитесь спать. Я принесу отвар из трав после ужина.

Она резким жестом задернула шторы, обрывая разговор. Развернулась на каблуках и вышла, захлопнув дверь.

В голове начался обратный отсчет. Пансионеры ужинают в семь, значит, мадам вернется к восьми… Я должна успеть до ее прихода! Стук охранника в дверь будет сигналом к выходу.

Глядя на затухающий в камине огонь, я коротала минуты томительного ожидания. Когда догорело последнее полено, я бесшумно выбралась из кровати, сняла пеньюар и уложила его на одну из больших подушек, соорудив вместо себя тряпичную куклу. Надела на нее ночной чепец. Чтобы завершить иллюзию сходства, укрыла ее одеялом. Только после этого переоделась в платье, принесенное мадам. Аккуратно положила в карман трутовую зажигалку, мамины часы и прижалась к стене рядом с дверью.

Вскоре в шесть часов раздался звон городских колоколов, за которым последовали два осторожных стука в дверь. Я не отвечала. Ручка повернулась, дверь с легким скрипом открылась. Вошел швейцарский гвардеец, держа корзину, нагруженную поленьями. В темноте он окинул взглядом кровать с высокой подушкой. Заметив, что больная спит, легкими шагами направился к камину, чтобы подбросить дров. Воспользовавшись тем, что охранник повернулся спиной, я без промедления выскользнула в коридор.

В отличие от нижних этажей, на пятом нет ни дортуара, ни спальни, ни классной комнаты: он пустынен и безлюден. Я молча пересекла его, скользя в шерстяных чулках по холодному деревянному полу. Дошла до лестницы, ведущей на чердак. Там нашла комнатку с незаколоченным слуховым окошком. Северный осенний ветер ударил в лицо, когда я открыла его. Прикосновение к раме холодило пальцы. Я выбралась наружу. И застыла от открывшегося вида стены Облавы: в угасающем свете дня бесконечно длинные тени от высоких вампирических горельефов высвечивали мрачные детали.

Во время моей первой эскапады[32] по крышам я еще не знала, какие ужасы скрывались за этой крепостной защитой, но отныне они выжжены красным пламенем в моей памяти.

Я на четвереньках вскарабкалась по скользкой черепице, максимально прижимаясь животом к поверхности, чтобы меня не заметили. Десятки каминных труб, прогревающих Большие Конюшни, выпускали густой дым… кроме одной, самой массивной из всех. Я оказалась права: дымоход, ведущий в недра школы, не использовался, оставляя свободным проход для отшельника. Лестница, по которой я спускалась двумя месяцами ранее, была на месте. Я взялась за ее узкие перекладины и ступила в черные недра трубы, чувствуя лишь зернистую поверхность ржавого металла под пальцами и свое дыхание.

Время от времени нога в шерстяном чулке соскальзывала со ступеньки, и я с трудом нащупывала следующую. Медлить некогда: скоро стемнеет.

Когда я наконец коснулась земли, оказалось, что здесь, в подвалах, не так холодно. Температура держалась постоянной круглый год.

– Кто там? – раздался голос в кромешной темноте.

Голос Тристана!

Я пригнулась под плитой перекрытия камина. Сердце колотилось, разрываясь между чувством страха и облегчения.

– Это я, Диана.

Вытащив трутовую зажигалку, я прокрутила кремневое колесико. Крошечный огонек загорелся в темноте.

– Диана?

– Не двигайся. Я зажгу фонарь.

Неуверенно продвигаясь впотьмах, я наткнулась на край стола, осторожно ощупала поверхность в поисках лампы. Там были все те же предметы, что и два месяца назад: глиняный кувшин, металлическая кружка… и человеческие кости, расколотые для извлечения костного мозга!

Тристана можно было и не утруждать просьбой не двигаться: он был привязан к единственному стулу. Лодыжки и запястья выглядывали под толстыми, изъеденными молью одеялами, наброшенными на плечи.

Впервые со дня охоты мы посмотрели друг другу в глаза. Под длинными светлыми прядями взгляд пленника сверкал. Что именно он знал обо мне?

– На днях, в лесу… – пробормотала я, подыскивая слова. – Не знаю, что ты подумал, когда увидел…

– Прекрати, – резко оборвал он меня. – Нет времени на эти игры. Мы прекрасно знаем, что я видел. Шрам от кровопускания на твоей руке. Клеймо простолюдинки. Доказательство твоего самозванства в «Гранд Экюри». Ты солгала мне.

Тристан с ходу обрушил на меня лавину обвинений, не дав времени опомниться.

– Монстр, похитивший меня, скоро вернется. Днем он спит и просыпается ночью, судя по приглушенному перезвону колоколов, которые доносятся через дымоход. Я не слышал его голоса, не видел лица под капюшоном. Только эти обглоданные кости на столе. Еще подумал, уж не из преисподней ли его прислали? Но раз ты здесь, значит, имеешь к этому какое-то отношение, так?

Лазурные глаза Тристана блеснули:

– Признайся до того, как мне вырвут сердце: ты пришла освободить меня или оставить на съедение?

Лампа задрожала в моей руке.

– Я… я не думаю, что он тебя съест, – пролепетала я. – Кажется, он питается только трупами. Как… как упырь.

– Что ж, успокоила: он будет ждать, когда я сдохну, прежде чем продегустировать.

– Я не могу освободить тебя, Тристан! Не могу рисковать своим шансом на победу. Не сейчас. Не раньше «Глотка Короля».

Юноша вызывающе поднял подбородок и отбросил волосы назад, обнажая шрам:

– И после ты прикажешь своему демону отпустить меня? Думаешь, что, как только окажешься при Дворе, моя болтливость не достигнет ушей Короля? Ты очень наивна, если веришь, что Нетленный проявит снисхождение к простолюдинке, узурпировавшей место оруженосца…

Он прищурил глаза:

– …если только не планируешь делать карьеру при Дворе?

Его проницательность поражала.

– Не знаю, что ты себе придумал, но у меня нет выбора! – Я развернулась. Живот свело от безысходности.

– Подожди! Дай мне хотя бы воды. Уже несколько часов мучает жажда.

Я поставила фонарь на стол, дрожащей рукой взяла кувшин, наполнила железную чашку до краев. Подойдя к юноше, поднесла ее к сухим губам. Губам, которые недавно страстно целовала. Неожиданно Тристан сбросил с себя куски веревки. Левой рукой обнял меня за талию, резко притянув к себе, а правой прижал острое лезвие к моей шее. Оказавшись в его власти, я опустилась на колени юноши, прижалась к его груди.

– Если позовешь своего монстра, я нечаянно перережу тебе горло, – прошептал Тристан на ухо. – Ты меня слышишь, Диана? Если это твое настоящее имя.

Я попыталась вывернуться, но железная хватка удерживала меня. Малейшее резкое движение, и лезвие с легкостью проткнет шею.

– Существо в капюшоне совершило ошибку, оставив ложку на столе, – продолжал Тристан. – Ушло несколько часов на то, чтобы, раскачиваясь на стуле, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром придвинуться к столу. И еще несколько, чтобы искалеченной рукой обточить ложку о стену. Это долгая работа, но она того стоила. Ведь «настоящий охотник должен полагаться только на себя». Верно?

Какая жестокая ирония! Тристан слово в слово повторил мои слова, сказанные ему во время охоты. А я, фальшивая Диана, оказалась в том же положении, что и настоящая баронесса: перед лезвием ножа!

– Когда ты появилась, я как раз разрезал веревки на подлокотниках, – прохрипел Тристан. – Оставались ножки. Но это займет всего несколько минут, как только закончу с тобой.

– Мое исчезновение вызовет подозрения. Монфокон объявит поиски.

– Ха! Если он будет искать тебя так же, как и меня, то твой труп превратится в пыль прежде, чем снова увидит свет. Если только домашний упырь не сожрет его первым.

– Мои останки могут оказаться в пыли или в брюхе упыря. Но мой дух будет преследовать тебя до конца жизни, мерзавец! Свобода или смерть!

Выкрикнув мамин девиз в полный голос в первый и последний раз в жизни, я испытала дикую радость. Глубоко вздохнула, чтобы выкрикнуть последнее проклятие, прежде чем клинок юноши заставит меня замолчать навсегда… Но в этот момент руки Тристана разжались.

– Иди, – сказал он.

Я отпрыгнула в сторону. Он не стал меня удерживать. Металлический звук звонким эхом раздался в пещере: Тристан бросил заточенную ложку к моим ногам. Я схватила ее и развернулась, не понимая, что происходит.

– Почему?

– Потому что, возможно, я не мерзавец, как ты выразилась. Потому что, если к твоему горлу приставлю нож, ты не поверишь в то, что скажу. Хотя, несомненно, слушать будешь внимательнее.

В отблеске лампы лицо Тристана озарилось необъяснимой надеждой.

– Я часто говорил тебе, что мне не нравится Двор. И ты тоже признавалась в этом. Ты ненавидишь его всем сердцем, правильно? И готова на все, чтобы уничтожить его. Как и я.

Юноша глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

– Помнишь последние слова, что я сказал на охоте перед тем, как ты поцеловала меня?

– Не понимаю, к чему ты клонишь…

Воспоминания о нашем коротком побеге, о самом счастливом моменте, который я пережила в Версале, нахлынули на меня с новой силой: освежающая прохлада воздуха, мускусный запах лошадей, пылающий взгляд Тристана. И та фраза, которую я задушила поцелуем, не обратив на нее внимания.

– Пощадить оленя… ради свободы или любви? – растерянно произнесла я.

Схожесть фраз поразила меня:

Свобода или любовь…

Свобода или смерть…

Я словно вернулась на ужин в тот вечер, когда познакомилась с Тристаном. В самый разгар словесного поединка. Наши странные отношения зародились из каламбуров… Как я могла пропустить тот, который он произнес на берегу реки!

– Я сразу заметил, что ты – другая. Ты отличаешься от остальных. Смелый выпад против Эленаис за ужином, а после побег из заключения… Моя интуиция подсказывала, что ты из той же породы, что и я: бунтарка, выступающая против авторитетов. Я догадывался: ты тоже приехала в Версаль с секретной миссией. Но не мог спросить напрямую. Вдруг ошибаюсь? Поэтому искал сближения. Использовал любую возможность быть рядом. Добывал сведения о твоем таинственном прошлом… Но тщетно.

Сладкая горечь охватила сердце. А я верила, что жонглировала чувствами Тристана, подпитывала его интерес к себе. Тогда как он играл в те же игры со мной. Не рой другому яму!

– На охоте в лесу я решил рискнуть, замаскировав девиз Фронды. – Голос юноши вибрировал.

Заостренный кусок металла задрожал в руке. Фронды? Туманной организации, о которой я никогда бы не узнала? И теперь она передо мной в облике Тристана де Ля Ронсьера? Разум споткнулся, восстал, с трудом отождествляя светлое лицо молодого шевалье с темным заговором, поклявшимся уничтожить Вампирию. Но всего несколько недель назад я и представить себе не могла на этом же месте лицо мамы.

– Ты состоишь во Фронде? – запинаясь, спросила я.

Он кивнул. Светлые локоны мягко качнулись в темноте.

– С самого начала. Как и вся моя семья в Арденнах. Мы сыты по горло гнетом Нетленного! Невыносимое давление, которое королевская десятина оказывает на народ… Мерзкое подчинение, которое вампирическая аристократия навязывает мелкому дворянству… Преступления и доносы Факультета… Франция задыхается от вечной жизни бессмертных Версаля!

Напряженное лицо Тристана – словно зеркало моей души. Я видела в нем ту же ненависть, которую сама испытывала к кровопийцам.

– Я солгал в тот вечер, когда сказал, что мать отправила меня ко Двору представлять семью Ля Ронсьер. Причина, по которой я должен во что бы то ни стало вступить в смертную гвардию тирана, иная. Не для того, чтобы служить ему. Для того, чтобы…

– …вонзить кол в его сердце, – закончила я за него фразу.

Улыбка растянула бледные от холода губы юноши.

– Я так и знал! – обрадовался он. – Поэтому ты тоже здесь! На охоте у реки я интуитивно почувствовал, что ты тоже член организации. Признаюсь, увидев твои следы, забеспокоился. Как открыть важную тайну девушке, о которой ничего не знаешь?

– Разве то, что я простолюдинка, не убедило тебя?

– Не все простолюдины восстают против Короля. Далеко не все. Некоторые, как мадам Тереза, даже являются его самыми ярыми сторонниками.

Я замолчала, вспомнив мадам и бедную Туанетту.

– Но теперь – прочь сомнения! – воскликнул Тристан. – Овернская часть Фронды отправила тебя в Большие Конюшни, верно?

Я опустила оружие:

– Я ничего не знаю о Фронде. Вся моя семья была ее частью. И все они убиты. Те головы, что ты, должно быть, видел на главных воротах… Они принадлежали им… Отец, мать и два старших брата! Никто не посылал меня в школу. Мной двигала исключительно месть!

– Это судьба! Я верю! – горячо отозвался юноша. – Судьба выбрала нас. Тебя и меня! У нас в два раза больше шансов победить, а значит, в два раза больше шансов уничтожить Нетленного. Вместе мы положим конец тирании Короля Тьмы!

В ответ на слова Тристана из камина донесся отдаленный звон, похожий на сигнал тревоги: набат!

Внезапно осознав, что времени в обрез, я кинулась помогать пленнику распутывать узлы на ногах.

– Быстрее! Скоро наступит ночь, а вместе с ней проснется тот, кто живет в этих стенах.

– Кто он? – спросил Тристан, пока я развязывала последние веревки.

– Я знаю не больше, чем ты. Несколько раз он, кажется, хотел помочь. Но… некоторые его поступки остаются загадкой.

Как бережно зашитые головы моих близких. Боюсь думать, что он сделал с ними потом.

– Ясно одно: мы должны бежать без промедления.

Я сбросила с Тристана одеяла и подтолкнула его к камину. Но он, не удержавшись на ногах, схватился за мое плечо. Его обездвиженные в течение нескольких дней ноги затекли.

– Быстрее, Тристан, – поторопила я его, пропуская первым на лестницу. – Вперед!

По мере того как мы поднимались по перекладинам, воздух становился холоднее, а свист северного ветра сильнее. Почудилось, как под нами раздался еще один свист. Из пещеры, которую мы только что покинули. Свист возмущения и ярости!

Запыхавшись, мы выбрались на крышу в кромешной тьме.

– Сюда! – прокричала я, потянув парня вверх по наклонной поверхности к световому окошку. – Держись за меня и будь осторожен, чтобы не поскользнуться!

Облака закрыли луну. Мои чулки скользили по плитке, на которой уже успела образоваться тонкая пленка инея. Но я не обращала внимания. Грохот из дымохода позади нас пугал больше: массивное тело карабкалось на полной скорости, заставляя перекладины злобно трещать!

Наконец мы добрались до маленького окошка, которое я оставила открытым.

– Иди первым! – прокричала я. Сердце мое бешено колотилось.

– Но ты…

– Немедленно!

Юноша устремился в узкий проем, белая рубашка надулась на ледяном ветру. Я бросилась за ним в клетушку и захлопнула окно с такой силой, что стекло в раме зазвенело.

– Это был он? – обессиленно спросил Тристан.

– Думаю, да.

После завываний ветра и стука наших шагов по черепице тишина в крошечной каморке оглушила.

– Давай не будем оставаться под крышей, – пробормотал Тристан. – Монстр обладает демонической силой. Я ничего не смог сделать, когда он поднял меня во сне той ночью.

Мы заспешили по коридору к лестнице, ведущей на нижние этажи. Я замерла на пороге, осознавая, что сейчас наши пути разойдутся.

– Ужин, наверное, закончился. В кабинете кобылиц для меня приготовлена постель, чтобы я могла оправиться от лихорадки, подхваченной на охоте. Мне совершенно необходимо обмануть стражу и вернуться до прихода мадам Терезы.

– Ты везде проскальзываешь, как проворный горностай, – прошептал Тристан.

Я застыла в изумлении:

– Мой брат Бастьян называл меня лаской. Похожим на горностая зверьком, только менее царственным.

– Мама сравнивала меня с дикой рысью, потому что я предпочитаю бродить по лесам один, а не в стае. Факультет, вероятно, объяснил бы долгие прогулки верхом избытком черной желчи. Но одиночество бывает сладостным, как чистый ручей, возле которого можно отдохнуть и восстановить силы.

– Прекрасно понимаю тебя.

– Мы – пара, ты и я. Два свободных зверя, вырванных из просторных лесов и брошенных в клетку Версаля. Раненые животные: я со шрамом на щеке, ты с проколами на коже. Но именно раненые звери – самые хитрые. Сегодня я совершу диверсию: спущусь первым и прикинусь мертвым. Охранник отнесет меня в мужское крыло, оставив проход для тебя свободным.

В сумраке коридора я едва могла различить силуэт Тристана. Его теплое дыхание согревало кожу.

– Как ты объяснишь то, что с тобой произошло?

Я испытывала чувство вины за то, что ему пришлось испытать.

– Сделаю вид, что тоже заболел после охоты. Кто знает, какие миазмы и скверны обитают в реке, которую мы перешли? Объясню, что очнулся на чердаке в женском крыле после нескольких ночей бреда. Спишу это на лихорадку и лунатизм.

– Когда мы снова поговорим?

– Единственная возможность за ужином. Надо соблюдать осторожность, потому что ты присоединяешься к нам.

– К нам? Ты хочешь сказать, вас много?

Тристан кивнул:

– Фронда планировала нападение в течение нескольких месяцев. Во Двор проникли придворные, сторонники движения. Сообщники спрятали оружие в усыпальнице Короля. В комнате, где он был трансмутирован три века назад, где проводит дни в саркофаге и где каждый год совершает ритуал «Глоток Короля». Два кандидата-победителя останутся с Нетленным наедине, без охраны и придворных. Уникальный случай! В нижней правой части камина находится раздвижная панель, та, что с лепниной в виде головы льва. В этой нише спрятан кол из дуба – самого эффективного дерева против вампиров. И меч из серебра – металла, которого они боятся больше всего. Оружие будет в моем распоряжении, если я стану победителем. И ты тоже сможешь им воспользоваться.

Глаза Тристана пылали.

– Представь себе: через неделю я воткну кол в сердце деспота, а ты перережешь ему горло. Ты и я, мы вместе убьем Короля! Тирания будет уничтожена с помощью нашей… любви.

Героический образ вдохновлял. Слово «любовь» согревало.

– Делая попытки сблизиться в последние несколько недель, я думал, что изучал потенциального союзника. Но обнаружил нечто большее…

Я кивнула. Я ведь тоже хотела использовать парня в своих целях. Но в конце концов чувства одержали вверх над расчетливостью.

Я взяла его ледяную руку в свою.

– Извини. Прости, что обратилась к этому… существу. Я боялась, что ты выдашь меня.

– Не извиняйся. Если б кто-то поставил под угрозу мой план убийства Короля, я бы поступил так же. Долг превыше всего. Ты поступила благородно.

– Я простолюдинка, Тристан.

Юноша сделал шаг ко мне. Его лицо, скрытое тенью, было совсем близко.

– Я говорю о благородстве сердца. Без титулов и условностей. Всего того протокола, в который этикет хотел бы заключить смертных. И я, если позволишь… Люблю тебя еще больше за это, Диана.

– Жанна, – возразила я, не желая слышать из его уст чужое женское имя. – Жанна Фруаделак.

Тристан мягким движением прикоснулся к моим седым прядям, спутанным от ветра.

– Жанна… – повторил юноша с восторгом. – Мой серебряный горностай. Который бегает по крышам и повелевает чудовищем, живущем в подземелье… Мать утверждала, что выбрала меня, потому что я – самый храбрый из братьев. Тот, кто осмелился пойти на медведя. Но, думаю, причина в том, что я – самый независимый в семье, способный выполнить миссию безукоризненно. Только и мне страшно… Медведь ушел без единой царапины, оставив на моем лице шрам. Нетленный в тысячу раз опаснее дикого зверя. Когда придет время встретиться с ним лицом к лицу, хотелось бы быть столь же смелым, как ты.

Мы стояли на вершине маленькой лестницы под чердаком, словно два хищника перед охотой на краю огромной и неизвестной долины. Моя голова закружилась, чувства обострились. От страха кожа покрылась мурашками. Волнение убыстряло стук сердца. Я ощущала тепло, разлившееся по телу. Тристан назвал его пламенем любви, которая разгорелась без нашего ведома.

Губы Тристана приблизились к моим, трепещущим. Мы слились в поцелуе. И я наконец перестала дрожать.

21

Джига

«Я – ЧЛЕН ФРОНДЫ», – радостно напевал внутренний голос, когда я открыла глаза.

В животе затрепетали бабочки при воспоминаниях о Тристане и нашем жарком поцелуе. Лихорадки больше не было, только прилив сил и бодрость. Словно боевой дух друга и наших бесчисленных сторонников, которых, как оказалось, немало в кулуарах Двора, передался и мне. Откинув толстые одеяла, я и себя ощутила бабочкой, готовой выпорхнуть из кокона.

Мама, папа, Валер, Бастьян! Посмотрите на меня: я иду по вашим стопам. Я состою во Фронде!!!

До сих пор я и представить себе не могла, что смогу выжить после нападения на Короля. Считала, что слово «свобода», выгравированное на крышке карманных часиков мамы, лишь мираж. Но теперь мечты о жизни «после» захватили меня. Жизни, свободной от десятины, запретов о невыезде и комендантского часа. Я представляла нас с Тристаном верхом на лошадях в бескрайних лесах и в далеких землях, о которых он мне рассказывал и куда я всегда стремилась поехать. Его одиночество, встретившись с моим, перевернуло все с ног на голову.

За завтраком имя Ля Ронсьера было у всех на устах. Рефекторий гудел слухами о его возвращении. В отсутствие какого-либо другого внятного объяснения его двухдневного отсутствия рассказы о лунатизме, похоже, убедили всех.

Какая-то часть меня хотела поделиться с Наокой, но я поклялась Тристану молчать. Так безопаснее для него, для меня и даже для подруги. У нее с мальбушем и помимо нас достаточно тайн.

В конце дня, после вечернего умывания, я побежала по главной лестнице вниз, сгорая от желания поскорее увидеться с Тристаном в парадном зале.

Голос за спиной остановил меня:

– Диана?

Я резко обернулась.

Поппи. Тоже рано пришла на ужин… Или следила за мной?

– Надеюсь, тебе лучше, – прошептала англичанка.

Впервые со дня охоты, после подчеркнутого игнорирования, она вдруг заговорила со мной. Не хочу знать, что побудило ее. Осталось несколько дней до «Глотка Короля», и все мое внимание должно быть сосредоточено на единственной цели.

– Все в порядке, – сдержанно ответила я. – Еще есть насморк, но он скоро пройдет.

– Та река, должно быть, полна ядовитых миазмов, которые заразили вас с Ля Ронсьером. Как подумаю про лунатизм… Безумие то, что с ним произошло!

– Безумие, да. Но теперь ему лучше, и мне тоже.

Я бы предпочла не говорить о Тристане. Зачем вести пустой разговор, где можно случайно сболтнуть лишнего.

Но Поппи продолжала:

– Мне жаль, что я вела себя так. Когда ты увидела кровь на моем платке, я испугалась…

– Чего? Я не вампир и не собиралась бросаться на него, чтобы заглотнуть целиком.

Я повернулась, чтобы уйти, но девушка потянула рукав моего платья из дамаста.

– Эй, осторожнее! – вскрикнула я. – Все же подарок Короля!

Конечно, мне плевать на платье. Но Поппи могла порвать нежную ткань рукава и обнажить мои шрамы. Она потащила меня под парадную лестницу в укромное место, где хранились ведра и метлы. Здесь мы были защищены от посторонних глаз.

– Я боялась, что ты выдашь меня. Просто холодела от страха. Скажи, ты кому-нибудь рассказала?

В полумраке ее глаза беспокойно сверкали. Она выглядела бледнее, чем раньше. Ни румяна, ни черная подводка больше не могли скрыть бескровную кожу. Очевидно, одноклассница глубоко страдала.

– Никому, – успокоила я.

Черты лица англичанки слегка расслабились, и она наконец выпустила мой рукав.

За стенами школы раскаты набата возвестили о наступлении ночи.

– Спасибо, darling. Я бы предпочла, чтобы учителя не знали, что у меня туберкулез.

Она произнесла название болезни еле слышно, как постыдную тайну. Туберкулез? Я слышала об этом ужасном недуге, разъедающем легкие. На Крысином Холме жители с подобной хворью считались изгоями. Только отец проявлял сострадание к ним, облегчая симптомы легочным порошком, за неимением других средств. Я считала туберкулез болезнью бедняков, а не богатой знати.

– Ты уверена? – пробормотала я, вспомнив хронический кашель девушки, ее бледную кожу и кровавую мокроту, которую она скрывала от всех.

Она кивнула, качнув высоким шиньоном:

– Вся моя семья болеет. У нас не осталось ничего, кроме звучного имени. Наш замок Каслклифф в глубине графства Камбрия ветшает. Зажатый в коридоре скал между Шотландией и Ирландским морем, он совсем заплесневел от влажности. Потому что стоит на болотистой почве, откуда исходит чумное зловоние, заражающее мой народ на протяжении многих поколений.

На глазах одноклассницы навернулись слезы:

– Проклятая хворь уже забрала двух моих старших братьев…

Я потеряла дар речи: параллель с моей собственной жизнью поражала.

В этот момент над головами раздалось цоканье каблучков и шум разговоров: девушки спускались по парадной лестнице на ужин.

В холодной мраморной нише, где мы спрятались, это многоголосие отдавалось эхом. Зевота от усталости после долгого учебного дня; волнительное ожидание встречи с юношами; тревога по поводу приближающихся отборочных испытаний; резкие наставления мадам Терезы… Все это вихрем пронеслось над нами.

– Мои родители, наверное, думали, что я долго не протяну, когда окрестили меня Прозерпиной, – продолжила англичанка, как только на лестнице вновь воцарилась тишина. – Уверенные, что я умру до своего восемнадцатилетия, они назвали меня в честь той девушки, которую забрал в свое царство бог мертвых Плутон. Если бы ты только знала, как я ненавижу это имя!

Обведенные темными тенями глаза зажмурились.

– Поэтому предпочитаю имя Поппи. Тебе известно его значение?

– Ээ… Вроде бы цветок? – вспомнила я мамины уроки английского. – Ээ… Ромашка?

– Мак. Сорняк, который вопреки всему растет на окраинах лугов и пустырей. Там, где его не ожидают увидеть. Цветок с кроваво-красными лепестками, как пятна на моих носовых платках. Хрупкий, но живучий. – Поппи взяла мою руку и крепко сжала ее. – До сих пор я сопротивлялась богу мертвых всей силой духа. Братья ушли к нему раньше меня. И хотя я обожала их, все же не хочу присоединиться к ним так скоро. Потому что люблю жизнь. Люблю страстно!

Какая трагедия! Жизнерадостность Поппи неожиданно разбилась вдребезги на моих глазах. Ее гортанный смех, блестящее остроумие, яркий макияж, провокационные наряды, авантюрные романы. Она хотела все успеть. Бежала наперегонки со временем… Со смертью.

– Поэтому я усердно учила французский. Lingua franca – язык общения Магны Вампирии и паспорт в мир. Я вызвалась представлять Англию в Версале, чтобы сбежать из Каслклиффа, чтобы выиграть «Глоток Короля», чтобы успеть вылечиться до того, как умру.

– Да, я слышала: кровь Нетленного продлевает молодость тех смертных, кто попробовал ее…

– …а еще говорят, что его кровь – панацея от всех болезней, – возбужденно добавила Поппи. – После службы у Короля я покину Версаль и его помпезность на палубе корабля, плывущего в Америку, вдыхая морской воздух всей грудью. Уеду далеко от замка Каслклифф и его миазмов.

Глаза девушки лучились, когда она рисовала картины фантастического будущего.

– И, конечно, в объятиях Зашари, моего прекрасного американца… Будет жаль, если умру, не успев прожить с ним свою историю.

Из ее пораженных туберкулезом легких вырвался протяжный хриплый вздох.

– В течение многих лет я научилась скрывать симптомы с помощью жвачки с морфином. Она успокаивает кашель и облегчает боль. Но с каждым месяцем одышка сильнее. А в последние несколько недель в кашле появилась кровь. Если Главный Конюший узнает о моем состоянии, то, несомненно, запретит участвовать в соревнованиях или попросит Факультет позаботиться обо мне. А я бы этого не хотела! Знаешь, что говорят об этих змеях в гофрированных воротничках? Их дрянные лекарства хуже хвори!

Она разразилась характерным сардоническим смехом, а едва успела остановиться, как зашлась в неистовом кашле.

За окнами воцарилась ночь. Люстры коридора отражались в матовом стекле, заставляя сверкающие глаза Поппи пылать.

– Я тронута тем, что ты доверилась мне. Обещаю, что сохраню твою тайну. Что касается «Глотка Короля»…

– Я не прошу тебя отказаться, – прервала меня англичанка. – Знаю, мы соперницы. И так будет до 31 октября. Я поделилась с тобой не для того, чтобы разжалобить. Наоборот, я прошу о честной игре. Бороться, не используя мой секрет, не нанося удар в спину.

Ее темные глаза заглянули прямо в душу.

– Я чувствую, что в тебе, в отличие от богатой выскочки Эленаис, есть настоящий кодекс чести. Ты защитила бедную служанку, которой пустили кровь. Это красноречивее всех доказательств. Рыцарские ценности на протяжении веков откладывались в благородной крови Гастефришей так же, как у Каслклиффов.

Поппи ошибалась, говоря о «благородстве» моей крови. Впрочем, рыцарские ценности, которыми она гордилась, не мешали дворянству эксплуатировать «четвертое сословие».

– Обещаю еще раз: со мной твой секрет в безопасности, – сказала я, опустив глаза. – Пойдем в парадный зал, пока мадам Тереза не увидела, что нас нет, и не устроила сцену.

Поппи кивнула и положила мне на ладонь маленький шелковый мешочек:

– Это жевательные шарики с морфином. Отлично помогают при кашле и помогут снять последние симптомы. Только осторожно: морфин – мощное седативное средство. Можно жевать не больше одного комочка каждые четыре часа, иначе потеряешь сознание.

Я молча взяла пакетик. Как дочь аптекаря, я слышала про морфий. Отец рассказывал, что это редкое болеутоляющее средство, в тысячу раз эффективнее, чем кора белой ивы… но и в тысячу раз опаснее. В нашей аптеке было всего несколько драгоценных граммов, которые использовались только для самых тяжелых больных. И всегда крайне экономно.

Те, кто употреблял морфий каждый день, вскоре не могли обходиться без него. Кто бы мог подумать? Поппи, гордая амазонка, чьей независимости позавидовали бы многие, на самом деле рабыня наркотика!

* * *

Сердце мое затрепетало, когда я увидела Тристана. Стулья вокруг его стола были заняты. Сегодня судьба, к сожалению, не свела нас вместе. Тем не менее сам факт его присутствия наполнял меня радостью.

Он тоже мне улыбнулся. Вчера в темноте ночи я не заметила, но сегодня, при ярком свете, поняла, насколько пагубно повлияло на него затворничество. Лицо, обрамленное светлыми прядями, осунулось и стало бледным. Шрам на щеке выделялся пуще прежнего.

Разговор соседей по столу в такт танцевальным па тарелок и слуг не увлекал меня. Пансионеры соревновались друг с другом в манерах и остроумии, демонстрировали владение искусством куртуазности и светской беседы. Целый час я вынуждена была терпеть этот пустой треп, в то время как мое сердце рвалось к одному-единственному человеку в мире.

Наконец Барвок торжественным жестом правой руки разрешил всем встать.

Мы с Тристаном прошли мимо друг друга, едва коснувшись руками. Всего лишь несколько драгоценных мгновений, выхваченных из суматошного темпа «Гранд Экюри». Горстка секунд, украденных из-под носа учителей и студентов, не знающих о договоре, который нас связал. Но эти секунды стоили ожиданий целого дня.

Тристан успел прошептать несколько слов:

– Есть новости, прекрасный горностай. Завтра вечером на уроке вампирического искусства будет больше времени, чтобы поговорить.

С этими словами он влился в группу юношей.

* * *

В последний день перед экзаменами напряжение достигло своего пика. Несмотря на нетерпение снова увидеть Тристана, я сосредоточилась на уроках. В классе царила мертвая тишина. Все девушки думали только о конкурсе.

Я была, как никогда, решительно настроена на победу. И старалась усвоить всю доступную информацию, чтобы увеличить свои шансы.

Тонкости куртуазного искусства представляли наибольшие трудности. В течение четырех часов Барвок заставлял нас снова и снова повторять манеры поведения за столом. Экзамен по куртуазному искусству состоится завтра в форме официального ужина, на который прибудут специально приглашенные придворные из дворца.

– Нас почтит присутствием графиня Вильфорж, известная при дворе под шутливым прозвищем «мадам Этикет», – объявил Барвок. – План рассадки составлен ею лично. И она сама выступит арбитром, чтобы определить победителей: шесть девушек и шесть юношей. Ужин состоится не в семь, как обычно, а в девять часов, – время, наиболее удобное для повелителей ночи. Рекомендую подкрепиться легкими закусками, которые слуги принесут в ваши дортуары перед ужином. Кофе поможет оставаться бодрым в компании бессмертных. Этот напиток поистине лучший союзник в ночных увеселениях. Двор потребляет его в значительных количествах. А перекус на время снизит аппетит: лучше прийти к ужину не слишком голодными. Нет ничего более вульгарного, чем бросаться на еду, как дикие варвары! – презрительно заключил генерал.

Во второй половине дня я сконцентрировалась на том, чтобы заставить Тайфуна выполнять сложные трюки. Я чувствовала, что мои поводья закреплены не так хорошо, как у других, более опытных всадников. Но конь исправно выполнял все повороты и смену ног, будто угадывал мои мысли. Хочется верить, что так же будет и послезавтра, когда придет время исполнить Карусель перед Двором!

Вечером, после ужина, мадам Тереза, хлопнув в ладоши, приказала слугам и лакеям вынести столы из парадного зала.

– Дамы и господа! Встаньте в пары для последнего занятия по вампирическому искусству. Сегодня вас ждет неутомимая джига!

Маленькие глазки управляющей блестели от возбуждения.

Без лишних слов я направилась к Тристану сквозь толпу пансионеров, где каждый лихорадочно искал себе партнера. К юноше давно возвратился здоровый цвет лица. Серый шелк пиджака ловил блики люстр. Но ему не нужны роскошные одежды, чтобы сиять. Сердце его простое и дикое, как и мое. Он – житель лесов и полей, которого Двор никогда не сможет запереть в золотой тюрьме.

– Дорогие пансионеры! Надеюсь, все в форме, – прозвучал резкий голос Люкрес. – Как и все хорошее, неутомимая джига вызывает быстрое привыкание и таит смертельную опасность. Многие придворные, танцуя ее, ушли из жизни. Но, по крайней мере, с улыбкой на лице!

Я оглядела помещение. После того, как его освободили от мебели, оно превратилось в огромную бальную залу. Натертый воском, блестящий, словно зеркало, пол отражал сияющие хрустальные подвески огромных люстр.

Впервые два оруженосца сняли свои темные боевые одежды, сливающиеся с темнотой.

Люкрес блистала в шелковом из алого муслина платье до пола, воротник которого украшали великолепные рюши из перьев красного ибиса. Фурия была похожа на величественную и смертоносную хищную птицу.

Светлый бархатный жюстокор Сураджа с воротником-стойкой по индийской моде подчеркивал медный оттенок его кожи. Тюрбан, достойный махараджи, украшал опаловый эгрет[33], переливающийся сотнями разноцветных искр.

Оруженосцев сопровождала группа музыкантов, одетых как гробовщики. Над черными ливреями бледнели лица с впалыми щеками.

– Неутомимая джига – один из самых популярных танцев в Версале, – продолжила Люкрес. – Не такая техничная, чем менуэт, но интимнее, чем куранта. Победители «Глотка Короля» исполнят ее в галерее Зеркал. Рассматривайте сегодняшнее занятие как репетицию.

Она повернулась к похоронному оркестру.

– «Скрипки Короля» удостоили нас своим присутствием. Говорят, настоящие артисты должны жертвовать всем ради искусства. Если итальянские кастраты отказываются от мужественности, чтобы сохранить чистоту голоса, то «Скрипки Короля» прощаются с молодостью ради волшебных звуков музыки!

Описывая очередную извращенную утонченность Двора, фурия, кажется, упивалась ею, смакуя блестящими гранатовыми губами. Сурадж, напротив, не отрывал темных глаз от пола.

– Вы узнали хмельное очарование вампирических роз. Пришло время познакомиться с чарующими звуками вампирических скрипок – чудом, созданным Тьмой! Каждый инструмент изготовлен из кленового дерева, которое ежедневно на протяжении двадцати лет поливается кровью музыканта. Таким образом дерево растет вместе с человеком и постепенно забирает жизненные силы последнего. Скрипичный мастер, сертифицированный Факультетом, вырезает из драгоценной древесины уникальную скрипку. На ней может играть только тот музыкант, который питал дерево своей кровью. Конечно, скрипачей ждет преждевременная смерть. Но уверяю вас: магические звуки, которые они извлекают из своих инструментов, стоят того!

Люкрес ослепительно улыбалась, оглядывая несчастных скрипачей, готовых заплатить высочайшую цену за эфемерное удовольствие.

– Неутомимая джига очаровывает настолько, что никто не может устоять перед ее звуками. Даже самые жалкие танцоры становятся виртуозами. Вы забудете о времени, о пределах своего тела, которое иногда не выдерживает. Сегодня скрипки не будут играть всю ночь. Часа достаточно, чтобы вы почувствовали вкус волнующих удовольствий Двора.

С этими словами девушка подошла к Сураджу, своему спутнику на вечер. Очевидно, они уже исполняли неутомимую джигу перед Двором год назад.

Фурия обхватила плечо партнера движением собственницы, которое поразило меня. Нетрудно догадаться: жестокая воительница положила глаз на мрачного индийца! Вот почему она жестоко издевалась над Рафаэлем. Ее мучила жгучая ревность.

– Музыка! – подала сигнал скрипачам девушка.

Оркестранты, которым не было еще и тридцати, медленно подняли дрожащие старческие руки. Как только смычки коснулись струн, музыканты преобразились: сгорбленные плечи распрямились, мертвенные лица обрели румянец. Скрипачи стали единым целым с инструментами-монстрами, высосавшими из них молодость. Название «Скрипки Короля» сводилось именно к этому: люди-скрипки, гибриды из плоти, дерева и струн.

Сурадж и Люкрес открыли бал, увлеченные танцем и ускоряющимся темпом мелодии. Они кружились, скользя по сверкающему полу, отражаясь в движениях друг друга, словно в зеркале. Казалось, что вокруг них больше никого и ничего нет.

Мои ноги бесконтрольно задергались, будто попали в мертвую зыбь. Тристан тоже ожил. Его движения повторяли мои с неестественной точностью.

– Я… я не знаю, как танцевать джигу, – растерялась я.

– Я тоже не эксперт, – пробормотал он, нахмурив брови, ошеломленный ситуацией. – Но кажется, музыка знает, что делать.

И правда: мои ноги изящно касались ног партнера, не наступая на них.

Туфли с волшебной грацией плыли по полированному полу. Запястья легко поднимались в воздухе, словно послушные руки марионеток. Внезапно мышцы под юбками напряглись, и я поднялась в воздух, выделывая невероятные антраша. Тридцать старцев дружно взлетели вместе со мной. На мгновение бальная зала погрузилась в невесомость. Все повисло в воздухе, перенасыщенном мелодией: длинные, завитые волосы, свободные, струящиеся платья, расшитые жюстокоры. И тут же шестьдесят туфель резко приземлились только для того, чтобы продолжить адский танец.

– Изумительно! – прошептала я Тристану в тот самый момент, когда музыка прижала меня к нему.

– Отвратительно! – в тон мне ответил он прежде, чем джига разлучила нас.

Комната покачнулась перед глазами. Все закружилось в безумном вихре: хрустальные люстры, бархатные шторы, позолоченные рамы. Неистовый танец раздувал юбки моего платья из дамаста. Запах воска, исходящего от пола, дурманил голову.

Новый виток музыкальной фразы прижал меня к Тристану. Его губы коснулись моего уха. Он, запыхавшись, произнес несколько слов, которые услышала только я:

– Достаточно, если хотя бы одного из нас выберут для развязывания… пффф… резни.

– Резни? – не поняла я.

Прежде чем Тристан успел ответить, джига унесла его от меня. Пришлось ждать следующего пируэта, чтобы снова поговорить. Танцевальные па снова соединили нас на несколько секунд. Тристан воспользовался возможностью, чтобы продолжить:

– Как только победители войдут в усыпальницу Короля, фрондеры под прикрытием убьют оруженосцев, стоящих на страже… пффф… Заговорщики казнят смертных и бессмертных придворных, которые окажут сопротивление… пффф… Все предусмотрено: и оружие, спрятанное под пиджаками и подъюбниками, и чистая эссенция соцветий чеснока, чтобы дезориентировать вампиров… Пффф…

Мы снова оторвались друг от друга. Под хлопающие звуки моего длинного платья я представила кровавые сцены. Убийство королевских оруженосцев? Да, конечно, я должна была знать: нельзя приготовить омлет, не разбив яйца…

Мой взгляд зацепился за пару в центре зала. Я не буду сожалеть о смерти Люкрес, но Сурадж? Заслужил ли юноша подобную участь? Никогда не видела, чтобы мрачный индиец сознательно проявлял жестокость. Но если его смерть – необходимое условие для гибели тирана, то так тому и быть.

– Король сначала даст выпить свою кровь, – продолжал Тристан, когда мы снова закружились в объятиях друг друга. Щеки его раскраснелись, дыхание сбилось. – Если первой станешь ты, я воспользуюсь возможностью, чтобы взять оружие за панелью со львом… Пффф… Если на твоем месте окажется другая пансионерка, то перережу ей горло, после того как зарежу Короля… Пффф…

Наши ноги неслись в диком полете, таком же головокружительном, как и мои бешеные мысли.

– В том случае, если выберут не меня и ты войдешь в усыпальницу одна, тебе придется сделать то же самое… Пффф… Как только выпьешь «Глоток Короля»… Пффф… возьми в руки оружие и убей тирана… Пффф…

Танец достиг кульминации. Под юбками бешено вращалось тело, напряженное от усилий, разогретое не меньше, чем во время пробежек по лесу. Шиньоны девушек расплелись, из катоганов юношей выпали ленты.

Мы оказались на одной линии с парой Рафаэля де Монтесуэно и Серафины де Ля Паттебиз, чье длинное, гибкое тело просто создано для танцев. Хватит ли у меня духу перерезать ему горло? Тому, кто был ко мне всегда добр? Что ж, придется, если он будет стоять на пути к цели! Он или кто-либо другой!

Чтобы забыть об убийствах, которые мне предстоит совершить ради мести за смерть родных, я полностью отдалась во власть неутомимой джиги. Изнуряющий танец Тьмы вымотал тело и душу, стерев все угрызения совести. Все сожаления. Все мысли.

22

Куртуазное искусство

СТРАШНЫЙ СОН

Именно так я отношусь к долгожданному и пугающему экзамену по куртуазному искусству, который должен состояться 28 октября.

С момента моего появления в Больших Королевских Конюшнях впервые у пансионеров не было уроков. С сегодняшнего дня и до конца месяца их отменили, чтобы дать возможность подготовиться к испытаниям.

Многие воспользовались свободным временем и выспались, надеясь выглядеть лучше на ужине. Другие, наоборот, встали с рассветом, чтобы в последний раз повторить уроки хороших манер.

И в пустынных классах, и в умывальнях царила гнетущая тишина. Небо, затянутое свинцовыми облаками, как герметичная крышка подавило все звуки. А в ушах все еще грохотала вчерашняя джига. Тело ныло после бешеных плясок. Возможно, один шарик с морфином Поппи облегчил бы боль, но я не собиралась поддаваться искушению. Имелся другой план: использовать это волшебное средство для устранения соперниц.

Притворившись, что у меня сиеста, я провела вторую половину дня за балдахином, измельчая жевательные шарики ножом, который стащила во время обеда. Тридцать доз морфия превратились в белый порошок, который я пересыпала в шелковый мешочек.

– Не пей кофе, который принесут горничные, – предупредила я Наоко в умывальне за вечерним приготовлением к ужину.

Подруга посмотрела на мое отражение в зеркале поверх великолепной прически, которую она сотворила сегодня: серебристый пучок украшала белая шелковая парюра в форме лотоса, специально изготовленная для меня.

– Большой искусственный цветок для того, чтобы подчеркнуть тонкую красоту твоего лица, – объяснила Наоко со свойственной ей изящностью.

– Не беспокойся. Стимуляция кофе мне не нужна: я и так мало сплю. В любом случае я не участвую в борьбе.

Я взяла подругу за руку, заставив внимательно выслушать меня.

– Кофе не будет стимулятором, поверь. Наоборот, рискуешь заснуть в разгар ужина. Конкурентка ты или нет: это будет крайне плохо выглядеть со стороны.

Под густой челкой темные глаза Наоко широко распахнулись:

– Ты собираешься… отравить их?

– Нет. Ну… не совсем. Просто хочу убедиться, что буду одной из тех, кого выберет мадам Этикет в конце вечера. У большинства девушек манеры за столом лучше, чем у меня. Это факт… Если только не воспользоваться некоторыми средствами помощи. Ты ведь понимаешь, о чем я?

В глубине души я ждала от подруги одобрения. Но она молча вернулась к прическе, крепко сомкнув пунцовые губы, чтобы не выдать мой секрет. Однако не высказав и ни слова поддержки.

* * *

– Туанетта, это ты?

Я сделала вид, что случайно наткнулась на молоденькую служанку, когда та появилась в конце коридора, толкая трехъярусную сервировочную тележку с едой. Ее лицо осветилось радостью, заставив веснушки гореть ярче. Девушка не подозревала, что я, в жемчужно-сером шелковом наряде, уже полчаса поджидала ее.

– Мадемуазель Диана. Я принесла еду в дортуар.

– Ням-ням! Как все аппетитно! – воскликнула я, глядя на тележку, уставленную нежными верринами, песочным печеньем, засахаренными фруктами, пирожными в пудре… и где стояли два больших кофейника.

– Повезло, что я встретила тебя, пока разминала ноги в коридоре. Выберу любимый десерт до того, как меня опередят львицы из дортуара.

– Конечно, мадемуазель! – весело согласилась Туанетт, все еще переполненная благодарностью за спасение на уроке вампирического искусства. – Что бы вы хотели?

Я сделала вид, что задумалась, на самом деле выбирая самое труднодоступное для служанки блюдо.

– Торт «Савой»! Там, на нижней полке. С удовольствием его попробовала бы!

Туанетта наклонилась, чтобы отрезать кусок. Воспользовавшись тем, что девушка отвернулась, я приподняла крышку одного из кофейников и высыпала туда пакетик с порошком морфия. Как минимум половина пансионерок будет одурманена.

– Вот, пожалуйста. – Служанка протянула фарфоровую тарелочку, на которой элегантно красовался щедрый кусок торта с медово-золотистой начинкой. – Искренне надеюсь, что вы победите. У вас прекрасная душа. В отличие от… Люкрес.

Бледные щеки девушки зарделись от произнесенной дерзости. Она пролепетала извинения и поспешно удалилась, толкая сервировочный столик.

Мои собственные щеки тоже вспыхнули. От стыда. Это я – прекрасная душа? Я, которая использовала ее в своих целях? Что, если бедняжку поймают и обвинят в массовом отравлении?

Собрав всю силу воли, я стала уговаривать себя:

что этого не произойдет…

что я сама готова умереть…

что убить тирана – благородная цель…

что торжество свободы стоит любых рисков.

А разве нет?..

* * *

Не успели колокола Версаля пробить девять раз, как мадам Тереза галопом ворвалась в дортуар. Ее юбка-панье[34] с оборками была настолько широкой, что фальшивые бедра женщины не проходили в дверь.

– Торопитесь! – возбужденно крикнула она. – Гости уже прибыли!

Накрашенные, напудренные, завитые щипцами девушки поспешили к главной лестнице. Одни сладко зевали, другие лениво передвигали ноги под усыпляющим действием морфия.

Как только я вошла в парадный зал, в лицо ударили порывы холодного воздуха, несмотря на пылающий огонь в камине.

Длинные столы расставили в форме гигантского угла. На белоснежных скатертях торжественно сверкали золотые столовые приборы, специально извлеченные для такого случая. Над всем этим великолепием возвышались бледные хризантемы в больших расписных вазах с изображением ночных мотыльков.

Около тридцати придворных, мужчин и женщин, в роскошных нарядах занимали каждый второй стул. Пансионеры должны были сесть между ними.

Мое внимание привлекла обувь: у половины гостей красные каблуки…

Я содрогнулась: никогда не видела такого скопления вампиров в одном месте.

– Дорогие гости, добро пожаловать в «Гранд Экюри»! – поприветствовал собрание Барвок, быстрой походкой выходя из противоположной двери.

За ним шли юноши в париках.

Сегодня венгерский генерал превзошел самого себя. На его расшитом жюстокоре бряцали бесчисленные военные медали, которые утяжеляли и без того громоздкую фигуру преподавателя. Казалось, он был сделан из металла, а не плоти. Пронзительно поскрипывая, механические суставы генерала с трудом согнулись, когда он поклонился даме высокого роста, восседавшей в центре угла.

– Мое почтение, мадам де Вильфорж, – заискивающе произнес он.

Та самая опасная мадам Этикет, знаток придворных обычаев… Бледная, в белом платье, подбитом светлым мехом, она напоминала непроницаемую луну, к которой были обращены лица придворных. В отсутствие Короля Тьмы именно вокруг мадам де Вильфорж сегодня вращался Двор.

– Дамы и господа, прошу всех пройти на свои позиции! – прогремел генерал, отойдя в глубину зала.

Оттуда вместе с управляющей он наблюдал за ходом ужина, к которому, словно к сражению, мы готовились несколько недель.

Пансионеры с вежливыми улыбками, приклеенными к лицам, с бегающими от страха глазами рассаживались по местам.

Эленаис прошла мимо, не взглянув на меня. Ее прекрасное лицо густо покрывали белила, от чего оно казалось скорее мертвым, чем живым. Без сомнения, в этом был хитрый замысел: выглядеть как вампир, слиться с ними в толпе.

Поппи, с другой стороны, компенсировала болезненную бледность кожи избытком румян. Впервые она укротила свою экстравагантную каштановую гриву, заключив каждую непокорную прядь в невероятные косы, на создание которых у нее, вероятно, ушел целый день.

В противоположном углу комнаты сидел Тристан. Наши взгляды встретились. На нем был парик того же цвета, что и его родные волосы. Только немного длиннее, немного золотистее, немного кудрявее, как отражение Двора, где искусственная красота вытесняла естественную. Мы, конечно, не могли обменяться словами, но его улыбка окрылила меня. Словно юноша тихо прошептал: все будет хорошо.

– Диана? – раздался мучительно знакомый голос. – Думаю, мы ужинаем вместе…

Передо мной рыжим огнем вспыхнула роскошная шевелюра, которую я узнала бы из тысяч: Александр де Мортанж. Синий бархатный жюстокор подчеркивал цвет его глаз. Я увидела карточку с моим именем.

– Король, должно быть, попросил мадам Этикет посадить нас рядом, – важно произнес он. – Сегодня мой первый светский ужин с тех пор, как меня лишили придворных почестей после нашей встречи в садах. Его Величество хочет проверить, способны ли мы противостоять чувствам, влекущим нас друг к другу.

Я еле сдержала бешенство, зашевелившееся в груди. Единственное чувство, которое я испытывала к Александру, – это желание его убить. Но откуда он мог знать, после того как я сама призналась ему в любви?

– Постараюсь сохранить лицо, – выдавила я лицемерную улыбку, невинно хлопая ресницами.

– Буду держать себя в руках, чтобы не броситься тебе на шею и не поцеловать между грушей и сыром. И буду следить за твоей соседкой, чтобы она не прокусила тебе горло, – серьезно добавил вампир.

Я покосилась на женщину слева от меня. И инстинктивно отшатнулась, узнав огромный пучок из каштановых кос, щедро усыпанный жемчужинами. В последний раз я видела их блеск в зеленом лабиринте, в разгар галантной охоты.

– Не слушайте выдумки виконта, – пропела Эдме. – Мы помирились навсегда, ибо такова воля Короля. Вы согласны?

В раздраженном голосе и напряженной улыбке слышались ярость и разочарование. Как и де Мортанжа, Король против воли посадил вампиршу рядом со мной.

До меня начала доходить коварная, макиавеллистская игра монарха. Мы все пешки на шашечной доске Двора. Смешивая врагов и любовников, не обращая внимания на их чувства, Нетленный демонстрировал единственное, что имело значение. Как сказала Эдме – свою всемогущую волю.

С центрального трона мадам Этикет наблюдала за нами краем глаза.

– Меню кажется привлекательным, вы не находите, дорогая?

Эдме протянула изящную венецианскую бумагу, украшенную позолотой. Блюда были разделены на две колонки. Слева – угощения для смертных: пансионеров и нетрансмутированных придворных. Справа – угощения для вампиров – повелителей ночи.

Мой живот свело от ужаса, когда я ознакомилась со второй колонкой – кульминацией изощренного вкуса Вампирии.

– Король нас балует. – Вкрадчивый голос Эдме оторвал меня от нездоровой увлеченности описанием блюд в меню. – Географический тур по лучшим кухням Вампирии! Что может быть лучше? Обожаю путешествовать, сидя за столом, а вы?

Она наслаждалась моим замешательством, а я пыталась скрыть тошноту. Малейшая оплошность или неуловимая гримаса гадливости может стоить мне места в борьбе.

– И для меня тоже огромное удовольствие. Сожалею лишь о том, что сегодня смогу продегустировать еду только из левой колонки. Надеюсь, что однажды удостоюсь чести быть трансмутированной, и тогда буду наслаждаться блюдами из правой.

Ложь жгла язык, но это именно то, что нужно. Эдме должна знать, что я стремлюсь быть похожей на них. Она залилась тем хрустальным смехом, который преследовал меня в кошмарах со дня галантной охоты:

– Немного терпения, дорогая! Numerus clausus ограничен. Прежде чем думать о трансмутации, сначала надо одержать победу… А вы далеко не единственная претендентка.

– У Дианы все шансы! – вмешался Александр.

Он, словно рыцарь, спасающий прекрасную даму, одарил меня покровительственной улыбкой, от которой подступила дурнота.

– Она – эпатаж: самая красивая, самая умная, самая грациозная…

– … и самая аппетитная, не правда ли? – ядовито улыбнулась Эдме.

Улыбка Александра тут же исчезла.

– Я не позволю вам, – огрызнулся он.

– А вы рассказали милой девушке, что случилось с той всадницей? Двадцать лет назад? С той, которую вы сначала соблазнили, а затем обескровили? Напомните, как ее звали? Алина? Алиса?

Зрачки Александра сузились, клыки удлинились. Красивый рот исказила уродливая гримаса. Злобный рык вырвался из горла вампира. У него еще был шанс быстро приложить вышитую салфетку к губам, чтобы подавить всплеск неконтролируемой ярости. Ведь что может быть хуже для придворного, чем отвратительные манеры за гала-ужином.

Вспомнились слова Короля, произнесенные два месяца назад в лабиринте садов Версаля, когда Нетленный обвинил Александра в том, что тот «ничего не извлек из уроков прошлого и снова играл в Дон Жуана, не думая о последствиях».

Так вот по какой причине ангелоподобного виконта изгнали двадцать лет назад! А я наивно полагала, что все дело в истории с поджогом Опера Гарнье, о которой он хвастливо рассказывал. Дело обстояло куда хуже! Он убил такую же юную девушку, как я, едва покинувшую стены «Гранд Экюри»!

– Моя любовь к Алисе была чистой, – оправдывался Александр дрожащими от гнева губами. – Это была… это была страсть, которая поглотила нас.

– Страсть – хороший предлог! – возразила Эдме. – Она сожгла всех смертных, которые имели несчастье очаровать вас. И их список длинен. Но ее пожары чудесным образом щадят вас: каждый раз вы выходите невредимым, готовым начать все сначала!

Александр бросил на меня растерянный взгляд вечного подростка, который выдает себя за большого романтика, но на самом деле не способен на настоящую любовь. Он умеет только владеть и разрушать. Его романы – мимолетные увлечения, обреченные заканчиваться пролитием крови. А я, опрометчиво выказав фальшивые романтические чувства ради спасения своей шкуры, породила в нем новое наваждение!

– Это не то, что ты думаешь, Диана… – смущенно прошептал он. – Я расскажу тебе обо всем после ужина, клянусь…

За фальшивой улыбкой я скрыла свои истинные чувства к подлому кровососу. Сжала губы, чтобы не плюнуть ему в лицо.

В этот момент в комнату вошли служанки с подносами. Перед смертными они поставили украшенные ракушками тарелки, в центре которых на водорослях лежала половина омара. А перед вампирами – бутылки, наполненные отвратительной розовой кровью, описанной в меню. Перед бессмертными на столах выстроились бокалы, каждый из которых имел свою форму для дегустации и смакования определенного типа крови. Когда вампиры откупорили бутылки и налили содержимое в маленькие хрустальные кубки, меня снова накрыл приступ тошноты.

Смертные гости взялись за золотые столовые приборы, расположенные по обеим сторонам от тарелок. Я старательно готовилась к ужину, повторяя снова и снова уроки хороших манер за столом. Поэтому без труда узнала маленькую вилку для закусок, ножницы для омаров и длинное копье для моллюсков. Мне удалось изящно отделить омара от панциря. У пансионерки, сидящей по другую сторону от Александра, дела обстояли не так хорошо. Клешня ее моллюска постоянно ускользала между щипцами. Кажется, у нее просто не хватало сил… Как пробить толстую броню ракообразного, когда глаза слипаются?

Легкие угрызения совести охватили меня: по крайней мере полдюжины пансионерок отпили из кофейника с отравой. Они с трудом управлялись с закусками. Мадам Этикет бросала неодобрительные взгляды, чем только усиливала стресс и замешательство девушек. С большинством из них я едва была знакома. О Поппи, которая, не ведая, вложила мне в руки оружие, я не беспокоилась: она не любила кофе. А ее зависимость от морфия, вероятно, давно превысила допустимый порог толерантности.

– Черт возьми, будьте же внимательнее! – возмутился благородный смертный, сидящий напротив меня.

Его соседка, Мари-Амели де Ля Дюранс, одна из лучших учениц, только что попала ему в глаз крошками панциря омара. Мадемуазель под действием морфия заторможенно рассыпалась в путаных извинениях.

Готово! Минус одна претендентка!

– Кровь этой юной леди… как бы сказать… немного грубовата на вкус, – неожиданно пожаловалась Эдме.

Не успела она поставить почти нетронутый бокал на стол, как за спиной раздался кроткий голос мадам Терезы, незаметно подкравшейся к нам.

– Это, должно быть, ошибка, мадам маркиза. Позвольте мне взглянуть на бутылку.

Управляющая взяла стеклянный сосуд, содержимое которого не понравилось вампирше, и зачитала вслух описание на этикетке:

– Забор крови состоялся 24 октября 299 года. Место проведения: Версаль. Источник: Туанетта Перрен, 18 лет.

Я замерла на месте, понимая, что в сценарии этого дьявольского ужина случайностей нет. Все расписано заранее: и соседи по столу, и проклятая бутылка с кровью.

Безжалостный взгляд мадам Терезы только подтвердил мою интуицию.

– О, кажется, понимаю, что произошло! – притворно удивившись, воскликнула она, разыгрывая сцену, как по нотам. – Кровопускание этой простолюдинки произошло прямо здесь, во время урока вампирического искусства. Это местная девушка, уверяю вас. Но причина в другом… Боюсь, тираж вина[35] был немного нарушен, как мне сказали.

– Что значит нарушен? – Эдме с отвращением заглянула в бокал. – Только не говорите, что эта простолюдинка больна!

– Нет, что вы! Но забор крови прервала мадемуазель де Гастефриш, чья благородная душа беспокоилась о здоровье донора. В бутылку была добавлена кровь другого добровольца, кабальеро де Монтесуэно.

За столом напротив лицо Рафаэля, гордо поднятое над жестким воротничком, резко побледнело. Но сегодняшняя жертва не он, а я, которую Люкрес решила наказать за несоблюдение субординации.

Эдме скривила губы:

– То-то мне вкус показался странным. Не люблю начинать ужин с ассамбляжа[36], когда вкусовые ощущения еще не успели сформироваться!

– И вы абсолютно правы, дорогая маркиза, – заискивающе согласилась управляющая. – Досадный промах будет немедленно исправлен.

Она развернулась и позвала Туанетту, стоявшую в глубине зала вместе с остальными слугами.

– Ты, поди сюда!

Бедная девушка в отчаянии посмотрела по сторонам. Но сегодня никто не мог ей помочь: ни Рафаэль, ни я. Повторное заступничество автоматически лишило бы нас права на «Глоток Короля».

С позволения мадам Этикет Туанетта неуверенно подошла к столу.

Придворные обрадовались предстоящему незапланированному развлечению. Глаза смертных увеличились в предвкушении удовольствия от импровизированного спектакля. Зрачки вампиров сузились от возбуждения: инстинкт хищника почувствовал страх добычи.

– Пришло время заплатить долг, который числится за тобой с того самого вечера, – зло изрекла мадам, обращаясь к служанке. – Чтобы компенсировать маркизе де Вовалон неприятный сюрприз, ты сейчас нальешь ей кубок своей свежей крови. Я бы даже сказала, свежайшей, теплой крови!

– По… пожалуйста, по…помилуйте.

– Не веди себя как ребенок, – жестко прервала девушку управляющая. – Речь идет о сущем пустяке. Уверена, что после ты почувствуешь себя лучше. Испытаешь приятное чувство исполненного долга. Тем более, именно твоя дражайшая защитница, Диана де Гастефриш, пустит тебе кровь. Посмотрим, кажется, вены правой руки более заметны…

Под маской строгой, но справедливой бабушки в облике мадам скрывался нравственный урод. Страшнее, чем палач Монфокон.

Правое запястье Туанетты лежало на столе. Мадам Тереза протянула мне иглу, соединенную с резиновой трубкой, конец которой был опущен в новый бокал.

В глазах девушки застыл смертельный ужас. Дрожащей рукой я взяла иглу, взглядом моля бедняжку простить меня. Осмотрела руку, как это часто делал отец, чтобы найти участок, откуда безболезненно и легко можно забрать кровь. Кожа на сгибе локтя девушки – сплошной синяк. Пункция, сделанная всего несколько дней назад, не успела зажить. Я ввела иглу как можно мягче, но не попала в вену. Туанетта вскрикнула от боли.

– О, прости, прости, – неуклюже пролепетала я, под взглядами присутствующих теряя драгоценные очки в одиозном испытании.

Я снова нацелила иглу и снова промахнулась. Вены хрупкой девушки слишком тонкие, а моя рука невыносимо дрожала.

– Мадемуазель де Гастефриш, у вас сегодня проблемы со зрением? – насмешливо проскрипела управляющая.

– Возможно, с другой рукой будет легче, – предположила я.

– Тю-тю! Неужели вы легко сдадитесь?

И тут я поняла! Мадам обхитрила меня: специально подсунула правую руку служанки, где рана на коже еще не зажила. И не наложила предварительно жгут, чтобы вена не вздулась и не стала заметнее. Подлая садистка хотела подольше поиздеваться над нами.

Туанетта с заплаканным лицом вздрагивала от икоты. Мне было бесконечно жаль девушку. Хотелось обнять ее, успокоить и объяснить, что сегодняшнее унизительное испытание поможет убить тирана, иначе ей придется страдать от кровопускания всю оставшуюся жизнь. Но у меня не было такой роскоши. Испытывая головокружение от страха и душевных мук, я в третий раз ввела иглу. На этот раз целилась прямо в опухшую точку прокола – единственную возможность попасть в проклятую вену. Кровь наконец побежала по резиновой трубке и мимо, потому что в своих жалких попытках я исколола плоть несчастной. Пурпурные капельки расплылись в большой цветок на вышитой скатерти.

– Вуаля! Готово! – с довольным видом объявила управляющая, когда кубок наполнился. Она повернулась к Эдме: – Приносим наши извинения за медленное обслуживание, мадам маркиза.

Мертвенно-бледная Туанетта скрылась в глубине зала. Эдме поднесла бокал к губам.

– Ммм, восхитительно! У бедной служанки… богатый вкус!

Ее каламбур вызвал смех и аплодисменты придворных. Некоторые подняли тосты из бокалов, наполненных вином или кровью.

Я же больше ничего не чувствовала: ни вкуса омара, ни супа-пюре и сменившей его индейки. Каждый кусок тяжелым камнем падал в сведенный от нервного перенапряжения живот. За два часа ужина мое лицо превратилось в маску, на которой застыла вымученная улыбка.

Я больше не радовалась, наблюдая, как мои конкурентки проливали на скатерть содержимое бокалов или неудержимо клевали носами прямо в тарелки. Мадам Терезе пришлось даже увести двоих в дортуар, боясь, что те уснут за столом.

Прожорливые смертные, набивающие животы без меры, вызывали омерзение. Вампиры, жадно поглощавшие все большее количество бутылок с кровью, внушали ужас. Наблюдая за тем, как трепещут их ноздри и удлиняются клыки, я с тревогой вспоминала слова принцессы дез Урсен, подслушанные в королевских садах: «по неизвестной причине жажда бессмертных в последнее время усилилась»…

Когда наконец пришло время встать из-за стола, я ловко уклонилась от Александра и его потока объяснений, которые не желала выслушивать. Гости, вспухшие от обильной еды, алкоголя и крови, тяжелой поступью отправились в замок. Сонные пансионерки поплелись в дортуары.

Воспользовавшись хаосом, я отделилась от группы и проскользнула в коридоры, ведущие к подвальным кухням.

Ужин окончен и испытание тоже. Теперь моя судьба в руках мадам Этикет. Что будет дальше, от меня не зависело.

Но я обязательно должна найти Туанетту, чтобы извиниться за боль, которую ей причинила.

Я сбежала по лестнице и помчалась в ту часть школы, куда раньше не заходила, желая побыстрее встретиться со служанкой, пока меня не хватились в дортуаре.

Здесь, в темных коридорах, не было ни слуг, ни лакеев. Думая, что иду на кухню, я сбилась с пути. За спиной чудились каки-то шорохи, мелькали тени. По стенам без лепнины сочилась вода. На мгновение показалось, что я на территории отшельника…

Но нет, это невозможно. Я не могла так глубоко спуститься под землю. И, кроме того, эта часть подвала активно использовалась, о чем свидетельствовали масляные лампы на потолке.

В конце концов я оказалась в тупике: в пустующем круглом помещении, в центре которого возвышался каменный выступ с грузоподъемным роликом. Колодец. Без сомнения, именно им пользовались домашние слуги в зимнюю стужу, когда канализационные трубы «Гранд Экюри» промерзали насквозь.

Больше идти некуда. Я уже собралась повернуть назад, когда на моем пути выросла массивная фигура. В тусклом свете масляных ламп я не сразу узнала огромные фальшивые бедра и шляпку-шарлотку с лентами.

– Мадам Тереза! – удивленно вскрикнула я.

Неужели она следила за мной? Ее непропорциональное платье перекрыло единственный выход.

– Вы забыли, где находится общежитие? – мрачно поинтересовалась она.

– Я… я… заблудилась. Наверное, выпила слишком много шампанского. Не могли бы вы показать мне дорогу, пожалуйста?

Вместо того чтобы пропустить, управляющая двинулась прямо на меня, заставляя отступить в центр помещения.

– Странно, что вы злоупотребили шампанским… а не кофе!

В голосе женщины послышалась угроза. Кровь застыла в моих жилах.

– Кофе?

– Не стройте из себя дурочку. Я повела Жозефину и Анну-Гаэль в дортуар в разгар ужина и заметила сервировочную тележку с закусками, прислоненную к стене. Крысы пировали на объедках.

– На Крысином Холме эти твари просто настоящая зараза, – подхватила я, пытаясь сменить тему. – Они забираются во все уголки, и поймать их невозможно.

Лицо мадам расплылось в холодной улыбке. Она все так же медленно приближалась ко мне:

– О, не волнуйтесь! Не составило труда поймать этих тварей! Я лишь нагнулась, чтобы поднять их и бросить в огонь. Потому что они крепко спали рядом с опрокинутым кофейником. Их морды были в крошках печенья, пропитанного кофе.

– Вы хотите сказать, что кофе был… отравлен? Но кем?

– Конечно же, тем, кто готовил закуски! Туанеттой! Вашей протеже. Вашей сообщницей.

Каблуки ударились о край колодца. Путь к отступлению был отрезан.

– Это ведь вы посоветовали ей совершить преступление? – Мадам схватила меня за руку. – Признайтесь! Признайтесь! Пусть эту курицу отправят наконец на виселицу, а вас – вон из этих стен!

Я пыталась вырваться, но управляющая удерживала меня с силой, удивительной для ее преклонных лет. Страх сжал сердце. Сырой, землистый запах стен затруднил дыхание.

– Маленькая интриганка! – зловеще прорычала мадам. – Когда Король узнает, что вы натворили, вас будет ждать не монастырь, а кровопускание! Как тех простолюдинов, которых вы так жалеете!

– Хотелось бы напомнить, что вы тоже простолюдинка! – прохрипела я в ответ.

Гнев на загримированном лице женщины сменился откровенной ненавистью.

– Ах ты дрянь! – взвилась она, отвесив мне пощечину. – Думаешь, что лучше меня? Я заслуживаю трансмутации не меньше, чем ты или любая другая девка школы!

Она хотела еще раз ударить меня, но я, охваченная бешенством, поймала ее запястье.

– Отпусти меня немедленно! – ревела женщина, вращая безумными глазами. – Отпусти, или я… Я пущу тебе кровь!

Она широко открыла зубастый рот, нацеливаясь на мое горло. Но в том положении, в котором я ее держала, старухе удалось лишь дотянуться до моего плеча.

Мощные челюсти сомкнулись, прокусив кожу сквозь ткань платья. Я заорала от боли и страха. Не помня себя от ярости, оторвала от себя эту сумасшедшую, настолько одержимую идеей трансмутации, что она уже вообразила себя вампиром. Прижала ее к выступающему бордюру и что есть силы толкнула в колодец.

Огромная юбка-панье из ивовых прутьев застряла в горловине отверстия, выставив на обозрение многочисленные кружевные подъюбники, тонкие шелковые чулки и ее неуклюжие ноги, которыми мадам яростно дрыгала в воздухе.

Из-под толстого слоя ткани до меня донесся приглушенный голос:

– Помоги мне! Немедленно помоги, глупая девчонка!

Я неподвижно стояла у края колодца. Из раны на плече вытекала кровь. Застыв на месте, я наблюдала, как сантиметр за сантиметром женщина опускалась все ниже и ниже. Ее яростное дерганье лишь ускоряло неизбежное. Послышался треск ивовых прутьев панье.

Тон старухи внезапно поменялся, угрозы перешли в слезные мольбы:

– Обещаю, что ничего не расскажу Королю. А вы промолчите о случайном укусе. Это будет наш секрет. Это будет… Ааа!

Оставшаяся часть прутьев не выдержала. Туфли, чулки, нижнее белье – все исчезло в черной пропасти. Протяжный вой постепенно удалялся, пока окончательно не погас в далеком «бух».

23

Искусство верховой езды

– ДАМЫ, ВЫ, НЕСОМНЕННО, ОЖИДАЛИ, что мадам Тереза объявит вам результаты вчерашних испытаний, – обратилась мадам де Шантильи к воспитанницам в дортуаре. – Но дело в том, что сегодня утром она… э… уехала по делам в город.

Девушки обменялись озадаченными взглядами. Ни один аспект жизни пансионерок до этого не обходился без вездесущей мадам Терезы. Ни утренние подъемы, ни вечерние отходы ко сну, и уж тем более ни экзамены. Неожиданное отсутствие управляющей вызвало недоумение. В том числе и у преподавательского состава. Де Шантильи считала себя обязанной придумать причину, чтобы как-то объяснить исчезновение матроны.

– Ваша дорогая мадам отправилась к модистке починить туалет перед сегодняшним испытанием по верховой езде, – женщина увязала в собственной лжи.

– Или она решилась последовать твоему примеру и бросилась в омут big love [37] с вампиром? – шепнула мне на ухо Поппи. – Всем известно, как она стелется перед бессмертными.

Я сдержанно улыбнулась на сарказм одноклассницы. Тревожное чувство сдавило грудь, больное от укуса плечо напомнило о себе под новым платьем. (Окровавленное бюстье я отправила в огонь прошлой ночью, когда возвращалась в дортуар.)

Разве Поппи не замечает мою бледность?

Разве остальные не видят моего волнения?

Нет. Воспитанницы внимательно следили за губами де Шантильи. Взгляды были прикованы к пергаменту, который учительница достала из кармана.

Поправив золотую оправу очков, она торжественно приступила к чтению, словно декламировала оду или панегирик на уроке «искусство светской беседы»:

– Сегодня, в двадцать девятый день октября года Тьмы 299, имею честь объявить имена шести кандидаток, успешно прошедших испытания по куртуазному искусству и специально отмеченных графиней Вильфорж с одобрения Короля!

Были отобраны:

– Эленаис де Плюминьи…

Все головы с завистью повернулись к моей главной сопернице, лицо которой распирала гордость.

– Прозерпина Каслклифф…

Кажется, уже всем известно, что в «Гранд Экюри» Эле и Поппи всегда следуют друг за другом. Сегодня они вновь схлестнулись за первое место.

– Франсуаза дез Эскай…

Справа раздался приглушенный радостный визг. Маленькая, прилежная брюнетка дышала в затылок двум лидерам класса.

– Серафина де Ля Паттебиз…

Остались два имени…

Я незаметно сжала мамины часы в кармане.

– Мари-Орнелла де Лоренци…

Еще одно имя…

– Диана де Гастефриш.

Беспокойство в груди постепенно отступило.

Я… прошла!

Приглушенный шепот тех, кто понимал, что для них авантюры закончены, перешел в хоровое причитание. Одни сетовали на поздний ужин, другие обвиняли хмельное действие вина. К счастью, никто из проигравших не догадался об истинной причине: кофе, из-за которого они утратили свои способности.

Главные свидетели исчезли: крысы в огне, мадам Тереза в колодце.

Жуткое эхо ее последнего вопля, глухой удар тела о воду холодили сердце. Сколько метров она летела? Пятнадцать? Тридцать? Больше? Молчание, последовавшее за ее падением, убедило меня в том, что женщина мертва.

– Хватит жаловаться! – Де Шантильи, хлопнув в ладоши, призвала недовольных к порядку. – Проигравшие, возрадуйтесь свободному времени для отдыха. В следующий понедельник занятия возобновятся в обычном режиме. Остальные готовьтесь к сегодняшнему испытанию. Главный Конюший поручил передать, что Карусель пройдет на манеже с наступлением сумерек. Вы исполните ее с шестью юношами, прошедшими отборочный тур… Их имена я вам сейчас назову.

Преподавательница перевернула пергамент, чтобы зачитать текст на обратной стороне:

– Де Монтесуэно, де Лонгедюн, де Гран-Домен, де Ля Ронсьер, делла Страда и дю Шарлюа.

Если сердце ликовало, услышав мое имя, то при упоминании Тристана оно взорвалось! Но радость быстро утихла под конец краткой речи де Шантильи:

– Карусель пройдет в присутствии маркиза де Мелак. Министр Вооруженных сил лично выберет трех лучших всадников и всадниц. Огромная честь для вас!

Преподавательница покинула дортуар, оставив меня размышлять над жестокой иронией судьбы. Именно от того, кто руководил убийцами моей семьи, зависит, смогу ли я продолжить соревнования или остановлюсь на достигнутом…

* * *

– Ты в курсе, что случилось с управляющей?

Вопрос Наоко застал меня врасплох. Она причесывала меня перед зеркалом в умывальне. Ее пытливый взгляд сверлил мое отражение. Сегодня вечером подруга убрала мои волосы под черный фетр жокейской шляпы, подбитой сатином, как того требовали правила для конной репризы[38] перед важными членами Двора.

– Откуда мне знать?

– Вчера вечером ты вернулась в дортуар позже остальных. Никто, кроме меня, не заметил, потому что было уже поздно. Девушки крепко спали. Особенно те, кто попробовал твой фирменный кофе.

Я побледнела, став белее, чем скрытая под тонким слоем рисовой пудры прозрачная кожа подруги.

– Помнишь, что мы обещали друг другу? Ничего не скрывать друг от друга.

– Это… это был несчастный случай. Тереза упала в колодец. Я не смогла спасти ее.

Наоко молча наблюдала за мной. Будто листала мои вчерашние воспоминания… Будто видела, как я толкнула старуху, не пытаясь ее удержать.

– В любом случае она была ужасным человеком, – защищаясь, почти выкрикнула я. – И заслужила смерть, правильно?

Лицо подруги оставалось непроницаемым, как дверь тюрьмы.

– Мадам нравилась мне не больше, чем тебе, – холодно отрезала японка. – Но кто ты такая, Жанна или Диана, чтобы решать, кто заслуживает смерти?

– Тереза была жестокой, как Люкрес! Ты сама видела, как они вдвоем измывались над бедной Туанеттой! Я говорю и повторяю: эти две гаргульи заслуживают смерти.

Меня так и подмывало сказать, что дни Люкрес тоже сочтены. Как и все оруженосцы Короля, она погибнет под клинками фрондеров в замке. Но я молчала, потому что Наоко не знала о планах убийства монарха. Она считала, что во мне говорит желание отомстить Александру де Мортанж.

– Ты тоже жестокая, – бросила подруга. – Личное горе поглотило тебя. Жажда мести превратилась в болезненную одержимость. Ты рассуждаешь о человеческой жизни как вампир. Будь осторожна, чтобы не стать одной из них. То была бы слишком высокая цена, Жанна.

– Нет слишком высокой цены, чтобы отомстить за родных, слышишь! – ощерилась я, поднимаясь со стула, сытая по горло обвинениями Наоко. Кроме того, разговор вызвал злополучную мигрень. – Лучше пойду в конюшню и подготовлюсь к Карусели. Меньше чем через час стемнеет, а я и так уже разряжена в пух и прах.

* * *

В конюшне терпкий запах лошадей обступил меня, как волна, рассеивая дурное настроение, сметая зарождающуюся головную боль.

Волнительное присутствие огромных скакунов напомнило о моих собственных животных инстинктах, зове моей крови. О мыслях, овладевших мной и телом во время охоты в лесу.

Бежать или сражаться. Убить или быть убитым. В дикой природе выбор сводится к простым, чистым альтернативам, никто не обременен угрызениями совести или сожалениями.

Я прошла к стойлу Тайфуна. Под жокейскими сапогами хрустела солома. Мощный круп жеребца, темно-красный длинный позвоночник лоснился в сумеречном свете, проникающем сквозь высокие окна.

Вопреки моим ожиданиям, конюхи еще не оседлали и даже не почистили коня… а до Карусели оставалось меньше часа.

– Когда увидел Фуэго, удивился так же, как и ты, – раздался голос позади меня.

Я обернулась, вглядываясь в темноту. В вечернем свете смутно выделилась фигура в черном: Рафаэль де Монтесуэно. Он поглаживал шею чистокровного вороного скакуна – Не думаю, что сегодня мы получим наших лошадей. А точнее, уверен в этом.

– Что ты хочешь сказать? – забеспокоилась я.

– Конюхи не подготовили ни одного животного. Я провел вторую половину дня в конюшне с моим верным Фуэго. Он сопровождает меня повсюду еще со времен Испании. Здесь единственное место в школе, где я чувствую себя лучше всего.

«…и где предаешься романтическим воспоминаниям», – подумала я.

– Похоже, Мелак приведет с собой лошадей, которых Король выбрал для нас, – продолжал юноша. – И которых мы не знаем. Тактика очень похожа на почерк Нетленного, который обожает дестабилизировать своих подданных, чтобы иметь бо́льшую власть над ними. Как и вчера вечером, когда мадам Тереза заставила тебя пустить кровь служанки на глазах у всех. Уверен: она действовала с согласия Короля.

Я кивнула, тронутая бесстрашием испанца, который осмелился критиковать жестокие порядки Вампирии и без колебаний отдал свою кровь, чтобы спасти юную девушку. Может, он тоже состоит в Фронде? Наверное, нет, иначе Тристан сообщил бы. Но я чувствовала, что юноше можно доверять.

– Если бы ты только знал, как я злюсь на себя за то, что поступила так с бедной Туанеттой! – заметила я, нащупывая почву. – Ни один простолюдин не заслуживает дурного обращения, какую бы мелкую кражу он ни совершил. Это мерзко. И несправедливо.

– Вся Магна Вампирия построена на несправедливости, – не моргнув глазом, ответил Рафаэль.

Его смелость обезоруживала. Подобные суждения могли привести к исключению из «Гранд Экюри» или, как минимум, к строгому выговору. Открытое заявление о своих взглядах делало сдержанного юношу еще более симпатичным в моих глазах. Рафаэль в числе тех, кто прошел первый этап испытаний. Если через два дня его выберут для «Глотка Короля» и мы окажемся в усыпальнице вместе, хватит ли у меня духу убить его?

– Сурадж того не стоит, – вырвалось у меня.

Даже в темноте было видно, как молодой человек округлил глаза. Мои щеки вспыхнули от стыда. С другой стороны, я должна сказать! Должна отговорить его от риска быть убитым ради человека, который погибнет раньше, еще до конца недели. Как и все оруженосцы.

– Между вами что-то произошло, – поспешно добавила я, не упоминая Наоко, чтобы не компрометировать ее.

Он, смутившись, отвел взгляд:

– Не знал, что это так очевидно…

– Я бы и сама не догадалась. Но случайно стала свидетельницей разговора Сураджа с Люкрес в тот вечер, после неутомимой джиги.

Переводя дыхание, я придумывала причину, чтобы спасти жизнь Рафаэля, пусть она и разобьет ему сердце.

– Я забыла ленту в парадном зале, поэтому вернулась. В дверях услышала разговор: игривые подшучивания и сарказм.

Над жестким воротничком в модных традициях испанского двора лицо молодого человека застыло.

– Покрывая Люкрес поцелуями, Сурадж издевался над тобой, – быстро проговорила я, с болью понимая, что каждое слово ранит сердце Рафаэля словно кинжал. – Он рассказывал, как его забавляют твои влюбленные взгляды. Да, именно это слово произнес, говоря о тебе «забава». Сурадж развлекался в пансионе, потому что в мужском крыле не было девушек. Но теперь он с Люкрес. Ты не вызываешь у него ничего, кроме презрения и насмешек.

Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, чтобы нанести сокрушительный удар:

– Предпочла бы молчать. Но мой долг – не дать тебе совершить ужасную ошибку. Знаю: ты вступил в борьбу за «Глоток» не для того, чтобы служить королевству, которое считаешь несправедливым. Такое решение было бы бессмысленным. Для тебя это шанс вновь быть рядом с возлюбленным. Но ты для него больше никто, слышишь? Вообще никто!

На протяжении всей моей тирады мужественное лицо Рафаэля не дрогнуло. Но покрытые черным лаком ногти впились в длинную волнистую гриву породистого коня так, как утопающий цепляется за спасательный круг.

– Спасибо за откровенность, – наконец пробормотал испанец.

– Меньшее, что я могу сделать, – хмуро сказала я, проглотив горький вкус лжи. – Видишь, незачем прилагать столько усилий ради неблагодарного человека. Не подвергай себя унижению. Забудь его! Влюбись в другого, который будет относиться к тебе так, как ты заслуживаешь. Живи своей жизнью!

Я тепло улыбнулась. Пусть лживыми, но наполненными благими намерениями речами я спасала юноше жизнь. Его лицо оставалось бесстрастным.

– Никогда не смогу его забыть. – В голосе Рафаэля звучала печаль, которая мгновенно стерла мою улыбку. – Наверное, объятия Люкрес дали ему то, чего я не смог. Знаю, там, в Индии, у Сураджа были увлечения до нашей встречи. Он одинаково чувствителен к женской красоте и к очарованию мужской. Возможно, то, что между нами было, он считает «забавой», и никогда не сможет полюбить меня так, как я его.

Глаза Рафаэля пылали зеленым огнем.

– …или он обязан вести себя так, чтобы не вызвать подозрений Короля. Как посланник махараджи, Сурадж должен быть во всем безупречным, ведь от его репутации зависят дипломатические отношения между Магной Вампирией и королевством Джайпур.

Рафаэль тяжело вздохнул, сдерживая эмоции.

– Нетленный отрицает все, что выходит за рамки норм, усматривая в этом личный вызов его авторитету. Как будто это трехсотлетнее ископаемое может решать, кого мне любить, а кого нет! Факультет осуждает однополые отношения, видя в них «порок», вредящий воспроизводству человеческого рода. Как будто нам позволено любить только для того, чтобы поставлять все больше и больше свежей крови вампирам! Архиатры и инквизиторы называют однополую любовь мерзостью, которую необходимо сжигать на костре, как стригоев. Как будто мое чистое чувство к Сураджу – ужасный монстр.

В тишине конюшни, наполненной теплым дыханием лошадей, голос юноши превратился в отчаянный стон раненого животного.

– Не знаю, зачем все это рассказываю… – внезапно прервал он себя, – наверное, почувствовал в тебе больше эмпатии, чем в других. Но я не жду, что ты меня поймешь.

– Напротив, – горячо возразила я.

Хотелось сказать ему, что мне знакома и понятна безысходность от того, что ты не такой, как все. Понятна злость и обида от того, что ты вынужден жить под чужой маской. Понятно желание свергнуть произвол богатых.

Но я молчала. Лишь положила руку на его плечо, выражая поддержку.

– Спасибо, – прошептал Рафаэль. – Я ценю. Ты знаешь, почему я должен бороться за «Глоток»? Чтобы доказать себе, что могу сделать это. Чтобы доказать Сураджу, что могу сделать это. И спросить его с глазу на глаз, один на один, действительно ли между нами больше ничего нет?

Я задрожала, чувствуя, что все усилия отвратить Рафаэля от судьбоносного состязания ничтожны против той силы любви, которая до сих пор жива в нем.

За толстыми стенами конюшни раздался оглушительный звон колоколов – набат.

– Пора выходить на манеж, – произнес Рафаэль.

Он выпустил из рук длинную гриву верного друга, такого же чужестранца, как и его хозяин, последовавшего за ним в холодный Версаль из далекой Испании.

– Фуэго, сегодня мы не вместе, дружище. – Испанец похлопал коня по спине. – Пожелай Диане и мне удачи.

Чистокровный скакун мягко и протяжно фыркнул, выпустив через ноздри небольшое облачко пара. Как поощрение. Как благословение.

* * *

– А, Гастефриш и Монтесуэньо: мы только вас и ждем! – воскликнул Главный Конюший.

Остальные десять участников уже выстроились на арене, покрытой опилками. Юноши были одеты в короткие куртки и бриджи для верховой езды. На девушках модные платья – амазонки для езды в дамском седле, за исключением двоих, предпочитавших езду верхом по-мужски: мы с Поппи были в кюлотах blue jeans. Впервые после вчерашнего ужина я увидела Тристана. Он улыбнулся из-под жокейской шляпы, но в прищуренных глазах мелькнула неуверенность.

На балконе заняли свои места швейцарские гвардейцы – флейтисты и барабанщики.

Карусель вот-вот начнется, а лошадей все еще не видно… Монфокон тоже выглядел озабоченным. Он повернулся к трибунам, где расселись около тридцати зрителей, среди которых я узнала нескольких придворных.

Центральное место в этом собрании из бархата и кружев возглавил высокий, худой мужчина с угловатым лицом, обрамленным длинным каштановым париком с упругими локонами. Большая шляпа с орлиными перьями выделяла его среди других.

Мелак.

Внешность живого мертвеца, без намеков на вечную молодость, выделялась среди других вампиров. В истощенном лице и впалых щеках было что-то от мумии. Как будто бесчисленные преступления, совершаемые его драгунами на протяжении веков, разъедали министра изнутри.

– Все в сборе, месье де Мелак, – с волнением в голосе объявил Главный Конюший. – В последний раз смею спросить: вы точно уверены, что хотите прибегнуть к помощи вампирических кобылиц?

Кобылиц? В памяти всплыли старинные гобелены в кабинете кобылиц. Я наивно принимала их за мифологических животных, чистые легенды… Забыв, что при Дворе Тьмы самые одиозные кошмары имеют коварную тенденцию превращаться в реальность!

– Этого хочу не я, а Король! – заявил с трибуны министр. – Его Величество решил в этом году усложнить испытания по искусству верховой езды. Таково высшее монаршее волеизъявление.

Мелак ударил в длинные костлявые ладоши. Директору школы не оставалось ничего, как поклониться и ретироваться за ограждение.

В ту же секунду портик манежа распахнулся от порывов ветра, который мгновенно выстудил мне душу. Двенадцать джентльменов вышли на арену – бледнокожие вампиры в больших шляпах. Каждый вел под уздцы высокую, вороную кобылу, в нетерпении бившую копытом. Головы лошадей были украшены роскошным плюмажем – пышными белыми перьями.

– Если среди вас есть те, кто желает отказаться от состязания, заявите об этом сейчас, – обратился к нам Мелак. – Разумеется, вас не допустят к дальнейшей борьбе за «Глоток Короля», потому что Его Величество презирает трусов…

Соперники обменялись взглядами. Некоторые, как Франсуаза дез Эскай, искали лазейку. Другие, как Эленаис де Плюминьи, с вызовом смотрели на остальных. В глазах Тристана неуверенность сменилась решительностью. Для меня это было самым главным.

Я перевела взгляд на коновода, шедшего мне навстречу. Под тенью большой шляпы, кажется, узнала… Александра!

– Мне удалось выбраться сюда, – шепнул он мне на ухо. – Специально для тебя запряг эту кобылицу.

Я посмотрела на эбеновую голову лошади, обтянутую кожаными ремнями. Ее неподвижные, расширенные зрачки напомнили глаза королевских волков. Ноздри, испещренные голубоватыми прожилками, выпустили морозный воздух. Передние зубы будто нормальные: обычные резцы травоядного для пережевывания сена. Но за ними шли острые клыки хищника, предназначенные для разрывания мяса. Коренные зубы нервно покусывали удила. Длинная пенистая струйка слюны стекала с губ на землю.

– Я заменил железные удила на серебряные, – признался Александр, вкладывая вожжи в мою руку. – Это должно успокоить кобылицу во время Карусели.

Серебро, как известно, токсичный металл, ослабляющий бессмертных – и, вероятно, всех вампирических существ с тьмагной в венах.

На самом деле моя кобылица выглядела гораздо спокойнее, чем одиннадцать остальных, крайне возбужденных. Вместо того чтобы бить копытом и ржать в нетерпении, она лишь пускала обильные слюни… Вороные кобылицы остальных учеников нервничали и брыкались, поднимая тучи опилок.

Жульничать на глазах у Короля? Всего через несколько недель после возвращения монаршей благосклонности? Одержимый мной, Александр рисковал по-крупному.

Едва слышно я заставила себя произнести слова благодарности.

– Твоя победа за «Глоток» будет наивысшей благодарностью, дорогая Диана, – прошептал он, подсаживая меня. – Чем скорее предстанешь при Дворе, тем быстрее мы встретимся вновь!

Я наткнулась на взгляд вампира, пылающий огнем… страсти! Он буквально пожирал меня глазами. Отвратительно! Захотелось поскорее отъехать от него.

– Вампирические кобылицы – жемчужина королевских конюшен! – вещал Мелак, перекрывая жуткое ржание. – На поле боя они прокусывают горло врагу. Правда, иногда могут сбросить с седла неумелого всадника, чтобы вспороть брюхо. Но что вы хотите? Такова их воинственная природа!

Министр Вооруженных сил, похоже, пришел в восторг от растерянного вида пансионеров, в то время как на лицах придворных красовались довольные улыбки. Мужчины в щегольских париках и благородные дамы в эффектных нарядах пребывали в нетерпеливом ожидании предстоящего спектакля. Многие держали в руках позолоченные театральные бинокли, чтобы увидеть, кто упадет первым.

Коноводы покинули манеж, оставляя нас один на один с чудовищными животными. Сигнал колокольчика объявил о начале Карусели. С балкона музыкантов раздались первые такты военного рондо. Я взялась за вожжи, чтобы повести лошадь к краю манежа. Икрами чувствуя холодное и мертвое брюхо, я вспомнила живое тепло Тайфуна. Ни единой капельки пота не появилось на обширном крупе, даже когда я пустилась галопом в первый вольт[39].

Вокруг арены на равных интервалах друг от друга выстроились остальные кобылицы. Их нарядные плюмажи из страусовых перьев ритмично подергивались. Сменив направление, мы пронеслись по манежу под звуки ускоряющегося рондо. Звонкая дробь тамбуринов и цокот копыт разрывали барабанные перепонки. Сопротивляясь и упрямясь, разъяренные животные пытались сбросить всадников!

Решив пожертвовать практичностью ради красоты, девушки в изящных амазонках проигрывали, с трудом сохраняя равновесие.

Самая грациозная из нас, Серафина де Ля Паттебиз, первой поплатилась за это. Она рухнула в опилки, когда мы собирались сделать очередную смену направления по диагонали. Ее падение вызвало восторженный рев зрителей. Кобылица, сбросившая наездницу, остановилась, но тут же развернулась, обнажив клыки. Серафина издала пронзительный вопль. Она пыталась встать, но запуталась в тяжелых складках муарового платья. Первый укус сорвал с нее жокейскую шапочку, а вместе с ней и внушительный клок волос.

В тот же миг другая лошадь, ошалев от криков Серафины, сбросила Мари-Орнеллу де Лоренци.

Помертвев от страха, я изо всех сил вцепилась в гриву своей кобылицы, бросая испуганные взгляды на соперников. Никто и не думал спасать несчастных, все были заняты тем, чтобы удержаться в седле. К тому же протокол испытаний четко говорил: Карусель должна продолжаться любой ценой!

Я потянула поводья вправо, чтобы перейти к большому кругу.

Две поверженные наездницы, которым наконец-то удалось подняться, побежали к портику у подножия трибун.

– Выпустите нас, пожалуйста! – ревела Мари-Орнелла де Лоренци.

Плотоядно оскалившись, ее кобылица цапнула поверженную наездницу за спину, вырвав изрядный кусок дорогой ткани, расшитой золотой нитью. Белые панталоны девушки предстали на всеобщее обозрение.

Придворные разразились хохотом. Они потешались над сценой, будто смотрели шутовскую комедию. Их сатанинский смех смешался с барабанной дробью. Мелак, сам покатываясь со смеху, поднял большой палец вверх, подобно римскому императору на трибуне.

Конюхи открыли портик ровно настолько, чтобы пропустить в безопасное укрытие двух рыдающих участниц.

Не успели те проскочить, как их кобылицы, оглушенные яростью, принялись искать новую жертву. Они бросились к двум ближайшим всадникам: Джакомо делла Страда и Пьеру дю Шарлюа. До сего момента последним еще удавалось держать своих лошадей под контролем. Но сейчас, пытаясь защититься от нападения кнутами, юноши потеряли равновесие и оба оказались на земле.

Оркестр, на секунду замешкавшись, начал новый пассаж: знак для участников приступить к новой фигуре – серпантину в три петли. Кончиками пальцев сжимая поводья, я чувствовала, как зубы моей кобылицы потянули серебряные удила.

Сжав бока икрами, я направила ее вперед навстречу Тристану, выезжающему с противоположного конца манежа. Лицо юноши блестело от пота. Он кинул на меня подбадривающий взгляд.

Позади него ехала Поппи – несомненно, лучшая наездница на арене. Единственная, кто в этой ситуации сумела сохранить достоинство.

Напротив – Франсуаза дез Эскай. С округлившимися от страха глазами за стеклами очков, совершенно потерянная. Пустое стремя болталось в воздухе между воланами ее платья.

Лицо Эленаис под сложной прической было напряжено от беспокойства, которое увеличивалось с каждым шагом животного.

У Зашари де Гранд-Домен и Томаса де Лонгедюн были примерно равные шансы.

Рафаэль, ехавший мне навстречу, замыкал марш всадников на последней петле серпантина. Его мастерство было широко известно в «Гранд Экюри». Но то, как он умело, с легкостью удерживал свирепую кобылицу под контролем, превосходило все те знания, которые я только могла себе представить. Без серебряных удил или какого-то иного хитроумного приспособления ему удавалось сохранять безупречную посадку и ровный аллюр животного. Даже морда его лошади прижалась к груди так, чтобы спрятать торчащие клыки. Только морщина на лбу испанца выдавала предельную сосредоточенность.

– Смелей! – крикнул он мне, когда мы проехали мимо друг друга. – Самое сложное позади.

Я знала, что мы прошли три четверти репризы. Впереди последний вольт. Джакомо и Пьеру удалось добраться до безопасного ограждения, присоединившись к Серафине и Мари-Орнелле.

Четыре злобные фурии, оставшиеся без всадников, бродили среди опилок, нападая друг на друга, разрывая пышные плюмажи. Похоже, они потеряли интерес к остальным участникам, оставив нам надежду на более-менее благополучное завершение Карусели.

Но придворные, пришедшие сюда словно в цирк за развлечениями, считали иначе. Их протесты и свист смешались с последними тактами рондо. Неожиданно с трибун в мою сторону полетел снаряд. Я рефлекторно уклонилась от него… Он попал в глаз кобылицы позади меня.

Бешеный рык, что-то среднее между ржанием лошади и ревом тигра, взорвал воздух. Лошадь взметнулась на дыбы и сбросила наездницу, Франсуазу дез Эскай. Миниатюрная брюнетка с глухим ударом свалилась в опилки, потеряв шляпку и очки.

– На помощь, – пропищала она, беспомощно ощупывая землю вокруг себя в поисках спасительных стекол. Без них бедняжка была слепа как крот. Она застряла в громоздких оборках атласного платья, не видя, как ее кобылица мчалась к ней тройным галопом.

– Осторожно! – рявкнула я что есть мочи.

Франсуаза недоуменно повернула голову в мою сторону, подслеповато сощурившись, подняла руку, как часто делала в классе, когда просила слова. Только сейчас это был жест отчаяния, просьба о помощи.

Взбешенный одноглазый монстр сомкнул зубастую пасть на дрожащей хрупкой руке. Раздался чудовищный треск. Между острыми клыками показалась белая раздробленная плечевая кость. Фонтан крови залил дорожку.

Оркестр задорно доигрывал финальную барабанную дробь, перекрывая истеричный визг восторженных придворных и душераздирающие вопли рыдающей Франсуазы.

Четыре кобылицы без всадников жадно набросились на девушку, как хищные стервятники на поверженную добычу.

24

Искусство светской беседы

– СУДЬБА ФРАНСУАЗЫ ДЕЗ ЭСКАЙ в руках хирургов Факультета, – мрачно объявила мадам де Шантильи собравшимся воспитанницам.

С утра в дортуаре царила траурная тишина. Ни для кого не секрет: операции Факультета – синоним смерти. Кроме подлатанного Барвока, сколько прошедших через медицинскую мясорубку Факультета закончили в братской могиле?

В голове крутились последние эпизоды вчерашней Карусели: долгая минута, когда бедную Франсуазу, словно добычу, раздирали кобылицы, прежде чем коноводам удалось их усмирить.

Рука, раздробленная, как ветка… Клочья волос, вырванные вместе с кусками скальпа. Окровавленные куски платья, за которые насмерть дрались чудовищные кобылы…

Что может спасти несчастную после такой бойни?

Возможно, будет лучше, если она умрет, чем превратится в куски мяса на операционном столе архиатров Версаля…

– Еще одна плохая новость: мадам Тереза не в состоянии присоединиться к вам в данный момент, – продолжала учительница, заставив меня выйти из круга горьких мыслей. – Она простудилась, когда возвращалась от модистки, и вынуждена побыть в постели. Поэтому вы не видели ее вчера на манеже и не увидите сегодня.

Де Шантильи раздраженно поправила очки, выдавая свою нервозность. Очевидно, тело воспитательницы до сих пор не нашли… Тем лучше.

– Сейчас я объявлю кандидатов, отобранных для участия в третьем туре.

Женщина откашлялась, нагнетая и без того тревожное ожидание: прошлой ночью в седле удалось удержаться только трем всадницам.

– Эленаис де Плюминьи…

– Прозерпина Каслклифф…

– Диана де Гастефриш.

После кровопролития, случившегося накануне, никто и не думал выражать радость, даже жестокая Эленаис, чье скульптурное лицо греческой медузы между кудрями-змейками оставалось непроницаемым.

Наоко, укрывшись в глубине дортуара, тем более была далека от веселых мыслей. После нашей ссоры она не разговаривала со мной. Кажется, от нашей дружбы ничего не осталось. Даже шелковый цветок лотоса, подаренный мне подругой, я умудрилась потерять.

– Имена юношей, прошедших испытание: Рафаэль де Монтесуэно…

А как же! Лучший всадник школы! Но Тристан, безусловно, будет на втором месте: он сохранил великолепную посадку во время репризы.

– Зашари де Гранд-Домен…

Луизианец? Ну, у него тоже неплохо получилось. Что ж, Тристану придется довольствоваться третьим местом на подиуме.

– Томас де Лонгедюн.

Живот скрутило.

– Не может быть! – неожиданно вырвалось у меня.

Все взгляды присутствующих устремились на меня.

– Э… я имею в виду… Мадам, вы уверены, что прочитали правильно?

– Мадемуазель де Гастефриш, если я и ношу увеличительные стекла, то именно для того, чтобы хорошо видеть, – сухо заметила учительница, глядя на меня поверх золотой оправы очков.

– И все-таки, вы уверены, что нет ошибки?

Де Шантильи опустила руки на объемную юбку платья. Кружевной платочек, украшавший пышную прическу, задрожал от возмущения.

– Задавать дважды один и тот же вопрос собеседнику – один из самых неуклюжих вариантов ведения светской беседы. На уроках я знала вас с лучшей стороны. Надеюсь, вечером вы образумитесь.

– Я… э… Простите, мадам.

Сидевшая рядом Эленаис не сдержала ехидной улыбки.

– Хорошо. Не заставляйте меня краснеть сегодня перед одной из умнейшей женщин Вампирии: министром иностранных дел – принцессой дез Урсен. Вечером в маленьком театре «Гранд Экюри» она украсит конкурс своим присутствием, а также примет участие в судействе ораторских умений конкурсантов. Испытание будет проходить в два этапа: сначала девушки, затем юноши. Выбранная форма – беседа на свободную тему, оживленная стихами, преимущественно восьмисложными. Так как они коротки и убедительны. В конце выступления наименее красноречивые покинут состязание.

Де Шантильи откашлялась.

– Мы отправимся в театр в сумерках, перед ужином. Вести беседу лучше на пустой желудок, когда умственная деятельность не отягощена процессами пищеварения.

* * *

30 октября, предпоследний день перед «Глотком Короля» – самый тоскливый из всех, которые я знала с момента прибытия в школу. Я была оторвана от всех.

Наоко по-прежнему не разговаривала со мной. Не было вестей от Тристана. И я не знала, смогу ли увидеть его до начала экзамена.

Мысль о том, что придется продолжать борьбу в одиночку, приводила в ужас. Как и перспектива обмениваться с соперницами восьмисложными стихами. Сомнения отравляли мысли, словно яд.

Если Тристана исключили, как знать, что вечером не настанет моя очередь?

Вторую половину дня я провела в состоянии полной прострации в умывальне, где Наоко обычно причесывала меня.

За окном со стены Облавы титаны молча наблюдали за мной каменными глазами, веки которых с заходом солнца стали впалыми.

Я сжала в ладонях карманные часы.

Мама, если бы только сегодня ты была рядом!

– Диана?

От неожиданности я резко выпрямилась. Поглощенная переживаниями, не услышала, как за спиной открылась дверь.

– Что случилось? – Я развернулась на стуле, незаметно убрав часы в карман платья.

На пороге стояла Поппи.

Сегодня она сменила обожаемые ею извечные джинсы на платье из кремовой тафты, яркий цвет которого выгодно оттенял бледную кожу девушки. Длинные распущенные волосы темными волнами струились по вышитым розам лифа.

– Ты в порядке, darling? – поинтересовалась она.

– А почему бы и нет? – огрызнулась я.

– Выбывание Ля Ронсьера, похоже, стало неожиданным для тебя ударом…

– Вовсе нет.

– …и Наоко, с которой вы всегда прекрасно ладили, не пришла сегодня причесать тебя.

Англичанка наступила на больную мозоль. Продуманная тактика, чтобы выбить почву перед важным испытанием?

– И что? – рявкнула я. – Только не говори, что пришла помочь мне с прической?

– Именно!

Ее теплая улыбка лишила меня дара речи. Мне вдруг стало стыдно за свою грубость.

– Я, конечно, не такая мастерица, как наша неулыбчивая гейша, но с шиньоном справлюсь без труда. И, в свою очередь, не отказалась бы от твоей помощи, чтобы привести в порядок мою копну.

Она показала на свою непослушную шевелюру. Я кивнула, приглашая ее войти.

Поппи взяла щетку и начала приглаживать мои седые локоны, продолжая разговор:

– Сегодня наш альянс может выйти за рамки шпилек для волос, если в ораторском поединке объединим усилия против пернатой выскочки. Мы без труда потопим красотку, ведь красноречие – ее слабое место. А завтра встретимся в состязании по боевым искусствам. Если мне придется проиграть, то предпочту, чтобы моей соперницей была ты. Победа Плюминьи в «Глотке Короля» вызовет у меня рвотный рефлекс. Я охотнее смирюсь с твоим успехом.

В отражении зеркала я видела лихорадочный блеск в глазах девушки. Слабая улыбка на бескровном лице говорила о тяжелой болезни.

– По рукам! – не задумываясь, согласилась я.

* * *

– Поторопимся! – призвала мадам де Шантильи, возглавляя шествие по главной лестнице.

Она пришла за нами вскоре после того, как прозвучал набат.

Эленаис, прекрасная, как никогда, шла впереди. Перья в ее прическе а-ля «Юрлю-берлю» вздрагивали при каждом шаге. За девушкой следовали мы с Поппи.

Парадную двустворчатую дверь театра украшали позолоченные скульптуры в виде двух масок с полыми глазницами. Справа – смех комедии, слева – плач трагедии.

– Девушки, не забывайте сохранять дружелюбное выражение лица, – напутствовала нас мадам де Шантильи. – Колкости превращаются в оружие, если их произносят с улыбкой.

Швейцарские гвардейцы открыли двери, и я впервые попала в театр «Гранд Экюри» – довольно тесное помещение. Вычурная лепнина на стенах и тяжелый красный бархат занавеса еще больше уменьшали пространство. Сидя лицом к сцене, в полумраке шуршали зрители. В зале, тесно заставленном банкетками, как мне показалось, толпилось столько же придворных, сколько накануне в огромном амфитеатре вокруг манежа.

Де Шантильи присела в изящном реверансе перед благородной дамой с высоченной прической, сидевшей в центре первого ряда. Принцессой дез Урсен.

Если Мелак выглядел скорее мумией, чем бессмертным, то принцесса дез Урсен скорее смертной, чем вампиршей.

Мне даже показалось, что на ее лебединой шее пульсировала вена, что, конечно, было невозможно. Кожа, гладкая и безупречная, как у всех повелителей ночи, обладала той розоватой свежестью, которая бывает только у живых. Мастерство макияжа? Трудно сказать. Красота принцессы была столь же яркой, сколько и нежной.

Вероятно, долгая дипломатическая карьера научила ее улыбаться любезно, не обнажая кончиков клыков…

– Дамы, порадуйте нас сегодня своим остроумием! – грациозно приветствовала она нас.

Мы взошли по ступенькам, ведущим к театральным подмосткам. Со сцены лица зрителей слились в одну сплошную массу. Только их сияющие глаза отражали блеск сцены.

Александр тоже среди них?

От мысли, что он может тайком наблюдать за мной, как хищник, скрывающийся в тени, я почувствовала себя не в своей тарелке.

Раздались три удара палкой: сигнал к началу военных действий.

Поппи решительно атаковала Эленаис, обстреляв стихотворными строчками, которые мы подготовили заранее:

Если ваш ум так же недолог,

Как родословная де Плюминьи,

Лучше оставить сей диалог,

А не смешить придворных ряды.

Восторженные возгласы эхом разнеслись по аплодирующему залу. Нападать на Эленаис за недавно пожалованное ее предкам дворянство – подло. Но именно подобная подлость очаровывала Двор. А самое главное – родословная была больным местом зазнайки. То, что больше всего задевало ее самолюбие.

Я подхватила строчку Поппи, повысив голос так, чтобы все могли меня услышать. И произнесла следующее восьмисложное стихотворение:

Индюшки, цесарки и каплуны,

Кудахтать громко вас научили.

Перья в прическу воткнули вы

И птаху собой вполне заменили.

И снова одобрительные крики пронеслись по рядам, в то время как идеальные черты Эленаис потемнели под прической, украшенной перьями. Я ждала момента, когда девушка, заикаясь, начнет тонуть на глазах у пышного собрания. Но прекрасно выстроенные слова, которые вылетели из ее тщательно накрашенных уст, застали меня врасплох:

Пред нами стоит королева обмана,

Не правда ль, как ловко вы нас провели!

Она резко повернулась ко мне:

А титул фальшивый «баронесса» Диана,

Скажите, откуда вы извлекли?

Я похолодела от ужаса. Ручеек пота заструился по спине. Истошный голос в голове завопил: «Ей известно все! Откуда? Каким образом?»

– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, – смешалась я, неудержимо теряя баллы.

– Вы не баронесса Гастефриш, вот что я имею в виду, – хладнокровно нанесла сокрушительный удар Эленаис.

– Вы ошибаетесь, я – баронесса Гастефриш! – Мой голос перешел на крик. – Как мой отец и все мои предки! Мои… мои дворянские бумаги тому доказательство!

Прекрасная Дез Урсен молча рассматривала нас из первого ряда. Рядом с ней мадам де Шантильи неодобрительно закатила большие глаза: светская беседа и крик – несовместимые понятия.

Не теряя дьявольского самообладания, Эленаис перешла к новой атаке:

Вышла из леса, спустилась с холма,

Словно Венера из пены морской,

«Бумаг фальшивых полна сума», —

В деревне шептались наперебой.

Стало трудно дышать, голова закружилась…

В панике, загнанная в угол, я инстинктивно искала глазами выход из маленького театра. Я больше не Диана – гордая баронесса, претендующая на «Глоток Короля». Я – Жанна, дикарка из леса. Сегодня из зала на меня смотрели голодные звери, пожирая расширенными зрачками. Не в силах больше оставаться на сцене, на непослушных ногах я двинулась за кулисы под возмущенные возгласы придворных и ультимативное предупреждение де Шантильи:

– Диана! Это недопустимо! Напоминаю: если участник покидает сцену в разгар поединка, его автоматически дисквалифицируют!

С противоположного конца сцены Эленаис направила на меня наманикюренный указательный палец, как бы обвиняя:

Актриска плохо сыграла роль

Баронессы из оперетточки,

Не скрыть ей под маской свою боль

Завистливой баннереточки!

Я застыла на краю сцены, в голове раздался колокольный звон последнего слова, произнесенного соперницей. Баннереточки? Титул баннерета, как известно, находился ниже титула барона в иерархии дворянства.

– Мой отец заплатил адвокатам, чтобы они провели обширное исследование в архивах дворянства по поводу этой подопечной Короля, появившейся из ниоткуда, – злорадствовала Эленаис, мгновенно забыв о стихотворных строчках, чтобы свободно выплеснуть яд. Она обратилась к зрителям: – Я получила результаты исследований через ворона. Оказалось, что Гастефриши никогда не были в ранге баронов. Они присвоили этот титул много веков назад. Даже не постеснялись печатать его в документах. В их грязной провинции ни одному магистрату не пришло в голову проверить титул… пока следователи, назначенные моим отцом, не выявили самозванство!

Я почти задохнулась в тесном корсете, наполовину нырнув в тень кулис. Факт, что старикашка Гонтран де Гастефриш сам себе присвоил высокий титул, совсем не удивил. Старый павлин! Облегчение от того, что моя истинная личность осталась в тайне, сменилось стыдом за то, что я растерялась перед собравшимися.

Я высмеяла недавно приобретенное дворянство Эленаис. Она ответила тем же, очернив фамилию Гастефриш. Я выставила себя на посмешище, а она отныне неприкосновенна.

Чувство непоправимой ошибки нависло грозовой тучей. Неужели я потерпела фиаско?

Не только Тристан, но и я никогда не доберусь до «Глотка Короля».

Моя семья никогда не будет отомщена.

И тирания будет продолжаться веками.

Если только…

Внезапно меня озарило:

– Возможно, я солгала о титуле. Но сделала это непреднамеренно, а по неведению. Я понятия не имела, что всего лишь баннерета, а не баронесса. Имею смелость предположить, что в этих стенах происходят злодеяния куда серьезнее.

Я вернулась на середину сцены и под лучами огней приблизилась к Поппи.

– …Леди Каслклифф хотела бы, чтобы Двор верил в то, что она здоровая молодая девушка. Но легкие ее прогнили до основания. Среди нас есть и такие, кто сознательно лжет каждый день, под носом у придворных и учеников…

Щедро нарумяненное лицо Поппи побледнело, как никогда:

– Диана! – охнула она. – Ты дрянь!

В моих глазах защипало. Они наполнились слезами, словно желали размыть образ стоящей напротив девушки, скрыть его от меня. Ведь ее лицо сейчас – отражение моего гнусного предательства.

С тяжелым сердцем я обратилась к министру в первом ряду:

– Туберкулез в финальной стадии. Неужели такие люди будут служить Королю, мадам дез Урсен?

– У… уверяю вас, моя болезнь не настолько запущена… – залепетала несчастная Поппи, в свою очередь обращаясь к принцессе.

Перед глазами разворачивалась настоящая драма: девушка цеплялась за мечты об Америке и за единственное лекарство, которое могло спасти ей жизнь. Только дело в том, что смерть тирана, угнетающего миллионы подданных, важнее жизни одного человека!

Внезапно воодушевившись жестокостью и злобой, испугавшими меня саму, я добила Поппи импровизированным четверостишием:

Отравляете себя морфином,

Задыхаетесь от удушья.

Легкие, пораженные токсином,

Покажет аутопсия.

Это невыносимо даже для стойкой англичанки. Оглушенная моей подлостью, она задохнулась и зашлась в приступе кашля. Акустика небольшого помещения эхом отразила отхаркивающие звуки девушки и злые возгласы придворных. Поппи судорожно потянулась в карман за платком, но не успела поднести его ко рту: на корсет выплеснулся большой сгусток крови, превратив кремовые розы тафты в пунцовые маки.

* * *

При выходе из театра меня мутило. Казалось, внутренности хотели вырваться наружу, точно так же, как легкие Поппи. Приступ кашля англичанки положил конец поединку. Дез Урсен объявила Эленаис и меня победительницами.

Она простила Гастефришей за то, что они без высочайшего позволения присвоили высокий титул.

Но не Каслклифов за то, что те стали жертвами родовой болезни. Таков железный закон Двора Тьмы: слабейший всегда проигрывает…

Вызвали горничных, чтобы объявленную заразной проигравшую срочно изолировать от общества.

– Вы были неотразимы, – прошептала Эленаис. На ее алых губах играла восхищенная усмешка. – Такая же безжалостная, как мой кумир Люкрес. Должна признаться: до сих пор я с трудом воспринимала вас как королевского оруженосца. Но сегодня вы показали совершенно другое лицо. Лицо суровой силы.

Я сжала зубы. Слова выскочки, сравнивающей меня с Люкрес, звучали слишком похоже на предупреждения Наоко. Неужели я утратила человеческие черты и стала похожей на древнюю фурию – божество мести, пожираемую меланхолией?

– Мы могли бы подружиться, – продолжала Эленаис. – Не хотите ли поужинать сегодня за моим столом перед тем, как скрестить шпаги на завтрашнем испытании?

– У меня нет аппетита. И голова разболелась. Прошу меня извинить.

Я оставила ее перед входом в шумный парадный зал, чтобы улизнуть в дортуар. Понеслась по лестнице в нетерпении: быстрее бы добраться до кровати и забыться сном.

Перепрыгивая сразу через две ступеньки, я увидела группу юношей во главе с генералом Барвоком. Они направлялись на ораторский поединок.

Зашари де Гран-Домен с напряженным и загадочным взглядом…

Рафаэль де Монтесуэно в траурных одеждах…

И огненная грива Тристана!

Я застыла на середине лестницы, не веря глазам:

– Тристан? Но я думала, что…

– Томас де Лонгедюн нарушил правила, – прошептал он мне.

Интендант мужского крыла рявкнул:

– Молчать, месье! Поберегите силы для экзамена.

Юноша, спускаясь, успел улыбнуться мне.

Этого было достаточно, чтобы вернуть мне силы. Борьба продолжалась!

Я понеслась выше, пролетая через две ступеньки. Моя воля к победе непоколебима, и даже сильнее, чем когда-либо!

Добравшись до опустевшего дортуара, я бросилась к кровати Эленаис. Она решила убрать меня с пути? Взяла на себя смелость расследовать дело семьи де Гастефриш? Теперь моя очередь выведать ее тайны!

Шпилькой для волос я взломала замок ее шкафа.

Среди роскошных платьев и великолепных драгоценностей была припрятана кипа бумаг: письма, которые Эленаис ежедневно получала.

Я взяла то, что лежало на вершине стопки. Несомненно, последнее письмо, раскрывающее секрет узурпированного титула старого барона.

По тонкой бумаге бежал сухой, нервный почерк.

Эленаис, в этом конверте ты найдешь то, что поможет дисквалифицировать Диану де Гастефриш. Тебе еще нужно добавить пару остроумных реплик. Любая другая на твоем месте уже давно бы избавилась от этой грязной деревенщины.

Не разочаровывай меня, как твоя слабохарактерная сестра Ифигения. Будь сильной! Уничтожь Диану! Уничтожь их всех! И выиграй «Глоток Короля», чтобы имя де Плюминьи заблистало при Дворе!

Анакреон де Плюминьи.

Без дополнительных слов Отец или Папа.

Вся остальная переписка была в том же духе. Не было и следов отцовской любви, лишь резкие приказы хозяина слуге.

Пришло абсолютное понимание, кто внушал Эленаис культ силы, которым она так восхищалась.

О существовании сестры Ифигении соперница никогда не рассказывала… Воспользуюсь этим фактом завтра во время дуэли.

Я осторожно закрыла шкаф. Сердце мое возбужденно колотилось.

25

Пытка

Я ЗНАЛА, ЧТО ЕСЛИ дойду до конца конкурса, последняя ночь перед финалом будет сплошной бессонницей в объятиях мигрени. Если только не прибегнуть к помощи оставшихся шариков с морфием, которые хранила под подушкой на этот случай. Под их действием я моментально проваливалась в тяжелый, ватный сон.

– Тристан де Ля Ронсьер и Рафаэль де Монтесуэно встретятся лицом к лицу сегодня вечером, – сообщила утром де Шантильи. – Зашари де Гран-Домен тоже великолепно выступил. Ораторский поединок был крайне напряженным.

Эта новость имела горько-сладкий привкус. С одной стороны, я радовалась: ведь Тристан продолжит борьбу. С другой, желала, чтобы Рафаэль выбыл. Невыносима мысль о том, что придется убить юношу, если он окажется в усыпальнице Короля вместе со мной…

Щеки горели. Сердце разрывалось между радостью от того, что я близка к финалу, и угрызениями совести от подлых поступков, которые пришлось совершить ради цели. Я повернулась в сторону дортуара. Пылающее лицо наткнулось на тринадцать враждебных лиц одноклассниц.

– Четверых участников пригласят в замок после того, как прозвучит набат, – продолжала де Шантильи. – Мы, преподаватели, а также старшие классы сопроводим их. В Салоне Аполлона будем ожидать, когда Король завершит церемонию Большого Подъема из саркофага. В восемь часов в присутствии монарха дуэлянты скрестят шпаги в галерее Зеркал – самом престижном помещении замка, куда допустят только лучших представителей дворянства Франции и Европы. Мест на всех не хватит!

Напудренные щеки мадам порозовели при мысли о том, что она будет в числе элиты. Развлечения – это все, что нужно для нее, как и для придворных.

– Помните правило первой крови? – продолжала учительница. – Выбывает первый участник, у которого выступит кровь. Но берегитесь: в предыдущие годы первые капли нередко оказывались смертельными… По окончании дуэли Его Величество прикажет отвести двух победителей в усыпальницу для драгоценного Глотка.

Если вчера мне было ужасно одиноко, то сегодня – настоящая пытка. Не только Наоко продолжала избегать меня, но и остальные девушки поглядывали в мою сторону со смесью страха и отвращения. В их глазах я – коварная предательница, ударившая Поппи в спину. Англичанка находилась в заточении. Поговаривали, что ее хотят отправить на другую сторону Ла-Манша, чтобы избежать заражения…

Все, чего я добилась: настроила против себя воспитанниц. Даже самые жестокие из них не могли простить мою низость. От одной мысли об этом сводило живот.

Но я старалась не показывать виду. В конце концов я здесь для того, чтобы отомстить за семью, а не изображать милую одноклассницу. Они сколько угодно могут ненавидеть меня, шептаться, оскорблять за спиной. Единственное, что имеет значение, – победа в сегодняшнем бою, последнее препятствие на пути перед тем, как я доберусь до Короля и убью его!

После завтрака я переоделась для вечерней дуэли в облегающие бархатные бриджи, чтобы свободно двигаться, в бюстье с длинными рукавами, застегнутыми на запястьях, чтобы закрыть руки. Надела туфли без каблуков и самую легкую юбку из гардероба: тонкую, из бежевого лионского шелка, которая не стесняла движений. Последний штрих – железная заколка на прическе. Получилось не так элегантно, как у Наоко, но, по крайней мере, мне ничего не мешало.

Я отправилась в Оружейный зал, чтобы потренироваться перед дуэлью. Просторное помещение было пустынным и темным. Люстры на потолке не горели. В отблеске нескольких дежурных масляных ламп-ночников оружие, висевшее на стенах, наводило страх. Как предугадать, какое будет выбрано для предстоящей дуэли?

На каждом испытании судьи изощрялись, придумывали новые трудности для участников, не зная, чем еще удивить капризный, избалованный Двор. Кровопускание Туанетты в разгар состязаний по куртуазному искусству… Вампирические кобылицы на испытаниях по верховой езде… Добавленные в последний момент восьмисложные стихи как условие для экзамена по искусству светской беседы…

О чем попросят на этот раз? Сразиться на шашках[40]?

На эспадронах[41]? Или на другом причудливом оружии?

В полном одиночестве я отрабатывала удары и защиту, сражаясь с невидимым врагом. Своды помещения усиливали звуки моего дыхания. В полумраке комнаты представляла придворных, держащих меня под прицелом своих глаз. После часа тренировки, запыхавшись, позволила себе немного отдохнуть.

Не успела я повесить рапиру на крючок, как послышались шаги за спиной. Сердце забилось в надежде, что это Тристан решил присоединиться к тренировке. Я обернулась.

Гигантская рука из темноты накрыла мое лицо, прижав к носу тряпку, от которой воспалились ноздри и отключился мозг.

* * *

«Хлороформ!» – подумала я, как только пришла в себя.

Отец иногда использовал сладковатое анестезирующее средство, чтобы усыпить пациентов перед тем, как сделать надрез или вырвать зуб.

Открыв глаза, я увидела темный потолок. Прочные веревки сковывали мои лодыжки и запястья, удерживая в положении лежа на твердой деревянной поверхности.

– Тихо! – прорычал голос.

Я повернула голову, прижимаясь щекой к шершавой доске. Передо мной возвышался, сидя на стуле, Раймон де Монфокон, директор школы «Гранд Экюри» и Главный Конюший Франции. Единственный фонарь на стене слабо горел, прокладывая тени на желчном лице мужчины.

– Где я? Что вы хотите? Ду… дуэль! Который час?

Вместо ответа Монфокон кивнул на старинные часы возле тлеющего камина. Две стрелки, наложенные друг на друга, означали половину шестого. Нервная судорога пробежала по моему связанному телу.

– Меня ждут в замке на поединке, который начнется в восемь! Освободите меня немедленно, или я буду орать!

Длинное лицо директора между локонами черного парика оставалось бесстрастным.

– Можете орать сколько угодно, – произнес он, показывая на тяжелую железную дверь, наглухо закрывшую комнату. – Здесь, в глубине Больших Конюшен, никто вас не услышит. Другие тоже кричали.

Он замолчал. Воцарилась мертвая тишина, такая же, как в логове отшельника. Значит, Главный Конюший притащил меня в самое чрево школы. На стенах висели металлические предметы различных форм. Лишь когда глаза привыкли к темноте, я различила орудия пыток: щипцы, тиски и пилы. Некоторые стали коричневыми от засохшей крови! Вспомнилась чудовищная репутация Монфокона, выходца из древнего рода палачей, который, похоже, до сих пор тайно практиковал семейное искусство в этой тайной камере пыток!

– Лучше признаться сразу, чтобы избавить меня от работы, а себя от слез.

– Признаться в чем?

Понимая, что я в полной власти этого жестокого безумца, всепоглощающий страх и тошнотворное головокружение охватили меня.

Он тяжело вздохнул:

– Нет смысла продолжать игру. На пыточном станке я быстро добьюсь признаний. Все, что мне нужно делать, – поворачивать рукоятку, чтобы разрывать ваше тело кусок за куском. Тогда необходимые слова сами польются рекой.

Я с ужасом увидела, что веревки на руках и ногах соединены с колесом, а левая рука истязателя лежала на рукоятке. Правой рукой он достал какую-то ткань из кармана черной кожаной куртки. Неужели носовой платок, чтобы вытирать кровь, которая потечет из вывихнутых конечностей? Но нет. В свете тусклого фонаря я увидела цветок. Белый шелковый лотос. Тот самый, что Наоко подарила мне.

– Я видел на вас это украшение на экзамене по куртуазному искусству, но нашел его сегодня днем. На полу в подвале. Точнее, рядом с колодцем, куда меня привели собаки-ищейки, искавшие мадам Терезу. Ее труп плавал на дне. Ведь это вы ее столкнули, верно?

Стало душно. Мысли скакали, не предлагая ответа. Вероятно, сегодня вечером я испущу дух, но тайна Тристана и Фронды останется со мной.

– Мадам Тереза всегда и по любому поводу придиралась ко мне. Ненавидела за то, что я приехала из маленького забытого городка. Сил больше терпеть ее оскорбления не было. В конце концов, она была всего лишь старой сварливой простолюдинкой на исходе своих дней, в то время как я – дворянка с блестящим будущим. Избавьте себя от пыток! Мне не стыдно признаться: она получила по заслугам!

Этим признанием я дополнила те черты, которые с самого начала приписывал мне Монфокон: «скандалистка с раздутым эго», «высокомерная выскочка, которая считает, что «Глоток Короля» принадлежит ей по праву».

Те самые слова, которые он произносил в мой адрес. Ну что ж, пусть я буду этой высокомерной выскочкой, лишь бы скрыть истинную причину избавления от мадам!

– Я так и предполагал. – Уродливое лицо мужчины исказилось гримасой отвращения, что сделало его еще более отталкивающим. – Мадам Тереза не была идеальной: мелочная, злая карьеристка. Но вы еще хуже!

Он встал и направился к верстаку, заставленному орудиями пыток.

– Вы не отпустите меня? Я же вам все рассказала! – Сердце мое готово было вырваться из груди. – Не забывайте, я – подопечная Короля!

Монфокон повернулся ко мне. В руке он держал длинный шприц, наполненный беловатой жидкостью.

– Вы – отбросы дворянства, – мрачно произнес он, – та ее часть, которая считает, что может делать все, что захочет. Для которой жизнь других ничего не стоит. Не сомневаюсь, что Двор простит вам убийство. В конце концов вы – аристократка, а мадам лишь простолюдинка, как вы презрительно заметили. Но я не собираюсь прощать. И вы не получите доступ к «Глотку Короля». Ни за что на свете!

Презрение в голосе Главного Конюшего в словах о дворянстве, к которому принадлежал сам, сбивало с толку. На каменном лице застыла свирепая, ожесточенная решительность. Больше, чем когда-либо, он походил на палача, чьи инструменты унаследовал.

– Общеизвестно, что королевский «Глоток» открывает путь к трансмутации. Но этот несчастный мир и так уже достаточно пострадал и не заслуживает того, чтобы на веки вечные связаться с таким монстром, как вы. В стенах моей школы уже родилось одно чудовище – Люкрес. И я сожалею об этом. Больше подобного не случится.

Держа шприц в одной руке, другой он начал расстегивать пуговицы на моем запястье.

– Инъекция мышьяка погрузит вас в вечный сон.

– Нет, – забилась я в отчаянии.

Закатав мой рукав, директор замер. Его остановил не мой крик, а шрамы от десятины на сгибе локтя.

– Но… – Он выкатил глаза из-под тяжелых век. – Ты… ты простолюдинка!

Вся в поту, я отбивалась как сумасшедшая. К ужасу разоблачения добавился страх смерти. Моя жизнь висела на волоске.

– Отпустите меня! – голосила я что есть силы. – Освободите меня, или монстр со швами на руках оторвет вам голову! Мой демон-хранитель отомстит за меня, клянусь!

Я походила на душевнобольную. Глаза Монфокона почти вывалились из орбит.

– Ты знакома с Орфео? – ошеломленно прошептал он.

Впервые услышав имя отшельника, я странным образом успокоилась и затихла.

– Орфео? – повторила я дрожащими губами. – Так вот как его зовут?

Главный Конюший медленно опустился на стул, положив шприц у своих ног.

– Так я его называю. Потому что никто до меня не удосужился дать ему имя. Я нашел его однажды ночью три года назад во дворе Больших Конюшен. Промокшего и испуганного. Собаки хотели растерзать беднягу. Он издавал жалкие, невнятные мычания ртом, лишенным языка. Видимо, сбежал из подпольной лаборатории, где родился. Нелегкая принесла его к главным воротам Версаля. С тех пор я прячу Орфео в подвалах школы.

– Вы назвали его в честь Орфея, – пробормотала я, вспомнив «Метаморфозы» Овидия. – В честь величайшего поэта античности. Орфео немой, но он умеет извлекать волшебные, тревожащие душу звуки из своей губной гармошки.

После моих воплей наступившая тишина оглушала. Я вспомнила пронзительную мелодию отшельника, однажды ночью проплывшую над крышами «Гранд Экюри». Вспомнила холодное прикосновение его груди к моей коже, когда он нес меня на руках. То был холод смерти… и Тьмы.

– Что это за существо – Орфео? Упырь?

– Тьма породила упырей. В то время как люди формировали Тьму, чтобы родить Орфео. Ты, кажется, знакома с античной мифологией. Скажи мне, как закончил свою жизнь древний Орфей?

– Э… был разорван на куски вакханками. Безумными последовательницами бога Вакха, позавидовавшими его музыке…

Главный Конюший кивнул:

– Орфео именно такой и есть: чудовище, заново собранное из фрагментов трупов, сшитых вместе вопреки самым священным законам природы. Не знаю, откуда брали разрозненные куски плоти, из которых он состоит. И почему создатели не сочли нужным наделить его языком? На его лице есть татуировка в виде слезы в уголке глаза. Это отличительный знак неаполитанских бандитов, кишащих в преступном мире Парижа. Вот почему я дал ему итальянское имя.

– Этот чудовищный гибрид – дело рук врачей Факультета?

– Нет. Если бы инквизиторы Факультета узнали о существовании моего протеже, они бы немедленно отправили его на кол. Алхимики Фронды создали тварь, которой является Орфео.

Услышав слово «Фронда» в устах Главного Конюшего, у меня перехватило дыхание.

– Полагала, что фрондеры – бунтари.

Я подумала о секретной алхимической лаборатории родителей. Какую запрещенную деятельность они вели еще, помимо создания самодельных бомб? Осмелились манипулировать Тьмой, чтобы создавать тварей? Нет! Не могу в это поверить!

– Фронда – это туманная гидра со множеством голов, – задумчиво произнес Монфокон. – Мешанина из людей и разношерстных групп: крестьяне и горожане, босяки и буржуа, простолюдины и вельможи. Их кажущаяся сплоченность – лишь иллюзия. Праведные фрондеры хотят уничтожить Магну Вампирию, искренне веря в основы лучшего мира. Порочные действуют только из желания захватить власть и вечную жизнь. Последние бесстыдно манипулируют Тьмой, пытаясь раскрыть секрет вампирической природы и сделать его своим… Но до сегодняшнего дня в своих нечестивых попытках воссоздать подлинного вампира они преуспели лишь в неудачных черновиках вроде Орфео.

Слова Монфокона поразили. Праведные фрондеры? Искренняя вера в основы лучшего мира?

Кто сейчас сидит передо мной? Неужели директор «Гранд Экюри»? Не могу в это поверить. Его я боялась больше всех. Он – воплощение королевской власти, а произносит речь, которая может привести его прямо на виселицу!

Мужчина моргнул несколько раз, похоже, внезапно вспомнив о причине моего присутствия:

– Скажи мне лучше: кто ты на самом деле и почему прикрываешься мелким провинциальным дворянством?

– Если у меня есть прикрытие, то что насчет вашего? – воскликнула я, трепеща от надежды. – Главный Конюший Франции – на той же стороне, что и я: на стороне справедливости?

Монфокон резко встал. Искаженное от бешенства лицо осветилось неровными бликами покачивающегося фонаря.

– Справедливость – самое опасное слово в мире! Каждый трактует ее так, как ему заблагорассудится! Массовые убийства, совершенные ради нее! Реки крови, пролитые предками, чтобы утолить ее жажду! Мы, Монфоконы, проклятые палачи Нетленного, веками вешали, обезглавливали, четвертовали, разрывали на куски народ Франции. По ночам, в тишине, мне кажется, что души всех этих жертв приходят ко мне, требуя заплатить по счетам!

Его громадная фигура мелко дрожала, будто внезапно согнулась под тяжестью казней, совершенных его родом. Душевные муки этого человека – глубинная причина желтой желчи, сочившейся из каждой поры его кожи. Чувство вины. Смею надеяться, что у этого чувства есть и светлая сторона: возможность искупления.

– Вы ненавидите суверена. Вам отвратительно то, что совершали ваши предки в угоду ему. Возможно, вы сами никогда не использовали все эти орудия пыток, несмотря на устрашающие речи.

Директор помрачнел.

– О, напротив. Я использовал их… – глухо прорычал он. – В моих жилах течет кровь Монфоконов. Я несу в себе проклятие семьи: неудержимую потребность ломать тела, сворачивать шеи!

Душевная боль исказила лицо мужчины в гримасе, где ненависть к собственному происхождению соперничала с диким наслаждением от причиненных зверств.

– Разница между моими предками и мной в том, что я сумел перевести импульсы убийцы в нужное русло, направить их против зла. Видишь ли, я ненавижу охоту с гончими, а также все, что может пролить кровь живых существ. Вот почему мне особенно не понравилось ваше неповиновение на охоте, когда отдал приказ прекратить преследование оленя. Однако я ловлю упырей, этих паразитов-каннибалов, которые раскапывают кости мертвецов на кладбищах, набрасываются на нищих бродяг на улицах и воруют младенцев из колыбелей. Как, по-твоему, я собрал ту коллекцию прекрасно сохранившихся лап, которую ты видела в моем бюро?

Я содрогнулась при одной мысли о том, какие людоеды, должно быть, лежали на этом пыточном столе до меня.

– Орфео тоже питается человеческой плотью, – возразила я. – Вы притворились, что приказали снять с главных ворот головы тех несчастных овернских фрондеров. Но это ложь. Я знаю, ваш протеже забрал их… чтобы съесть!

– Нет. Не для того, чтобы съесть. Чтобы похоронить.

– Похоронить?

Я вспомнила изуродованные воронами головы моих родных, которых отшельник бережно привел в надлежащий вид, восстановив их достоинство. Заполнил глазницы красивыми камешками, тщательно зашил раны.

– Ночью я брожу по кладбищам Версаля в поисках упырей, чтобы их уничтожить, – продолжал Монфокон. – Орфео следует за мной, как верный пес. Подбирает кости и черепа, которыми усеяны норы упырей. Мой протеже не может говорить на языке живых, но он понимает мертвых. Он слышит их истории… Может, потому что сам создан из трупов? Когда мы возвращаемся с охоты, он полирует и чистит свою кладбищенскую добычу, собирает разъединенные останки одного тела или одной семьи. Затем предает их земле в местах, известных только ему. Там, где ни один упырь никогда не сможет их извлечь.

Если верить Монфокону, обгрызенные кости, которые я видела на столе отшельника в первый вечер нашей встречи, не носили отпечатков его зубов.

Напротив, он забрал их в свою комнату, чтобы вернуть прежний вид, после увечий, нанесенных упырями!

– Внешность обманчива, – пробормотала я.

– В самом деле. И ты отлично сыграла роль, чтобы проникнуть в мою школу.

Он снял фонарь со стены и поднес к моему лицу. Его длинный парик коснулся моей кожи.

– Так кто же ты? И почему тебе любой ценой надо участвовать в борьбе за «Глоток Короля»?

Я глубоко вздохнула. Настал момент, когда я должна убедить этого мужчину с надломленной душой, что мое дело правое. Восстановить его веру в справедливость. Склонить на свою сторону!

– Меня зовут Жанна Фруаделак. Нетленный приказал убить мою семью. Головы на главных воротах принадлежали моим родителям и братьям.

Главный Конюший в изумлении открыл рот.

– Ты – дочь тех несчастных? – Тень раскаяния омрачила бледное лицо. – Я был уверен, что вид отрубленных голов сделает тебя счастливой. Какую ошибку я совершил…

– Это зрелище взбесило меня! – с горячностью продолжила я. – И укрепило мою решимость. Отомстить тирану! Да, вы не ослышались: я приехала в Версаль, чтобы убить Нетленного. Поэтому освободите меня и позвольте исполнить миссию!

Невеселый смешок потряс сгорбившуюся фигуру моего тюремщика:

– Молодо-зелено! Только горечь потери может вдохновить на такое безумие. Это глупый и суицидальный проект, заведомо обреченный на провал. Неужели ты действительно думаешь, что сможешь одолеть самого могущественного вампира Вселенной? В одиночку? Ты? Маленькая девчушка из деревни, не знающая секретов Двора?

Я сжала губы, разрываясь между желанием крикнуть Монфокону, что я не одна, и долгом свято хранить тайну.

– И даже если бы тебе удалось уничтожить Нетленного, как бы это улучшило положение людей? – бесстрастно продолжил он. – Король умрет, но Вампирия останется. И тогда вакантное место на троне займет другой бессмертный.

Он качнул головой в парике. На лице его была покорная печать фаталиста.

– Нет, восстание во дворце не принесет плодов. Ни сегодня, ни завтра. Никогда! Ты останешься здесь связанной до окончания борьбы за «Глоток Короля».

– Вы не можете так поступить! Люди будут спрашивать, где я! Все ждут меня на экзамене по боевым искусствам!

Директор пожал плечами:

– Не в первый раз ты неожиданно исчезаешь. Придворные объяснят отсутствие твоим непредсказуемым темпераментом. Скажут, что ты предпочла убежать, чтобы не встречаться с Эленаис де Плюминьи в одиночном бою. Она будет названа новым оруженосцем Короля.

– Вы лишаете меня возможности отомстить! – проревела я в бессильной злобе.

– Вовсе нет: я спасаю твою жизнь. Я не знал ни твоей семьи, ни мотивов, которые ею двигали: добродетельных или порочных. Но знаю, что ты можешь принести пользу полезным и умным образом, а не в опасной авантюре, обреченной на провал.

Он встал, оценивающе посмотрел на меня, будто решал, справлюсь ли я с той задачей, которую он передо мной ставил.

– В тебе, несомненно, кипят энергия и мужество. Ты сможешь использовать их в Америке.

– В Америке? – изумилась я.

Он кивнул:

– Там, в дальних колониях, власть Магны Вампирии не так прочна. Я убежден: новый рассвет придет с запада. Не темное и туманное восстание, а революция, которая, возможно, развеет саму Тьму!

Его глаза сверкнули, словно он уже видел пылающий горизонт.

– На протяжении многих лет я использовал свое положение, чтобы выступать в качестве посредника между фрондерами Америки и теми в метрополии, которых считаю по-настоящему искренними. Могу сказать, что таковых можно пересчитать по пальцам одной руки.

Америка, страна надежд… Словно послышались слова Поппи. Я вспомнила загадочные события в Нью-Йорке, о которых упоминала мадам Тереза. А от мистической мечты о рассвете, который рассеет Тьму… закружилась голова.

Монфокон повесил фонарь на стену и взялся за тяжелую цепь, приваренную к стене. На ее конце находился толстый железный обруч, который директор прикрепил к моей правой лодыжке, запирая его на маленький ключ. Только после этого он развязал веревки, освобождая мои ноги и руки. Я выпрямилась, сев на край деревянного настила, потирая затекшие конечности.

– Бесполезно пытаться разорвать эту цепь, – предупредил Главный Конюший. – Она сделана из самых прочных звеньев, чтобы сдерживать самых свирепых упырей.

Он поставил кувшин с водой и положил буханку хлеба на угол станка, носком сапога подтолкнул ко мне ржавое ведро.

– Вот еда. Ведро можно использовать в качестве ночного горшка. Постарайся отдохнуть. А я должен отправиться во дворец, чтобы представлять школу во время церемонии «Глоток Короля». Но завтра же займусь организацией конвоя, который доставит тебя в Гавр, а оттуда в Америку.

Он собирался уйти, но я не могла его отпустить. Не могла бросить Тристана одного в самый ответственный момент.

– Подождите! Освободите меня! Позвольте принять участие в борьбе, как было запланировано. Обещаю: я не буду раскачивать лодку.

– Ни за что, – непреклонно отвечал Монфокон, уже нацепив маску директора школы.

– Пожалуйста, прошу вас!

Он нахмурился.

– К чему такая спешка? Тебе не по душе перспектива поехать в Америку?

– Я… э… напротив. Но хотелось бы увидеть своих товарищей в последний раз перед отъездом.

Говоря это, я поняла, что сболтнула лишнего. Широкий, морщинистый лоб Монфокона прорезала глубокая морщина. Моя настойчивость разожгла в нем подозрения.

– Ты солгала? Сколько вас, замышляющих убийство? У тебя есть сообщники среди пансионеров?

– Нет, уверяю вас, это не так, – пыталась я его разубедить. Но было слишком поздно.

– Может быть, ты в сговоре с Такагари или Каслклифф? Двумя воспитанницами, с которыми проводишь больше времени? – Он нервно поглаживал бородку кончиками длинных пальцев. – Нет, у этих иностранок нет необходимых связей, чтобы организовать подобную операцию во дворце… Остаются юноши. Особенно тот, в которого ты, кажется, влюблена: Ля Ронсьер!

Глаза Главного Конюшего засверкали в темноте.

– Ну конечно же! – воскликнул он. – Выбывание из борьбы Томаса де Лонгедюн должно было меня насторожить! Сегодня утром мы получили сообщение ворона о внезапной и неожиданной смерти его отца от сердечного приступа. Как единственный сын и наследник, юный Лонгедюн был вынужден оставить состязания и даже школу, чтобы вступить во владение семейными землями… Тем самым оставив вход на поле боя свободным для Ля Ронсьера! Я должен пойти и остановить его, иначе будет поздно.

– Нет! – выкрикнула я, натягивая тяжелую цепь.

– Разве ты ничего не поняла из того, что я тебе объяснил, маленькая дурочка? Этот Ля Ронсьер кажется таким же самонадеянным, как и ты. Безнадежный романтик, не разбирающийся в политических реалиях. Провинциальный увалень, который думает, что может изменить мир одним махом. Но эта поспешная атака на Короля ничего не изменит.

– Это вы не понимаете, старый дурак! Тристан сражается, как я, как мои родители. За свободу или смерть! – сердито, истерично продолжала я. – Вы слышите: свобода или смерть! Борьба, в которую вы из-за своей трусости боитесь вступить. А ваши эфемерные мечты об Америке – лишь предлог, чтоб не подставлять свою шкуру! А тем временем жажда вампиров усиливается, Факультет готовится удвоить десятину. Я знаю. Я слышала, как об этом говорила принцесса Дез Урсен. Нам нельзя терять ни минуты. Именно сейчас мы должны действовать. Вы слышите меня? Не упускайте эту уникальную возможность свергнуть тирана!

Но Монфокон уже спешил к обитой шипами двери. Быстро провернул один из ключей в связке. Обезумев, я схватила первый попавшийся под руку предмет – оловянный кувшин – и бросила прямо в него, вложив все страдания от того, что выдала тайну Тристана. Вложив точность, которую приобрела за годы охоты с рогаткой.

Тяжелый сосуд с глухим ударом врезался в шею Главного Конюшего. Его гигантское тело рухнуло на землю, парик слетел с гловы.

Задыхаясь, сквозь волосы, упавшие мне на глаза, я увидела, как дверь со скрипом отворилась.

На пороге стояла тень. Отшельника.

26

Орфео

– Я… Я НЕ СПЕЦИАЛЬНО, – пролепетала я.

Монфокон лежал на ледяных плитах и не двигался. Его протеже стоял в тени двери и дрожал.

До сих пор тот, кого я называла «демон-хранитель», таинственным образом помогал мне. Но теперь, когда из-за меня потерял сознание и, возможно, даже умер его хозяин, человек, который спас и приютил отшельника, сомневаюсь, что последний будет милосерден ко мне…

– Он оступился и упал, – солгала я.

Вместо ответа существо в мягких кожаных тапочках медленно приблизилось к Главному Конюшему. В этот раз в тусклом свете фонаря я могла разглядеть затворника. Кюлоты из холстины обтягивали массивные ноги. Тунику, наброшенную на мощный торс, покрывали многочисленные стежки. Вероятно, он сам латал свою ветхую одежду точно так же, как зашивал раны отрубленных голов. Лицо, опущенное к земле, как и прежде, скрывалось под широким капором кожаного капюшона, ниспадающего на плечи. Отшельник присел возле лежащего тела и потянулся к нему. Полупрозрачный, зеленоватый цвет его рук напоминал поверхность высоких прудов в Оверни, покрытых зелеными водорослями, сквозь которые солнце никогда не проникало. Длинные пальцы пробежали по голове Монфокона с неожиданным для такого существа уважением. Я увидела на подушечке его указательного пальца блестящую темную жидкость: свежую кровь. Он осмотрел оловянный кувшин: тот тоже был весь в крови. Плечи существа мелко задрожали, из-под капюшона донесся стон раненого зверя. Казалось, он плакал.

– Клянусь, это несчастный случай! – в панике закричала я.

Затворник вскочил и с кошачьей ловкостью набросился на меня. Запах мертвых листьев ударил в нос. От его рева, наполненного отчаянием и тоской, заложило уши. Пальцы, секунду назад нежно поглаживавшие Монфокона, сомкнулись на моей руке, чтобы раздавить.

Ничего не соображая от страха, свободной рукой я вцепилась в его капор.

– Ты должен мне верить! – завопила я. – Ты должен мне верить… Орфео!

Произнеся имя, я сорвала с него капюшон. Отшельник тут же отпустил меня и закрыл лицо своими ручищами, но не успел спрятать удивительный блеск двух больших бледно-зеленых глаз.

Мгновение мы оба не двигались: узница, прикованная к столу пыток, и чудище, скрытое за ладонями.

– Орфео, – прошептала я, инстинктивно чувствуя, как сила этого имени очеловечивала его, переносила из царства монстров в царство людей. – Посмотри на меня, Орфео. И разреши мне посмотреть на тебя.

Длинные зеленые пальцы дрожали. Под рукавами туники чернели швы, опоясывающие запястья, как два браслета, будто вшитых в его предплечья.

Стало страшно, но силой воли я подавила свое малодушие.

– Знаю: ты понимаешь меня. А еще мне известно, что эти руки, за которыми прячешься, способны творить чудеса. Они умеют облагораживать мертвых и извлекать из губной гармоники волшебные звуки, от которых замирают сердца живых.

Орфео неуверенно раздвинул ладони и поглядел на меня. В центре его глаз, похожих на два нефрита, чернели и вибрировали зрачки. Черты лица вокруг этих странных драгоценных камней казались одновременно красивыми и уродливыми. От них исходило какое-то траурное изящество. Мощный прямой нос. Бледные, запавшие губы. Веки, обрамленные длинными черными ресницами, похожими на тончайшие лапки насекомых. В углу правого века татуированная слеза, о которой рассказывал Монфокон, была размыта, будто чернила немного растворились.

Под этим лицом, которое могло бы принадлежать мертвецу двадцати лет, торчала шея, покрытая длинной линией фиолетовых стежков. Они обрамляли ее вокруг, словно ожерелье. Было очевидно: голова Орфея приросла к чужому стволу.

– Меня зовут Жанна.

Отдаленный бой старинных часов возвестил о наступлении семи часов вечера. «Глоток Короля», предстоящая дуэль и Тристан ждали меня!

– Спасибо, что спас меня той ночью, когда я чуть не свалилась с крыши, – шептала я, усилием воли замедляя речь, чтобы отшельник меня понял. – Спасибо, что позволил попрощаться с родными. И спасибо, что похоронил их останки в безопасном месте, которое не осквернят упыри.

Показалось, что в нефритовых глазах загорелся огонь. Да, пламя эмоций. Монфокон был прав: его странный протеже действительно слышал песни костей. Должно быть, головы моей семьи тронули его сердце. Того живого сердца, биение которого я чувствовала в его мертвой груди, когда он прижимал меня к себе на крыше!

– Сегодня моя очередь помочь тебе, – поспешно добавила я. – Я – дочь аптекаря. Мне знакомы способы, которые могут вылечить твоего хозяина и поставить его на ноги. Но для этого ты должен отпустить меня.

Я пошевелила лодыжкой, дребезжа тяжелой цепью.

– Пожалуйста, возьми ключ из связки твоего хозяина.

Орфео повернулся к безжизненному телу Монфокона. Я подбадривала его самым мягким тоном, на какой только была способна, хотя мне хотелось орать, чтобы сломить его колебание.

– Время на исходе, Орфео!

Его длинные, сильные пальцы скользили к телу Монфокона. Точным движением он бесшумно снял связку, не задев ни одного ключа. Так же ловко вставил самый маленький ключ в замок цепи, сковавшей мою лодыжку. Железный обруч открылся. Свобода!

– Спасибо, – я потянулась к его руке.

Как только мои пальцы коснулись холодной кожи затворника, возникло непреодолимое желание немедленно отнять их. Но достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы отвращение улетучилось. В этой мертвой плоти, соединенной и сшитой воедино, оживленной волшебной силой Тьмы, обитала душа, чистая как родник. Орфео не обладал ледяным изяществом вампиров. Но его несовершенства излучали жизнь, которая похожим на мрамор монстрам недоступна вовеки.

Монфокон назвал отшельника «неудачным черновиком». Меня же этот черновик тронул до глубины сердца.

Мягким движением я забрала связку. Орфео не пытался удержать ее. Он шевелил бескровными губами, как будто хотел что-то сказать, но не мог. Рот без языка издавал глубокое, пещерное мычание, похожее на эхо в горных гротах моей деревни, где я обычно укрывалась во время дождя. Боль от неспособности высказать мысли исказила его странное лицо.

Орфео вытащил из кармана туники черепичную плитку с кусочком потертого мела и вывел буквы, такие же ровные, как швы, наложенные его руками:

Кости хозяина еще не начали петь.

Он не умер.

Спасибо за заботу о нем.

Еще одно доказательство проявления человечности, пульсирующей в теле Орфео. Читая слова, написанные каллиграфическим почерком, я почувствовала, как сжалось сердце. От стыда и жестокости того, что я собиралась сделать…

– Можешь принести мне бутылку формальдегида, которая стоит на станке? – попросила я, делая вид, что потираю затекшие руки. – Сильный запах должен помочь твоему хозяину прийти в себя.

Как только Орфео отвернулся, я сорвала фонарь со стены, спрыгнула со стола и опрометью бросилась к открытой двери. Сердце неистово колотилось, когда я торопливо захлопнула за собой железную дверь. Дрожащими пальцами вставила самый большой ключ из связки в замок и повернула его. Массивный кулак ударил внутреннюю сторону стены, сотрясая дверное полотно на тяжелых петлях. Я повернула ключ второй раз. Грохот ударов запертого отшельника, словно рев дикого зверя в клетке, тяжелыми вибрациями проходил через ключ и отдавался в моей руке. Я вырвала ключ из замка, как кинжал из раненой спины, подняла тусклый фонарь и скрылась в лабиринтах подземелья.

Тишину нарушал только топот моих ног по заброшенным коридорам. Но мне все еще слышались стоны Орфео – последнего в длинном ряду преданных мною союзников. И самого невинного из всех.

* * *

Ледяной ветер последней ночи октября хлестал меня по лицу, когда я выбежала из «Гранд Экюри».

Ноги, бессознательно помня путь, который прошли в сентябре, привели меня к узкой винтовой лестнице, ведущей к служебной двери. Один из ключей в связке Монфокона помог преодолеть и это последнее препятствие.

Я оказалась в том же переулке, где меня высадили два месяца назад.

Было холодно. Хотелось как можно скорее добраться до замка, пока не замерзла насмерть посреди этой полярной осени, пока Эленаис не объявили победительницей в галерее Зеркал!

Каждый глоток воздуха пронзал легкие тысячами морозных иголок на пути к Оружейной площади. Огромная эспланада была безлюдной: ни карет, ни дилижансов, ни экипажей. В этот час все придворные собрались в замке на ночное веселье.

Перед распахнутыми воротами в стене Облавы, преграждая мне путь, скрестили алебарды шесть швейцарских гвардейцев, укутанных в толстые меховые шубы.

– Стой, кто идет? – прорычал седьмой, самый старший, на морозном воздухе выпуская облако пара.

– Я Диана де Гастефриш, финалистка состязаний за «Глоток Короля». Его Величество ждет меня!

Офицер положил руку на рукоять шпаги, сомневаясь, что делать с этой сумасшедшей, которая осмелилась призвать на помощь имя Нетленного. Под меховой шапкой, надвинутой до самых бровей, его глаза подозрительно сверкали в свете факела. Одним движением клинка он мог перерезать мне горло.

– Я узнал ее седые волосы, капитан! – внезапно воскликнул один из гвардейцев. – Она та самая подопечная Короля, что летом приехала во дворец нищенкой.

Подопечная Короля. Магические слова подействовали словно волшебный пароль. Алебарды разошлись в стороны. Капитан опустил шпагу и предложил мне руку. Мы прошли сквозь толщу стены Облавы.

В конце туннеля появились ворота Чести, увенчанные мрачной маской ночного Аполлона. Гигантский замок, в конце лета наполненный жужжанием придворного веселья, теперь возвышался в оглушительной тишине. За сотнями герметично закрытых окон мириады люстр сверкали тысячами огней.

– Быстрее, быстрее! – торопила я капитана. – Где находится галерея Зеркал?

Он показал на центральный корпус дворца, расположенный в конце величественного, выложенного шашечкой, Мраморного двора:

– Галерея на втором этаже, со стороны садов. Попасть туда можно по Лестнице Послов.

От быстрой ходьбы у моего сопровождающего сбилось дыхание. Его тяжелые сапоги на меху с трудом поспевали за моими легкими туфлями.

– Пропустите ее! – приказал гвардеец охране у большого, освещенного факелами входа.

Те испуганно отошли в стороны, и я впервые в жизни оказалась в резиденции Нетленного. Не так, как себе представляла: с помпой, в окружении персонала «Гранд Экюри», а одинокая и продрогшая.

Белизна громадных стен ослепила. Тысячи мерцавших искр огромных хрустальных люстр обожгли глаза.

Я поднялась по грандиозной каменной лестнице. Вырезанная из цветного мрамора – красного, зеленого и серого, – она создавала иллюзию калейдоскопа, от которого кружилась голова.

Огромные, словно паруса, флаги, свисавшие с монументальных перил, поражали воображение: Испания и Португалия, Пруссия и Германия, Савойя и Пьемонт… Десятки изображений летучей мыши клялись в верности суверену Тьмы… Все вице-королевства Магны Вампирии, чьи крошечные гербы я когда-то рассматривала в домашнем атласе.

И рядом я, «маленькая девчушка из деревни», как назвал меня Монфокон, осмелилась бросить вызов этой непобедимой армаде…

Я взбежала на верхнюю площадку лестницы. Капитан швейцарских гвардейцев все еще следовал за мной по пятам.

– Дорогу! Дорогу! – рявкал он направо и налево.

Новая группа охранников отступила в стороны, пропуская нас.

Я стремительно вошла в салон, перегруженный позолоченной лепниной, с большими панно на стенах и фресками на плафоне, расписанными античными сценами. Воздух, насыщенный ароматами духов, дурманил голову. Десятки смертных придворных, если верить цвету их каблуков, столпились в зале.

– Дамы и господа, пожалуйста, будьте благоразумны и дайте нам пройти… – вежливо просил капитан.

По отношению к этим вельможам приказы вроде тех, что он отдавал своим подчиненным, были недопустимы. Но придворные не желали его слушать.

Я поняла, что здесь собрались наименее благородные из гостей. Их родословная была недостаточна хороша, чтобы иметь честь находиться в галерее Зеркал.

Как предупреждала Шантильи, посмотреть дуэль могли только сливки общества.

На протяжении многих лет, а может, и поколений эти дамы и господа со всех уголков Вампирии покидали свои обширные поместья ради жизни в крошечных комнатах дворца только для того, чтобы быть рядом с монархом, который их презирал.

А тут я, растрепанная, замерзшая гостья, не имеющая даже пальто, чтобы укрыться от холода. Нашелся кто-то, более презренный, чем они! И толпа принялась с удовольствием жалить меня ядом.

– Какая экстравагантная! – пропищала женщина с лицом, усыпанным мушками.

– Совсем не к месту, – вторил ей маленький месье, утонувший в туфлях с золотыми пряжками.

– Встаньте в очередь, как все остальные, если хотите получить шанс увидеть Короля в конце мероприятия, – бросил другой, напудренный.

Эти представители знати уже намекали на завершение состязания!

Как бы подтверждая наполненные желчью слова, внезапно раздался глухой звон:

Бум! Первый удар бесчисленных часов дворца, оповестивший о наступлении восьми часов.

– Пропустите меня, – умоляла я присутствующих, приседая в реверансе, как учил Барвок, надеясь смягчить их сердца.

Бум! Прозвучал второй удар. Ему вторили колокола Версаля за высокими окнами, завешанными алым бархатом.

Придворные и не думали расступаться. Я смотрела через парики, украшенные рюшами и лентами, ища лазейку.

Вне себя от бешенства и нетерпения, бросила взгляд на одну из фресок: молодая женщина бежала по ночному лесу. Диана. Богиня охоты, чье имя я присвоила. Только трансмутированная в вампира, вместо того чтобы скормить тело Актеона его собакам, как в «Метаморфозах» Овидия, она разрывала ему горло острыми зубами. Несчастный охотник, увенчанный рогами, уже наполовину превратившись в оленя, испускал дух. Его взгляд был наполнен таким же отчаянием, как у Бастьяна, моего бедного брата.

Дикий вопль поднялся из недр моей груди:

– Я Диана де Гастефриш, подопечная Короля, прошу пропустить меня!

Бум! Раздался третий удар часов и колоколен. Наплевав на правила куртуазного искусства, я оставила бесполезного капитана позади себя и бросилась напролом, расталкивая, как пушечное ядро, роскошные манто, наступая на лакированные туфли, разрывая накрахмаленные платья.

И ворвалась во второй салон, посвященный Марсу, в два раза больше первого, где находилось в четыре раза больше придворных. На самой большой из картин бог войны, покрытый кожей вампира, был облачен в шипастые доспехи, окрашенные кровью.

Бум! Четвертый удар, словно выстрел, перекрыл разговор толпы.

И вновь я двинулась вперед, пробивая путь локтями и коленями, не обращая внимания на возмущенные протесты. В новый салон, украшенный портретами и статуями бога Меркурия. На его талариях крылья летучих мышей заменили голубиные.

Неужели этот кошмар никогда не закончится?

Бум! Бесстрастно ответили часы.

Я с трудом выбралась из салона Меркурия в надежде наконец-то оказаться в галерее Зеркал. Но не тут-то было: вместо нее во всей красе предстал покрытый золотом Салон Аполлона.

Ночное изображение солнечного бога, которое я видела над воротами Чести, украшало все стены зала, создавая головокружительное впечатление: десятки черных глаз наблюдают за мной.

Бум!

Толпа, пестревшая обилием красных каблуков, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Хороший знак! Я у цели! Ощущение холода усилилось. Прокладывать дорогу стало труднее. Мои охотничьи рефлексы позволяли лавировать между смертными, но не бессмертными. Их жестокие когти впивались в меня, рвали тонкую шелковую юбку, срывали заколки, дергали волосы.

Бум!

При звуках предпоследнего рокового удара часов я выскочила из салона Аполлона и опрометью бросилась в последний зал.

Последний! Да, я знала это. Настолько он отличался ото всех, что предшествовали ему.

Здесь не было придворных, только дворецкие в ливреях и вооруженные до зубов охранники. Во всеоружии они дежурили под гигантскими фресками, изображавшими военные походы Короля Тьмы. Поля в руинах и мертвецах простирались насколько хватало глаз, свидетельствуя о том далеком времени, когда Нетленный объединял Магну Вампирию, чтобы навеки заморозить ее под своим гнетом.

Эту пустынную комнату украшала огромная искусно украшенная дверь. Та самая, что вела в галерею Зеркал.

Я бросилась к ней со всех ног…

Бум!

Последний удар. Тяжелая рука легла на мое плечо. Я упала на мраморные плиты.

Голос прогремел:

– Нельзя входить в галерею Зеркал без позволения Короля.

Потирая голову, я встала, чтобы посмотреть на человека, остановившего мой безумный рывок. Нагрудник из охристой кожи… Тюрбан, под которым блестели два темных глаза…

– Это я, Сурадж, – сбивчиво прошептала я. – Диана…

– Диана? – Он нахмурил густые черные брови, убирая в ножны кинжал халади и протягивая мне руку, как когда-то в королевских садах. Летом рука его была твердой и крепкой, а сегодня она дрожала. – Тысяча извинений. Король доверил мне батальон, дав инструкции арестовывать всех нарушителей. Вы ворвались как безумная, и… я вас не узнал.

– Ну, теперь вы знаете. Полагаю, все собрались там, за этой дверью, и дуэль вот-вот начнется?

Юноша кивнул, побледнев. Тревога на его лице напомнила мне выражение лица Дианы де Гастефриш, когда она увидела меня и Бастьяна в своей комнате. Не смея ослушаться жестокого отца, она позволила возлюбленному попасть в смертельную ловушку. Сегодня Сурадж в таком же беспомощном положении, как и баннерета. Отвергнутый им любовник, к которому он все еще питал самые сильные чувства, находился за этой дверью.

Рафаэль скоро вступит в борьбу, которая может стоить ему жизни. Если индиец дрожал, то только потому, что горел желанием попасть туда, но не мог заставить себя это сделать. Он разрывался между запретной любовью и верностью Королю. Так же как дочь барона разрывалась между Бастьяном и своим отцом.

– Один твой жест, и Рафаэль откажется от дуэли, – прошептала я. – Только для того, чтобы быть ближе к тебе, он принял участие в борьбе за «Глоток». Своим молчанием ты рискуешь навсегда потерять его.

Темные глаза оруженосца стали огромными, как будто он вдруг понял то, что всегда знал, но не смел признаться в этом.

– Пропустите, господа! – громко сказала я, обращаясь к дворецким. – Я Диана де Гастефриш. Я опоздала на поединок. Откройте, меня ждут.

Сурадж кивнул. Охранники открыли двустворчатую дверь.

Яркий поток света ослепил меня.

27

Боевое искусство

– ДИАНА ДЕ ГАСТЕФРИШ, ПОДОПЕЧНАЯ КОРОЛЯ!

Голос мажордома, усиленный десятикратным эхом, раздался как гром среди ясного неба.

Мой слух оценил размер зала по невероятной акустике, прежде чем ослепленные глаза начали воспринимать отдельные детали…

Сначала пилястры из красного мрамора, поддерживающие расписанный свод с созвездием сверкающих люстр. Затем выходящие в тенистые сады огромные окна, возле которых шептались сотни придворных в праздничных нарядах.

Помпезные одежды расступились, пропуская меня и Сураджа. Сердце пульсировало в висках, и в то же время я не могла оторвать взгляд от барочных канделябров. Позолоченные нимфы держали букеты из хрустальных подвесок и свечей, ронявших белые восковые слезы. Почудилось, будто трепетные глаза этих статуй следили за мной, словно в золотые панцири посадили живых женщин.

Потрясенная, я перевела взгляд на противоположную стену, где громадные зеркала смотрели в окна. И снова испытала ужас: половина придворных в них не отражалась! Расшитые золотом жюстокоры, роскошные платья с блестками парили в воздухе, как одежда бестелесных призраков.

В галерее царил ледяной холод. Не из-за сквозняков. Здесь собрались самые могущественные в мире вампиры, самые жестокие из бессмертных!

Я всматривалась в конец галереи, куда шла нетвердой походкой.

На возвышенной эстраде стоял золотой трон.

Длинные подлокотники и высокая спинка имели форму закрученных улиток, из которых вылетали стаи летучих мышей. Из их зияющих пастей торчали кинжально-острые клыки. В центре этого, застывшего в золоте вихря, словно вырвавшегося из подземного царства, восседал владыка и повелитель Магны Вампирии – Людовик Нетленный.

Сегодня 31 октября 299 года Темной эры. Как и каждую ночь в течение двухсот девяносто девяти лет со дня своей трансмутации, монарх был одет в коронационный костюм: рубашка с величественным черным жабо, каскадные рукава из черного кружева, блестящие черные шелковые чулки.

Полотнища огромной мантии из темного бархата, подбитой мехом горностая, ниспадали на ступени помоста.

Посреди этого облака ночи, под темными волосами сияла золотая маска, как далекая звезда.

Она изрекла, не двигая губами:

– Что ж, мадемуазель де Гастефриш, кажется, время всегда против вас. Прошлым летом вы заявились ко Двору слишком рано. Сегодня здесь вы появились слишком поздно. Да еще в таком виде!

В тени трона зашелестела сгорбленная фигура, закутанная в алую накидку, верхушку которой украшал гигантский воротник «фреза» из белой ткани. На нем, словно отрубленная голова на тарелке, лежала лысая, с синим оттенком голова: Экзили, Великий Архиатр. Его смех эхом отразился от высоких вековых сводов, словно повторяя: слишком поздно, слишком поздно!

Мой взгляд упал на широкий партер у подножия королевской эстрады. По обе стороны выстроились преподаватели и воспитанники школы. Генерал Барвок и Зашари де Гран-Домен… Мадам де Шантильи и Серафина де Ля Паттебиз… Шевалье де Сен-Лу и Мари-Орнелла де Лоренци…

Все смотрели на меня с недоумением, кроме двоих: Наоко и Эленаис.

Под шиньоном, украшенным цветами сакуры и перламутровым гребнем, подруга улыбалась мне, будто говорила: «Несмотря на все наши разногласия, я рада, что ты наконец здесь».

Эленаис, напротив, не скрывала злобного раздражения. Вместо объемной юбки-панье на ней был облегающий кожаный наряд, как у Люкрес. Более удобный для боя. Красотка уже видела себя среди королевских оруженосцев, рядом с мадемуазель дю Кревкёр. И вуаля! Неожиданно заявилась я оспорить ее победу…

Двух дуэлянтов в центре партера мое появление застало врасплох: они замерли в разгар поединка. При взгляде на них сердце мое разрывалось от избытка чувств. Яркая улыбка озарила лицо Тристана. Рафаэль побледнел при виде Сураджа! В белоснежных рубашках, в поту, с короткими шпагами в руках, они, словно две марионетки, висели на невидимых нитях в руках Короля.

– У меня нет оправданий, Ваше Величество, – сказала я, склонившись в глубоком реверансе в шелковой юбке с порванными кружевами, под которой прятались бархатные бриджи. – Я знаю, что опоздала. Уже пробило восемь часов, а значит, я проиграла. Но вы – бессмертный повелитель Магны Вампирии. Вы – всемогущий владыка пространства и времени.

Я выпрямилась, произнеся слова «пространство и время», которые услышала из уст монарха в ту ночь, когда он шел в любимую обсерваторию созерцать космос.

– Вы – Нетленный!

Голос мой дрожал среди гробовой тишины. Придворные молчали, пребывая в шоке от того, что я осмелилась обратиться с речью к Королю.

– Ваша безграничная власть меняет даже ход времени, о чем свидетельствует ваше правление, положившее конец истории. Что такое плюс-минус несколько минут? Для монарха, который держит в своей руке Вечность? Одним-единственным словом вы можете стереть мгновения моего опоздания.

С высоты фантастического трона золотая маска Короля оставалась непроницаемой. Я просила у него второй шанс, но также понимала: стоит ему щелкнуть пальцами, и меня тут же приговорят к смерти.

Толпа затаила дыхание. Секунды замерли, как застывшие сосульки.

Сквозь металлические губы послышалось величественное:

– Да будет так!

И тут же галерея Зеркал ожила.

Придворные снова защебетали и зашуршали платьями.

Лакеи снова принялись за работу.

Эленаис снова рвала и метала молнии в мою сторону.

Тристан снова был готов к поединку.

Он нанес неожиданный удар, воспользовавшись замешательством Рафаэля, все еще ошеломленного появлением Сураджа. Двор зарычал от восторга: сабля оцарапала плечо испанца, оставив фиолетовую дорожку на белой рубашке.

– Сурадж, раз уж вы здесь, отведите неудачника в лазарет Факультета! – приказал Король. – Моя подопечная больше не нуждается в вашем эскорте. Через несколько мгновений ей придется сражаться одной.

Оруженосец поспешил к Рафаэлю. В глазах последнего я не смогла прочесть ни боли от раны, ни сожаления от поражения. Только радость от того, что он вновь в объятиях своего возлюбленного. Они ушли, унося драгоценный секрет подальше от Двора, который уже переключил внимание на Тристана.

Шевалье де Сен-Лу высоко подняла руку юноши для всеобщего обозрения.

– Победитель! – воскликнула она.

Гром аплодисментов потряс стены галереи. Сколько среди них тех, кто искренне приветствовал нового королевского оруженосца? Сколько среди них ликующих заговорщиков, радующихся победе своего чемпиона? Не они ли поторопили смерть старого отца Томаса де Лонгедюна, чтобы расчистить путь для Тристана? Еще одна жертва на пути, ведущем к усыпальнице Короля… К уничтожению тирана. Может, прав Монфокон: у них слишком длинные руки?

В голове звенели аплодисменты. На мгновение я утонула в лазурных глазах Тристана, не отрывавшего взгляда от меня. Врачи в черных мантиях и высоких конических шапках подошли к нему, чтобы увести в усыпальницу.

В этот момент на мое запястье тихонько легла рука. Ледяная.

Нет необходимости оборачиваться, чтобы догадаться: это Александр…

– Тебя не было. Я думал, что ты отказалась. И, должен признаться, почувствовал облегчение.

Его ангельское лицо, обрамленное непослушными рыжими локонами, было нахмуренным.

– Напротив, – ответила я, стремясь поскорее уйти от него.

– Послушай! – продолжал он. – Король решил, что сегодня дуэлянты будут драться на вампирических шпагах, у которых одна цель – кровь. Как можно больше крови. Неважно: противника или воина, владеющего им. Умоляю тебя, Диана, откажись! Побереги себя.

Как я могла забыть об извращенных вкусах Двора!

Властный голос женщины-рыцаря освободил меня от надоедливого воздыхателя.

– Настала очередь девушек!

Сен-Лу передала шпагу Рафаэля Эленаис, а Тристана – мне.

В ушах тревожным рефреном звучало предупреждение виконта.

Я посмотрела на красивую рукоять-гарду в форме летучей мыши, полурасправленные крылья которой должны защитить мою кисть.

Пальцы сомкнулись вокруг шпаги. Показалось, что в моих руках кусок льда. Два рубина в глазах грызуна полыхнули хищным огнем. На выкованном из темной стали блестящем клинке все еще алела кровь Рафаэля, но с каждым мгновением она тускнела… Я с ужасом поняла: металл впитывал пунцовую жидкость, как иссохшая земля воду!

– К бою! – прозвучала команда шевалье де Сен-Лу.

Эленаис встала в полуоборот. Я подняла шпагу, которая слегка вибрировала, будто желала вырваться из моей руки.

С быстротой молнии соперница сделала резкий выпад. Не сумев отразить удар, я уклонилась в самый последний момент: клинок Эленаис прошел в нескольких сантиметрах от моего лица.

Толпа придворных одобрительно загалдела. Некоторые даже встали на цыпочки, чтобы ничего не пропустить.

Красотка со звериным блеском в глазах снова бросилась в атаку. Кажется, сама шпага тянула девушку вперед. Или человек и оружие стали одним кровожадным целым.

На этот раз, стоя вплотную к придворным, у меня не было возможности увернуться. Я подняла клинок, чтобы отразить удар. Послышался скрежет стали, проникающий до самых костей! Лихорадочный взгляд Эленаис сверкнул так близко, что я почувствовала ее прерывистое дыхание на своем лбу.

– Сдавайся, мышонок, – прошипела она сквозь зубы. – Ты ведь знаешь: я самая сильная фехтовальщица. А моя шпага не удовлетворится простой царапиной. Она пронзит твое сердце.

В красновато-коричневых с золотистым отливом глазах соперницы я увидела победу и… страх наездницы, которую понесла собственная лошадь.

– Ты только притворяешься сильной… – прошептала я. – На самом деле боишься стать такой же слабой, как Ифигения!

Прекрасные глаза девушки удивленно распахнулись. Шпага задрожала. Воспользовавшись замешательством, я нацелилась на ее бедро, чтобы пустить первую кровь.

Но фурия, моментально взяв себя в руки, отразила удар. Потеряв равновесие, я упала. Клинок выпал из рук, а я перекатилась по полу в противоположный конец партера, при этом случайно задев лакея. Послышался грохот оловянного подноса. Стеклянный фонтан забил рядом, разбрызгивая хрустальные искры града. Задыхаясь, с прядями волос, упавшими на глаза, я лихорадочно потянулась к шпаге в метре от меня…

– Берегись! – выкрикнула Наоко.

…Я только успела поджать пальцы, чтобы их не отрезало. Во власти демонической силы, мое коварное оружие сделало пируэт на острие клинка и направило кровожадное лезвие в мою сторону!

Беспомощно растянувшись на паркете, я наблюдала, как с одной стороны ко мне приближалась собственная вампирическая шпага, а с другой разъяренная соперница. Упомянув имя сестры, я надеялась выбить почву из-под ног Эленаис, но лишь взбесила ее. Горгулья жаждала проткнуть меня шпагой насквозь!

«Ты проиграла!» – вопил внутренний голос.

«Слушай свои инстинкты!» – возражал голос разума.

Я схватила ближайший осколок бокала… и со всей силы швырнула его в трепещущие перья Эленаис, как когда-то стреляла по летящим фазанам из рогатки. Мой враг пронзительно вскрикнул: острый кристалл порезал ей щеку.

Застыв как вкопанная, будто не могла поверить, она поднесла руку к лицу, исследуя рану кончиками пальцев.

– Первая кровь! – объявила шевалье де Сен-Лу.

– Но… – ощерилась Эленаис, – эта шлюха не использовала установленное по правилам оружие…

Она повернулась к королевскому трону, дрожа от ярости и возмущения:

– Сир, ваша подопечная сжульничала! Вы должны наказать ее!

Возбужденный гул в зале разом стих, словно по мановению волшебной палочки. Последние слова Эленаис больше, чем мой осколок, предрешили ее судьбу.

Раскаты грома, от которых зашатались стены, окна, люстры, потрясли галерею Зеркал.

– Мы должны? Вы смеете приказывать? Вы? Жалкая смертная!

Слишком поздно осознав непростительную ошибку, девушка выронила шпагу.

– Я… я… Простите, Сир… я не то имела в виду… – пролепетала она.

– Вон! – прошептал Нетленный глухим голосом, леденящим душу сильнее, чем самый свирепый рык.

Сгорая от стыда, Эленаис попятилась в гущу толпы придворных, поглотившую и спрятавшую несчастную от монаршего гнева.

– Победительница! – провозгласила Сен-Лу, помогая мне встать.

В ту же секунду взметнув черными мантиями, словно вороньими крыльями, стая врачей подлетела ко мне темным вихрем и унесла прочь.

28

Глоток Короля

У МЕНЯ ПОЛУЧИЛОСЬ!

Снова и снова крутилось в голове.

Пришлось лгать, предавать, обманывать.

Но у меня получилось!

По скрипучему паркету бесконечных кулуаров я шла за врачами. Судя по их огромным гофрированным воротникам «фреза» и золотым знакам отличия на конических шляпах, это были важные, влиятельные сановники Факультета.

За нами по пятам следовала толпа придворных.

Мы дошли до высокой двери с королевской эмблемой – маской ночного Аполлона.

Экзили, Великий Архиатр, в своих алых одеждах находился уже там. Какими тайными путями он добрался сюда быстрее нас?

Я едва смела поднять глаза и посмотреть на его трупный череп, некротический оттенок которого контрастировал с яркой белизной воротника «фреза». Не только знаковый холод Тьмы, исходящий от этого служителя, заставлял меня дрожать. Его сущность вселяла глубокую, бессознательную, тошнотворную дурноту… Как будто меня вынудили находиться рядом с жестокостью в ее истинном облике и извращением, самым отвратительным.

– Не пускайте придворных! – вкрадчивым голосом приказал он королевским оруженосцам.

Пятеро из них встали на страже. Только Сурадж, сопровождавший Рафаэля в лазарет по поручению самого Короля, отсутствовал.

Люкрес пронзила меня взглядом, будто хотела сказать, что я не достойна чести быть оруженосцем. Но не смела выразить презрение в присутствии Экзили, ближайшего советника монарха.

Толпа придворных, удерживаемая лентой из пурпурного бархата, притихла. Если в галерее Зеркал публика возбужденно болтала, то здесь она впала в глубокое молчание. В медитативную отрешенность, которая предшествовала мистическому ритуалу. Для заговорщиков наступило временное затишье перед бурей побоища.

Свершилось.

Я здесь.

На пороге судьбы.

– Диана де Гастефриш! Ожидайте с Тристаном де Ля Ронсьером в аванзале, – велел Экзили. – Двери в усыпальницу откроются, когда Король будет готов.

Великий Архиатр провел по моей щеке синюшным ногтем костлявого указательного пальца, вызвав судорогу брезгливости.

– Вход в усыпальницу – исключительная привилегия, доступная избранным. Только представители высшей знати Двора, смертные и бессмертные, могут присутствовать при Большом Подъеме из саркофага. Количество присутствующих при интимном ритуале «Глоток Короля» еще меньше. Именно здесь я провел церемонию трансмутации монарха почти три века назад. С тех пор время остановило ход. Этот стазис может вывести из равновесия неподготовленных смертных, заставить их почувствовать что-то вроде… головокружения. Постарайтесь быть достойными выпавшей вам чести и не извергать свои дымящиеся кишки на обувь суверена.

Выражение «дымящиеся кишки» из уст этого существа, привыкшего к вскрытию на операционных столах Факультета, вызвало гадливость.

– Я не подведу, Ваше Преосвященство, – выдавила я из себя.

– Прекрасно. Теперь наберитесь терпения: Король будет не спеша готовиться к ритуалу. Он любит поразмыслить о своем бесконечном существовании, прежде чем выпустить из вены несколько капель вечности…

При этих словах, одновременно страшных и чарующих, оруженосцы открыли створки двери. Тристан стоял внутри узкого, безупречно чистого вестибюля с закрепленными на стенах подсвечниками. Он слегка дрожал в мокрой от пота рубашке. Доктора подтолкнули меня вперед, и дверь тут же закрылась.

– Ты в порядке? – спросила я одними губами.

– С тобой всегда, – взволнованно ответил он.

Его приглушенный голос звучал издалека. Дыхание грело мою кожу.

Интуиция подсказывала, что эта странная приемная выполняла роль шлюзовой камеры между внешним миром, где время текло, как обычно, и усыпальницей, где, по словам Экзили, оно остановилось.

Пламя местных свечей было странно неподвижным, без легкого подрагивания, оживляющего обычный огонь.

Посреди этой застывшей белизны возвышалась двойная дверь, ведущая в усыпальницу. Она была из того же темного эбенового дерева, что и кареты вампиров. Толстые черные панели с высеченными черепами и костями вперемешку с эзотерическими знаками распространяли ледяную ауру. Моя порванная юбка не защищала от холода. Я тоже начала дрожать, почти кожей ощущая Тьму за этой дверью, более концентрированную, чем где-либо еще.

Мы с Тристаном – не два избранных, ожидающих своего возвышения при Дворе. А две жертвы, брошенные на съедение Минотавру. Чувствуя мое смятение, возлюбленный протянул руку.

– Я люблю тебя, Жанна. Никогда не сомневался, что мы оба окажемся здесь вместе. Это наша судьба!

Я робко оглянулась, боясь, что нас поймают. Но в вестибюле никого не было. Наш шепот не проходил ни через герметичные стены приемной, ни через тяжелую дверь эбенового дерева. Здесь мы действительно за пределами обычного мира.

– Расслабься, – старался успокоить меня Тристан, – никто нас не слышит.

Я улыбнулась, чувствуя, что снова тону в глазах юноши.

– Не могу дождаться, когда все закончится.

– Я тоже, Жанна. – Он крепче сжал мою руку. – Знаешь, есть одна вещь, которую я жду с еще большим нетерпением, чем свержение тирана. Я жажду того мгновения, когда наконец расскажу о тебе маме, благородной даме де Ля Ронсьер, и нашим союзникам.

Теплые слова Тристана встревожили.

– Рассказать обо мне союзникам? – повторила я одними губами. – Ты хочешь сказать, что фрондеры в замке не знают о моем участии в заговоре?

– Я никому не говорил, чтобы не подвергать тебя опасности. В заговоре участвуют величайшие благородные смертные Вампирии. Как иначе оружие попало в усыпальницу? Только знатные вельможи, имеющие доступ к Большому Подъему из саркофага, могли тайно пронести его! Со смертью Короля они хотят покончить с невыносимым numerus clausus, ограничивающим число вампиров. Ведь это и есть тирания. Та, что мешает нам трансмутироваться и против которой сражается Фронда принцев. Мои высокопоставленные союзники никогда бы не согласились довериться мелкой простолюдинке. В их глазах ты обыкновенная «добыча».

Сердце замерло. «Мелкая простолюдинка», «обыкновенная добыча»? Неужели я слышу моего Тристана? Поборника справедливости с чистой душой?

– Но… – растерялась я. – Когда ты сказал, что сражаешься за свободу или смерть…

– Ну да: свобода для смертного дворянства в беспрепятственном доступе к трансмутации. Свобода для элиты пить кровь своих вассалов без ограничений. Дворяне, достойные этого титула, должны быть хищниками, а не прирученными животными, которых держат в золотой клетке Версаля. Таков закон дикой природы. Ты его знаешь не хуже меня.

Голова закружилась. В ушах зазвенело, как после крепкой оплеухи. Я отказывалась поверить в услышанное. Может, неправильно поняла?

– А когда ты говорил о невыносимом давлении королевской десятины на народ… – повторила я слова, которыми он зажег огонь в моем сердце.

– Действительно, королевская десятина. Те тонны крови, которые каждый год отправляются из провинций в Версаль. Какое невыносимое транжирство!

В его глазах полыхало пламя бунта, но не на благо народа, как я ошибочно трактовала, а исключительно для эксклюзивного блага высшей касты.

– После уничтожения Короля десятина останется. Моя мать, которая когда-то слыла настоящей красавицей, сможет вернуть себе вечную молодость, пустив кровь своим фермерам. В конце концов, эти люди принадлежат ей так же, как и поля, которые они возделывают. Мои братья, сестры, кузины и кузены тоже смогут воспользоваться резервуаром крови простолюдинов. По священному праву феодального господства.

Я зашаталась и, чтобы не упасть, оперлась на единственное, что оказалось рядом: плечо Тристана.

– Не волнуйся, – продолжал юноша, не понимая причину моего замешательства. – Я так же потрясен, как и ты. Наша встреча в Больших Конюшнях застала меня врасплох: ничто не готовило к развитию чувств к тебе. Кто бы мог подумать: я, шевалье де Ля Ронсьер, безумно влюбился в девушку из народа! Ты, может, и родилась в грязи, но сердце у тебя благородное. Ты не добыча, Жанна. Ты хищник, как и я. Мы вместе преодолеем ту стену, что общество воздвигло между нами. Послушай меня: как только обезглавим монарха, мы сможем выпить все, что нам нужно, из отрубленной шеи. Не просто один жалкий глоточек, а флаконы, бокалы глотков! Мы перережем себе запястья, чтобы выкачать смертную кровь, и заменим ее самой мощной из всех: королевской, вампирической. Обладая высшей регенерирующей силой, бесценная жидкость мгновенно затянет наши раны и сотрет твои позорные шрамы от десятины.

Тристан поцеловал меня в лоб. От неразберихи в голове мне стало плохо.

– Деревенская ласка скоро превратится в благородного горностая. После трансмутации никто не посмеет язвить по поводу твоего сомнительного происхождения. Выйдя за меня замуж, ты забудешь ничтожное имя Фруаделак и станешь благородной Ля Ронсьер. Мы создадим в лесах Арденн новое вампирическое королевство… Новую, вечную династию!

Шрам на его щеке стал похож на ощетинившийся стебель с шипами: ветвь семьи Ля Ронсьер, к которой он хотел присоединить меня. Приняв мое головокружение за полуобморочное состояние от восторга, Тристан крепче прижал меня.

– Я сделаю тебя бессмертной королевой, – нежно шептал он. Лазурно-голубые глаза сверкали от любви и гордости. – Ты внушишь страх и восхищение целой Вселенной. Будут слагать песни, разнося по миру славу о твоей серебряной красоте, которая никогда не увянет. Жанна Великолепная, правительница Арденн и госпожа моего сердца во веки веков!

Это обещание в прямом смысле бесконечной любви – мечта любой влюбленной девушки.

Но, как оказалось, я совершенно заблуждалась насчет Тристана. А он, в свою очередь, никогда не понимал, кем являлась простолюдинка Жанна на самом деле.

Прежде чем я успела произнести в ответ хоть слово, двери усыпальницы мистически, без посторонней помощи, раскрылись. Мертвая тишина, нарушаемая лишь стальными петлями тяжелых дверей, сковала ледяной коркой мое сердце.

Огромное помещение, должно быть, когда-то покрывала позолота. Теперь оно было полностью черным, будто обгоревшим, как погибшие Помпеи. Дорические колонны, изогнутые кариатиды, лепнина, статуи богов и животных: все равномерно покрывал пепел настолько глубокого черного цвета, что он, кажется, поглотил не только свет, льющийся из хрустальных люстр вулканического стекла, но и звуки. В усыпальнице стояла мертвая тишина. Как в непроницаемой шкатулке, где стрелки часов застыли в полночь, навсегда отметив время, когда Людовик XIV стал Людовиком Нетленным. Три столетия назад.

Почетное центральное место в мавзолее занимал огромный саркофаг из черного камня. Гроб, в котором Король покоился в течение дня.

Мы увидели монарха, возвышавшегося над нами в черной шелковой рубашке, над которой сверкала золотая маска. Без коронационной мантии и расшитого жюстокора он казался еще более величественным. Закатанные рукава открывали обнаженные мускулистые руки со вздутыми голубыми венами, змейками разбегающимися по белой плоти, словно прожилки по барочному мрамору.

Инстинкт самосохранения приказывал бежать прочь от могущественного хищника, возглавляющего вершину всех пищевых цепочек.

Но ноги, под действием тех же демонических сил, что околдовали меня во время неутомимой джиги, повели к Королю.

Туфли, ступая по черному паркету, не издавали ни звука.

Из-под золотой маски не доносилось ни слова.

И все же я слышала оглушительный голос, эхом резонирующий внутри меня так четко и мощно, что самая жестокая мигрень не выдерживала сравнения:

«Диана де Гастефриш, подойти ко мне и глотни из источника вечной жизни».

Ледяной, безжизненный холод Тьмы парализовал волю. Нетленный поднял правую руку. Его ногти удлинились, словно когти огромной чудовищной кошки.

Король приложил острие указательного пальца к своему левому запястью и проколол одну из вен, из которой выделился темный бисер вязкой жидкости. Затем он притянул меня за шею. Простым нажатием когтя монарх мог запросто свернуть мне голову. Так же легко, как кролику.

Сквозь прорези маски я увидела расположенные всего в нескольких сантиметрах от меня черные зрачки, заполнившие весь белок. Бездонные, вселявшие животный, бессознательный ужас. Ужас из глубины веков и кошмаров моего детства. Ужас из истоков человеческого рода, уязвимого перед огромными хищниками, населяющими Тьму.

Хотелось убежать, но тело не слушалось.

Хотелось закричать, но рот не мог произнести ни звука.

Король Тьмы заткнул его своим окровавленным запястьем.

Обжигающе ледяная жидкость, тяжелая, как свинец, пролилась на язык. У нее не было вкуса. И все же показалось, что я пробую саму смерть.

Пока Нетленный вливал в меня свою кровь, насыщенную тьмагной, я через его мощное плечо наблюдала за Тристаном, одновременно близким и уже безвозвратно далеким. Как будто размеры этой вневременной усыпальницы вышли за рамки законов геометрии.

Юноше удалось подойти, не привлекая внимания Короля, к задней стене и поднять одну из темных деревянных панелей. Ту, что с головой льва. Он выпрямился, держа в правой руке кол, а в левой – серебряную шпагу. Бесшумным, скользящим шагом приблизился к суверену. В сжатом, не пропускающем ни звука воздухе его губы беззвучно двигались, светлые волосы приподнялись.

Железная хватка королевских пальцев на моей шее внезапно ослабла. Ужасный источник, из которого я пила против воли, резко оторвался от моих губ.

В тот момент, когда Нетленный повернулся, Тристан бросился на него всем телом, чтобы вогнать острый кол в самое сердце.

Беззвучный вой потряс до глубины души. Как будто все звезды Вселенной в одночасье обрушились с небес. Черные стены усыпальницы зашатались.

Длинные пальцы Короля, обезображенные непропорциональными когтями, обхватили кол, пронзивший его грудь. Но Тристан глубже заталкивал смертельное оружие, напрягая все свои силы. Он бросил мне серебряную шпагу.

Дрожащие губы беззвучно крикнули, потонув в усыпальнице:

– Обезглавь его!

На лице юноши появилось то самое кровожадное выражение, как и тогда, на охоте, сразу после нашей сумасшедшей погони, прямо перед нашим волшебным поцелуем.

Экзальтированные глаза клялись в абсолютной любви:

«Ты госпожа моего сердца! Ты будешь моей королевой навеки!»

Я видела в них собственное отражение: грозной правительницы, самой могущественной из всех, которую когда-либо знал мир. Той, которой я могла бы стать: увенчанную серебристой бурей в волосах, испускающую Тьму из-под бровей.

Дрожащей рукой я подняла шпагу и вонзила ее до упора в шею Тристана. Он выпустил кол. Ноги его подкосились. Упав на колени, он прижал обе руки к горлу, откуда упругой струей хлынула кровь. Сквозь длинные светлые пряди выпученные лазурные глаза смотрели на меня с изумлением. Залитые кровью губы, которые всего несколько дней назад я страстно целовала, открылись, произнося мое имя.

Я не могла этого допустить. Этот рот больше не должен говорить. Эти глаза должны закрыться навсегда, унося с собой мое головокружительное отражение.

С затуманенным от непролитых слез взором я подняла руку и со всей силы вновь обрушила клинок на его шею.

Голова Тристана слетела с плеч, как когда-то голова Валера, и покатилась к ногам Нетленного. Монарх вырвал из груди кол, с которого стекала черная, как чернила, жидкость. Немного тьмагны вышло из зияющей раны, выпустив в воздух злые завитки.

Перед моими глазами, наполненными слезами, разорванная грудь монарха сжалась. Раздробленные ребра срослись. Черная кровь затекла в рану, как убегающий отлив. Белая кожа вновь затянулась над дырой, исчезающей по мановению волшебной палочки. Беззвучное рычание сопровождало одиозную метаморфозу, заставляя дрожать золотую маску с навечно застывшим выражением.

Кончиком туфли на красном каблуке Нетленный отпихнул голову Тристана, словно падаль.

Под влиянием сверхъестественной воли Короля сначала открылась дверь усыпальницы, затем аванзала.

Звуки боли и ненависти, которые заглушала мистическая зала, взорвались в моих ушах. Я услышала вопли, крики, брань, выстрелы, звон клинков.

Сквозь анфиладу дверей увидела высокие стены кулуаров, испещренные красными пятнами и брызгами. Тела убитых швейцарских гвардейцев и оруженосцев, сваленных в бесформенную кучу на паркете, свидетельствовали о резне, которая началась, как только мы с Тристаном переступили порог усыпальницы.

Мой взгляд посреди этой жуткой бойни уловил металлический блеск – железную перчатку Люкрес дю Кревкёр, лежавшей с перерезанным горлом в луже собственной крови. Отсеченные головы бессмертных лежали рядом с растерзанными трупами смертных.

Сладковатый запах крови усиливали резкие испарения: аромат эссенции цветков чеснока, которую заговорщики распылили в кулуарах, прежде чем решиться на убийство.

Заговорщики, занятые убийством и расчленением, внезапно замерли, глядя на нас. На их лицах, залитых кровью жертв, муки от скорой смерти сменились хищной радостью ее распространения.

Нетленный издал тяжелый, исходящий из самых глубин рев.

Вжавшись в паркет, я видела его спину и пряди волос, ощетинившиеся длинными иголками вокруг головы, как мстительные лучи черного солнца.

Монарх открыл секретный механизм маски.

С глухим ударом золотое лицо упало, как пустая скорлупа.

Там, где я стояла, не было видно ни лица суверена, ни его вампирической челюсти, освобожденной от металлической смирительной рубашки.

Но перед заговорщиками, напротив, картина предстала во всей полноте сцены.

Невыразимый ужас исказил их черты, раздвигая рот в стонах абсолютного отчаяния, расширяя глаза до такой степени, что они вывалились из орбит.

Король в черной рубашке, надутой неземным ветром, пролетел над ними, как циклон Тьмы.

Неистовый порыв захлопнул двери вестибюля.

Я оказалась погребенной в дремучей ночи, холодной и безмолвной, как дно склепа.

29

Видение

МЫ ВПЯТЕРОМ СИДИМ ЗА СТОЛОМ: мама, папа, Валер, Бастьян и я.

Бульон из фазана дымится в супнице в центре стола, украшенного полевыми цветами. Сквозь окно теплые лучи уходящего дня мягко греют лица моих родных.

– Добро пожаловать домой, Жанна, – улыбается отец.

Хочу ответить, но ком в горле лишил голоса: я знаю, что моя семья мертва. Передо мной воспоминание. Такое реальное. Иллюзия прошлого, оживленная коварной силой усыпальницы, где время остановило ход.

Последняя сцена семейного счастья навсегда застыла в золотистом свете августа 31 дня в семь часов вечера. До того момента, когда кулак инквизитора разнесет все вдребезги.

– Я… я держала острие шпаги у шеи Короля, но не смогла отсечь ему голову. Я была близка к тому, чтобы осуществить свою цель, неотступно преследовавшую меня неделями, но в последний момент отказалась от нее.

Валер поправил очки, как он делал каждый раз, когда собирался прочитать мне нотацию.

– Не будь так строга к себе.

Вся нервозность в его голосе исчезла. Старший брат кажется спокойнее, чем когда-либо. Его неожиданная мягкость странным образом передалась и мне, прогнав тревогу.

– Я горжусь тобой, ласка, – Бастьян коснулся моей руки. – Ты поступила так, как должна была.

Его умные глаза сияют ярко, напоминая о том беззаботном времени, когда мы вдвоем рассматривали облака.

– Новое бесчеловечное королевство не облегчило бы нашу участь, – золотистые глаза мамы ласково улыбаются из-под длинных каштановых ресниц. – Только разрушив правление изнутри, ты сможешь подхватить наш факел свободы. И даже больше: осуществить то, за что мы так упорно боролись. – Ее светлая улыбка становится шире, прогоняя последние тени сомнений в моем сердце. – Великие перемены подпитываются не местью, дочь моя, а видением. Месть цепляется за то, чего уже нет, как цепь за прошлое. Но видение проецирует нас на то, чего еще нет, как дыхание будущего!

При этих пророческих словах я замечаю, что за окном светлеет: угасающее пламя вечера сменяется робкой прозрачностью утра.

Мамины волосы изменились: стали светлее и короче. И одета она не в свое обычное длинное платье травницы со множеством карманов, а в мужские кюлоты, сшитые из ткани, что я недавно открыла для себя: джинсы.

На самом деле все члены моей семьи носят эти странные кюлоты. На моих братьях вместо грубых холщовых рубах футболки с короткими рукавами ярких оттенков.

На футболке Валера изображена сфера, украшенная черными пятиугольниками и белыми шестиугольниками, на вершине которой загадочные слова «Кубок мира 2014».

Футболку Бастьяна пересекает красно-синяя вспышка с надписью «We can be heroes just for one day»[42].

Я удивленно смотрю по сторонам. Дом, где прошло мое детство, почти не изменился. Но все же стал другим, как и мои родные, которые в нем живут.

Над камином в рамке больше нет гравюры с изображением Короля Тьмы.

На его месте стоит причудливое стеклянное зеркало, поверхность которого отображает движущиеся картинки.

Я вижу в нем безлошадные повозки, которые катятся по дорогам, убегающим в незримую даль, несмотря на закон о невыезде. Механических птиц, которые, не хлопая крыльями, перевозят женщин и мужчин, освобожденных от комендантского часа. Я даже вижу гигантский собор из железа, волшебным образом взметнувшийся к звездам.

Эти необычные видения, кажется, пришли прямо из Антиподов, той фантастической страны, о которой мечтал Бастьян.

Картинки постепенно растворяются в ярких лучах утреннего света, словно сон.

* * *

Я открыла глаза, обнаружив себя в постели, как и неделю назад, когда меня сразила лихорадка.

– Диана, – прошептала Наоко, склонившись надо мной. – Ты проспала всю ночь.

По нежному голосу я поняла: дорогой потерянный друг вернулся ко мне. Но имя баронессы звучало как предупреждение: мы не одни.

Я не в школе «Гранд Экюри», а в спальне замка с позолоченными стенами, освещенной большими люстрами. С нами доктора в черных накидках, выделяющихся на фоне богатой живописи на стенах.

– Она проснулась! Пошлите за Королем! – зашумели они.

Я опустила взгляд на тонкие простыни. Уродливые шрамы исчезли со сгибов моих обнаженных рук, как и предрекал Тристан. В моих жилах отныне течет немного тьмагны. Клеймо простолюдинки навсегда исчезло.

Дверь внезапно открылась. Врачи почтительно склонили свои конические шапочки. Ледяное дыхание ветра ударило в лицо.

В сопровождении гвардейцев, министров и Великого Архиатра в комнату вошел Нетленный. Новая черная рубашка заменила ту, что была порвана колом Тристана. Рана на груди чудесным образом зажила с помощью магических сил Тьмы. Фантастические волосы монарха рассыпались по плечам, когти втянулись в бледные пальцы.

Он снова в непроницаемой золотой маске, скрывающей лицо, которое, несмотря на все усилия, я не могла представить.

Металлические губы монарха изрекли:

– Вы спасли Корону, Диана де Гастефриш. Мы видели, как вы выхватили клинок из рук презренного убийцы, чтобы обратить против него. Кто бы мог подумать, что такая незаметная серая мышка, как вы, может иметь значимый вес на весах судьбы?

Не зная, что сказать, я покорно склонила голову, принимая отведенную мне сувереном роль серой мышки. Пусть он считает меня безобидным грызуном: я смогу незаметно пробраться за кулисы его правления и перегрызть веревки, на которых они держатся!

– Члены этой подлой шайки уничтожили наших оруженосцев, – продолжал Король. – Все пятеро мертвы, кроме нашего верного Сураджа, который провожал домой проигравшего. Подлые фрондеры узнали цену королевского гнева! Пятьдесят из них убиты на месте. В качестве наказания завтра тела прибьют к стене Облавы. Пятьдесят других томятся в застенках: их судьба хуже. Армия Мелака сейчас в Арденнах. Нашим драгунам приказано схватить преступников живьем, начиная с мадам де Ля Ронсьер. Мы приберегли для них самые долгие, самые мучительные пытки, не так ли, Монфокон?

Я заметила Главного Конюшего в глубине спальни. Значит, он выбрался из подземной камеры пыток после того, как пришел в себя. Или Орфео помог ему выбить дверь?

– Да, Сир, – произнес он, склонив восковое лицо. – Как только вырвем признания, мы поступим с предателями так, как они того заслуживают.

Директор поднял голову. Наши взгляды встретились. Я увидела в его глазах то, чего никогда не видела раньше: восхищение. Мне удалось остановить дворцовый переворот, от которого предостерегал меня Главный Конюший и последствия которого были бы драматичными для народа.

Анархическое размножение кровососов, без надзора numerus clausus, буквально прикончило бы четвертое сословие!

Не для того, чтобы спасти Короля, я убила Тристана, нет.

Чтобы подготовить настоящую революцию: ту, которая рассеет Тьму и свергнет Нетленного, как и всех вампиров и всех тристанов мира!

– Ты и Сурадж – теперь наши единственные оруженосцы, – изрек монарх, не подозревая, что, посвящая меня в рыцари, он вступал в союз с тем, кто поклялся его уничтожить. – Что мы можем сделать, чтобы выразить благодарность? Говорите, мадемуазель, не стесняясь. Драгоценности, экзотические животные, изощренное оружие: вам позволена любая экстравагантность… Что сделает вас счастливой? Только не говорите, что хотели бы станцевать неутомимую джигу победительницы с виконтом де Мортанж…

– Единственное, что может отблагодарить меня, Сир, это ваша безопасность, – ответила я. – Нужно как можно скорее восстановить личную охрану.

– И это все? Такая забота делает вам честь. Конечно, мы должны сформировать новую гвардию. Но кого выбрать? Вы можете предложить имя?

– Прозерпину Каслклифф.

Сияние люстр блеснуло на поверхности золотой маски.

– Та туберкулезная, что сняли с конкурса? Говорили, она близка к смерти, – с сомнением в голосе заметил Король.

– Девушка искренне предана вам, Сир. Если вы предложите ей спасительный Глоток, она будет служить вам верой и правдой долгие годы.

Монарх кивнул, встряхнув длинными локонами своей невероятной темной шевелюры:

– Умно придумано. Вы сочетаете знания тонкостей психологии с физической ловкостью. С нетерпением ждем возможности узнать, какую силу наш Глоток разовьет в вас, не лишенной потенциала.

Я улыбнулась. Хотелось сказать, что мне подойдут только те силы, которые помогут свергнуть стоящего передо мной тирана.

– Но англичанка заняла лишь третье место в состязании, – задумчиво продолжал Король. – Мы не можем поощрить ее без поощрения других полуфиналистов. Таковы требования этикета. Это хорошая новость: четыре кандидата на четыре вакантных места. Таким образом, ваше желание будет исполнено, а наша гвардия мгновенно восстановлена.

Он повернулся к докторам, подняв руки, прикрытые черным кружевом рубашки.

– Немедленно приведите избранных в усыпальницу, чтобы мы могли предложить им Глоток. Пусть их возвышение произойдет без промедления. И пусть в государстве возобновится невозмутимый порядок. Обнародуйте по всей Вампирии, что жалкой стайке заговорщиков никогда не расшатать вековых устоев Королевства. Это наш беспощадный ответ тем, кто, осмелившись пожелать нам смерти, подписался под своей собственной!

Эпилог

ЗАВТРА, 1 НОЯБРЯ, Я официально переезжаю во дворец. В глазах всего мира я – Диана де Гастефриш. Оруженосец Короля Тьмы.

Но в тайных уголках сердца я прежняя Жанна Фруаделак. Неутомимый борец за правое дело моей семьи.

Никто из пяти оруженосцев Короля, с кем отныне я буду жить одной семьей, не подозревает о моей истинной сущности.

Не знаю, простит ли когда-нибудь Поппи мое предательство, несмотря на попытку искупить перед ней вину? Однако уверена: Эленаис не упустит ни единой возможности, чтобы подставить подножку. Рафаэль и Сурадж старательно оберегают свой секрет от придворных и Короля. Им не до меня.

Что касается загадочного Зашари – неизвестно, что он думает обо мне.

При Дворе Тьмы осталось много врагов. Не все смертные заговорщики, чьи планы я сорвала, убиты. И не всех бросили в тюрьмы.

Бессмертные еще опаснее: Эдме и Маркантонио дали почувствовать вкус их жестоких игр. Александр, убивший двадцать лет назад юную девушку, ненадежен тем, что влюблен в меня. Инстинкт подсказывает остерегаться, как чумы, Экзили, Великого Архиатра.

Не все простолюдины – союзники, как доказала мадам Тереза, но и не все дворяне – враги.

В ближайшие месяцы и годы я смогу рассчитывать на двоих из них: мою дорогую Наоко и Монфокона с верным Орфео. Мы одиночки, проклятые Вампирией: чужеземка во власти демона, палач в вечных муках совести, безмолвный отшельник без прошлого.

Рядом с ними не страшны трудности.

С их помощью я найду ответы на мучающие меня вопросы.

Какова тайная природа сил Тьмы?

Почему в последнее время она крепнет, усиливая жажду вампиров и неистовую ярость ночных тварей?

Дойдут ли мятежные ветры Америки до сердца Вампирии, прежде чем Тьма поглотит ее изнутри?

И наконец: что означает то странное видение, которое явилось мне в усыпальнице? Пророчество? Горизонт? Или просто бессмысленный мираж?

Знаю: путь к освобождению народа не будет гладким.

На пути ждут подводные камни: фрондеры, ратующие за справедливость, «тристаны», преследующие личные цели.

Будут жертвы страшнее тех, что пришлось принести, добираясь сюда.

Пусть.

Прошло время мести. Жестокой и разрушительной.

Пришло время диверсии. Тщательно подготовленной.

Пока сердце бьется в моей груди, я буду продолжать тайную борьбу с повелителями ночи.

Свобода или смерть!

Навсегда!

Клянусь!

Примечания

1

Морта – богиня смерти в древнеримской мифологии.

2

Фрондер – человек, восстающий против чего-нибудь из духа противоречия.

3

Согласно гуморальной теории в человеке текут четыре основные жидкости (гуморы): кровь, флегма (слизь), желтая желчь и черная желчь.

4

Катоган – прическа на парике, при которой волосы сзади стягиваются лентой.

5

Архиатр – звание главного врача города, провинции.

6

Мортанж – Mortange – мертвый ангел (фр.).

7

Таларии – сапоги или сандалии с крылышками.

8

Главный Конюший Франции XVII в. – один из высших сановников королевского двора, отвечающий за королевские конюшни.

9

Дамаст – легкая ткань из атласных нитей на матовом фоне полотна.

10

Пандемониум – сборище злых духов и демонов.

11

Марена – растение, которое используется для получения красного красителя.

12

Органди – тонкая хлопчатобумажная полупрозрачная ткань.

13

Юрлю-берлю – старинная женская прическа, состоящая из симметрично уложенных локонов.

14

Darling – дорогая (англ.).

15

Рефектуар – столовая.

16

Шевалье – рыцарь (фр.).

17

Стригои – вампир или ведьма, в которых превращаются повешенные.

18

Грейдж – смешанный оттенок серого и бежевого.

19

Terra Abominanda – отвратительная земля (лат.).

20

Гекатомба – жестокое и бессмысленное уничтожение или гибель множества людей.

21

Жюстокор (фр. justaucorps «точно по корпусу») – мужской прилегающий по талии кафтан, расширяющийся книзу.

22

Эмпирей – небесная высь, небо.

23

Добро пожаловать назад (англ.).

24

Спасибо… Поппи (англ.).

25

Библ – специальный сорт тонкой непрозрачной типографской бумаги.

26

Кабальеро – в Испании: рыцарь, дворянин.

27

Халади – кинжал в Древней Индии. Оружие в виде двух клинков на одной рукоятке.

28

Лонгедюн (longuedune) – длинная дюна (фр.).

29

Поппи декламирует стихи французского поэта Пьера де Ронсара.

30

Шантильи (chantilly) – взбитые сливки, крем (фр.).

31

Мальбуш (malebouche) – злой рот (фр.).

32

Эскапада – дерзкая, вызывающая выходка.

33

Эгрет (фр. «aigrette» – хохол, султан) – перо или иное подобное украшение на женском головном уборе.

34

Панье – каркас из ивовых или стальных прутьев или пластин китового уса для придания пышности женской юбке.

35

Тираж вина – разлив по бутылкам.

36

Ассамбляж – смешивание виноматериалов или готовых вин из разных сортов винограда.

37

Big love – большая любовь (англ.).

38

Реприза – возобновление лошадью прежнего аллюра.

39

Вольт – в манежной езде: крутой круговой поворот направо или налево, выполняемый одним всадником или группой всадников одновременно.

40

Шашка – холодное оружие с длинным, слегка изогнутым клинком.

41

Эспадрон – неотточенная сабля для фехтования.

42

Мы можем стать героями, хотя бы на один день (англ.).

Content

Диксен Виктор Двор Тьмы [litres]

Виктор Диксен Двор Тьмы

1 Визит

2 Секрет

3 Убежище

4 Отъезд

5 «Друг»

6 Ненависть

7 Новенькая

8 Конкуренция

9 Юноши

10 Побег

11 Бродяжка

12 Добыча

13 Возвращение

14 Бумаги

15 Правда

16 Прогресс

17 Охота

18 Разоблаченная

19 Наоко

20 Угрызения совести

21 Джига

22 Куртуазное искусство

23 Искусство верховой езды

24 Искусство светской беседы

25 Пытка

26 Орфео

27 Боевое искусство

28 Глоток Короля

29 Видение

Эпилог

Примечания