Кирилл Абрамян

1937 год: Н. С. Хрущев и московская парторганизация

Издание осуществлено при финансовой поддержке Еврейского музея и Центра толерантности

© Абрамян К. А., 2018

© Политическая энциклопедия, 2018

Кирилл Александрович Абрамян – кандидат исторических наук, ведущий специалист Российского государственного военного архива (РГВА).

В качестве составителя и ответственного составителя участвовал в подготовке документальных изданий:

«Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918 – 1921» (М., 2006),

«Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1 – 4 июня 1937 г.» (М., 2008),

«Чешско – Словацкий (Чехословацкий) корпус. 1914 – 1920.

Т. 1. Чешско – словацкие воинские формирования в России. 1914 – 1917 гг.» (М., 2013).

Предисловие

Имя Никиты Сергеевича Хрущева навсегда вошло в историю XX века. Трудно вспомнить другого отечественного государственного лидера, чья энергия, темперамент, подчеркнуто эпатажное поведение одновременно подкреплялись всеми возможностями руководимой им ядерной сверхдержавы. Эпоха его правления для СССР отмечена многими значимыми событиями. Наиболее яркие из них – доклад на XX съезде КПСС о культе личности И.В. Сталина и начавшаяся вслед за этим массовая реабилитация политически осужденных; запуск в космос первого спутника и первого, пилотируемого человеком, корабля; Кубинский кризис, едва не закончившийся ядерной войной с США.

Споры об итогах десятилетнего пребывания Никиты Сергеевича на посту руководителя СССР не утихают до сих пор. Их эмоциональный накал и резкость оценок часто не уступают выступлениям самого Никиты Сергеевича. Однако вопреки этому часть регионов современной России увековечивает память о политике. Например, в селе Калиновке Курской области установлен памятник работы скульптора Н.В. Томского, а в самом Курске именем Хрущева назван проспект. В столицах Чеченской республики, Ингушетии, Калмыкии есть площадь и улицы Хрущева. На московском доме, где Никита Сергеевич провел свои последние годы (Староконюшенный переулок, 19), открыта мемориальная доска, а его бюст, работы художника-монументалиста З.К. Церетели, установлен в Петроверигском переулке, на столичной «Аллее Правителей».

В российском медийном пространстве популярность Хрущева значительно уступает, скажем, известности Сталина. Тем не менее она остается достаточно высокой. В 2008 г. это наглядно показал проект «Имя России», организованный и проведенный одним из ведущих федеральных каналов[1]. Цель проекта – путем голосования интернет-пользователей, телезрителей и радиослушателей выявить наиболее значимых для истории России личностей. В финальный список для голосования из 12 имен Хрущев не вошел, однако набрал достаточно голосов, чтобы участвовать в отборе из 50 кандидатур. Разница между голосами, поданными за И.В. Сталина и за Н.С. Хрущева на этом этапе конкурса, получилась относительно небольшой -260 880 голосов. Итоговое 17-е место в рейтинге и 778 608 голосов (против 1 039 488 голосов и 12-го места Сталина) свидетельствует, что Хрущев продолжает оставаться медийно узнаваемой, интересной для общества фигурой. Во многом это происходит за счет личной харизматичности и нестандартности персоны, за счет интереса к событиям правления Хрущева, а также за счет общего противопоставления его и проводимой им политики Сталину. Периодические издания публикуют обзорные статьи, даже брошюры[2], популярно излагающие биографию и деятельность Хрущева. На крупных радиостанциях время от времени выходят передачи с участием историков либо очевидцев тех лет [3]. По заказам телеканалов, в том числе ведущих федеральных, о нем создаются биографические фильмы[4]. Качество данных публикаций, передач, фильмов разнится и зависит от научного уровня экспертов, а также объема привлекаемых источников. Тем не менее, благодаря им общее представление о личности Никиты Сергеевича и его деяниях массовая аудитория читателей, слушателей, зрителей получить может.

Особую роль в популяризации образа Хрущева играет интернет. Сейчас нет ни одного официального средства массовой информации, которое не имело бы сайта. Как правило, материалы там размещаются в открытом доступе. Социальные сети, живые журналы позволяют любому зарегистрированному пользователю пробовать себя в роли исследователя, критика или простого человека, выражающего собственное мнение. Анекдоты, байки, демотиваторы (обрамленное темными полями изображение с размещенной под ним надписью) о Хрущеве, ехидные комментарии к соответствующим интернет-публикациям дополняют официальный медийный образ этого исторического деятеля и, в целом, также работают на его популяризацию.

Однако такое, на первый взгляд благоприятное, положение вещей имеет и обратную сторону. В лучшем случае известные факты биографии Никиты Сергеевича начинают все чаще трактоваться упрощенно и поверхностно. В худшем – многократно повторяемые сомнительные утверждения попадают из интернета в массовую публицистическую литературу, а оттуда – на телеэкран, приобретая свойства бесспорных истин. Касается это и ранних периодов политической биографии Хрущева, в частности его московской деятельности 1930-х гг.

Без сомнения, данный промежуток времени во многом заложил, сформировал и определил особенности поведения Хрущева как лидера государства. Однако до сих пор этот период жизни Никиты Сергеевича остается наименее изученным.

Данная монография призвана, хотя бы частично, заполнить имеющийся пробел. Впервые в отечественной историографии, на основании широкого круга источников (в т. ч. неопубликованных документов РГАСПИ, РГВА), комплексно рассмотрена политическая деятельность московской партийной организации под руководством Н.С. Хрущева. Известно, что Москва стала для него хорошим стартом в партийной карьере, приведя в итоге на пост руководителя государства. За короткий срок в столице он прошел путь от первого секретаря районных комитетов – Бауманского и Краснопресненского (1931–1932) до второго секретаря (1932–1934), а затем первого секретаря (1934 – февраль 1938) городского комитета ВКП(б). С марта 1935 г. Хрущев почти три года был первым секретарем областной партийной организации. На этой должности, за несколько дней до назначения секретарем ЦК КП(б) Украины, он был избран в январе 1938 г. кандидатом в члены Политбюро.

В книге дается характеристика Н.С. Хрущеву как политическому руководителю 1930-х гг., рассматриваются личные и деловые качества, исследуется степень его участия и роль в деятельности Московского комитета партии и Политбюро, а также отношения с людьми, благоприятно повлиявшими на карьерный рост, – Л.М. Кагановичем и И.В. Сталиным.

Для понимания особенностей работы московской парторганизации в рассматриваемый период и лично Хрущева в 1937 г. проанализированы центральные политические кампании 1935–1936 гг. и одно из скандальных событий второй половины 1936 г. – самоубийство кандидата в члены бюро МК ВКП(б) В.Я. Фурера, осмелившегося написать предсмертное письмо в адрес Центрального комитета партии. Февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 г. определил основные направления деятельности партийной организации, на которых сосредоточено внимание в исследовании. В частности – кампания по выборам в партийные органы, а также особенности кадровой политики по исключению, набору, обучению и выдвижению партийных кадров в 1937 г. Кроме того, показано участие парторганов в репрессиях, их взаимоотношения с военными и внутренними органами власти, чьи представители всегда входили в состав бюро Московского комитета партии.

Автор попытался воссоздать атмосферу, в которой работали московские большевики, через партийные организации взглянуть на процессы одного из труднейших периодов советского государства. Вот почему Хрущев является здесь центральным, но отнюдь не единственным действующим лицом.

Слова признательности автор хотел бы сказать многим людям, чьи советы, консультации и помощь благоприятствовали появлению этой книги в свет. В РГВА это были руководители – к. ф. н. А.Р. Ефименко, В.И. Коротаев, В.А. Миронов, к. и. н. Н.А. Мышов, а также сотрудники отдела использования и публикации – И.Ю. Кублановский, А.Д. Силаев, Д.Г. Узенков, И.В. Успенский, А.В. Шереметева. В РГАСПИ – это руководство и сотрудники читального зала, в первую очередь И.Н. Селезнева, М.В. Страхов. Автор весьма признателен Н.Е. Старостенко, П.В. Тарутину, терпеливо разъяснившим отдельные нюансы прочтения англоязычных текстов.

Особую благодарность хочется высказать д. и. н. Н.С. Тарховой, к. и. н. О.В. Головниковой, к. и. н. С.С. Войтикову, А.А. Войтиковой, Я.С. Войтикову, В.А. Богданюку. Каждый из них (не всегда воочию, не всегда осознанно) помогал автору в творческих изысканиях, помогал ему не утратить интереса к работе. Общение с ними на самые разнообразнейшие темы зачастую давало пищу для ума, подвигло автора искать новый материал, систематизировать явления и процессы 1930-х гг.

* * *

Моей дорогой замечательнейшей маме, Татьяне Ивановне Абрамян, многие силы отдавшей тому, чтобы сын не вырос хулиганом, научился ценить общение и читать интересные книги, – посвящаю.

Историография

Историография работ, освещающих политическую деятельность Н.С. Хрущева, работу московской партийной организации в 1930-е гг. и репрессии 1937 г. довольно обширна. Но обобщающих данные темы исследований по сей день мало. И тому имеются объективные исторические причины.

С момента смерти И.В. Сталина и вплоть до конца 1980-х гг. официальные отечественные исследования касались лишь одной из вышеперечисленных тем – деятельности московской партийной организации в 1930-е гг. Основы такого подхода были заложены еще в 1930-1940-е гг. пропагандистскими изданиями о Москве и области[5]. Рамки данной темы теоретически позволяли говорить о работе Н.С. Хрущева секретарем Московского комитета партии и затрагивать репрессии отдельных членов парторганизации. Но фактически закрытый доклад Н.С. Хрущева на ХХ съезде КПСС 1956 г. уже ставил ограничения отечественным исследователям. Во-первых, официально в СССР его текст долгое время не публиковался[6]. Вплоть до 1989 г.[7] о содержании доклада отечественные исследователи могли судить по двум опубликованным в 1956 г. официальным документам. Ими являлись постановление XX съезда КПСС «О культе личности и его последствиях» и постановление Президиума ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий». Во-вторых, из политических соображений в докладе полностью отсутствовали материалы о репрессиях в московской парторганизации за время руководства ею Н.С. Хрущевым.

Хотя в официальных выступлениях 1950-1960-х гг. Никита Сергеевич часто вспоминал свой московский опыт работы в 1930-е гг., книги и публикации той поры затрагивали лишь отдельные стороны этой деятельности. Примером такой осторожности может служить один из томов «Истории Москвы»[8], изданный в конце 1950-х гг. и освещающий период 1930-х гг. Здесь имеются отдельные упоминания о Хрущеве, приводятся выдержки из его речей, эпизоды организационно-партийной работы в МК-МГК ВКП(б). Однако хозяйственная сторона этой работы Хрущева, четко показанная в книге, все же не дает возможности охватить весь спектр его деятельности. И хотя факты политических репрессий в пропагандистской литературе тех лет не замалчивались, но вопрос об участии в них Хрущева тщательно обходился стороной[9]. Никита Сергеевич изображался честным коммунистом, который с трудом противостоял беззакониям «в условиях культа личности Сталина»[10].

После отставки Хрущева и прихода к власти Л.И. Брежнева всякое упоминание о прежнем генеральном секретаре стало невозможным, в том числе, из-за личного неприятия нового политического руководства к Никите Сергеевичу. Со второй половины 1960-х до начала 1980-х гг. фамилия Хрущева практически исчезает со страниц печати. За это время исследования деятельности московской партийной организации в 1930-е гг. ограничиваются несколькими работами. Среди них нужно отметить ряд коллективных монографий[11], а также труды отдельных исследователей. К числу последних можно отнести работы С.А. Владимирского[12], И.А. Вьюнова [13], посвященные пропагандистской деятельности Московского комитета партии начала 1930-х гг., Р.В. Волковой[14] и А.Н. Пономарева[15], осветившие этап промышленной реорганизации 1930-х гг., и участие в ней столичной партийной организации. Все работы содержат богатый фактический материал, однако дают весьма общее представление о действиях Н.С. Хрущева.

В отличие от СССР за рубежом текст доклада был опубликован сразу, еще в 1956 г., и вызвал живейший интерес. Анализ его содержимого дал зарубежным исследователям возможность первыми реконструировать механизмы принятия политических решений в сталинском Политбюро. Фигура самого докладчика также не осталась без внимания. Его биографию стали внимательно изучать, причем период 1930-х гг. не был обойден вниманием.

Нужно оговориться: интерес зарубежных публицистов к личности Хрущева был и ранее, когда он занимал пост первого секретаря компартии Украины. Но московская деятельность Никиты Сергеевича 1930-х гг. освещалась ими вскользь и сухо[16]. Коренные перемены наметились с середины 1950-х гг. Работа Виктора Александрова[17] стала первым шагом к устранению этого пробела. В беллетризованной форме, опираясь на ряд советских и эмигрантских публикаций, автор нарисовал общий портрет нового лидера СССР. Книга изобилует яркими деталями о личной жизни и карьере Хрущева, значительная часть из которых представляются малодостоверными.

В США интерес к деяниям и личности Хрущева проявился даже на официальном уровне. Комитет по антиамериканской деятельности палаты представителей конгресса провел несколько заседаний, выпустив серию отчетов под общим заголовком «Преступления Хрущева»[18]. Основанием для признания Хрущева ответственным за репрессии 1936–1938 гг. в Москве и на Украине послужила консультация Юджина Лайонса – публициста и редактора «Ридерз дайджест» («The Reader s Digest»), который в 1928–1934 гг. работал московским корреспондентом «Юнайтед Пресс Интернешнл» («United Press International») [19].

Одновременно там тоже появились биографии Хрущева. К числу интересных можно отнести книги Джорджа Палоци-Хорвата[20], Лазаря Пистрака[21], Конрада Келлена[22] и Роберта Макнила[23]. Все авторы отметили московский период как важный этап политического становления Хрущева, причем Палоци-Хорват и Пистрак в своих монографиях посвятили этому крупные разделы. Они же, на основании доступных источников (советских периодических изданий, информации из доклада на ХХ съезде КПСС о культе личности) впервые определили главные проблемы в изучении раннего этапа политической биографии Хрущева: роль Л.М. Кагановича и И.В. Сталина при выдвижении Никиты Сергеевича на руководящие политические должности в 1920-1930-е гг., сферу его деятельности как политического руководителя Москвы и области, степень участия в репрессиях. Особое внимание всех исследователей привлек стиль руководства Хрущева, деловые качества, выработанные им в 1930-е гг. Р. Макнил даже сравнил Хрущева тех лет с типично жестким, но способным американским политическим боссом[24]. Естественной слабостью вышеназванных работ стала недоступность авторам широкого комплекса документальных материалов.

Уход Хрущева осенью 1964 г. с мировой политической арены вызвал дополнительный интерес к нему за рубежом. Одним из самых необычных биографов Никиты Сергеевича той поры стал французский политический и государственный деятель, писатель Кристиан Пино[25], в период 1956–1958 гг. занимавший должность министра иностранных дел. Выходившие затем другие биографии советского политика[26]носили более публицистический характер. Новые возможности с научной точки зрения изучить деятельность не только Н.С. Хрущева[27], но и московского руководства[28] 1930-х гг. зарубежные исследователи получили лишь после 1991 г.

Для отечественных исследователей эти возможности становятся доступными с началом перестройки. В свет начинают выходить работы, освещающие не только личность Хрущева, но и ранее замалчивающиеся факты его деятельности. Так А.Н. Пономарев в конце 1980-х гг. опубликовал статью, подробно описывающую политическую деятельность Хрущева во времена Сталина, где затрагивался вопрос его содействия репрессиям[29]. Подытожив свои исследования, в 1990 г. он выпускает скромную по объему (всего 64 страницы) брошюру на эту тему[30]. Следует признать, что данная работа до сих пор является единственной, где на основе архивных материалов московский опыт политического руководства рассматривается как важная веха в карьере Хрущева. Благодаря Пономареву в научный оборот были введены многие неизвестные ранее документы, поставлены новые для отечественных исследователей проблемы в изучении процессов 1930-х гг. и биографии Н.С. Хрущева. Однако необходимо заметить, что Пономарев, освещая руководящую работу Хрущева в Москве, отдает предпочтение стенограммам его выступлений. Не всегда связывая заявления и поступки Хрущева с политикой Сталина, историк оставляет мотивы некоторых из них нераскрытыми.

Помимо публикаций Пономарева, в 1990 г. выходит биография Н.С. Хрущева, написанная Р.А. Медведевым еще в 1970-е гг. Московскому периоду работы Хрущева в 1930-е гг. автор уделяет совсем немного места, а главным источником здесь служат воспоминания самого Никиты Сергеевича[31]. Больший интерес представляет другая, изданная одновременно с биографией, книга Медведева о политическом окружении Сталина. В ней имеется глава, посвященная Кагановичу, где более подробно представлены этапы его политической карьеры, в том числе и период совместной работы с Хрущевым в Москве (1930–1935)[32].

После распада СССР интерес к личности Хрущева и его деятельности в 1930-е гг. не угас. Об этом могут свидетельствовать появление новых публикаций Пономарева, продолжившего исследование партийно-политической работы Хрущева в 1930-1940-е гг.[33] Стоит отметить статью В.А. Анфилова, посвященную критике воспоминаний Н.С. Хрущева, относящихся ко времени Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., но вскользь касающейся и периода работы Хрущева в Москве. Как и Пономарев, обращая внимание на участие Никиты Сергеевича в репрессиях, автор, однако, не указывает точные источники приводимых данных[34]. В 1994 г. в Москве была проведена научная конференция, приуроченная к столетию со дня рождения Н.С. Хрущева. Ее результатом стал выход в свет сборника выступлений ее участников. Сборник интересен воспоминаниями родных и близких Хрущеву людей, в которых содержатся фактические сведения о личности политика[35].

Со второй половины 1990-х гг. исследований, подробно освещающих московский период деятельности Хрущева в 1930-е гг., не выходило. В двухтомнике биографий советских руководителей Д.А. Волкогонова «Семь вождей»[36] этому важному периоду жизни Хрущева уделено примерно две страницы. Автор ограничился кратким перечислением должностей и несколькими цитатами из выступлений Хрущева – на совещании партийного актива в Москве 22 августа 1936 г. и на пленуме партийной организации Кировского района столицы 5 ноября 1936 г.[37] Значительно большее внимание этому периоду биографии Хрущева уделено в книге, написанной В.Н. Шевелевым[38]. Фактическую сторону деятельности Никиты Сергеевича в 1930-е гг. автор рассмотрел в отдельной главе, взяв за основу материал из воспоминаний Хрущева и работ А.Н. Пономарева.

В 2005 г. из печати вышли две биографии Хрущева. Одна из них написана американским историком У. Таубманом[39]. Биография представляет собой солидный как по объему (850 страниц), так и по содержанию труд. Автор, изучивший большое количество воспоминаний и научных публикаций о Хрущеве, довольно подробно рассказывает о московском периоде работы 1930-х гг. Никиты Сергеевича. Однако сведения об этом времени в значительной степени Таубман почерпнул из воспоминаний Хрущева и публикаций Пономарева, часть цитат из которого при обратном переводе на русский язык была серьезно искажена. Вторая биография написана российским исследователем Ю.В. Емельяновым[40] и носит скорее публицистический характер. Описывая московский период политической деятельности Хрущева, Емельянов опирается преимущественно на воспоминания и выступления Хрущева, Кагановича, а также исследование Таубмана, совершенно игнорируя многочисленные публикации по этой теме А.Н. Пономарева.

Завершая обзор отечественных биографий Н.С. Хрущева, несколько слов нужно сказать о книгах его сына, Сергея Никитовича Хрущева. Во многих из них автор касается работы отца в Москве 1930-х гг., опираясь на его воспоминания и материалы семейного архива[41]. Книги эти интересны главным образом как взгляд близкого родственника и человека, помогавшего работать Никите Сергеевичу над мемуарами, а затем готовившего их к изданию.

Наряду с биографическими трудами о Н.С. Хрущеве, следует отметить ряд исследований, появившихся в 1990-2000-х гг., которые на основе новых архивных материалов дают представление о политических событиях и процессах 1930-х гг. как в СССР, так и в московском регионе.

Если говорить о работах общего порядка, важных для понимания процессов и механизмов принятия решений Политбюро, проведения в 1930-е гг. репрессивной политики, то прежде всего здесь стоит выделить несколько. О.В. Хлевнюк[42] на основе широкого комплекса архивных документов исследовал деятельность центральных партийных органов, прослеживая их постепенную эволюцию и превращение в инструмент личной власти Сталина. Г.А. Куренков[43]раскрыл особенности становления, функционирования механизма секретного партийного делопроизводства в довоенный период. В работе В.Н. Хаустова и Л. Самуэльсона[44] впервые систематизированно рассмотрена государственная репрессивная политика 1930-х гг., выявлены основные направления и группы, на которые та была нацелена. Монография О.Б. Мозохина, исследующая внесудебные полномочия органов госбезопасности в 1918–1953 гг.[45], ценна обширным статистическим материалом, который также касается деятельности органов ОГПУ-НКВД в 1930-е гг.

Образцом исследований репрессивной политики 1930-х гг. в московском регионе служат работы А.Ю. Ватлина[46]. В 2004 г. он взял за основу социально-географический принцип, исследовав репрессии 1937–1938 гг. на примере одного из подмосковных районов, главным образом по материалам судебно-следственных дел. Спустя 8 лет историк взглянул на проблему под иным углом, акцентируя внимание на национальной составляющей, значительно расширив территориальные и хронологические рамки своих изысканий. Как объект исследовательских публикаций по репрессиям Москву и Московскую область использовал Ю.В. Аксютин[47], положив в основу материалы партийных организаций.

Из работ, созданных в биографическом ключе, стоит отметить те, в которых описаны деятели, занимавшие в 1930-е гг. высшие руководящие должности, и с кем по долгу службы Н.С. Хрущев пересекался: Н.И. Ежов[48], Л.З. Мехлис [49].

Интересный, порой довольно оригинальный, взгляд зарубежных исследователей на процессы в СССР[50] и московском регионе[51]1930-х гг. также стал доступен широкому читателю. Благодаря введению в научный оборот новых документов, а также возможности работать непосредственно с архивными материалами, они внесли свой вклад в изучение социально-политической истории сталинского СССР.

Заканчивая историографический обзор, нужно сказать несколько слов о справочных изданиях. Начиная с 1990-х гг. их было выпущено значительное количество, однако в данной работе используются лишь некоторые. Прежде всего нужно назвать справочники С.Д. Гарнюка по советским и партийным органам управления г. Москвы с 1917 по 1990-е гг.[52] Составленные на основании архивных документов и учетных материалов, эти книги дают не только информацию об организационном управлении г. Москвы, но также содержат биографические данные многих московских партийных и советских деятелей. Отдельно следует выделить справочник по административно-территориальному делению Московской области на 1929–2004 гг.[53], подготовленный сотрудниками Центрального государственного архива Московской области. Издание дает представление о сложном территориальном устройстве Московской области и отражает динамику изменений по каждому району в отдельности. Особое место в этом списке занимает уникальный справочник «Москва в новых районах», изданный в начале 1937 г.[54] и содержащий подробную статистическую информацию о каждом столичном районе.

Дополнительно можно назвать историко-биографические справочники по руководителям высших[55] и региональных[56] партийных органов СССР, руководящему составу НКВД и органов безопасности СССР[57]. Данные справочные издания отличают не только подробные биографические справки, но, главное, – наличие обширных сведений в виде сравнительных таблиц по государственным, партийным, военным руководящим органам и их составу. Такие дополнения существенно облегчают научно-исследовательскую работу при сравнительном анализе биографических данных тех или иных деятелей. Активно для наведения ряда биографических и тематических справок использовалось 2-е издание Большой советской энциклопедии[58], а для уточнения биографических данных – книга электронных информационно-поисковых систем «Сталинские расстрельные списки», выпущенная Международным обществом «Мемориал» совместно с Российским государственным архивом социально-политической истории (РГАСПИ) и Архивом Президента РФ[59], и база данных о жертвах политических репрессий в СССР[60].

Источники

Характеристику источниковой базы по рассматриваемой теме целесообразно дать, разбив весь анализируемый материал на несколько групп.

Первую, наиважнейшую часть из них, составили архивные документы и материалы. В исследовании использованы материалы фондов двух архивов, из которых центральное место занимают материалы Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ). Главная особенность документов и материалов РГАСПИ заключается в том, что они дают возможность осветить политическую деятельность Н.С. Хрущева и московской парторганизации в тесной связке с решениями высших партийных структур.

Уровень высших органов партийного управления представлен протоколами Политбюро (фонд 17, опись 3), решениями Политбюро из «особой папки» (фонд 17, опись 162), Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б) (фонд 17, описи 113, 114). Все они позволяют увидеть то место, которое занимал Хрущев как руководитель Московского областного и городского комитетов ВКП(б) в структуре политического руководства страной. С помощью этих протоколов можно найти истоки тех или иных процессов, происходивших в 1930-е гг. в стране и отражавшихся на работе Московского комитета партии, выделить наиболее важные проблемы, показать уровень вопросов, затрагиваемых столичным руководством.

В протоколах заседаний пленумов, бюро, секретариата Московского комитета партии, вместе с объединенными заседаниями бюро и секретариатов областного и городского комитетов (фонд 17, опись 21) отражены повседневные проблемы области и города, а также показаны пути их решения. Однако зачастую они отражают лишь реакцию на директивы, исходящие от Политбюро и лично Сталина.

Большую роль играют материалы личных фондов отдельных членов Политбюро. Основу материалов фонда Лазаря Моисеевича Кагановича, хранящихся в РГАСПИ (фонд 81, опись 3), составляет его личный архив. Материалы включают в себя выписки из протоколов заседаний ряда комиссий Политбюро, стенограммы различных съездов, совещаний, проекты постановлений, директивы и циркуляры ЦК ВКП(б), переписку с руководящими партийными работниками по служебным и личным вопросам. Все это наглядно иллюстрирует внутреннюю и внешнюю политику Политбюро, а также пути ее реализации на местах (в Москве и Московской области) в начале 1930-х гг., когда Каганович совмещал должности секретаря ЦК ВКП(б) и первого секретаря МК-МГК ВКП(б). Интересные материалы о проблемах Москвы, ее партийной организации и ее руководителя Н.С. Хрущева содержатся в личном фонде Иосифа Виссарионовича Сталина (фонд 558).

Следующим архивом, чьи материалы были использованы в данной работе, является Российский государственный военный архив (РГВА). Как ни удивительно это звучит, но здесь тоже можно найти сведения о деятельности Хрущева и Московского комитета партии. Например, благодаря материалам управления 9-й Кубанской армии (фонд 192) были выявлены новые подробности о прохождении воинской службы Н.С. Хрущевым в годы Гражданской войны. Имеющиеся на хранении материалы на отдельных участников Гражданской войны (фонд 37976), а также управления по начальствующему составу РККА (фонд 37837) помогли уточнить детали биографий ряда лиц, исключенных московской партийной организацией из своих рядов в 1937 г. Переписка Секретариата народного комиссариата обороны СССР (фонд 33987) и Управления делами при народном комиссаре обороны СССР (фонд 4) содержит как материалы, присланные из МК ВКП(б), так и письма отдельных членов партии, состоявших на учете в московской парторганизации.

Вторую группу источников составляет мемуарная литература. Это серьезный исторический источник, который, однако, следует сопоставлять с документами иного плана, осторожно относясь к обобщениям, оценкам и выводам мемуаристов. Мемуарная литература дополняет другие свидетельства, восполняет некоторые пробелы, помогает раскрыть чувства и мысли очевидцев событий. При этом следует учитывать побудительные мотивы для написания мемуаров. Кроме потребности разобраться в минувших годах, извлечь из прошедшего уроки, авторов, как правило, побуждало писать мемуары желание свести счеты с бывшими политическими противниками, зачастую приукрасить свою роль в исторических событиях перед потомками.

Основополагающим источником группы мемуарной литературы по данной тематике исследований являются воспоминания Н.С. Хрущева. Уже в официально публиковавшихся выступлениях Хрущева 1950-х – 1960-х гг. зачастую попадались любопытные отступления автобиографического характера[61]. О мемуарах Никита Сергеевич задумался через два года после своей отставки, в августе 1966 г.[62] По предложению сына, Хрущев решил диктовать свои воспоминания на магнитофон. Первая запись была посвящена Кубинскому кризису 1962 г. – событию, подробности которого в тот момент больше всего интересовали окружающих. Год спустя после этого Хрущев вернулся к диктовке мемуаров. Пик работы над мемуарами пришелся на зиму 1967–1968 гг. Затем процессы диктовки, вплоть до самой смерти Никиты Сергеевича в 1971 г., шли нерегулярно. Причинами являлись как проблемы со здоровьем, так и усилившееся с конца 1960-х гг. давление высшего партийного руководства из-за распространявшихся за границей слухов о работе Хрущева над мемуарами. Уже к 1969 г. воспоминания охватывали значительный период: от начала 1930-х гг. до смерти Сталина и ареста Л.П. Берии в 1953 г. Кроме того, имелись отдельные эпизоды жизни и работы Никиты Сергеевича – Женевская встреча 1955 г., ХХ съезд КПСС 1956 г., Кубинский кризис, размышления о Генеральном штабе, о военных мемуарах, о взаимоотношениях СССР с Китаем. Надиктованные Хрущевым незадолго до смерти воспоминания касались его встреч с учеными и деятелями культуры, соображений по уменьшению военных расходов государства.

Значительную помощь при работе над воспоминаниями оказывали Хрущеву его близкие родственники – зять Л.С. Петров, жена Н.П. Кухарчук и сын Сергей Никитович. Последний фактически координировал работы над воспоминаниями (составил примерный тематический план, помогал расшифровывать и редактировать аудиозаписи). При жизни отца Сергей Никитович успел таким образом обработать 1 500 машинописных страниц.

Публикации фрагментов из надиктованного Н.С. Хрущевым материала начались еще при жизни автора. Впервые они были изданы в 1970 г. на английском языке в США[63]. Практически сразу с этого издания был сделан обратный перевод на русский и в 1971 г. книгу издали в СССР ограниченным тиражом для служебного пользования[64].

Путь к массовому русскоязычному читателю воспоминаний Хрущева оказался долгим. Первую такую попытку сделал в США эмигрантский публицист и издатель В.Н. Чалидзе. В конце 1970-х гг. он опубликовал из подобранных им же фрагментов воспоминаний Хрущева книгу[65]. За ее основу Чалидзе взял находившийся в его распоряжении вариант магнитофонных записей диктовок Никиты Сергеевича. В СССР возможность массовой публикации воспоминаний появилась лишь в конце 1980-х гг. Первым начал печатать выдержки из мемуаров Хрущева журнал «Огонек»[66]. Основой для этой и последующих отечественных публикаций на Родине стали сохраненные в СССР магнитофонные пленки и машинописные расшифровки, сделанные под руководством Сергея Никитовича. В 1990 г. журнал «Вопросы истории» также приступил к печати воспоминаний Хрущева, которая продолжалась пять лет[67]. Таким образом это стало первой полной публикацией мемуаров Н.С. Хрущева в России. Следующим вариантом публикации воспоминаний Хрущева стала книга, выпущенная в середине 1990-х гг. издательством «Вагриус», и представляющая собой подборку отдельных глав, уже опубликованных в журнале «Вопросы истории»[68]. В 1999 г. издательство «Московские новости» выпустило четыре тома воспоминаний Н.С. Хрущева, повторяющих вариант публикации «Вопросов истории» с частично заимствованным оттуда научно-справочным аппаратом[69]. Несмотря на недочеты в оформлении именного указателя, отдельные неточности в комментариях[70], на сегодняшний день это наиболее полный и лучший из опубликованных в России вариантов воспоминаний Н.С. Хрущева. Помимо собственно воспоминаний, в каждый из томов приложениями вошли отрывочные варианты магнитофонных записей, фотографии, различные документы, относящиеся к разным периодам партийно-государственной деятельности Никиты Сергеевича[71].

Публикация мемуаров Н.С. Хрущева вызвала неоднозначные оценки в исследовательской среде. Главный редактор журнала «Вопросы истории» А.А. Искендеров, отмечая насыщенность воспоминаний Хрущева огромным фактическим материалом о разных периодах жизни советского общества, о многих его деятелях, признавал, что «профессиональные историки ворчали в основном по поводу того, что мемуары Хрущева публикуются в журнале без комментариев» [72]. Наиболее резко на сей счет выразился В.А. Анфилов, посчитавший, «что публиковать их массовым тиражом нецелесообразно, так как широкого читателя они вводят в заблуждение» и что «такие “труды” не поддаются научному комментированию, как и рецензированию»[73]. Напротив, В.В. Журавлев посчитал воспоминания, несмотря на все пристрастия и хитрости рассказчика, искренней попыткой воссоздать собственные представления и умонастроения разных периодов политической биографии. По мнению Журавлева, «повышает информативность данных воспоминаний как источника личного происхождения то обстоятельство, что Н.С. Хрущев оказывается лишенным возможности “прятаться” за официальные документы, что имеет место в абсолютном большинстве случаев, когда речь идет о мемуарах политических лидеров»[74].

В какой-то степени воспоминаниям Н.С. Хрущева не повезло со временем публикации на Родине. Архивы в конце 1980 – начале 1990-х гг. лишь начинали открываться, события 1930-х гг. не были достаточно хорошо и всесторонне изучены. Многое, о чем говорил Никита Сергеевич, воспринималось обществом чересчур эмоционально, сенсационно, скандально, зачастую через призму его личности. В условиях нестабильной внутриполитической ситуации публикация воспоминаний была использована различными политическими сторонами в собственных конъюнктурных интересах. Это наложило отпечаток на последующее негативное их восприятие как частью общества, так и рядом исследователей, не преодоленное до сих пор.

По сравнению с воспоминаниями Хрущева, публикация во второй половине 1990-х гг. мемуаров двух других членов сталинского Политбюро – Л.М. Кагановича[75] и А.И. Микояна [76] – была воспринята общественностью и исследователями спокойнее. Иная политическая реальность, отсутствие широкой медийной поддержки во многом тому способствовали.

Работу над воспоминаниями Л.М. Каганович начал во второй половине 1960-х гг.[77] В ходе нее Лазарь Моисеевич использовал материалы не только личных библиотеки и архива, но также из Ленинской, Исторической библиотек, Центрального государственного архива Октябрьской революции (ныне Государственный архив Российской Федерации). С возрастом, когда зрение ухудшилось, он стал применять при письме трафарет для слепых, упорно продолжая трудиться над воспоминаниями вплоть до самой смерти в 1991 г., так и не успев их закончить. Объем даже незаконченных воспоминаний в конечном итоге составил более 14 000 страниц рукописного (около 5000 страниц машинописного) текста. Воспоминания переполнены обширными цитатами из стенограмм съездов, пленумов ЦК, выдержками из передовиц газет того времени.

Изданный в середине 1990-х гг. вариант воспоминаний, по словам составителей, включил только интересные для читателя фрагменты (рассказы о ключевых моментах государственной и партийной жизни, личные впечатления автора, его оценки коллег по Политбюро, точка зрения на развитие страны после смерти Сталина, уникальные документы и письма и т. д.). Специфический язык и стиль мемуаров Лазаря Моисеевича в опубликованном варианте сохранился. И хотя это серьезно усложняет их восприятие простому читателю, исследователь все же имеет возможность посмотреть на Хрущева и организационные процессы в Москве с точки зрения члена Политбюро, главы московских большевиков и, наконец, человека, который непосредственно принимал участие в карьерном росте Никиты Сергеевича.

Мемуары другого члена Политбюро 1930-х гг., А.И. Микояна, представляют собой подборку, сделанную сыном Серго Анастасовичем на основе опубликованных при жизни воспоминаний, неопубликованных диктовок и устных рассказов. В отличие от воспоминаний Кагановича, они написаны более доступным читателю языком и также дают возможность увидеть процессы, происходившие в стране в 1930-е гг., глазами человека, во многом за них ответственного. Однако при работе с данным источником нужно учитывать, что включенные в текст издания устные рассказы Микояна, записанные его сыном, не были должным образом отделены или выделены.

Помимо вышеупомянутых, хотя бы вкратце, нужно отметить ряд других воспоминаний. Прежде всего, это две книги, посвященные строительству первой очереди метро и выпущенные сразу же после его открытия в 1935 г.[78], еще в период работы Хрущева в Москве. Они представляют собой подборку воспоминаний, изданную в рамках серии «История фабрик и заводов», содержащую богатый материал о работе Московского комитета, Кагановича и Хрущева на Метрострое, их участии в решении всевозможных проблем строительства.

Ценную информацию о работе московского обкома и горкома 1930-х гг. содержат воспоминания людей, трудившихся в тот период на руководящих должностях (секретари райкомов, заведующие и заместители заведующих отделов) в аппаратах Центрального и Московского комитетов [79]. Отрывочные сведения о процессах, происходящих на территории Москвы и области в 1930-х гг., отношении к ним местного населения содержатся в некоторых дневниках[80] и воспоминаниях[81], которые также были использованы при написании данной работы. В один ряд со всеми этими мемуарами следует поставить записи бесед, сделанные Ф.И. Чуевым[82] и Г.А. Куманевым[83] с группой политических, хозяйственных, военных деятелей того времени.

Следующая группа источников – периодическая печать – выделяется среди других богатой фактологической, оперативной, актуальной к моменту выхода в свет изданий информацией. Среди периодических изданий 1930-х гг. центральное место в настоящем исследовании занимает газета «Правда». Этот «орган ЦК и МК ВКП(б)», как указывалось в заголовке, позволяет проследить идеологическое освещение и претворение в жизнь тех решений Политбюро, в реализации которых принимал участие Хрущев. Материал других отечественных и зарубежных периодических изданий в данной работе носит вспомогательный характер и используется при освещении деятельности Н.С. Хрущева в Москве.

В особую подгруппу источников следует включить стенографические отчеты различных съездов, пленумов, совещаний[84], на которых выступал Н.С. Хрущев, и отдельно опубликованные его выступления[85]. Как правило, выступление любого партийного работника высокого уровня, опубликованное центральной периодической печатью, подразумевало одобрение со стороны Политбюро и воспринималось на низовом уровне как важный программный документ. Несмотря на всю официозность, такие источники содержат немало полезных сведений, а главное, оценок, отражавших взгляды высшего партийного руководства и лично Сталина.

Касаясь вопроса документов и материалов, опубликованных в различных изданиях, следует сразу заметить, что такого сборника, разносторонне иллюстрирующего деятельность Хрущева в Москве в 1930-х гг., не существует. Впрочем, это не означает, что документальных публикаций по данной тематике нет.

Так, еще в советский период издавались документальные материалы по истории партии, среди которых были и те, что относились к 1930-м гг.[86] В них нет информации о московском периоде партийной деятельности Хрущева, но они важны как документы, определявшие работу Никиты Сергеевича в качестве столичного партийного работника.

После распада СССР, за период 1995-2000-х гг. было издано много сборников документов, позволяющих реконструировать карьерный путь Н.С. Хрущева в 1930-е гг. И здесь в первую очередь нужно назвать двухтомник, составленный на основании материалов личного фонда Н.С. Хрущева, хранящихся в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ)[87]. Впервые в научный оборот комплексно были введены не только документы о деятельности Хрущева в 1950-1960-е гг., но и в 1930-1940-х гг. Небольшие статьи с анализом публикуемых документов предваряют каждый тематический раздел сборника, облегчая его изучение. Время руководства Никиты Сергеевича московской парторганизацией в 1935–1937 гг. представлено стенограммами его выступлений на активах, совещаниях, митингах, которые иллюстрируют, главным образом, участие первого секретаря МК в реконструкции г. Москвы и репрессиях.

Не менее значимым является каталог историко-документальной выставки, приуроченной к 120-летию со дня рождения Н.С. Хрущева[88]. Каталог фотографически воспроизводит часть представленных на выставке экспонатов, в том числе и архивных документов. Отдельные письма, записки, постановления относятся к периоду учебы и работы Н.С. Хрущева в Москве 1929–1938 гг., иллюстрируя его политическую и хозяйственную деятельность в Москве, отношения с Л.М. Кагановичем.

Следует отдать должное и работе сотрудников РГАСПИ, подготовивших ряд сборников документов и материалов, посвященных, главным образом, деятельности сталинского Политбюро: «Сталинское Политбюро в 30-е гг.»[89], официальная и личная переписка советских руководителей[90], «Кремлевский кинотеатр»[91], стенограммы заседаний Политбюро[92]. Для удобства определения рассматриваемых вопросов и докладчиков на Политбюро сотрудниками РГАСПИ был издан каталог повесток заседаний Политбюро[93]. Все они помогают понять механизмы и динамику принятия тех или иных решений, определявших деятельность московской партийной организации в целом и Хрущева в частности.

Журнал посещений кремлевского кабинета Сталина, опубликованный еще в 1990-х гг.[94] и выпущенный отдельным изданием лишь в конце 2000-х гг.[95], представляет собой записи фамилий людей, посетивших кабинет вождя. Указание времени входа и выхода тех или иных посетителей в данной работе позволяет устанавливать, с кем и в присутствии кого Хрущев делал доклады. Журнал посещений важен для соотнесения тех или иных рассматриваемых на Политбюро вопросов с участием в их разрешении Сталина.

Определенный интерес для исследования по данной теме представляют и сборники документов, посвященные взаимодействию Сталина и органов ВЧК-НКВД[96]. Отдельные документы этих сборников напрямую связаны с работой Н.С. Хрущева в Москве в 1930-е гг. Однако представленные в строго хронологическом порядке документы существенно затрудняют задачу исследователя в понимании тех или иных политических процессов 1930-х гг.

Заслуживают внимания сборники документов и материалов с выступлениями Сталина в неформальной обстановке, подготовленные В.А. Невежиным[97]. Записи этих выступлений, а также воспоминания участников мероприятий, дают представление о взглядах Сталина по тем или иным вопросам внутренней и внешней политики.

Важные сведения о Московской области, ее политическом руководстве, в контексте происходивших в СССР на протяжении 1930-х гг. событий, можно почерпнуть из сборников документов, а также отдельных документальных публикаций, посвященных различным аспектам внутриполитической[98], хозяйственной [99], военно-организационной[100] и социальной[101] жизни страны.

I. Формирование Н.С. Хрущева как политического лидера

В последнюю минуту все перевернулось. Говорят, потребовали крепкого оперативного человека для непосредственного практического руководства.

М. Кольцов. Иван Вадимович хоронит товарища

Впервые Хрущев попал в Москву, по собственным утверждениям, в апреле 1925 г., в составе делегации от УССР на XIV партийной конференции[102]. Столица произвела на него впечатление. В 1929 г. он вернулся уже с намерением поступить в престижное высшее учебное заведение – Промышленную академию им. Сталина. С этого момента вплоть до начала 1938 г. он работал на различных партийных должностях в Московском комитете партии, возглавив сначала городскую, а потом и областную парторганизации. За это время окончательно сформировались его основные достоинства и недостатки как политического руководителя. Благодаря столичному статусу Москвы, деятельность Никиты Сергеевича постоянно находилась в поле зрения высшего партийного руководства. В Московском комитете партии его действия направлял Л.М. Каганович. А на заседаниях Политбюро работу Хрущева мог оценить лично И.В. Сталин. Оба деятеля сыграли в жизни Хрущева важную роль. Именно они увидели, оценили, развили и долгое время использовали деловые способности Никиты Сергеевича. Можно сказать, что благодаря этим двум политическим фигурам к концу 1930-х гг. Хрущев вошел в состав высшего руководства Советского Союза.

1. Н.С. Хрущев – руководитель сталинского типа

«На протяжении всей своей работы тов. Хрущев показал высокую принципиальность, беззаветную преданность партии Ленина – Сталина, умение упорно и до конца проводить начатое дело. Большевистская прямота, чуткость, исключительная скромность – характерные черты этого сталинца. Товарищ Хрущев, прошедший школу борьбы и партийной работы, начиная с самой низовой, является выдающимся представителем послеоктябрьского поколения партийных работников, воспитанных Сталиным»[103]. Такими словами газета «Правда» представляла всему Советскому Союзу нового главу московской партийной организации, пришедшего в 1935 г. на смену Лазарю Моисеевичу Кагановичу.

Хрущев признавал, что начал работу в Москве без соответствующих знаний и опыта[104]. Это подтверждают воспоминания тех, кто в 1930-е гг. сталкивался с ним по работе. Одним из них был Василий Прохорович Пронин. В течение нескольких лет он проработал на руководящих партийных должностях в Москве, а после перевода Хрущева на другую работу занимал должности секретаря Московского городского комитета, председателя Московского городского совета (Моссовета). Василий Прохорович вспоминал: «Многие руководители районов относились к Хрущеву отрицательно. И вот почему. Хрущев малограмотный человек был, в этом его беда»[105]. Бывший первый секретарь Московского комитета партии Л.М. Каганович считал своего выдвиженца хорошим руководителем областного, краевого и республиканского масштаба[106]. Интересно, что Эрнест Яромирович Кольман, работавший в 1930-х гг. под руководством Кагановича и Хрущева в отделе науки при городском комитете партии, так оценивал их: «Оба восполняли (не всегда удачно) пробелы в своем образовании и общекультурном развитии интуицией, импровизацией, смекалкой, большим природным дарованием»[107]. В.М. Молотов полагал, что Хрущев малокультурный человек, не обладавший достаточным кругозором мышления для деятеля государственного масштаба[108].

Интересно, что люди молодого поколения, которые трудились рядом с Никитой Сергеевичем в 1950-е – 1960-е гг., также видели основной недостаток в отсутствии образования. Олег Александрович Трояновский, многие годы работавший на дипломатической службе и бывший одно время помощником Н.С. Хрущева по внешнеполитическим вопросам, отмечал: «Но, пожалуй, самым слабым местом был недостаток его образования, что особенно сказывалось при решении экономических вопросов. По-моему, он понимал это и стремился заполнить указанный пробел, много читал. Но то, что упущено в юности, трудно восполнить в зрелые годы, особенно когда ты бываешь занят с утра до ночи»[109]. Схоже оценивал Хрущева и первый секретарь Московского городского комитета КПСС в 1962–1967 гг. Николай Григорьевич Егорычев: «Никите Сергеевичу природа дала очень много. Однако беда его заключалась в том, что он не получил хорошего систематизированного образования. Именно поэтому некоторые сложные явления он понимал упрощенно. Но что характерно: как человек толковый, он быстро схватывал суть вопроса. К тому же ему помогал в работе его огромный житейский опыт» [110].

Каганович впоследствии объяснил причины выдвижения Хрущева: «Я его выдвигал. Он был способный человек. Видите ли, мне Сталин говорил: “У тебя слабость к рабочему классу”. У меня была слабость на выдвижение рабочих, потому что тогда мало было способных. Он способный рабочий, безусловно»[111]. Молотов спустя годы говорил о Хрущеве: «Сталин увидел в нем кое-какие качества и хотел использовать. И использовал»[112]. Какие же способности, какие качества проявил Никита Сергеевич в Москве, что помогло ему выдвинуться в 1930-е гг. сначала на областной, а потом на республиканский уровень?

Надо признать, способности у Никиты Сергеевича заметили еще в годы Гражданской войны. В 1920 г. с 1 июня по 15 июля Никита Сергеевич прошел обучение в партийной школе при политотделе 9-й армии. Именно здесь получил он свое первое политическое образование. И надо признать, на фоне большинства, курсант Никита Хрущев оказался очень способным. Из 96 выпускников его фамилия значилась среди 14 отличников. Для сравнения: 29 сокурсников Никиты Сергеевича окончили школу с отметкой «хорошо», а знания 53-х человек были оценены как удовлетворительные и неудовлетворительные[113]. Экзаменационная комиссия, аттестуя курсанта Никиту Хрущева, в графе «Какую может выполнять работу» посчитала возможным записать: «ответственную»[114]. Неудивительно, что Хрущев оказался в числе немногих, оставленных на работе в политотделе армии[115].

После окончания войны, в 1922 г. Никита Сергеевич поступил на рабочий факультет Горного института имени Артема г. Юзовки (позднее г. Сталино, ныне – Донецк), где проучился три года[116]. По собственному признанию, он надеялся продолжить обучение в высшем учебном заведении: «Я хотел учиться, получить специальность. Имея склонность к инженерным вопросам, я мечтал поступить на факультет машиностроения»[117]. Однако местное партийное руководство ценило в Хрущеве политические, а не хозяйственные способности. И с должности секретаря партячейки рабочего факультета Никита Сергеевич перешел на должность секретаря Петрово-Марьинского райкома.

В 1929 г. Никита Сергеевич предпринял последнюю попытку получить высшее техническое образование. Используя свои хорошие отношения с Кагановичем, Хрущев поступил в Промакадемию им. Сталина. Но и здесь история повторилась – Никита Сергеевич втянулся в политическую борьбу, стал секретарем партячейки академии, а потом возглавил Бауманский райком.

В Москве способности Никиты Сергеевича проявились быстро и ярко. Правда, как заметил Никита Сергеевич: «Приходилось брать усердием и старанием, затрачивая массу усилий. Московская парторганизация была сложным организмом»[118].

Из-за проблем с образованием возникали проблемы и с ораторским искусством. Хрущев оценивал свои способности в этой области так: «Если уж говорить о себе, то я считался неплохим оратором. Выступал всегда без текста, а чаще всего даже без конспекта»[119]. Дмитрий Трофимович Шепилов, с 1930-х гг. имевший опыт работы как в аппарате ЦК ВКП(б), так и в Академии наук СССР, попытался типологизировать все выступления Хрущева. Остроумие, сарказм и ехидство не помешали Шепилову сделать при этом интересное заключение: «Если бы Хрущев был образованным человеком, если бы он обладал элементарной культурой и простейшей школой марксистского [читай: системного. – К. А.] мышления, он мог бы быть великолепным оратором»[120]. Две оценки таких разных людей. Насколько они объективны?

«Язык имеет» – столь лаконично в 1930 г. оценили ораторские способности Хрущева военные специалисты [121]. Московская парторганизация встретила новичка более скептически. Так, в июле 1931 г. на заседании бюро Краснопресненского райкома, по воспоминаниям одной из участниц, «говорил Никита Сергеевич запинаясь, зачастую неправильно произнося слова»[122]. Его инструктаж на собрании пропагандистов города Москвы один из участников оценил схожим образом: «Хрущев говорил очень путано и невразумительно»[123]. На III областной и II городской московской партийной конференции 2329 января 1932 г. Хрущев затянул свое выступление и пришлось просить зал о продлении времени[124].

Однако постепенно Никита Сергеевич освоился и начал выступать более уверенно. Одно из собственных выступлений первой половины 1930-х гг. запомнилось Хрущеву как своеобразный ораторский экзамен перед Сталиным. Вместе с Кировым Никите Сергеевичу поручили выступить «на чьих-то похоронах на Красной площади в Москве». Понимая всю важность и ответственность момента, Каганович посоветовал своему протеже основательно подготовиться к траурному выступлению, т. к. Киров считался одним из лучших партийных ораторов. Когда Хрущев выступил, Лазарь Моисеевич подошел к нему, поздравил с блестящим выступлением и передал слова, якобы сказанные Сталиным: «С Кировым рядом выступать тяжело, а Хрущев выступил хорошо»[125]. Трудно сказать, чего было больше в сталинских словах – одобрения или скрытой иронии. Несомненно лишь то, что сталинский экзамен Хрущев выдержал.

Став первым секретарем Московского комитета партии, Хрущев продолжал оттачивать свое ораторское искусство. По подсчетам американского историка У. Таубмана, в 1935 г. Хрущев произнес 64 речи на митингах и собраниях, в 1936 г. – не менее 95[126]. Можно сказать, что работая в Москве, Никита Сергеевич основательно поднаторел в публичных выступлениях.

В официальных изданиях давались стандартные оценки простых людей по поводу общения с Хрущевым. Бригадир одной из районных МТС свои впечатления от беседы с Хрущевым осенью 1936 г. выразил так: «Простыми, понятными и какими-то особо доходившими словами говорил он о том, что уже сделано, чего добились колхозники, трактористы, доярки, льноводы, и что еще нужно сделать» [127].

Однако уязвимые места в выступлениях продолжали оставаться. Их фиксировали даже стенограммы. Например, в июльском выступлении Н.С. Хрущева 1935 г. на одном из районных партийных активов стенографистка упрямо, несколько раз, записала просторечивое «архитекторс» вместо «архитекторы»[128]. Это, конечно, можно было бы объяснить низким культурным уровнем сотрудников партаппарата, но лишь отчасти. Подтверждение тому – свидетельства более образованных очевидцев. Например, работник Института мирового хозяйства и мировой политики, заведующий кафедрой политэкономии в Коммунистическом университете им. Я.М. Свердлова Александр Григорьевич Соловьев чрезвычайно скептически отзывался об уровне выступлений нового руководителя Московского комитета партии. Прослушав доклад Хрущева на московском партактиве, 30 декабря 1935 г. он записал в дневнике: «Вопросы огромны, а докладчик слабый, не то, что Молотов или Каганович». Через год, в декабре 1936 г. Соловьев вновь критично оценил «длинное выступление, вернее чтение» Хрущева на Чрезвычайном VIII всесоюзном съезде Советов[129]. А Д.Т. Шепилов, впервые увидевший Никиту Сергеевича осенью 1937 г. (на тот момент он работал ученым секретарем Института экономики Академии наук СССР), вспоминал: «Он начал свое выступление. Видимо, тогда он еще не был так натренирован в ораторстве, как в годы будущего премьерства: говорил запинаясь, с большими паузами и повторениями одних и тех же слов. Правда, когда он разгорячился, речь пошла бойчее, но речевых огрехов оставалось много»[130].

Вместе с тем Шепилов оценил и силу воздействия Хрущева на аудиторию простых людей: «Но говорил красочно. Речь пересыпал шутками-прибаутками. И как-то хотелось не замечать огрехов его речи: видно, что практик, жизнь знает хорошо, опыт большой»[131]. Будущий председатель Комитета по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР Николай Николаевич Месяцев, который в 1937 г. учился в Московском юридическом институте, также запомнил выступление Хрущева: «Я впервые увидел Никиту Сергеевича Хрущева то ли в году 37-м, то ли в 38-м. Я не помню всего, о чем он говорил, естественно, – это было давно. Но меня тогда поразило, что этот невысокого роста человек, такой полноватой фигуры, с небольшим брюшком, обладает огромнейшим внутренним зарядом энергии, и он клокотал. Из него вырывались фразы, как будто бы их кто-то нагнетал» [132].

Хрущев умел находить общий язык с людьми. Работа в Москве и общительный характер существенно и качественно расширили его круг знакомств. Одни из них влияли на карьеру положительно, другие – чуть не поставили на ней крест, а третьи оказались полезными в будущем. Едва очутившись в Промакадемии, Хрущев познакомился с редактором газеты «Правды» Л.З. Мехлисом, с секретарем пром-отдела ЦК ВКП(б) Н.И. Ежовым, с парторгом одной из академических групп Н.С. Аллилуевой – женой секретаря ЦК и вождя партии[133]. Когда в 1930 г. он проходил военные сборы в лагерях Московской Пролетарской стрелковой дивизии, судьба свела его с будущим председателем Венгерской народной республики Ференцом Мюннихом. Об этой встрече Никита Сергеевич вспоминал: «В дивизии мы с ним жили в одной палатке, служили в одном взводе, ели из одного котелка. Этот веселый человек, бывший офицер австро-венгерской армии, знал много солдатских анекдотов и был отличным рассказчиком перед сном»[134].

Заняв должность секретаря Бауманского райкома, Хрущев познакомился с рядом текущих и будущих руководящих работников Московского партийного комитета. Часть из них работала или была прикреплена к Бауманской парторганизации – директор Московского электрозавода Н.А. Булганин (будущий председатель Моссовета), заворг Бауманского райкома Б.Е. Трейвас (секретарь Тульского горкома), председатель Бауманского райисполкома Д.С. Коротченко (секретарь Московского областного комитета), зав. отделом в райсовете С.Б. Задионченко (первый секретарь Бауманского райкома). Другие занимали равное или более высокое по отношению к Хрущеву положение – секретарь Ленинского райкома Н.А. Филатов (будущий председатель Мособлисполкома), секретарь Московского городского комитета Г.Н. Каминский (будущий председатель Мособлисполкома и нарком здравоохранения РСФСР-СССР). Кое с кем из руководителей организаций, находящихся в Бауманском районе, Хрущев столкнулся или сблизился позднее. К таким относились глава Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ) конструктор А.Н. Туполев и секретарь парткома мясо-молочного комбината им. Микояна Л.А. Винокур[135]. С последним Никита Сергеевич встретился еще раз во время Великой Отечественной войны на Сталинградском фронте. Винокур тогда являлся заместителем по политчасти командира 38-й отдельной мотострелковой бригады и участвовал в непосредственных переговорах со штабом фельдмаршала Паулюса. Переговоры эти закончились капитуляцией и сдачей в плен остатков группировки противника. Вспоминая потом совместную работу в Бауманском районе, Хрущев давал ему такую характеристику: «Очень задорный такой был паренек, еврей, энергичный и хороший секретарь партийной организации, инициативный человек» [136].

Заняв сначала пост секретаря МГК, а позже секретаря МК ВКП(б), Никита Сергеевич познакомился с отдельными представителями руководства Закавказской республики Л.П. Берией, Мир Джафар Аббас оглы Багировым, Н.А. Лакобой, заведующим ОРПО МК Г.М. Маленковым, директором автозавода им. Сталина И.А. Лихачевым, начальником управления Государственного союзного треста высшей парфюмерии, жировой, мыловаренной и синтетической промышленности П.С. Жемчужиной – женой председателя СНК В.М. Молотова. Будущего наркома авиационной промышленности СССР А.И. Шахурина он тоже знал с этих времен[137]. Хотя на дипломатические приемы Хрущев в то время не приглашался, столичный статус и новое положение позволили ему периодически общаться с зарубежными лидерами коммунистического движения – К. Готвальдом, М. Кашеном, П. Тольятти [138].

Внешность, культура речи, манеры – все это Хрущев использовал для формирования облика руководителя в соответствии с ожиданиями публики. Он вспоминал: «Ходили мы в скромной одежде, и я не знаю, имел ли кто-нибудь из нас две пары ботинок. А костюма, в современном его понимании, не имели: гимнастерка, брюки, пояс, кепка, косоворотка – вот, собственно, и вся наша одежда. Сталин служил и в этом хорошим примером»[139]. Шепилову, помимо ораторского искусства Никиты Сергеевича, запомнился его внешний вид и производимое им впечатление: «Хрущев был одет в поношенный темно-серый костюм, брюки заправлены в сапоги. Под пиджаком – темная сатиновая косоворотка с расстегнутыми верхними пуговицами. Крупная голова, высокий лоб, светлые волосы, широкая открытая улыбка – все оставляло впечатление простоты и доброжелательства. И я, и мои соседи, глядя на Хрущева, испытывали не только удовлетворение, но даже какое-то умиление: “Вот молодец, рядовой шахтер, а стал секретарем Московского комитета. Значит, башковитый парень. И какой простой…”»[140] Кольман, говоря о простоте и доступности Хрущева в 1930-е гг., использовал выражение «русская душа нараспашку»[141]. Однако ряд людей, столкнувшихся с Никитой Сергеевичем позднее, замечали иное. Например, Алексей Иванович Аджубей, в 19501960-е гг. работавший главным редактором таких центральных газет, как «Комсомольская правда» и «Известия», считал: «Он только казался простоватым человеком. Случалось, наигрывал простодушие. Но я часто видел, какими холодными, отчужденными становятся в гневе его маленькие темные глаза»[142]. Словно развивая эту мысль, О.А. Трояновский отмечал: «Много говорилось и писалось об эмоциональных вспышках Хрущева во время выступлений или бесед. Как правило, это были наигранные моменты. Он был неплохой актер, возможно, научился этому у Сталина, и мог хорошо изображать гнев, возмущение, презрение и другие эмоции»[143].

Склонность к практицизму бросалась в глаза многим, кто знал Хрущева с 1930-х гг. В.П. Пронин вспоминал: «Он способный практический работник, быстро схватывал предложения специалистов, старался их осуществить, но сам предложений, как правило, не вносил» [144]. Кольман, сравнивая Кагановича и Хрущева, также отмечал склонность последнего к практицизму, к техницизму[145]. Схожее мнение высказывал и Молотов: «Он способный человек. К практической работе»[146].

Даже теоретические понятия Никита Сергеевич воспринимал с практической стороны. «Хрущев, он же сапожник в вопросах теории» – возмущался годы спустя Молотов[147]. Американский корреспондент Юджин Лайонс, работавший в Москве до конца 1934 г., и не исключено, что видевший секретаря городского комитета Н.С. Хрущева, в конце 1950-х гг. также категорично заявлял: «Он ценит деятеля выше мыслителя, практика – выше теоретика»[148]. Такой упрощенный подход к теоретическим вещам проявился у Хрущева на заре политической деятельности. В 1920 г., едва очутившись после курсов в политотделе 9-й армии, Никите Сергеевичу поручили подготовить выступление на тему «О коммунизме». Однако в конечном итоге доклад делали двое. Теоретическую часть «О коммуне, как неизбежной форме хозяйственной жизни, диктуемой современным экономическим положением» взял на себя содокладчик Хрущева. Сам же Никита Сергеевич докладывал собранию «О практическом строительстве коммунальной жизни»[149].

В 1930-е гг. строительство «коммунальной жизни» обрело для него конкретное содержание. Начальнику одной из шахт строительства метрополитена запомнился такой диалог с первым секретарем МГК:

«Товарищ Хрущев мне сказал:

– Ты должен пойти на эту шахту работать методом щита.

– Что же я понимаю? Я не знаю метода щита.

– Мы сами не знаем, но считаем, что ты справишься с этой работой»[150].

Помимо практицизма, Хрущев обладал и волевыми чертами характера – важными качествами любого руководителя. Сохранилась характеристика, данная Хрущеву после прохождения им военных сборов летом 1930 г. Командир роты по-военному кратко сформулировал мнение о личных данных комиссара запаса: «энергичен и решителен, инициативу проявлял недостаточно, дисциплинирован; походы вынес удовлетворительно»[151]. Десятилетия спустя Молотов свидетельствовал: «У Хрущева была ловкость рук, практик неплохой, руководитель энергичный»[152]. Другой член Политбюро А.И. Микоян характеризовал Никиту Сергеевича чуть более развернуто: «У него был характер лидера: настойчивость, упрямство в достижении цели, мужество и готовность идти против сложившихся стереотипов»[153].

Действительно, как руководитель Хрущев умел мгновенно реагировать на ситуацию, действовать в условиях риска и опасности. «Смелость и умение правильно решать вопросы даются практикой», – заявил он в середине 1950-х гг.[154] За этими словами стоял большой личный опыт, в том числе и по работе в Москве.

Когда в 1931 г. на берегу реки Яузы Бауманского района скопилось большое количество мусора и нечистот, потребовалось быстро это ликвидировать. Необходимый транспорт отсутствовал, и председатель райсовета Д.С. Коротченко обратился к секретарю райкома. Хрущев вспоминал: «Приходит ко мне Коротченко и говорит: транспорта мы не достанем. Санинспекция зарывать навоз не разрешает, разрешите мне, и я ночью выкопаю яму, все это свалю туда, зарою и будет порядок. Говорю: вали, чтобы санинспекция не видела. И мы это сделали. Формально, конечно, мы сделали преступление, но если бы мы послушались санинспекцию, не зарыли, транспорта нам не дали, этот навоз остался же, являлся бы украшением реки Яузы, так лучше же в таком случае было его зарыть поглубже, спрятать от мух»[155]. При схожей ситуации во время строительства метрополитена, когда потребовалось быстро смонтировать эскалаторы, Хрущев вновь проявил свою волю и энергию. Осенью 1936 г. он об этом вспоминал так: «Когда собрали по эскалаторам людей, они запросили 3 месяца на установку. Мы их прижали немножко, они за месяц сделали»[156].

Несмотря на принятие довольно рискованных, с точки зрения законности, решений, как партиец Хрущев отличался дисциплинированностью. «Вы возьмите, – говорил он в 1950-е гг., -я сколько лет прожил в партии и не имею ни одного выговора. Я работал на партийной работе все время, во время Гражданской войны был на партийной работе, и у меня нет даже “на вид” ни одного»[157]. Слова Никиты Сергеевича подтверждаются документально. За период его деятельности в Москве Политбюро, действительно, ни разу не вынесло ему выговора или замечания.

Работа в столичной парторганизации научила Хрущева принимать ответственные кадровые решения. И делал он это лишь после личной оценки человека. Так, например, произошло с инженером Ильей Давидовичем Гоцеридзе, который при строительстве метрополитена был выдвинут на самостоятельную работу начальником шахты. Сам Гоцеридзе запомнил эту встречу начала 1930-х г.: «Никита Сергеевич Хрущев досконально прощупал меня и как инженера, и как человека, и как коммуниста»[158]. Выбор Хрущева оказался удачным: Гоцеридзе показал себя хорошим руководителем, сумевшим построить станцию метрополитена, использовав технически новый способ, за что был удостоен высшей государственной награды того времени – ордена Ленина.

Но тот же Хрущев мог проявить себя и с другой стороны. Когда в 1936 г. помощник секретаря Октябрьского райкома попытался повлиять на решение МГК перевести его с районной работы в аппарат, то это не привело к ожидаемым результатам. Ища поддержки у Л.М. Кагановича, он писал: «Целую ночь я глубоко переживал все то, что произошло со мной. По этому вопросу говорил с Никитой Сергеевичем, когда шел к нему, многое хотел рассказать, но встреча… как-то оборвала разговор. Бывают такие моменты, когда со взгляда понимаешь, что ты все равно не будешь понят. И моя с ним беседа, несмотря на всю мою искренность, была субъективно – “формальной”»[159].

Как официальное лицо, руководитель крупной партийной организации, Хрущев по идее должен был хорошо знать все нормативные акты, которыми регламентировалась его деятельность. Но к вопросам делопроизводства отношение Хрущева было прохладным. Еще в 1920-е гг., когда он стал заместителем заведующего Организационным отделом ЦК КП(б) УССР, эта работа ему не понравилась. Много лет спустя Никита Сергеевич вспоминал: «Канцелярская работа: через бумаги живого дела не видишь. Это специфическая работа, а я человек земли, конкретного дела, угля, металла, химии и в какой-то степени сельского хозяйства. […] И вдруг у меня все это оборвалось, и я стал заниматься бумагами, а это пища не для меня, меня сразу отвернуло от нее»[160].

Людей, которые обладали соответствующими навыками и понимали важность этого рода деятельности, Никита Сергеевич недолюбливал. Так, Булганину в своих воспоминаниях, вслед за Кагановичем, он дал определение «бухгалтер»[161]. Говоря о Маленкове, Хрущев развил свои мысли о людях данного типа: «В своей основе это совершенно бесплодный человек, типичный канцелярист-писака. Он мог хорошо написать проект решения сам или же имел таких людей, которые быстро работали и составляли хорошие резолюции. Но его бумаги отражали то, что уже имелось на практике, и не делали ни шагу дальше. С дорожки, проторенной сегодняшней действительностью, он не сворачивал. Считаю, что такие люди не только бесплодны, но и опасны. Они закостенели сами и умертвляют все живое, если оно выходит за пределы, которые уже обозначились»[162].

Думается, Сталин и Каганович прекрасно видели, что Хрущев не имеет склонности пунктуально выполнять рутинную работу, детально разрабатывать и последовательно реализовывать планы. Поэтому рядом с Хрущевым всегда трудились люди, которые компенсировали эти недостатки Никиты Сергеевича. В московский период, помимо помощников-секретарей-заместителей, рядом с Никитой Сергеевичем находились «бухгалтер» Булганин и «канцелярист-писака» Маленков.

Впрочем, неприятие Хрущевым делопроизводственных тонкостей не значило, что он совсем не понимал их важности. Особенно если это могло хоть как-то угрожать ему лично. Еще учась в Промакадемии, он настороженно отнесся к предложению редактора «Правды» Л.З. Мехлиса подписать безымянную статью про оппозиционные колебания ее слушателей, хотя и полностью разделял написанное. Только после заверения, что статья будет напечатана без указания его фамилии, Хрущев подписал документ[163].

Среди интеллектуальных способностей Хрущева особо стоит выделить наблюдательность и память. Благодаря этим способностям Хрущев мог постоянно пополнять и обновлять свои знания, компенсируя недостаток общего образования и культуры. Как свидетельствовал Микоян: «При своем весьма ограниченном образовании он быстро схватывал, быстро учился»[164]. С годами эти достоинства особенно впечатляли людей младшего поколения. Шепилов в своих воспоминаниях писал: «Память у него была феноменальная. Он помнил числа, дни недели события или разговора, которые были 30–40 и более лет назад. Помнил имена и биографии людей, с которыми встречался даже в самые отдаленные годы»[165]. Ему вторил Петр Михайлович Кримерман, во второй половине 1960-х гг. обучавший Никиту Сергеевича тонкостям фотографии: «Но до самых последних дней он сохранил блестящую память, вспоминал до мельчайших подробностей различные эпизоды, имена и фамилии людей, с которыми общался»[166]. О.А. Трояновский считал, что «природа одарила его многими важными качествами – прекрасной памятью, наблюдательностью, находчивостью»[167].

Хорошим доказательством всем этим свидетельствам могут служить воспоминания Хрущева. В разной связи и по разным причинам Никита Сергеевич упомянул в них порядка 1000 человек. Диапазон фамилий широк: наравне с отечественными и зарубежными политиками, военными, хозяйственными руководителями, деятелями науки и культуры мемуарист запомнил даже встречи с обычными людьми. Причем зачастую к этому присовокуплялись емкие, краткие оценки деловых способностей и личных качеств – привычка, выработанная годами работы на руководящих должностях.

Хрущев о своем рабочем дне 1930-х гг. говорил следующее: «Какой у нас реально был рабочий день, сказать просто трудно. Я вообще не знаю, сколько мы спали. Просто тратили минимум времени на сон, а все остальные часы отдавали работе, делу»[168]. В таком напряженном темпе работы Хрущев должен был как-то снимать стресс. Об отрицательных привычках Хрущева (курение, злоупотребление алкоголем) ничего не известно. Он сам как-то обмолвился о выработанной привычке: «Когда я обедал один, то никогда не пользовался спиртными напитками, даже в годы юности»[169]. Критически настроенный в своих оценках Молотов свидетельствовал, что в период работы в Москве Никита Сергеевич не пил, правда, поправляясь: «Хрущев выпивать сильно стал позже»[170]. Одним из увлечений того времени для Никиты Сергеевича была охота. Этим увлекались и члены Политбюро (Сталин, Ворошилов, Андреев), и коллеги по московской парторганизации (Маленков)[171]. В период руководства Московским комитетом у Хрущева было даже любимое место охоты – в Раменском районе[172].

Впрочем, времени для полноценного отдыха у Никиты Сергеевича не было. В 1944 г. в одном из своих выступлений он заявил: «Я сам работаю с 1934 года и отпуском не пользовался, а до 1934 г. за всю жизнь два-три раза был в отпуске и, как видите, ничего»[173]. Это не было бахвальством.

В 1934 г., во время интенсивного строительства метрополитена, Политбюро предоставило Хрущеву отпуск с 17 мая до 1 июля[174]. Однако даже в тот почти двухмесячный отпуск Хрущев не расставался с мыслями о работе. Да и с таким неуемным руководителем, как Каганович, отдыхать было нелегко. Об этом свидетельствуют письма Никиты Сергеевича к Лазарю Моисеевичу. Самое раннее из них датировано 25 мая 1934 г. Едва разместившись на 8-й даче ВЦИК в Сочи, Хрущев спешил выяснить, как дела на Метрострое. Правила орфографии им произвольно игнорировались: «Здравствуйте дорогой Лазарь Моисеевич. Прочел в правде, что Вы с т. Булганиным были на строительстве метро, очень жаль, что не могу знать как Вы оцениваете положения. Я отдыхаю хорошо врач предложил мне пользоваться ванными Мацесты, уже принял две ванны, самочувствие хорошее. Погода здесь стоить жаркая, но прошол хороший дождь 22 мая и 23, это очень подправило посевы. Писать мне о Сочи нечего, а дела все у Вас в Москве, знаю, что Вы по горло заняты накопившейся работой и ни дело мне отдыхающему отрывать у Вас время. Досвидание; привет Вам ваш Н. Хрущев»[175].

В ответ на письмо Хрущева, выбрав время, Лазарь Моисеевич послал краткую телеграмму, где не преминул посоветоваться по одному из кадровых назначений: «Шлю сердечный привет. Прошу не обижаться, что до сих пор не написал. Собирался написать подробно после совещания по делам метро, но созыв совещания затянулся из-за кучи текущих дел. Прошу сообщить свое мнение: не подойдет ли Юров заворгом Пресни? Привет. Каганович». Упомянутый Юров возглавлял партком Электрозавода г. Москвы, где также работала и жена Никиты Сергеевича. Возможно, эта неофициальная причина, наряду с другими формальными, объясняет настойчивость Кагановича и его желание во что бы то ни стало получить ответ на свой вопрос. Так и не дождавшись ответа, он вновь телеграфировал: «Молния. Сочи. Дом отдыха ЦИК СССР. т. Хрущеву. Прошу сообщить, получил ли телеграмму, почему нет ответа? Л. Каганович». Телеграмма эта была получена – о том свидетельствовала помета на обороте листка в нижнем поле справа: «Принял № 50. 1 ч. 12/VI.34 г.». И уже на следующий день, 13 июня, Хрущев дал ответ, в котором изложил свои на этот счет соображения[176].

После 1934 г. долгосрочных отпусков у Никиты Сергеевича не было. Правда, он пользовался другой привилегией. Страна работала в то время по пятидневной системе: пять рабочих дней и шестой выходной. Выходной постоянно приходился на разные дни недели. По воспоминаниям жены, Никита Сергеевич имел постоянный выходной день. Для семейной жизни это было очень неудобно – выходные дни супругов постоянно разнились. Нина Петровна вспоминала: «Помню, как я огорчалась, когда [секретарь МГК] т. Коган устраивала походы своих товарищей в театры – это бывало часто, – а я не могла пойти вместе с ними, потому что по воскресеньям работала на заводе. И все другие культурные мероприятия, в которых участвовал Н.С., мне были недоступны из-за “непрерывки”»[177]. Хрущеву один из таких спектаклей запомнился надолго: «Когда я работал в Москве, мы “Платон Кречет” раз десять смотрели»[178]. Данный спектакль Никита Сергеевич упомянул неслучайно. Этой пьесе А.Е. Корнейчука столичное партийное руководство (возможно, не без влияния Сталина) отводило важную роль в идеологическом формировании кадров. Важную настолько, что в 1936 г. «Платон Кречет», в числе трех спектаклей, с санкции Московского комитета партии вошел в обязательную культурную программу занятий курсов секретарей райкомов ВЛКСМ[179].

Однако для самого Никиты Сергеевича выходные не всегда отождествлялись с отдыхом: «Мы не знали отдыха. Очень часто на выходные дни, когда еще они были (потом они исчезли), назначались либо конференции, либо совещания, либо массовки»[180]. Говоря об отдыхе, он прежде всего вспоминал усадьбу московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича в с. Усово (Кунцевский район) – англо-готический дворец с гротом, прудами и парками. В 1930-е гг. тут размещался однодневный дом отдыха для номенклатурных работников МК ВКП(б), Моссовета и МОИК. Правда, здесь тоже нельзя было полностью забыть о работе. Второй этаж здания Никита Сергеевич делил со вторым секретарем МГК, а на первом этаже жили председатели Моссовета и МОИК[181].

Хрущев как-то заявил в 1936 г., перефразируя известную поговорку: «Скажи, что ты читаешь, и я скажу, кто ты такой»[182]. Было ли время у него самого расширять собственный культурный кругозор? Например, жене Хрущева требовалось много времени, чтобы добраться на работу. Пока трамвай шел от Дома правительства до Электрозаводской улицы, Нина Петровна знакомилась с литературными новинками. Таким образом она прочитала роман Н.А. Островского «Как закалялась сталь»[183].

У Никиты Сергеевича времени на чтение не было. В первой половине 1930-х этому мешали проблемы продовольственного снабжения столицы и, особенно, строительство метрополитена. Он вспоминал: «Собственно говоря, я 80 % своего времени отдавал тогда метрополитену. И на работу в горком, и с работы ходил через шахты метро»[184]. Должность первого секретаря Московского комитета партии свободного времени на чтение не прибавила. По воспоминаниям Хрущева, в одном из разговоров с председателем СНК Молотовым на вопрос, удается ли ему читать, он признавался: «Товарищ Молотов, очень мало»[185].

Неизвестно точно, какие книги прочитал Никита Сергеевич в 1930-е гг. На июньском пленуме 1957 г. он заявил, что «лет 25 тому назад» читал книгу американского экономиста Стюарта Чейза «Трагедия расточительства»[186]. В его выступлениях 1930-х гг. изредка встречаются отсылки и к современной литературе («вы, наверное, читали у [А.Н.] Толстого»), и к классической («читали ли басню Крылова»)[187]. В мемуарах единичны упоминания прочитанных художественных произведений. Например, о романе «Железный поток» А.С. Серафимовича Хрущев обмолвился: «Это была первая книга о Гражданской войне, которую я в свое время прочел»[188]. Читал он и роман Д.А. Фурманова «Чапаев»[189]. Книги были написаны в 1920-е гг. и, всего вероятнее, тогда же Хрущевым прочитаны. Мотивом к их прочтению могли стать описываемые события и деятели Гражданской войны, хорошо известные Никите Сергеевичу. В составе 9-й Кубанской армии, чей боевой путь описал Серафимович, Хрущев воевал. В ее политотделе, под началом комиссара Фурманова, он работал.

Отдельно стоит отметить рассказ В.К. Винниченко «Талисман», написанный еще в 1913 г. Его читали и Хрущев, и Каганович[190]. Возможно даже под влиянием Кагановича Никита Сергеевич прочитал это произведение. Обоим запомнился главный герой рассказа – тюремный староста еврей Пиня и его ответственное отношение к своей выборной должности. Именно с образом Пини ассоциировал себя Хрущев[191], вспоминая позднее о собственной работе секретарем партячейки московской Промакадемии.

Правда, если на книгу и удавалось найти время, не факт, что Никите Сергеевичу хватало терпения дочитать ее до конца. «Если хорошая книга, с удовольствием прочтешь – признавался в 1948 г. украинским деятелям культуры Хрущев – но вот произведение, которое критикуют, ты должен прочитать. Ты его в горло сунешь, а оно из горла. Ты себя насилуешь, а оно рвоту вызывает»[192]. Одна из таких книг, с которой требовалось ознакомиться по долгу службы, запомнилась ему надолго: «Помню, как-то нам была роздана в переводе книга Гитлера “Моя борьба”. Я тоже получил ее. Не помню, сколько страниц прочел, но осилить целиком не смог морально, хотя сейчас жалею о том. Я не мог тогда ее читать, потому что меня буквально выворачивало; не мог спокойно смотреть на такие бредни, мне стало противно, не хватило терпения, и я ее бросил, не дочитавши» [193].

Вспоминая работу в Москве 1930-х гг., Хрущев признавался, как медленно ему удавалось перестраиваться под столичные стандарты: «Я еще не порвал мысленно связь со своей былой профессией, считал, что партийная работа – выборная и что в любое время могу быть неизбранным, а тогда вернусь к основной своей деятельности – слесаря. Но постепенно я превращался в профессионального общественного и партийного работника»[194]. Высшее партийное руководство видело эти старания и изменения. Осенью 1936 г. Хрущева включили в число лекторов по курсу партийного строительства элитной Высшей школы парторганизаторов при ЦК ВКП(б)[195]. А в 1938 г. не кто иной, как Сталин вынес свой вердикт Хрущеву. На одном из совещаний вождь заявил: «Ни один класс не может удержать власть и руководить государством, если он не сумеет создать своей собственной интеллигенции, то есть людей, которые отошли от физического труда и живут умственным трудом». А затем привел неожиданный пример: «Товарищ Хрущев думает, что он до сих пор остается рабочим, а между тем он интеллигент (веселое оживление в зале). Он перестал быть рабочим, потому что живет интеллектом, работает головой, отошел от физического труда, вышел из среды рабочих»[196]. На тот момент Хрущев оставался, пожалуй, единственным из выдвиженцев Кагановича рабочим, избежавшим репрессий и вошедшим на правах кандидата в состав Политбюро.

2. Московский комитет ВКП(б): Н.С. Хрущев и Л.М. Каганович

Необычное определение личности и деятельности Кагановича дал в середине 1930-х гг. писатель Андрей Андреевич Платонов: «Наиболее ярким примером, образцом человечности, соединенной с творческой энергией, с беспрерывной работой по преобразованию людей и природы, с могучим собственным ростом – является Л.М. Каганович. В этом человеке лежит средоточие и прообраз действительно нового, действительно коммунистического человека – существа столь одаренного творческой душой, которое еще никогда не населяло землю и не действовало с такой быстротой и могуществом в пользу большинства людей»[197]. Именно благодаря знакомству с этим человеком, Хрущев мог попасть на работу в Москву.

Они познакомились еще в 1917 г., в период Февральской революции[198], а начали работать вместе с 1925 г. на Украине. За период 1925–1928 гг., когда Каганович занимал пост генерального секретаря ЦК КП(б)У, Никита Сергеевич последовательно сменил должности ответственного секретаря Петрово-Марьинского районного комитета (Сталинский округ), заведующего организационным отделом Сталинского окружного комитета, заместителя заведующего организационным отделом ЦК КП(б)У. Хрущев вспоминал, что в Киеве он считался близким к Кагановичу человеком и не скрывал – «это так действительно и было»[199].

Примерно через год после перехода Кагановича на работу в Москву секретарем ЦК ВКП(б) Хрущев также приехал в столицу – поступать в Промакадемию им. Сталина. Когда комиссия по набору отклонила кандидатуру Никиты Сергеевича, тот обратился за помощью к Кагановичу. Лазарь Моисеевич поддержал своего протеже, причем сделал это весьма оперативно. Он вспоминал: «В Промакадемии было больше всего хозяйственников, которых тоже частично принимали с льготами по экзаменам, и я, посоветовавшись с товарищами Куйбышевым и Молотовым, позвонил по телефону и просил принять товарища Хрущева в Промакадемию»[200]. Сухие факты протоколов дополняют эти сведения. 16 августа к заседанию Секретариата ЦК был составлен список тех, кто не прошел комиссию и апеллировал за поддержкой в ЦК. Список возглавил Никита Сергеевич Хрущев[201]. Через три дня, 19 августа, Оргбюро утвердило список из 12 человек, командируемых в Промакадемию в 1929 г. Открывался он опять фамилией Хрущева[202].

Именно Каганович как секретарь ЦК и МК ВКП(б) при перевыборах бюро ячейки Промакадемии выдвинул кандидатуру Хрущева на пост секретаря в 1930 г. Без поддержки Кагановича не смог бы Никита Сергеевич, быстро меняя должности секретарей Бауманского и Краснопресненского райкомов, стать сначала вторым (1932 г.), а потом и первым (1934 г.) секретарем МГК.

Работа в Московском комитете являлась этапной в карьере любого партийца. Если работник хорошо зарекомендовал себя перед начальством, он вполне мог уйти на повышение и сделать успешную карьеру. Хрущев был далеко не единственным, для кого работа в Московском комитете, благодаря поддержке Кагановича, стала этапной. Например, Георгий Максимилианович Маленков, Владимир Александрович Донской и Алексей Иванович Ангаров перешли отсюда на работу в аппарат ЦК ВКП(б); Николай Федорович Гикало возглавил ЦК КП(б) Белоруссии, Иван Петрович Носов – Ивановский обком, Михаил Ефимович Михайлов (Коцелененбоген) – Калининский обком; Григорий Наумович Каминский – народный комиссариат здравоохранения СССР.

Не был Хрущев и единственным работником с Украины, кого Л.М. Каганович выдвигал на значительные посты в Московском комитете партии. Выдвиженцем Лазаря Моисеевича, к примеру, был Натан Вениаминович Марголин (Марголин-Циганов), знакомый Кагановичу еще с дореволюционной поры, а потом долго работавший на Украине[203]. Алексей Алексеевич Волков, Семен Захарович Корытный, Демьян Сергеевич Коротченко, Михаил Федотович Постоловский, Вениамин Яковлевич Фурер – все они также работали на Украине и были выдвинуты при посредничестве Кагановича на руководящие посты в московской парторганизации. Некоторых, как, например, Н.В. Марголина, Никита Сергеевич знал еще с 1920-х гг., со времен работы в аппарате ЦК КП(б)У (в начале 1930-х гг. они вместе учились в Промакадемии).

Впрочем, работа в Москве имела и отрицательную сторону. Не показав требуемых обстановкой и руководством деловых качеств, не проявив политических способностей, любой партиец мог очутиться на периферии, в лучшем случае заняв формально равнозначную должность. Так случилось с заместителем председателя Моссовета, ровесником Хрущева, Тихоном Серафимовичем Хвесиным. Его сначала перевели в Саратовский край, а потом назначили на должность председателя исполнительного комитета Саратовского краевого совета. Причем Каганович в телеграмме на его имя решил нужным подчеркнуть: «Считаю это для тебя солидным выдвижением на самостоятельную работу, в надежде, что справишься с этим большим делом»[204]. Для секретаря Московского областного комитета Василия Егоровича Егорова перевод в систему Центросоюза оказался еще болезненнее. Едва получив выписку из решения Политбюро, он писал Кагановичу: «Значит, так надо и я, конечно, буду работать, как и подобает большевику. Жаль, что я не оправдал твоих надежд на меня и сильно подорвал к себе твое доверие. Постараюсь снова завоевать твое полное доверие упорной работой на новом деле» [205].

Состав бюро Московского комитета партии отражал значимость тех или иных руководителей, важность тех или иных организаций. К таковым, помимо секретарей комитета, относились председатели Моссовета и Мособлисполкома (МОИК), полномочный представитель (с лета 1934 г. – начальник управления) НКВД по области, представитель от Московского военного округа (МВО). Двое последних, при необходимости, могли использовать это положение для кадровой помощи своим ведомствам[206].

В воспоминаниях Никита Сергеевич упомянул некоторых людей, с которыми работал в Московском комитете в ту пору. Преимущественно все они были членами или кандидатами бюро городского или областного комитета партии. К таким относился второй секретарь МК ВКП(б) Натан Вениаминович Марголин (Марголин-Циганов) – старый знакомый Хрущева и друг Кагановича, который, по мнению Никиты Сергеевича, «был человеком проверенным и хорошо известным»[207]. Секретаря Калужского райкома Бориса Ефимовича Трейваса Хрущев характеризовал как очень дельного, хорошего и умного человека, который «работал очень хорошо, преданно, активно»[208]. Секретарь Ленинского райкома Москвы, а с 1936 г. секретарь МГК Семен Захарович Корытный заслужил оценку дельного человека, хорошего организатора и хорошего оратора[209]. Все эти трое вместе с Хрущевым работали в первой половине 1931 г. в Бауманском райкоме и делали вместе с ним карьеру.

Запомнил Хрущев и других партийных руководителей – вторых секретарей МГК Евгению Соломоновну Коган (с 1936 г. – заместитель председателя Моссовета) и Михаила Максимовича Кулькова. Первая, человек «исключительной честности и благородства», курировала вопросы культуры. Как утверждал Никита Сергеевич, именно благодаря содействию Коган его указание создать песню о Москве было успешно выполнено Покрассом [210]. Оценка второго, который до 1935 г. возглавлял ряд столичных райкомов, была более сдержанной – «не блиставший особыми качествами, но вполне честный и надежный», по мнению Хрущева [211]. С секретарем областного комитета партии Михаилом Ефимовичем Михайловым, который с 1935 г. возглавил Калининский обком, Хрущев дружил, считая его очень хорошим человеком и перспективным работником[212]. Секретарь Тульского горкома Яков Григорьевич Сойфер был охарактеризован комплиментарно, как «партийная совесть, кристальной честности человек»[213].

Не забыл Хрущев и о руководителях областной и городской исполнительной власти. Председателя Моссовета Николая Александровича Булганина он характеризовал как очень поверхностного, легковесного человека, хотя первоначально тот произвел на него очень хорошее впечатление[214]. Правда, председателю Мособлисполкома Николаю Алексеевичу Филатову, которого Хрущев знал очень хорошо, кроме внешности – «высокий, красивый мужчина, носивший маленькую французскую бородку», – не дал никакой характеристики[215].

Как же работал Московский комитет в это время? На одной из районных конференций 1931 г. Л.М. Каганович говорил: «А есть у нас брак в работе? Сколько угодно. В чем он выражается? В том, например: по плану ставят вопрос в президиуме Моссовета, в бюро райкома, в бюро обкома, в бюро ячейки, слушают доклад, доклад слушают час, потом четыре часа прения, потом иногда получаешь, что гора родила мышь, а иногда мышь родит город [так в тексте. Правильно: “гору”. – К. Л.] – огромную резолюцию. В результате что получается? Дела не получается, а пять часов ушло. Разве это не есть 50 % брака? (Аплодисменты). Или если напр[имер] начинается заседание в 10 утра, кончается в 1 час ночи, люди слушают доклад, все что полагается по штату, по всем порядкам: и звонок председателя, и синее сукно за столом, и чай с бутербродами, и речи о регламенте, и порядок дня – все есть, а дела от этого?»[216] Именно чашка чая превратилась со временем в символ кулуарных договоренностей между различными руководителями. В начале 1935 г., незадолго до своего ухода, на одном из совещаний Каганович предупреждал: «Панибратство в работе самое вредное, чаепитие в работе – самое вредное дело. На этакой фамильярности, взаимно амнистированном настроении, далеко не уйдешь – они ведут к тому, что потом работник, к которому относятся замечательно, любезно, гибнет, так как он не чувствует строгости и политического воспитания. У нас не семейки, а государство, мы отвечаем перед тысячами»[217]. А уже в 1937 г. М.Е. Михайлов, бывший секретарь МК, вспоминая об этих заседаниях, дал им соответствующую новому времени трактовку: «Человек, который работает без огня, человек, который политически отсиживается телом в своем учреждении, такой человек политически понемножку загнивает. Таков чаепитчик, с которым мы в Московской организации имели большую борьбу. Что это за категория такая? В Москве их так называли, товарищи, наверно, помнят. Чаепитчик – это человек, который потерял веру в наше дело, человек, который ни с кем не хочет ссориться, человек, который тратит на дело час, а на потеху все время. Это человек, который понемножку становится агентом врага»[218].

Долгое заседание могло иметь неожиданный результат, при возвращении на свое рабочее место тот же Л.М. Каганович говорил: «Вот, например, у меня в МК, в моем кабинете, была дверь как дверь, сидел я на заседании, прихожу после заседания в кабинет и не могу никак ее открыть. Вся дверь перекосилась»[219].

Спустя два года ситуация мало изменилась. Об этом свидетельствует письмо сотрудника аппарата ЦК В.М. Клементьева с описанием заседания секретариата московского комитета партии и поведения членов его бюро. Хрущев, на тот момент второй секретарь МГК, также участвовал в этом заседании. Клементьев писал: «Заседали вчера до 4-х часов утра, причем часа три сидели на вопросе о водоохранной зоне. На этом вопросе разгорелись страсти. После доклада т. Филатова выступил т. Каминский, говорил очень долго, но понять чего он хочет нельзя было и только когда начали принимать предложения, то выяснилось, что он против выговора фракции МОИКа (в частности упоминались тт. Дьячков, Болдырев, Штернберг и др.; т. Каминский очень горячо взял под свою защиту Дьячкова, заявляя что Дьячков выдавал разрешения на застройку с его ведома). На этой почве т. Каминский обменялся “любезностями” почти со всеми секретарями МК и с т. Филатовым, на что уж спокойный т. Гей и тот начал “горячиться”. С т. Рындиным у т. Каминского получился не совсем приятный диалог, вроде того, что когда т. Рындин сказал т. Каминскому “вот ты Григорий, как только тебя заденут ты сейчас же лезешь в пузырь”, на это т. Каминский ответил “если хочешь знать кто из нас пузырь, так пузырь это ты сам”. Т. Рындин вскипел и ответил, что он просто не находит слов для оценки этой выходки т. Каминского. Т. Каминский между прочим в пылу спора с т. Рындиным сказал что, мол, “это политика, я знаю эту политику”. В общем поспорили изрядно и не хорошо только то, что спор происходил в присутствии работников аппарата МК (на заседании остались зав[едующие] и заместители] зав[едующих] отделами МК)». Хотя решение по этому вопросу было принято, В.М. Клементьев, подводя итог, писал: «Не знаю, Лазарь Моисеевич, может быть я глубоко ошибаюсь, но мне кажется, что тт. не совсем поняли Ваше указание о самокритике, так как такая самокритика которая была вчера больше походит на ругань, чем на критику недостатков у того или иного товарища». Остается добавить, что и Хрущев поучаствовал в этих жарких обсуждениях – он «обвинял Мособлисполком в затяжке работы комиссии по “спутникам Москвы”, в задачу которой входит и водоохранная зона»[220].

Традиция долгих, порой малорезультативных, заседаний сохранилась в московской парторганизации и после смены партийного руководства. Например, осенью 1936 г. Московский комитет отмечал, что заседания бюро Каверинского райкома длятся от 7 до 14 часов и вместо делового обсуждения вопросов там происходят общие рассуждения. А в начале 1937 г. среди недостатков руководства Мытищинского райкома, помимо администрирования, была обозначена «заседательская суетня»[221].

Форма заседаний могла меняться в зависимости от поставленных задач и сроков их выполнения. Вот как вспоминал обсуждение плана реконструкции Москвы Н.С. Хрущев: «Если вам рассказать, как обсуждался этот вопрос, то надо прямо заметить, что это были не заседания, а буквально залегания. Если бы кто-нибудь случайно посмотрел в кабинет Лазаря Моисеевича, то был бы по меньшей мере удивлен. Лазарь Моисеевич, Булганин, Хрущев и др[угие] секретари лежат на полу, и Лазарь Моисеевич водит по карте и показывает, куда надо развивать город Москву. Это уже не заседание, а залегание»[222].

Как руководитель, Каганович поощрял в подчиненных инициативу, дисциплину, исполнительность. Его указания часто приобретали форму своеобразных афоризмов. Некоторые из них получали широкую известность благодаря пропагандистским кампаниям. Так, в ходе строительства метрополитена Лазарь Моисеевич, в одном из выступлений, обратил внимание на качество производимых работ. Пропаганда выделила из выступления Кагановича простой лозунг: «Чтобы нигде не капало», который быстро получил известность[223].

Другие указания столичным руководящим работникам были не менее афористичными и запоминающимися. Об этом свидетельствуют письма ряда секретарей райкомов того времени. Реплики секретаря МК и ЦК ВКП(б) вспоминались после промахов в работе. Например, в 1932 г., накануне празднования 7 ноября, секретариат Пролетарского райкома постановил организовать за счет предприятий и учреждений районную краснознаменную колонну в 120 знамен. После того, как об этом стало известно Л.М. Кагановичу, секретарь райкома поспешил написать небольшое покаянное письмо. Причем среди подчеркнутых важных мыслей автор выделил и высказывание Кагановича: «Лазарь Моисеевич! Поистине – век живи, век учись. Сгораю от стыда и позора за политический ляпсус и глупость о знаменах. Не пойму, как я по такому вопросу в спешке мозгами не шевелил и впал в административный восторг, как самый заправский бюрократ. Нет худа без добра. Честно заявляю, что из этого самого факта я сумею и для себя и для работы сделать ряд уроков. Прошу только, если можно, за этот ляпсус не трогать. Чертовски обидно, что я на деле проводя и в отношении к МК и РК Ваше замечание “МК это не МЭКа [Мекка. – К. Л.]”, допустил эту позорную глупость. Вывод – учиться надо. А я Л.М. на деле учусь и Ваши многие указания крепко помню. И. Гайдуль»[224].

Не отставали в цитировании своего лидера и другие работники московской парторганизации. Секретарь Октябрьского райкома в период партчистки 1933 г. также посчитал нужным выделить высказывания Лазаря Моисеевича, которыми он руководствовался в своей деятельности: «Что касается работы аппарата РК и вообще районного актива, то за эти 1 Н года работы я приложил все силы, чтобы приучить народ работать по Вашим указаниям: “не развалисто, а пружинисто”, “ночь не спать, когда в районе плохо”»[225]. Секретаря Замоскворецкого райкома, после тяжелого телефонного разговора с Кагановичем в 1934 г., вдохновила на целое письмо одна фраза Лазаря Моисеевича: «Поковыряй, нет ли чего-нибудь». Он же вспомнил и другую фразу Кагановича, которую услышал еще в бытность своей работы на Украине: «Эх, Л.М., до чего тяжелы эти слова для меня. Л.М., простите меня, но я никогда не забуду ваши слова, сказанные в 1929 году [так в тексте. – К. Л.] в ЦК КП(б)У мне: “Насрал так вычищай”»[226].

Но одно из выражений в разных вариациях Каганович использовал довольно широко, воспитывая провинциальных сотрудников. Об этом также свидетельствуют письма партийных работников. В письме секретаря Замоскворецкого райкома оно передано в такой редакции: «Это тебе не чухлома в Ср[едней] Азии, а Москва»[227]. В 1936 г. на это же выражение намекал в своем письме заместитель секретаря Октябрьского райкома В.И. Шебалдин. Жалуясь на неправильный, с его точки зрения, перевод на работу в аппарат МГК и фактическое понижение в должности, тот негодовал, вписывая некоторые слова поверх строки: «Это не хозяйственная организация, а партийная. Это делается не в Чухламе, а в пролетарской столице, в Москве»[228].

Неизвестно, с самого ли начала работы в Москве Хрущев рассматривался как преемник Кагановича. В августе 1932 г., когда Сталин хотел переместить Кагановича на Украину, тот был озабочен будущим Московской области: «Заботит меня, конечно, и Москва, кого сюда можно будет посадить, все-таки трудов порядочно вложено, но это уж тоже лично поговорим»[229]. Фамилию Хрущева, который недавно стал вторым секретарем МГК, Лазарь Моисеевич не упомянул. Скорее всего, тот пока не подходил на эту роль. Но даже если Хрущев и рассматривался как преемник, то Каганович не мог не учитывать мнения Сталина. А вождь не всегда поддерживал кадровые инициативы Лазаря Моисеевича. Например, когда в 1933 г. Каганович предложил несколько кандидатур на должность начальника строительства метрополитена, Сталин напротив фамилии первого заместителя Моссовета оставил уничижительную характеристику: «Дурак»[230].

Для Никиты Сергеевича то был период обучения административным навыкам. Спектр вопросов, которыми занимался Хрущев, был широк. За период с 1932 по 1935 г. Хрущев возглавлял в МГК минимум 7 различных комиссий. Большая часть из них касалась вопросов архитектурного оформления и городского хозяйства столицы[231]. Судя по протоколам бюро МК, к 1934 г. он имел опыт работы в комиссиях по редактированию постановлений бюро и записок в Политбюро, занимался подбором парткадров, курировал вопросы отдельных отраслей промышленности (Подмосковный бассейн). С 1935 г. Хрущев стал заниматься вопросами сельского хозяйства, докладывать о наиболее важных решениях Политбюро.

Каганович старался направлять деятельность второго секретаря МГК. Небольшое представление об этом дает их переписка первой половины 1930-х гг. Например, когда Каганович находился в отпуске, 5 сентября 1932 г. Хрущев среди прочего писал: «Решил побеспокоить со своей запиской о порядке заготовки овощей и фруктов в будущем году. Я думаю, что Вам не удалось [ее] прочесть перед отъездом как я Вам передал, по этому посылаю второй экземпляр. Прошу прочесть и если Вы одобряете, то “пару” слов напишите и я начну сейчас же действовать»[232]. После указаний Кагановича 14 сентября Хрущев сообщал: «Письмо твое получил, обрадовался, конечно, крепко. Все замечания к записке и дополнение внес, даже боюсь обвинения в плагиатстве. Сейчас примусь после одобрения более активно за это дело. Вчера 13/IX провели совещание членов бюро райкома о[б] усилении партмассовой работы, прошло неплохо, “покачали” людей. Это сильно затянули созыв по моей вине, признаться боялся я созывать такое ответственное совещание без тебя, но потом решился, так что ругани за затяжку то меня. Сейчас раскачку поведем в районах и [на] заводах»[233].

Не забывал Хрущев и о просителях, которых направлял к нему Каганович. Когда профессор С.С. Юдин, заведующий хирургическим отделением Института Склифософского, обратился к Кагановичу за помощью, чтобы получить разрешение выехать на конгресс хирургов во Францию, Лазарь Моисеевич поручил это дело Хрущеву. Никита Сергеевич выполнил поручение. Об этом Юдин сообщил в письме Кагановичу 21 сентября 1932 г., причем читающий выделил задание красным карандашом: «Вы поручили тов. Хрущеву согласовать все формальности с кем нужно и переговорить о деталях со мной. При крайней перегруженности делами, тов. Хрущев смог известить меня о своем телефонном разговоре с наркомом М.Ф. Владимирским только 18.IX. Я получил указание явиться к тов. Владимирскому и был принят им»[234]. И хотя, судя по дальнейшему изложению фактов, дело с выездом Юдина все равно затягивалось, свою задачу Никита Сергеевич выполнил.

В конце 1932 г., узнав о быстро набирающей инициативе о переименовании Сокольнического района в Кагановический, Лазарь Моисеевич поспешил обратиться к Хрущеву. Он даже не поленился переписать свои указания на обороте блокнотного листа с типографским бланком ЦК ВКП(б): «Никита Сергеевич! Я узнал, что разговоры о переименовании Сокольнич[еского] района в район им. Кагановича приняли широкий характер, вплоть до того, что об этом печатается в заводской газете “Красный богатырь”. Очень прошу тебя срочно вызвать районщиков, взгреть и предложить им приостановить это дело немедля. Вся эта штука совершенно не нужная и даже вредная. Добейся, пожалуйста, прекращения бузы. Л. Каганович. 7.XII.1932 г.»[235].

Строительство московского метрополитена дало возможность Хрущеву раскрыть и развить все свои способности. Всесоюзная стройка (что означало отдельную строку финансирования в бюджете СССР) имела помимо транспортного еще и военное значение, что гарантировало пристальное внимание к ней Сталина. В случае возникновения затруднений это позволяло Никите Сергеевичу связываться напрямую с различными наркоматами и руководителями обкомов. По многочисленным свидетельствам он часто посещал проблемные участки строительства (станции «Охотный ряд», «Красные ворота») и тщательно следил за графиком выполнения работ. Иной раз Никита Сергеевич мог сам предложить или поддержать рискованные технические предложения специалистов (строительство метрополитена глубокого залегания по предложению инженера В.Л. Маковского, постройка первой в мире трехсводчатой станции глубокого заложения инженером И.Д. Гоцеридзе). Вмешательство Никиты Сергеевича доходило даже до архитектурных проектов. Так, ознакомившись с проектом вестибюлей станции «Комсомольская», он внес изменения в ширину их площадок, лестниц, проходов. Как вспоминал начальник этого участка строительства: «До его посещения оставалась незамеченной, казалось бы, такая простая вещь, что, открывая двери выхода на улицу, пассажир слетал бы с лестницы, так как тут же за порогом шла лестница и проектом не была предусмотрена площадка»[236]. Если приехать на проблемный участок у Хрущева не было возможности, то он звонил. Фактически в 1934 г. он стал непосредственным координатором всех руководящих уровней этой всесоюзной стройки. Парторг строительства метрополитена К.Ф. Старостин свидетельствовал: «Кабинет тов. Хрущева превратился в кабинет одного из руководителей Метростроя, где и парторги, и начальники шахт, и инженеры, и отдельные бригадиры детально разрабатывают позиции для выполнения смелых, боевых заданий своего испытанного руководителя Л.М. Кагановича»[237]. Менее восторженным от постоянных вмешательств технически некомпетентного секретаря горкома оказался начальник Метростроя П.П. Ротерт. Секретные донесения НКВД передавали его высказывания, полные нескрываемого раздражения: «Хрущев ничего в этом деле и не хотел понимать, а понимал только одно, что “он должен конкретно руководить”. […] Как даю какое-нибудь распоряжение на шахте, приезжаю на весь день – сделано наоборот. Почему – оказывается был Хрущев и велел делать иначе»[238].

Став первым секретарем МГК, Хрущев продолжал советоваться с Кагановичем. В октябре 1934 г. он написал Лазарю Моисеевичу письмо по проблемам строительства метрополитена. Там, несмотря на многочисленные недоделки, в частности отставание по графику отделочных работ на станциях, ряд руководителей строительства (по мнению Хрущева, это были парторг строительства К.Ф. Старостин, начальник Метростроя П.П. Ротерт, заместитель начальника отдела электротяги и эксплуатации И.Е. Катцен) чрезмерно рекламировали пробный пуск поезда в печати. Никита Сергеевич предложил «не поднимать “шума”» и запросил указаний[239]. Каганович ответил быстро: «Твое письмо получил, очень удовлетворен твоим правильным подходом [к] ответственному участку. Однако, видимо, мещанам удалось пошуметь и повредить делу. Прошу тебя твердой рукой пресекать пустозвонную трескотню вокруг метро, которую сейчас будут раздувать присоседивающиеся [так в тексте. – К. Л.] мещане.

Прошу тебя взять крепко в оборот [начальника конторы отделочных работ И.Е.] Черкасского, этого туго поворачивающегося зазнайку, он может нам сорвать станции. Не ждите именно для ругани меня, пусть и Булганин тут не либеральничает за счет других, время не терпит. Если хотите, решайте вопрос и о Катцене, только надо его вызвать и открыто ему сказать. Привет. Каганович. Телеграмму можно показать товарищам» [240].

Первый секретарь Московского обкома ВКП(б) Каганович одновременно являлся секретарем ЦК партии. Основные силы его поглощала работа в ЦК, где он был фактически вторым секретарем, замещая Сталина. Даже переселение аппарата МК-МГК в 1933 г. с Большой Дмитровки на Старую площадь, поближе к аппарату ЦК, мало что изменило в распорядке дня этого человека. Времени на все по-прежнему не хватало даже при большом желании. Об этом свидетельствует одна из его записок членам бюро МГК, датированная еще 22 сентября 1933 г.: «Мне передали, что бюро МГК сегодня открылось на час двадцать минут позже обычного времени. Причиной этому будто бы было ожидание моего прихода. Если это так, то решительно протестую, так как сегодня, предвидя что я не менее важными делами, чем дела МГК, задержусь, я т. Хрущеву днем сказал, что, возможно сегодня, я на бюро не смогу быть, а через моего помощника т. Булушева я уже прямо сказал, что я, во всяком случае, надолго опоздаю. Как член бюро я поступил лояльно и заранее предупредил. Несмотря на это меня ставят в неловкое положение, которого я сам никогда бы не допустил, ибо я всегда всеми фибрами души против того, чтобы целое бюро ждало кого-либо из членов бюро, в том числе и меня. С коммунистическим приветом Л. Каганович»[241]. При такой занятости так или иначе вставал вопрос о преемнике. И в отличие от 1932 г. к концу 1934 г. такой человек имелся.

В своих воспоминаниях Хрущев не скрывал, что Лазарь Моисеевич хорошо относился и покровительствовал провинциальному партработнику[242]. Да и сам Никита Сергеевич признавался, что в то время доверял Кагановичу и уважал его [243]. Особо подчеркивались им организаторские способности Кагановича, его работоспособность и преданность Сталину[244]. Вместе со своим покровителем Никита Сергеевич с 1932 г. до середины 1935 г. выступал на Политбюро по группам вопросов о продовольственном снабжении Москвы[245], о строительстве метрополитена[246], о строительстве канала Москва-Волга[247], о разработке плана реконструкции Москвы[248].

Поэтому не вызывает удивления решение бюро Московского комитета от 27 октября 1934 г. перераспределить обязанности между его секретарями. Согласно постановлению за Кагановичем оставались бюро, особый сектор, отдел культуры и пропаганды (культпроп), а в ведение Хрущева передавался промышленно-транспортный отдел. Кроме того, Никита Сергеевич мог заменять в необходимых случаях Кагановича в бюро и культпропе, а также руководить и наблюдать вместе с секретарем МК М.Е. Михайловым за работой комсомола[249]. Таким образом, к концу 1934 г. Хрущев и фактически, и юридически заменял Лазаря Моисеевича по многим направлениям работы в московской парторганизации.

Убийство С.М. Кирова 1 декабря 1934 г. внесло свои коррективы в политическую линию партии и благоприятным образом сказалось на карьере Н.С. Хрущева. 27 февраля 1935 г. опросом членов Политбюро было решено вместо Кагановича, назначенного наркомом путей сообщения, «наметить первым секретарем Московского областного комитета ВКП(б) т. Хрущева Н.С.»[250]. На следующий день, 28 февраля, решение было утверждено опросом членов ЦК ВКП(б)[251]. 5 марта объединенное заседание бюро МК и МГК постановило предложить пленуму МК ВКП(б) избрать первым секретарем Н.С. Хрущева[252].

Внезапный перевод Кагановича с партийной работы на хозяйственную деятельность вызвал непонимание и кривотолки. 4 марта 1935 г. председатель Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС) Александр Яковлевич Аросев оставил в дневнике на сей счет краткую запись: «На днях Кагановича назначили НКПС. Все смущены»[253]. В столице ходили слухи, пытавшиеся толковать произошедшее по-своему: «т. Каганович назначен будто потому наркомом путей сообщения, что в Московской организации его не любят, что т. Каганович прослыл в Московской организации как карьерист, подхалим перед т. Сталиным» [254]. Новый глава московских большевиков также не всем нравился, особенно партийным деятелям с большим культурным уровнем или стажем. Еще 14 декабря 1931 г. инструктор горкома А.Г. Соловьев давал в дневнике такую характеристику Хрущеву: «Очень недалекий и ограниченный»[255]. А месяц спустя, он же, удивляясь быстрой карьере Никиты Сергеевича, писал: «Очень плохо учился в Промакадемии. […] Теперь второй секретарь, вместе с Кагановичем. Но удивительно недалекий и большой подхалим»[256]. Поработавший под непосредственным руководством Никиты Сергеевича начальник строительства метро П.П. Ротерт в близком кругу в сердцах заявлял, что ненавидит его[257]. В письме некоего В.И. Шилихина 1935 г., переправленном неизвестным с пометой на конверте «МК ВКП(б) лично Хрущеву», также сквозило недовольство новым руководителем Москвы. Об этом свидетельствовал фрагмент, где упоминался некий бывший председатель губисполкома, который «с 1904 г. в партии: раньше всех этих хрущевых и Ждановых вступил и теперь должен быть у них холуем»[258].

Критические оценки нового руководителя звучали даже от тех, кто входил в бюро Московского комитета. Редактор газеты «Рабочая Москва», кандидат в члены бюро МК ВКП(б) Л.И. Ковалев 29 марта 1935 г. в присутствии подчиненных бросил о Никите Сергеевиче фразу: «Тоже [мне,] секретарь МК. Дали секретаря». Дело получило огласку, квалифицировано как «возмутительный случай дискредитации т. Хрущева» и расследовано Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б). Уже 8 апреля руководитель группы печати КПК П.Н. Поспелов писал секретарю ЦК ВКП(б), по совместительству – председателю КПК, Н.И. Ежову: «Факт безобразного, антипартийного поведения Ковалева, в частности, попытки дискредитировать тов. Хрущева – в основном подтвердился». Николай Иванович, в свою очередь, поинтересовался у Л.М. Кагановича, как поступить в таком случае: «1) Стоит ли обсуждать это дело официально или ограничиться вызовом Ковалева и устным указанием; 2) Может быть, просто перебросить его из Москвы?»[259]. Возможно, из-за позиции Лазаря Моисеевича происшествие не имело для Ковалева весной 1935 г. зримых последствий – он оставался на своей должности вплоть до начала 1936 г.

Скрытые сомнения относительно нового назначения мог иметь и Хрущев. Одновременно с ним на пост второго секретаря Московского комитета партии выдвинулся Н.В. Марголин. Никита Сергеевич вспоминал, как однажды тот откровенно назвал принцип, по которому им делаются кадровые назначения: «Знаете ли, когда я работал в Мелитополе секретарем окружного комитета, то евреи были для работы, а украинцев я выдвигал для вида». Такое признание задело Никиту Сергеевича и очень ему не понравилось[260]. Можно даже допустить, что признание близкого друга Кагановича Никита Сергеевич мог спроецировать на самого себя – не был ли он сам выдвинут «для вида»? Осознавать себя сугубо декоративной фигурой, от которой ничего не зависело, такому деятельному и активному человеку, каким являлся Хрущев, было болезненно.

И действительно, новое назначение полностью не освободило Никиту Сергеевича от опеки предыдущего лидера Московского комитета. 10 марта 1935 г. Политбюро поручило «т. Кагановичу наблюдение за работой Московской и городской парторганизаций с тем, однако, чтобы эта работа т. Кагановича не проходила в ущерб работе в НКПС». Кроме того, новый нарком путей сообщения мог обращаться как секретарь ЦК к обкомам и крайкомам «за помощью и поддержкой по вопросам железнодорожного транспорта каждый раз, когда этого будет требовать обстановка»[261]. Столичный метрополитен, вопросы эксплуатации которого находились в ведении НКПС, являлся дополнительным поводом для контактов с московскими руководителями. Такое положение сохранялось все время, пока Каганович возглавлял железнодорожный транспорт – с марта 1935 г. по октябрь 1937 г., когда метрополитен на правах внутригородского транспорта был передан в ведение Моссовета[262].

Как видно из инцидента с Ковалевым, Лазарь Моисеевич держал в поле зрения текущую обстановку в московской парторганизации, по крайней мере в 1935 г. Но в чем заключалось наблюдение Кагановича для Хрущева? Каганович вспоминал, что после перехода на работу в НКПС «помогал ему советами» по сельскому хозяйству [263]. Судя по документам, это не единственное направление, где Лазарь Моисеевич помогал советом Хрущеву. Например, 3 июня 1935 г. Каганович направил новому главе Московского комитета (копии – остальным секретарям городского и областного комитетов, а также председателям исполнительных органов власти) письмо по вопросу о награждениях участников строительства метро. Аккуратные фразы не скрывали довольно требовательного тона: «Почему до сих пор не опубликован в газетах даже первый список награждаемых почетным знаком Моссовета строителей метро? Народная пословица говорит: “хороша ложка к обеду”. Нельзя создавать впечатления, что отличились только те, которые получили ордена. Отличились тысячи ударников. Они ждут. Время проходит. Прошу обсудить на секретариате МК и МГК вопрос и списки награждаемых знаком Моссовета и срок опубликования. Если нетрудно будет, прошу сообщить мне о вашем решении»[264]. Да и сам Хрущев продолжал согласовывать ряд документов со своим куратором. Так, 26 сентября 1935 г. он направил Кагановичу проект постановления бюро МК ВКП(б) о создании НИИ Московского городского хозяйства с небольшой сопроводительной запиской: «Л.М. Посылаю Вам проект о институте. Очень извеняюсь, за то, что несколько дней у меня задержался проек[т]. С прив[етом] Н. Хрущев». Познакомившись с проектом, Каганович дал отрицательный отзыв: «т. Хрущеву. Этот проект не подходит. Это не институт, а отдельные подсобные сектора при разных управлениях. Придется составить другой проект. Каганович»[265]. По свидетельству исследователя А.Н. Пономарева, подобных критических замечаний вместе с предложениями Кагановича, которые направлялись в адрес обкома, горкома и Моссовета, сохранилось много[266].

Советовался Хрущев со своим куратором по различным щекотливым вопросам. Например, когда в сентябре 1936 г. покончил с жизнью один из кандидатов в бюро МК ВКП(б), именно Каганович посоветовал Никите Сергеевичу разослать предсмертное письмо всем членам ЦК[267]. В октябре 1936 г. секретарь одного из райкомов Москвы попросил бывшего главу МК и секретаря ЦК ВКП(б) о переводе в провинцию. Ознакомившись с просьбой, тот оставил резолюцию, предназначенную Никите Сергеевичу: «лично. т. Хрущову без сообщ[ения] Дризулу, что я послал его письмо. Л. Каганович»[268]. Даже в мае 1937 г. Хрущев еще обращался за советом к Лазарю Моисеевичу – говорить или нет на партконференции о своих троцкистских шатаниях в 1920-е гг. Скорее всего, 1937 г. внес коррективы в неформальные отношения Кагановича и Хрущева. На фоне арестов многих украинских выдвиженцев Лазаря Моисеевича, оно, при желании, могло быть истолковано не лучшим образом. Однако решение Политбюро от 10 марта 1935 г. никто не отменял и контроль над московской организацией формально оставался за Кагановичем.

С уходом Хрущева из Москвы в 1938 г. оба деятеля продолжали встречаться на заседаниях Политбюро. Во второй половине 1940-х гг. им еще раз пришлось поработать вместе: Каганович был направлен Хрущеву в помощь на Украину. Даже после смерти Сталина Лазарь Моисеевич старался давать советы Никите Сергеевичу. По собственному признанию, он положительно оценил и поощрял активность Хрущева в вопросах внешней политики государства[269]. Это подтверждает черновик замечаний к докладу, присланному Никитой Сергеевичем. Каганович сделал ряд замечаний по отдельным пунктам, а по поводу одного из разделов высказался особо. Тщательно подбирая выражения, аккуратно вычеркивая одни и вписывая другие слова, он написал Хрущеву: «Что касается раздела “Некоторые принципиальные вопросы современного международного развития”, то я свои замечания высказал на заседании президиума ЦК. Надеюсь, что в той или иной форме и мере ты учтешь при окончательном редактировании… На президиуме я сказал, что я понимаю и согласен с[о] стремлением докладчика отразить новое и сделать нашу работу гибче для [одно слово неразборчиво, возможно: “привлечения”. – К. А] колеблющихся. При этом я также, как и ты, исходил из того, что мы руководствуемся одними и теми же положениями марксизма-ленинизма. В частности тем, что классики марксизма-ленинизма неоднократно подчеркивали, что их теория не догма, а руководство к действию и что поэтому необходимо подходить к явлениям общественной жизни творчески, а не догматически. Диалектически[й] материализм является теоретической основой марксизма-ленинизма, учит, что условия классовой борьбы пролетариата меняются. Поэтому, применяя основные принципы марксизма-ленинизма, необходимо учитывать изменившиеся условия. Однако при этом необходимо формулировать это новое очень четко и ясно, чтобы основные положения теории марксизма-ленинизма, составляющие его существо, не пострадали»[270]. Как видно из документа, Каганович не изменил своей привычке «к систематичности и даже к теоретизированию», на которую обратил внимание еще в 1930-е гг. Э. Кольман[271]. Однако Хрущеву, занявшему должность первого секретаря ЦК КПСС, советы бывшего наставника уже не требовались. В 1957 г. их пути окончательно разошлись.

3. Политбюро ЦК ВКП(б): Н.С. Хрущев и И.В. Сталин

В конце 1940-х гг., вернувшись опять на работу в Москву, Никита Сергеевич так выразил столичные преимущества: «Я прямо скажу, я всегда с завистью смотрю на годы, когда мне пришлось работать в Москве. Почему? Потому что, работая в Москве, работник получает такое преимущество, как ни в какой другой организации: он может видеть и чувствовать близость Центрального комитета партии. […] Отсюда исходят все директивы, все мысли и все направления. Здесь имеется возможность слышать чаще товарища Сталина и руководствоваться непосредственно его указаниями»[272]. Так, довольно кратко, Хрущев обозначил роль Политбюро (а именно оно скрывалось за расплывчатым определением «Центрального комитета партии») и И.В. Сталина в управлении СССР.

Реальные функции Политбюро выходили далеко за рамки сугубо партийных задач[273]. Именно этот партийный орган предопределял все основные направления развития страны (а также рассматривал массу сравнительно мелких и второстепенных проблем), выступал главным арбитром при разрешении ключевых межведомственных противоречий, непосредственно организовывал исполнение многих своих постановлений и старался держать под тщательным контролем всю систему власти. Значительное количество принципиальных решений и действий, формально исходивших от различных государственных органов (например, ЦИК СССР, СНК СССР, СТО СССР), на самом деле были результатом деятельности Политбюро. Обязательному утверждению Политбюро подлежали все сколько-нибудь важные инициативы партийных, государственных, комсомольских, профсоюзных и других инстанций. Даже его состав отражал значимость тех или иных органов управления власти.

До середины 1930-х гг. в состав Политбюро, помимо секретаря ЦК ВКП(б) Сталина, непременно входили глава правительства (В.М. Молотов) и некоторые из его заместителей (В.В. Куйбышев, Я.Э. Рудзутак, В.Я. Чубарь), руководители важнейших наркоматов (К.Е. Ворошилов, Г.К. Орджоникидзе, А.А. Андреев, А.И. Микоян), Центрального исполнительного комитета (М.И. Калинин), партийные руководители Московского, Ленинградского комитетов и секретарь ЦК КП(б) УССР (Л.М. Каганович, С.М. Киров, С.В. Косиор). Каждый из членов Политбюро, в соответствии с занимаемой должностью, активно защищал интересы возглавляемого им ведомства и своих сотрудников.

Вспоминая заседания Политбюро начала 1930-х гг., Хрущев говорил: «Я получил возможность бывать на этих заседаниях, когда стал членом Центрального Комитета, после XVII партийного съезда, состоявшегося в 1934 г.»[274]. Однако это утверждение не совсем точно. В протоколах заседаний Политбюро фамилия Хрущева впервые появилась в мае 1931 г., когда тот занимал должность секретаря Бауманского райкома партии. В период работы Никиты Сергеевича на должности второго секретаря МГК ВКП(б) (февраль 1932 – начало 1934 г.) его фамилия стала фигурировать в повестках протоколов Политбюро чаще. Практически все они касались проблем продовольственного снабжения и городского строительства.

С 20 февраля 1934 г. Хрущев стал регулярно присутствовать на заседаниях Политбюро в качестве члена ЦК. Он получил возможность знакомиться даже с секретными решениями Политбюро, изымаемыми из протоколов, рассылаемых по партийным организациям. Как говорил Никита Сергеевич: «Члены ЦК имели возможность, если того желали, свободно приходить на заседания Политбюро и сидеть там, то есть слушать, но не вмешиваясь в обсуждение вопросов. Это делалось для того, чтобы члены ЦК были в курсе жизни страны и деятельности Политбюро. Я лично этим правом часто пользовался, но не всегда, потому что не располагал временем»[275]. Списки присутствующих на заседаниях Политбюро позволяют уточнить эти слова.

Из 49 заседаний Политбюро, состоявшихся за период с 1934 по 1937 гг., Хрущев присутствовал на 39[276]. Несмотря на их постепенное сокращение (в 1934 г. – 20, в 1935 г. – 16, в 1936 г. – 9, в 1937 г. – 7) Никита Сергеевич всегда присутствовал на большинстве заседаний (на 13 – в 1934 г., на 13 – в 1935 г., на 8 – в 1936 г., на 5 – в 1937 г.).

В качестве первого секретаря МГК ВКП(б) и члена ЦК в период с 20 февраля 1934 г. по 5 марта 1935 г. Хрущев присутствовал на 15 из 19 заседаний Политбюро. Причем на трех из пропущенных в 1934 г. заседаний Никита Сергеевич отсутствовал в связи с предоставленным Политбюро долгосрочным отпуском [277]. С 5 марта 1935 г., когда Хрущев стал первым секретарем МК ВКП(б), до января 1938 г. из 30 заседаний Политбюро он присутствовал на 24. В течение 19341937 гг. фамилия Хрущева фигурировала в повестках протоколов Политбюро при обсуждении 31 вопроса.

Возможность знакомиться с засекреченными материалами ЦК Хрущев получил уже через год после приезда в Москву, во второй половине 1930 г. В то время Никита Сергеевич учился в Промакадемии и одновременно возглавлял ее партбюро. Когда бюро академии обратилось в секретариат ЦК с просьбой разрешить знакомиться с секретными материалами ЦК, просьба была удовлетворена[278]. А с мая 1931 г., заняв должность первого секретаря Бауманского райкома, Хрущев начал работать в комиссиях Политбюро.

Многочисленные комиссии, формируемые из членов Политбюро, а также прочих партийно-государственных и хозяйственных руководителей, являлись рабочими органами этой высшей партийной инстанции. Комиссии могли быть долговременными и кратковременными. Первые работали на постоянной основе в течение нескольких лет и курировали определенные направления партийно-государственного руководства (Комиссия по спецпереселенцам, Комиссия обороны, Комиссия по железнодорожному транспорту, Валютная комиссия и др.). Кратковременные комиссии создавались для разработки отдельных проектов решений на основе обсуждения той или иной проблемы на заседании Политбюро (затем эти проекты вносились на утверждение Политбюро), а также для проведения принятых решений в жизнь. Срок работы таких комиссий мог варьироваться от суток до нескольких месяцев. Решения, вырабатываемые комиссиями, утверждались затем на Политбюро.

С 1932 г., как только Никита Сергеевич вошел в руководящий состав Московского комитета партии, его стали чаще привлекать к работе в комиссиях Политбюро. Только за период 1932–1933 гг. он принял участие в работе 7 комиссий, которые были кратковременными. Представляя Москву и область в одиночку или вместе с главами исполнительной власти (Булганин, Филатов), Хрущев работал над проектами постановлений по вопросам продовольственного и строительного обеспечения[279]. Когда в конце 1934 – начале 1935 гг. Никита Сергеевич начал активно вмешиваться в проблемы технического руководства строительством метрополитена, Ротерт в одной из частных бесед напомнил о другой важной функции первого секретаря МГК: «Гораздо лучше было бы, если Хрущев почаще ездил не к нам, а в ЦК и Политбюро и подготовлял бы вторую очередь, а теперь, очевидно, наш проект второй очереди еще не успели просмотреть и мы стали перед фактом политического промаха – вторую очередь строить нет денег, а на одной первой очереди Москва ничего не выигрывает» [280].

К.Е. Ворошилов как-то сравнил положение с выделением средств за рубежом и в СССР: «Там за миллион какой-нибудь ломают копья, дерутся черт знает как. Драка идет в парламенте и все прочее. Вы посмотрите, что происходит у японцев в период обсуждения бюджета? Буквально кровопролитные бои, в буквальном смысле слова, а не в переносном»[281]. Кровопролитных боев в Политбюро не было, однако обсуждение вопросов финансирования здесь тоже могло проходить бурно. Столкновения происходили по поводу распределения материальных ресурсов, капитальных вложений, по поводу тех или иных решений, которые были выгодны одним ведомствам, но ущемляли интересы других. Хрущев однажды стал свидетелем того, как нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе едва не ударил наркома внешней торговли[282].

Наблюдая такие столкновения, едва ставший первым секретарем МГК, Никита Сергеевич чувствовал себя неуверенно. Каганович запомнил, как Хрущев делился с ним опасениями, что Молотов по вопросам капиталовложений и выделения материалов «будет подножки ставить»[283]. А отстаивать интересы Москвы ему пришлось буквально сразу после вступления в должность. Только весной 1934 г. Хрущев участвовал минимум в трех комиссиях Политбюро, связанных с выделением финансовых средств и материальных ресурсов Москве и области. По вопросу о дорожном строительстве у него возникли с Молотовым разногласия. Была создана комиссия под председательством К.Е. Ворошилова. Тот поддержал московское руководство и даже пытался заручиться поддержкой Сталина. В письме к вождю Климент Ефремович так описывал возникшую ситуацию: «Москвичи хотели сначала 1200, а затем 750 км дорог привести в порядок, а СНК отпустил им денег на 250 км, да и то денег не дали, а устроили какую-то волокиту с их выдачей и сорвали работу всей весны. […] Вообще ты, так мне казалось, дорожному делу уделил тогда серьезное внимание, и можно было ожидать, что [19]34 г. будет переломным в дорожном деле, и мы эту дорожную проблему начнем практически разрешать. К сожалению, предсовнаркома все сделал наоборот и будет впредь так поступать, пока твое активное вмешательство не даст определенного решительного направления вопроса». Судя по всему, Сталин поддержал Ворошилова. По итогам работы комиссии Политбюро все же приняло решение об увеличении капиталовложений на строительство шоссейных дорог [284].

Другой тип кратковременных комиссий, в состав которых Никита Сергеевич периодически включался, был связан с организацией различного рода мероприятий (комиссия по организации собрания, посвященного 50-летней годовщине Карла Маркса, комиссии по организации похорон П.И. Баранова, В.Р. Менжинского, С.М. Кирова, А.М. Горького)[285]. Как свидетельствовал Хрущев, похороны организовывались по типовой схеме, позволявшей комиссиям быстро обсуждать вопрос и вносить свои предложения[286].

Работа в комиссиях позволяла Никите Сергеевичу контактировать с руководителями разного уровня. То были партийные руководители областного и республиканского уровня (Эйхе Р.И., Носов И.П., Варейкис И.М., Хатаевич М.М.), наркомы и их заместители (Любимов И.Е., Ягода Г.Г., Гринько Г.Ф.). Однако главным все же оставалась возможность общаться с членами Политбюро. Работая в московском городском комитете партии, Хрущев мог учиться лишь у одного из них – Л.М. Кагановича. Заседания Политбюро расширили кругозор Никиты Сергеевича. Он получил возможность сравнивать наставника с другими членами Политбюро, даже более того – получать уроки руководства непосредственно от Сталина.

Практически с каждым из членов Политбюро Никита Сергеевич сталкивался по работе в комиссиях. В своих воспоминаниях, упоминая о некоторых, Хрущев дает по преимуществу скупые, отрывочные оценки. Таковы, например, воспоминания о Сергее Мироновиче Кирове, с которым Никита Сергеевич «не был близко знаком»[287], однако трижды мог сталкиваться по работе в комиссиях. Валериан Владимирович Куйбышев был охарактеризован как «уважаемый и влиятельный человек»[288]. Михаил Иванович Калинин запомнился Никите Сергеевичу своим выступлением на фабрике Трехгорной мануфактуры в начале 1930-х гг., когда ее рабочие забастовали и потребовали приезда всесоюзного старосты. И с Куйбышевым, и с Калининым Никита Сергеевич единожды работал в комиссиях. А вот со Станиславом Викентьевичем Косиором, секретарем ЦК КП(б) Украины, трудиться в комиссиях Хрущеву не пришлось. Поэтому оценка Косиора как человека приятного, мягкого и разумного[289], хотя и заслуживает внимания, но скорее должна быть отнесена к периоду 1928–1929 гг., времени работы Хрущева на Украине. Андрей Андреевич Андреев характеризовался Никитой Сергеевичем как «довольно сухой человек и формалист»[290]. С ним Хрущев работал в двух комиссиях в первой половине 1930-х гг., еще до того как Андреев стал членом Политбюро.

Каких-либо сведений, относящихся к работе Анастаса Ивановича Микояна периода 1930-х гг., Хрущев не дает вообще. Сам Анастас Иванович в мемуарах утверждает, что с Хрущевым они до 1953 г. (смерти Сталина) «близки никогда не были, хотя отношения были корректные и когда он был секретарем МК партии, и когда работал на Украине»[291]. Это подтверждает и Молотов[292]. Правда, в рабочем порядке их пути изредка пересекались. Они дважды работали в комиссиях, еще до избрания Микояна членом Политбюро, и дважды – после избрания. В 1936 г. они оба значились докладчиками на заседании Политбюро по вопросу «О плане производства сельскохозяйственных машин»[293]. Примером корректных отношений между ними может служить один незначительный факт. Будучи в 1936 г. за границей, Микоян в одном из своих писем Кагановичу передавал приветы ряду членов Политбюро и ЦК, не забыв при этом руководителей Москвы – Хрущева и Булганина[294]. Интересно также отметить, что присвоение имени Хрущева хлебозаводу № 5 Политбюро утвердило в 1936 г. одновременно с присвоением имени Микояна хлебозаводу № 11[295].

Характеристики других членов Политбюро были более развернутыми. С Серго Орджоникидзе Хрущев был знаком лучше. Никита Сергеевич встречался с ним не только в комиссиях Политбюро (трижды они работали вместе), решая в начале марта 1934 г. вопросы обеспечения Метростроя цветными металлами и в конце июня – начале июля 1935 г. проблемы текстильной промышленности[296]. От Орджоникидзе, как наркома тяжелой промышленности, зависели многие промышленные стройки Москвы, поставки того или иного строительного материала и оборудования. Поэтому как первый секретарь МГК и МК ВКП(б) Хрущев должен был часто улаживать возникающие при строительстве проблемы совместно с Орджоникидзе: по вопросу о вывозе из Москвы взрывоопасных химических заводов[297], вопросам строительства метрополитена[298] и новых мостов[299]. На совещании в ЦК ВКП(б) 14 декабря 1935 г. по вопросам строительства Хрущев даже вступил с наркомом в легкую перепалку, выясняя, кто должен отвечать за строительство в Москве коксогазового завода[300]. В воспоминаниях Никита Сергеевич несколько раз подчеркнул, что Орджоникидзе был человеком вспыльчивым[301], но «рыцарского склада характера», который пользовался большой популярностью и заслуженным уважением[302].

Власа Яковлевича Чубаря Хрущев характеризовал как простого и честного человека и отмечал, что, работая в Москве, «поддерживал с ним хорошие отношения»[303]. Хрущев встречался с Чубарем на заседаниях Политбюро, три раза выступая вместе с ним: в мае 1935 г. – по проблемам детской беспризорности[304], в ноябре 1935 г. – о плане производства сельскохозяйственных машин для 1936 г.[305], в июле 1936 г. – по сохранению и улучшению жилищного фонда в городах[306]. В 1935 г. они дважды работали в комиссиях Политбюро по выработке постановлений «О состоянии текстильной промышленности» и «О плане генеральной реконструкции г. Москвы».

Нормальные отношения у Хрущева сложились с председателем СНК В.М. Молотовым. В своих воспоминаниях Никита Сергеевич характеризовал его как очень честного, умного, смелого и принципиального человека. «Молотов хорошо относился ко мне, высоко оценивая мою деятельность и в Москве, и на Украине», – говорил Хрущев[307]. Вячеслав Михайлович мог позвонить первому секретарю МК и посоветоваться по вопросам кадровых назначений, пригласить обсудить архитектурные проекты. В комиссиях Политбюро они дважды работали вместе, согласовывая вопросы Метростроя и план Генеральной реконструкции г. Москвы.

Несколько особняком в воспоминаниях Никиты Сергеевича стоит фигура Климентия Ефремовича Ворошилова. Пожалуй, это единственный член Политбюро, ближайший соратник Сталина, о котором трудно найти какую-либо положительную характеристику. В подавляющем большинстве высказываний Хрущева о Ворошилове всегда проскальзывают пренебрежительность и сарказм. Наиболее полно такое отношение выражено Хрущевым в следующей фразе: «Ворошилов занимался представительством на парадах, на всяких маневрах и главным образом саморекламой»[308]. Неофициально Никита Сергеевич несколько раз после торжественных парадов обедал на кремлевской квартире Ворошилова в узком кругу высших партийных, государственных и хозяйственных деятелей[309]. Официально же они трижды работали в комиссиях Политбюро – в 1934 г. (по вопросу о дорожном строительстве) и в 1935 г. (по вопросам разработки проекта мероприятий о 4-й школе Фрунзенского района г. Москвы и выработке постановления «О плане генеральной реконструкции г. Москвы»).

Но центральной фигурой в Политбюро, которая определила и влияла на судьбу Хрущева многие годы, был лидер партии И.В. Сталин. Видеть Сталина Хрущеву приходилось и раньше. В 1925 г. в составе украинской делегации Никита Сергеевич участвовал в работе XVI съезда ВКП(б). Однако работать под непосредственным вниманием вождя Хрущев начал лишь в Москве. Теперь наблюдать Сталина Хрущев мог не только на партийных совещаниях, конференциях, съездах и даже заседаниях Политбюро. В отличие от других региональных лидеров близость к Политбюро и Сталину для Никиты Сергеевича выражалась буквально. Здание ЦК ВКП(б) располагалось по адресу Старая площадь, д. 4, а здание МК ВКП(б) с 1933 г. – Старая площадь, д. 6. Правда, заседания Политбюро проходили не здесь, а в кремлевском зале заседаний ЦК ВКП(б). Но усилия, которые затрачивал Хрущев, чтобы туда попасть, были куда меньшими, чем те, что требовались от других региональных лидеров. Ему не нужно было постоянно отправлять телеграммы, приезжать в Москву, иногда в отпуск, чтобы добиться срочного решения проблемы. Кроме того, посещая рабочий кабинет Сталина, Хрущев практически всегда мог встретить любого другого члена Политбюро.

Если внимательно проанализировать все высказывания о Сталине, относящиеся к периоду работы Хрущева в Москве, можно заметить более чем уважительное отношение Никиты Сергеевича к вождю. Говоря о Сталине, как руководителе страны и члене Политбюро, Хрущев подчеркивал: «Сталин действительно велик, я и сейчас это подтверждаю, и в своем окружении он был выше всех на много голов»[310]. Особенно Никита Сергеевич выделял в Сталине краткость выражений и четкость формулировок[311], что для человека, так и не окончившего Промакадемию, имело особое значение. Трудно поверить, но именно Хрущеву принадлежит такое признание, сделанное уже на пенсии: «Я отдаю здесь должное Сталину. До самой своей смерти, когда он диктовал или что-нибудь формулировал, то делал это очень четко и ясно. Сталинские формулировки понятны, кратки, доходчивы. Это был у него большой дар, в этом заключалась его огромная сила, которую нельзя у него ни отнять, ни принизить»[312]. Провинциальный партийный работник, стремительно выдвинувшийся наверх, был «буквально очарован Сталиным, его предупредительностью, его вниманием, его осведомленностью, его заботой, его обаятельностью и честно восхищался им» [313].

Как же Сталин относился к Хрущеву? Спустя много лет в воспоминаниях Никита Сергеевич заявлял: «Ко мне Сталин относился лучше, чем ко многим другим, с большим доверием, и в результате я не был подвергнут тому, что обрушилось на честнейших и вернейших членов нашей ленинской партии» [314]. Кроме того, Никита Сергеевич отмечал, что Сталин, несмотря ни на что, всегда относился к нему с уважением: «А его уважение ко мне выражалось в той поддержке, которую он мне оказывал»[315].

Расположение вождя Хрущев связывал с периодом своего руководства партячейкой Промакадемии. Тогда, при непосредственном участии Никиты Сергеевича, по обвинению в правом уклоне исключили многих слушателей. Одним из партгрупоргов ячейки на текстильном факультете была Надежда Сергеевна Аллилуева, жена Сталина. Хрущев об этом знал, когда ориентировал подчиненных, о чем впоследствии говорил откровенно: «Я при этом всегда как бы оглядывался: вот придет она домой и расскажет Сталину о моих словах»[316].

Определить, насколько рассказы Надежды Сергеевны могли влиять на мнение мужа, сложно. Известен факт, когда Аллилуева в 1929 г. написала Сталину в защиту заведующего отделом партийной жизни газеты «Правды» Л.И. Ковалева, уволенного за несогласованную с ЦК ВКП(б) публикацию материала. Вождь вмешался, высказался в пользу Ковалева «как абсолютно дисциплинированного члена партии» и потребовал выявить всех виновных. Однако вскоре Сталин изменил свое решение, о чем свидетельствуют протоколы Политбюро: 1 января 1930 г. оно согласилось с решением «Правды» освободить Ковалева от обязанностей заведующего отделом партийной жизни и члена редколлегии «Правды»[317].

Аллилуева действительно рассказывала Сталину о делах в Промакадемии[318] и вполне возможно, что получаемая от жены информация откладывалась в памяти вождя. Об этом свидетельствуют воспоминания Кагановича: «Помню, когда я потом обедал у него дома, Сталин спросил жену (она тогда тоже училась в Промакадемии): “Надя, это тот Хрущев из Промакадемии, о котором ты мне говорила как о хорошем работнике?” – “Да, – ответила она. – Он хороший работник”»[319]. Но, судя по истории с Ковалевым, представляется маловероятным, чтобы Сталин, принимая ответственные кадровые решения, исходил из информации, полученной от одного источника. Как бы то ни было Хрущев, вспоминая знакомство с Аллилуевой, говорил: «Полагаю, что именно это определило отношение ко мне Сталина не только тогда, но и позднее» [320].

Молотов, на глазах которого восходила звезда Хрущева в 1930-е гг., давал тому более прозаические объяснения: «Сталин увидел в нем кое-какие качества и хотел использовать. И использовал». Вячеслав Михайлович развил свою мысль: «Он [Сталин. – К. А.] его как практика ценил, – что он нюхает везде, старается кое-что узнать – Сталину такой человек нужен, чтоб он мог на него положиться более-менее»[321]. И думается, эта оценка ближе к истине.

Еще до того, как Хрущев начал занимать высокие руководящие должности в Московском комитете, его фамилия была известна Сталину. Их первая официальная встреча произошла 4 мая 1931 г. Именно тогда секретарь Бауманского райкома Хрущев, вместе с партбюро Промакадемии, впервые попал на прием к Сталину. Буквально за час до встречи делегация представила вождю письменные соображения по обучению слушателей. Никита Сергеевич все еще оставался членом партбюро академии и вполне мог участвовать в подготовке этого документа. Сталин внимательно ознакомился с документами, о чем свидетельствуют его пометы при прочтении и набросок замечаний по ряду пунктов. Один из пунктов привлек особое внимание вождя: «В осуществление лозунга об овладении большевиками техникой необходимо немедленно принять ряд практических мероприятий, обеспечивающих обязательное овладение к концу пятилетки минимумом технико-экономических знаний всем комсоставом промышленности». При прочтении, помимо подчеркиваний в тексте, Сталин несколько раз обвел этот абзац текста волнистыми линиями, а в левом поле от него сделал карандашом пометы: «Срок излишен», «NB»[322]. Таким образом, вождь отметил, хотя и не одобрил, проявленное членами партбюро рвение. Возможно, по итогам этой первой встречи свои оценки и выводы он сделал в отношении Хрущева.

Шесть дней спустя по инициативе Сталина Политбюро рассматривало вопрос о ситуации в ЦАГИ. По итогам заседания была создана специальная комиссия, куда был включен и Хрущев. 20 мая 1931 г. Политбюро утвердило проект постановления, подготовленный комиссией. Среди многих пунктов постановления один касался и лично Никиты Сергеевича. Директору ЦАГИ, совместно с представителями ОГПУ (Г.Е. Прокофьевым, И.Г. Александровым, М.И. Гаем), А.Е. Близниченко (Комиссия партийного контроля) и Н.С. Хрущевым, поручалось «укрепить руководящий и весь остальной состав ЦАГИ за счет удаления из ЦАГИ негодных как по деловым, так и по политическим качествам сотрудников, а также укрепления ЦАГИ новыми работниками». Все это требовалось провести за 3 месяца, «без объявления чистки»[323]. Однако выполнить это задание Хрущев не успел – в июле он уже стал секретарем Краснопресненского райкома.

И здесь Никита Сергеевич не остался без внимания вождя. Свидетельство тому – одно из писем Кагановича Сталину. Среди прочего, Лазарь Моисеевич не забыл упомянуть работу своего протеже: «Поставили мы вновь вопрос о борьбе с затовариванием. Как раз накануне ПБ Хрущев из Кр[асной] Пресни дал мне данные, что только на 12 предприятиях Кр[асной] Пресни залежи товаров достигают 6 Н миллионов рублей»[324].

По словам Никиты Сергеевича, в начале 1930-х гг. Сталин был «очень прост и доступен»: в случае возникновения каких-либо проблем у секретаря МГК и МК ВКП(б) вождь мог назначить время приема у себя в кабинете[325]. Эти слова интересно сопоставить с данными журналов записей посетителей кремлевского кабинета Сталина. За период с 1932 по 1934 гг. включительно Никита Сергеевич был на приеме у Сталина всего пять раз. Но едва Никита Сергеевич занял пост первого секретаря МК ВКП(б), количество посещений заметно увеличилось: в 1935 г. – 6 раз, в 1936 г. – 5 раз. Рекордное число – 21 посещение – приходится на 1937 г., составляя порядка 30 часов. Это сопоставимо с количеством посещений некоторых членов Политбюро – М.И. Калинина (20 посещений), С.В. Косиора (19 посещений) и не идет ни в какое сравнение с другими региональными руководителями – Л.П. Берией (2 посещения), Р.И. Эйхе (3 посещения)[326]. На фоне массовых чисток и репрессий на всех государственных уровнях решение любых, вызывающих хоть малейшее сомнение, вопросов целесообразнее было согласовывать напрямую со Сталиным. И здесь, как видно из журнала посещений, Хрущев сполна использовал привилегию лидера столичной партийной организации.

Кроме официальных встреч, со Сталиным Хрущев мог общаться и в неофициальной обстановке – в театре [327], на просмотре кинофильмов в Кремле. Иногда Сталин мог пригласить Хрущева персонально или вместе с Булганиным отобедать у него на квартире или даче[328]. По словам Никиты Сергеевича, в непринужденной обстановке вождь иной раз шутя называл его с Булганиным «отцами города»[329].

Однако неофициальность обстановки у вождя вовсе не означала, что здесь можно расслабиться. Хрущев вспоминал: «Когда Сталин шел в театр, он порой поручал позвонить мне, и я приезжал туда или один, или вместе с Булганиным. Обычно он приглашал нас, когда у него возникали какие-то вопросы, и он хотел, находясь в театре, там же обменяться мнениями по вопросам, которые чаще всего касались города Москвы»[330].

В любой момент Сталин мог поставить перед Хрущевым новую задачу. Например, 10 ноября 1935 г. Борис Захарович Шумяцкий, после просмотра вместе со Сталиным советских фильмов, пожаловался вождю на передачу помещений под драматические театры вместо кинотеатров. Сталин назвал такое положение дел безобразием. Он заявил: «Стоит кому-то сделать один более или менее сносный спектакль – как ему сейчас же суют здание». Немедленно был вызван Хрущев, которому Сталин дал указание вернуть ГУКФ все здания бывших кинотеатров, передать ряд новых, а также построить в 1936 г. один образцовый кинотеатр. Первый секретарь МК ВКП(б) вместе с Шумяцким и Калининым должен был подготовить окончательный вариант решения.

Хрущев отреагировал оперативно. Уже 14 ноября 1935 г. Политбюро рассмотрело вопрос «О кинотеатрах г. Москвы» и утвердило проект постановления[331]. А Никита Сергеевич решил пойти дальше и не ограничиваться столицей. 25 ноября бюро МК и МГК поручило вторым секретарям Москвы и области вместе с заведующим отделом культурно-просветительской работы представить через 10 дней предложения о расширении сети кинотеатров [332].

Не всегда Сталин оставался доволен деятельностью Никиты Сергеевича – это можно увидеть по его же воспоминаниям. Так, в 1932 г. Сталин охладил пыл Хрущева и призвал не хвастаться, когда тот впервые выступал на Политбюро по проблемам хлебных карточек[333]. А в 1935 г., сразу после трагической катастрофы самолета «Максим Горький», Сталин выместил на нем и председателе Моссовета свое негодование[334].

После убийства Кирова (декабрь 1934 г.) и смерти Куйбышева (январь 1935 г.) в феврале – марте 1935 г. Политбюро приняло решения, оформившие новый порядок в высших эшелонах партийной власти. Л.М. Каганович, который в течение многих лет являлся первым заместителем Сталина, председателем Комиссии партийного контроля (КПК) при ЦК, секретарем МК ВКП(б), был назначен наркомом путей сообщения. Новым председателем КПК стал Н.И. Ежов, а пост секретаря Московского обкома ВКП(б) получил Н.С. Хрущев. Хотя Каганович сохранил пост секретаря ЦК, но на А.А. Андреева, назначенного еще одним секретарем ЦК, и Ежова возлагалась работа Оргбюро, которое в партийной иерархии занимало второе после Политбюро место[335]. Таким образом Сталин решил ограничить влияние своего ближайшего соратника и начал выдвигать в высшие эшелоны власти новое поколение руководителей. Однако происходило это постепенно: ни Жданов, ни Хрущев после назначения их руководителями Ленинградского и Московского комитетов сразу членами Политбюро не стали[336].

* * *

Вспоминая свою работу в Москве, Хрущев подчеркивал одну важную особенность: «Я смотрел тогда глазами Центрального Комитета, то есть Сталина, и пересказывал те аргументы, которые слышал от Сталина»[337]. Чуткость Никиты Сергеевича к любым корректировкам политического курса страны во многом объяснялась его близостью к высшему партийному руководству. Умело пользуясь преимуществом регионального лидера, он приобрел навыки высшего партийного этикета. Кроме того, Никита Сергеевич всегда проявлял себя как активный, преданный вождю и беспощадный к разного рода оппозиции. Эти личные качества, а также последовательная политика Сталина на замену руководителей поколения старых большевиков новым поколением, приведшая в итоге к массовым репрессиям 1937–1938 гг., стали основной причиной дальнейшего восхождения Хрущева на политическом олимпе СССР.

II. Московский комитет партии под руководством Н.С. Хрущева

Штурмует Москва мировые высоты,

Москва для страны – боевой образец

По качеству

Всей большевистской работы,

Творимой мильонами

Рук и сердец.

А. Безыменский. «Большевикам Москвы»

Любая директива, которую отдавало Политбюро Московскому комитету, спускалась вниз по цепочке: обком – райкомы – парткомы. И территориально, и организационно московская парторганизация представляла собой довольно сложную систему. К 1935 г., моменту, когда Хрущев возглавил Московский областной комитет (МОК) партии, область насчитывала почти 160 тыс. км^2 и по размеру не уступала ряду тогдашних европейских государств (для сравнения: Болгария – 103 189 км^2, Чехословакия – 140 352 км^2, Греция -147 000 км^2). С приходом Хрущева областные границы уменьшились: часть московских территорий была включена в состав новообразованной Калининской области. Территория Московской области теперь составляла 121,7 тыс. км^2 и включала в себя 129 районов и две пригородные зоны[338].

Еще сложнее выглядела структура партийного управления областью. Каждый район относился либо к промышленной, либо к сельскохозяйственной категории. Членов партии и первичных партийных организаций в промышленных районах было больше, чем в сельских. Руководство осуществлялось через бюро, во главе с секретарем или первым секретарем. К началу 1935 г. в 50 райкомах и горкомах были установлены должности второго секретаря[339]. Партбюро пяти районов (Болоховский, Скопинский, Товарковский, Узловский, Щекинский) с 1934 г. непосредственно руководились специально созданным бюро Подмосковного угольного бассейна. Его секретарь, в свою очередь, входил в номенклатуру бюро МОК ВКП(б).

Отдельную, во многом самостоятельную от областного руководства, единицу с 1931 г. представлял Московский городской комитет (МГК). К 1935 г. он руководил десятью районными комитетами (Бауманский, Дзержинский, Кировский, Краснопресненский, Ленинский, Октябрьский, Пролетарский, Сокольнический, Сталинский, Фрунзенский). Любой московский район по количеству населения и предприятий был сопоставим с крупным промышленным центром. Каждый райком многомиллионного города насчитывал сотни первичных парторганизаций, действовавших в учреждениях, на предприятиях и т. д. Контролировать и руководить всеми ними было довольно сложно. Хрущев знал это по собственному опыту. В 1950-е гг. он признавался: «Я помню, когда я был секретарем Бауманского райкома партии в Москве, товарищ Каганович, который был тогда секретарем ЦК, вызвал меня и спросил: “Как Вы себя чувствуете в районе в московских условиях?” Я говорю – очень отвратительно, потому что имеется 300 с чем-то ячеек, там секретари избираются и переизбираются, я только регистрирую их и не могу личный контакт иметь с человеком, а если я не имею личного контакта, то я сам лично не могу влиять на эту организацию»[340].

Реплика Хрущева намекала на еще одну проблему любой крупной парторганизации – необходимость вести точный учет ее членов и тщательно фиксировать малейшие изменения. От каждого партруководителя этого требовало вышестоящее руководство, которое хотело иметь подробную актуальную информацию о кадровых возможностях той или иной парторганизации. Для московской парторганизации, в условиях частых мобилизаций коммунистов на различные кампании, нередких переводов на работу в другие регионы страны, эта проблема стояла остро всегда.

На работу с партийными кадрами так или иначе были ориентированы все отделы Московского комитета. Однако два из них – отдел руководящих партийных органов (ОРПО) и отдел культуры и пропаганды ленинизма (культпроп) занимались этим непосредственно. Из последнего отдела в 1935 г. были выделены еще 3 новых: отдел печати и издательств, отдел пропаганды и агитации (агитпроп), отдел школ, науки, научно-технических изобретений и открытий.

С 1935 г. власть все настойчивее стала проводить кампании по очистке партии от политически неугодных партийцев. Рамки этих процессов задавались центральным партийным аппаратом. Методы удаления из партии постепенно становились все жестче, а масштабы – все больше. Пик их пришелся на 1937 г. и завершился кардинальной сменой старых партийных руководителей новыми. Как глава Московского комитета партии Хрущев старался проводить все эти кампании в соответствии с вышестоящими директивами и нес за них ответственность.

1. Кампании по проверке и обмену партийных документов 1935–1936 гг

Московскую партийную организацию Хрущев возглавил накануне крупных кампаний по проверке и обмену партдокументов. Еще в октябре 1934 г. ЦК ВКП(б) предложил всем обкомам, крайкомам и ЦК нацкомпартий организовать в своих парторганизациях проверку порядка выдачи партбилетов и учетных карточек[341]. В московской парторганизации проверка прошла в ноябре – декабре 1934 г. И хотя ряд крупных недочетов были исправлены, проведенная позднее отделом руководящих парторганов (ОРПО) проверка 11 промышленных районов области показала, что серьезные недостатки в партийном делопроизводстве оставались. Об этом 29 марта 1935 г. подробно рассказал на заседании бюро МК заведующий ОРПО Д.М. Крымский. В Щелковском районе учетчик, допустивший злоупотребления в процессе выдачи партдокументов, был снят и исключен из партии. После него в районе сменилось еще два учетчика, в результате чего 84 партбилета были «неизвестно кому выданы». В Раменском, Кунцевском, Ухтомском, Истринском райкомах партийные документы хранились в проходных комнатах, ненадежных шкафах. В Красногорском райкоме партийный билет был выдан на основании временного удостоверения, действительного до 1 сентября 1933 г. Одним из решений бюро, принятым по итогам доклада Крымского, стало поручение возглавляемому им отделу организовать в районах систематический контроль за хранением и выдачей партдокументов [342].

13 мая 1935 г. ЦК ВКП(б) утвердил постановление о проведении проверки партийных документов у членов и кандидатов партии «с целью наведения порядка в партийном хозяйстве и очищения партии от чуждых элементов»[343]. 22 мая бюро Московского комитета утвердило порядок проведения этой кампании (сроки, ответственные лица, техническая организация процесса проверки). Особенно подробно оговаривались пункты, по которым требовалось выявлять несоответствия в партийных документах – билетах и учетных карточках.

Так, при проверке партбилетов полагалось:

– сверить по специальному справочнику, не аннулирован ли документ;

– сверить ФИО и год рождения с данными паспорта и воинскими документами;

– проверить наличие помарок, подчисток и других дефектов;

– проверить наличие печати и подлинной подписи секретаря парткома, сверить печать в партбилете с названием организации, выдавшей документ;

– сверить даты выдачи партбилета с партстажем;

– проверить наличие марок о прохождении чисток в 1929 и 1933 гг.;

– проверить уплаты членских взносов;

– проверить, содержится ли в порядке партбилет.

А проверка учетных карточек обязывала:

– сверить данные партбилета с указанными в учетной карточке (ФИО, год рождения, номер документа, партстаж);

– сверить данные об организации, выдавшей документы, в случае расхождения – установить причину;

– проверить правильность указанного социального положения, образования;

– установить факты пребывания в ВКП(б) или других партиях, причин выбытия;

– проверить данные о переходе с одной работы на другую, отметки о снятии и взятии на учет (этому пункту постановления предлагалось уделить особое внимание);

– уточнить на основании документов парторганов (районных, областных и центральных), а также личного опроса члена партии информацию об имеющихся партвзысканиях.

Все эти мероприятия должны были уложиться в сравнительно короткий промежуток времени: с 5 июня по 1 августа 1935 г. [344]

Недостатки партучета выявились практически сразу после начала кампании. Хрущев на активе московской парторганизации заявлял: «У нас наблюдается самое бесцеремонное, бесшабашное отношение отдельных членов партии к партийным документам. По отношению к таким членам партии мы должны применять самые суровые меры партвзысканий. Где уже тут говорить о бдительности, если член партии не научился беречь свой партийный билет!»[345]. Уже 16 июня руководитель ОРПО сообщил бюро МК, что проверено 25 % общего количества членов партии. Вместе с тем партийным руководителям было указано тщательнее проверять партдокументы, «не гонясь за количеством проверяемых, выявляя малейшие сомнения в подлинности партдокументов с тем, чтобы не оставить в рядах партии людей, обманным образом проникших в ряды партии» [346].

Сама проверка не подразумевала обязательного присутствия проверяемого члена партии, особенно, если он занимал руководящую должность. Например, кандидат в бюро Тульского горкома представитель от профсоюза Николай Иванович Лебедев вспоминал о проверке своего партийного билета специальной комиссией следующее: «Я сдал партийный билет и стал ожидать результат. Наконец меня пригласили к [председателю комиссии М.Ф.] Безухову, он вручил мне обратно билет со штампом и сказал: “У нас нет ничего порочащего вас, Николай Иванович”»[347]. Других членов партии отвлекали от работы. Например, по данным зарубежного историка В. Голдман, в столичном Фрунзенском районе партийцы вынуждены были стоять в очередях, чтобы пройти проверку документов[348]. Много времени и сил отнимала проверка личных дел тех, чьи документы вызывали подозрения. Тот же Лебедев о заседаниях Тульского горкома свидетельствовал: «Теперь бюро ГК заседало очень часто, разбирали и решали дела коммунистов, у которых комиссия задержала партбилеты. Заседали иногда всю ночь, до утра»[349].

К 1 августа 1935 г. было проверено 53 293 человека, что составило 83,2 % от общего количества членов партии районов области. За это время 416 партбилетов было отобрано и еще 2058 задержано для проверки данных. Поэтому, заслушав через два дня доклад Крымского о ходе кампании, бюро МК решило продлить ее до 1 сентября, а в некоторых промышленных районах (Туле, Орехове, Серпухове, Ногинске, Подольске, Мытищах) – до 15 сентября. Срок окончания проверки для московской парторганизации таким образом тоже сдвигался: по районам области – на 1 октября, по г. Москве – на 1 ноября[350].

Несмотря на все старания местных руководителей, результаты кампании не удовлетворили высшее партийное руководство. Проверка выявила массу недостатков в партийном хозяйстве. Из представленных в бюро Московского комитета итоговых документов о результатах проверки (актов проверки) фактически не было ни одного, не вызвавшего критики. Впрочем, не все из них утверждались сразу. Просьбы ряда областных райкомов (Михневский, Плавский, Путятинский, Боровский, Звенигородский) были отклонены до устранения недостатков. Для других парторганизаций дело оборачивалось серьезнее. Например, в Луховицком райкоме еще в ходе кампании был снят с работы секретарь, а в самой парторганизации инициирована проверка. В Болоховском, Крапивенском, Тарусском, Касимовском, Солнечногорском райкомах, а также Тульском горкоме результаты проверки партдокументов были вовсе отменены. В дополнение к этому бюро Касимовской, Солнечногорской, Тульской парторганизаций получили выговоры, а некоторых должностных лиц Московский комитет наказал персонально. Например, в Тульском горкоме заведующий культурно-пропагандистским отделом получил партвзыскание и был отстранен от проверки. Жестче обошлись с секретарем Солнечногорского райкома, который получил строгий выговор и был снят с работы.

Вопиющий случай, не лучшим образом характеризующий районную парторганизацию, произошел в Ухоловском районе – здесь пропал акт с результатами проверки партдокументов. За такую преступную халатность помощник районного секретаря был исключен из партии, а секретарю, за нарушение порядка пересылки секретных документов и несвоевременное сообщение в МК ВКП(б), объявлен выговор. Сам акт проверки был утвержден почти через два месяца после разбора инцидента на бюро Московского областного комитета [351].

Не выполнила кампания и другую задачу. Как следовало из официально оглашенных итогов кампании, всего из партийных рядов исключено: по Москве 9975 членов партии (7,5 % общего числа прошедших проверку), по области – 4597 (6,9 %)[352]. При этом количество исключенных оппозиционеров (троцкисты и зиновьевцы) составило порядка 1200 человек[353]. Арестованных оказалось еще меньше – 308 человек. Оглашая последнюю цифру в одном из выступлений, Хрущев назвал ее малой, недостаточной для такой крупной парторганизации, как московская [354].

Видимо поэтому, не закончив проверку партийных документов, пленум ЦК ВКП(б), проходивший 21 – 25 декабря 1935 г., постановил провести с 1 февраля по 1 мая 1936 г. обмен партийных документов всех членов партии и кандидатов. В резолюции пленума указывалось, что «при обмене партийных билетов партийные организации могут и не выдавать партийный билет кой-кому из членов партии, хотя бы и прошедших проверку партийных документов, если эти члены партии не оправдывают высокого звания членов партии». Вот почему всем партийным органам ставилась задача «освободиться от пассивных, не оправдывающих высокого звания члена партии людей, случайно попавших в ряды ВКП(б)»[355].

Чтобы подвести итоги кампании по проверке документов и разъяснить задачи новой кампании, бюро Московского комитета 26 января 1936 г. запланировало на 31 января пленум, куда помимо секретарей райкомов приглашались парткомы крупных предприятий и парторги колхозов[356]. Он открылся в срок, но растянулся на два дня. С большими речами выступили секретарь обкома Н.С. Хрущев – о задачах московской партийной организации и секретарь ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов, который, в частности, подробно разобрав все вопросы, связанные с предстоящим обменом партийных билетов, разъяснил, как следует подходить к разборам апелляций и что следует вкладывать в понятие «пассивный коммунист»[357].

Тот факт, что обмен партийных документов является новой чисткой, не скрывался от руководителей низового звена. «Правда» в одной из своих передовиц, незадолго до начала проверки партдокументов, отмечала: «Интересы партии требуют, чтобы ее аппарат был совершенным инструментом, чтобы он действовал безотказно»[358]. В другой своей передовице, уже после начала обмена, «Правда» заявляла: «Нелепо думать, что проверка уже решила все организационные вопросы и задачи укрепления боеспособности партийных организаций. Проверка была лишь началом совершенствования организационной практики партии, оттачивания ее оружия для новых исторических побед. Обмен является продолжением и завершением этой большой работы». Далее уточнялись цели кампании: «Нужно до конца разоблачать замаскировавшихся двурушников, троцкистов и все другие антисоветские элементы, у которых документы при проверке оказались “в полном порядке”». Определялись и задачи обмена: «Навести абсолютный порядок в нашем “партийном доме”, очистить большевистские ряды от укрывшихся врагов и двурушников, от разложившихся и пассивных элементов, активизировать всех коммунистов, все партийные организации – таковы основные задачи обмена»[359].

Накануне кампании в московской парторганизации произошли структурные и кадровые изменения. Главным из них стало районирование Москвы: 10 старых районов были преобразованы в 23 новых. Каждый районный комитет партии теперь возглавлял первый секретарь. В партийной номенклатуре всех столичных райкомов появилась должность второго секретаря. По области похожие изменения коснулись только г. Тулы, где в составе городского комитета появилось 5 райкомов. В Шатуре же, в границах района, был организован горком. В 25 областных райкомах вводились должности вторых секретарей. В партийных комитетах трех промышленных районов – Мытищинском, Рязанском и Калужском – были организованы отделы партийных кадров.

Отдельные изменения касались районных отделов культуры и пропаганды. В каждом столичном райкоме вместо него были организованы три отдела: отдел партпропаганды, агитации и печати, отдел школ и научных учреждений, отдел культурно-просветительской работы. В Туле было организовано два отдела: отдел партпропаганды, агитации и печати и отдел школ и культурно-просветительской работы. В 114 райкомах области и в бюро МК ВКП(б) Подмосковного бассейна была учреждена должность ответственного за культуру и пропаганду.

9 мая 1936 г. Оргбюро приняло к сведению доклад Хрущева, утвердило итоги проверки партдокументов в московской парторганизации, а заодно и все изменения в кадровой и структурной системе Московского комитета партии. Этим же решением Оргбюро разрешило МК ВКП(б) приступить к обмену партийных документов с 10 мая 1936 г. Под ответственность первого секретаря МК ВКП(б) Хрущева выдавалось 200 396 бланков партийных билетов, 45 936 кандидатских карточек нового образца вместе с соответствующим количеством бланков учетных и отчетных карточек[360]. Цифра не стала окончательной. В течение лета 1936 г. (т. е. в процессе обмена) Хрущев, по меньшей мере, еще дважды получал партийные документы для московской парторганизации[361]. То, что все партбилеты были израсходованы, объяснялось значительным количеством прибывших из других организаций членов партии, а также восстановленных при разборе апелляций[362].

11 мая на объединенном заседании бюро МК и МГК ВКП(б) был рассмотрен проект постановления[363] об обмене партдокументов. Проект в основном утвердили, а его доработку поручили заведующим отделами руководящих парторганов МОК и МГК Д.М. Крымскому и А.Н. Богомолову. Согласно постановлению, обмен партдокументов в партийных организациях столицы и области должен был начаться 15 мая 1936 г., закончиться – к 1 августа 1936 г. Секретари райкомов были обязаны по вопросам, поднимаемым коммунистами в процессе обмена партдокументов, как своей, так и партийной работы, «принимать немедленно либо решения, либо оперативные меры».

Обмен партийных документов в Москве начался 15 мая. Несмотря на расхождение с установленными пленумом сроками, «Правда» отметила: «Партийные организации столицы под руководством МК ВКП(б) во главе с руководителем московских большевиков тов. Н.С. Хрущевым проделали большую работу по подготовке к обмену партдокументов»[364]. Ориентируясь на указания сверху, московская парторганизация приступила к обмену документов.

Одним из первых 29 мая 1936 г. новый партбилет от Красногвардейского райкома получил И.В. Сталин. Месяц спустя, 27 июня 1936 г. Ленинградский райком выдал партбилет Н.С. Хрущеву[365]. Но столь быстрый для партийных лидеров обмен вовсе не означал скорого окончания кампании для остальных партийцев. По уже ставшей традицией, она тянулась дольше первоначально обозначенных сроков.

Ее итоги руководство московской парторганизации стало подводить осенью 1936 г. Согласно постановлению ЦК ВКП(б) «О ходе обмена партийных документов» бюро обкома должно было утверждать результаты обмена партийных документов по каждой районной и городской партийной организации в отдельности[366]. Следуя официальному указанию, бюро МК ВКП(б) приступило к этому в октябре 1936 г. и процесс занял несколько дней [367]. По каждому району заслушивались доклад секретаря и заключение отдела руководящих парторганов МК ВКП(б). Главным отличием обмена партдокументов от проверки 1935 г. стало утверждение всех без исключения представленных отчетов. Правда, в ряде случаев бюро посчитало нужным дать распоряжения по устранению недостатков в том или ином райкоме. Таким образом была отмечена неудовлетворительная работа 41 районного комитета.

Претензии в основном касались проблем, связанных с низким уровнем партийного делопроизводства. Например, в Волоколамском райкоме имелись расхождения записей в партдокументах с актом проверки у 62 членов партии, небрежные записи в акте выдачи и книге обмена (исправление без оговорок). Протоколы первичных парторганизаций здесь оформлялись тоже крайне небрежно и хранились плохо. В Калужском райкоме в ходе проверки ОРПО МК ВКП(б) обнаружил большое количество партдокументов с серьезными дефектами, небрежными и ошибочными записями (22 из них пришлось погасить при проверке на месте и 56 были погашены как дефектные и заменены новыми после проверки). Проверка в Ново-Деревенском райкоме выявила, что у четырех членов партии партдокументы подлежат погашению, а в 26 учетных карточках записи не отвечают требованиям инструкции ЦК ВКП(б) по заполнению партдокументов. Кроме того, сами решения райкома по вопросам обмена партдоку-ментов были записаны неряшливо и сформулированы «политически неграмотно». В Рузском райкоме было испорчено 9 комплектов новых документов. В Тепло-Огаревском районе новые партдокументы выдавались на руки коммунистам без приходования их в книгах учета в течение двух месяцев. Ухтомский райком представил в МК ВКП(б) 12 регистрационных бланков, не подписанных секретарем райкома П.И. Павловым, и допустил 533 ошибки при заполнении партдокументов. В Шаховском районе записи в новых партдоку-ментах расходились с записями в акте проверки: у 21 человека – по партстажу, у 10 человек – по году рождения и номеру партбилета, у 7 человек – по фамилии, имени и отчеству. Кроме того, здесь выявили различные дефекты в 93 документах членов и кандидатов партии. В Шацком райкоме 6 членов партии получили партбилеты нового образца, не расписавшись в акте выдачи документов.

В Орехово-Зуевском горкоме неудовлетворительным оказался партийный учет в первичных парторганизациях. К моменту окончания обмена партдокументов горком не мог найти 50 человек, прошедших проверку 1935 г., и даже разыскивал их через районную газету «Колотушка». Как потом выяснилось, из 50 человек 8 выехали из района, не снявшись с учета, 7 – умерли, а остальные работали в районе, но в горкоме и парткомах о них ничего не знали.

По ряду недостатков бюро Московского комитета направляло указания к исправлению. Причем указания могли даваться не только парторганизации в целом, но и персонально секретарям. Например, секретарей Больше-Коровинского и Крапивенского райкомов обязали лично знакомиться с решениями первичных парторганизаций с тем, чтобы своевременно исправить допущенные ими ошибки и реагировать на вопросы, выдвинутые этими организациями. Иногда состояние партийной работы в районе ставилось на контроль ОРПО МК, который должен был через определенное время (месяц, 20 дней) проверить работу райкомов (Донской, Куркинский, Мордвесский, Сафоновский, Сталиногорский).

Все протоколы обоих заседаний бюро МК ВКП(б), утверждавших итоги обмена партдокументов, заверялись вторым секретарем МК Н.В. Марголиным, хотя Н.С. Хрущев на них тоже присутствовал. Через несколько месяцев первый секретарь обкома доложил Оргбюро по итогам обмена в московской парторганизации. 8 февраля 1937 г. вместе с Ленинградской и Карельской парторганизациями результаты кампании были наконец утверждены[368].

Интересно отметить то, что не фиксировалось в официальных протоколах бюро Московского комитета, а именно: количество выявленных и исключенных из партии людей с оппозиционными взглядами (троцкисты, зиновьевцы). Итоги этой кампании дали примерно такой же, как и год назад при проверке, результат. Конкретные цифры Хрущев озвучил на пленуме ЦК партии 1937 г.: за время обмена московской парторганизацией было исключено 304, а после – еще 942 человека [369].

В рамках мероприятий по исправлению ошибок 25 января 1937 г. секретариат МК ВКП(б) принял решение созвать в 21 районе области общие партсобрания. На них должны были быть заслушаны отчеты райкомов и проведены выборы районного комитета вместе с ревизионной комиссией. Сроки проведения собраний райкомы должны были согласовать дополнительно с ОРПО МК ВКП(б)[370]. Все районы являлись сельскохозяйственными, в парторганизациях половины из них насчитывалось менее 200 членов.

Однако ситуация вскоре изменилась. 11 февраля 1937 г., разбирая вопрос состояния партийной работы в Боровском районе (одном из тех, где должны были состояться перевыборы), бюро МК решило проект постановления не принимать. Определились лишь с датой проведения общего районного партсобрания – 16 февраля, где секретарь райкома должен был выступить с отчетом. Перевыборные районные собрания, намеченные секретариатом МК, отложили, а вопрос о времени их проведения постановили решить дополнительно [371]. Начавшийся вслед за тем пленум ЦК изменил эти планы.

2. Поступок кандидата в бюро Московского комитета партии В.Я. Фурера и его последствия

Лето 1936 г., особенно август, всколыхнул партию. Одновременно с обменом партдокументов разворачивались аресты бывших активных оппозиционеров. Под знаком борьбы с внутренними врагами члены партии призывались к бдительности. Открытый судебный процесс над Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым 19 – 24 августа 1936 г. стал сигналом к ужесточению отношения ко всем политическим противникам. Партийные организации, вовремя не разоблачившие их вражеской деятельности, попали в щекотливое положение.

Столичная парторганизация не была здесь исключением. С одного из обвиняемых, заместителя председателя правления Госбанка СССР Григория Моисеевича Аркуса, незадолго до ареста, бюро Коминтерновского райкома ВКП(б) сняло два строгих партвзыскания и выдало новый партбилет. 16 августа секретариат МК и МГК ВКП(б) указал бюро райкома на «политическую близорукость и притупление большевистской бдительности» при разборе дела Аркуса, а его секретарю был объявлен строгий выговор[372]. Спустя несколько дней на собрании партактива Хрущев, рассказывая об этом случае, объяснял решение секретариата: «Товарищи, когда мы вызывали в Московский комитет секретарей тт. Савостьянова, Рутеса, мы объявили выговор тов. Савостьянову. Сам не умеешь разобраться, имей догадку, простую догадку, позвони в МК партии»[373].

На том же собрании Никита Сергеевич высказался об отношении к врагам партии. Он заявил: «Нельзя быть на квартире у врага, разговаривать с ним, пить с ним чай и не услышать нотки контрреволюции. Если он маскируется, то какой же это большевик, если он встречается с ним и не может обнаружить эти нотки. Это – потеря классовой бдительности, это – обывательщина»[374]. Однако даже такая позиция Хрущева расценивалась некоторыми рядовыми членами партии как недостаточно жесткая. Некий Г. Ваненко в своем письме к В.М. Молотову 6 сентября 1936 г. размышлял: «Троцкизм – враг коварный и упорный. Бороться с ним надо умно, тонко и беспощадно. Никаких авторитетов слушать не надо. Московскую организацию надо очистить от троцкизма и троцкистов. Тов[арищу] Хрущеву надо дать большие полномочия в разгроме троцкистского гнезда в Москве, чтобы он выгонял их не стесняясь, не оглядываясь ни на кого и ни на что. А то и тов[арищ] Хрущев побаивается громить троцкистов. Кого-то боится, что ли? Тов[арищ] Сталин должен дать ему лично эту установку»[375].

Но была и другая точка зрения на происходящее. Состояние партии, настроения отдельных партийцев попытался донести до Сталина Г.К. Орджоникидзе. В письме от 7 сентября 1936 г. он отмечал: «Сейчас в партии идет довольно сильная трепка нервов: люди не знают, можно верить или нет тому или другому бывшему троцкисту или зиновьевцу. Их не так мало в партии. Некоторые считают, что надо вышибить из партии всех бывших, но это неразумно и нельзя делать, а присмотреться, разобраться – не всегда хватает у наших людей терпения и умения»[376]. Удивительным образом мысли члена Политбюро совпали с тревогами заведующего агитмассовым отделом МК и МГК ВКП(б) Вениамина Яковлевича Фурера.

Свой карьерный рост Фурер начал в УССР, занимая различные партийные должности. В конце 1920-х гг. по линии Коминтерна работал за границей, был в Германии. Этапной для Вениамина Яковлевича стала работа секретарем Горловского горкома Донецкой области. Комплекс мер, поднявших социальный статус и улучшивших материальное положение шахтеров, а также работы по благоустройству Горловки, вывели Фурера в ряд молодых перспективных руководителей. Даже внешне он мог олицетворять собой образ нового поколения управленцев. «Высокий, хорошо сложенный, с веселыми светлыми глазами и белокурой головой» – такой запомнилась внешность Фурера жене писателя И.Э. Бабеля[377]. На февральском съезде партии 1934 г. он получил право выступить с отчетом о проделанной в Горловском районе работе[378]. Позднее в свет вышла написанная им книга «Новая Горловка», пропагандирующая его опыт работы на посту секретаря райкома[379]. Фурер стал образцом для других руководителей. Его деятельность была по достоинству оценена партийным руководством страны. В декабре 1934 г. Политбюро утвердило решение пленума Донецкого обкома о включении секретаря Горловского горкома Фурера в состав бюро обкома[380]. А уже в 1935 г. Фурера перевели в Москву, сделав сперва заведующим агитмассовым отделом, а после его реорганизации – заведующим отделом культурно-просветительской работы МК и МГК ВКП(б). Перевод организовал секретарь ЦК Л.М. Каганович, пожелавший иметь способного руководителя в передовой партийной организации страны. И здесь Вениамин Яковлевич, по мнению Хрущева, «хорошо развернулся»[381].

Новый заведующий умел находить общий язык с творческой интеллигенцией. Еще работая на Украине, он общался с такими поэтами и писателями, как В.В. Маяковский[382], М.Н. Яловой (Юлиан Шпола)[383], И.Э. Бабель[384]. В рамках своих полномочий – агитмассовый отдел контролировал творческие организации (театры, кино, музеи, московский областной союз художников, союз советских писателей и т. д.) – Фурер занимался вопросами культурно-просветительными (а точнее, пропагандистскими). К таковым, главным образом, относилась организация разного рода мероприятий, приуроченных к тем или иным событиям. События могли быть как общесоюзного масштаба (например, Международный юношеский день, годовщина Октябрьской революции), так и внутриобластного уровня (районные праздники урожая, областные эстафеты художественной самодеятельности и т. п.). Хрущев высоко оценивал деловые качества Фурера: «Он был очень хорошим организатором, хорошим пропагандистом и хорошим рекламщиком, умел подать материал, сделать хорошую рекламу»[385].

Особое внимание Фурер уделял вопросам театра и развития самодеятельности. На заседаниях секретариата МК и МГК он поднимал вопросы организации «областного и городского дома самодеятельного искусства», домов самодеятельности, театров Сталинского и Бауманского районов [386]. Благодаря его активному участию в Москве возник театр народного творчества. С другой стороны, как партийный функционер в искусстве он безжалостно проводил политику партии. Например, Е.С. Булгакова приписывала Фуреру инициативу запретить уже готовый спектакль «Иван Васильевич», поставленный по пьесе ее мужа М.А. Булгакова[387]. Жена театрального режиссера В.Э. Мейерхольда, актриса З.Н. Райх, также считала Фурера виновным в травле мастера, развернутой весной 1936 г.[388]

В начале сентября 1936 г. Фуреру представилась возможность сделать следующий шаг в карьере. 10 сентября 1936 г. Оргбюро приняло постановление о Всесоюзном комитете по радиовещанию при СНК СССР. Один из пунктов предлагал отделу культпросветработы ЦК в декадный срок представить на утверждение список руководящих работников, посылаемых на работу на радио[389]. Фуреру предложили руководящую должность во Всесоюзном комитете по радиовещанию. Хрущев вспоминал, что ему звонил председатель СНК В.М. Молотов, консультируясь насчет кандидатуры Фурера. Секретарь МК ВКП(б) не хотел отпускать хорошего сотрудника, но вопрос казался уже предрешенным[390].

У самого Фурера все происходящее вызывало тревогу. Арестовывались люди, с которыми он когда-то работал и общался. Одним из них был управляющий трестом «Кокс» Владимир Федорович Логинов, арестованный 29 июля 1936 г. М.Н. Лившиц-Троицкая вспоминала о последней встрече с Фурером и его состоянии: «Последний раз я видела Фурера в Сочи в августе 1936 года. Помню разговор, который произошел в машине. Мы ехали к Яну Гамарнику. В машине были Лившиц, Фурер, Шелехес и я. Фурер всю дорогу говорил об арестах на Украине. Было видно, что его это мучило в том отношении, что он не верил целиком в виновность арестованных. Он все время говорил [далее автор зачеркнула: “и думал”. – К. Л.] о причинах, заставивших их идти в террор»[391].

В начале сентября 1936 г. аресты людей, с которыми ранее работал Фурер, продолжились: 3 сентября – Михаил Васильевич Михайлик, 5 сентября – Михаил Маркович Киллерог. Примерно в это время Я.А. Лившиц при встрече сообщил Фуреру, что на него (Лившица) имеются показания. М.Н. Лившиц-Троицкая свидетельствовала: «После Сочи я Фурера не видела. Он к нам не заходил. Я только знала, что Лившиц ему рассказал, кажется 7 сентября, о показаниях троцкистов на него. Я с Лившицем даже считали, что Фурер не хочет к нам прийти, потому что переменил отношение к нам, как это произошло со всеми, после начавшейся истории с Лившицем» [392].

Собственное душевное состояние на тот момент Фурер описывал так: «Мне стало казаться, что любая из этих гадин, стараясь выпутаться и вконец изолгавшись, может выпустить и на меня несколько капелек бешеной слюны. Когда при все новых и новых разоблачениях в измене людей, которые дышали с нами вместе одним воздухом, я слышу печальные возгласы товарищей – “больше никому нельзя верить” – я содрогаюсь. Ведь вот где-нибудь, кто-нибудь кинет на меня тень подозрения, и мое партийное имя будет запятнано. […] Именно теперь, когда мне оказали новые знаки доверия, предложили важную работу в радиокомитете, я понял, что не переживу самого мельчайшего недоверия, если ложь врагов его вызовет» [393].

Однако в рутине партийного делопроизводства страдания и страхи Фурера не были заметны. 5 сентября 1936 г. секретариат МК ВКП(б) утвердил организационный комитет 2-й областной выставки народного самодеятельного изобразительного искусства под председательством Фурера. 10 сентября секретариат МК и МГК рассмотрел вопрос о проведении областной и городской конференции Осоавиахима. Одним из инициаторов рассмотрения был Фурер[394]. 15 сентября бюро МК включило его в комиссию по подготовке и проведению празднования XIX годовщины Великой Октябрьской революции[395]. Как вспоминал Хрущев, Фурер попросил несколько дней на подготовку и уехал в дом отдыха[396].

Новость о самоубийстве Фурера и оставленное им письмо произвели эффект разорвавшейся бомбы. Много позднее Хрущев делился собственными впечатлениями: «Вдруг мне сообщают, что он застрелился. Я был удивлен. Как такой жизнерадостный, активный человек, молодой, здоровый, задорный, и вдруг окончил жизнь самоубийством?»[397] Очень эмоционально переживал смерть товарища другой член бюро МК М.Ф. Постоловский. М.Н. Лившиц-Троицкая свидетельствовала: «После смерти Фурера к нам заехал Постоловский, рассказал нам о настроениях и разговорах Фурера и расплакался, что может быть [о]н виноват, что не уберег человека. Пробыл он минут 20–30 всего и уехал»[398]. Куратор московской парторганизации Каганович, по словам Хрущева, также был шокирован произошедшим: «Он плакал, просто рыдал, читая. Прочел и долго не мог успокоиться. Как это так, Фурер застрелился?»[399]. Несмотря на самоубийство, похороны соратника организовала московская парторганизация.

Долгое время о содержании письма можно было судить только по воспоминаниям Н.С. Хрущева[400]. Следует отдать должное памяти Никиты Сергеевича: он запомнил общий стиль документа («человек исповедался перед смертью»), обращение непосредственно к лидеру партии И.В. Сталину («О Сталине он говорил там тепло»), даже одну из упомянутых в письме фамилий – заместителя наркома путей сообщения Я.А. Лившица («Автор очень расхваливал Лившица, что это честный человек, твердо стоит на партийных позициях, он не троцкист»). Удивительно, но ему удалось передать даже смысл письма – правда, с собственными вольными трактовками – тот смысл, который увидели официальные власти в 1936 г.: «Одним словом, в вежливой форме, не оскорбительной (потому что Сталину пишет) он хотел подействовать на Сталина, чтобы тот изменил свою точку зрения и прекратил массовые аресты. Фурер считал, что арестовывают честных людей. Автор заканчивал тем, что решается на самоубийство, так как не может примириться с арестами и казнями невинных людей»[401].

По инициативе Кагановича Хрущев разослал копии письма членам ЦК ВКП(б) с краткой сопроводительной запиской: «Сообщаю, что 16 сентября покончил жизнь самоубийством заведующий культпросветотделом МК и МГК ВКП(б) кандидат в члены бюро МК ВКП(б) – тов. Фурер В.Я.». Ознакомившись с полученными бумагами, член Политбюро нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов оставил на записке Хрущева довольно эмоциональную резолюцию: «Какое безобразие, какая глупая “шутка”, черт знает что такое!!» [402]

Сталин, которому, собственно, и адресовалось письмо, высказался не сразу. На тот момент он проводил свой отпуск в Сочи. Самоубийцы не находили у него оправданий. В личной жизни он пережил самоубийство жены, а также попытку самоубийства сына Якова. Смерть жены переживалась Сталиным долго и тяжело[403]. Эта личная трагедия пришлась на один из сложнейших периодов его политической карьеры, 1932 г., к тому же на дни официальных торжеств по случаю 15-летия Октябрьской революции. Происходящие время от времени самоубийства партийных руководителей с годами он начал воспринимать как ничем не оправдываемые слабость, трусость, шантаж и предательство.

Поступок Фурера, на фоне нараставшей в стране подозрительности, вполне укладывался в определенную схему. Его самоубийство произошло почти через месяц после самоубийства М.П. Томского. Как и в случае Томского, было оставлено письмо, адресованное Сталину. По странному совпадению в день самоубийства Фурера его друг Я.А. Лившиц тоже направил на имя Сталина и Кагановича письмо. В нем Лившиц пытался доказать свою непричастность к вредительской деятельности и уверял в отсутствии каких-либо оппозиционных колебаний после 1927 г.[404] Официальная реакция на письмо последовала спустя несколько дней. 29 сентября 1936 г. Политбюро опросом утвердило директиву об отношении к «контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам». Документ явно отражал

позицию вождя. Согласно нему, все бывшие оппозиционеры теперь рассматривались как разведчики, шпионы, диверсанты и вредители. «В связи с этим – делался заключительный вывод – необходима расправа с троцкистско-зиновьевскими мерзавцами, охватывающая не только арестованных, следствие по делу которых уже закончено, и не только подследственных […], дела которых еще не закончены, но и тех, которые были раньше высланы»[405].

После размышлений 10 октября вождь, наконец, сформулировал личное отношение и к произошедшему в Московском комитете инциденту. Неофициально Хрущев мог узнать о нем уже 11 октября, на заседании Политбюро от Кагановича или Ежова. Официально же точка зрения вождя была доведена до Хрущева 25 октября, после возвращения из отпуска: «Письмо Фурера путанное и вызывает сомнения на счет искренности автора. Самоубийство Фурера непонятно и необъяснимо, если Фурер был верным сыном партии. И наоборот: оно вполне объяснимо, если предположить, что у Фурера были грехи в отношении партии, возможность обнаружения которых его и довела его [так в тексте. – К. Л.] до самоубийства»[406].

На сохранившемся в личном архиве Сталина подлиннике письма Фурера никаких помет при прочтении не имеется. Но представить, на что мог обратить внимание вождь, помогает копия письма, направленная его близкому соратнику и коллеге по Политбюро К.Е. Ворошилову. Пометы, сделанные по ходу чтения красным и синим карандашами, позволяют выделить из письма ту информацию, которая привела Сталина к соответствующим выводам. Внимание читателя (или читателей) привлекло несколько вещей:

1) Когда начались переживания Фурера и с чем они связывались («События последних месяцев глубоко взволновали меня, как и каждого большевика, но только в эти последние дни я заболел манией подозрительности»; «в свете последних событий, малейший ущерб в доверии может все заслонить»; «А если он действительно враг, […] тогда ведь ему […] ничего не стоит, изворачиваясь, оболгать людей, которых он столько лет обманывал»; «Товарищи, ну разве после всех злодеяний многого стоит для такого человека набросить подозрение на других»).

2) Характер отношений Фурера с уже арестованными М.В. Михайликом («Я с ним, бывало, выпивал, шутил, делился радостями своей работы»), В.Ф. Логиновым («Я с ним жил в одной квартире в 1926-27 г.»). Логинов оказался одним из тех, кто дал показания против Лившица и с которым Фурер общался. Причем отмеченные в письме фрагменты содержали информацию о том, каким образом Фурер узнал о произошедшем («Он был несколько дней назад у меня и сказал», «И я знаю со слов работницы»).

3) Признание Фурера, что в 1923 г. он выступал против сталинской критики Троцкого («я выступил указывая, что Ваша резкость неправильна, что фракций нет, что надо мириться»).

4) Уверения Сталина в своей искренности («если я умираю как безумный, быть может просто как дурак, одержимый безумной манией, но не как лгун») и следующее за этим предположение, что «смерть могут объяснить как запутавшегося в связях, которых не было».

Также отмеченным в письме оказался фрагмент с перечислением ряда членов Политбюро – «пламенного Кагановича», «такого спокойного и умного» Молотова, «обаятельного т. Серго» Орджоникидзе, «совершенно чудесного» Ворошилова, а равно Микояна, Косиора, Постышева, Чубаря. Вероятно, это связывалось с фразой, выделенной особо: «Товарищи! Я знаю, вы осудите мой поступок, но я прошу вас, как чутких большевистских руководителей, подумать, до чего может довести мысль о потере доверия». Это обращение синий карандаш, – тот самый, которым К.Е. Ворошилов написал свою резолюцию, – дважды очеркнул на полях. Вполне возможно особое раздражение это вызвало и у Сталина.

Накануне декабрьского пленума, 2 декабря, Хрущев вместе с рядом партийных руководителей был на приеме в кабинете Сталина. Встреча длилась более четырех часов. Возможно, здесь вождь вновь высказался о письме Фурера. По воспоминаниям Никиты Сергеевича, Сталин назвал Фурера троцкистом, а письмо – заранее продуманным ходом. Одно из сталинских обвинений запомнилось Хрущеву: «Он взял на себя смелость давать характеристики членам Политбюро, написал всякие лестные слова в адрес членов Политбюро. Это ведь он маскировался»[407].

На пленуме ЦК 4 декабря 1936 г. Сталин подробнее остановился на теме самоубийств в партии, расценив их как «средство воздействия на партию». Стенограмма пленума позволяет точнее передать ход сталинской мысли: «Собственно говоря, если я чист, я – мужчина, человек, а не тряпка, я уж не говорю, что я – коммунист, то я буду на весь свет кричать, что я прав. Чтобы я убился – никогда! А тут не все чисто. […] Человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора. […] Вот вам одно из самых последних острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию». Подробно остановился вождь и на письме Фурера: «Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его, можно прямо прослезиться. […] А человек мало-мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так. Мы знаем Фурера, на что он был способен. И что же оказалось? Он прав, он любит партию, он чист, но при мысли о том, что кто-либо в партии может подумать, что он, Фурер, когда-то смыкался с троцкистами, нервы его не выдерживают, честь его не позволяет остаться ему жить. […] А что оказалось? Оказалось – хуже не придумаешь»[408].

Практически сразу после окончания декабрьского пленума 1936 г. сталинская точка зрения на самоубийства начала активно доводиться до партийцев низового уровня. Поступок же Фурера приводился как один из примеров действия врага. Направленный в январе 1937 г. на пленум Азово-Черноморского крайкома секретарь ЦК А.А. Андреев, говоря о самоубийстве Фурера и его письме, заявил собравшимся: «Оказалось, что он был в украинском центре террористов. […] Видите, чего стоят эти самые самоубийства? Мы это теперь будем принимать только как подтверждение этих показаний, только так, что всякое самоубийство есть подтверждение того, что враг стрелялся»[409].

Самоубийство Фурера, его письмо трагически отразились на судьбах многих людей. Особенно это касалось тех, о ком просил в своем письме Фурер. Заместитель наркома путей сообщения Я.В. Лившиц, душевное состояние которого так подробно описано в письме, был арестован ровно 2 месяца спустя после самоубийства Фурера, 16 ноября 1936 г., и после открытого судебного процесса расстрелян 1 февраля 1937 г. Письмо жены М.Н. Лившиц-Троицкой на имя Л.М. Кагановича, где та пыталась защитить, помимо мужа, память семейного друга от обвинений в троцкизме, прямо заявляя, что «создается легенда о смерти Фурера»[410], не помогло изменить ход событий.

Секретарь бюро Подмосковного угольного бассейна М.Ф. Постоловский, которого Фурер охарактеризовал как своего кровного друга и просил: «Помогите ему заботой перенести смерть друга», был арестован в день рождения Сталина, 21 декабря 1936 г., и расстрелян 7 августа 1937 г.

Иначе сложилась жизнь Г.А. Лерхе, артистки балета ГАБТа и жены Вениамина Яковлевича. В письме Фурер попросил партийных руководителей: «Помогите ей в увлекательном труде забыть незадачливого мужа». В июле 1937 г. она была арестована и как член семьи изменника Родины 2 октября 1937 г. приговорена к 5 годам исправительно-трудовых лагерей. Полностью отбыв срок, в июле 1942 г. освобождена. По свидетельству А.Н. Пирожковой, многие годы спустя, когда она предложила Лерхе встретиться и вспомнить В.Я. Фурера, то получила ответ: «Я так много страдала из-за этого человека, что не хочу вспоминать ни о нем, ни о годах в лагере и не хочу из-за этого встретиться с Вами»[411]. Так каким-то чудовищным образом исполнилось одно из желаний Вениамина Яковлевича Фурера, высказанное перед смертью.

Не все члены ЦК и Политбюро, которых вспомнил Фурер перед смертью, уцелели в ходе репрессий. Г.К. Орджоникидзе через несколько месяцев последовал примеру Фурера. Косиор, Постышев, Чубарь, Ягода в течение 1937–1938 гг. были арестованы и расстреляны. Из тех же, кто пережил Сталина, – Каганович, Молотов, Микоян – никто в опубликованных на сегодня воспоминаниях или беседах даже не упомянул фамилии Фурера. Подробно и довольно информативно рассказал о нем лишь Хрущев.

О своем непосредственном шефе Вениамин Яковлевич посчитал нужным написать особо: «А какой прекрасный руководитель и товарищ вырабатывается, растет не по дням, а по часам из т. Хрущева. У меня много к Вам благодарности, Никита Сергеевич, за совместную работу». Ответную признательность Хрущев выказал не сразу. В августе 1937 г. Никита Сергеевич, перечисляя разоблаченных в бюро Московского комитета врагов, считал нужным напоминать партийцам, что «Фурер в московской организации ходил с маркой остроумного человека» и резюмировал: «Эти люди, которые расскажут остроумный анекдотец вам, оказались врагами народа. Их шуточки являлись прощупыванием среды для вербовки»[412]. Затем на долгие годы фамилия этого партийного деятеля была вычеркнута из официальной истории. Вернулась она уже после смерти Сталина, благодаря новому руководителю государства – Никите Сергеевичу Хрущеву.

3. Февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 г.: критика Н.С. Хрущева и Московского комитета

Февральско-мартовский пленум во многом определил дальнейшее развитие страны, московской парторганизации и карьеры Н.С. Хрущева.

Руководство тщательно готовилось к пленуму. Решение о его созыве было принято Политбюро 28 января 1937 г., а 31 января намечены докладчики. Порядок дня и докладчики утверждены 5 февраля 1937 г., 13 февраля установлена очередность докладов. 17 февраля 1937 г. Политбюро утвердило проекты резолюций по вопросам порядка дня пленума ЦК ВКП(б)[413].

Днем ранее, 16 февраля 1937 г. секретариат ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу Н.И. Ежова и разрешил присутствовать на будущем пленуме 19 работникам НКВД. 10 из них были из центрального управления, а 9 являлись начальниками областных, краевых и республиканских управлений НКВД (Ленинградской, Западно-Сибирской, Сталинградской, Свердловской области, Азово-Черноморского, Северо-Кавказского края, Казахской, Грузинской и Азербайджанской ССР) [414]. Это тем более важно, если учесть, что ряд партийных, хозяйственных и военных деятелей на пленум не пустили. В их число попал и уполномоченный Комиссии советского контроля по Горьковской области (а в начале 1930-х гг. – секретарь Московского обкома) Константин Вениаминович Гей[415].

Пленум открылся 23 февраля и шел без перерыва 11 дней[416]. Все это время обсуждались 4 вопроса, на каждый из которых пришлось потратить по несколько дней:

1) «Дело Бухарина и Рыкова» (докладчик Н.И. Ежов) – 3,5 дня;

2) «Подготовка партийных организаций к выборам в Верховный Совет СССР по новой избирательной системе и соответствующая перестройка партийно-политической работы» (докладчик А.А. Жданов) – 1,5 дня;

3) «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов», иллюстрируемые на примерах наркоматов тяжелой промышленности, путей сообщения, внутренних дел (докладчики В.М. Молотов, Л.М. Каганович, Н.И. Ежов) – 3,5 дня;

4) «О политическом воспитании партийных кадров и мерах борьбы с троцкистскими и иными двурушниками в парторганизациях» (И.В. Сталин) – 2,5 дня.

Судя по опубликованной стенограмме, Хрущев дважды выступил на февральско-мартовском пленуме – по докладам Жданова и Сталина. По сравнению, скажем, с секретарем Азово-Черноморского крайкома Е.Г. Евдокимовым, который в каждом из трех своих выступлений старался кого-то изобличить, Никита Сергеевич не занимался развернутым обличением присутствующих. Даже редкие реплики Хрущева почти всегда звучали на фоне возгласов других.

При разборе дела Бухарина и Рыкова Никита Сергеевич ограничился несколькими репликами. В частности, во время выступления Н.И. Бухарина он заметил: «А Цетлин сказал, что по существу у вас был второй ЦК». Бухарин замечание Хрущева проигнорировал. В тексте стенограммы, сразу после хрущевской реплики, это было обозначено как «Бухарин молчит». Николай Иванович не согласился с данной трактовкой и при чтении стенограммы оставил помету: «Я не слышал реплики Хрущева и не мог поэтому молчать». Когда же Рыков признался, что в свое время читал рютинскую платформу и не сказал об этом в ЦК, Хрущев присоединился к хору возмущенных реплик: «У нас кандидаты партии, если попадется антипартийный документ, они несут в ячейку, а вы – кандидат в члены ЦК». Третью реплику Никита Сергеевич подал во время заключительного слова Н.И. Ежова, когда тот описывал связи Бухарина с троцкистами и перечислял его неофициальные встречи с Каменевым. Доказательством этому служили показания арестованных и Хрущев напомнил докладчику еще об одном свидетеле: «И Томский в ОГИЗе это сказал, есть стенограмма».

Несмотря на такое скромное участие в обсуждении, Хрущев, тем не менее, вошел в состав специальной комиссии под председательством А.И. Микояна, организованной на пленуме для решения судьбы Бухарина и Рыкова. Опрос членов комиссии выявил на сей счет несколько точек зрения. Согласно протоколу заседания комиссии пленума от 27 февраля 1937 г. Хрущев высказался за предложение П.П. Постышева – исключить их из состава кандидатов и членов ЦК ВКП(б), предать суду, без применения расстрела[417]. В тот же день, 27 февраля 1937 г., Бухарин и Рыков были арестованы. Так Никита Сергеевич внес свой вклад в подготовку будущего политического процесса.

Хотя лично Хрущева обсуждение дел Бухарина и Рыкова до поры не касалось, регион, им возглавляемый – Москва и Московская область, – упоминался в выступлениях постоянно. В докладе Ежова и в прениях по вопросу о деле Бухарина и Рыкова часто вспоминались события 1928–1929, 1932, 1936 гг. (борьба с правыми, с рютинской платформой, кампания по выявлению троцкистов), происходившие в Москве. Подробно обсуждался период руководства Московским комитетом партии Н.А. Углановым в конце 1920-х гг., московские встречи оппозиционно настроенных к режиму Сталина лиц в последующие годы.

Доклад Жданова, несмотря на довольно будничное название, впервые затронул проблемы непосредственной работы партийных организаций. Именно здесь прозвучало первое критическое замечание в адрес уже современного руководства московской парторганизации.

На декабрь 1937 г. были назначены всеобщие тайные выборы по новой Конституции. Выборы эти никто не собирался пускать на самотек. Наоборот, как подчеркнул докладчик, партийные организации должны были «возглавить поворот в политической жизни нашей страны и руководить выборами». Однако могли ли это сделать парторганизации, которые сами часто нарушали устав партии? Иллюстрация нарушений заняла изрядную часть доклада.

Среди прочего коснулся Жданов «вредной практики» кооптации, т. е. включения без выборов различных руководителей в члены выборных органов – пленумов, бюро горкомов и обкомов. Московская партийная организация также попала в число нарушителей. Средняя цифра кооптированных в бюро Московского комитета составила 17 %.

Исправить недостатки, по мнению Жданова, могли выборы партийных органов по новой тайной системе голосования на всех уровнях. Причем весь процесс докладчик предлагал завершить к концу апреля 1937 г.

Сжатые сроки выборной кампании вызвали протест многих партийных руководителей. За продление срока кампании высказались С.В. Косиор, М.М. Хатаевич, Л.И. Мирзоян. Свою позицию они объяснили трудностями при совмещении выборных процеспия черновика протокола заседания комиссии Пленума ЦК ВКП(б) по делу Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова от 27 февраля 1937 г. с правкой и подписью А.И. Микояна. (Там же. С. 82–83.) сов с кампанией по весеннему севу. Первый секретарь ЦК КП(б) Туркмении Я.А. Попок, напротив, поддержал предложение Жданова.

В прениях по докладу выступил и Хрущев. В дискуссию о сроках проведения кампании он не вступил. Свою речь он начал с того, что признал «оживление некоторых враждебных групп» в связи с подготовкой к выборам. В качестве примера назвал эсеровскую группировку, выявленную в 1936 г. в Рязани, озвучив и фамилию ее руководителя – В.Н. Остапченко[418]. Фамилия была названа не случайно. В начале 1937 г. нарком внутренних дел Ежов направил Сталину донесение о вскрытой и ликвидированной сети эсеровского подполья по СССР. Среди множества упоминаемых здесь лиц, как бесспорный руководитель террористической группы в Рязани, фигурировал и Остапченко [419].

Затем Никита Сергеевич взялся пояснить, сколько людей было фактически кооптировано бюро Московского комитета. Оказалось, что на деле 17 % кооптированных – это четыре человека в областном и один в городском комитетах. Такие цифры вызвали удивление зала, посыпались реплики: «Вот это дело», «Устойчивая власть». Л.М. Каганович даже шутливо заметил: «Извиниться придется, что так мало». Однако другой член Политбюро К.Е. Ворошилов предпочел указать, что это не является заслугой московских руководителей, пояснив: «Здесь сказалась близость Центрального комитета».

Несмотря на низкий по сравнению с другими регионами процент кооптированных, Хрущев признал: «Я считаю, что мы, безусловно, имели бы возможность не допустить и этого». Благодаря проведенным в 1936 г. выборам из-за районирования г. Москвы, низким оказался процент кооптации и в райкомах – всего 7 человек. По области точное количество нарушений в ходе выборов партийных органов Хрущев не назвал, ограничившись перечислением районов, где они были зафиксированы – в Алексинском, Арсеньевском, Верейском, Дедиловском. В большинстве случаев в состав бюро обкома и райкомов кооптировались заведующие отделами – таким образом те получали дополнительный политический вес.

Ответив на критику Жданова, Хрущев перешел к другим проблемам. Все внимание далее он сосредоточил на проблемах работы низовых партийных организаций и советских органов власти, вплоть до Моссовета и Мособлисполкома. Как выяснилось позднее, некоторыми это было расценено как недостаточная самокритика.

Районирование 1936 г. уменьшило число первичных организаций столицы, которое в отдельных районах прежде доходило до 600. Однако Хрущев заметил, что и после этого отдельные районы насчитывают более 300 первичных организаций. «И не всегда, – признал Никита Сергеевич, – районный партийный комитет в состоянии справиться с этой огромной сетью, которая имеется в его районе». А огромная разветвленность сети парторгов на предприятиях, как следствие, ослабляла работу с ними. «Среди них мы не работаем, не используем всех возможностей, которые мы имеем на предприятиях», – заключил Никита Сергеевич.

Главный недостаток советских органов Москвы Хрущев видел в том, что деятельность руководящих работников (председателя Моссовета, его заместителей) была «больше похожа на директорскую работу, чем на работу председателя выборного органа». Назвал он и причину такого положения – слабая организация действий хозяйственных органов.

Выступление Хрущева произвело впечатление. Взявший вслед за ним слово первый секретарь Казахского краевого комитета Л.И. Мирзоян признал: «Лов. Хрущев рассказывал, что в Московский комитет кооптирован только один товарищ, а в областной комитет – четыре. Мы, конечно, не можем похвастаться такими данными. У нас гораздо больше кооптированных».

Заведующий Отделом партийной пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А.И. Стецкий первым постарался развить некоторые положения речи Хрущева: «Лов. Хрущев сегодня говорил относительно эсеровской организации, которая раскрыта в Рязани и которая вела подготовку к выборам». Далее он вспомнил предложение К.Б. Радека в комиссии по разработке Конституции – разрешить выставлять любому гражданину или группе граждан свою кандидатуру на выборах в совет. Стецкий сделал вывод: «Очевидно, здесь был далекий расчет на то, чтобы провести кое-кого из своих, своими средствами и т. д. Несомненно, осколки, остатки троцкистской организации и правых еще имеются». Чуть шире он предложил взглянуть на проблемы избирательной работы в Москве, крупнейшем советском мегаполисе. Несмотря на то, что в столичных районах большинство населения находилось под контролем партийных, профсоюзных и прочих организаций, 30–40 % рабочих мелких кустарных мастерских, людей свободных профессий, домохозяек оставалось за этими рамками. Во время выборов это могло дать непредсказуемый результат. Стецкий призвал обратить внимание на эту неконтролируемую группу людей: «К ним тоже необходимо будет подойти, и с ними своевременно нужно поставить работу, чтобы выяснить их нужды, установить, что они из себя представляют, для того, чтобы во время выборов у нас не было никаких неожиданностей».

Докладчики по следующему пункту повестки пленума – Молотов, Каганович, Ежов – проиллюстрировали на примерах деятельность шпионов и врагов. Москва вновь предстала местом встреч вредителей, врагов партии (правых и троцкистов), сюда приезжали они из разных областей и республик Союза. Все это проскальзывало в докладах Молотова и Кагановича. А Ежов в своем докладе даже заявил: «В одной только Московской области следствием было выявлено 65 человек агентов-предателей, которые систематически дезинформировали наши органы, отвлекали их внимание, направляя его совершенно в другую сторону».

Ежов, кстати, напомнил присутствующим о самоубийстве заведующего отделом культурно-просветительской работы МГК и МОК ВКП(б) В.Я. Фурера и его письме: «Человек оставил письмо, в котором писал, что обстановка такая сложилась, что даже при одной мысли о ней – “я никогда троцкистом не был, никогда правым не был, никогда зиновьевцем не был, но при одной мысли, что меня может кто-нибудь оговорить […] я кончаю самоубийством”». О Фурере он вспомнил не случайно. На его примере Ежов доказывал как, используя дружеские отношения с начальником секретно-политического отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР Г.А. Молчановым, тот получал подробную информацию о компрометирующих материалах на Лившица. В качестве доказательства этих утверждений Ежов зачитывал соответствующие места из показаний самого Лившица.

Доклад Молотова больше других содержал примеры вредительства по Москве и Московской области. Все они намекали на недостатки партийных руководителей Московского комитета. Один пример Молотов взял из статьи газеты «Рабочая Москва». Суть его сводилась к следующему. Во время реконструкции автозавода им. Сталина каждая из газет – заводская и строительства, – освещая недостатки, перекладывала ответственность за них на руководство своих оппонентов. Призывая к особому вниманию по подбору кадров, Молотов вновь упомянул Московскую область. Здесь примером послужил некий оборонный завод (скорее всего, Тульский патронный завод), где за период 1933–1937 гг. было вскрыто 5 вредительских организаций.

Доклады нашли отклик зала. В ходе прений нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов напомнил присутствующим о борьбе с Троцким в 1923–1924 гг. и большом количестве его сторонников в Московском военном округе. Когда нарком легкой промышленности И.Е. Любимов признал факты вредительства в своей отрасли, то в качестве одного из примеров привел подмосковный Егорьевск. Количество брака здесь достигало 45 %; в свете новой обстановки это теперь, несомненно, являлось «не только следствием плохой работы, небрежной работы, бюрократического отношения: эти факты надо рассматривать как вредительские акты». Любопытно, что Хрущев был одним из тех, кто своими замечаниями провоцировал Любимова публично признать наличие вредителей в своем наркомате. Когда Р.И. Эйхе подал реплику: «Вы доказывали, что в легкой промышленности нет вредительства, что оно в тяжелой промышленности, в НКПС», Любимов попытался оправдаться: «У нас оно в первое время не выявилось в столь резкой форме и на столь важных предприятиях, как там…» Но Никита Сергеевич поспешил напомнить наркому: «Мне же доказывал».

После выступления Ежова о вредительстве в НКВД, на пленуме открыто стала проводиться мысль, что в Москве действовал некий оппозиционный официальной власти центр, руководящий террористическими организациями на местах. Шеф ГУГБ Я.С. Агранов красочно рассказал, как пытался, опираясь на сведения начальника управления НКВД по Московской области С.Ф. Реденса, доказать своему руководству, «что в Москве существует несколько десятков активных, законспирированных троцкистских групп».

Доклад Сталина стал кульминационной точкой пленума. Подытоживая предыдущих докладчиков и выступавших, Сталин начал говорить о деятельности врагов в государстве как о само собой разумеющемся. Вредители, шпионы, диверсанты и троцкисты проникли практически во все хозяйственные, административные и партийные организации СССР на все уровни. Причем продвигали их на ответственные посты руководители в центре и на местах.

Сигналы об этом были, но воспринимались «более чем туго». По мнению Сталина, партийцы увлеклись хозяйственными кампаниями, забыв о враждебном капиталистическом окружении. Кроме того, они не вели решительной борьбы против политических оппозиционеров и вредителей, даже не заметили изменений в их деятельности. А те, по Сталину, были «большей частью люди партийные, с партийным билетом в кармане, стало быть, люди формально не чужие», имели доступ во все учреждения и организации.

Чтобы все это исправить, Сталин озвучил два основных направления работы, которыми должны были теперь руководствоваться парторганизации. Во-первых, партии нужно было изменить отношение ко всякого рода внутренним врагам. Для борьбы с ними Сталин предложил использовать «не методы дискуссий, а новые методы, методы выкорчевывания и разгрома». При этом значительное внимание вождь уделил рассмотрению умеренных точек зрения («гнилые теории»), которые господствовали в партии и от которых теперь требовалось отказаться.

Во-вторых, по мнению Сталина, следовало усилить политпросвещение партийных, советских и хозяйственных кадров, т. к. хозяйственные успехи «целиком и полностью зависят от успехов партийно-организационной и партийно-политической работы». Сделать это предлагалось через систему разного уровня политических курсов, которые позволили бы не только повысить политическую подготовку кадров, но и влить свежие силы.

Доклад вызвал бурные прения. Многие руководители, выходя на трибуну, рассказывали об итогах проверки и обмена, о количестве исключенных и разоблаченных врагов, об ошибках, допущенных в ходе этих кампаний. На общем фоне особенно выделялись руководители УССР. Чуть более месяца назад, 13 января 1937 г. в отношении них Политбюро ЦК ВКП(б) вынесло специальное решение «О неудовлетворительном партийном руководстве Киевского обкома КП(б)У и недочетах в работе ЦК КП(б)У». На пленуме, помимо бывшего первого секретаря Киевского обкома П.П. Постышева, от лица украинского руководства выступили действующий первый секретарь Киевского обкома С.А. Кудрявцев, а также секретари Днепропетровского и Одесского обкомов, секретарь ЦК КП(б)У Н.Н. Попов, председатель СНК УССР П.П. Любченко. Причем Кудрявцев и Попов дважды рассказали собравшимся историю про исключение из партии П.Т. Николаенко, о ее борьбе за восстановление в партии и жалобах на украинское руководство в ЦК ВКП(б). Как выяснилось позднее, ораторы не случайно остановились на этом эпизоде и касался он не только Украины.

По сравнению с предыдущими докладчиками – Ждановым, Молотовым, Ежовым – Сталин никаких конкретных фактов, компрометирующих московскую парторганизацию, не озвучил. Роль разоблачителя беспорядков в столичной парторганизации взял на себя другой человек – первый заместитель КПК при ЦК ВКП(б) Яков Аркадьевич Яковлев. Его Хрущев помнил еще с 1925 г. Накануне XIV съезда ВКП(б) тот неофициально информировал украинскую делегацию о внутрипартийной борьбе сторонников и противников Сталина, готовил ее к дебатам с оппозиционно настроенными делегатами из Ленинграда с Зиновьевым во главе[420]. То были первые навыки политического этикета, полученные Никитой Сергеевичем непосредственно в Москве.

На вечернем заседании пленума 4 марта 1937 г. Яковлев коснулся нескольких вопросов, но значительное место заняла иллюстрация недостатков организационной работы Московского комитета партии. Причем жесткая критика затронула не только Хрущева.

Уже с самого начала Яковлев обратил внимание собравшихся, что отчет за вторую половину 1936 г. («огромная книжка») был выпущен только в феврале 1937 г., т. е. с задержкой. Далее на примерах Ростокинского и Дзержинского райкомов Москвы Яковлев начал доказывать, что в столице, рядом с ЦК, в большинстве случаев по формальным причинам, массово исключались рядовые партийцы. Описывая это, Яковлев, правда, оговорился: «Я не хочу, чтобы вы меня поняли так, что я хоть в какой бы то ни было степени умаляю значение проверки партийных документов и обмена партийных документов, – они помогли изгнать тысячи врагов». Но это замечание для Никиты Сергеевича было скорее ложкой меда в бочке дегтя.

Обвинения в адрес Московского комитета, несмотря на все оговорки, были жесткие. Яковлев не только риторически спрашивал, но и подводил зал к определенным выводам – «не являются ли сигналом такие факты […], что и в московской организации имеет место та атмосфера простодушия, взаимного самовосхваления, […] которые создают атмосферу безнаказанности для троцкистских агентов иностранного капитала». В его выступлении содержались прямые обвинения московских руководителей: «МК подменил те поиски врагов партии, которых ЦК требовал во всех решениях по проверке партийных документов». Назывался даже ответственный за все происходящее – «в московской организации […] все, что делается, все, что происходит, – хорошо, разумно и прочее, – все это имеет универсальную формулу: “По инициативе Никиты Сергеевича”». Последнее утверждение могло намекать на формирование в столице культа Хрущева.

Если целью Яковлева было привлечь внимание Сталина к недостаткам в работе столичной парторганизации, находящейся буквально рядом с ЦК, то ему это удалось. По ходу выступления Сталин четыре раза подавал недовольные и вопросительные реплики, расценив отдельные примеры как «безобразие». Знакомясь позже с фрагментами стенограммы, вождь посчитал нужным оставить все свои реплики, хотя некоторые из них подредактировал[421].

Говоря о недостатках при исключении из партии в московской организации, Яковлев иногда отвлекался и на других. Причем интересно, что аналогичную картину он иллюстрировал примерами тех учреждений, главы которых были тесно связаны с московской организацией и лично с Хрущевым. Например, один раз Яковлев отвлекся и привел аналогичные факты по железнодорожному транспорту, возглавляемому Л.М. Кагановичем. Бывший первый секретарь московской организации к моменту пленума продолжал ее курировать. В другой раз Яковлев заявил, что в справке, составленной сектором учета ЦК, совершенно отсутствуют данные об исключенных из партии за пассивность. Но что еще хуже, данные справок от 10 и 17 февраля 1937 г. различаются на десятки тысяч (306 000 и 263 000), намекая на бардак (а, возможно, подтасовки) в статистике, предоставляемой членам ЦК. За отчетность отвечал заведующий Отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков, до 1934 г. работавший заведующим оргинструкторского отдела МОК ВКП(б) и продолжавший входить в состав бюро МК на правах кандидата.

Речь Яковлева сильно задела Никиту Сергеевича. Еще по ходу выступления он с места пытался пояснить, что приводимые факты относятся к среднему по уровню Ростокинскому району. Но Яковлев парировал: «Если это средний, то очень плохо. Я думаю, что это не средний, а именно слабый район».

Годы спустя Хрущев вспомнил о выпаде Яковлева, сознательно или нет упростив смысл: «Впрочем, его критика была довольно оригинальной: он ругал меня за то, что меня в московской парторганизации все называют Никитой Сергеевичем». Причину данного выпада Хрущев попытался объяснить национально-культурными отличиями: «А после заседания ко мне подошел Мехлис, в ту пору еще редактор газеты “Правда”, и с возмущением заговорил о выступлении Яковлева. Мехлис был еврей, знал старинные традиции своего народа и сообщил мне: ”Яковлев еврей, потому и не понимает, что у русских людей принято даже официально называть друг друга по имени и отчеству”»[422].

Не желая оставлять все обвинения без ответа, Никита Сергеевич взял слово еще раз. Свое выступление он начал с признания, что врагам удалось пробраться в московскую парторганизацию. Ротозейство и болтовня о большевистской бдительности были даже здесь. В руководящих парторганах врагами оказались уже застрелившийся заведующий культпропом МОК и МГК В.Я. Фурер, арестованный секретарь бюро Подмосковного угольного бассейна М.Ф. Постоловский.

Затем Хрущев отметил хозяйственные участки, на которых работали троцкистские враги-вредители. Ими оказались Госбанк (под руководством Г.М. Аркуса), угледобыча (директор треста «Тулауголь» В.С. Рыбин), Мосэнерго, предприятия оборонного значения (авиационные заводы № 22 во главе с директором С.Л. Марголиным и завод № 1), Тульский патронный завод во главе с директором Б.С. Северным, Коломенский завод. За все эти факты Никита Сергеевич перед пленумом признал политическую ответственность московской парторганизации. Чтобы впредь не допустить подобных случаев и «гораздо скорее разоблачить этих врагов», Хрущев предложил стандартный выход – усилить партийный контроль: «нужно так организовать работу, чтобы партийная жизнь била ключом на каждом заводе, на каждом предприятии, в каждом учреждении».

Переходя к анализу проблем собственно партийно-организационной работы, Хрущев решил сначала ответить на критику Яковлева. Признав приведенные в выступлении факты возмутительными, Никита Сергеевич, тем не менее, взялся их уточнить – «уточнение раскрывает более картину и создает более правильное представление, чем оно было нарисовано в выступлении т. Яковлева». Со слов Хрущева получалось, что представитель КПК вольно округлил цифры исключенных по московским предприятиям. Например, в парторганизации завода «Калибр», насчитывающей 197 членов и кандидатов, действительно, из партии было исключено 113 человек. Однако собственно московской организацией было исключено 62 человека, а остальные исключены либо другими организациями, либо ранее 1935–1936 гг. Похожая картина складывалась и на других предприятиях.

Когда кто-то из зала обвинил Хрущева в оспаривании фактов, тот не растерялся. Он обратился к залу с вопросом: «Дело не в оспаривании, я не оспариваю, но когда говорят, что парторганизация 122 человека и 45 человек исключено, вы что думаете, вы все, руководители партийных организаций?» А далее пояснил свою позицию: «Когда сидишь и слышишь такие вещи, – это все равно, как молотом по голове бьют, и ты чувствуешь, как ты прямо привскакиваешь. Я считаю, что было бы совершенно неправильным, если бы я говорил – вот я как люблю самокритику, когда меня критикуют, – это блага на меня сыплются. Таких дураков нет, товарищи». Столь дерзкий ответ вызвал одобрительный смех зала.

Своеобразно ответил Хрущев и на обвинения Московского комитета в подмене устава ВКП(б) устной директивой – «По инициативе Никиты Сергеевича». В воспоминаниях Хрущев передал это кратко: «Я тоже выступил и в ответ разъяснил, что это мои имя и отчество, так что называют правильно»[423]. Стенограмма точнее передает ответ Хрущева: «Вопрос болтовни, вопрос с именем, отчеством имеет место, и я считаю, что здесь критика т. Яковлева совершенно правильна, потому что ничем это не вызывается, ни для чего это не нужно. Каждый большевик своим горбом, своей работой должен завоевать авторитет. Это дает возможность всяким проходимцам, льстецам просто подпевать и несколько расхолаживать и подслащивать и тем самым в известной части давать свободу врагу. С этим надо бороться». При этом Никита Сергеевич не удержался от ехидного замечания в адрес Яковлева, высказанного в виде невинной оговорки: «Я целиком и полностью присоединяюсь к критике Якова Аркадьевича, критика правильная. Я назвал Яков Аркадьевич, извиняюсь т. Яковлев. (Смех.) Это я без умысла, что вот, мол, Никита Сергеевич, Яков Аркадьевич, тут, по-видимому, сказалась сила инерции. (Смех)». Как видно из его воспоминаний, оговорка не была случайной: «Тем самым [я] как бы намекнул, что сам-то он ведь не Яковлев, а Эпштейн»[424].

Ответив на обвинения Яковлева, далее Хрущев высказался по отдельным положениям сталинского доклада. Вслед за Сталиным Хрущев выделил среди недостатков партийной работы два: слабое внимание к вопросам партийного образования и пропаганды, а также чрезмерное внимание вопросам хозяйственной работы в ущерб партийной. Даже сама партийная работа, по признанию Никиты Сергеевича, не воспринималась частью партийных руководителей как постоянная: «При подборе и выдвижении кадров на партийную работу мы имеем такое положение, когда член партии идет на партийную работу и рассматривает это как переходящую ступень для выдвижения на хозяйственную или советскую работу». Здесь Никита Сергеевич мог опираться на собственный опыт. В 1929 г. он тоже оставил партийную работу на Украине, перебрался в Москву, поступил в Промакадемию, чтобы потом работать в промышленности[425]. Исправить текущее положение, по мнению Никиты Сергеевича, могло усиление контроля над кадрами и над работой нижестоящих парторганизаций.

После выступления Хрущева слово взял Маленков. Он сразу ответил на замечания Яковлева. Тот, по словам заведующего ОРПО ЦК ВКП(б), «не совсем разобрался в цифрах, которые здесь привел, и неправильно указал на то, что местные организации стали скрывать данные о пассивных». Разница между первоначально заявленной московской парторганизацией цифрой свыше 300 000 человек и впоследствии указанной 266 000 человек получила свое объяснение: «Тут опять-таки получилось недоразумение, которое связано с тем, что одна цифра была до учета рассмотрения апелляций, а другая – после учета». Таким образом, последняя цифра отчета являлась окончательной. Вместе с тем, и Маленков высказался критически о состоянии московской парторганизации. Согласно его данным, 820 троцкистов и зиновьевцев получили здесь новые билеты, а после были исключены как враги партии. В то же время по мотивам пассивности исключено почти в 8 раз больше людей – 6400 коммунистов. Правда, в отличие от Яковлева конкретные фамилии лиц, виновных в таком положении, им названы не были. Да и сам пример никак не выделялся на фоне других областных или краевых парторганизаций.

Итоги прениям, а в какой-то степени и пленуму, подвел Сталин. Если доклад осветил задачи будущей перестройки партийной работы в общем и целом, то в заключительном слове Сталин постарался донести отдельные его положения до каждого на конкретных примерах. Именно Николаенко, – ту, что упоминали в выступлениях украинские руководители, – вождь поставил в пример как маленького человека, которая «помогла разоблачить целый ряд людей». Нашлось среди примеров место и для московской парторганизации: из девяти разобранных Сталиным вопросов она фигурировала в двух.

Так, растолковывая собравшимся, как нужно воспитывать кадры на собственных ошибках, вождь использовал в качестве одного из примеров столичную парторганизацию. Факт относился к 1930 г., когда ускоренные темпы коллективизации и отличные показатели Московской области на деле оказались дутыми. После корректировки Сталиным курса процент коллективных хозяйств здесь быстро упал с 85 до 8 %. Это привело к смене партийного руководства Московского комитета. На смену тогдашнему первому секретарю К.Я. Бауману, признанному виновным за допущенные в ходе коллективизации ошибки, пришел секретарь ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович.

Второй пример относился уже к современному руководству. Завершая речь, Сталин заговорил о необходимости заботиться о членах партии и их судьбе. Массовые исключения из партии, когда с 1922 г. общее количество исключенных достигло полутора миллионов, а за два года кампаний по проверке и обмену – порядка 300 000 человек, вождь охарактеризовал как проявление бесчеловечности и бюрократического бездушия. Из справки, подготовленной Маленковым к выступлению, содержащей данные по разным предприятиям разных областей[426], Сталин выбрал лишь одно – из Московской области: «То, что на некоторых заводах, например, если взять Коломенский завод… […] Членов партии сейчас имеется 1400 человек, а бывших членов и выбывших с этого завода или исключенных – 2000, на одном заводе. Как видите, такое соотношение сил: 1400 членов партии – и 2000 бывших членов на заводе». Тем самым вождь не проявил видимого интереса к объяснениям Хрущева и поддержал критику Яковлева. Более того, озвученный им пример Коломенского завода лишь ужесточал эту критику. И создавшееся положение, и виновные определялись Сталиным однозначно: «Вот, все эти безобразия, которые вы допустили, – все это вода на мельницу наших врагов». Такое жесткое заявление Сталина Хрущев должен был отнести и к себе.

После окончания пленума ЦК, 11 марта 1937 г. состоялось заседание объединенного пленума МК и МГК ВКП(б). В его повестке стоял лишь один вопрос: «Итоги пленума ЦК ВКП(б)» и один докладчик – Н.С. Хрущев. Доклад предназначался только для первых секретарей райкомов и горкомов. Резолюция по нему была лаконичной: «Заслушав информацию тов. Хрущева об итогах очередного пленума Центрального комитета ВКП(б), объединенный пленум Московского областного и городского комитетов ВКП(б) целиком и полностью одобряет решения пленума Центрального комитета и обязывает парторганизации и всех коммунистов строго и неуклонно проводить их в жизнь»[427].

Московская парторганизация начала претворять решения пленума ЦК в жизнь.

4. Кампания по выборам в партийных организациях – от парткомов до обкома

а) Активы – подготовка к выборам

Довести до членов партии общие установки только закончившегося пленума ЦК должны были активы. Они же ориентировали партийцев, как и в каком ключе нужно будет проводить выборы – простое переизбрание партийного руководства уже не требовалось. 12 марта 1937 г. Хрущев подал пример всей московской парторганизации. Он открыл общегородское собрание актива московской городской партийной организации и доложил об итогах пленума. Собрание, на котором присутствовало более 2000 человек, растянулось на несколько дней. Критике подверглись как упомянутые на пленуме ЦК райкомы города и области, так и не упомянутые. Ростокинский, Дзержинский, Железнодорожный, Молотовский, Свердловский, Коломенский райкомы «не заметили и не разоблачили врагов партии – троцкистов и правых, выдали им новые партийные билеты, проявив в то же время бездушное отношение к честным коммунистам, исключив многих из них за так называемую “пассивность” и маловажные проступки». Из всех райкомов только фамилии двух первых секретарей были преданы огласке в окончательной резолюции – Л.М. Перчика и Н.В. Симакова. Наложение на них Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б) партийных взысканий собрание одобрило. Неудовлетворительная постановка пропаганды марксизма-ленинизма была отмечена в Красногвардейском, Сокольническом, Таганском, Первомайском, Фрунзенском райкомах, где секретари «передоверили руководство пропагандой и печатью второстепенным работникам аппарата и не помогали им в их работе»[428].

Следом прошли активы по всем районам города. Критиковались многие. Оказалось, что обвинения в «подхалимаже» или ярлык «вельможа» можно приклеить ко многим руководителям.

В Советском районе одним из первых почувствовал это на себе старый большевик, председатель ВОКС Александр Яковлевич Аросев. Благодаря его дневниковым записям на ход кампании по перевыборам партийных органов можно взглянуть с точки зрения одного из критикуемых высокопоставленных чиновников. 19 марта он с негодованием записал в своем дневнике: «Какой-то интриган на активе московской парторганизации назвал меня “партийным барином”. Назвавший меня так несомненно был партийный “баран”. Если бы он знал, какую черную надсадную работу выполняет этот “барин”!» [429]Надо заметить, такое мнение об Аросеве не было новым. Еще в начале 1929 г. Е. Ярославский писал Г.К. Орджоникидзе: «По вопросу о моем выступлении по поводу т. Аросева. Поступило в ЦКК заявление работника разведупра т. Коневского о некоммунистическом образе жизни и поступках т. Аросева. Я запросил у Аросева объяснения. Либо надо дальше вести следствие, либо удовлетвориться объяснениями т. Аросева. Мы обсудили это дело вместе с т. Шкирятовым. Уже после возвращения из Ковно в Москву Аросев взял отпуск и покатил в Берлин лечить зубы (вставить зубы). Я и Шкирятов знаем Аросева с 1917 г. очень близко. На нас его поведение произвело такое впечатление, что он стал барином, что ему вреден, как партийцу, дальнейший отрыв от СССР, что ему надо стать ближе к рабочей среде»[430].

На предъявленные обвинения требовалось ответить. Уже 20 марта 1937 г. Аросев фиксирует в дневнике: «Утром из ЦК телефонировал Ангаров: у Вас в ВОКСе непорядки, разгоняете коммунистов и т. д. (сплетни и клевета Белянец) и почему вы не идете на районный актив ответить на выступление против Вас (меня). Ответил, что пойду завтра» [431].

После звонков Ангарова и Хрущева с вопросами, почему Аросев не выступает с ответом на районном активе, тот поехал туда. 21 марта в дневнике появилась запись: «И вот я на активе. Возьму завтра стенограмму моей речи. На работе все смотрят на меня враждебно. Насмешливо перешептываются. Моего выступления ждали, как аттракциона. […] Избави бог сказать, что Белянец неправа, публика на ее стороне. А между тем ведь факт, что Белянец все от корки до корки наврала. Меня вызвали к трибуне, и я прямо начал с изложения того, что представляет собою наша организация (ВОКС) и о недочетах в работе самой Белянец и ее характеристики. Кричали враждебно. Щелкали зубами. Хулигански ставили вопросы. Распоясались. Будто бы рады бить старого большевика. Я отвечал на каждую реплику. Ничуть не каялся. (Разве только в том признал себя виновным, что в ВОКСе были обнаружены троцкисты.) Закончил тем, что считаю долгом говорить правду, нравится она или не нравится. Ни одного хлопка. Присутствовали Стасова и заместитель] Ягоды Прокофьев. Сошел с трибуны под гробовое молчание. Сразу стало холодно, будто я в классово чуждом обществе. […] Все эти молодые люди между собой молчаливые, на трибуне велеречивые (у них есть представление о трафарете, как надо произносить речь, как “молиться”). Они такие угрюмые, так утомлены ненужной хитростью, так копошатся в маленьких-маленьких делах, что за них вчуже делается страшно. Они не знают, как делалась революция, мы их уже не совсем понимаем. Один участник спрашивал меня, почему все каются и никто не анализирует хотя бы условий, которые вызвали ошибку в работе» [432].

Доставалось на районных активах и руководителям предприятий. «Человек технически неграмотный, не может чертежа прочитать, вельможа, живет прошлыми заслугами, окружает себя подхалимами и приспособленцами. У него не руководство, а сплошной мат» – так характеризовала директора столичного завода № 34 одна из выступающих. «Директор старается оставить тех, которые ему не возражают, т. е. подхалимничают», – заявлял секретарь парткома другого завода. Среди обвинений директора крупнейшего завода Москвы «Серп и молот» П.Ф. Степанова особо тяжким выглядело одно – детальное копирование вождей партии: «Известно, что т. Степанов любит давать лозунги, забыв о том, что лозунги дает партия и т. Сталин. В заводской “Мартеновке” до 1936 г. можно было видеть: “борьба за лозунг т. Степанова”, “Лозунг, данный Петром Федоровичем, будет выполнен”. Вот какие лозунги давали. Я думаю, что эти факты свидетельствуют о потере большевистской скромности. Вот вам другой факт. В этом же фойе в этом же зале была нарисована картина, политически ошибочная, неверная, где был нарисован т. Степанов, т. Рубанов – секретарь парткома, т. е. изображены как вожди, а мимо них проходила [партийная] организация “Серпа и молота”. Ясно, что ни один руководитель не допустил [бы] такой позорнейший для себя картины. Однако когда стали проверять, кто рисовал и кто создал такую картину, то коммунисты стали говорить, что т. Рубанов три раза хотел замазать ее и только благодаря Петру Федоровичу эта картина уцелела»[433].

Руководство райкомов также не осталось в стороне от критики. Еще 6 марта в «Правде» появилась статья «Партийное хозяйство в загоне» о хранении партийных материалов на заводе «Компрессор». Публикация завершалась выпадом в сторону районной парторганизации: «Все эти безобразия творятся в одной из крупнейших организаций Первомайского района, делами которой частенько занимается райком. Впрочем, аппарат райкома не заботится о порядке и в своих делах. Запросы парткома и руководящие решения бюро райкома не имеют штампа, даты, адреса, печати, а иногда и подписи. Можно лишь недоумевать, действительно ли эти неопрятные бумажки посланы из райкома?»[434]

Уже на активе в Первомайском районе секретарь райкома С.М. Трифонов подвергся более жесткой критике. Представитель завода «Серп и молот», описав недостатки, имевшиеся в работе, закончил свое выступление обвинением секретарей Первомайского райкома: «т. Губенко, секретарь райкома партии, который был и сейчас тесно связан с нашим заводом, прекрасно знал о том, что делается на “Серпе”. Я думаю, не мог не знать и секретарь райкома партии т. Трифонов, поэтому я считаю, что те ошибки, которые допущены сейчас у нас – это неудовлетворительное состояние партийной работы и печати – все это ложится в полной мере на райком партии и его секретарей Трифонова и Губенко»[435]. А секретарь парткома завода № 192 высказался более определенно: «Мы имеем вопиющие случаи зажима самокритики в районе, нарушения внутрипартийной демократии, вопиющие безобразия с точки зрения нашей внутрипартийной работы. Т. Трифонов самокритично в докладе не выступил, не сказал нам, что мы имеем в районной партийной организации. Это говорит за то, что т. Трифонов не знает, как работает низовая партийная организация. Т. Трифонов и бюро РК партии плохо связаны с низовыми партийными организациями. Так руководить нельзя» [436].

В случае, если секретарь райкома недостаточно решительно разоблачал подозрительных членов партии, недовольный мог «сигнализировать» в любую удобную ему организацию или ведомство. Внимательно рассматривались даже анонимные письма. Например, после актива в Железнодорожном райкоме, анонимное сообщение поступило в редакцию газеты «Правда» на имя ее редактора Л.З. Мехлиса. Безвестный работник наркомата путей сообщения информировал, что секретарь райкома Г.М. Стацевич не дал «с документами в руках» разоблачить секретаря парткома НКПС К.С. Погребинского. Последний обвинялся автором в том, что умолчал о своей принадлежности к правой оппозиции, за что в свое время был исключен из состава бюро Сокольнического района. Стацевич на активе не поддержал выдвинутых обвинений и в заключительном слове не стал их развивать. Причины такого неблагонадежного поведения аноним видел в тесных дружеских отношениях партийных секретарей. «Товарищ Мехлис, что же это такое? – вопрошал автор. – Ведь это же творится в Москве. Почти все коммунисты НКПС шепотом говорят об этом, волнуются. Громко сказать об этом боятся, так как у Погребинского полно холуев, и особенно учитывая позицию райкома». Излагая все это, автор на протяжении всего письма обращался к редактору «Правды» Мехлису с настоятельными просьбами: «не допустите замазывания и скрытия», «вмешайтесь в это дело, не дайте замазать», «не дайте замазать, а то очень тяжело это», «помогите». И Мехлис отреагировал. Копии письма 29 марта 1937 г. были отосланы на рассмотрение в НКПС Л.М. Кагановичу, в НКВД Н.И. Ежову и в ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову[437]. Стоит добавить, что Константин Самойлович Погребинский был арестован 15 декабря 1937 г. и, возможно, этот «сигнал» также сыграл роль в формировании компромата на партийного деятеля.

Тема травли и зажима критики присутствовала у многих выступающих на активах. Представительница завода № 34 им. Постышева на партактиве Октябрьского района жаловалась на травлю в парткоме и отсутствие карьерного роста: «Я дочь коммуниста-рабочего кузнеца, сибирского партизана. Когда я шла учиться, я думала, что перед[о] мною откроются перспективы, а эти люди закрывают передо мною эти перспективы». Секретарь парткома завода № 192 на партактиве Первомайского района обвинил руководство райкома в запугивании: «Был т. Забродский. Я не хочу ставить его объектом самокритики, он здесь сидит, так он так говорит: я тебе покажу, мы на заседании встретимся, посмотрим – что тебе будет (Смех)»[438].

Не менее остро проходили активы в военно-учебных заведениях столицы. Например, на активе в Военно-воздушной академии РККА (Ленинградский район Москвы) один из участников коснулся темы «зажима самокритики». По его мнению, это происходило по принципу “критикуй, невзирая на лица, но посматривай на петлицы”, однако в скрытой, незаметной форме: «Тов. Ермолаев, комиссар нашего фак[ульте]та на выступление любого члена партии, невзирая на лица, не рекомендует смотреть на петлицы, но по каждому правдивому партийному, хорошему, самокритичному выступлению, он обязательно, с присущим ему смаком, энергичностью, с присущей ему ловкостью растеребит и в кишки, и в прыжки, и в навертышки… (Смех). Он не оставит сухого места от того партийца, который скажет, что есть какие-нибудь недочеты, что дело идет плохо. Он позволит себе выражения и “губошлеп”, и “водолей”, и “парадокс нашелся”, и “учитель нашелся” и т. д. (В зале смех). После этого член парторганизации нашего фак[ульте]та открыто везде и всюду, и в коридоре, и на лестнице говорит: “не буду выступать и говорить, известным местом дуба не перешибешь”» [439].

Не отставали по накалу страстей и активы в творческих организациях. Собрание актива в Комитете по делам искусств продолжалось 5 дней – с 25 по 29 марта. Примерно перед 500 собравшимися выступил глава Комитета П.М. Керженцев[440]. Критиковали тех деятелей культуры, которые либо подвергались в прошлом серьезной партийной проработке, либо вплоть до последнего времени были тесно связаны с уже арестованными партийными, хозяйственными руководителями. Свои впечатления от доклада сразу же записал в дневнике драматург А.К. Гладков, работавший в театре В.Э. Мейерхольда: «На активе работников искусства, посвященном итогам февральско-мартовского пленума, Керженцев “признает свои ошибки”. Оказывается, главная его ошибка в том, что он мало критиковал себя за то, что когда-то восхвалял Мейерхольда. Неожиданно напал на неприкосновенную обычно Наталью Сац. Говорили, что она была близка с бывшим замнаркомвнудел, а ныне замнаркомсвязи Прокофьевым. Наверно, Керженцев учуял его возможное (а, скорее всего, и неизбежное) падение вместе с его шефом. Ю. Славинский назван “врагом народа”, “дружком Томского”. Потеряны все приличия. Он “враг”, потому что он “друг”. Но всего удивительней, что мало кто замечает эти нелепости и это уже никого не удивляет»[441].

Не обошелся Керженцев и без ставшей уже традиционной критики деятельности Фурера. «Происки и подвох троцкиста Фурера» Керженцев увидел в организации Московского театра народного творчества. Однако пример был выбран неудачно. Уже на следующий день докладчик признал свою ошибку и пояснил, что театр был организован по инициативе МК ВКП(б) [442].

В прениях по докладу выступили свыше 50 человек. Среди них были и те, кого критиковали в докладе. Выступление В.Э. Мейерхольда привлекло внимание многих. Гладков так описал его в своем дневнике: «Сегодня В.Э. выступал на “активе”. Он заявил, что согласен с тем, что в прошлом году, во время дискуссии о формализме, занимал “нечеткую позицию”. Потом зачем-то стал бичевать конструктивизм в театре и сказал, что он несовместим с реализмом. И так далее – все довольно неудачно, т. е. неубедительно. Самое худшее: мне все время казалось, что всем заметно, что он не искренен. Он не трус, нет, но ему хочется заработать себе право на спокойную работу. Во время его речи Боярский все время что-то записывал. Какое противное у него лицо! Да и Керженцев тоже хорош! Куда делись умные русские интеллигентные лица? Народу на “активе” было порядочно и, когда В.Э. начал говорить, в зал вошли все курильщики и кулуарные болтуны. Его выступление, видимо, всех разочаровало – и друзей, и врагов. Для одних он чересчур “кается”, для других – маневрирует. Я после постарался поскорее ускользнуть, чтобы не говорить ему сгоряча о своем мнении. Лукавить не хочется, а бранить его будут и без меня». Критическую оценку выступлению Мейерхольда дал и отдел культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б): «Обращает на себя внимание выступление Мейерхольда как поверхностное, подхалимское, неглубокое выступление»[443].

Однако работниками ЦК ВКП(б) было воспринято скептически не только выступление Мейерхольда. Схоже они оценили речь другого раскритикованного театрального деятеля: «Руководитель детского театра т. Сац выступила позерски, неискренне». Даже председатель Комитета по делам искусств получил свою долю критики: «В заключительном слове т. Керженцеву не удалось поднять вопросы на большую принципиальную высоту. Тов. Керженцев разбросался по мелочам, стремился ответить всем ораторам и его речь не носила мобилизующего характера»[444].

Некоторые секретари райкомов пытались отвечать на критику, используя свои рычаги власти и входя в конфликт с представителями НКВД. Причем их действия даже имели успех. Так произошло в Волоколамском районе. Здесь на партактиве первого секретаря Петра Ивановича Маргевича обвинили в тесных связях с троцкистами. Главным обвинителем выступил начальник райотдела НКВД. В ответ бюро райкома приняло решение, в котором «ни на чем не обоснованное обвинение Маргевича» расценивалось как склочные происки отдельных ответственных работников. Начальнику райотдела НКВД бюро предложило выступить на предстоящей конференции с признанием ошибочности обвинений и тот поспешил взять их назад[445].

Аналогично поступило и бюро Ногинского горкома. На активе 19–21 марта первый секретарь Евгений Иванович Гурин был обвинен в злоупотреблениях служебным положением. Главным обвинителем снова выступил начальник райотдела НКВД. Бюро горкома приняло решение, целиком отвергающее выдвинутые обвинения. Позднее постановление бюро горкома было отредактировано Гуриным: в него вошло два новых пункта, «не обсуждавшихся и не принятых бюро горкома, направленных против начальника НКВД Васильева и целиком реабилитирующих Гурина»[446]. Как показали дальнейшие события, такое поведение секретарей райкомов лишь стало дополнительным обвинением при снятии их с работы и исключении из партии.

27 марта на бюро МК ВКП(б) Д.М. Крымский доложил о результатах собраний партийного актива, проведенных по районам области. Его сообщение бюро постановило «принять к сведению». Для политического районного руководства было принято следующее решение: «Предложить райкомам партии изучить материалы прений, разобрать факты, приводившиеся на активах в выступлениях товарищей и в соответствии с решением пленума ЦК ВКП(б) немедленно приступить к исправлению недостатков в работе партийных организаций и аппаратах райкомов партии»[447].

Так завершился подготовительный этап партийных выборов.

б) Выборы в парткомы и райкомы

Завершая февральско-мартовский пленум, 5 марта 1937 г. Сталин назвал точный срок, к которому должны были закончиться все мероприятия: «Видите ли, товарищи, тут выборы по партийной линии на основе резолюции, принятой по докладу т. Жданова, придется провести к 20 мая, бесспорно»[448]. Соответствующий пункт о выборах в партийные органы всех уровней – начиная от парткомитетов первичных организаций и кончая краевыми, областными комитетами и ЦК нацкомпартий – включен в резолюцию пленума[449].

17 марта 1937 г. на объединенном заседании пленума МК и МГК ВКП(б) порядок и сроки выборов были уточнены. Согласно постановлению, секретари парткомов и райкомов в своих отчетах обязаны «правдиво и честно вскрыть все недостатки и ошибки». На партийных собраниях и конференциях требовалось создать обстановку критики и самокритики – «невзирая на лица, чтобы не были допущены малейшие проявления парадности, славословия и шумливых рапортов, чуждых духу большевизма». При выборах парторганов закрытым (тайным) голосованием должна была быть обеспечена «возможность проверки каждой кандидатуры партийной массой и неограниченное право отвода кандидатов и критики их каждым коммунистом».

Сроки проведения всех собраний и конференций намечались следующие:

а) отчеты и выборы парткомов и парторгов в первичных партийных организациях – в период с 28 марта по 20 апреля;

б) районные партийные конференции и общие партийные собрания в районах области – в период с 5 апреля по 25 апреля;

в) районные конференции в г. Москве – до 10 мая;

г) областную и городскую конференцию – в первой половине мая[450].

Переизбрание низовых парторганизаций развернулось в Москве сразу же, и его ход освещался в центральной партийной печати. Уже 8 марта в «Правде» размещены заметки о подготовке к выборам по новым правилам – тайным голосованием. Одна из них – «Начинаем готовиться к выборам по-новому» – освещала положение на московском заводе «Борец» Дзержинского района. Именно этот район критиковался на февральско-мартовском пленуме. Заводской партком не переизбирался с апреля 1934 г., а решения о «вводе» и «выводе» принимались на «заседаниях расширенного парткома». Статья недвусмысленно указывала, что нарушениям этим способствовал сам секретарь райкома Л.М. Перчик. «Теперь я не буду оглядываться при голосовании на других» – цитировала газета одного из партийных руководителей завода. Другая заметка была посвящена ситуации на фабрике им. Бабаева Железнодорожного района. И здесь звучала критика партийного руководства. Газета привела слова одной из выступавших: «В чем вина Железнодорожного районного комитета? […] Он первый нарушал устав, присылая нам готовых секретарей, это он воспитывал в нас чувство неуверенности. Ты сам не думай, за тебя побеспокоится районный комитет»[451].

20 марта Политбюро утвердило постановление «Об организации выборов парторганов»[452]. На следующий день оно было опубликовано в «Правде». Эта инструкция описывала порядок проведения выборов парторганизаций всех уровней – от низовых собраний до республиканских съездов. В частности, в ней оговаривались, кто и где избирался тайным голосованием (см. таблицу), порядок выдвижения и обсуждения кандидатур, а также техническая организация голосования.

Таблица

Номенклатура лиц и порядок проведения выборов весной 1937 г. закрытым (тайным) голосованием в партийных организациях[453]

* В РСФСР, куда входила Московская область, республиканского ЦК ВКП(б) не существовало.

Предстоящие выборы высшее партруководство не собиралось полностью отдавать на откуп местным руководителям. 25 марта на заседании Оргбюро посчитали нецелесообразным посылать дополнительные указания о порядке выборов. «Давать конкретные разъяснения в каждом случае», исходя из решения Политбюро, должны были отделы руководящих парторганов местных организаций. Все новые вопросы необходимо адресовать в ЦК ВКП(б). ОРПО ЦК поручалось разослать на места формы отчетности по выборам, а на проведение выборов парторганов по стране выделялось 30 тонн писчей бумаги[454]. В тот же день специальным решением Оргбюро поручило Маленкову составить список временно командируемых работников ЦК ВКП(б) для наблюдения за ходом выборов на местах[455]. 5 апреля Секретариат ЦК утвердил представленный ОРПО ЦК ВКП(б) список. Всего в регионы посылалось 62 человека из сотрудников аппарата ЦК ВКП(б) и слушателей Высшей школы парторганизаторов. В качестве «информаторов ЦК по вопросам проведения выборов парторганов и по вопросам организации партийных курсов» они должны были оставаться на местах полтора месяца. Московская область тоже получила своего информатора от ЦК – Иоганна Генриховича Бирна[456].

8 мая Политбюро вновь вернулось к проходящим партийным выборам и посчитало нужным уточнить некоторые моменты: «ЦК ВКП(б) стали известны факты о том, что в отдельных парторганизациях на партийных конференциях и собраниях при оглашении результатов тайного голосования счетные комиссии не сообщают количества голосов против, полученных членами ЦК ВКП(б) при голосовании их кандидатур в состав партийных органов или делегатов на конференции. ЦК ВКП(б) разъясняет, что такая практика является неправильной, и считает необходимым полностью устно (не в печати) оглашать результаты тайного голосования, кого бы оно ни касалось. Обязать секретарей обкомов довести настоящее постановление до сведения всех райкомов»[457].

В тот же день Оргбюро, по инициативе Маленкова, утвердило решение «О постановлении уполномоченного КПК при ЦК ВКП(б) по Курской области от 3 апреля 1937 г.» [458]. Суть дела заключалась в том, что уполномоченный КПК при ЦК ВКП(б) по Курской области посчитал ошибочным присутствие инструктора Шебекинского райкома ВКП(б) на одном из собраний первичной парторганизации при тайном голосовании. Оргбюро признало это решение ошибочным и отменило. Одновременно уполномоченному КПК при ЦК было разъяснено, что представитель вышестоящего партийного органа может присутствовать как на открытом, так и на закрытом собрании первичной парторганизации. Несмотря на, казалось бы, частный случай, касавшийся лишь одной области, демонстративное решение намекало на обязательность его выполнения всеми остальными регионами страны.

Кампания по выборам партийных органов всех уровней широко освещалась в центральной и местной прессе. Подобные публикации привлекали даже беспартийных читателей. 30 марта писатель М.М. Пришвин обратил внимание на публикацию в «Правде», в которой описывалось партийное собрание на московском заводе «Серп и молот» Первомайского района. Здесь открытым голосованием решили выявить подхалимов и за два дня собрания таковых было обнаружено 7 человек. В своем дневнике Пришвин оценил прочитанное так: «Явление того же порядка, что и “чистка”, на которой бывало еще и много “почище”, но теперь можно говорить об этом и дивиться. […] Много, конечно, делается и просто “сдуру“, потому что нет большего идиота на свете, как дикарь, хлебнувший грамоты в целях приспособления. Сколько времени будет продолжаться эта тактика “сшибания носов”, – трудно сказать. Видимо, в основе ее таится искреннее желание покончить с порядками подхалимства и дать голоса патриотам и вообще честным людям – с одной стороны, и с другой, создать более надежный партийный аппарат»[459].

Не забыла «Правда» и о раскритикованных на февральско-мартовском пленуме московских руководителях – партийных и хозяйственных. 1 апреля газета рассказала своим читателям о прошедших выборах парткома на заводе «Калибр» Ростокинского райкома. Именно этот райком критиковал и именно этот завод упоминал в своем выступлении на пленуме ЦК Я.А. Яковлев. Выборы нового парткома здесь прошли, казалось бы, согласно новой инструкции, – на выборном собрании секретарь парткома сделал отчетный доклад. После двухдневных прений прошло выдвижение и обсуждение кандидатур, а затем состоялись выборы тайным голосованием. Однако после оглашения результатов выяснилось, что в помещение, где подсчитывались голоса, несколько раз заходил партинструктор райкома, официально не включенный в состав счетной комиссии. Первый секретарь райкома Н.В. Симаков разъяснил собранию, что люди, работающие в вышестоящих партийных организациях, имеют право входить в счетную комнату. Это противоречило пункту инструкции о технике подсчета голосов. Уже на следующий день, как сообщала газета «Правда», «коммунисты поняли, что секретарь райкома неправ», и райком собрал еще одно собрание. На нем Симаков признал нарушение инструкции о выборах и предложил вновь избрать партком. Печатный орган ЦК резюмировал его итоги: «Собрание показало, что рядовые коммунисты куда лучше усвоили решения ЦК партии, нежели секретарь райкома» [460].

На автозаводе им. Сталина Пролетарского района, упоминавшемся в докладе Молотова, критики не избежал директор И.А. Лихачев. При обсуждении кандидатур на выборах в партком его обвинили в том, что в кадровых назначениях он руководствуется не деловыми, а личными соображениями. Хрущев, присутствовавший на этом собрании, выступил в поддержку Лихачева. Признав недостатки директора, в том числе и при подборе кадров, которые нужно проверить, Никита Сергеевич все же подчеркнул, что не сомневается, в целом, в правильном и деловом их подборе. Характеристика и рекомендация первого секретаря МК были недвусмысленными: «Но как администратор Лихачев – мало сказать, способный, – талантливый человек. […] Я скажу свое мнение и как секретарь МК. Если бы я, как член партии, голосовал на партсобрании, то я голосовал бы за Лихачева». Такое заявление вызвало аплодисменты собравшихся и И.А. Лихачев был избран в состав парткома[461].

Между выборами высшие парторганизации проводили «проработку». Она осуществлялась как индивидуально, так и через партийные собрания организаций, на которых «прорабатывались» все те, на кого поступали сигналы. Дневник Аросева содержит описания как первого, так и второго. 1 апреля он вызывался в ЦК ВКП(б), где имел разговор с заместителем заведующего Отделом культурнопросветительской работы ЦК ВКП(б) А.И. Ангаровым. «Разговор наш состоял в том, – записал на следующий день Аросев, – что он ставил мне вопросы такие и так, чтобы поймать меня на чем-либо и начать разносить, а сделать “разнос” этот базой для внесения предложения об устранении меня от работы. Он даже сказал, что поможет Николаеву “свалить меня”! Вообще, это был разговорчик не чеховского и не гоголевского, а салтыковского чиновника. Осталось чувство глубокой обиды, потому что тон был враждебный и унижающий меня» [462].

Помимо этого вызова, Аросев посещал собрания парторганизации ВОКС и московского отделения союза писателей, где состоял. Собрания проводились после рабочего дня и затягивались допоздна. Вот как свидетельствовал Аросев про одно из таких действ: «Районные дожи записывали и наслаждались аттракционом»[463].

Собрания писателей проходили не менее остро. Благодаря дневникам драматурга А.К. Гладкова можно представить царящую там атмосферу. 2 апреля он записал в дневнике: «Днем на общемосковском собрании писателей в Политехническом музее. Овалов с пафосом рассказывает, как он в Свердловске в 35-м году наблюдал “подрывную работу троцкиста Селивановского”. Сегодня в “Правде” И. Лежнев тоже называет Селивановского “троцкистом”. Критиковали и Киршона, но довольно мягко. Я побыл немного и ушел: тягостное чувство…»[464]. Литераторы В.М. Киршон, Л.Л. Авербах, А.Н. Афиногенов долгое время играли значительную роль в Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) и были связаны с Ягодой. Когда «Правда» опубликовала постановление Политбюро от 3 апреля «Об отрешении от должности наркомсвязи Г.Г. Ягоды», собрание приобрело более острый характер.

5 апреля Гладков записал в дневнике: «Днем на продолжении писательского собрания. В последние два дня с покаянными речами выступали: Мирский, Левидов, Гронский, Пильняк, Афиногенов, Киршон. Странно говорил Шкловский. Другие злорадно нападали. Обнажение скрытых ненавистей и завистей. Подло выступал Пильняк, который все валил на влияние Радека и Воронского, якобы подсказавших ему тему “Повести о непогашенной луне”, где он изобразил легенду о смерти Фрунзе. “Троцкистскими двурушниками” названы еще: Грудская, Тарасов-Родионов, Горбов. Гайдовский, вчерашний подхалим и лакей Киршона, выступил с разоблачениями своего “шефа”, и Киршон в ответ прочел недавнее холуйское письмо к себе Гайдовского под общий смех зала. Киршон вчера выступал самодовольно и по-прежнему высокомерно. В числе прочего, он обвинил в зазнайстве и высокомерии Фадеева. Фадеев отвечал ему спокойно, назвал пьесы Киршона слабыми, но добавил, что он далек от того, чтобы отрицать их положительное значение. Афиногенов говорил жалко и растерянно. Имя Авербаха носится в воздухе, его упоминают в кулуарах, но с трибуны еще не называлось. Говорят, что он где-то на Урале. Ягода женат на его сестре, и вряд ли его минует проработка. Выступал и Ангаров из ЦК. Завтра Ставский будет подводить итоги. Он и П. Юдин – главные фигуры проработочной кампании. Все это противно, но как-то захватывает»[465].

Присутствовал на том собрании и Аросев, приехавший вечером. Больше занятый мыслями о текущем своем положении, он написал в дневнике: «Дали слово предпоследнему, в 10 вечера. Все были утомлены, слушали неприлично. Неудачное выступление. До меня выступал Ангаров, он, видимо, и шепнул президиуму, чтобы меня отодвинули на конец. Зачем, за что меня едят? Едят не одного меня. По-видимому, директива отделам ЦК установить таких ответственных работников, которых за что-нибудь можно было бы снизить» [466].

На фоне всех этих событий в ВОКСе готовились к выборам нового партийного комитета. Аросев 21 апреля записал в своем дневнике: «В 17 часов – партийное собрание. Это значит, что соберутся 16 человек. […] Все эти люди заслушивали биографии друг друга. Это продолжалось до полуночи. Могло бы и не продолжаться так долго, если бы у человека не было некоторой скрытой садистической наклонности раздевать своего ближнего. Между прочим, я был выбран в комитет и на районную конференцию вместо кандидата, предложенного районным комитетом. Этот последний сидел с таинственным видом

и совсем не таинственно выкрикивал реплики, направленные против меня и моих сторонников, чем, собственно, и принижал себя в глазах хотя и не бог весть каких высоких индивидуальностей, но тем не менее имеющих каждый о себе высокое мнение»[467]. Тревоги Аросева оправдались чуть позднее, на районной конференции.

Ход выборов первичных и районных партийных органов подробно освещался в прессе. Цифры постоянно уточнялись. Например, в передовице «Правды» от 17 мая по Москве приводились следующие данные: из 10 799 членов партийных комитетов первичных организаций вновь избранными (газета избегала употреблять слово «переизбранными») оказалось 6390 человек и впервые избранными – 4409 человек. Что же касается секретарей, то из 2016 секретарей – 1578 было вновь избрано и 438 человек избрано впервые[468]. Чуть позднее цифры уточнили. По МГК ВКП(б) из 2049 секретарей парткомов впервые избранными оказалось 450 человек, из 2438 парторгов – 687 человек. Среди 11 017 членов партийных комитетов вновь избранными оказались 4434 человека[469]. Таким образом, состав всех партийных комитетов теперь обновился более чем наполовину.

В справке, подготовленной ОРПО ЦК ВКП(б) по итогам выборов и опубликованной в «Правде» 23 мая, количество избранных секретарей парткомов и парторгов по московской парторганизации оценивалось в 7430 человек. Из них 23,9 % (1777 человек) оказались впервые избранными, а 34,2 % (2538 человек) до выборов не являлись секретарями и парторгами в данных первичных организациях[470].

Собрания первичных организаций еще шли, а руководство Московского комитета уже намечало сроки конференций. 10 апреля Хрущев выступил на бюро МК ВКП(б) по вопросам организации предстоящей V областной партийной конференции. В результате были утверждены сроки созыва и порядок ее работы. Но чтобы областная конференция успела открыться 20 мая, нужно было вовремя закончить выборы в низовых организациях. Поэтому бюро поручило второму секретарю МОК ВКП(б) Д.С. Коротченкову (созыв), зав. ОРПО Д.М. Крымскому и зав. сельхозотдела Т.Р. Ворошилову окончательно установить сроки созыва районных партийных собраний и конференций[471].

Несмотря на все старания, закончить партийные конференции и общие партийные собрания в районах области к 25 апреля Московской областной парторганизации не представлялось возможным. С 5 по 9 апреля их успели провести в 34 районах области. Остальные 97 районов, включая 5 райкомов г. Тулы, должны были уложиться в месяц – с 10 апреля по 11 мая[472].

Хрущев впоследствии вспоминал, как бурно проходили эти собрания: «На выборы одного лишь президиума тратили на районных конференциях по нескольку заседаний, а то и целую неделю»[473]. О.Г. Шатуновской, которая от МК контролировала ход этих конференций, запомнилась одна из таких.

В ходе партийной конференции в Ленинском районе в МК позвонил секретарь райкома Л.А. Голодников и заявил, что из-за ареста парторга одного из заводов его обвиняют в попустительстве врагам народа и выражают недоверие. После консультации с секретарем МК Коротченко и заручившись его поддержкой, Шатуновская поехала на конференцию, обстановка на которой была напряженной: «Приезжаю – там буря, разнузданные страсти. Орут, кричат. Кошачий концерт на конференции. Тот был парторг ЦК. Причем здесь парторг завода? Спрашивайте с ЦК. Кто-то хочет разъяснить, ему не дают говорить». Выступив от имени МК, Шатуновская сообщила о доверии областного комитета к секретарю райкома. Несмотря на это, при голосовании двух резолюций, – одобряющей работу и выражающей недоверие к руководству райкома, – вторая получила поддержку одной трети собравшихся[474].

Затягивались конференции и по другой причине. Пункт 5 инструкции ЦК ВКП(б) предусматривал «неограниченное право отвода выдвинутых кандидатур» при обсуждении. Вдобавок по каждой кандидатуре любое количество делегатов могло высказываться как «за», так и «против»[475]. Присутствовавший на конференции Советского района Аросев записал 25 апреля: «Один за другим выходят на трибуну члены конференции, названные в списке для тайного голосования, и рассказывают свои биографии. Одни слушают это с интересом, другие будто прицеливаются вытащить какой-нибудь кусок автобиографии и над ним поиздеваться, а может быть, просто отдаться своему чувству любопытства и копаться во внутренностях ближнего»[476]. На следующий день он уже сам оказался на трибуне: «Дошла очередь до моей кандидатуры. Я на трибуне рассказываю биографию. Она богата и, признаться, действительно интересна. […] Стасова первая спросила: “Кто Ваша жена?” Другие спрашивали, почему она, жена моя, иностранка. Я ответил, кто она и что она не иностранка. Из скромности я почти не остановился на моменте оклеветания меня Белянец и поддержки этой клеветы со стороны райкома. Это моя ошибка, результат несмелости мысли и природного тугодумства. Более или менее я разошелся, когда давал ответы моим оппонентам, т. е. клеветникам, вольным и невольным, отводившим меня. […] Громадным большинством мне два раза продлили речь. Кандидатура моя обсуждалась 2 часа. Я за себя получил 140 голосов, против – 360. Мои голоса – это большая победа, настроение было такое, что я боялся, дадут ли мне говорить»[477].

Но для некоторых участников конференция могла закончиться иначе. Примером тому может служить история директора Павлово-Посадской МТС Истринского района Ивана Алексеевича Рощина[478]. Этот человек имел солидный партийный стаж, с 1903 г. и до революции 1917 г. многократно подвергался арестам. В период Гражданской войны как боец и политработник участвовал в боевых действиях, дважды был ранен, попадал в плен к белым, бежал. Мытарства Рощина начались 29 августа 1936 г. На собрании, посвященном обсуждению закрытого письма Московского комитета после процесса над Зиновьевым, Каменевым и другими, Иван Алексеевич допустил «выступление, демобилизующее и усыпляющее бдительность коммунистов в отношении террористической бандитской деятельности врагов народа троцкистско-правых агентов фашизма». Собрание расценило выступление как антипартийное и попросило Истринский райком обсудить его на бюро. Рощин, который вскоре «осознал антипартийный характер своего выступления», тоже просил райком разобрать это дело, чего руководство райкома не сделало. Однако во время партконференции 15–23 апреля 1937 г., когда вопрос вновь подняли, бюро отреагировало быстро. Выступление Рощина признали контрреволюционным и он был лишен делегатского мандата. 20 апреля 1937 г. решением Истринского райкома И.А. Рощина исключили из рядов ВКП(б) «за контрреволюционное выступление против партии и за скрытие от партии участия в правой оппозиции». А через 10 дней, 30 апреля 1937 г., Рощина арестовали. Просидев в заключении 5 месяцев, 20 сентября 1937 г. был выпущен на свободу. Справка, выданная ему управлением НКВД по Московской области, указывала, что он был осужден Особым совещанием при НКВД СССР за антипартийное выступление, а его 5-месячный срок нахождения под стражей зачтен как наказание. Уже позднее, в конце февраля 1938 г., разбирая апелляцию Рощина, бюро Московского комитета констатировало: «Никаких материалов об участии Рощина в правой оппозиции у Истринского РК ВКП(б) не было и нет. Во время следствия в НКВД это также не подтвердилось». Рощин был восстановлен в партии, но в его личную карточку занесли строгий выговор.

Никита Сергеевич вмешивался в ход собраний, если что-то шло не так. Особенно, если они происходили в столице. Например, после нескольких звонков Аросеву из ЦК с требованием ответить на активе по всем предъявленным обвинениям, вмешался Хрущев: «Звонок от Хрущева (секретарь МК) – почему не выступаю на районном активе, ответил – буду, сказал, что Белянец оклеветала меня»[479]. А когда на конференции Свердловского района Москвы старый большевик А.А. Сольц в своем выступлении начал критиковать прокурора СССР А.Я. Вышинского, секретарю райкома К.П. Чудиновой досталось от первого секретаря МГК: «В МК мне попало от Хрущева: “Распускаешь людей, он же сумасшедший, а ты ему трибуну дала…”»[480].

25 апреля О.Г. Шатуновская доложила на бюро МК о ходе районных конференций. По итогам ее выступления ОРПО было поручено обобщить и представить в секретариат МК материал работы районных партийных конференций[481]. Одновременно на том же заседании были утверждены в должности руководителей райкомов 47 человек, избранных по новым правилам и в новой обстановке[482]. Еще 84 секретарям это только предстояло.

8 мая Хрущев снова выступил на бюро МК ВКП(б) по поводу сроков созыва областной партконференции. В результате они были отодвинуты на 5 июня 1937 г.[483]

в) Городская и областная партконференции

Бурные перевыборы партийного руководства, аресты не могли не волновать самого Хрущева. Он понимал, что прошлые колебания «троцкистского характера» в 1923 г. могут сейчас всплыть в новом прочтении и иметь печальные для него последствия. Вот почему Никита Сергеевич решился подстраховаться, заручиться личной поддержкой Сталина.

Но прежде Хрущев обратился к своему многолетнему покровителю и куратору московской парторганизации Л.М. Кагановичу. «Я считаю, очень острый вопрос, аресты идут, скажу, меня раз – и арестуют. Я пойду к Сталину и скажу, чтобы Сталин знал» – так передавал смысл своего разговора с Кагановичем Никита Сергеевич в 1950-е гг. Каганович не поддержал этого шага[484]. Как потом вспоминал Лазарь Моисеевич, прежде чем выдвинуть Хрущева на работу в МК ВКП(б), он сообщил Сталину о его прошлых прегрешениях, и тем не менее Сталин одобрил это выдвижение[485]. Возможно, в 1937 г. Лазарь Моисеевич не хотел лишний раз заострять внимание Сталина на троцкистских прегрешениях еще одного своего выдвиженца и тем самым дополнительно осложнять собственное положение.

Несмотря на отговоры, Хрущев все-таки решил встретиться со Сталиным. Выслушав Никиту Сергеевича, вождь, после некоторых колебаний, посоветовал рассказать об этом факте на конференции[486]. Как вспоминал Хрущев, разговор происходил в присутствии

B. М. Молотова. Судя по записям журнала посещений кабинета Сталина, подобная беседа могла состояться либо 9 апреля, либо 17 мая 1937 г. Только в эти дни Хрущев ненадолго оставался вместе с Молотовым и Сталиным[487]. Как показали дальнейшие события, Никита Сергеевич не зря беспокоился о своем прошлом.

На одной из этих встреч Хрущев поставил и вопросы, связанные с организацией предстоящей городской конференции. Хрущев вспоминал: «Рассказал ему о сложившихся в городе условиях, о том, как по инструкции должна проводиться конференция и какие бывают при этом извращения. Особенно меня беспокоили крикуны, которые привлекали к себе внимание. Тогда мы подозревали, что это, возможно, люди, связанные с врагами и отводящие удар от себя». Однако никаких особых указаний Сталин в этой связи не дал. Вождь лишь повторил ранее заявленное – строго придерживаться устава ВКП(б) и инструкции по организации выборов парторганов от 20 марта 1937 г. [488]

Московская городская партийная конференция открылась 22 мая, одновременно с Ленинградской. После произошедших выборов в первичных организациях, на фоне развернувшейся кампании по поиску шпионов и вредителей, создалась общая неуверенность на всех партийных уровнях. Партконференции других регионов затягивались и проходили в напряженном режиме. Так «Правда», освещая работу других конференций, писала 17 мая о Новосибирской VI городской партийной конференции: «Конференция проходит исключительно неорганизованно. Все делегаты присутствовали на конференции только в день открытия. Во время заседаний зал наполовину пуст»[489]. О Свердловской городской конференции 28 мая газета сообщала следующее: «Несколько дней заседает Свердловская городская партийная конференция, открывшаяся 24 мая. […] Уже во время выборов в руководящие органы конференции выявилась неприглядная картина: из списка кандидатов в члены президиума отведены два секретаря райкомов Федченко и Маргевич как негодные работники, наделавшие много грубейших ошибок, не внушающие доверия. Отвели также из кандидатов в члены мандатной комиссии редактора Жуховицкого, как человека, лишенного большевистской бдительности и принципиальности»[490].

Парторганизации Москвы и Ленинграда всегда выступали «подлинными лабораториями большевистского опыта, организаторами новых успехов и побед»[491]. Поэтому «Правда» 23 мая 1937 г. в передовице о партийных конференциях Москвы и Ленинграда подчеркивала их значимость: «Вся партия будет внимательно следить за работой городских партийных конференций Москвы и Ленинграда, ибо здесь сосредоточен самый передовой опыт, здесь партийные организации работают в непосредственной близости к Центральному комитету»[492]. Можно понять, какая огромная ответственность за проведение московской конференции лежала лично на Хрущеве.

Информация о ходе заседаний московских конференций в «Правде» подавалась дозированно. Однако общие сведения, текущие процессы в партии, накал обсуждений простой обыватель уяснить мог. Некоторые из выступлений были даже опубликованы местной союзной печатью (доклад Хрущева на городской конференции, выступление Стецкого), что лишь подчеркивало их важность.

В день открытия московской партконференции в «Правде» появилась передовица – ответ на публикацию в «Дейли геральд» (печатного органа лейбористской партии и генерального совета тред-юнионов Великобритании) статьи в защиту осужденных по политическим процессам. Особо выделялись в ней тезисы, свидетельствующие, что репрессии принимают новый оборот: «Нет и не будет пощады шпионам, диверсантам, террористам, которые подымают руку на жизнь трудящихся Советского Союза!»; «Шпионов и диверсантов мы и впредь будем истреблять!»; «Врагам СССР мы житья не дадим!»; «За каждую каплю пролитой рабочей крови враги СССР расплатятся пудами крови шпионов и диверсантов!»[493] Именно эти тезисы процитировал в своей вступительной речи Хрущев, дав тем самым ясно понять, как нужно развертывать большевистскую критику и самокритику недостатков партийной работы, укреплять «бдительность каждого большевика в отношении врагов нашей партии и народа – троцкистов, зиновьевцев, правых – этих фашистских шпионов, изменников родины»[494].

О том же Никита Сергеевич сказал и на утреннем заседании конференции 23 мая, выступив с отчетным докладом о работе МГК ВКП(б). Призывая к бдительности, он, в частности, отметил: «Некоторые из хозяйственников продолжают успокаивать себя успехами, не замечая, что у них подчас из карманов торчат контрреволюционные уши врагов. Мы обязаны строго расследовать даже малейшие заминки в работе, потому что за ними подчас кроются большие дела»[495]. Сообщив о критике на февральско-мартовском пленуме ЦК и в КПК при ЦК ВКП(б), Хрущев признал, что «в московской организации были допущены перегибы и ошибки в исключении из партии за пассивность и малозначащие проступки»[496]. Видимо, вспоминая критическое выступление Яковлева, Никита Сергеевич подчеркнул, что восхваления усыпляют бдительность, признав и свою вину: «Тут я был лично виноват, что допустил чрезмерное употребление всяких имен-отчеств, всяких выступлений и т. д. по делу и без дела»[497]. Однако прошедшие «под знаком повышения бдительности, под знаком дальнейшего разоблачения и выкорчевывания врагов партии и народа» выборы, по мнению Хрущева, «улучшили состав руководящих партийных органов»[498].

Еще летом 1936 г. на собрании московского партийного актива Никита Сергеевич призывал: «Нам надо так обострить наше зрение, наш слух, чтобы малейший сквознячок антипартийного ветра, чтобы он встретил буквально физический отпор от наших членов партии»[499]. Эти призывы были услышаны и поняты буквально. Иллюстрируя повышение бдительности, Никита Сергеевич на конференции привел в качестве примера случай на заводе № 1 г. Москвы, где один из участников собрания выступил с критикой сложившегося положения в стране. Заводские коммунисты «оппозиционера» «сворторозили и хорошо набили ему морду», а когда возмущенные этим произволом позвонили в МК, Хрущев, по собственному признанию, заявил: «молодцы, что избили»[500]. Много лет спустя, в 1960-е гг., секретарь Московского горкома КПСС Н.Г. Егорычев решил изучить выступления своих предшественников. Данная речь произвела на Егорычева сильное впечатление. «Это ужасная, ужасная стенограмма. Вы знаете, это ужасно», – делился он своими впечатлениями и в качестве примера, с небольшими искажениями, приводил данный фрагмент из выступления Хрущева[501]. К слову сказать, и позднее Никита Сергеевич проявлял себя как последовательный сторонник таких решительных действий. В 1950 г., выступая перед московским городским партактивом, Хрущев негодовал по поводу деятельности спекулянтов: «Когда я это слушал, я возмутился. Как же вы, коммунист, об этом так спокойно говорите! Надо было побежать в этот магазин, и если бы вы побежали и дали в морду этому спекулянту, мы бы вам выговор записали, но я бы сказал: молодец! (В зале веселое оживление, аплодисменты.) Выговор за то, что самоуправствовать нельзя, а то, что дал в морду спекулянту – я бы понял по-человечески, по-партийному, что нельзя терпеть такого безобразия»[502].

Открытие городской конференции произошло в один день с арестами ряда военных деятелей. Ходили слухи, что один из них, председатель Центрального совета Осоавиахима Р.П. Эйдеман, якобы был вызван из президиума московской партконференции и арестован[503].

Выступление первого секретаря МГК вызвало оживленную дискуссию – за два дня в прениях по докладу выступило 30 человек[504]. Критике подверглась деятельность секретарей МГК ВКП(б) А.Н. Богомолова и М.М. Кулькова, а также работа отделов МГК. Но особенно жестко оценивались действия Моссовета. Секретарь Краснопресненского райкома В.Я. Симочкин даже заявил: «Существующая система работы Моссовета не может обеспечить плана реконструкции Москвы»[505]. Председатель Моссовета Н.А. Булганин 25 мая выступил с ответом на критику своего ведомства. Он признал невыполнение плана жилищного строительства по Москве своим политическим провалом. Видимо, речь Булганина не была достаточно самокритичной, как того требовали политические условия, т. к. «Правда» заметила, что тот «не объяснил причин этого провала и мало сказал о мероприятиях Моссовета по улучшению строительства и обслуживания населения Москвы»[506].

26-27 мая происходило обсуждение кандидатур в списки для закрытого (тайного) голосования в состав МГК ВКП(б)[507]. «Правда» отмечала: «Организованно и четко проходит намечение кандидатур в состав пленума горкома ВКП(б)»[508]. Хрущев навсегда запомнил, в каких условиях состоялись эти выборы и как влияла на них «близость к ЦК».

От Военной академии РККА им. Фрунзе на конференции присутствовал участник Гражданской войны, корпусный комиссар Иван Григорьевич Неронов. Хрущев не запомнил его фамилию, хотя в период Гражданской войны их пути пересекались – оба в конце 1919 – начале 1920 гг. проходили службу в 9-й стрелковой дивизии[509]. В декабре 1936 г. они встретились снова, когда Неронов был переведен в Москву из СКВО[510]. За полгода работы в Военной академии им. Фрунзе у московской парторганизации никаких претензий к ее комиссару не возникало.

По воспоминаниям Хрущева, Неронов прекрасно выступил на конференции. Его кандидатуру уже успели обсудить на конференции и включили в списки для голосования. Однако перед самым голосованием с Хрущевым созвонился наркомвнудел Ежов и сообщил, чтобы комиссара не выбирали, поскольку тот связан с врагами народа и вскоре будет арестован. Ежов порекомендовал «не отводить этого комиссара прямо, а “проводить” его»[511]. Это указание Хрущеву удалось выполнить полностью. Никита Сергеевич оперативно собрал секретарей партийных комитетов и объяснил сложившуюся ситуацию. Благодаря принятым мерам Неронов нужного количества голосов не набрал. 27 июля его назначили временно исполняющим обязанности секретаря Фрунзенского райкома, где располагалась военная академия, но уже 10 августа арестовали[512]. Любопытно, что с должности военного комиссара академии им. Фрунзе Неронов официально был освобожден приказом НКО СССР 20 августа 1937 г. – спустя 10 дней после ареста[513].

Одновременно заведующий Отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков передал сталинское указание отвести кандидатуру другого старого большевика – члена Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Емельяна Ярославского. Когда-то в 1919 г. на VIII съезде партии он поддержал тезисы «военной оппозиции», выступившей против расширения прав военных специалистов в РККА. На февральско-мартовском пленуме 1937 г. деятельность руководимого им Союза воинствующих безбожников подверглась критике в докладе Жданова. Несмотря на возражения Хрущева, что эта кандидатура уже обсуждалась делегатами и утверждена, задание осталось неизменным. Однако если выборы Неронова удалось провалить, то Ярославский с небольшим перевесом все же вошел в состав МГК ВКП(б)[514]. Согласно Пономареву, если члены горкома получили в среднем от 515 до 588 голосов из 594, то Ярославский набрал лишь 395 голосов[515].

Ситуацию с Ярославским Никита Сергеевич запомнил еще по одной причине. Старый член партии и заместитель председателя Комиссии советского контроля при СНК СССР Р.С. Землячка (к слову, в 1919 г. она также примыкала к «военной оппозиции»), возмущенная этим случаем, обратилась в ЦК ВКП(б). Ярославский был одним из тех, кто критиковал действия МГК и Моссовета по вырубке старинных скверов в угоду широким магистралям. Именно к нему на февральско-мартовском пленуме под одобрительные реплики зала обратился Хрущев: «Оттого, что мы рубим деревья, т. Ярославский, мы рубим там, где надо, для того, чтобы перестроить город Москву, чтобы это была столица, а не деревня, и чтобы покончить с мнением, что Москва – это большая деревня. Надо, чтобы Москва была настоящим первоклассным столичным городом. […] Это относительно рубки деревьев, т. Ярославский, потому что вы это сказали, и я получаю письма, а также некоторые слезы в жилетку в кулуарах. Я пользуюсь случаем на пленуме ЦК сказать, что это неправильно. Нельзя город Москву улучшать и бояться сковырнуть какое-нибудь дерево, церквушку или снести какой-нибудь хлам». На Московской городской партконференции, вспоминая всех тех, кто «слезу пускали на пленуме ЦК», Никита Сергеевич заявил: «Нельзя интересы всего города приносить в угоду лицам, живущим на этом клочке»[516].

Действия Хрущева в отношении Ярославского можно было расценивать как нарушение инструкции Политбюро о порядке проведения выборов и со стороны очень напоминали личную месть. Никита Сергеевич вспоминал: «Она писала, что хотела бы указать на ненормальное положение, которое сложилось на городской партийной конференции в Москве: по делегациям велась недопустимая работа против Ем. Ярославского, его порочили как члена партии и призывали не избирать в состав городского партийного комитета, хотя при обсуждении кандидатур для выборов никто ему отвода не давал» [517].

Ситуация действительно была щекотливой. Пункт 4 инструкции недвусмысленно указывал, что выдвижение и обсуждение кандидатур должно было происходить «непосредственно на самой партийной конференции»[518]. Позднее, при личной беседе с Землячкой, Хрущев объяснил ситуацию с Ярославским и роль в этом деле ЦК. Никита Сергеевич даже убеждал, будто инструкции его действия не противоречили – «есть ведь право у каждого члена партии, у каждого делегата, который не выступал на пленарном заседании конференции, высказать потом свое мнение среди делегатов»[519]. И хотя конфликт был исчерпан, в партийных верхах усилий Хрущева не оценили: «Но меня упрекали, что я не справился с поручением ЦК»[520]. Возможно, неудовольствие со стороны ЦК ВКП(б) вызвал сам факт огласки неудачного закулисного отвода Ярославского.

Впрочем, на городской партконференции кандидатура Маленкова также подверглась в ходе выборов серьезному обсуждению. И происходило это строго по разработанной его отделом инструкции. На июньском пленуме ЦК КПСС 1957 г. Хрущев припомнил своему политическому сопернику: «Товарищ Маленков, сколько Вас держали на этой конференции на трибуне? Я не был, так мне сказали: Маленкова уже держат сколько времени. Я приехал и выручал тебя, чтобы не растерзали на этой конференции. Тебя допрашивали, кто ты такой, откуда появился»[521]. Уже на пенсии Хрущев вспоминал этот эпизод подробнее: «Маленков стоя давал объяснения. Мне сказали, что он уже час или больше стоит, и каждый его ответ рождает новый вопрос о его партийности и о его деятельности во время Гражданской войны. Рассказывал он нечетко и не очень связно. Складывалась ситуация, при которой Маленкова могли провалить. Как только Маленков закончил и сошел с трибуны, я выступил в его поддержку, сказав, что он нам хорошо известен и что его прошлое не вызывает никаких сомнений. Он честный человек и отдает все, что имеет, партии, народу, революции… Маленков остался в списках» [522].

Действительно, когда Г.М. Маленков, рассказывая автобиографию, упомянул о службе добровольцем в годы Гражданской войны в Оренбургском полку. Это спровоцировало неудобные вопросы. «В Оренбурге были белые»? – спрашивал один из делегатов, а после утвердительного ответа кандидата спешил сделать вывод: «Значит, был с белыми?». Хрущев поддержал Маленкова: «Я считаю, что такие вопросы могут ввести в заблуждение конференцию. На территории Оренбурга могли быть в то время белые, но т. Маленков не был на их стороне»[523].

Поддержка Сталина помогла Хрущеву избежать участи Маленкова. В 1957 г. он мог с гордостью заявлять: «Я пришел на партийную конференцию и рассказал. Наверное, был две минуты на трибуне, меня слушали немного. Как только я вышел, сказали: “Оставить в списках”»[524]. Это же он повторил годы спустя уже в воспоминаниях: «Дошла очередь до моей фамилии. Алфавит ставил меня в конце всех списков. Я рассказал конференции так, как советовал Сталин. Но на Сталина я не ссылался. Когда кончил, вопросов не было, дружно как-то крикнули: оставить в списке для голосования. Я был избран тогда абсолютным большинством голосов»[525].

Всего из 658 делегатов, избранных на конференцию, в голосовании 28 мая участвовало 594 делегата. Не все выдвинутые в состав МГК кандидатуры прошли испытание тайным голосованием. Так, из 76 кандидатур, выдвинутых в члены МГК, большинством голосов было избрано 65, а из 24 кандидатов, предложенных в члены МГК, – 20. Лишь 9 претендентов в ревизионную комиссию МГК прошли выборы в полном составе [526].

Сталин держал в поле зрения ход этой конференции: члены Политбюро Л.М. Каганович и М.И. Калинин присутствовали во время прений по отчетному докладу 24 и 25 мая соответственно[527]. В день закрытия городской конференции – вечером 28 мая – Хрущев был на приеме у Сталина. Встреча длилась 10 минут. Возможно, столько времени заняло согласование со Сталиным итоговой резолюции конференции – об этом в своих мемуарах вспоминал Никита Сергеевич. Сталин вычеркнул непонравившиеся ему абзацы в политической и оценочной части резолюции[528]. Видимо, контроль со стороны Сталина повлиял на общее настроение конференции, которая признала политическую линию МГК ВКП(б) правильной и практическую работу удовлетворительной[529].

Резолюция городской партконференции любопытна и по другой причине. По словам Никиты Сергеевича, после редактирования ее Сталиным, там остались положения о бдительности, «но они по тому времени считались довольно умеренными»[530]. Однако содержание резолюции, опубликованной в «Правде», говорит обратное. Все положения передовицы «Правды» о беспощадной борьбе со «шпионами» и «диверсантами» были фактически включены в ее текст. Подтверждением тому может служить следующий абзац резолюции: «Московская конференция заверяет Центральный комитет партии и нашего вождя, учителя и друга товарища Сталина, что нет и не будет пощады шпионам, диверсантам, террористам, которые подымают руку на жизнь трудящихся Советского Союза; что шпионов и диверсантов мы и впредь будем истреблять и врагам СССР житья не дадим; что за каждую каплю пролитой рабочей крови враги СССР расплатятся пудами крови шпионов и диверсантов»[531]. Отсюда можно сделать вывод, что если Сталин редактировал текст резолюции, то эта редакция нисколько не смягчала общий тон, но, напротив, давала сигнал другим организациям об ужесточении генеральной линии ЦК ВКП(б).

В промежутке между московскими конференциями произошло одно непредвиденное событие. 31 мая покончил жизнь самоубийством заместитель наркома обороны Я.Б. Гамарник. Это произошло буквально через три дня после окончания городской конференции, где он был избран в состав пленума МГК.

У Хрущева появилось сразу несколько проблем. Во-первых, налицо была потеря бдительности не только московской парторганизации, но и самого ее лидера. Во-вторых, сестра Гамарника работала в московской областной прокуратуре. Но не это было главным. Ее мужем был Андрей Николаевич Богомолов, вместе с Гамарником выбранный на конференции в состав пленума МГК, а уже на пленуме – третьим секретарем МГК.

Сознавая шаткое положение себя и своей жены, Богомолов 3 июня отправил на имя Сталина письмо, а его копию – Хрущеву. В нем он попытался убедить вождя в отсутствии каких-либо близких отношений и связей его семьи с Гамарником, выделяя важные положения письма подчеркиванием: «Никогда, ни в какой степени я не только не был связан с врагом народа Гамарником, но вообще с ним не имел отношений, никогда не вел с ним разговоров на политические темы, поэтому ничего не подозревал. Встречи у меня с ним были большей частью случайные, а разговоры минутные. […] Жена моя клянется, что у нее с ним никаких “политических связей” не было. И я, зная ее, и зная о ней от других товарищей, членов партии, верю ей. Верю еще и потому, что Гамарник держал своих родственников на известном расстоянии от себя. Правда, жена моя посещала семью Гамарника и виделась с ним за несколько дней до его самоубийства (ее вызывали, так как он лежал больной). Факт разоблачения Гамарника как врага народа и предателя был для нас полной неожиданностью. Надо сказать прямо, что до факта разоблачения его предательства мы ему верили и ни в чем не подозревали».

Особо Богомолов выделил свое отношение к партии: «Самым дорогим и святым для меня всегда было, есть и будет – это отношение к линии и политике партии, это борьба за чистоту рядов партии, за линию партии и ее Центрального комитета, борьба против всех врагов партии и народа. […] Все, с кем работал я рядом и работаю, могут сказать о моей активной борьбе за линию и решения партии, о моей активной борьбе со всеми врагами – углановцами, рыковцами, троцкистами. Товарищ Сталин. Я нахожусь на ответственном участке работы в московской организации. Партия, Центральный комитет могут мне верить до конца. Никаких “задов” у меня не было и нет. У меня возникла потребность и необходимость все это подробно изложить Вам в связи с разоблачением врага народа Гамарника, имеющего ко мне лишь формально-родственное отношение и ничуть не больше. Куда бы меня партия не послала, я был и останусь ей верным до конца. За это говорит вся моя жизнь в партии, вся моя преданность партии, вся моя борьба в рядах партии со всеми врагами партии и народа»[532]. Письмо каких-либо помет Сталина при прочтении не содержит, однако влияние на областную конференцию оно оказало.

Эта конференция проходила на фоне нового политического процесса «военно-фашистского заговора» М.Н. Тухачевского. Как и в случае с городской, в день открытия областной партийной конференции – 5 июня – «Правда» поместила передовицу «Беспощадно громить и корчевать троцкистско-правых шпионов». Как и передовица от 23 мая 1937 г., эта статья содержала ряд программных заявлений, которые были даже специально выделены: «Карающий меч пролетарской диктатуры не притупился и не заржавел. Он опустится на головы тех, кто хочет разодрать на клочки нашу прекрасную родину и отдать ее под ярмо германо-японского фашизма. Врагов народа – троцкистско-правую сволочь – мы будем беспощадно громить и корчевать!» [533]

Это настроение чутко уловил Хрущев. Уже во вступительной речи 5 июня Никита Сергеевич, признав факт избрания в состав городского комитета «врага народа» Я.Б. Гамарника, заявил: «Но пусть знают враги, что как бы глубоко они ни сидели в своих норах, мы разоблачим и уничтожим их, сотрем врагов всех до последнего в порошок и развеем их пыль по ветру, чтобы и следа не осталось от этих проклятых изменников и предателей нашей социалистической родины»[534]. Прочитанный на следующий день Хрущевым отчетный доклад не содержал каких-либо принципиально отличных от доклада городской конференции тезисов[535].

После «прокола» на городской конференции – избрания Я.Б. Гамарника в члены пленума МГК ВКП(б) – Хрущев еще пристальнее стал относиться к проверке выдвигаемых кандидатур. В связи с развернувшимися арестами нервничали и кандидаты.

Незадолго до начала областной партконференции Никите Сергеевичу пожаловался секретарь Раменского райкома Георгий Ростиславович Брандт на нездоровую атмосферу вокруг его происхождения. Являясь однофамильцем полковника А.Ф. Брандта, который в 1917 г. выступил против советских органов власти в Калуге, его постоянно обвиняли в родстве с белогвардейцем. По словам Хрущева, Брандт даже подумывал о самоубийстве. После самоубийства В.Я. Фурера это не лучшим образом могло сказаться на репутации московского партийного руководства и лично первого секретаря МК ВКП(б). Но Никита Сергеевич решил подстраховаться и поговорить со Сталиным. Тот, ознакомившись с ситуацией и получив от Хрущева положительную характеристику на Брандта, посоветовал поддержать этого работника. Серьезно относясь к угрозе самоубийства, Сталин даже рекомендовал сообщить Брандту об этой встрече[536]. Возможно, внимательность и чуткость Сталина в этом случае объяснялась нежеланием скандала в столичной парторганизации. Например, самоубийство второго секретаря Свердловского обкома К.Ф. Пшеницына 23 мая 1937 г.[537], накануне областной конференции, явно замедлило ее ход. Как бы то ни было, на московской конференции Брандт был избран кандидатом в члены пленума МК ВКП(б)[538]. В дальнейшем Брандта назначили заведующим московским областным зерновым управлением (МОЗУ) и должность эту он занимал вплоть до марта 1938 г., когда был переведен на другую работу.

Остался на своей должности и третий секретарь МГК Богомолов. Правда, обсуждение и выборы в состав пленума МОК ВКП(б) прошли для него бурно. Рассказав свою биографию и упомянув о родственной связи с Я.Б. Гамарником, Богомолов заявил, что не подозревал о его «шпионской деятельности». Часть делегатов выразила недоверие и обвинила Богомолова в неискренности. Один из них даже поставил в пример Хрущева: «Проходит московская городская конференция. Т. Богомолов, несомненно, знал, что Гамарник был троцкистом. […] Почему т. Хрущев рассказал даже о тех своих незначительных колебаниях, которые были у него в начале работы». Другие делегаты, напротив, высказались в поддержку Богомолова. Хрущев также принял участие в обсуждении, задав формальный вопрос о том, посещала ли его жена своего брата и какие разговоры велись у него с ней[539]. Все это Никита Сергеевич знал из письма Богомолова, но посчитал нужным, чтобы тот прилюдно повторил изложенные в письме факты. В результате абсолютным большинством голосов Богомолов был оставлен в списке для тайного голосования. Видимо, и на него никаких данных у Ежова и Маленкова пока не было.

Накал эмоций и страстей на конференции был высок. К.П. Чудинова свидетельствовала: «Обстановка на заседании накалялась с каждой минутой. Ораторы один за другим сообщали об арестах новых “врагов народа” – известных старых большевиков. Много говорили о самоубийстве любимого военными начальника Главного политуправления Красной Армии Яна Гамарника, о процессе Тухачевского, Уборевича, Якира и других». По мнению Чудиновой, такая обстановка ускорила смерть старого большевика и сестры вождя Октябрьской революции М.И. Ульяновой: «Она тяжело переживала аресты, нагнетание страха и свое бессилие что-либо изменить»[540]. Ульянова умерла 12 июня, на другой день после окончания областной партконференции и официального сообщения о раскрытии военно-фашистского заговора в РККА.

Резолюция, принятая на областной конференции, содержала еще более резкие оценки, касавшиеся борьбы с «врагами народа». В нее, принятую по образцу резолюции городской конференции, включили также основные положения из передовицы «Правды» от 5 июня 1937 г. Среди прочего резолюция провозглашала: «Московская конференция заверяет Центральный комитет партии, что нет и не будет пощады троцкистско-бухаринско-рыковским шпионам и лазутчикам германского фашизма. Карающий меч пролетарской диктатуры не притупился и не заржавел. Он опустится на головы тех, кто хочет разодрать на клочки нашу прекрасную и дорогую родину и отдать ее под ярмо германо-японского фашизма. Злейших врагов народа, продавшихся иностранным разведкам, мы будем выкуривать из всех нор и уничтожать, как бешеных собак!»[541]

Работа московской областной партконференции завершилась утром 11 июня 1937 г. Но финальной точкой всей весенней кампании выборов партийного руководства стал пленум МК ВКП(б). Под председательством Н.С. Хрущева, в присутствии 92 человек, состоялись выборы трех секретарей и бюро МК ВКП(б). Единогласно тайным голосованием были избраны все выдвинутые кандидаты[542]. Такое единодушие вполне объяснимо. В тот же день Хрущев был на приеме у вождя[543]. Причиной визита, среди прочего, мог стать краткий отчет по итогам конференции, а также консультации по отдельным кандидатурам в состав бюро.

Кандидатуры первых двух секретарей сенсацией не стали – Н.С. Хрущев и Д.С. Коротченко. На должность третьего секретаря была предложена кандидатура первого секретаря Рязанского райкома Н.И. Щучкина – спустя пять лет областное партруководство, наконец, оценило его деятельность. А вот состав бюро изменился. Практика включения в состав бюро, помимо первого и вторых секретарей МОК-МГК, председателей Моссовета, МОИК, представителей областного УНКВД, МВО, секретаря важного для военно-промышленного комплекса Тульского района, осталась. Кое-где лишь изменились фамилии представителей этих организаций и учреждений. Впервые за долгие годы МВО представлял не комиссар политуправления, а новый командующий округа – С.М. Буденный.

Кардинально изменился список кандидатов в члены бюро. Помимо секретаря МК ВЛКСМ С.Д. Ильинского, туда не попал заместитель заведующего Отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков. Никто из ранее представленных руководителей отделов МК ВКП(б) – сельскохозяйственного, культурно-пропагандистского, промышленного – также не был включен в список для голосования. Исключением стал лишь один отдел руководящих парторганов, который с мая 1937 г. возглавлял новый заведующий Г.М. Стацевич. Кадровый резерв для пополнения бюро МК таким образом сократился до одного человека и стал в три раза меньше, чем в МГК.

Остался ли доволен Сталин инициированной им кампанией всеобщих партийных выборов, в частности ее результатами в Москве? Определенную информацию на сей счет можно извлечь из документа, хранящегося в его личном архиве. 5 июля 1937 г., под впечатлением от всего произошедшего, Н.К. Крупская написала Сталину письмо[544]. Оно было посвящено, большей частью, обстановке в наркомате просвещения и впечатлениям от недавно прошедших в Москве партконференций. Мысли, на которые автор специально хотела обратить внимание вождя, выделила подчеркиванием. Письмо дошло до адресата, было со всеми его особенностями перепечатано и внимательно просмотрено. Правда, читающий не всегда обращал внимание на особо выделяемые Крупской места и подчас, словно дискутируя с автором, сам выделял интересные ему мысли.

Когда речь шла о партийной организации наркомата просвещения, и автор, и читающий словно дополняют друг друга. «Власть наркома в наркомате безгранична», – писала Надежда Константиновна и это предложение читающий подчеркнул. Далее Крупская делилась мыслями о роли партийных секретарей в первичных организациях: «Но вот чего нельзя допускать – это превращение парткома в простое орудие выполнения воли наркома». Читающий очеркнул это предложение на полях синим карандашом. Также он поступил и с утверждением, никак не выделенным автором: «Нельзя, чтобы секретарь парткома был просто исполнитель воли наркома. […] По заданию наркома партком обслуживает и печать. Люди пишут под псевдонимами, клевещут безответственно на работников. Нельзя так». Последующий вывод выделили оба: «Все это пагубно отражается на деле».

Едва Надежда Константиновна стала делиться впечатлениями о прошедших партконференциях, взгляды обоих словно разделились. Крупская писала: «Я была на партконференциях Куйбышевского района и московской партконференции. Очень хорошо проходила самохарактеристика кандидатов, особенно на общегородской конференции». Этот абзац был оставлен читающим без внимания.

Однако из следующего абзаца, положительно характеризующего кандидатов, вертикальной чертой на полях он выделил лишь первые три предложения: «Громадное большинство кандидатов вышли из рабочей или бедняцко-крестьянской семьи, прошли большой путь борьбы. Поражала их скромность какая-то. Говорит человек: во время гражданской войны боролся там-то, потом вел такую-то партийную и советскую работу. Для того, кто знает историю партии, знает историю советского строительства, видно, какую громадную работу проделал человек, а сам он говорил о ней как о чем-то само собой разумеющемся. Потом бросалась в глаза чуткость партийной организации ко всякой фальши, неискренности. Замечательно хорошо».

Осторожная критика, на которую Крупская пыталась обратить внимание Сталина далее, была оставлена без видимого внимания: «Но все же многому приходилось верить на слово. Надо работу райкомов и горкомов ставить так, чтобы лучше узнавали друг друга на общей коллективной работе по партстроительству». Таким образом, если судить по пометам, результаты кампании Сталина удовлетворили.

Масштабные кадровые изменения в партии стали первой репетицией предстоящих декабрьских выборов по новой Конституции. На плечи обновленного состава партруководителей Москвы и области сразу же легла ответственность по контролю за выборами в комсомольских и профсоюзных организациях (их также требовалось завершить до декабря). И это помимо проверок, а также кадровой помощи («укрепления аппаратов») различным организациям, особенно пострадавшим от репрессий – Осоавиахиму, судам, прокуратуре и т. д.

5. Репрессии в московской парторганизации

а) Отношения МК ВКП(б) с НКВД

Какова роль Никиты Сергеевича Хрущева в репрессиях 1937 г. в московской парторганизации, участвовал ли он в них? «Участвовал как секретарь МК», – лаконично отвечает на этот вопрос Л.М. Каганович[545]. Но такой очевидный ответ нуждается в пояснении.

Отношения с руководством НКВД у Хрущева в период, когда он возглавлял московскую парторганизацию, сложились нормальные. О начальнике управления НКВД по Московской области С.Ф. Реденсе Хрущев говорил: «По-моему, он был хорошим товарищем»[546]. В другом месте своих воспоминаний он высказался чуть определеннее: «У меня сложились хорошие отношения с Реденсом, и я к нему относился с почтением, хотя, с моей точки зрения, он вовсе не был свободен от недостатков. […] В политическом же аспекте я имел к Реденсу полное доверие»[547]. На официальном уровне они регулярно встречались во время заседаний бюро МК ВКП(б). Неофициально же – на домашних обедах у Сталина, где Реденс появлялся на правах родственника (он был свояком вождя)[548].

На правах члена бюро Московского комитета партии Реденс участвовал в работе различных комиссий, влияя на окончательную редакцию постановлений. Как правило, это были вопросы, связанные с проблемами дорожного строительства, автотранспорта, детского хулиганства, регулирования застройки и использования земель г. Москвы, соблюдения правил безопасности на шахтах Подмосковного бассейна.

Со своей стороны, как представитель НКВД, Реденс информировал Хрущева о всякого рода происшествиях в Москве и области. Полученная по агентурным каналам информация содержала данные о настроениях населения в тех или иных районах, на тех или иных предприятиях, в тех или иных организациях. Хрущев вспоминал: «В сводках по городу приводилось довольно много нелестных отзывов о партии и оскорбительных выражений в адрес ее вождей. Агенты доносили и о конкретных людях, которые были им известны, с их фамилиями, адресами и прочим. Но против них не принималось тогда еще никаких мер, кроме воспитательных. Мы знали, что там-то и там-то настроение плохое, следовательно, надо усилить общественную и особенно партийную работу, воздействовать на людей через профсоюзы, через комсомол, через лекторов и пропагандистов»[549].

Еще 17 июня 1935 г. Политбюро утвердило постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о порядке производства арестов. Пункт 4 постановления гласил: «Разрешения на аресты членов и кандидатов ВКП(б) даются по согласованию с секретарями районных, краевых, областных комитетов ВКП(б), ЦК нацкомпартий, по принадлежности, а в отношении коммунистов, занимающих руководящие должности в наркоматах Союза и приравненных к ним центральных учреждениях, – по получении на то согласия председателя Комиссии партийного контроля»[550]. Другими словами, арест простых членов и кандидатов ВКП(б), наряду с разного рода руководящими работниками, для НКВД затруднялся дополнительной бюрократической проволочкой. Без согласования с Хрущевым не могли быть арестованы секретари райкомов, сотрудники аппарата МК ВКП(б).

В качестве примера можно привести дело секретаря Дзержинского райкома Москвы Л.М. Перчика. В 1937 г. Хрущев, уже после его ареста, вспоминал: «На Перчика у нас был материал в начале [19]36 года. Тов. Реденс дал мне маленькую сводочку. Он там с одним троцкистом вел себя довольно подозрительно, возникли подозрения, что какие-то связи есть. Мы его вызвали в МК, беседовали с ним вдвоем – я и Протопопов. Он категорически отрицал». И словно оправдываясь за то, что не санкционировал тогда арест, Никита Сергеевич заявил: «И должен признаться, что эта бумажка не была достаточно убедительной, чтобы заподозрить Перчика». Лишь после февральско-мартовского пленума, когда появились дополнительные материалы, Перчик был арестован и дал признательные показания[551].

Более того, партийные органы могли, пользуясь своим положением, привлекать сотрудников к партийной ответственности. 29 марта 1936 г. на бюро МК в присутствии Реденса был рассмотрен вопрос о «зажиме самокритики» в Ново-Петровском районе. Как следовало из решения, руководство данного района болезненно отреагировало на критику местной газеты «Колхозная жизнь» при освещении кампании по подготовке района к весеннему севу и потребовало ее прекратить. Благодаря поддержке отдела печати МК и редакции газеты «Рабочая Москва» дело получило огласку и последовало разбирательство на бюро обкома. Решение бюро интересно тем, что в нем, помимо вынесения предупреждения заместителю секретаря райкома, отдельным пунктом за «зажим самокритики» Ново-Петровскому райкому предлагалось привлечь к партийной ответственности прокурора и уполномоченного НКВД[552].

Баланс сил партийных организаций и органов внутренних дел начал меняться летом 1936 г. Конфликты с сотрудниками НКВД сулили неприятности как отдельным членам партии, так и парторганизациям. Например, в июне 1936 г. некий агроном-полевод П.Д. Людинин был переведен Волоколамским райкомом из членов в кандидаты ВКП(б). Одну из причин перевода парторганизация определила как «дискредитацию органов НКВД». Суть же ее сводилась к тому, что зимой 1936 г. тот неосторожно заявил фельдъегерю НКВД «ГПУ хреновое». И вплоть до момента разбирательства в райкоме за свой поступок никакого партнаказания он не понес[553]. А когда при обмене партдокументов Дугнянский райком исключил из партии работника районного отделения НКВД, то лишь по инициативе ОРПО обкома тот был восстановлен. При утверждении отчета секретаря райкома осенью 1936 г. бюро МК посчитало нужным отметить этот факт в протоколе[554].

Назначение Н.И. Ежова в 1936 г. на должность наркома внутренних дел СССР не вызвало у Хрущева каких-либо отрицательных эмоций. Если с Ягодой он не был близко знаком, то Ежова знал очень хорошо еще со времен руководства партячейкой Промакадемии. «Это был замечательный пролетарий», «он производил на меня хорошее впечатление, был внимательным человеком» – так оценивал Хрущев много лет спустя человека, проводившего репрессии 1937–1938 гг.[555] Дополнительным неофициальным звеном, связывающим Московский комитет и НКВД, стал секретариат ЦК ВКП(б). Здесь референтом Н.И. Ежова работала Серафима Александровна Рыжова[556] – жена председателя Кировского райисполкома Михаила Ивановича Рыжова.

Оставаясь секретарем ЦК, Ежов сумел добиться направления в НКВД группы партийцев для обновления кадровой структуры. Московская парторганизация, среди прочих, также оказала эту помощь. Среди членов ВКП(б), переведенных в январе 1937 г. на работу в НКВД, были как секретари парткомов (Агекян М.Е. -завод отопительных приборов им. Войкова Октябрьского района, Михайлов П.А. – Сокольнический вагоноремонтный завод, Боечин А.Ф. – Сталиногорский химический комбинат им. Сталина), так и партруководители районного звена (Пронин И.Ф. – заместитель секретаря Рузского райкома, Глазков М.Ф. – инструктор Ленинградского райкома МГК, Булан К.Г. – заместитель заведующего отдела парткадров Фрунзенского райкома МГК, Кобызев Г.М. -заведующий отделом парткадров Сокольнического райкома МГК)[557]. После ускоренной подготовки одни из них были оставлены в центральном аппарате, а другие – отправлены на работу в региональные управления НКВД.

После февральско-мартовского пленума 1937 г. Ежов провел перестройку парторганизаций НКВД. Часть их была выведена из подчинения горкомов и райкомов ВКП(б). Так произошло с первичными партийными организациями пограничной и внутренней охраны НКВД. Решением Оргбюро от 25 марта 1937 г. все они оказались в подчинении соответствующих политорганов пограничной и внутренней охраны[558].

Напротив, единая парторганизация НКВД СССР решением Оргбюро от 5 апреля 1937 г. была разделена. Вновь образованные парторганизации стали подчиняться Московскому городскому и районным (по месту нахождения) комитетам. Так, Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) вместе с выделенными в самостоятельные партийные единицы 1-м (охрана руководителей партии и правительства) и 2-м (оперативный) отделами отошло к МГК. Под руководством Дзержинского райкома оказались парторганизации управления НКВД по Московской области, административно-хозяйственное управление (АХУ) НКВД (хозяйственный, санитарный и санитарно-курортный, инженерно-строительный и ремонтно-строительный отделы, комендатура), 1-й гараж НКВД, отдел связи НКВД, финотдел НКВД, Главное управление рабоче-крестьянской милиции, Главное управление лагерей (ГУЛАГ), Главное управление пограничной охраны. Другим райкомам подчинились: Ленинскому райкому – Главное управление шоссейных дорог, Главное управление государственной съемки и картографии и отдел актов гражданского состояния; Советскому райкому – 2-й гараж НКВД; Октябрьскому райкому – Бутырская тюрьма. Все руководящие партийные организации – и Московский городской комитет, и райкомы, – имели право окончательно утверждать решения о приеме и исключении из партии сотрудников НКВД[559]. Такая реорганизация не могла произойти без ведома и одобрения Сталина. А последнее мероприятие говорит о желании вождя иметь дополнительный механизм непрямого партийного воздействия на центральный аппарат НКВД, которым, в случае надобности, можно было воспользоваться.

Мартовские активы 1937 г. запустили процесс массовой смены руководства всех уровней и рангов. Полученные в ходе них сведения о нарушениях, махинациях, связях в дальнейшем стали основой для широких репрессий. Простые обвинения руководящих работников в моральном разложении (грубость, пьянство и т. д.) ничего не давали. Как высказался Сталин на одном из закрытых совещаний того времени, «сама по себе, взятая в отдельности, морально-бытовая сторона нас мало интересует. Она играет тогда только роль, когда это разложение сочетается с политическими преступлениями»[560]. Если ко всему тому добавлялись факты о плохой работе руководимых ими организаций, это уже позволяло сотрудникам НКВД выстраивать произвольную цепочку обвинений. Их диапазон, в зависимости от навыков следователей, текущих директив, круга общения задержанных, мог колебаться – от вредительства до шпионажа.

Анонимные и личные заявления от членов партии, поданные в парторганизацию, также служили материалом для НКВД в их поисках компрометирующей информации на того или иного человека. Историкам еще предстоит подробнее разобраться в воздействии этих заявлений на содержательную часть показаний арестованных.

Благодаря личным неформальным контактам с Ежовым, Маленковым и Реденсом, Хрущев мог заблаговременно получать компрометирующие данные на тех или иных членов партии, занимавших ответственные посты в Московском комитете. Вот почему часть секретарей райкомов и сотрудников аппарата МК ВКП(б) заранее отстранялась от занимаемых должностей, переводилась на низовую работу или в другие парторганизации страны. Московский комитет тем самым перестраховывался и если не снимал, то уменьшал собственную ответственность. С точки зрения делопроизводства, это позволяло не принимать каждый раз подробных постановлений бюро по поводу того или иного руководителя, а исключать его уже как рядового члена партии. Таким образом «маскировался» подлинный масштаб репрессий среди партаппарата.

Об одной такой неформальной кадровой консультации Хрущев сам рассказал в августе 1937 г. Касалась она секретаря областной комсомольской организации Серафима Дмитриевича Ильинского. Еще на февральско-мартовском пленуме Хрущев, перечисляя кооптированных в бюро МК членов, дал ему краткую, но положительную характеристику – «замечательный большевик». Поддержка Никиты Сергеевича помогла Ильинскому и при выборах в члены пленума МОК ВКП(б)[561]. Однако в состав бюро МОК ВКП(б) ни членом, ни кандидатом его уже не избрали. Во время выборов в комсомольских организациях, накануне конференции ВЛКСМ он консультировался с Хрущевым. Комсомольского лидера волновал вопрос: стоит ли ему подавать в отставку из-за ареста С.З. Корытного, с которым тот работал. Компрометирующих данных на Ильинского не было, и Никита Сергеевич предложил: «Если что-нибудь есть, скажите, а если ничего нет, то работайте» [562].

Чувствуя недоверие, а также зная об арестах людей, с которыми он работал ранее, Ильинский застрелился. На пленуме московского областного комитета ВЛКСМ Никита Сергеевич подтвердил обоснованность тревог секретаря комсомола: «Я буквально перед тем, как застрелился Ильинский, беседовал с Маленковым, потом с Николаем Ивановичем Ежовым. Я после доклада поехал к нему, беседовал с ним, говорил ему – что-то с Ильинским, надо его вышибать. Он говорит: да, правильно, подозрительно»[563].

На районном уровне картина была похожая. Первый секретарь Свердловского райкома К.П. Чудинова вспоминала, что на заседаниях бюро, разбиравших дела партийцев, начальник райотделения НКВД консультировал ее, кого нужно быстрее исключать из партии, чтобы человека не арестовали с партбилетом[564]. Однако вскоре произошли изменения.

После июньского пленума ЦК ВКП(б), где Ежов огласил целый список раскрытых им заговоров, шпионских и вредительских организаций, после данного ЦК ВКП(б) разрешения на применение мер физического воздействия к подследственным получить санкцию на арест члена ВКП(б) со стороны партийного руководства стало проще. Хрущев хорошо уяснил новые правила игры: «Тогда я понял, что наше положение секретарей обкомов очень тяжелое: фактические материалы следствия находятся в руках чекистов, которые и формируют мнение: они допрашивают, пишут протоколы дознания, а мы являемся, собственно говоря, как бы “жертвами” этих чекистских органов и сами начинаем смотреть их глазами» [565].

Специфика работы органов внутренних дел (органов государственной безопасности, как неустанно подчеркивала пропаганда) позволяла ограничивать объем предоставляемой в партийные органы информации. Начальники райотделов и райотделений НКВД этой возможностью пользовались. Такой вывод можно сделать на примере начальника райотдела НКВД Воскресенского района. Он требовал от своих подчиненных, когда тех вызывали в райком для объяснений по поводу своей деятельности, хранить молчание, ссылаясь на тайну следствия[566]. А Чудинова, которую еще недавно консультировали по поводу тех или иных партийцев, так говорила о произошедших изменениях: «Вскоре исключение превратилось в формальность: людей арестовывали с партбилетами, и потом НКВД лишь сообщало об этом райкому, пересылая изъятые документы. Мы исключали механически, никаких сомнений в обоснованности ареста не возникало»[567].

Одновременно тенденция сближения партийных организаций ГУГБ НКВД с Московским горкомом партии продолжилась. Осенью 1937 г. в дополнение к парторганизациям 1-го и 2-го отделов ГУГБ НКВД, поставленных в подчинение МГК ВКП(б), добавилась еще одна. 7 августа 1937 г. из 2-го (Оперативного) отдела был выделен 12-й отдел (Оперативной техники). 1 сентября 1937 г. решением Оргбюро парторганизация этого нового отдела была подчинена горкому Москвы[568]. Как и весной, ему предоставлялось право окончательно утверждать решения общего собрания парторганизации о приеме и исключении из партии тех или иных ее членов.

Масштабной демонстрацией единства органов партии и внутренних дел стало празднование юбилея органов ВЧК-ОГПУ-НКВД в декабре 1937 г. Буквально накануне праздника, 19 декабря 1937 г., бюро МК и МГК ВКП(б) предложило райкомам и местным партийным структурам организовать беседы и доклады о 20-летии ВЧК-ГПУ-НКВД на предприятиях, в учреждениях, вузах и школах, «разъясняя трудящимся роль советской разведки в борьбе с фашистскими троцкистско-бухаринскими бандами шпионажа, диверсии и убийств». А на 20 декабря наметило провести заседание московского партийного, советского, профсоюзного актива совместно с работниками НКВД, посвященное 20-летию образования ВЧК[569]. Одновременно с решением Московского комитета, в тот же день Политбюро обязало А.И. Микояна выступить с докладом на готовящемся собрании столичного актива[570]. Анастас Иванович имел опыт участия в подобных мероприятиях. Летом 1936 г., в разгар кампании по обмену партдокументов и накануне судебного процесса над Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым, именно он являлся докладчиком на собрании московского партактива и работников НКВД, приуроченном памяти Ф.Э. Дзержинского[571]. Программным для декабрьского собрания можно считать следующее заявление, зафиксированное в его итоговой резолюции: «Собрание московского актива партийных, советских, профсоюзных, комсомольских и других организаций призывает всех трудящихся еще выше поднять революционную бдительность, еще зорче охранять мощь и неприкосновенность границ нашей родины и впредь со всей энергией помогать славным чекистам в их почетной работе, беспощадно громя и уничтожая всех врагов народа, шпионов, диверсантов, вредителей»[572].

б) Хрущев как участник репрессий

На июльском пленуме ЦК КПСС 1957 г. Хрущеву попытались напомнить о его участии в репрессиях. Сделал это бывший куратор московской парторганизации – Л.М. Каганович. Парируя обвинения в ответственности за массовые репрессии, он заявил: «Топите тех, кого выгодно, и замалчиваете о других. […] А тройки областные – во всех областях были тройки во главе с секретарем обкома». Хрущев, в 1937 г. являвшийся первым секретарем Московского областного и городского комитетов партии, не оставил это заявление без ответа. Правда, на фоне остальных гневных реплик в адрес Кагановича («А по чьему указанию?», «Кто создавал?») его прозвучала довольно неуклюже: «Кто учредил этот преступный порядок создания этих троек? Все, кто входил в эти тройки, расстреляны». Каганович быстро воспользовался промахом оппонента, заявив, что не все, явно намекая на Хрущева. Но Никита Сергеевич поправился немедленно: «Абсолютное большинство расстреляно»[573]. Затем, словно сговорившись, оба политика предпочли не развивать тему деятельности столичной тройки. Какова же роль Никиты Сергеевича в московских репрессиях и деятельности московской тройки?

На февральско-мартовском пленуме 1937 г. Хрущев обратил внимание присутствующих на объективные условия, в которых действует московская парторганизация: «По всей стране сейчас очень много людей, у которых что-нибудь да есть. Например, нет данных у человека для исключения, а его снимают. Совершенно правильно, и мы, московская организация, так же делаем, но я вот могу сейчас представить списки. […] Огромное количество таких людей. […] Сюда пролезают не только люди меченые, но и те, до которых еще не добрались. Товарищи, сюда также устремляются исключенные из партии люди. […] Человек на предприятии работает. Он семь часов отработал, там его знают, за ним следят, но это официальные семь часов. […] Он на службе за партийную линию, он на службе против врагов партии, он на словах борется, другой раз и на деле хочет показать себя, что он борется за линию партии, организует работу, выполняет план, а идет к себе домой, ведет подпольную контрреволюционную работу. […] И поэтому нужно найти силы для того, чтобы преодолеть эти условия и не давать возможности врагу укрываться в Москве, которая является столицей нашего Советского Союза» [574].

Эти слова первого секретаря МК не остались без последствий. 22 мая 1937 г. нарком внутренних дел Н.И. Ежов направил на имя Сталина проект постановления Политбюро о проведении специальных мероприятий в Москве, Ленинграде, Киеве к лицам, ранее исключенным из ВКП(б) за оппозиционные проявления, и членам их семей. Сопроводительное письмо на примере Москвы иллюстрировало ситуацию с данной категорией лиц. Из документа следовало, что в столице проживает более 4000 человек, исключенных из партии по обвинению в участии в оппозиции. Около 1150 человек из них не имело определенных занятий. В обстановке тотальной бдительности и постоянного недоверия к разоблаченным бывшим товарищам тех не везде решались принимать на работу. Из работающих были выделены группы людей, занимавших должности в различных областях народного хозяйства и учебно-культурных учреждениях (229 – военная промышленность, 138 – металлургия, 408 – учебно-культурные учреждения). Более 300 бывших ответственных работников советско-партийного, хозяйственного, профсоюзного аппарата, по мнению Ежова, могли «вдохновлять работу антисоветских элементов против партии». Отдельно письмо выделяло 2500 семей, члены которых были репрессированы по обвинениям в активной троцкистско-зиновьевской, террористической и шпионской деятельности. Ежов посчитал нужным подтвердить перед Сталиным слова Хрущева, высказанные пару месяцев назад: «Кроме того, наблюдается непрерывный приток из других городов и оседание в Москве большого количества лиц указанных категорий»[575].

Уже на следующий день представленный проект был утвержден. Согласно ему, все исключенные из ВКП(б) по обвинениям в принадлежности к оппозиции (троцкисты, зиновьевцы, правые, шляп-никовцы и др.) и за антисоветские проявления (выражение «враждебных взглядов в преподавании и печати») выселялись из Москвы, Ленинграда и Киева в административном порядке в непромышленные районы страны. Высылке подвергались также семьи оппозиционеров, участников антисоветских террористических, шпионских организаций, расстрелянных и приговоренных к лишению свободы на сроки более 5 лет. Старые кадровые рабочие, коренные жители Москвы, Ленинграда и Киева, ранее участвовавшие в оппозиции, но долгое время активно себя не проявлявшие, высылке не подвергались – за ними устанавливался строгий контроль. В целях предотвращения обратного въезда высланных и их семей органы милиции Москвы, Ленинграда и Киева прекращали прописку «всех подвергнутых настоящим санкциям» на срок выше 10 дней. Среди четырех человек, которым было разослано это решение Политбюро, значилась и фамилия Хрущева [576].

15 июня 1937 г. нарком Н.И. Ежов утвердил инструкцию о порядке подготовки и проведения операции по выселению в административном порядке лиц, исключенных из ВКП(б), семей репрессированных троцкистов, правых и прочих оппозиционеров. Помимо Москвы, Ленинграда и Киева, территория применения майского постановления Политбюро охватила Ростов, Таганрог, Сочи и прилегающие к нему районы. Сама операция должна была уложиться в два месяца: с 25 июня по 25 августа[577].

Инструкция определяла и место партийных органов в намеченной операции. На каждого выселяемого заводилось личное дело. Среди различных документов, предоставляемых НКВД, в него включалась выписка из решения партийного органа с указанием причин исключения из партии выселяемого, представленная и подписанная секретарем райкома ВКП(б) [578].

Несмотря на четко определенные инструкцией сроки, фактически процесс выселения начался раньше. Свидетельством тому является письмо старого большевика Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, написанное 15 июня 1937 г. на имя Сталина, в день подписания Ежовым инструкции по выселению. В Москве Бонч-Бруевич работал со времен Гражданской войны и в 1920 г. даже возглавлял особый строительно-санитарный комитет при Моссовете[579]. С 1933 г. он занимал должность директора Государственного литературного музея. Обратиться напрямую лично к Сталину (письму предшествовала особая преамбула, говорящая о личном, неофициальном характере: «Секретно. В собственные руки») побудила семейная трагедия. Его единственная дочь, Елена Владимировна – хирург-травматолог, работающая в столичной Басманной больнице, была замужем за Леопольдом Авербахом. После ареста последнего весной 1937 г. ее исключили из партии. Она надеялась добиться решения о восстановлении и ожидала разбора дела в райкоме. Но органы НКВД предложили ей выехать из Москвы 17 июня. Душевное состояние дочери Владимир Дмитриевич описал кратко и осторожно: «Эта высылка, конечно, крайне депрессивно-морально на нее и сына ее действует, хотя она бодра духом и говорит, что все выполнит, что решит партия и правительство». Заверяя вождя в ее невиновности («она была, есть и всегда будет твердой и последовательной большевичкой», «моя дочь – верная дочь партии и правительства»), он просил не высылать дочь с внуком, оставив ему на поруки. Среди прочего, Владимир Дмитриевич посчитал нужным написать: «Я самым внимательным образом буду наблюдать за всем ее поведением и образом мыслей, и верьте мне, дорогой Иосиф Виссарионович, что у меня не дрогнет рука привести в НКВД и дочь, и сына, и внука – если они хоть бы одним словом были бы настроены против партии и правительства. Самая суровая расправа, как я думаю, должна быть применена к каждому, кто только посмеет это сделать». Письмо было получено и перепечатано. Никаких резолюций рукою Сталина ни копия, ни подлинник не содержат, однако на первом листе машинописного экземпляра в верхнем левом поле имеется помета химическим карандашом «7.VII»[580]. Является ли это датой получения письма, или датой принятия какого-либо решения по данному вопросу – неизвестно.

Операция по выселению, инициированная Политбюро 23 мая, стала одним из направлений «очищения» столичного региона. Следующим шагом можно считать телеграмму, которую 2 июля Политбюро разослало секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий. В ней, совместно с представителями НКВД, адресатам предлагалось взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников. Наиболее враждебных из них предписывалось немедленно арестовать и расстрелять «в порядке административного проведения их дел через тройки». Остальные, «менее активные, но все же враждебные элементы», после переписки должны быть высланы в указанные НКВД районы. Состав троек, а также количество подлежащих расстрелу и выселению требовалось предоставить в ЦК ВКП(б) в пятидневный срок [581].

Немного затянув с ответом, 10 июля 1937 г. Хрущев предоставил ЦК ВКП(б) на имя Сталина записку с указанием количества уголовных и кулацких элементов, после отбывания наказания осевших в Москве и Московской области. Таких набралось 41 305 человек, из которых к уголовникам было отнесено 33 436 человек, а к кулакам -7869 человек. В соответствии с указаниями, к 1-й категории было отнесено 6500 уголовников и 2000 кулаков. Во 2-ю категорию записали 26 936 уголовников и 5869 кулаков. Для разбора дел в комиссию предлагалось включить С.Ф. Реденса, заместителя прокурора по Московской области К.И. Маслова и самого Хрущева, «с правом, в необходимых случаях» замены вторым секретарем МГК А.А. Волковым. В тот же день Политбюро утвердило все положения записки[582].

Ничего не подозревая об уже принятых наверху решениях, писатель Пришвин записал в тот же день в дневнике: «Поведение в Москве: нельзя говорить о “чем-то” и с какими-то людьми. И весь секрет поведения в том, чтобы чуять везде это “что-то” и тех людей, которые этого ждут. Надо совершенно уничтожить в себе все остатки потребности “отводить душу”»[583]. Писатель к тому времени и сам успел «оказаться» в числе врагов. 5 июня 1937 г. «Правда», наравне с программной статьей о беспощадном разгроме и выкорчевывании «троцкистско-правых шпионов», поместила материал о Союзе советских писателей. Пришвин там был причислен к «враждебным группировкам», на что обратили внимание даже за рубежом[584].

30 июля 1937 г. М.П. Фриновский, назначенный ответственным за проведение акции, направил в Политбюро на утверждение оперативный приказ № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов». На следующий день, 31 июля, в кабинете Сталина, среди прочих, присутствовали Хрущев и Волков[585]. В этот же день Политбюро утвердило приказ[586].

Приказ, согласно полученным учетным данным, утверждал лимиты подлежащих репрессиям людей. В Московской области это количество составило 35 000 человек. Все они разбивались на две категории:

1-я категория (5000 человек) – наиболее враждебные элементы, подлежащие немедленному аресту и, после рассмотрения их дел на тройке, расстрелу;

2-я категория (30 000 человек) – «менее активные, но все же враждебные элементы», подлежащие аресту и заключению в лагеря и тюрьмы на срок от 8 до 10 лет. Начавшись 5 августа, операция должна была занять 4 месяца и закончиться до выборов по новой Конституции. Окончательный вариант приказа определил тройку по Московской области в составе Реденса, Маслова и Волкова[587]. После назначения Волкова исполняющим обязанности первого секретаря ЦК КП(б) БССР 1 сентября Н.И. Ежов направил Сталину и Молотову письмо с просьбой разрешить организовать вторую «тройку» для ускорения рассмотрения дел. 3 сентября его просьба была удовлетворена. В состав второй «тройки» вошли: Г.М. Якубович – ее председатель, заместитель начальника УНКВД по Московской области, С.Н. Тарасов – секретарь МК ВКП(б), В.И. Кобленц – врио прокурора[588].

К 15 августа 1937 г. в Московской области из лимита в 35 000 человек по приказу № 00447 было арестовано 3668 человек. Из этого количества тройка успела осудить 622 человека. Значительная часть этих людей – 541 человек – была осуждена по 1-й категории. Это почти в 7 раз больше количества осужденных по 2-й категории – 81 человек [589]. Такая диспропорция в цифрах изначально задавалась приказом: «В первую очередь подвергаются репрессиям контингенты, отнесенные к первой категории»[590].

К 30 сентября общее число арестованных по сравнению с августом выросло в 6,5 раз и составило 23 900 человек. Из осужденных на тот момент 6902 человек 4584 пропустили по 1-й, а 2318 – по 2-й категории [591]. На 1 января 1938 г. лимит осужденных по 1-й и 2-й категориям, заявленный июльским приказом НКВД, был превышен и составил 36 813 человек. При этом количество приговоренных к расстрелу – 8515 человек – превысило и цифру, обозначенную в приказе НКВД (5000), и даже первоначально заявленную в записке Хрущева (8500)[592]. К 15 января 1938 г. количество арестованных и осужденных составило 37 116 человек, из которых по 1-й категории осуждено 8573 и 28 543 человек – по 2-й[593]. Таким образом, к моменту отъезда Хрущева из Москвы на работу на Украину подавляющее число из указанных в июльской записке категорий людей было репрессировано.

Развернувшиеся с лета 1937 г. аресты отразились и на работе партийных органов. Впоследствии Хрущев признавался: «Нас информировали, что такие-то люди сосланы или осуждены на такие-то сроки заключения»[594]. В результате на заседаниях Московского комитета, среди апелляций и дел партийцев, появились особые пункты об исключении из партии – «как арестованных органами НКВД». Количество таких исключений могло быть довольно значительным. Например, 31 августа решением бюро по соответствующему пункту исключили 28 человек[595]. Из 78 пунктов протокола заседания бюро МК от 23 сентября 1937 г. лишь два были посвящены исключениям из партии арестованных членов и кандидатов. Но число исключенных таким образом составило 94 человека и суммарно превысило количество рассмотренных апелляций и дел по приему в партию [596]. На заседании бюро МК 14 ноября так же, «пакетом», исключили уже 10 человек[597].

Декабрьские протоколы бюро Московского комитета зафиксировали бюрократические изменения в формулировках исключений. Каждое из них теперь стало оформляться отдельным пунктом, в котором указывались краткая информация об исключаемом (фамилия, имя, отчество, год рождения, социальное положение, место работы на момент ареста, партийный стаж, иногда – номер партбилета). Из 131 пункта, рассмотренных на заседании бюро 7 декабря, 40 оформлено соответствующим образом[598]. А на заседании 30 декабря таких пунктов было 37 (из 128)[599]. Впрочем, пункты со списками людей, исключенных из партии как арестованных органами НКВД, из протоколов также не исчезли. Буквально накануне перевода Хрущева на Украину, 16 января 1938 г., опросом членов бюро МК так было исключено 28 человек. Все они относились к столичным райкомам и Московскому гарнизону[600].

Решения райкомов и горкомов об исключении таких партийцев Московский комитет утверждал всегда. На заседаниях, где рассматривались эти вопросы, среди членов бюро, как правило, присутствовал начальник управления НКВД по области С.Ф. Реденс либо второй секретарь МК С.Н. Тарасов.

Разница между датами окончательного исключения из партии и ареста человека могла быть довольно существенной. Удивителен пример Леонида Арсеньевича Галкина. 7 января 1937 г. он был освобожден от обязанностей секретаря Петушинского райкома ВКП(б), 24 июня 1937 г. арестован. На следующий день райком исключил его из членов ВКП(б) как врага народа. Уже 16 августа 1937 г. по обвинению во вредительстве и участии в троцкистской террористической организации он был расстрелян. Но бюро МК ВКП(б) утвердило решение об исключении Галкина из партии только через 7 месяцев после смерти – 29 марта 1938 г.![601]

Сложно назвать точное количество репрессированных в Москве и Московской области, т. к. данные по этому региону разнятся. В записке комиссии Политбюро ЦК КПСС от 25 декабря 1988 г. общее количество репрессированных органами НКВД Москвы и Московской области за 1936–1937 гг. определяется в 55 741 человек [602]. А согласно данным статистических таблиц, опубликованных исследователем О.Б. Мозохиным, число репрессированных за тот же период составляет 51 811 человек, причем в 1937 г. общее количество арестованных в Московской области составило 47 532 человека[603]. По данным А.Н. Пономарева, к началу 1939 г. из 38 секретарей МК-МГК ВКП(б), работавших в 1935–1937 гг., избежали репрессий лишь трое – в связи с назначением на работу в другие регионы страны; из 146 секретарей райкомов 136 были репрессированы[604]. Взглянуть на процессы репрессий среди руководящего партаппарата, выявить их характерные особенности позволяют протоколы заседаний Московского комитета.

Одним из первых пострадавших после февральско-мартовского пленума стал секретарь Калужского райкома ВКП(б) Б.Е. Трейвас. По свидетельству Хрущева, Трейвас в свое время подписал декларацию группы комсомольцев в поддержку Л.Д. Троцкого[605]. 14 июля 1936 г. Политбюро указало Трейвасу вместе с председателями райисполкома и горсовета на то, что «ими не было проявлено достаточного внимания и энергии к делу обеспечения семьи К.Э. Циолковского и увековечению его памяти»[606]. Незадолго до пленума ЦК, 7 февраля Трейвас вместе с секретарем Сталиногорского райкома выступили на пленуме МК с отчетом об итогах обмена партдокументов по вопросам кадров, приема в партию и партийно-массовой работы[607].

1 апреля 1937 г. бюро МК рассмотрело на заседании пункт повестки «О небольшевистских методах руководства первого секретаря Калужского райкома ВКП(б) тов. Трейваса». Как отмечалось в итоговом решении, успешно прошли проверку и обмен документов в Калужской парторганизации 19 «злейших врагов партии», разоблаченных позднее. Однако искать, разоблачать и искоренять врагов райком далее не стал, а даже чинил в том препятствия политотделу железной дороги и райотделу НКВД. Ответственность за такое положение вещей бюро целиком возложило на первого секретаря райкома Б.Е. Трейваса. Ему вменялись, с одной стороны, политическая близорукость, с другой – непартийные методы руководства («самовосхваление, подхалимство, расстановка “своих” людей на различные ответственные посты»). В итоге Трейвас был снят с должности первого секретаря Калужского райкома ВКП(б) с формулировкой «за то, что он не только не обеспечил разоблачения врагов партии, но своими небольшевистскими методами руководства по существу препятствовал этому». На пленум райкома и актив для разъяснения решения МК был направлен председатель Мособлисполкома Н.А. Филатов[608].

Надо заметить, это решение МК выглядело довольно обтекаемым. Круг виновных был ограничен одним Трейвасом. Да и сами формулировки постановления – обвинения в «как минимум политической близорукости», «по существу препятствовал» – несли на себе оттенок неопределенности. Все изменилось через несколько дней. 3 апреля в результате опроса членов пленума МК ВКП(б) Трейваса вывели из состава членов обкома [609], а 6 апреля он уже был арестован. 19 апреля бюро МК, после сообщения Хрущева, приняло решение по указанному делу: «Трейваса Б.Е., как троцкиста, врага партии, ведшего подрывную работу против партии, из рядов ВКП(б) исключить»[610]. Определенная и недвусмысленная формулировка явилась как нельзя кстати. В тот же день открылась Калужская районная партийная конференция[611]. Теперь партийная организация получила новое направление для разоблачений и искоренения замаскировавшихся врагов в районе.

Похоже разворачивалось дело секретаря Волоколамского райкома Петра Ивановича Маргевича[612]. 10 апреля на бюро МК разбирался вопрос «О секретаре Волоколамского РК ВКП(б) Маргевиче», поставленный зав. отделом руководящих партийных органов МК ВКП(б) О.Г. Шатуновской. Ее предложения были приняты за основу. Шатуновской, второму секретарю МК Д.С. Коротченко и представителю партколлегии по Московской области поручили 11 апреля «еще раз расследовать» вопрос в отношении членов бюро Волоколамского райкома, чтобы 13 апреля свои предложения представить на рассмотрение бюро МК ВКП(б). Два представителя обкома должны были «проверить на месте» правильность фактов в отношении Волоколамского райпотребсоюза, райфинотдела и отделения Госбанка, а результаты расследования вместе с предложениями также представить бюро МК ВКП(б).

Однако дальше события начали развиваться стремительно. 11 апреля Маргевич был арестован. 13 апреля состоялось заседание бюро Московского комитета партии, на котором рассматривался вопрос о секретаре Волоколамского райкома Маргевиче. Итогом стало постановление, разительно отличавшееся от решения по делу Трейваса.

Во-первых, постановление дало жесткую оценку поведению первого секретаря: «Бюро МК ВКП(б) считает установленным, что первый секретарь Волоколамского РК ВКП(б) Маргевич покрывал и вступил в преступную связь с троцкистами, орудовавшими в Волоколамской организации. […] Бюро МК ВКП(б) считает, что это преступное двурушническое поведение Маргевича есть результат его политического и морального разложения и является прямым пособничеством злейшим врагам партии троцкистам – этим шпионам, вредителям и диверсантам». Связь Маргевича с врагами народа иллюстрировалась рядом примеров. Так, первый секретарь выдал положительную характеристику и рекомендовал на должность председателя горсовета человека, впоследствии «разоблаченного» как троцкист. Когда летом 1936 г. развернулась кампания по выявлению троцкистов и зиновьевцев, Маргевич, как указывалось в постановлении, в спешном порядке исключил того из партии и помог уехать из района, «затруднив тем самым следствие органам НКВД». В другом случае Маргевич, якобы под видом премии за овощезаготовки, взял 500 руб. и выдал новый партбилет человеку, ранее исключавшемуся из партии за троцкистскую деятельность. А через несколько дней после выдачи тот был «разоблачен» первичной партийной организацией.

Во-вторых, постановление, помимо первого секретаря, наказало и других работников Волоколамского района. Заведующий отделом культуры и пропаганды райкома был снят с работы и исключен из партии. Причинами стали заверенная им положительная характеристика исключенному из партии врагу народа и скрытие этого факта от парторганизации. Членам бюро райкома объявили выговор с занесением в личные дела «за беспринципную позицию, занятую ими в отношении действий Маргевича».

С этого времени Московский комитет все реже стал разбирать на заседаниях бюро дела секретарей райкомов, уличенных как враги народа. За период с 11 по 21 июля 1937 г. члены нового бюро рассмотрели 11 вопросов, касавшихся деятельности 19 работников районного звена и аппарата МК ВКП(б)[613]. Из них только один вопрос касался предоставления отпуска по болезни, остальные 10 были посвящены снятию с работы и исключению из партии. В основном они подтверждали решения пленумов, общих собраний райкомов области и бюро МГК. Формулировки исключений разнились. Как враги народа были исключены 6 человек. Один секретарь райкома снят и исключен из партии «за покровительство троцкистам и скрытие от парторганизации своих прошлых троцкистских взглядов», другой – просто снят с работы, но с формулировкой «в связи с выраженным ему политическим недоверием парторганизацией».

К осени эта процедура еще более упростилась. В качестве примера можно привести дело секретаря Воскресенского райкома Соломона Евсеевича Горбульского. 8 сентября 1937 г. он был арестован. Сразу после этого состоялся пленум Воскресенского райкома, который снял с должности, вывел из состава районного бюро и исключил из партии Горбульского. В качестве причины была названа его связь с арестованным еще в июле районным секретарем ВЛКСМ. 11 сентября, опросом членов бюро, Московский комитет утвердил это решение. А 17 сентября той же процедурой Горбульский был выведен из состава членов пленума Московского комитета [614].

Секретарь Загорского райкома Василий Васильевич Терехин еще 23 сентября 1937 г. представлял на утверждение бюро Московского комитета принятых в партию людей. А уже 30 декабря бюро утвердило решение Загорского райкома об исключении Терехина, как арестованного органами НКВД, даже не указав его недавнее место работы[615]. Проживавший в Загорске и с интересом наблюдавший за происходящим вокруг писатель М.М. Пришвин записал 25 октября в своем дневнике: «В Загорске посадили всех действующих лиц, и когда стал спрашивать, то оказывалось, всех за дело: председатель горсовета за недочет в 5000 руб. и т. д. Грешок был, конечно, у каждого, но с таким грешком раньше можно было жить, а теперь нельзя. Что-то вроде Страшного Суда». На следующий день он сделал небольшое пояснение: «Действующие лица: это администрация города, партийцы стахановцы, беспартийные большевики»[616].

Репрессии среди партийного руководства вынудили в ряде районов провести повторную замену партдокументов. Их обмен в 1936 г. проводился, как теперь получалось, врагами народа, шпионами, заговорщиками и вредителями. 3 октября 1937 г. бюро МК постановило произвести повторный обмен партдокументов в 12 районных парторганизациях (Ухтомской, Егорьевской, Ногинской, Серпуховской, Истринской, Волоколамской, Красногорской, Каширской, Лотошинской, Воскресенской, Малинской и Талдомской) – там, «где обмен партдокументов проводили люди, впоследствии разоблаченные и арестованные как враги народа». Секретарям перечисленных райкомов ВКП(б) поручалось провести необходимую подготовительную работу и начать повторный обмен партдокументов с 15 октября 1937 г. Особо выделялась следующая мысль: «Бюро МК ВКП(б) подчеркивает, что повторный обмен партдокументов является важнейшей политической задачей, стоящей перед райпарторганизациями в деле дальнейшего выкорчевывания и полного разгрома замаскировавшихся троцкистско-правых двурушников и иных врагов народа. При проведении этой работы райкомы ВКП(б) должны добиться дальнейшего повышения большевистской бдительности и решительного подъема партийно-политической работы в парторганизациях» [617]. 9 октября бюро обратилось в ЦК с просьбой предоставить для проведения повторного обмена партдокументов членам ВКП(б) и кандидатам в члены ВКП(б) 35 000 комплектов партдокументов, из которых 28 000 членам ВКП(б) и 7000 кандидатам в члены ВКП(б)[618].

Однако выполнение этого решения все время затягивалось, т. к. НКВД продолжало находить среди партийных секретарей новых врагов. 29 октября 1937 г. бюро МК перенесло начало повторного обмена в указанных райкомах и горкомах на 20 декабря 1937 г.[619]А 9 января 1938 г. оно расширило список районов и организаций, где требовалось провести повторный обмен. К уже известным 12 парторганизациям добавились еще 5 областных (Рузская, Петушинская, Мытищинская, Ленинская, Загорская), 6 столичных (Дзержинская, Ленинская, Ленинградская, Фрунзенская, Таганская, Ростокинская), а также партком, политотделы 1-го, 2-го и 12-го отделов ГУГБ НКВД. Теперь повторный обмен партийных документов, «подписанных лицами, ныне разоблаченными как враги народа», должен был начаться 20 января 1938 г. Помимо прочего, постановление вновь подчеркивало: «Бюро МК ВКП(б) особо разъясняет и предупреждает секретарей райкомов ВКП(б) и горкомов, что повторный обмен партийных документов ни в коем случае нельзя рассматривать как простое техническое мероприятие, как механическую замену одного партбилета другим. Повторный обмен партийных документов надо провести строго в соответствии с указаниями ЦК ВКП(б) об обмене партийных документов, обеспечив новый подъем партийно-массовой работы и укрепление связи партийных организаций с широкими массами, дальнейшее повышение большевистской бдительности коммунистов, еще большее их сплочение вокруг Центрального комитета партии, вокруг товарища Сталина, обеспечив полное выкорчевывание и разгром оставшихся еще неразоблаченными троцкистско-бухаринских шпионов и иных врагов народа»[620].

Но как и три месяца назад, уже 25 января 1938 г. обмен вновь был отложен. Вопрос о дне его начала должен был решиться особо[621]. Хрущев к тому времени получил назначение на Украину и вплоть до своего окончательного отъезда в феврале 1938 г. дата обмена МК ВКП(б) так и не была определена. Лишь 1 апреля 1938 г. бюро Московского комитета, наконец, утвердило список районов и организаций, где должна была пройти замена документов. Окончательный вариант включал в себя 22 областных района, 7 столичных, а также партком и политотдел 1-го отдела ГУГБ НКВД[622].

Известные на сегодняшний день документы говорят о том, что Хрущев не участвовал в непосредственной работе московских троек. Он не вошел в окончательно утвержденный состав тройки, как не вошел, например, А.А. Жданов в тройку по Ленинградской области. Первого секретаря МК заменили вторые секретари МГК (в Ленинграде это делал секретарь областного комитета). Однако личный вклад в работу этих внесудебных органов Никита Сергеевич внес.

Как руководитель московской парторганизации Хрущев:

– Направлял компрометирующие материалы в НКВД и лично Ежову. Причем это могло касаться даже членов Политбюро. Так, 25 января 1937 г. некий Коморцев, кандидат в члены партии, сделал заявление и сообщил, что жена А.А. Андреева является племянницей Троцкого. 7 февраля 1937 г. Хрущев направил заверенную копию заявления вместе с короткой сопроводительной запиской: «Лично. Тов. Ежову Н.И. Посылаю тебе записку канд[идата] партии т. Комарова [так в тексте. – К. А.]. С прив[етом] Н. Хрущев»[623].

Скорее всего, в органы внутренних дел было направлено и заявление секретаря парткома Коломенского завода Х.Э. Рубинчика, которое тот написал на имя Никиты Сергеевича в сентябре 1937 г. Поводом к этому послужил арест 8 сентября 1937 г. секретаря Воскресенского райкома Горбульского. С ним Рубинчик тесно общался в бытность своей работы секретарем парткома Воскресенского химкомбината. Едва узнав от секретаря Коломенского горкома о случившемся, Рубинчик написал заявление о характере своих с Горбульским связей. Помимо признаний и оправданий, одновременно Рубинчик решил сообщить еще о двух людях, с которыми бывший секретарь Воскресенского райкома был дружен. Так, первый секретарь был поставлен в известность «об очень близких и трогательных дружеских отношениях» Горбульского с политреферентом секретариата ИККИ Борисом Николаевичем Пономаревым. Кроме того, Горбульский «бывал и встречался» с бывшим парторгом московского завода № 22 Ольгой Александровной Миткевич[624]. Этот авиационный завод упоминал на февральско-мартовском пленуме Хрущев, подчеркивая, что там была выявлена большая группа троцкистов.

Некоторые корреспонденты, адресуя свои сигналы о вредительстве руководителю того или иного ведомства, предпочитали для надежности их дублировать. Московский комитет и его лидер Н.С. Хрущев были одним из таких адресов. Так, например, поступил один военный представитель, ранее работавший на военном заводе Коробовского района Московской области. Рассказав наркому обороны о своей борьбе за качество продукции и враждебном отношении к нему руководства завода, в заключение он сообщил: «Одновременно посылаю письмо такое же в НКВД Коробовского района Моск[овской] обл[асти] и т. Хрущеву, в надежде, что хоть одно из этих писем попадет непосредственно Вам»[625].

Вместе с пересылкой компромата в НКВД данные Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930 – начала 1950-х гг., говорят о том, что Хрущев направлял документы с предложениями об арестах руководящих работников Моссовета, Московского обкома партии[626].

– Знакомился с материалами следствия. Судя по выступлению на августовском пленуме Московского областного комитета ВЛКСМ 1937 г., Никита Сергеевич был в курсе показаний ряда арестованных к тому времени московских партийцев. Только в одном этом выступлении он привел сведения со ссылкой на показания секретарей райкомов ВЛКСМ (Киевского – Б.А. Полякова) и ВКП(б) (Дзержинского – Л.М. Перчика, Красногорского – М.Г. Туника, Ногинского – Е.И. Гурина)[627].

– Посещал в сопровождении представителя НКВД, по крайней мере летом 1937 г., арестованных партийных, советских, хозяйственных руководителей Москвы и области. Судя по отдельным признаниям 1937 г., а также позднейшим воспоминаниям, среди виденных Хрущевым арестованных были управляющий Московским трамвайным трестом Ф.Б. Розенплатт, директор Центрального парка культуры и отдыха в г. Москве Б.Н. Глан, первый секретарь Калужского райкома Б.Е. Трейвас. Причем, что интересно, своего удивления личностями арестованных Никита Сергеевич не скрывал ни в 1937 г., ни будучи уже на пенсии. Летом 1937 г. он говорил об арестованном Ф.Б. Розенплатте: «Я его, конечно, знал до ареста. Потом видел после ареста и спрашиваю: “Как, Розенплатт, шпион?” Да, говорят, давал сведения за деньги, которые им платили, а идейного ничего не было у этого типа и не могло быть». Уже на пенсии, вспоминая свою встречу в тюрьме с Б.Н. Глан и Б.Е. Трейвасом и их оправдания, говорил о своей тогдашней реакции: «Я тут же обратился к Реденсу, а он отвечает: “Товарищ Хрущев, они все так. Они все отрицают. Они просто врут”» [628].

– Обеспечивал информационную поддержку репрессиям путем широкой пропаганды бдительности и беспощадности в отношении всех подозрительных лиц. Вслед за официальными директивами и установками в отношении всякого рода врагов Хрущев повторял их формулировки перед партийцами Москвы и области. О том, как резко они могли меняться, можно судить по двум фрагментам из выступлений Никиты Сергеевича 1936–1937 гг. Осенью 1936 г., накануне празднования 7 ноября, он заявлял: «Товарищи, мы сейчас при сопротивлении наших врагов разбили их, разгромили внутри страны, разгромили буржуазию, разгромили наших помещиков, разгромили их агентуру – правых, разгромили изменников Троцкого, Зиновьева. Мы очистили наши пролетарские заводы, выбросили из рядов нашей партии и тем самым еще теснее сплотили наши ряда вокруг нашего великого Сталина»[629]. Прямо противоположную мысль он озвучил на одной из московских партконференций 1937 г.: «Некоторые могут сказать – мы врагов разгромили, расстреляли, уничтожили, их нет. Нет, товарищи, надо помнить слова т. Сталина, что мы находимся в капиталистическом окружении, что враги-капиталисты будут посылать нам своих агентов, будут все делать для того, чтобы подорвать силы социализма» [630].

В качестве иллюстраций можно привести ряд выдержек из выступлений 1937 г. В августе 1937 г. на пленуме МГК ВКП(б) Хрущев сказал: «Уничтожая одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врага на благо народа»[631]. В речи на предвыборном совещании Краснопресненского района Москвы призывал: «Мы должны уничтожать мерзавцев, предателей, где бы мы их ни вскрыли. Если мы рубим одному врагу его змеиную голову, то этим мы спасаем тысячи жизней рабочих, колхозников, трудового народа нашей страны»[632]. В другой своей речи на предвыборном митинге избирателей Киевского района Москвы Никита Сергеевич сказал: «Товарищи, мы заявляли и будем заявлять, что ни одному врагу не дадим вольно дышать на советской земле, что будем беспощадно выкорчевывать их и уничтожать для блага народа и процветания нашей великой страны, страны социализма (Аплодисменты). Товарищи, я призываю вас к большей ненависти к нашим врагам»[633]. А на радиомитинге трудящихся Московской области, посвященном дню Сталинской Конституции, Хрущев призвал: «Больше бдительности, сильнее удар по врагам рабочего класса, по троцкистско-бухаринским извергам, по этим предателям нашей родины, гнусным агентам японо-немецкого фашизма. Разгромим, не дадим дышать советским воздухом врагам рабочего класса на нашей земле, земле Советского Союза» [634].

Помимо практического значения, когда партийцев разного уровня ориентировали в текущей ситуации, такие пассажи воздействовали и психологически. В числе тех, кто испытал их необычайно сильное эмоциональное воздействие, оказался будущий председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по радиовещанию и телевидению Н.Н. Месяцев. В 1937 г. он учился в Московском юридическом институте и так описал впечатления от услышанного: «Он [Хрущев. – К. А.] меня увлекал, он меня завлекал, он меня брал в свои сети. И я убеждался в том, что это действительно враги народа, это действительно люди, которые не хотят добра, радости и счастья моему народу»[635].

Пытался ли Хрущев вступаться за своих товарищей, поручался ли за них или просил перепроверить обвинения? По воспоминанию помощника секретаря МК ВКП(б) И.П. Алексахина, когда весной 1937 г. был арестован сотрудник аппарата МК Михаил Александрович Танин, то Никита Сергеевич обратился за разъяснениями к начальнику управления НКВД по Московской области. Ссылаясь на конфиденциальный разговор с заведующим Особым сектором Д.М. Рабиновичем, Алексахин передавал его свидетельство: «При мне дважды разговаривал по вертушке с Реденсом […]. Н.С. говорил, что Танин честный коммунист, все повторял: “Не может быть, не верю, не верю…” А только что подписал постановление секретариата об освобождении Танина от работы»[636]. Но по данным историка А.Н. Пономарева даже такие случаи были редкостью. Объяснялось это не какой-либо особой «кровожадностью» или трусостью Хрущева, а соблюдением «железной партийной дисциплины», по которой руководящие партийные и советские работники не имели права вмешиваться в деятельность НКВД[637].

Сам Никита Сергеевич никогда не отрицал ни своего участия в репрессиях 1937 г., ни тогдашнего отношения к большинству репрессируемых. Не отрицал, равно как и не стремился привлечь к этому периоду своей жизни особо пристальное внимание. В середине 1950-х гг., на одном из совещаний работников Комитета государственной безопасности, Никита Сергеевич признавался: «Я много лет работаю в партийных органах и поэтому близко стоял к вашей работе. Мне очень часто и много раз приходилось читать ваши докладные записки и давать санкцию на арест того или другого члена партии. Иной раз материалы, которые представляли органы, не всегда были убедительными»[638]. Откровеннее о своих тогдашних чувствах Никита Сергеевич говорил уже на пенсии: «Тогда я, конечно, негодовал и клеймил всех этих изменников. Сейчас самое выгодное было бы сказать: “В глубине души я им сочувствовал”. Нет, наоборот, я и душой им не сочувствовал, а был в глубине души раздражен и негодовал на них, потому что Сталин (тогда мы были убеждены в этом) не может ошибаться!»[639]

в) Хрущев и военные руководители

Аресты среди военных весной 1937 г., накануне процесса военнофашистского заговора, тоже внесли свою лепту в деятельность Хрущева. По его собственному признанию, аресты М.Н. Тухачевского, И.Э. Якира он очень переживал [640]. Никита Сергеевич вспоминал: «Военные тогда от нас, партийных работников, стояли далековато, мы с ними, даже с командующим войсками МВО, общались редко. Лишь когда возникали какие-то вопросы у военных, они обращались ко мне. У меня же к ним никогда вопросов не возникало»[641]. Что же тогда вызывало волнение и беспокойство у Никиты Сергеевича?

Еще работая на Украине, у Хрущева сложились хорошие отношения с рядом военных руководителей. К таковым относились командующий войсками УВО Иона Эммануилович Якир[642], Георгий Иванович Векличев[643]. Последний был другом Якира и отвечал за политработу сначала в 80-й, а позднее в 6-й стрелковых дивизиях.

После переезда в Москву Хрущев столкнулся с военной бюрократией на должности секретаря ячейки Промакадемии. С 21 июля по 1 сентября 1930 г., как комиссар запаса, он успешно прошел военные сборы[644]. Интересно, что в августе того же года в Москву на должность начальника политуправления МВО был переведен Г.И. Векличев. Сложно сказать, насколько повлияло назначение близкого приятеля на итоговую аттестацию Хрущева. Характеристика, выданная командиром роты, где проходил сборы Никита Сергеевич, датирована 3 сентября 1930 г. Начальник политотдела Московской Пролетарской стрелковой дивизии М.Г. Исаенко заверил ее более, чем месяц спустя, – 17 октября 1930 г. В целом аттестация была положительной, хотя при оценке личных, служебных, а также данных тактической подготовки у комиссара Хрущева вместе с достоинствами отмечались и недостатки.

Войдя в руководящий состав Московского комитета партии, Хрущев расширил круг знакомств из военной среды. Как партийный руководитель он контактировал с наркомом обороны К.Е. Ворошиловым, его заместителем М.Н. Тухачевским, командующими МВО А.И. Корком и И.П. Беловым, командующим элитной Московской Пролетарской стрелковой дивизией Л.Г. Петровским[645]. Вообще ряд партийных руководителей Московского комитета были родственно связаны с руководителями военными. Например, секретарь МГК ВКП(б) С.З. Корытный был женат на сестре командующего КВО И.Э. Якира, а заведующий ОРПО МГК А.Н. Богомолов – на сестре заместителя наркома обороны Я.Б. Гамарника.

Военные руководители беспокоили Никиту Сергеевича преимущественно по жилищным, кадровым вопросам и даже проблемам дислокации частей. Так, когда в середине 1930-х гг. Московскую Пролетарскую стрелковую дивизию пытались передислоцировать из столицы в область, ее командир Л.Г. Петровский выступил категорически против. За поддержкой он обратился не только к наркому обороны, но и лично к первому секретарю МК ВКП(б). В июне 1937 г. Петровский вспоминал: «Я говорил по этому поводу с т. Ворошиловым, доказывал, что это нельзя. Я говорил в частном разговоре с т. Хрущевым, что есть такие разговоры, чтобы Никита Сергеевич поддержал это» [646].

В свою очередь и Хрущев использовал контакты с военным руководством в интересах города и области. Например, когда в начале 1936 г. обком утвердил программу курсов для секретарей райкомов, лекцию «Наши вероятные противники и оборона страны» должен был читать заместитель наркома обороны М.Н. Тухачевский[647]. По словам Никиты Сергеевича, с М.Н. Тухачевским близко он знаком не был: «Я с Тухачевским встречался, хотя знал его не столь близко, но и не очень далеко. Когда я работал секретарем Московского городского и областного комитетов партии, мы с ним перезванивались и встречались, причем не только на пленумах: я с ним не раз выезжал в поле, где он показывал мне в деле некоторые военные новинки». Как руководителя столичного региона, отвечающего за выполнение строительной программы Генерального плана реконструкции Москвы, Хрущева могли заинтересовать новинки инженерного оборудования. Так, запомнился Никите Сергеевичу ковшовый ленточный экскаватор, который он увидел вместе с Тухачевским на одном из испытаний[648]. Возможно, под воздействием от этой встречи Хрущев в 1935 г. заявлял: «Мы должны на земляных работах ввести экскаваторы, транспортеры, скреперы для погрузки. Для выемки земли должны ввести экскаваторы одноковшовые и двухковшовые разных систем»[649]. Впрочем, и военные структуры не чурались перенимать успешный технический опыт москвичей. Как отмечалось в докладе руководителей Эксплуатационного управления РККА начала 1938 г., проект временной облегченной установки для безгаражного хранения эксплуатационных машин был разработан ими «на основании опыта, проведенного Мострансом по инициативе тов. Хрущева». Успех собственных опытов вместе с имеющимися результатами московских транспортников дали возможность поставить вопрос перед военным руководством о широком внедрении изобретения в РККА[650].

Приходилось Хрущеву разрешать и конфликтные ситуации. Жена Никиты Сергеевича вспоминала, что когда возникла угроза вытаптывания военной конницей подшефных лугов Электрозавода г. Москвы, секретарь парткома даже звонил Хрущеву на квартиру. Последний, по свидетельству Нины Петровны, помог этого не допустить[651].

1937 год внес коррективы в эти взаимоотношения. Еще в декабре 1936 г. старого приятеля Хрущева Г.И. Векличева перевели из Москвы на другую работу[652]. От обязанностей члена бюро МК ВКП(б) он был освобожден лишь в марте 1937 г.[653], после февральско-мартовского пленума.

По воспоминаниям Н.С. Хрущева, весной 1937 г., незадолго до ареста, в Москву приезжал И.Э. Якир. Никита Сергеевич пообщался с ним на даче в Огарево, куда тот заехал к сестре, – «мы с ним долго ходили по парку, беседовали»[654]. О чем они беседовали, Никита Сергеевич не сказал. Приезд совпал с развернувшимися партийными выборами и критикой руководителей всех уровней. Вполне возможно, Якир мог рассказать на примерах общих знакомых или на своем собственном о кадровых перестановках и арестах на Украине.

То, что аресты беспокоили Якира, подтвердил на июньском заседании Военного Совета 1937 г. не кто иной, как Сталин. Заверив присутствующих, что Якир лишь раз был у него в кабинете в 1937 г., Сталин назвал и причину визита. Ею стал арест 11 марта 1937 г. И.И. Гарькавого, с которым Якир был связан родственными отношениями. Смысл слов Якира вождь передавал на июньском заседании Совета так: «Я виноват, т. Сталин. У нас, мол, жены – сестры. Я с ним близок был, я не ожидал, что он такой человек. Это моя вина»[655].

Надо признать, Сталин лукавил перед военными. В 1937 г. Якир дважды был на приеме у Сталина – 9 апреля и 8 мая. Трудно определить, когда Хрущеву удалось пообщаться с Якиром – в апреле или в мае. Однако 9 апреля он также был на приеме у вождя. Причем зашел Никита Сергеевич туда примерно полчаса спустя после выхода Якира[656]. И – интересное совпадение – уже на следующий день, 10 апреля 1937 г., начальник 4-го отдела УГБ НКВД УССР получил от руководства УНКВД по Донецкой области материалы, свидетельствующие об участии в 1923 г. Н.С. Хрущева в троцкистском собрании в г. Сталино (Юзовка). Инициатива допроса исходила сверху, о чем свидетельствовала фраза препроводительной записки: «Согласно Вашего распоряжения нами допрошен троцкист Лохмачев [А.К.] о Хрущеве Н.С.»[657].

В мае заместитель наркома обороны М.Н. Тухачевский был назначен командующим Приволжским военным округом. Незадолго до этого, по воспоминаниям Хрущева, Тухачевский звонил ему и неожиданно предложил прислать хорошего скульптора. Предложение Никита Сергеевич воспринял настороженно и поспешил от него отказаться.

Аресты Тухачевского, Якира и ряда военачальников по обвинению в заговоре, самоубийство Гамарника, стремительно последовавшее закрытое судебное разбирательство над арестованными поставили Хрущева в затруднительное положение. Теперь внутривоенные процессы коснулись уже его самого. Никита Сергеевич понимал, в каком невыгодном свете можно теперь представить и звонок Тухачевского («Черт его знает, почему он мне это предложил? Не вербовал ли он меня?»), и беседу с Якиром («всего за несколько часов до ареста Якир был у Хрущева, заходил к нему ночью, и они ходили и все о чем-то говорили»)[658].

Усилилась связь партийной организации с военными. Например, в состав бюро МК ВКП(б) был выбран недавно назначенный командующим МВО знаменитый маршал С.М. Буденный, который старался принимать участие в заседаниях бюро МК. На первых двух заседаниях бюро он присутствовал, затем появлялся эпизодически[659]. По преимуществу эти заседания посвящались разбору апелляций и приему в партию новых членов.

Хрущев, в свою очередь, был назначен членом военного совета МВО – сначала 23 июня 1937 г. приказом наркома обороны, а потом, 22 июля 1937 г., решением Политбюро[660]. Эти советы были созданы во всех военных округах еще 10 мая 1937 г. с целью ограничить и контролировать все действия военного командования. «Военный совет, ныне введенный, – говорил Ворошилов в начале июня, – по всей работе, в частности по воспитанию кадров, должен сыграть решающую роль». Первоначально туда входили лишь командующие войсками и начальники политуправлений округов. Однако уже 3 июня 1937 г. Сталин обсуждал с Ворошиловым включение в военные советы представителей местных партийных органов. Ворошилов не скрывал перед командно-начальственным составом армии и этого разговора, и преследуемых данным решением целей: «Мы вчера разговаривали с т. Сталиным, может быть, придется сомкнуть наш военный совет с местными органами партии или власти через одного или двух лиц для того, чтобы наша военная работа не была бы на отрыве, чтобы не была посторонним делом у местных людей, которые вовремя могут сигнализировать, которые могут оказать большую всестороннюю помощь, и в частности в вопросах воспитания кадров. Они занимаются на местах не меньше и часто гораздо лучше нашего»[661].

Неизвестно, насколько активно участвовал и чем конкретно занимался Н.С. Хрущев в этом органе. Скорее всего, главной задачей первого секретаря МК ВКП(б) на тот момент была кадровая помощь военным. Об этом можно судить благодаря случайному свидетельству начальника Электротехнической академии Н.Н. Андреева. На заседании Военного Совета при НКО СССР в ноябре 1937 г. тот признался: «Мы очищаем и своевременно укомплектовываем наши ряды. Мы связались с МК партии, и товарищ Хрущев нам оказал значительную помощь в укомплектовании вольнонаемным составом института»[662]. Впрочем, другие потребности сотрудников наркомата обороны также оперативно удовлетворялись. На объединенном заседании бюро областного и городского комитетов 20 октября

1937 г. Хрущев поставил вопрос об отводе земельного участка для строительства дома наркомата обороны. В двухдневный срок председателю Моссовета И.И. Сидорову и главному архитектору столицы С.Е. Чернышеву было поручено ознакомиться с предложениями военного ведомства и вынести свои предложения на рассмотрение бюро МГК ВКП(б)[663]. А 22 октября нарком обороны К.Е. Ворошилов получил выписку из протокола городского комитета, согласно которому под строительство дома наркомата обороны выделялся участок на Фрунзенской набережной[664].

Членом военного совета МВО Хрущев пробыл 7 месяцев. Официально его полномочия закончились в феврале 1938 г. в связи с переводом на новое место работы. Данная процедура отняла намного меньше времени, чем прошлогоднее летнее назначение. 16 февраля

1938 г. решением Политбюро Хрущев, теперь уже первый секретарь ЦК КП(б)У, назначался членом военного совета КВО. Одновременно с этим, членом военного совета МВО стал новый глава Московского комитета партии – А.И. Угаров. Уже на следующий день нарком обороны подписал соответствующий приказ[665]. С этого момента взаимодействие с представителями военного ведомства для Никиты Сергеевича перешло на иной, более высокий уровень.

г) Хрущев как возможная жертва репрессий

Мог ли Хрущев оказаться среди обвиняемых в измене, вредительстве и шпионаже? По мнению исследователя Д.А. Волкогонова, «Никите Сергеевичу Хрущеву ни разу не грозила опасность попасть в эту мясорубку. Он был из тех, кого даже самым неистовым чекистам было трудно в чем-либо заподозрить»[666]. Утверждение, по меньшей мере, наивное. Поводов для ареста, при желании, можно было найти предостаточно.

Для многих руководителей падение начиналось с дискредитации и ареста жен. Жена Никиты Сергеевича, Нина Петровна Кухарчук-Хрущева, родилась на Западной Украине, территория которой до 1939 г. входила в состав Польши. До 1935 г. она работала в парткоме Электродного завода Сталинского района г. Москвы, имевшего оборонное значение. Здесь, как вспоминала годы спустя Нина Петровна, она познакомилась «с большим кругом актива, с литераторами, старыми большевиками и политкаторжанами, приходившими на завод по поручению своих организаций, с подшефными колхозниками». Затем, до 1937 г., работала ответственным секретарем Всесоюзного совета научно-инженерных технических обществ (ВСНИТО) в Красногвардейском районе г. Москвы[667]. С началом в 1937 г. «польской операции» она вполне могла «стать» польским шпионом.

«Польский» след не кажется столь уж необычным. Сам Хрущев вспоминал, как Сталин перед одним из заседаний Политбюро поинтересовался его фамилией: «А я как раз стоял рядом с Ежовым, и мы с ним разговаривали перед заседанием Политбюро.

– Я Хрущев.

– Нет, вы не Хрущев, вы такой-то на “-ский”, вы поляк.

– Что мне вам сказать. Пожалуйста, Донбасс, Калиновка, проверьте.

Сталин как раз в мою защиту выступил, он говорит:

– Это Ежов говорит.

Тот говорит:

– Я этого не говорю.

Сталин говорит:

– Ты был пьян, сказал Маленкову, а Маленков сказал мне.

Хорошо, что Сталин верил, что я не поляк»[668].

Вдобавок, по данным исследователя У. Таубмана, 11 ноября 1937 г. старший сын Хрущева Леонид женился на родственнице секретаря Калужского райкома Б.Е. Трейваса. Отец воспринял известие эмоционально и при знакомстве с молодоженами разорвал свидетельство о браке[669]. Такая вспышка гнева неудивительна, если вспомнить, что Трейваса к тому времени уже расстреляли, в Москве шли аресты в аппарате городского и областного комитетов по делу «московского правотроцкистского центра», а сам Никита Сергеевич готовился стать депутатом Верховного Совета СССР.

Не случайно беспокоился Хрущев и по поводу своего троцкистского прошлого. Постоянные призывы к бдительности, накатывавшиеся одна за другой кампании по разоблачению «троцкистов», «шпионов», «вредителей» находили массовый отклик у населения. «Сигналы» шли на многих политических, хозяйственных, военных, культурных деятелей, и Никита Сергеевич не был исключением. Так, А.Ю. Ватлин приводит данные о том, что машинистка Кунцевской ткацко-отделочной фабрики писала наркому Ежову об антисоветской деятельности членов ЦК ВКП(б) Н.С. Хрущева и А.А. Андреева. Хотя она не знала лично ни того, ни другого, а информацию для своих домыслов черпала из прессы, ее донос не поместился на двух ученических тетрадях[670]. Представляется вполне вероятным, что подобный «сигнал» мог быть не единственным.

«Сигналы» проверялись в НКВД. По крайней мере, весной 1937 г. у НКВД уже были материалы об участии Хрущева в троцкистской оппозиции. Это следует из протокола допроса А.К. Лохмачева от 4 апреля 1937 г. В 1923 г. тот был управляющим Донецкого отделения Всеукраинского акционерного общества торговли (ВАКОТ) в г. Сталино. Рассказывая о собрании сторонников Троцкого в 1923 г., он среди присутствовавших назвал и Хрущева: «Точно сейчас не помню, но мне кажется, что на этом совещании был также и Хрущев Никита Сергеевич, который жил тогда в Сталино, учился в горном техникуме». Следователей заинтересовала эта информация, и они решили ее уточнить:

«Вопрос: Почему вы связываете фамилию Хрущева Н.С. с участниками этого собрания? Разве он тогда примыкал к троцкистской оппозиции?

Ответ: Что Хрущев Н.С. примыкал тогда к троцкистской оппозиции, я точно знаю, но точно не помню, был ли он на этом собрании или нет.

Вопрос: Откуда Вам известно, что Хрущев Никита Сергеевич примыкал к троцкистской оппозиции?

Ответ: Во время внутрипартийной дискуссии 1923 г. я часто встречался с Хрущевым на собраниях, в окружкоме, были также и эпизодические личные встречи. В беседах со мною при этих встречах Хрущев Н.С. разделял взгляды оппозиции. Знал он также, что и я разделяю взгляды троцкистской оппозиции.

Вопрос. Известны ли вам какие-либо выступления Хрущева на собраниях с защитой линии троцкистской оппозиции?

Ответ: Этих деталей я сейчас вспомнить не могу. Что Хрущев в беседах со мною разделял взгляды оппозиции – это я твердо помню.

Вопрос: Когда вы узнали о троцкистской позиции Хрущева Н.С.: до приезда Харечко или после его приезда?

Ответ: После приезда Харечко, уже в ходе самой дискуссии.

Вопрос: Встречались ли вы с Хрущевым после 1923 г.?

Ответ: Встречался с ним эпизодически в Сталино, в Харькове, вплоть до 1927 г. В тот период, т. е. с 1924 г. я уже знал Хрущева как сторонника генеральной линии партии»[671].

Так у органов безопасности появилась официально запротоколированная информация о том, что Хрущев в 1923 г. разделял оппозиционные взгляды, но конкретные факты пока отсутствовали. Они появились после июньского пленума ЦК, на котором нарком внутренних дел СССР Н.И. Ежов доложил о раскрытии органами НКВД ряда антисоветских организаций из числа бывших троцкистов, правых, эсеров и т. д.

2 июля 1937 г. И.М. Леплевский, недавно назначенный наркомом внутренних дел УССР, отправил с пометой на апрельской препроводительной записке УНКВД по Донецкой области «Лично тов. Ежову Н.И.» материалы допроса арестованного А.К. Лохмачева. А уже 29 июля 1937 г. арестованный К.В. Моисеенко, бывший наркомзем УССР, подал на имя Леплевского заявление, в котором излагал более конкретные факты оппозиционных проявлений Хрущева:

«В 1923-24 г., когда я работал секретарем Сталинского окружкома КП(б)У в Донбассе (тогда он еще назывался Юзовским), во время, когда партия большевиков вела борьбу с троцкистами, нынешний секретарь Московского к[омите]та партии большевиков Хрущев Никита Сергеевич был в троцкистской оппозиции, активно выступал в защиту троцкистов на городском собрании в Юзовке (теперь Сталино), на собрании у себя в институте (он был студентом тогда Горного института), на общепартийном собрании в Рудченковке (центральные] рудники возле Сталино). Когда после смерти Ленина юзовские большевики постановили переименовать Юзовку в Сталино и это было предметом обсуждения на Юзовском городском совете, Хрущев Н.С. выступал против этого предложения о переименовании Юзовки в Сталино. Знаю я об этом потому, что я был на всех этих собраниях и выступал как защитник линии партии. Знают это бывшие в тот период в Сталино члены бюро окружкома КП(б)У, ныне председатель Краматорского горсовета (Донбасс) Шкадинов Н.И., Кирилкин И.Т. – быв. директор Краматорского, ныне Архангельского, завода. Знает это и приезжавший тогда (в начале [19]24 г.) в Донбасс от ЦК КП(б)У Рухимович М.Л. Знает это и находящийся сейчас в Москве на Метрострое Абакумов Е.Т., работавший тогда управляющим Рутченковским рудоуправлением в Донбассе»[672].

Все полученные сотрудниками НКВД УССР данные были направлены Н.И. Ежову, который поместил их в специальный архив с компроматом на высокопоставленных лиц. Конкретно эти материалы были отмечены там пояснительной записью Ежова: «О Хрущеве.

1. Протокол допроса троцкиста Лохмачева, присланный Леплевским.

2. Заявление арестованного Моисеенко. Ежов»[673].

Сбор показаний на Хрущева не ограничивался домосковским периодом и Украиной. Возможно, к этому времени относится случай, запомнившийся Никите Сергеевичу в связи с арестом Н.К. Антипова. Сталин вызвал его в Кремль и в ходе разговора неожиданно заявил, что арестованный заместитель председателя СНК СССР и председатель Комиссии советского контроля (КСК) при СНК Антипов дает показания против Хрущева. Когда Хрущев, по собственным словам, ответил на реплику, что Антипов никаких показаний против него давать не может, Сталин перевел разговор на другую тему[674].

Ряд арестованных работников аппарата МК-МГК позднее вспоминали, что следователи требовали дать показания на Хрущева. К таким относилась секретарь Свердловского райкома К.П. Чудинова[675], помощник секретаря МК ВКП(б) И.П. Алексахин. Даже покровительство Л.М. Кагановича теперь могло обернуться для Хрущева трагично. Алексахин вспоминал: «Дня два требовали показаний на Н.С. Хрущева и Л.М. Кагановича, начав с вопроса: “Когда Хрущев завербовал тебя в свою организацию и какую при этом поставил задачу: убийство товарища Сталина или только вредительство и диверсии?” Второй следователь “разъяснил”, что Хрущев в 1923 году примыкал к троцкистам и это использовал Каганович, чтобы сделать его своим помощником против Сталина»[676]. М.П. Шрейдер, очутившийся летом 1938 г. в Бутырской тюрьме, также вспоминал, что от одного из его сокамерников, некоего секретаря Серпуховского горкома ВКП(б), следователи выбивали показания на Н.С. Хрущева. Бывшего первого секретаря Московского комитета партии пытались представить участником заговора и главой контрреволюционной правотроцкистской организации[677]. Это свидетельство достойно внимания, т. к. в своих воспоминаниях Шрейдер довольно прохладно и вскользь упоминал о Никите Сергеевиче и его деятельности в 1930-е гг.

Поиск компромата на Хрущева не мешал следователям НКВД одновременно представлять его вероятной целью для покушений заговорщиков. О том свидетельствует сводка важнейших показаний арестованных по ГУГБ НКВД СССР от 30 ноября 1937 г. Фамилия Хрущева фигурировала здесь среди тех ответственных работников, чьи маршруты движения машин изучались для подготовки террористического акта [678].

В личном архиве Сталина отложился любопытный документ, предположительно написанный рукой вождя[679]. Он представляет собой пронумерованный список фамилий на 19 руководящих работников, преимущественно наркоматов, партийных и профсоюзных органов. Здесь же отдельно были записаны еще 6 человек, работавших в системе комиссариатов внутренних и военных дел. Судя по отдельным пометам напротив ряда фамилий, на все эти лица имелись компрометирующие материалы. Например, после фамилии наркома иностранных дел М.М. Литвинова стояла пояснительная надпись «показания Гершельмана», арестованного летом 1938 г. Фамилия Хрущева разместилась под номером 10, между фамилиями заведующего особым сектором ЦК А.Н. Поскребышева и Н.А. Булганина. Никаких помет рядом с ней, равно как и к фамилиям Поскребышева, Булганина, Маленкова, Мехлиса, Андреева, Бенедиктова, а также других лиц, нет. К сожалению, данный документ не датирован, но анализ списка и пояснительных надписей позволяет предположить, что он был создан во второй половине 1938 г. – начале 1939 г. К тому времени на Никиту Сергеевича имелся определенный компромат, о котором доложили вождю, но тот, по какой-то причине, не дал ход делу.

6. Кадровые ресурсы: «офицеры» и «рядовые» партии

а) Разбор апелляций исключенных из партии

После февральско-мартовского пленума 1937 г. одним из первых решений бюро Московского комитета стал вопрос об апелляциях исключенных из партии в 1935–1936 гг. 8 марта 1937 г. бюро областного и городского комитетов признало ход их рассмотрения неудовлетворительным. Райкомы не выполнили данных Московским комитетом ранее указаний о пересмотре дел исключенных «по мотивам пассивности и малозначащим проступкам», а, следовательно, партийные руководители не усвоили значения указаний ЦК. Особенно это касалось Дзержинского, Ростокинского, Ореховского и Мытищинского райкомов Москвы и области. Отдельным абзацем подчеркивалось: «Бюро МК и МГК ВКП(б) целиком и полностью одобряет решения Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), осудившие серьезные ошибки, допущенные Дзержинским и Ростокинским райкомами г. Москвы в отношении исключенных по мотивам пассивности, и наложившие взыскания на первых секретарей райкомов тт. Перчика и Симакова». Тем самым Московский комитет во главе с Хрущевым давал понять, что извлек уроки из критики Я.А. Яковлева и учел высказанные замечания Сталина на февральско-мартовском пленуме.

Чтобы исправить это положение, Московский комитет предложил ряд мер. Бюро областного и городского комитетов в месячный срок должно было рассмотреть на заседаниях все неразобранные апелляции исключенных при проверке и обмене, а также дела исключенных райкомами коммунистов, принятых в партию по 1-й и 2-й категории.

Секретарям райкомов лично поручалось тщательно ознакомиться с делами исключенных из партии в 1935–1936 гг. по мотивам пассивности и за малозначащие проступки, причем независимо от того, подавали те апелляции или нет. В отношении исключенных по формальным признакам пассивности исправить допущенные райкомами ошибки и применять вместо исключения из партии воспитательные меры воздействия. Также разрешалось заменять им исключения из партии переводом из членов ВКП(б) – в кандидаты, из кандидатов – в сочувствующие.

Не забыли и об исключенных при чистке в 1933–1934 гг. Правда, это касалось лишь исключенных «за пассивность, недостаточную политическую подготовленность или за случайные проступки». В отношении таких бывших членов и кандидатов партии райкомы обязаны были «принять меры к вовлечению их в активную общественную работу и в сочувствующие»[680].

Чтобы ускорить процесс разбора апелляций, бюро обкома начало устраивать специальные заседания. Помимо разбора апелляций, на них рассматривались вопросы снятия партвзысканий, приема в партию. Протоколы таких заседаний заверялись не Хрущевым, а вторым секретарем. Выборочный анализ повесток подобных протоколов Московского комитета за конец апреля – начало мая показывает заметный рост рассмотренных апелляций. Так, считая лишь пункты, специально оговоренные как апелляции, на заседании бюро 27 апреля было рассмотрено 69, на заседании 7 мая – 86, на заседании 16 мая – 98 апелляций [681].

Порой в один день могло состояться два заседания бюро, одно из которых отводилось на решение насущных вопросов парторганизации, другое – разбору дел исключенных или принимаемых в партию. Так случилось 27 апреля 1937 г. Протокол одного из них, посвященного вопросам кадров аппарата МК и выдачи отдельным парторганизациям бланков партийных билетов, был заверен Хрущевым[682]. 150 пунктов (из 151) протокола следующего заседания были всецело посвящены рассмотрению дел рядовых членов партии. Хрущев на этом заседании уже отсутствовал и протокол заверил второй секретарь МК Д.С. Коротченко[683].

Иногда решение бюро МК ВКП(б) по отдельным апелляциям могло откладываться. В таких случаях либо райком, либо специальный представитель ОРПО МК ВКП(б) дополнительно проверяли биографические сведения члена партии: имущественное состояние родителей, связи с оппозицией, факты нарушения закона. Для их выяснения у парторганизаций других краев и областей могли затребовать политические характеристики на лиц, ранее там работавших. Когда сбор данных заканчивался, вторичное рассмотрение апелляций на бюро МК проходило без вызова партийца.

Насколько внимательно и скрупулезно партийные организации всех уровней стали относиться к малейшим несоответствиям в биографиях, прекрасно иллюстрирует один пример. В июле 1937 г. секретарь областного Мордвесского райкома под грифом «Срочно. Совершенно секретно» направил запрос по пяти адресам: секретарю

Астраханского ГК ВКП(б), в Центральный архив РККА, наркомат обороны СССР, Кизлярский райком ВКП(б) Дагестанской АССР, Саратовский горком ВКП(б). Всех адресатов Мордвесский райком ВКП(б) «по встретившейся надобности» просил сообщить:

«Действительно ли в период 1918 г. в г. Астрахани Кутум красные казармы стоял 1-й объединенный Кавказский кавалерийский красногвардейский отряд, и фамилия его командира;

Находился ли в это время в г. Астрахани 7-й Московский пехотный полк, командир полка Корешков;

Верно ли, [что] этот полк во второй половине 1918 г. под прикрытием Каспийской военной флотилии был десантом высажен на побережье бывш[ей] Терской области и через станицу Капай переброшен в г. Кизляр для внутренней охраны (штаб находился в 12 км в казацкой станице).

Отступал ли 7-й Московский стрелковый полк особой 12-й армии вместе с другими частями 11-й армии благодаря измене главнокомандующего [И.Л.] Сорокина и натиска подполковника [Л.Ф.] Бичерахова по калмыцким пескам.

Состоял ли в указанных частях рядовым красногвардейцем-красноармейцем Жданов Михаил Евгеньевич или Бахтин Александр Алексеевич (15-летнего возраста).

Был ли в 1919 г. в 12 км от Астрахани эвакопункт, принимавший больных красноармейцев, прибывающих из калмыцких степей, размещались ли больные красноармейцы в бывших бараках военнопленных немцев и австрийцев.

Был ли в Астрахани в 1919 г. на улице, где в тот момент находилась городская почта 2/235, военный госпиталь и находился ли на излечении в этом госпитале указанный красноармеец.

Верно ли, [что] в 1919 г. в г. Саратове, в бывших зданиях Саратовского университета, был организован военный госпиталь и находился ли в этом госпитале он же, и куда был направлен санитарным поездом-летучкой»1.

Все это, естественно, не ускоряло процесс разбора апелляций. Вдобавок, наряду с апелляциями людей, исключенных из партии в 1935–1936 гг., бюро Московского комитета все чаще стало разбирать апелляции исключенных уже в 1937 г. Таким образом, позитивная, на первый взгляд, динамика по реализации одного из решений февральско-мартовского пленума ничуть не решала общей проблемы неразобранных апелляций.

Разбор каждого дела в протокольной записи занимал обычно несколько строчек. Как типичный пример подобной краткости можно привести дело машиниста паровозного депо Узловая Иосифа Семеновича Пушкина. Узловским райкомом он был исключен из членов ВКП(б) «за дачу поручительства в партию кулаку-родственнику». На заседании бюро МК эти сведения подтвердились. Вдобавок выяснилось, что Пушкин судился в 1927 г. военным трибуналом в городе Шуе за укрывательство краденых наганов, получил за это два года условно, а во время одной из вечеринок избил другого машиниста. Бюро МК утвердило решение Узловского райкома и постановило: «Пушкина И.С., как не оправдавшего звания члена ВКП(б) – из рядов партии исключить»[684].

Исключения попадались редко. К наиболее ярким из них можно отнести две апелляции, рассмотренные бюро МК весной и зимой 1937 г., касавшиеся одного человека. Последняя апелляция, на фоне других, стандартно запротоколированных, выделялась непомерно большим объемом – примерно 1,5 листа канцелярского текста. Именно в такой объем уместился жизненный путь Григория Абрамовича Вальдмана – одного из близких соратников героя Гражданской войны Григория Ивановича Котовского.

Биография Вальдмана довольно запутанна[685]. Даты рождения, дореволюционная деятельность – все это в разное время подавалось им по-разному. Например, если в 1920 г. он называл датой своего рождения 1888 г., то потом во всех биографических справках указывался 1884 г. В одной из опубликованных в 1920-е гг. биографий дореволюционная деятельность Вальдмана рисовалась в ярких революционных тонах: «С 1907 г. отбывает воинскую повинность в г. Никольск-Уссурийске – в частях артиллерии. В 1909 г. за участие в убийстве офицера заключается на 6 лет в крепость. Не досидев одного года, в 1914 году отправляется на германский фронт. После двухлетнего пребывания на фронте дезертирует из царской армии, арестовывается и присуждается к 12 годам каторжных работ. Революция 1917 г. освобождает Вальдмана, он приезжает в Кишинев и в 1918 г. вступает в партизанский отряд, действующий под лозунгом “за советскую власть”»[686].

Сам Вальдман, в период Гражданской войны, давал о себе несколько иные сведения. Согласно им, воинскую службу Григорий Абрамович начал 25 ноября 1908 г. рядовым солдатом 24-го пехотного пограничного полка 1-го Сибирского корпуса. На момент увольнения в запас в 1912 г. Вальдман дослужился до звания старшего унтер-офицера. Как он указывал в графе о взысканиях и наказаниях, «в 1913 г. был осужден на 4 года тюремного заключения за политические дела». Однако летняя мобилизация 1914 г. вернула Вальдмана в 24-й пограничный полк. Во время Первой мировой войны «участвовал в походах и делах против Австро-Германии», был награжден Георгиевскими крестами 4-й и 3-й степеней, а также Георгиевской медалью 4-й степени. За время боевых действий Вальдман получил ранения, хотя подробности и даты разнились. Если в одном документе значились декабрь 1914 г. и декабрь 1915 г., то в другом – 7 августа 1915 г. («Ранен в бою с немцами под Варшавой») и 23 октября 1916 г. («Вторично ранен в бою между Ковелем и Луцком Вол[ынской] губ[ернии]»). После ранения 1916 г. находился в госпитале и далее проходил службу в армейской мастерской штаба 6-й армии.

Гражданская война для Вальдмана официально началась в феврале 1918 г., когда тот добровольно вступил в одесскую Красную гвардию и занял должность начальника команды конных разведчиков. С сентября 1918 г. в той же должности проходил службу в 40-м Украинском стрелковом полку. Судьба тесно связала его с боевым командиром Г.И. Котовским. В декабре 1919 г. был назначен на должность коменданта штаба бригады во 2-ю бригаду Котовского 45-й стрелковой дивизии. В этом же году вступил в партию, в кандидатской карточке 1920 г. в графе «Политическое убеждение и партийность» указывал – «большевик-коммунист». С 10 мая 1920 г. переведен во 2-й кавполк особой кавбригады под командованием Г.И. Котовского и назначен командиром 3-го эскадрона.

В бригаде Котовского Вальдман сражался храбро, отличился сначала в боях против польских вооруженных сил, а затем при подавлении крестьянского восстания в Тамбовской губернии. Одно из ранних свидетельств его героического поведения относится к декабрю 1920 г. Именно тогда был составлен акт обследования подвига, совершенного командиром 3-го эскадрона 1-го полка кавбригады Г.А. Вальдманом. Согласно нему, 18 октября 1920 г. «под дер. Дьяковцы, Литинского уезда, будучи окружен со всех сторон противником, т. Вальдман, невзирая на превосходные силы противника, бросился в атаку напролом на неприятельскую цепь во главе своего эскадрона и под сильным пулеметным и ружейным огнем изрубил ее, вывел, таким образом, свой эскадрон из кольца поляков, потеряв убитыми 2 красноармейцев и 2 лошадей»[687]. 25 сентября 1921 г. приказом № 41 по войскам Тамбовской губернии Вальдман Григорий Абрамович был награжден орденом Красного Знамени повторно «как старый партизан-доброволец, безумно храбрый, отважный, участвовавший в многочисленных боях с бригадой и совершивший массу выдающихся подвигов»[688]. Реввоенсовет СССР утвердил награждения орденами Красного Знамени лишь несколько лет спустя. Приказом РВС СССР № 202 от 31 декабря 1923 г. награждение первым орденом утверждено с формулировкой «за отличия в боях с бандами Антонова в районе Тамбовской, Саратовской, Пензенской и Воронежской губерний в период времени с ноября 1920 года по сентябрь 1921 года». Приказ РВС СССР № 736 от 24 ноября 1925 г. утвердил второе награждение «за боевые отличия в 1920 году», причем специально было отмечено: «Награждение считать вторичным»[689]. Сам Вальдман всегда носил три ордена Красного Знамени, тем самым показывая, что Реввоенсовет СССР отметил не все его заслуги. Его точку зрения разделяли некоторые сослуживцы – от одного из них Григорий Абрамович и получил свой неофициальный третий орден.

Вскоре после окончания Гражданской войны Вальдман оставил службу в РККА. До начала 1930-х гг. он работал на Украине, проживал в Одессе и Харькове. Затем попал в Москву, работал директором завода «Металлоламп», производившего керосиновые кухни, лампы и горелки. Разбор партийного дела застал Вальдмана на должности начальника строительства торфопредприятий «Туголесский Бор», Коробовского района Московской области.

Проблемы с партийными организациями у Григория Абрамовича начались еще в годы службы в РККА. В 1921 г. в ходе чистки партии он был впервые исключен из ее рядов «за пьянство, неуплату членских взносов и отрыв от партжизни». Правда, через пять лет в г. Одессе вновь был принят членом ВКП(б), а в 1928 г., в год 10-летнего юбилея РККА, ЦКК КП(б)У по ходатайству Одесской окружной контрольной комиссии восстановила его партстаж с 1919 г.

Начиная с 1930-х гг. претензий к поведению Вальдмана у ВКП(б) становилось больше. В 1930 г. во время чистки он вновь был исключен из партии. Вместе с такими проступками, как «нытье на производство», задолженность по квартплате и коммунальным услугам, незаконное ношение ордена Красного Знамени, впервые появилось серьезное обвинение – «ходатайство перед судебными органами за лиц, осужденных судом». Впрочем, окружная контрольная комиссия в том же году опять восстановила его, объявив выговор за нетактичность и невыдержанность. Следующий свой выговор Вальдман получил уже в 1935 г. от Кировского райкома столицы. КПК по Московской области на сей раз была настроена более решительно. При разборе дела она отметила, что Вальдман заслуживал сурового партвзыскания, но, учитывая его революционные заслуги в период пребывания в кавбригаде Котовского, ограничилась объявлением строгого выговора. Григорий Абрамович был переведен на работу из столицы в область и уже там, в 1936 г., получил второй строгий выговор. Шатурский горком вынес его за притупление классовой бдительности. Точку в череде выговоров поставил Коробовский райком, исключив Вальдмана из партии.

Первую апелляцию Вальдмана по решению Шатурского горкома бюро МК рассмотрело и утвердило 27 апреля 1937 г.1 Следующая рассматривалась уже 7 декабря 1937 г. На основании имевшихся к тому моменту данных бюро посчитало установленным ряд фактов, компрометирующих партийную биографию Григория Абрамовича.

Оказалось, на чистках партии, при проверке и обмене партийных документов, Вальдман – «он же Кожушнер, он же Чуйков» – скрывал, что до революции принадлежал к уголовному миру, носил кличку «Гришка Хапун», неоднократно судился за уголовные преступления. В 1919 г. после отступления Красной Армии он остался в Одессе и был связан с уголовным миром. Незаконно Григорий Абрамович носил третий орден Красного Знамени, а также присвоил себе звание командира полка.

Однако главными обвинениями стали связи Вальдмана с врагами народа. Новая политическая обстановка не повлияла на его решимость, твердость и желание помогать, если дело касалось бывших сослуживцев. В 1933 г., будучи директором завода «Металлоламп», Вальдман подарил некоему Блюмкину свой револьвер и выдал грамоту, характеризующую того как лучшего политрука 2-го кавполка. По рекомендации Вальдмана Блюмкин оформился как красный партизан и даже обращался в РВС с ходатайством о награждении орденом Красного Знамени. Используя близкое знакомство с Вальдманом, Блюмкин, как утверждалось, сделал ряд подлогов и присвоил несколько тысяч рублей из государственных средств, за что был осужден на 4 года лишения свободы.

Если Блюмкин обозначался в протоколе как «чуждый элемент», то взятого Вальдманом на поруки осужденного Крылова документ характеризовал уже как «троцкиста». С 1934 г. Крылов вместе с Вальдманом работал сначала на столичном заводе «Металлоламп», а потом – на областном торфопредприятии. После ареста Крылова, по утверждению протокола бюро, «Вальдман, зная, что Крылов прислал из тюрьмы фиктивные счета, несмотря на протесты бухгалтера, он их оплатил и выдал деньги его семье».

Все приведенные факты и их трактовки не оставляли ни малейших сомнений в исходе дела. Решение Коробовского райкома было подтверждено и Вальдмана исключили из партии «за связь с врагами народа и материальную им помощь». Документально подтвержденных данных о его дальнейшей судьбе по сей день нет. Однако в одном из сборников документов 1950-х гг. датой смерти указывался 1940 г.[690]

На низовом уровне, по сравнению с бюро МК ВКП(б), дело с разбором апелляций обстояло не так хорошо. Через 6 месяцев после мартовского решения бюро МОК под председательством Хрущева проверило ход его выполнения. Для примера выбрали два промышленных района – Коломенский и Реутовский. Проект постановления, представленный ОРПО, по итогам обсуждения был отклонен. Бюро поручило ОРПО разработать и представить новый проект, в котором требовалось дать более острую критику деятельности Коломенского горкома и Реутовского райкома.

В окончательном варианте постановления все указания были учтены. Констатировалось, что обе партийные организации создали «недопустимый бюрократизм и волокиту». Заявления о пересмотре решений по исключению из партии за пассивность и малозначащие проступки не рассматривались по три-четыре месяца. В результате с марта месяца в Коломенском горкоме нерассмотренными оставались 169 дел. Реутовский райком из 109 дел не успел рассмотреть 62. Значительное количество нерассмотренных дел касалось рабочих и работниц-стахановцев, участвующих в общественной жизни предприятий.

Указав на невыполнение мартовских решений пленума ЦК и бюро МК, постановление предлагало Коломенской и Реутовской парторганизациям «в ближайшее время» закончить рассмотрение всех апелляций. Их первым секретарям поручалось лично проверить состояние воспитательной работы и политическое руководство во всех первичных парторганизациях. Кроме того, всем остальным райкомам также предлагалось в ближайшее время закончить рассмотрение всех апелляций по вопросам исключения за пассивность и малозначительные проступки. Гарантировать исполнение этого решения должно было ОРПО обкома[691].

В столичных райкомах также затягивалось рассмотрение дел партийцев. В 1938 г. новый секретарь Советского райкома В.Е. Макаров, обвиняя во всем своего предшественника И.Е. Персица, к тому времени арестованного, так описывал механизм рассмотрения дел на заседаниях: «Разбор персональных дел отдельных коммунистов на бюро РК партии разными махинациями Персица все время затягивался. Стоит разбор того или иного персонального дела. Персиц всегда по этому поводу выступал и говорил: надо доследовать, надо согласовать с такой-то организацией и т. д. и такое откладывание иногда повторялось по несколько раз по одному и тому же вопросу. Мы имели такое положение, что решения бюро по персональным вопросам коммунист в течение 2–3 и более месяцев не мог узнать. До коммуниста не доводили того решения, которое принято по его вопросу. Персиц затягивал оформление протоколов, мотивируя это занятостью. В течение 2–3 месяцев протоколы не подписывались, не подписывались выписки и коммунист, следовательно, не мог получить справку о том, какое решение принято райкомом по его вопросу» [692].

Всего же за 1937 г. московским обкому и горкому удалось восстановить в партии 3810 человек, отнесенных к категории неправильно исключенных во время проверки и обмена партдокументов[693]. Внушительная на первый взгляд цифра оказалась в два раза меньше числа исключенных в том же году.

б) Исключение из партии и снятие с должности

Чтобы избавиться от «балласта», партийные организации использовали давно известные механизмы. Главными из них были снятие с должности и исключение из партии. Высшее партийное руководство вполне понимало силу воздействия этого рычага управления. «Имейте в виду, – говорил еще в 1936 г. на одном из пленумов

Сталин, – партия стала для каждого очень большим и серьезным делом и членство в партии или исключение из партии – это большой перелом в жизни человека. […] А для рядовых членов партии, которые отмечают в истории своего развития, как активного гражданина и члена нашего общества каждый перелом в жизни, их вступление в партию или вышибание из партии – это для них вопрос жизни»[694]. Со второй половины 1936 г. эти слова для многих стали горькой реальностью.

Особую роль в процессах исключений из партии и снятия с должностей играли первичные организации. Близкие отношения с человеком, уже арестованным и объявленным врагом народа, служили обычным поводом к таким мерам наказания. Человек, поставленный в подобные условия, вынужден был либо оправдываться, либо выдвигать встречные обвинения, либо искать поддержки у высокопоставленных знакомых (если таковые имелись). Протоколы заседаний бюро Московского комитета, где рассматривались дела исключенных, позволяют взглянуть на эти процессы с бюрократической точки зрения.

Например, родственные связи становились иногда достаточным мотивом для исключения из партии. Так поступил 15 июня 1937 г. Наро-Фоминский райком с пенсионеркой Ириной Георгиевной Смирновой, чей муж в декабре 1936 г. был арестован органами НКВД по обвинению в «контрреволюционной деятельности». Поведение Смирновой, которая открыто заявляла о невиновности мужа, пыталась добиться его освобождения, критикуя работу органов прокуратуры и НКВД, было расценено как антипартийное. Позднее, когда дело разбиралось на бюро Московского комитета партии, она не побоялась повторить, что ее муж арестован незаконно. Поэтому утверждение областным комитетом решения райкома явилось вполне закономерным. Браковщицу Ленской фабрики Павлово-Посадского района Анастасию Филипповну Кашенкову 17 августа 1937 г. также исключили из рядов партии. Не помогло даже то, что до ареста супруга она сообщала и в партком по месту работы, и в НКВД об «антисоветских настроениях и разговорах ее мужа». Свое положение она усугубила тем, что переписывалась с арестованным мужем. Впоследствии бюро областного комитета несколько смягчило решение райкома, переведя Кашенкову в категорию сочувствующих. Однако ни помощь в разоблачении мужа, ни хорошая работа на производстве, ни ведение общественной работы не перевесили ее единственного непартийного поступка – письменной связи с арестантом[695].

Вновь возвращались в 1937 г. и к тем, кто уже когда-то пострадал за свои партийные прегрешения в прошлом. К довольно интересным примерам можно отнести серию исключений агронома Михаила Эммануиловича Карпенко. Еще в бытность службы в Красной Армии на одном из партсобраний 25-й Чапаевской стрелковой дивизии, где обсуждалось обвинительное заключение по делу убийства С.М. Кирова, он «допустил антипартийные формулировки, чем объективно стал на путь защиты врагов народа». Инцидент произошел 29 декабря 1934 г., а уже 1 января 1935 г. партсобрание осудило выступление Карпенко. Его признание ошибок было расценено как формальное. Документы свидетельствовали: «В разговоре с инструктором политотдела дивизии 14/II-1935 г. Карпенко пытался использовать речь тов. Сталина “Троцкизм или ленинизм”, произнесенную им на фракции ВЦСПС в 1924 г., для оправдания своего антипартийного выступления. На политкружке Карпенко квалифицировал меньшевиков и троцкистов не как врагов партии и рабочего класса, а как “людей, не понявших ленинской концепции диктатуры пролетариата”». Вот почему 1 апреля 1935 г. дивизионная парткомиссия вынесла ему за это выговор с предупреждением, а уже 17 апреля – дивизионное партсобрание исключило из рядов партии «за антипартийное выступление и отстаивание своих ошибок». Все вышестоящие парторганы утвердили это решение: парткомиссия УВО – через два дня (19 апреля), Политуправление РККА – 11 июля 1935 г. Политуправление, по предложению КПК ЦК ВКП(б), вскоре отменило свое решение в связи с хорошим отзывом, данным парторганизацией совхоза Манихино Истринского района и двумя членами ВКП(б).

Новые мытарства для Карпенко начались 26 августа 1936 г., когда бюро Истринского райкома исключило его из рядов ВКП(б) «за неискренность перед партией, как не выявившего своего отношения к процессу контрреволюционного троцкистского центра и как неразоружившегося троцкиста». 22 октября 1936 г. партколлегия КПК по Московской области отменила решение Истринского райкома и предложила допустить Карпенко к проверке партдокументов, признав предъявленное обвинение необоснованным. 29 сентября 1937 г., при вторичном прохождении партпроверки, в связи с заявлением двух членов партии об антипартийном выступлении Карпенко в 1934 г., Истринский райком вновь исключил того из рядов ВКП(б) с прежней формулировкой. Вплоть до мая 1938 г. Карпенко находился вне партии, пока бюро Московского комитета не отменило решение райкома об исключении, восстановило его в правах члена партии, объявив строгий выговор с занесением в учетную карточку за антипартийное выступление и отстаивание своих ошибок[696].

Другим, довольно эмоциональным, но наглядным источником, раскрывающим внутренние переживания пострадавших от этих процессов, являются их письма.

Примером того, как и по каким причинам проходило снятие с должности, может служить дело директора ГЭС № 1 Матвея Борисовича Михайлова-Червеца [697]. Член партии с 1917 г., он буквально с первых дней революции был связан с Москвой. Как указывалось в краткой записке с биографическими данными на Михайлова, тот «с апреля 1917 по август 1918 [гг.] работал в московском книгоиздательстве] Моссовета». После окончания Гражданской войны Михайлов-Червец трудился в Союзе союзов сельскохозяйственной кооперации, затем, после учебы, на руководящих должностях в системе энергетического хозяйства Москвы.

Первый серьезный сигнал о неясностях в биографии Матвея Борисовича относился еще к концу 1935 г. Тогда в Ленинский райком было подано заявление, что комиссар Одесских артиллерийских командных курсов Михайлов-Червец в период Гражданской войны находился на оккупированной белыми войсками территории. Второй секретарь райкома Н.В. Симаков, вызвав его для беседы, уже тогда бросил обвинения: «Вы бывший офицер», «Вы провокатор», «Вы остались в Одессе и предали курсантов».

Действительно, в биографии Михайлова-Червеца были пробелы. В «краткой записке», составленной в середине 1920-х гг., указывалось, что он «в старой армии служил рядовым с мая 1915 по май 1916», однако никаких сведений ни о получении офицерского звания, ни о продолжении службы в старой армии не содержалось. Согласно данным этой же записки, а также послужного списка, с мая по август 1919 г. был комиссаром трех Одесских артиллерийских командных курсов, «принимал активное-активное участие в подавлении восстания под Одессой немцев-колонистов». Далее в его службе в составе РККА следовал пропуск и лишь с декабря 1919 г. «Киевским губко-мом с момента вступления в г. Киев красных войск, назначен в распоряжение нач[альника] губ[ернской] милиции». Как объяснял сам Матвей Борисович, до того времени «вынужден был скрываться в деникинском подполье в Одессе, а потом в Киеве».

Из-за того, что в Ленинский райком Михайлов-Червец перешел недавно из Бауманского райкома, его дело было направлено туда. Именно там он проходил в 1933 г. чистку и проверку документов в 1935 г. Первый секретарь Д.С. Коротченко, изучив представленные материалы, посчитал обвинения неубедительными и «ликвидировал дело».

Аресты 1937 г., в том числе и в руководстве Мосэнерго, по-новому представили перед партийным руководством директора ГЭС. После ареста заместителя председателя МОИК С.Е. Губермана Михайлов-Червец, как дисциплинированный член партии, устно заявил секретарю парткома о том, что поддерживал связь с арестованным. Одновременно в партком поступило заявление от некоего Болотского по этому поводу. Разбор дела произошел 20 сентября 1937 г. и к этому времени был подготовлен солидный список обвинений.

Первая часть обвинений касалась взаимоотношений Михайлова-Червеца с уже арестованными как враги народа людьми. Помимо Губермана, который, как утверждалось, поспособствовал назначению Матвея Борисовича на работу в МГЭС и выдал разрешение на снятие дачи в санитарной зоне, добавились новые фамилии. Одним из них был И.С. Игнат – заместитель начальника Главного управления энергетического хозяйства НКТП СССР, арестованный еще в марте 1937 г. Другого, наркома здравоохранения Г.Н. Каминского, Михайлов-Червец знал еще со времен работы в Союзе союзов сельскохозяйственной кооперации. Кроме того, сестра самого Матвея Борисовича оказалась замужем за человеком, высланным из Киева как враг народа. Сам же Михайлов-Червец имел неосторожность дать положительную характеристику человеку, который при проверке партдокументов был исключен из партии, а позднее арестован. Мнение секретаря парткома ориентировало собравшихся на заседании, что «все эти вопросы ясны». Неясным казался период пребывания на оккупированной белыми войсками территории в Гражданскую войну. В этом заключалась суть второй части обвинений. Именно это помешало парторганизации ГЭС № 1 вынести окончательное решение по дальнейшей судьбе ее директора.

Понимая, в каком невыгодном свете он предстает и чем это может для него закончиться, Михайлов-Червец обратился за помощью к давно знавшему его Л.М. Кагановичу. Подробно описав в письме ситуацию, в которой оказался, Матвей Борисович охарактеризовал поведение секретаря парткома так: «[Он] ориентирует партком на то, чтобы в моем лице парторганизация рассматривала человека с темным прошлым и в настоящем тесно связанного с врагами народа, т. е. изобразить меня человеком не заслуживающего политического доверия». Письмо было внимательно прочитано, о чем свидетельствуют пометы при прочтении. Однако ситуация развивалась стремительно.

4 октября 1937 г. партком ГЭС № 1 вынес по делу Михайлова-Червеца решение. Директору станции был объявлен строгий выговор с предупреждением, ближайшее партийное собрание должно было рассмотреть вопрос о выводе его из состава парткома. Вдобавок партком поставил вопрос об освобождении его с занимаемой должности. А уже 8 октября закрытое партсобрание утвердило это решение. Два дня спустя после того Матвей Борисович вновь писал Кагановичу: «На днях я буду снят с работы, с таким тяжелым партийным взысканием. Я считаю, что ни партийное взыскание, а также решение о снятии меня с работы, не соответствуют степени моей виновности. Решение о снятии меня с работы является недоверием ко мне. Начиная с 1923 г. вся моя работа к[а]к по линии служебной, так и партийной, прошла на глазах московской организации. Во всех острых моментах борьбы партии с троцкистами, бухаринцами и иными врагами я всегда был вместе с партией против ее врагов. Работе я всегда отдавал себя целиком, без остатка. Я пишу тебе, дорогой Лазарь, ибо мне очень тяжело». Никаких помет при прочтении на сей раз на письме не сохранилось, кроме небольшой отметки «Личн[ый] арх[ив]» простым карандашом. Однако Матвей Борисович смог пережить сложный период 1937–1938 гг., Великую Отечественную войну и умер в 1954 г. С большой натяжкой можно сказать, что он «легко» отделался, оставшись в партии.

Другим «везло» меньше – вместе с работой они исключались из партии, а порой и арестовывались. Не всегда попытка искать поддержки у высокопоставленных знакомых в борьбе за свое имя и жизнь могла оказаться удачной. Например, начальник ЦУНХУ и заместитель председателя Госплана СССР Иван Дмитриевич Верменичев обратился к В.М. Молотову. Обратился 27 октября 1937 г., на следующий же день после постановления партгруппы об исключении его из партии за потерю политической бдительности и неразоблачение своего заместителя, оказавшегося врагом народа. В письме он, с одной стороны, постарался напомнить о своих деловых качествах: «Я вел острую политическую борьбу с чаяновыми, кондратьевыми, с троцкистами, правыми, с Бухариным. У меня не было и нет недостатка в решимости вести с врагами и враждебными взглядами беспощадную борьбу. Приятельских, личных отношений с разоблаченными врагами у меня не было. Каких-либо порицаний, взысканий за все время пребывания в партии я не имел. Дорогой Вячеслав Михайлович, я не вижу никаких оснований к исключению меня из партии». На этом фоне парторганизация, по мнению Верменичева, «растерялась и пытается сейчас перестраховаться – и стремится вывести из строя людей, до конца преданных партии, ЦК, руководству ЦК, тов. Сталину». Ознакомившись с письмом, Молотов решил не вмешиваться в ход партийных разбирательств, оставив характерную резолюцию: «Это – дело парт[ийной] орг[аниза]ции. В. Мол[отов\»[698]. 5 декабря 1937 г. Верменичев был арестован и уже 8 февраля 1938 г. по приговору ВКВС СССР за участие в контрреволюционной террористической организации расстрелян.

Редактор газеты «Индустрия» Семен Семенович Голосовский действовал похожим образом, но искал поддержки у Л.М. Кагановича. В первой половине 1930-х гг. он работал помощником секретаря МК М.Е. Михайлова и даже входил в состав пленума МК ВКП(б). Под его редакцией в Москве выходили пропагандистские издания [699]. В 1935 г. на работу в Калининскую область Голосовский перешел вместе с Михайловым. Там, до 1936 г., он редактировал местную газету, однако из-за конфликтов с Михайловым был вынужден вернуться в Москву. После ареста 10 ноября 1937 г. М.Е. Михайлова его заподозрили в тесных связях с бывшим секретарем МК. В конфиденциальном разговоре Л.З. Мехлис сообщил Голосовскому о необходимости оставить работу в газете «Индустрия». В письме от 19 ноября, вычеркивая иногда целые строчки, Голосовский писал: «Лазарь Моисеевич, я понимаю и целиком согласен, что партийные интересы требуют, чтобы я ушел сейчас от газеты. Я только хочу сказать Вам всей кровью своего сердца, что ничего, абсолютно ничего, порочащего меня, как верного сына партии и ее руководства, у меня нет и Михайлов показать не сможет, даже если бы этот подлый негодяй захотел мне отомстит[ь] за разрыв и уход мой и за все то, за что он на меня давно зол. С этой стороны я целиком спокоен, полагаюсь на справедливость и на мудрость партийных органов. Повторяю, Лазарь Моисеевич, я совершенно спокоен и никакого осадка у меня нет и быть не может. Единственно, о чем я прошу Вас, Лазарь Моисеевич, это верить только фактам. Самое больное – это сознавать, что у Вас поколеблено доверие ко мне»[700].

Информация о сомнительных связях Голосовского имелась еще в мае 1937 г. и она была доведена до сведения Кагановича[701]. 27 ноября Голосовский, положение которого ухудшилось, вновь обратился к Кагановичу: «Лазарь Моисеевич. Первичная парторганизация газеты “Индустрия” исключила меня из партии. 29 ноября этот вопрос будет обсуждать Дзержинский райком партии. На партсобрании информировали, что товарищ Каганович и Мехлис вошли в ЦК с просьбой (с письмом) о моем отстранении от газеты, как не внушающего политического доверия. Отсюда делают выводы о моей партийности. Видимо, так же вопрос стоит и в райкоме. Лазарь Моисеевич, я заявляю еще раз, что считаю правильным и в партийных интересах мое временное отстранение от газеты. Но неправильно, вопиюще несправедливо и вовсе не в партийных интересах исключать меня из партии. За что? Всей своей жизнью с 15-летнего возраста я предан партии и ее руководству, все время активно борюсь за линию партии со всякой троцкистской и правой сволочью. Сейчас я полон сил и Вы знаете, что я умею и люблю работать. Нет никакого основания считать, что я был связан с врагом народа Михайловым. Я с ним работал, но в дружбе и связи с ним никогда не был. Уже больше года, как я ушел от него и работаю в другом месте, а о моих отношениях с ним и о взаимной неприязни Вы знаете. Лазарь Моисеевич, я прошу Вас вернуть мне свое доверие, так как я ни в чем, абсолютно ни в чем не виновен и ничем не ронял оказываемого мне доверия. Голосовский»[702]. Каганович не оставил никаких помет и резолюций на письмах С.С. Голосовского. Однако репрессии 1937–1938 гг. тот пережил, был восстановлен в партии и погиб в 1942 г. в звании старшего политрука отряда партизанской бригады[703].

Мысли о самоубийстве перед угрозой исключения из партии, возможного ареста приходили в голову не одному партийцу. То, что В.Я. Фурер испытал и подробно описал в своем предсмертном письме 1936 г., в 1937 г. пережили многие члены московской парторганизации. Одни, как, например, секретарь ВЛКСМ Московской области С.Д. Ильинский, не видя выхода, следовали примеру Фурера. Другие, как Г.Р. Брандт, сознавая шаткость своего положения, использовали угрозу самоубийства как последний аргумент защиты. И нельзя сказать, что это оставалось без внимания.

Участник Гражданской войны, какое-то время входивший в руководящий состав правительства Донецко-Криворожской республики, Абрам Маркович Повзнер воспользовался ею в начале 1937 г.1 Его свояки (родственники со стороны жены) в 1923 г. являлись участниками троцкистской оппозиции. В 1935 г. оба они были исключены из партии. Во время обмена партдокументов жена Повзнера, работавшая в московском Музее революции, сообщила об этом в парторганизацию учреждения. Однако сам Повзнер делать этого не стал. Лишь после того, как родственники жены были подвергнуты репрессиям, а ей самой в парторганизации указали, что Абрам Маркович также должен сообщить о случившемся в свою парторганизацию, он это сделал в декабре 1936 г. Секретарь парторганизации Центросоюза принял заявление к сведению. Вскоре Повзнера перевели на работу в Химфармторг. Новую парторганизацию Абрам Маркович также поставил в известность, подав письменное заявление. 13 февраля 1937 г. вопрос о Повзнере был поставлен на парткоме организации и уже через 2 дня решением общего собрания он был исключен из партии. После разбора дела в Ленинском райкоме г. Москвы 23 февраля решение было изменено: за скрытие от партии ареста троцкиста Повзнеру вынесли выговор. Такой же выговор получила и его жена.

Посчитав это несправедливым, Абрам Маркович обратился за помощью к человеку, знавшему его еще со времен Гражданской войны и ранее уже выручавшему – наркому обороны К.Е. Ворошилову. Письмо было прочитано несколько раз – об этом говорит выделенный синим и простым карандашами текст. Объясняя свое недовольство, Повзнер писал: «В течение 20-летнего пребывания в партии я не имел ни по хозяйственной, ни по партийной линии ни одного взыскания и выговор с такой формулировкой, превращающий меня в члена партии, лишенного или полулишенного доверия, крайне удручил меня и выбил из колеи. Я должен сознаться, что позорная для большевика мысль об уходе из жизни не оставляла меня в течение многих недель – так сильно меня вышибло из партийного седла». Пытаясь оправдаться, Повзнер не удержался от сарказма, на который также обратили внимание: «“Нет худа без добра”, – говорит пословица, и если для жены партийные эти неприятности кончились кровохарканием, то мне они принесли пользу, так как я избавился от излишнего веса в 16 кило, от которых медицинская наука предписывала освободиться, но не была в состоянии это осуществить». Помог ли своему старому товарищу Ворошилов – неизвестно, однако, судя по делопроизводственным пометам, попытку такую, вероятно, предпринял.

Схожее чувство отчаяния испытал осенью 1937 г. другой старый партиец – работник аппарата ЦК ВКП(б) Самуил Емельянович Губерман. Когда в июле 1937 г. был арестован его брат Семен, заместитель председателя МОИК, он подал заявление на имя Н.И. Ежова, где объяснил характер отношений с родственником. Через технического секретаря Самуилу Емельяновичу сообщили, что его заявление прочитано и он может работать. После прохождения проверки до начала сентября его не беспокоили. Однако 3 сентября он был вызван в Комиссию партийного контроля Я.Х. Петерсом для проверки дополнительно полученных сведений. Анонимное письмо от лица группы работников Мособлисполкома утверждало, будто С.Е. Губерман не только был связан с братом, но и знал о его вражеской деятельности. На следующий день Губерман написал письмо[704] Кагановичу, начав его с эмоционального обращения: «Дорогой Лазарь Моисеевич! Помоги мне в жуткой беде, защити от незаслуженной обиды». И его самого, и его брата Каганович знал еще до революции, оба вступили в партию при поддержке Лазаря Моисеевича[705]. Вкратце объяснив ситуацию, Губерман писал: «Хотя т. Петерс обещал все это расследовать, но, по-видимому, анонимка сделала свое дело, ибо т. Петерс в беседе со мною по-своему истолковал некоторые данные из моей автобиографии, а также объяснения о своей работе в КПК! Короче говоря, я вижу, что на основании чудовищной анонимной лжи могут [в] отношении меня принять такое несправедливое решение, что его потом ничем не исправишь… Какая досада и какой позор – в какой бы то ни было мере отвечать за подлого человека только потому, что он родился моим братом! Но чем же я виноват, если так случилось? Неужели же 24-летнее пребывание в партии (в том числе жестокая борьба моя с троцкистами в 1923 году), участие на фронтах Гражданской войны и ранения, 13-летняя работа в аппарате ЦК, честная большевистская работа – неужели на все это может бросить тень автора гнусной анонимки? Хочется верить, что товарищи разберутся, расследуют, допросят всех, кого нужно, реабилитируют меня. Пусть хотя бы примут во внимание тот неопровержимый факт, что с 1935 года я вообще ни разу с братом не разговаривал, не встречался. И то было бы достаточно». Письмо было прочитано, причем два заключительных абзаца письма вызвали особое внимание читающего. Химический карандаш жирной вертикальной чертой слева выделил следующий текст и даже подчеркнул отдельные слова: «Дорогой

Лазарь Моисеевич! Товарищ Ежов чутко, по-товарищески подошел ко мне в июле. Я бы не хотел его больше беспокоить. Но если ты почему-либо не сможешь мне сам в данную минуту помочь, – умоляю: передай это мое письмо Николаю Ивановичу, только скорее, сейчас, а то может быть поздно будет. Крепко жму, надеюсь – не последний раз, твою благородную дружескую руку!» Сложно понять, помог или отказал в помощи Каганович. Пометы при прочтении и сам факт сохранения письма в личном архиве Л.М. Кагановича свидетельствуют лишь о повышенном внимании, которое тот уделил письму своего старого знакомого.

Примерно с лета 1937 г., после завершения кампании партвыборов и июньского пленума ЦК, все чаще инициатива снятия секретаря с должности, нередко с партийным взысканием (вплоть до исключения), принадлежит районным пленумам.

10 октября 1937 г. на объединенном заседании бюро Московского областного и городского комитетов в отношении 18 первых секретарей райкомов были утверждены решения об их снятии с работы[706]. Интересно, что 12 из них касалась секретарей районов, которые уже с 26 сентября формально относились к новым Тульской и Рязанской областям. Скорее всего, это объясняется тем, что партийные бюро обеих областей на тот момент только формировались и официально еще не были утверждены Политбюро.

Половина из этих 18 секретарей были просто сняты с работы без каких-либо дополнительных наказаний. А вот остальные 9 освобождены со взысканиями. Так выговоры получили секретари Боровского (за связи с бывшим участником Медынского восстания и председателем райисполкома, а также незаконное получение премий и денег) и Михайловского (за скрытие своего социального положения – «хозяйство родителей было раскулачено в 1930 г.») районов. Строгие выговоры с предупреждением получили секретари Одоевского («за политическую беспечность и задержку судебных дел классовых врагов)» и Арсеньевского («за скрытие правооппортунистических колебаний и отсутствие борьбы с правым уклоном во время работы его агитпропом Коломенского укома ВКП(б) в 1928 г.») районов. Самое суровое наказание – исключение из партии – постигло секретарей Лопасненского, Талдомского, Горловского, Алексинского и Тарусского райкомов. Совокупность причин, приведших каждого из них к исключению из партии, была разной. Однозначно как враги народа были исключены только секретари Талдомского и Тарусского райкомов. Единым обвинением для троих оставшихся явилась их связь с троцкистами – «укрывательство троцкиста», «скрытие от партии своих троцкистских колебаний в 1929 г.», «выдвижение в качестве преподавателей троцкистов».

Увольнения коснулись и сотрудников аппарата МК-МГК. Как вспоминал И.П. Алексахин: «Резко участилось освобождение работников МК без мотивировок. Кто как мог устраивался в различные учреждения, но брали неохотно. Уход из аппарата МК делал человека неблагонадежным, даже опасным»[707]. Сам И.П. Алексахин до весны 1937 г. работал помощником второго секретаря областного комитета партии Н.В. Марголина. После назначения того секретарем Днепропетровского обкома КП(б)У, Алексахин стал работать в особом секторе МК ВКП(б). Специально разбирая вопрос о дальнейшей работе, бюро МК оставило его на прежней работе. Решением бюро МОК 11 июля 1937 г. он был отстранен от работы в Особом секторе[708]. Алексахин вспоминал: «Я был освобожден от работы в секретариате без указания причин. Апеллировать некуда и некому. Попытки найти любую работу ничего не давали, никому не хотелось “утратить бдительность”». На временную работу в Моспищекомбинат Ивану Павловичу удалось устроиться лишь благодаря помощи его директо-ра[709]. Арестован он был уже осенью 1937 г.

По-другому сложилась судьба заведующего отделом науки, научно-технических изобретений и открытий московского горкома Эрнеста Яромировича Кольмана. Он тоже был вынужден оставить свою должность. Когда в «Правде» была раскритикована книга Кольмана, то Хрущев «только добродушно посмеялся над всем этим». Однако после ареста родственников жены Кольмана, после февральско-мартовского пленума и развернувшейся критики работы отдела Хрущев изменил свое мнение. Накануне открытия городской партконференции первый секретарь МГК принял кадровое решение. Кольман вспоминал: «Хрущев предложил мне подать заявление об уходе, при сложившихся обстоятельствах, с партийной работы. При этом Хрущев выражал сожаление, приняв мою отставку. Он сердечно простился со мной, но на другую работу меня не направили, я стал безработным». Без работы Кольман, по собственному признанию, был около года: «Я пытался устроиться рабочим, в том числе, помнится, в городском садоводстве, но как только отдел кадров узнавал из моей анкеты, где я до этого работал и почему вынужден был уйти, то мне отказывали, несмотря на то, что я оставался членом партии и не имел никакого взыскания»[710].

К концу 1937 г. исключения из партии и увольнения с работы по политическим соображениям приобрели такие масштабы, что на них обратило внимание высшее партийное руководство. 1 декабря 1937 г. на Оргбюро был заслушан вопрос об исключенных из партии и апелляциях. Среди фамилий докладчиков значился и первый секретарь Московского обкома Н.С. Хрущев. Его же, вместе с Андреевым, Ждановым, Маленковым, Мехлисом и Шкирятовым, привлекли к составлению проекта письма местным парторганизациям по данному вопросу. Письмо требовалось составить в двухдневный срок и внести на утверждение Политбюро[711]. Однако Сталин решил пойти дальше.

Еще 9 января 1938 г. Политбюро своим решением ограничило массовые увольнения с работы. Теперь запрещалось увольнять людей с работы лишь по мотивам родственной связи, чьи родственники были арестованы «за контрреволюционные преступления»[712]. А после январского пленума ЦК ВКП(б), на котором обсуждались и эти вопросы, 19 января «Правда» опубликовала одну из его резолюций – «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков»[713]. Резолюция пленума предлагала покончить с массовыми, огульными исключениями из партии. Прямо запрещалось немедленное снятие с должности после исключения, а также занесение этого факта в учетную карточку до рассмотрения апелляционной жалобы и вынесения окончательного решения вышестоящими парторганами. Всех лиц, виновных в клевете на уже полностью реабилитированных членов, предлагалось привлекать к партответственности. К руководителям, допускавшим исключения без тщательной проверки материалов, помимо партвзысканий, предлагалось применять более суровые меры – снятие с занимаемой должности. Несколько пунктов зафиксировали основные бюрократические правила, которыми партийные органы должны были руководствоваться при исключении и восстановлении членов партии:

– все парткомы должны были ясно и точно излагать мотивы, послужившие основанием к исключению, чтобы вышестоящие парторганы могли проверить обвинения;

– при восстановлении соответствующие парторганы должны были точно указывать райком и горком ВКП(б), обязанный выдать партдокументы;

– всем восстановленным немедленно выдавать партдокументы и привлекать к участию в партийной работе.

Еще два пункта оговаривали сроки, за которые партийным органам требовалось исправить создавшееся положение: к 15 февраля через органы исполнительной и хозяйственной власти обеспечить всех исключенных из партии работой, а в течение трех месяцев рассмотреть апелляции.

Московская парторганизация в данной резолюции не упоминалась. Обращение ко всем парторганизациям страны подразумевало обязательное исполнение решения пленума и ею. Тем более, что ситуация здесь ничем не отличалась от других. В Москве, например, к 1 февраля 1938 г. бюро Октябрьского райкома из 25 исключенных восстановило 24, половина из которых даже не получила никаких партвзысканий. Бюро Советского райкома пересмотрело свои решения по 26 исключенным, восстановив их всех в партии. «Обвинения против коммунистов формулируются теперь четко, на основе не только заявлений, но и документов, подтверждающих эти заявления», – писала «Правда»[714]. В Дзержинском районе подверглись исключению 321 человек, а после решения ЦК за период с января по июнь в партии восстановлены 190 человек[715].

Парторганизация МГУ за 1937 г. исключила 36 человек – в 4,5 раза больше, чем приняла в партию за ноябрь 1936 г. – декабрь 1937 г. Причем из рассмотренных Краснопресненским райкомом к 25 января 1938 г. 29 дел 13 человек были восстановлены в партии[716].

Всего за 1937 г. по Московской области из партии исключили 7696 человек.[717] Многие подробности исключений 1937 г. по области стали известны уже после отъезда Хрущева из Москвы. Например, 29 декабря 1937 г. Каширский райком ВКП(б) исключил из членов ВКП(б) директора средней школы ст. Ожерелье Нину Емельяновну Жукову «за связь с врагами народа, за то, что в данное время арестована органами НКВД». 27 января 1938 г. бюро МК ВКП(б) подтвердило это решение. А уже через месяц, 25 февраля 1938 г. Каширский райком пересмотрел свое решение, восстановил Жукову в партии, объявив ей строгий выговор с предупреждением, и попросил бюро МК ВКП(б) также изменить решение. Протокол бюро зафиксировал: «При разборе дела выяснилось, что Жукова встречалась со своим братом два раза (в 1933 г. и в 1936 г.). Брат ее арестован в 1937 г. как враг народа – троцкист. Об аресте брата она скрывала от парторганизации. Поводом к неправильному решению Каширского РК ВКП(б) послужила неправильная информация инструктора РК ВКП(б) Тарасова и заместителя] нач[альника] п[олит]о[тдела] 1-го отделения М[осковско-]Д[онбасской] ж[елезной]д[ороги] т. Филиппова, которые доложили Каширскому РК ВКП(б), что Жукова арестована. В действительности т. Жукова была исключена из партии и снята с работы, после чего она уехала к мужу в г. Хабаровск и никогда не арестовывалась». Бюро отменило свое решение, вновь подтвердив решение областного райкома, указав его руководителям, «что они, не проверив факта об аресте Жуковой, ввели в заблуждение бюро МК ВКП(б)»[718].

Другой случай оказался еще трагикомичнее. 21 декабря 1937 г. бюро Воскресенского райкома исключило из партии некоего Исаака Абрамовича Розенблюма, уполномоченного Союзснабсбыта района. Причем исключен он был «как враг народа, арестованный органами НКВД». Бюро МК ВКП(б) 27 февраля 1938 г. подтвердило это решение. Однако уже 22 августа 1938 г. свое постановление оно отменило, восстановило Розенблюма в правах члена партии, а секретарю Воскресенского райкома указало на грубую ошибку, допущенную при исключении. Причины такого резкого изменения позиции бюро МК заключались в следующем: «Проверкой установлено, что т. Розенблюм с апреля 1937 г. по май 1938 г. находился в специальной служебной командировке. Воскресенский РК ВКП(б), зная лишь о том, что т. Розенблюм выбыл из района по неизвестным причинам, вынес решение об исключении т. Розенблюма из членов ВКП(б) как врага народа. Когда т. Розенблюм вернулся из специальной командировки, после которой он был награжден орденом Красной Звезды, бюро РК ВКП(б), восстановив его в правах члена ВКП(б), не выявило виновников неправильного исключения т. Розенблюма и не дало соответствующей оценки этому факту» [719]. Остается добавить, что Исаак Абрамович был направлен по линии наркомата обороны СССР переводчиком в Испанию, где в то время шла Гражданская война. А его награждение 20 февраля 1938 г. орденом Красной Звезды почти совпало с решением бюро обкома об исключении из партии[720].

Проверялись в 1938 г. и дела людей, исключенных в 1936 г. Так, Серпуховским горкомом 26 июля 1936 г. был исключен из кандидатов партии электромонтер фабрики «Красный текстильщик» С.И. Бочаров. Причиной исключения стало скрытие от парторганизации факта исключения из партии в 1928 г. и арест в 1935 г. органами НКВД отца Бочарова. Спустя почти два года это дело решили проверить на бюро МК. Протокол заседания зафиксировал: «Предъявленные Бочарову обвинения подтвердились. Бочаров неискренне вел себя на бюро МК ВКП(б), заявляя, что он не знал об отце как о троцкисте, между тем как об этом факте сообщалось в местной печати». Поэтому решение Серпуховского горкома было утверждено: «за скрытие от парторганизации факта ареста его отца-троцкиста и за неискренность перед парторганизацией» С.И. Бочаров был исключен из партии [721].

в) Прием в партию

Еще до официального утверждения итогов кампании по обмену партдокументов, 29 сентября 1936 г. Политбюро утвердило постановление «О возобновлении приема новых членов в ВКП(б)»[722]. Согласно нему, с 1 ноября 1936 г. во всех парторганизациях возобновлялся прием в ВКП(б). Однако постановление содержало ряд положений, которые требовалось строго соблюдать. Устоявшийся порядок, когда кандидаты в партию принимались первичной организацией списком, утверждались райкомом заочно, нередко опросом членов бюро без проверки необходимой документации, теперь высшее партийное руководство не устраивал. Всем партийным организациям, в соответствии с уставом партии, предлагалось при приеме:

– производить индивидуальный персональный отбор кандидатов;

– проверять наличие всех документов (рекомендации, заявления) первичными организациями и райкомами;

– обсуждать каждую кандидатуру на партсобраниях;

– подтверждать решение первичной организации в райкоме в присутствии принимаемого в партию и секретаря парткома.

Серьезность этих требований высшему руководству вскоре пришлось подтверждать новым постановлением. Уже 11 октября секретариату ЦК поручено в двухнедельный срок разработать проект директивы парторганизациям и указаний редакциям газет в связи с приемом в партию[723]. А 21 октября Политбюро такое решение утвердило[724]. Повторно указав на необходимость тщательного индивидуального отбора в ряды партии, Политбюро обратило внимание на попытки различных областных парторганизаций провести прием как типовую пропагандистскую кампанию. Накануне возобновления приема в партию ряд парторганизаций начали организовывать митинги и собрания для беспартийных, в газетах стали появляться материалы, пропагандирующие вступление в партию. Пытаясь ускорить предстоящий процесс, некоторые парторганизации стали создавать специальные комиссии, определять контрольные цифры и разверточные задания по приему, обязывать членов партии в порядке партийных поручений давать рекомендации кандидатам, даже если они не знали лично подавшего заявление.

Несмотря на то, что московская парторганизация в директиве среди нарушителей не упоминалась, ситуация с приемом и здесь не была благополучной. Из-за неудовлетворительного состояния партийно-массовой работы ряду областных райкомов в октябре 1936 г. Московский комитет директивно, до устранения всех недочетов, запретил начинать прием в партию (Сафоновский, Шацкий, Пушкинский районы)[725]. Бюро Истринского райкома фактически санкционировало созыв 2 декабря 1936 г. собраний во всех партийных организациях, о которых члены партии узнали в день проведения. Спешность объяснялась данной секретарям парткомов директивы «оформить» все имеющиеся заявления о приеме в партию к 4 декабря, когда было намечено заседание бюро райкома. К моменту, когда это дело стало разбираться секретариатом Московского комитета в январе 1937 г., ряд принятых в партию людей получили определения как недостойные и непроверенные[726]. А чуть ранее, 11 декабря 1936 г. бюро Московского комитета обязало заведующего ОРПО Крымского «обеспечить детальное изучение принятых в партию по парторганизациям Московской области и всей практики приема как в первичных организациях, так и в райкомах (состав принимаемых и подающих заявления, характер обсуждения заявлений, формы отказа и приема в партию, вовлечение в партжизнь принятых), строго следуя за неуклонным выполнением требований устава партии и указаний ЦК ВКП(б)»[727].

26 декабря 1936 г. Оргбюро рассмотрело технические вопросы приема в партию, подготовленные Маленковым [728]. А уже 25 января 1937 г., руководствуясь этим решением, бюро МК утвердило порядок приема в партию и предоставления документов уже по райкомам и горкомам столицы и области[729]. Под ответственность Хрущева 10 февраля Оргбюро постановило выдать Московскому обкому бланки 4000 партбилетов и 3000 кандидатских вместе с соответствующим количеством отчетных и учетных карточек[730].

С одной стороны, сентябрьское постановление Политбюро ориентировало все парторганизации, что они «должны отбирать в партию действительно передовых, действительно преданных делу рабочего класса лучших людей нашей страны, из рабочих прежде всего, а также из крестьян и трудовой интеллигенции, проверенных на различных участках борьбы за социализм»[731]. С другой стороны, октябрьское постановление Политбюро требовало обеспечить «тщательную проверку каждого принимаемого в партию, изучение и разбор каждого заявления о вступлении в ряды ВКП(б), не считаясь с тем, сколько времени потребуется для рассмотрения таких заявлений, и не делая исключения из этого порядка ни для каких категорий принимаемых (рабочие, крестьяне, трудовая интеллигенция)»[732]. Протоколы Московского комитета позволяют выделить несколько направлений, по которым шел прием людей в партию.

Полностью критериям передовых, преданных, проверенных и лучших претендентов соответствовали люди, отмеченные за свою работу правительственными наградами. Одними из первых осенью 1936 г. партбилеты получили летчики В.П. Чкалов, Г.Ф. Байдуков и А.В. Беляков, осуществившие беспосадочный перелет по маршруту Москва – Северный Ледовитый океан – Камчатка – Николаевск-на-Амуре. Решение о приеме Чкалова и Белякова, а также переводе Байдукова из кандидатов в члены партии, было принято Политбюро еще 16 августа 1936 г. Однако бюро МК дало поручение направить партийные документы в Ленинградский, Киевский райкомы и политотдел Московского военного округа 10 ноября 1936 г.[733]

Успешное завершение строительства канала Москва-Волга также открыло ряду его участников путь в партию. Одним из тех, кто в 1937 г. вступил в партию, оказался главный инженер строительства канала Москва-Волга Сергей Яковлевич Жук. Член ВЦИК, член Дмитровского совета и член Мособлисполкома, награжденный за строительство Беломорстроя в 1933 г. орденом Ленина, с 1935 г. состоял в группе сочувствующих. Накануне открытия канала Москва-Волга его дело было рассмотрено бюро МК ВКП(б). Несмотря на то, что он происходил из хорошо обеспеченной до революции семьи (мать имела дом и 150 га земли), бюро МК ВКП(б) утвердило решение Дмитровского райкома. С.Я. Жук был принят в кандидаты партии с двухгодичным стажем. Вслед за ним кандидатом партии бюро МК утвердило Михаила Сергеевича Муравьева [734]. При изыскании трассы канала Москва-Волга он занимался геодезическими работами. 30 декабря 1937 г. бюро МК ВКП(б) утвердило решение Дмитровского райкома о приеме в кандидаты партии еще одного строителя канала. Им стал начальник и главный инженер управления эксплуатации канала Москва-Волга Александр Николаевич Комаровский[735]. Все трое пережили период репрессий 1937–1938 гг., Великую Отечественную войну 1941–1945 гг., успешно работая на различных руководящих должностях.

Другим резервом партии был комсомол. В 1937 г. комсомольская организация Москвы насчитывала в своих рядах порядка 370 000 человек[736]. Московское партийное руководство обратилось к этому резерву летом 1937 г. Постановление о вовлечении комсомольцев в ряды партии бюро обкома и горкома утвердило 7 июля 1937 г. Документ отмечал недостатки в этом процессе: «Многие районные комитеты партии проходят мимо этого недопустимого явления в жизни комсомольской организации и слабо занимаются вовлечением передовых комсомольцев в ряды ВКП(б). В результате этого в Московской городской организации ВКП(б) со дня решения ЦК ВКП(б) о возобновлении приема в партию на 1 июля 1937 г. принято в ряды ВКП(б) только 184 комсомольца, особенно плохо поставлено в РК гор. Москвы: Железнодорожном, Сталинском, Киевском и по области – в Рязанском, Ногинском и Волоколамском РК ВКП(б)». В этой связи райкомам и горкомам партии, ВЛКСМ предлагалось «развернуть энергичную работу по вовлечению лучших, политически проверенных, закаленных в борьбе с врагами коммунизма комсомольцев, активных работников комсомола в ряды ВКП(б) с тем, чтобы в течение 1937 г. и начала 1938 г. было вовлечено в ряды ВКП(б) 13 000 комсомольцев». Одновременно всем парторганизациям предписывалось «строго придерживаться в соответствии с уставом ВКП(б) индивидуального отбора, тщательной проверки всех комсомольцев, рекомендуемых в партию, исключая при этом всякую волокиту, решительным образом пресекая всякие элементы кампанейщины, шумихи и легкомысленного отношения к приему в ВКП(б)»[737].

Буквально на исходе 1937 г. был найден еще один источник рекрутирования новых членов партии. Кампания по выборам в Верховный Совет СССР также была использована для приема в партию. В постановлении бюро Московского областного комитета по итогам выборов от 27 декабря 1937 г. эта задача обозначалась следующим образом: «Считать важнейшей задачей партийных организаций вовлечение в ряды партии лучших беспартийных активистов, проверенных на работе в период избирательной кампании, показавших на деле безграничную преданность партии» [738].

По сравнению с апелляциями и исключениями дела по приему в партию рассматривались бюро МК в гораздо меньшем количестве. Развернувшиеся репрессии сказывались на ходе этого процесса. Начиная с августа вплоть до декабря 1937 г. количество принятых в партию имело тенденцию к снижению. Так, если в протоколе за 8–9 июля приема в партию касались 54 пункта, то в протоколе от 17 августа – уже 45, а от 31 августа – 37. Минимальные цифры рассмотренных дел по приему в партию значатся в протоколах МК за 23 сентября и 14 ноября – 29 и 28[739].

За август – сентябрь месяцы ряд райкомов (Бронницкий, Красно-Пахорский, Лотошинский, Виноградовский, Озерский, Уваровский, Малинский, Малоярославецкий) не приняли в кандидаты и сочувствующие ни одного человека[740]. Проверяя в сентябре 1937 г. прием новых членов в партию, московское партийное руководство выяснило, каким образом тормозится этот процесс. На пленуме МК были заслушаны доклады первых секретарей и руководителей первичных парторганизаций Калужского и Ряжского райкомов. По итогам обсуждений пленум признал, что эти райкомы допустили «серьезные ошибки, а в ряде случаев – бюрократические извращения» при приеме в ВКП(б). Стараясь подстраховаться от неприятностей, партийное руководство этих организаций нарушило устав партии, создавая дополнительные бюрократические препятствия. Например, при рассмотрении заявлений устанавливались лишние инстанции, а Калужский РК при разборе заявлений требовал от рабочих, переводимых из кандидатов в члены ВКП(б), 5 рекомендаций членов партии с 10-летним стажем[741]. Таким образом, к рабочим промышленности предъявлялись требования, которые по уставу ВКП(б) могли предъявляться только к служащим.

Те решения райкомов и горкомов, которые требовали согласования с бюро МК, в большинстве случаев утверждались. Число отклоненных на заседаниях бюро кандидатур являлось незначительным. Например, на заседании 17 июня 1937 г. из 65 человек, представленных на утверждение бюро, от приема четырех было решено воздержаться. Так произошло с некой Е.Р. Калитиной, принятой в члены ВКП(б) Веневским райкомом. Разбирая ее дело, бюро обкома предложило районному руководству от приема воздержаться, поручив проверить связь Калитиной с родственниками, живущими в польской Белоруссии. В отношении некоего П.Д. Орлова Реутовский райком получил указание запросить у Барнаульской и Иркутской парторганизаций его характеристику как на кандидата партии. Особое внимание обращалось на проверку сведений об отце Орлова – не был ли тот барышником, чем занимался, будучи в Сибири на территории белых. Только после получения райкомом всех этих данных можно было вернуться к обсуждению данного вопроса[742].

К осени 1937 г. причин для отказа в приеме стало больше. В качестве примера можно привести протокол заседания бюро МК от 14 ноября. Согласно нему, в отношении 7 человек бюро предпочло отложить решение о приеме[743]. Проверки требовали как связи с неблагополучными родственниками (с арестованными мужем сестры, двоюродным братом, дядей), так и сведения о самих принимаемых. В частности, личность принятого Наро-Фоминским райкомом в члены партии некоего Чаброва Александра Васильевича вызвала у областного бюро партии вопросы. Оно предложило ОРПО областного комитета проверить данные о его судимости в 1934 г. и дать более полную характеристику. К 3 февраля 1938 г. бюро Наро-Фоминского райкома выполнило все полученные рекомендации и постановило перевести Чаброва из кандидатов в члены ВКП(б). Утверждение Московским комитетом затянулось более чем на 5 месяцев, но тем не менее состоялось 20 июля 1938 г.[744]

К достаточно традиционному списку причин добавилась теперь новая – арест и исключение из партии поручителей, давших характеристику. Например, подобная ситуация возникла у некоего Афонина Всеволода Тихоновича. Еще 17 мая 1937 г. бюро Виноградовского райкома приняло его в члены партии. Однако к моменту утверждения этого решения бюро МК один из поручителей оказался исключенным из партии. Райкому было предложено оформить рекомендации Афонина, после чего решить вопрос о его приеме. 27 января 1938 г. Виноградовский райком повторно принял решение о приеме В.Т. Афонина в члены партии, которое бюро МК утвердило 23 марта 1938 г.[745] Похожая ситуация возникла с приемом в члены ВКП(б) некоего В.Е. Федосеева. Один из его поручителей был арестован. Зарайскому райкому предложили прояснить ситуацию. По сравнению с делом Афонина вопрос был решен довольно быстро. Уже в январе 1938 г. Зарайский райком принял Федосеева в партию, а 27 февраля бюро МК утвердило это решение[746].

Итоги приема в партию 1937 г., вопреки всем предпринятым мерам, оказались для московской парторганизации неудовлетворительными. Например, партком МГУ им. Покровского Краснопресненского района при наличии 135 кандидатов партии, 2200 членов ВЛКСМ и 26 человек сочувствующих за период с 1 ноября 1936 г. по 1 декабря 1937 г. принял в партию лишь 8 человек. Положение там начало меняться только по завершении декабрьских выборов в Верховный Совет СССР. Лишь тогда партком принял на рассмотрение 33 заявления о приеме в партию – 12 человек в кандидаты и 21 человека в члены[747]. Партийная организация Союза советских писателей также за 1937 г. не приняла в свои ряды ни одного человека, за исключением писателя Вс. Вишневского. Он оказался единственным из 16 кандидатов, которого приняли в члены ВКП(б) [748].

Не лучше обстояло дело с приемом новых членов и на районном уровне. В ряде областных райкомов (Верейский, Высокиничский, Истринский, Малинский, Можайский, Красно-Пахорский, Талдомский и Уваровский) за весь 1937 год в члены и кандидаты было принято от 3 до 12 человек. Некоторые райкомы области (Серпуховский, Ногинский, Дмитровский, Боровский и Лотошинский) за второе полугодие 1937 г. не приняли в группы сочувствующих ни одного человека. Крайне неудовлетворительно закончилась и кампания по вовлечению комсомольцев в партию. Вместо предполагаемых тысяч в кандидаты ВКП(б) было принято 1922, а в члены – всего 759 комсомольцев[749].

г) Система обучения (партшколы, курсы, семинары)

На февральско-мартовском пленуме Жданов одной из важнейших задач текущего времени выделил политическую подготовку кадров: «Наша пропаганда должна быть поставлена так, чтобы задачей каждого пропагандистского кружка, каждой школы было такое воспитание членов партии, при котором пополнение знаний и совершенствование членов партии в науке марксизма-ленинизма являлось бы не самоцелью, а средством воспитания из членов партии активных пропагандистов за дело партии». Вернулся к этому вопросу в своем выступлении и Сталин, который заявил: «Необходимо поднять политическую работу нашей партии на должную высоту, поставив во главу угла задачу политического просвещения и большевистской закалки партийных, советских и хозяйственных кадров». Он же предложил конкретные направления по политической подготовке и переподготовке партийцев. Обучение распределялось по цепочке курсов, ориентированных на руководителей от низшего звена (секретари первичных партийных организаций) до высшего (секретари областных и краевых организаций, а также ЦК нацкомпартий). Именно они должны были заменить тех, кто был снят с должности, переведен на другую работу или арестован.

Надо сказать, некоторые сталинские предложения, оглашенные на пленуме ЦК в марте 1937 г., не являлись для московской парторганизации чем-то новым. С 1935 г. Московский комитет периодически организовывал курсы подготовки для первых секретарей райкомов, председателей райисполкомов, поднимал вопросы подготовки и переподготовки районных пропагандистов.

Если судить по протоколам, в 1937 г. основное внимание Московский комитет сосредоточил на подготовке таких партийных кадров, как работники печати, руководители, ответственные за пропаганду, и руководители первичных парторганизаций. От них зависел успех от проведения той или иной пропагандистской кампании (например, по размещению среди населения займов, выполнению промышленных планов и т. п.). Все они играли ключевую роль в ходе избирательных процессов. Накануне выборов по новой Конституции СССР в декабре 1937 г. это приобретало особенно важное значение.

Кадрами для печати московские руководители озаботились еще до пленума ЦК. 28 января 1937 г. секретариат МОК ВКП(б) утвердил план переподготовки газетных работников Московской области и смету расходов. В переподготовку были включены редакторы фабрично-заводских газет, секретари редакций, заведующие отделами, редакторы и заместители редакторов районных газет. Трехмесячные курсы в Серпуховской газетной школе и Быковском доме пропагандиста МК ВКП(б) за 2 созыва должны были пройти 150 человек. 100 редакторов районных газет должны были пройти в Москве особые двухнедельные курсы-конференции. На каждого областного слушателя в месяц планировалось тратить 500 руб., на слушателя в столице – 750 руб. Всего на переподготовку 250 сотрудников газет должны были потратить 300 000 руб.[750].

После пленума центром подготовки идеологических кадров для столичного региона стала Московская областная и городская школа пропагандистов МК и МГК ВКП(б). Решение об организации школы пропагандистов было принято Оргбюро еще в мае 1936 г., однако рассказать об этом учебном заведении нужно чуть подробнее. Именно ее выпускники могли занимать должности заведующих партийными кабинетами, штатных пропагандистов райкомов и руководителей семинаров пропагандистов.

Члены ВКП(б), претендовавшие на обучение в школе, должны были соответствовать определенным требованиям:

1) Партийный стаж не менее пяти лет, при условии, что ранее не исключались из партии.

2) Опыт пропагандистской работы в школах и кружках сети партийного просвещения не менее двух лет.

3) Общеобразовательная подготовка в объеме не ниже семилетки, а также общетеоретическая подготовка, которая включала в себя знание следующих работ и документов:

– Маркс К., Энгельс Ф. «Манифест коммунистической партии».

– Ленин В.И. «Государство и революция».

– Сталин И.В. «Вопросы ленинизма» (последнее издание).

– Сталин И.В. «Речь в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии 4 мая 1935 г.».

– Сталин И.В. «Речь на 1-м Всесоюзном совещании стахановцев 1935 г.».

– Программа и устав ВКП(б).

– Программа Коминтерна.

– Один из учебников по истории партии.

4) Возраст не старше 34 лет.

Каждый командируемый в школу пропагандистов получал дополнительный месячный отпуск для подготовки к испытаниям с сохранением содержания по месту работы. Испытания проходили по истории партии, русскому языку и математике.

Практически сразу после майского решения Оргбюро Московский комитет начал соответствующую подготовку. Уже 1 июня 1936 г. бюро МК утвердило разверстку мест по районам Москвы и области. Намеченное Оргбюро для Московской области количество в 200 слушателей было увеличено до 232 человек. Каждый райком должен был успеть закончить подбор кандидатов к 5 июня, а к 8 июня представить в отделы пропаганды и агитации МК-МГК необходимые документы. В их число входили: решение бюро РК ВКП(б); заверенные РК ВКП(б) партхарактеристики, автобиографии и анкеты; справки о прохождении проверки партдокументов и о состоянии здоровья. Была утверждена и сумма месячной стипендии слушателям -300 руб.[751]

К 1 сентября 1936 г. планировалось закончить работы по ремонту здания и оборудованию его для занятий [752]. Однако комиссии по приемке произведенного ремонта учебного здания Московской областной и городской школы пропагандистов, а также ее общежития были созданы лишь 20 ноября 1936 г. Их работа ограничивалась сроком в пять дней[753]. А 5 января 1937 г. секретариатом МОК и МГК утверждено руководство школы [754]. Через два дня секретариат утвердил списки заведующих кафедр, лекторов, преподавателей и слушателей. Количество последних, по сравнению с запланированным летом 1936 г., уменьшилось на несколько десятков и теперь насчитывало 171 человека. Столько людей, видимо, прошли проверочные испытания и были назначены приемной комиссией. За основу учебной работы школы взяли программу Высшей школы пропагандистов при ЦК ВКП(б). Причем в учебном плане произошли изменения, увеличившие срок обучения с 12 до 14 месяцев. Появился курс лекций по новой Конституции СССР, увеличено количество часов по политической экономии, обязательными предметами стали русский язык и математика. Отдельный пункт задним числом утвердил начало занятий с 7 октября 1936 г., а открытие школы наметил на 11 января 1937 г.[755]

О высоком статусе нового учебного заведения говорит факт назначения на должность директора заведующего отделом партпропаганды и агитации МК ВКП(б) Н.И. Дедикова. В отношении материального обеспечения (оплата руководящего и профессорско-преподавательского состава, зав. кафедрами и кабинетами, стипендии слушателям) Московская школа пропагандистов приравнивалась к Высшей школе пропагандистов при ЦК ВКП(б)[756]. Не забыли и об учащихся. Решением Оргбюро от 17 января 1937 г. слушателям всех областных и краевых школ пропагандистов повысили стипендию, приравняв их к областным курсам марксизма-ленинизма[757]. Даже такая, на первый взгляд, мелочь, как выделение учебному заведению одной легковой машины, свидетельствовала о его номенклатурной значимости и важности[758].

16 июля 1937 г. секретариат МОК принял решение восстановить и отремонтировать сгоревшее в 1934 г. двухэтажное здание, находящееся во дворе школы. Помещение требовалось приспособить под лекционный зал и столовую. Все работы нужно было закончить к 10 октября 1937 г., на что по смете выделялось 300 000 руб.[759]

Второй набор 1937 г. в Московскую областную и городскую школу пропагандистов отличался от первого. Разверстку мест по Московской областной и городской школе пропагандистов утвердило уже объединенное бюро МОК и МГК ВКП(б). Произошло это на два месяца позднее, чем в прошлом году, – 15 августа 1937 г. Для райкомов увеличились сроки отбора и предоставления документов на командируемых слушателей. К 25 августа, т. е. за 10 дней, под личную ответственность вторых секретарей райкомы должны были произвести отбор кандидатов, причем каждого из них персонально утвердить на бюро. Пакет документов, который требовалось предоставить к 30 августа, почти не изменился (справка о прохождении проверки партдокументов уже не требовалась). Зато увеличилось количество набираемых в школу людей: 166 человек от районов г. Москвы и 148 человек от районов области. Если на каждый столичный район приходилось по 6–7 человек, то по области это количество разнилось – в среднем от одного до пяти человек. Уровня столичных районов достигли такие областные промышленные центры, как Коломна, Мытищи, Орехово-Зуево, – каждый из них должен был подобрать по 6 человек и Тула – 7 человек.

Условия для поступления в школу остались прежними. Изменились лишь требования к общетеоретической подготовке. К уже существующему списку литературы добавилось несколько выступлений Сталина (доклад на Чрезвычайном VIII съезде Советов о проекте Конституции СССР, доклад и заключительное слово на пленуме ЦК ВКП(б) 3–5 марта 1937 г. «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистов и иных двурушников»), а также Конституция СССР[760]. Таким образом, знание трудов Сталина стало фундаментом общетеоретической подготовки будущего пропагандиста.

Накануне 20-летия Октябрьской революции и в разгар подготовки к выборам по новой Конституции состоялся первый выпуск слушателей школы. Событие оказалось столь значимым, что на торжественном собрании 2 ноября 1937 г. присутствовал первый секретарь МК ВКП(б) Хрущев, а «Правда» посвятила этому небольшую заметку. За год учебы число утвержденных слушателей сократилось на 25 человек и в конечном итоге школа выпустила 146 пропагандистов[761]. Таким стал вклад этого учебного заведения в процесс формирования новых пропагандистских кадров партии.

Уделял внимание Московский комитет и другому указанию Сталина о подготовке руководителей первичных парторганизаций. После окончания февральско-мартовского пленума началась работа в этом направлении. 25 марта 1937 г. Оргбюро образовало комиссию для разработки практических мероприятий по организации партийных, ленинских и курсов по истории и политике партии (сроки, программы, подготовка преподавательских кадров и т. д.). Все эти вопросы должны были разрешить трое секретарей ЦК (А.А. Андреев, А.А. Жданов, Н.И. Ежов), двое заведующих отделами ЦК (А.И. Стецкий, Г.М. Маленков), первый заместитель Центральной контрольной комиссии Я.А. Яковлев, начальник политуправления РККА Я.Б. Гамарник. Единственным представителем от регионального руководства, если не считать Жданова, одновременно занимавшего пост первого секретаря Ленинградского обкома, был Хрущев[762]. Уже 7 апреля на заседании Политбюро Никита Сергеевич должен был докладывать по вопросу организации курсов усовершенствования парткадров. Вместе с ним, помимо фамилий членов комиссии (Жданов, Стецкий, Яковлев), в повестке заседания значился ряд новых лиц: заместитель заведующего Отделом партийной пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) В.Г. Кнорин, второй секретарь Ленинградского городского комитета ВКП(б) А.И. Угаров, секретарь ЦК КП(б) УССР и директор Института Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК КП(б) УССР Н.Н. Попов, заведующий Отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) и ответственный редактор газеты «Известия» Б.М. Таль, главный редактор газеты «Правда» Л.З. Мехлис. Однако рассмотрение вопроса отложили до следующего заседания [763]. 16 апреля по результатам обсуждения под председательством Жданова была создана комиссия «для предварительной подготовки вопроса об организации курсов усовершенствования парткадров, в первую очередь секретарей парткомов и секретарей райкомов». Комиссия должна была составить на основе обмена мнений проект постановления Политбюро и через 10 дней представить первый доклад. Среди ее членов вновь оказался Хрущев[764].

Судя по протоколу заседания, работу комиссия начала уже на следующий день после организации. Из ее состава были выделены две подкомиссии – организационная (под председательством Маленкова) и программно-методическая (под председательством Стецкого). Хрущев вошел в подкомиссию Маленкова, которой поручалось подготовить предложения по организации работы курсов (размер курсов, их состав, сроки начала, контингент директоров и лекторов курсов, помещения, стипендии учащимся). Впрочем, как член комиссии, он получил материал и по программно-учебным вопросам (существующие программы в сети партпросвещения, учебные планы, популярные учебники и т. д.). Первые доклады обеих подкомиссий должны были состояться 25 апреля 1937 г. Однако второе заседание членов комиссии чуть задержалось и произошло 28 апреля. По его итогам Жданову, Маленкову и Стецкому поручили «окончательно отредактировать проект постановления ЦК ВКП(б) на основе обмена мнениями, имея в виду, что “партийные курсы” должны быть открыты 1.IX. 1937 г., что учебный курс на них должен быть увеличен до 6 месяцев, что занятия должны проводиться не в форме лекций, а в форме развернутой беседы по учебнику и что занятия в классе должны составлять не менее 6 часов в день». 11 мая 1937 г. Политбюро опросом утвердило создание партийных курсов в центрах союзных и автономных республик, краев и областей. Интересно, что на этом комиссия Жданова свою работу не закончила. Ей поручалось установить контингент первого созыва партийных курсов по каждой областной, краевой, республиканской парторганизации[765].

17 мая 1937 г. постановлением МК ВКП(б) были образованы партийные курсы МОК и МГК ВКП(б). Для партийных курсов секретарей парткомов 16 июля 1937 г. секретариат МОК попросил ЦК ВКП(б) предоставить все здания Института советско-кооперативной торговли Центросоюза по Волоколамскому шоссе № 21/25 [766]. Список помещений, отведенных под учебные заведения и общежития для проживания слушателей парткурсов, Оргбюро утвердило чуть ранее, 11 июля. Московская область там отсутствовала, однако в отдельном приложении, посвященном распределению средств на ремонт и оборудование зданий партийных курсов, Московский обком значился. Согласно приложению, столичный регион получал 600 000 руб. Много это или мало? Для сравнения: Ленинградский, Азово-Черноморский, Западно-Сибирский, Горьковский обкомы получали ровно столько же, Калининский обком – 300 000 руб., а, например, Ивановский – 250 000 руб.[767] 13 июля Политбюро решение Оргбюро утвердило.

4 сентября 1937 г. бюро МК и МГК рассмотрело технические вопросы работы курсов. Они касались предоставления зданий для учебы, проживания, подготовки учебного оборудования (требовалось 300 двухместных столов, 30 одноместных столов и 660 стульев). Отдельным пунктом был утвержден директор партийных курсов К.П. Касаткина[768]. Курсы теперь планировалось разместить в здании московской школы-новостройки по адресу Малая Дмитровка, д. 14, поэтому бюро МК и МГК обратилось в ЦК с просьбой санкционировать это решение. Официальное разрешение было дано 20 октября 1937 г. Причем дала его высочайшая партийная инстанция – Политбюро [769].

9 сентября бюро МОК поручило комиссии под председательством Дедикова провести до 20 сентября персональный отбор на курсы секретарей парткомов. Не позднее 15 сентября требовалось составить и представить на утверждение бюро МК списки преподавательского состава[770]. Но даже к 1 ноября 1937 г. бюро так и не удалось утвердить ни состав слушателей, ни преподавательский состав курсов – этот вопрос был с обсуждения снят[771].

Одновременно с этим решением, заслушав вопрос о ходе утверждения секретарей первичных партийных организаций и их заместителей, бюро приняло решение: «Считать необходимым с 15 по 25 сентября провести по районам семинары заместителей секретарей парткомов по вопросам практики партийной работы. Поручить т. Дедикову не позднее 11 сентября составить программу работы этих семинаров». 2 октября секретариат МОК вновь вернулся к данному вопросу. На курсах семинаров заместителей секретарей парткомов должны были пройти обучение представители 406 областных промышленных предприятий из 28 районов. Под наблюдением МОК райкомы и горкомы планировали провести десятидневные семинары для первых заместителей секретарей парткомов с 3 октября, а для вторых – с 15 октября. Секретари райкомов и горкомов «в целях оказания систематической помощи и проверки работы заместителей] секретарей парткомов» должны были не менее двух раз в месяц собирать совещания заместителей секретарей парткомов «для обмена опытом партийной работы, изучения решений партии и вопросов партийного строительства»[772].

В целом, благодаря постоянному контролю со стороны Политбюро и Московского комитета партии, кампания по политическому обучению партийных кадров окончилась вполне удовлетворительно. Это косвенно подтверждается отсутствием критических замечаний в итоговом полугодовом отчете начала 1938 г. Хотя полного охвата обучением всех партийцев добиться все-таки не удалось. Как следовало из статотчета, по районам области 11 064 коммуниста совершенно не охвачены партийно-политической учебой. Особенно неудовлетворительно дело обстояло в Красногорском и Дмитровском районах – до 45 % членов и кандидатов ВКП(б) не учились в партийных школах и кружках. Кроме того, все еще значительным оставалось количество коммунистов, не имеющих начального образования, – 10 144 человека. В отдельных парторганизациях процент таких членов и кандидатов партии колебался от 30 (Павлово-Посадская, Ногинская) до 50 (Орехово-Зуевская)[773].

д) Выдвижение на новую должность

После февральско-мартовского пленума 1937 г. и выступления на нем Сталина новые кадры стали активнее выдвигаться в верхние эшелоны власти. «Правда» в своей передовице «Смелее выдвигать молодых, преданных партии работников» отмечала: «Сейчас происходит здоровый процесс очищения отдельных предприятий от пробравшихся туда троцкистско-бухаринско-шпионских гадов. Мы выкуриваем троцкистско-фашистские клоповники и истребляем их. Одновременно мы должны энергичнее выдвигать новых людей»[774]. Об этом говорил и Хрущев на московской областной конференции в июне 1937 г.: «Перестройку необходимо начинать с правильного подбора кадров, с правильной расстановки людей»[775]. Эта политика сказалась и на деятельности московской партийной организации. В связи с массовыми репрессиями многие государственные, хозяйственные и партийные должности становились вакантными. Поэтому значительная часть работников МК-МГК ВКП(б) были направлены «на укрепление» местных партийных кадров.

Одним из первых решений, утвержденным секретариатом МОК ВКП(б) и затронувшим кадры, можно назвать постановление «О мероприятиях по укреплению политического контроля над печатью и радиовещанием в районах области». Принято оно было 19 марта 1937 г., через две недели после окончания февральско-мартовского пленума. Уже первый пункт содержал критерии, по которым следовало утверждать человека в новой должности: «Районные уполномоченные Мособлгорлита должны подбираться райкомами ВКП(б) из наиболее политически грамотных, проверенных членов партии»[776].

После июньского пленума ЦК ВКП(б) московской парторганизацией был определен порядок утверждения номенклатурных работников. Постановление секретариата МОК от 16 июля 1937 г. гласило:

«1. Все отделы МК ВКП(б) до представления на утверждение секретариата или бюро МК номенклатурных работников обязаны проекты представляемых решений сдавать в ОРПО для дачи специального заключения по выдвигаемой кандидатуре, после чего проект постановления поступает на обсуждение бюро или секретариата МК.

2. Обязать ОРПО каждую предлагаемую кандидатуру подвергать всесторонней проверке и давать заключение по политическим и деловым данным, а также визировать принадлежность данному работнику партийных документов.

3. Разрешить ОРПО для проведения этой работы создать специальную группу работников в 3 товарища, увеличив для этой цели имеющийся штат работников ОРПО на три ответственных единицы» [777].

Хрущев позднее говорил: «Руководство было парализовано, никого нельзя было выдвинуть без апробации со стороны НКВД. Если НКВД давал положительную оценку тому или другому человеку, который намечался к выдвижению, только тот и выдвигался. Но и апробация со стороны НКВД никаких гарантий не давала. Имели место случаи, когда назначали человека, и буквально через несколько дней его уже не оказывалось на свободе, он арестовывался»[778]. Однако в 1937 г. в своих выступлениях он обращал внимание на другое. В начале августа Хрущев заявлял: «Сейчас ЦК смело выдвигает людей. Огромное количество людей выдвинуто»[779]. Из московской партийной организации многие партийцы отправлялись на руководящую работу в области, края и даже союзные республики.

Первую попытку публично проанализировать масштаб смены партийных кадров в СССР и Московском комитете предпринял еще осенью 1938 г. «Бюллетень оппозиции», издаваемый за границей Л.Д. Троцким. Сравнив опубликованные в «Правде» списки избранных на городской и областной московских конференциях в 1937 со списками 1938 г., автор отмечал низкий процент переизбранных людей. По горкому из 65 человек, избранных 30 мая 1937 г., лишь 10 человек (т. е. около 15 %) оказались переизбранными 4 июня 1938 г. По обкому цифра была чуть-чуть большей: из 65 человек, избранных 14 июня 1937 г., переизбранными 16 июня 1938 г. оказались 11 человек, т. е. 17 %[780]. Современные возможности и знания о том времени позволяют взглянуть на происходившие в столице процессы более развернуто.

О масштабе сменяемости партийных кадров в 1937 г. можно судить на примере Москвы. К 1 января 1938 г. из 23 райкомов только в трех первыми секретарями остались люди, избранные в 1936 г. (Куйбышевский, Москворецкий, Советский). Во всех остальных райкомах руководители были заменены, причем в некоторых они менялись по несколько раз. Например, в шести райкомах (Железнодорожный, Ленинградский, Молотовский, Ростокинский, Таганский, Фрунзенский) руководители менялись три, а еще в двух (Коминтерновский, Октябрьский) – четыре раза [781].

Даже выборочное исследование протоколов заседаний областного и объединенного с городским бюро дает представление о масштабах кадровых изменений среди районных руководителей. Только решениями от 31 августа, 7 сентября и 10 октября 1937 г. в должности первых секретарей и исполняющих их обязанности были утверждены порядка 63 человек. Из 46 первых секретарей райкомов, утвержденных в должности весной 1937 г., более четверти к осени заменены другими людьми[782].

Из 15 членов бюро областного и городского комитетов партии, выбранных после партконференций, большая часть в 1937 г. была выдвинута на повышение[783]. Один человек возглавил ЦК КП(б) БССР (А.А. Волков), шестеро стали во главе обкомов Ивановской (В.Я. Симочкин), Западной (Д.С. Коротченко), Донецкой (А.В. Осипов), Тульской (Я.Г. Сойфер), Рязанской (С.Н. Тарасов) областей, а также Крымской АССР (Н.И. Щучкин). Председатель Моссовета Н.А. Булганин отправился на укрепление СНК РСФСР. А заведующий отделом культуры и пропаганды МК ВКП(б) (по совместительству – директор областной и городской школы пропагандистов) Н.И. Дедиков в октябре 1937 г. занял должность второго секретаря МОК ВКП(б).

Опыт работы на должности секретаря райкома, особенно в столице, также высоко оценивался высшим руководством. С должности первых секретарей райкомов, помимо В.Я. Симочкина, А.В. Осипова, С.Н. Тарасова и Я.Г. Сойфера, ушли на повышение Д.З. Протопопов (сначала уполномоченным КПК при ЦК ВКП(б), потом – и. о. первого секретаря ЦК КП(б) Таджикской ССР), Ф.П. Быков (и.о. второго, а затем и. о. первого секретаря Чечено-Ингушского обкома), А.М. Левицкий (второй секретарь ЦК КП(б) БССР), М.С. Савинов (второй секретарь Западного, первый секретарь Смоленского обкома). Выдвинутый в августе 1937 г. на должность второго секретаря Советского райкома МГК ВКП(б) секретарь парткома завода «Тизприбор» ВОТИ А.П. Матвеев уже в сентябре стал вторым секретарем Минского горкома КП(б) БССР.

Некоторых с должности первого секретаря направляли на укрепление хозяйственных органов. Например, А.Г. Зверев с должности первого секретаря Молотовского райкома был назначен заместителем наркома финансов СССР, а Ф.Г. Ковалев оставил Октябрьский райком, чтобы занять пост заместителя председателя СНК Узбекской ССР. Работа секретаря партийного комитета ВКП(б) строительства канала Москва-Волга (и одновременно секретаря Дмитровского райкома) М.И. Марчука после завершения стройки в 1937 г. была отмечена орденом Ленина. Вслед за этим практически сразу он был переведен сначала в Ивановский областной совет председателем исполнительного комитета. Правда, на этой должности Марчук пробыл недолго – уже через несколько месяцев он был назначен вторым секретарем Организационного бюро ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю.

Ряд первых секретарей городского комитета Москвы первоначально выдвигались на новые должности в столице, а после их перевели в другие парторганизации. Например, П.Т. Комаров стал сначала заместителем председателя Моссовета, а затем выдвинут на должность первого секретаря Вологодского обкома. Карьерный путь первого секретаря Железнодорожного райкома Г.М. Стацевича более извилист. Сначала он был выдвинут на пост заведующего ОРПО МОК. С этой должности перешел в НКВД начальником отдела кадров. Проработал там около месяца, потом его направили в Дальневосточный край на должность сначала второго, а затем первого секретаря крайкома.

Интересно, что выдвиженцы из московской парторганизации в ряде случаев заменяли столичных выдвиженцев первой половины 1930-х гг. Например, А.А. Волков на посту первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии сменил бывшего секретаря МК ВКП(б) Н.Ф. Гикало. Главу Чечено-Ингушского обкома В.Г. Егорова, бывшего секретаря Октябрьского райкома Москвы, заменил другой работник Октябрьского района – Ф.П. Быков. А знакомый Никите Сергеевичу еще с 1920-х гг. В.Я. Симочкин, секретарь Краснопресненского райкома, пришел на смену в Ивановском обкоме бывшему секретарю МОК И.П. Носову.

Принимал участие в выдвижении ряда московских партийцев и лично Хрущев. Василий Прохорович Пронин, работавший в Москве с середины 1930-х гг., был одним из тех, чье назначение произошло благодаря поддержке Хрущева. Пронин вспоминал по этому поводу: «Он обратил внимание на меня, когда я работал секретарем парткома на 2-м часовом заводе в 1937 году, рекомендовал на пост секретаря Ленинградского райкома партии Москвы»[784]. Выдвижение оказалось успешным. За короткий промежуток времени с 1937 г. до весны 1939 г. он достиг должности секретаря МГК ВКП(б). С 1939 г. до середины 1940-х Пронин возглавлял сначала Моссовет, затем Мособлисполком, а после ушел на повышение в систему СНК РСФСР-СССР.

Столь же успешным было выдвижение Ивана Александровича Бенедиктова. В своих воспоминаниях Никита Сергеевич признавался, что хорошо его знал: «Когда я работал в Москве, Бенедиктов являлся директором московского овощного треста, а до того был директором Серпуховского совхоза, находился на высоком счету как организатор и как специалист-агроном. Я был одним из тех, кто способствовал его выдвижению на пост наркома земледелия» [785]. Уже летом 1937 г. Бенедиктов занял пост народного комиссара зерновых и животноводческих совхозов РСФСР, а осенью 1938 г. назначен народным комиссаром земледелия СССР. Вплоть до смерти Сталина он работал на различных высших руководящих должностях, связанных с сельским хозяйством.

Давал Хрущев своим выдвиженцам и практические советы по руководству. Об одном из них вспоминал председатель МОИК Иван Сергеевич Хохлов, занявший эту должность во второй половине 1937 г. На московской областной партконференции 1938 г. ряд секретарей обвинили его в нежелании ездить по районам. Хохлов признался: «По секрету вам должен сказать, что я сам, как районный работник, желал бы все время быть в районе. Но Никита Сергеевич один раз сказал, что в район ехать, в частности председателю МОИКа в такой момент – это значит уйти от работы в области и углубиться в работу одного района»[786].

Сталин лично вмешивался в процесс выдвижения. Например, Хрущев вспоминал, что вождь звонил ему и сообщил о намерении передвинуть Симочкина с районного на областной уровень работы [787]. Некоторых из московских руководителей-выдвиженцев Сталин удостаивал аудиенции. Кто-то посещал кабинет вождя, уже вступив в новую должность, с кем-то вождь говорил накануне отъезда или назначения. 31 июля в своем кабинете он принял, среди прочих, А.А. Волкова. Вождь встречался с Н.И. Щучкиным (14 августа), В.Я. Симочкиным (17 августа), Г.М. Стацевичем (20 августа), Д.С. Коротченко (7 сентября), А.Г. Зверевым (8 сентября). Никита Сергеевич присутствовал лишь на приеме 31 июля, все остальные встречи происходили без него[788].

Арсений Григорьевич Зверев – единственный из вышеперечисленных лиц, кто оставил воспоминания о встрече в те дни со Сталиным. Он довольно подробно описал свое выдвижение в 1937 г.[789] Хотя фамилию Хрущева в своих мемуарах Зверев не упомянул (скорее всего, из-за цензурных ограничений 1970-х гг.), невозможно представить, чтобы его назначение происходило без консультации с первым секретарем Московского комитета партии. От первого предложения занять пост народного комиссара финансов РСФСР, сделанного в ЦК ВКП(б), Зверев отказался. Причем Арсений Григорьевич даже обратился в горком Москвы с просьбой оставить его на партийной работе, мотивируя это, главным образом, неподготовленностью занять столь высокий и ответственный пост. Казалось, вопрос был закрыт. В мае 1937 г. Зверев был избран первым секретарем Молотовского райкома Москвы, а на городской партконференции выбран в члены пленума МГК ВКП(б). Правда, незадолго до вторичного приглашения в ЦК горком сообщал Звереву, что И.В. Сталин интересовался его работой. Однако срочный вызов все равно оказался для него внезапным и вызывал тревогу.

Разговор с вождем, по свидетельству Зверева, касался должностных назначений. Думается, сталинский вопрос о том, состоит ли в их парторганизации на учете заместитель народного комиссара финансов СССР и председатель правления Государственного банка СССР Соломон Лазаревич Кругликов мог вызвать у Зверева беспокойство. Кругликова Арсений Григорьевич знал – тот действительно состоял на учете в Молотовском райкоме до 1936 г., пока работал в системе наркомата тяжелой промышленности. Однако с переводом в наркомат финансов он встал на учет в другом, Коминтерновском райкоме. Сталинский вопрос казался странным, особенно если учесть, что при беседе вождь показал хорошее знание биографии Зверева. Видимо Сталин, прежде чем предложить должность председателя правления Государственного банка, захотел лично проверить Зверева, задав провокационный вопрос и посмотрев на реакцию собеседника. Это тем более возможно, если знать, что Кругликов через несколько дней после этой встречи, 11 сентября, был арестован.

Опасения Арсения Григорьевича были обоснованными. Любое выдвижение на новую должность вполне могло обернуться для кандидата скорым «задвижением». Далеко не все, кого в 1937 г. выдвинули на руководящую работу из московской парторганизации, в 1938 г. смогли избежать репрессий. Например, упоминаемые ранее выдвиженцы Я.Г. Сойфер, М.И. Марчук, Г.М. Стацевич, В.Я. Симочкин уже в 1938 г. были репрессированы.

На таком фоне незаметно происходило выдвижение и самого Хрущева. Когда же Сталин решил передвинуть Хрущева на новую работу? Думается, такие мысли могли появиться у вождя осенью 1937 г. Этому способствовали, по крайней мере, два события: выделение из Московской области Тульской и Рязанской областей, а также начало активной кампании по декабрьским выборам в Верховный Совет.

12 октября на заседании пленума ЦК Сталин скептически высказался о популяризации некоторых кандидатов: «Не надо с этим торопиться, товарищи, как бы впросак не попасть. Подождите немного. Уж если популяризировать человека, то популяризировать наверняка, чтобы не ошибиться. Дайте Центральному комитету нашей партии заранее просмотреть и проверить людей. После этого, если с вашей стороны не будет возражений, – потому что вы знаете людей не меньше, чем ЦК, – установим линию и список. Не торопитесь, чтобы не попасть впросак»[790].

Подвергся ли подобной проверке Хрущев – неизвестно, но если она была, то длилась недолго. Двумя днями ранее этого заявления бюро МК и МГК ВКП(б) выдвинуло членом Центральной избирательной комиссии по выборам в Верховный Совет СССР от парторганизации Московской области Н.С. Хрущева[791].

Вскоре, обсуждая на одном из заседаний редколлегии «Правды» подготовку к выборам в Верховный Совет СССР, Л.З. Мехлис назвал имена тех, кого можно было пропагандировать. Особо он выделил ряд областных и республиканских партийных руководителей: «Возьмите Берию, Хрущева – это все кадры, популяризировать которые нам нужно» [792].

В отличие от ряда других областных, краевых и даже республиканских руководителей (того же Берии) имя Хрущева никогда особо не популяризировалось. Присвоение решением Политбюро имени Хрущева московским заводу точной электромеханики (ЗАТЭМ) и хлебозаводу № 5 в январе 1936 г.[793] не являлось чем-то исключительным. Примерно столько же решений о присвоении имен региональных лидеров утверждалось Политбюро и в отношении других областей, краев или национальных республик. Фамилия Хрущева мелькала на страницах центральной советской и даже зарубежной печати. Последний факт объяснялся использованием материалов центральных советских газет при освещении тех или иных событий в СССР. В большей степени это относилось к русскоязычной эмигрантской прессе. Реже он попадал в поле зрения европейских и американских изданий. Одним из таких исключений стало помещение американским журналом «Life» весной 1937 г. общей фотографии советских руководителей, среди которых были руководители Москвы и области[794]. Фотография шла иллюстрацией к заметке о кончине Г.К. Орджоникидзе, но любопытно, что редакция посчитала нужным сделать подписи к ряду официальных лиц. Свое обозначение на английском – «Khruschev» – получил и первый секретарь МК ВКП(б). Эту фотографию, пожалуй, можно считать одним из ранних появлений Н.С. Хрущева на страницах американской прессы.

Не претендовал Никита Сергеевич и на литературные лавры (как Л.П. Берия, П.П. Постышев). Заметка о московском музее В.И. Ленина за его подписью («Лаборатория марксистско-ленинской мысли»), напечатанная в «Правде» в 1936 г., – редкое исключение из этого правила[795]. Выступления Хрущева публиковались отдельными брошюрами, но, как правило, только на территории московского региона. Его фамилия всегда была в тени Сталина и Кагановича, да и сам он, судя по выступлениям, очень аккуратно к этому относился. Мэтры советской живописи стали изображать Никиту Сергеевича вместе с вождями где-то с 1936–1937 гг. Хорошо разбиравшийся в изобразительном искусстве маршал М.Н. Тухачевский незадолго до отставки звонил и предлагал Хрущеву прислать скульптора. Свое предложение он, по воспоминаниям Никиты Сергеевича, объяснял так: «Да ведь все равно какой-нибудь скульптор с вас будет делать портрет и черт-те что сделает, а я пришлю вам хорошего»[796]. Возможно, Тухачевский иронизировал, а быть может, и вправду хотел, чтобы черты Хрущева, типичного сталинского управленца, увековечил хороший мастер.

Фамилия Никиты Сергеевича замелькала на страницах «Правды», когда началось выдвижение кандидатов в депутаты в Верховный Совет СССР. Первыми его выдвинула фабрика «Красное знамя» и колхоз им. Сталина Раменского района. Резолюция собрания[797] характеризовала первого секретаря МК ВКП(б) как «стойкого большевика-сталинца, показавшего свою большевистскую непримиримость в борьбе с врагами народа». Одна из работниц, выступая на избирательном собрании, сказала: «Мне пришлось слышать Никиту Сергеевича на Всесоюзном совещании стахановцев. Хорошо он говорил, а слово у него никогда не расходится с делом. Таких нам и надо побольше». Потом кандидатуру Хрущева стали выдвигать и другие избирательные округа. Помимо районов города Москвы (Октябрьский, Фрунзенский, Ленинский, Советский, Краснопресненский) и Московской области (Кунцевский, Мытищинский, Коломенский, Ногинский, Клинский) за Никиту Сергеевича высказались даже отдельные районы Воронежской, Тульской и Ивановской областей[798]. В последнем не было ничего удивительного, т. к. во главе этих регионов стояли люди, хорошо знавшие Хрущева по работе в московской парторганизации, – М.Е. Михайлов, Я.Г. Сойфер, В.Я. Симочкин.

10 ноября «Правда» опубликовала открытое письмо членов ЦК избирательным комиссиям. В нем говорилось, что после обращения в ЦК ВКП(б) за указаниями им было дано распоряжение баллотироваться в строго определенных избирательных округах. Как писали авторы, «само собою разумеется, что мы приняли к исполнению эти указания ЦК ВКП(б)». Хрущев, согласно указаниям, баллотировался в Совет Союза по Краснопресненскому избирательному округу Москвы. Вместе с ним туда баллотировались Сталин – по Сталинскому, Молотов – по Молотовскому избирательным округам Москвы. В Совет Национальностей от Московского городского избирательного округа должен был идти Булганин[799]. В тот же день Н.С. Хрущев был зарегистрирован кандидатом в депутаты Совета Союза по Краснопресненскому избирательному округу[800].

Теперь Никита Сергеевич выступал одновременно и как московский руководитель, и как кандидат в депутаты. В качестве партийного лидера Хрущев контролировал агитационно-пропагандистскую и организационно-техническую сторону избирательной кампании (проверка списков избирателей, своевременное ознакомление избирателей с техникой выборов, организованная, четкая работа участковых избирательных комиссий в день выборов)[801]. В качестве кандидата он выступал на предвыборных собраниях, причем не только по своему избирательному участку[802], но и в Сталинском округе, агитируя за тамошнего кандидата в Совет Союза – И.В. Сталина[803].

Пропаганда не отставала. Один из пунктов постановления Оргбюро 26 октября 1937 г. «Об избирательной агитации» обязывал крайкомы, обкомы и ЦК нацкомпартий выпустить плакаты-листовки с биографиями кандидатов в депутаты Верховного Совета, а также плакаты или краткие брошюры, освещающие достижения по области или республике в социалистическом строительстве. За качество и сроки выпуска каждой брошюры или плаката должны были персонально отвечать квалифицированные и политически проверенные люди[804]. Столичное партийное руководство превосходно справилось с этим указанием.

В начале ноября в свет, тиражом 10 000 экземпляров, вышла книжка «В борьбе за социализм: Москва и Московская область за 20 лет». Наиболее часто упоминаемым было имя Сталина, который «повседневно руководит московскими большевиками, помогает нам разоблачать и разить врагов»[805]. Меньше встречалась фамилия куратора московской парторганизации и предыдущего ее главы Л.М. Кагановича. А фамилия непосредственного руководителя и кандидата в депутаты, Н.С. Хрущева, была упомянута от силы два раза. Хотя даже эти упоминания встречались чаще других именитых кандидатов – например В.М. Молотова.

Но без рекламы кандидат в депутаты Хрущев не остался. Была выпущена брошюра его предвыборных выступлений. Судя по их содержанию, Хрущев агитировал более за Сталина (Д.А. Волкогонов насчитал здесь 54 упоминания имени Сталина в разной связи[806]), нежели рассказывал о себе самом. Даже говоря о себе, Никита Сергеевич старался не забывать о вожде: «В рядах партии я всегда боролся, борюсь и буду бороться со всеми врагами рабочего класса, со всеми врагами крестьянства, со всеми врагами нашего трудового народа, нашей великой, прекрасной Страны Советов, страны социализма. (Аплодисменты). Я даю клятву, что ни на шаг не отступлю от той линии, которая проводится нашей ленинско-сталинской партией, нашим великим Сталиным. (Бурные аплодисменты)»[807]. Для Краснопресненского избирательного округа тиражом 20 000 экз. был выпущен агитационный плакат художника А.С. Левина «Я голосую»[808]. Наряду с организационной информацией о выборах, плакат призывал голосовать «за боевого руководителя московских большевиков товарища Н.С. Хрущева» и «за стойкого большевика председателя Совнаркома РСФСР товарища Н.А. Булганина». Каждый из этих кандидатов был проиллюстрирован фотографией. В школах, на территории которых должно было проводиться голосование, среди учащихся также шло соответствующее разъяснение. Как отмечала писательница (а по совместительству депутат Моссовета) А.Л. Барто: «Советские дети привыкли чувствовать себя участниками общественной жизни страны. Они стремятся приобщиться и к выборам»[809]. О степени вовлеченности детей в предвыборную кампанию можно судить по выдержке из дневника одной вожатой школы Краснопресненского района. Ей требовалось провести сбор учащихся, посвященный выборам. О результатах своей организационной деятельности она записала 23 ноября 1937 г. в дневнике: «Дело пошло на лад, и ребятки решили сделать макет избирательной кабины и выпустить стенгазету. Третье звено уже сделало замечательный макет поста пограничников. А сейчас они делают альбом о Хрущеве»[810]. Писатель Ю.К. Олеша, завершая очерк о подготовке участка Краснопресненского избирательного округа, напоминал читателю фамилию окружного кандидата: «Бюллетени спрятаны. Двенадцатого декабря их будут выдавать избирателям. И с именем кандидата Красной Пресни – Никиты Сергеевича Хрущева – они будут опущены в урны» [811].

Сталин тоже внес личный, довольно своеобразный, вклад в популяризацию Хрущева. 11 декабря на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа он начал выступление словами: «Товарищи, признаться, я не имел намерения выступать. Но наш уважаемый Никита Сергеевич, можно сказать, силком притащил меня сюда, на собрание: скажи, говорит, хорошую речь». Речь эта транслировалась по радио на весь СССР. Просматривая затем стенограмму, Сталин посчитал нужным оставить этот фрагмент, внеся незначительную пунктуационную правку[812]. В таком виде выступление было опубликовано 12 декабря в «Правде», а также во всех мало-мальски значимых центральных и региональных печатных изданиях СССР[813]. И надо сказать, оно привлекло к себе внимание, причем не только советской общественности. В эмигрантской газете «Возрождение», в заметке, посвященной сталинскому выступлению, фрагмент с упоминанием Никиты Сергеевича был прокомментирован особо: «О, эта несравнимая картина: Хрущев, силком волокущий стыдливо упирающегося Сталина!»[814]

Между тем, усиленная подготовка к выборам 12 декабря дала свои результаты. Из 2 739 783 избирателей Москвы в голосовании приняло участие 2 715 985 человек, т. е. 99,13 %[815]. Все выдвинутые и поддержанные ЦК кандидаты, к числу которых принадлежал и Никита Сергеевич, стали депутатами. В очерке, описывающем ход голосования в Краснопресненском избирательном округе, писательница А.Л. Барто отметила энтузиазм, с которым люди голосовали, не забыв связать его с фигурой первого секретаря МК ВКП(б). В родильном доме Трехгорной мануфактуры одной из рожениц были приписаны слова: «Я расскажу ему, – говорит молодая мать, показывая на крохотный сверток, который лежит возле нее, – я расскажу ему, когда он вырастет, о том, как он голосовал вместе со мной за Хрущева». А на другом участке какой-то старик, подозрительно долго занимавший избирательную кабину, по выходе из нее объяснил: «Я писал свое мнение о товарище Хрущеве и Булганине. […] Я им выразил свою любовь и мои пожелания и советы»[816].

Подводя итоги прошедшим выборам, бюро МК ВКП(б) под руководством Хрущева 27 декабря 1937 г. посчитало нужным отметить: «Центральной задачей партийных организаций должно быть сохранение и увеличение кадров выросшего в ходе избирательной кампании беспартийного актива, его политическое воспитание, смелое и широкое выдвижение лучших активистов на различную руководящую хозяйственную, советскую, профессиональную работу»[817]. Знал ли глава московских большевиков, что очень скоро он сам будет выдвинут на новую, более высокую руководящую должность?

7. Хрущев покидает Москву

Для усиления контроля на местах из центра перебрасывались многие партийцы. С одной стороны, имевшего опыт работы в крупной области, за годы деятельности в столице усвоившего стиль сталинского руководства Никиту Сергеевича глупо было оставлять трудиться там же. С другой стороны, перевод Хрущева можно было использовать как дополнительную проверку его деловых и политических навыков. Тем более после завершения кампании подготовки и проведения выборов.

К началу 1938 г. в бюро МК находилось всего два человека, работавших со времен Кагановича. Помимо Хрущева, таким счастливчиком был начальник управления НКВД по Московской области и свояк Сталина С.Ф. Реденс. Оба в 1937 г. координировали свои действия в ходе репрессий. И оба, после принятия решения пленума ЦК об ошибках парторганизаций при исключении членов партии, сразу были переведены на другую работу. Реденса 20 января 1938 г. назначили народным комиссаром внутренних дел Казахской ССР. Хрущев же занял более солидное положение.

Перемену положения Хрущева зафиксировали журналы посещения кабинета Сталина. В январе 1938 г. он пять раз побывал у вождя – больше, чем в любой из месяцев предыдущего года. По количеству времени, проведенному со Сталиным, январь 1938 г. сопоставим лишь с октябрем 1937 г.: 8 часов 40 минут и 9 часов соответственно[818]. Эта активность совпадает со временем проведения пленумов ЦК. Ранее, даже в первой половине 1937 г., таких совпадений не было. Косвенно это также подтверждает возросшую значимость Хрущева.

Первый раз Никита Сергеевич был на приеме в кабинете Сталина 10 января 1938 г., за день до открытия пленума ЦК ВКП(б). Вполне возможно, что тогда Сталин сообщил о решении выдвинуть его первым секретарем ЦК ВКП(б)У вместо С.В. Косиора. Хрущев вспоминал: «Тут Сталин выразил явное недовольство Косиором. Я уже знал со слов Кагановича, что Косиором были недовольны. Каганович по поручению Сталина ездил и “помогал” Косиору и Постышеву “навести порядок”. А наведение порядка заключалось в арестах людей. Тогда же распространили слух, что Косиор не справляется со своим делом». Своему повышению Хрущев не был рад: «Я стал отказываться, так как знал Украину и считал, что не справлюсь: слишком велика шапка, не по мне она. Я просил не посылать меня, потому что не подготовлен к тому, чтобы занять такой пост. […] Кроме того, существует и национальный вопрос. Я человек русский; хотя и понимаю украинский язык, но не так, как нужно руководителю. Говорить на украинском я совсем не могу, а это тоже имеет большой минус. Украинцы, особенно интеллигенция, могут принять меня очень холодно, и я бы не хотел ставить себя в такое положение» [819]. Однако все эти доводы не изменили намерений Сталина. А заявление о плохом знании украинского языка и возможных проблемах в этой связи с украинской интеллигенцией могли быть восприняты вождем как положительная черта. Еще 1 декабря 1937 г. Оргбюро осудило игнорирование русской печати на территории Украины и расценило как вредительство отсутствие газет на русском языке в крупных городах (Харьков, Днепропетровск, Киев, Николаев)[820]. Такой руководитель, как Хрущев, обладавший всеми деловыми качествами сталинского управленца, опытом партийной работы на Украине, но не связанный с местными национальными традициями, идеально подходил на роль проводника новой политики всесоюзного руководства.

14 января на вечернем заседании пленума ЦК один из кандидатов в члены Политбюро Постышев был выведен из состава, на его место избран Н.С. Хрущев. Поскольку предложение исходило от самого Сталина, голосов против не было[821]. Стало ли это избрание неожиданным для Никиты Сергеевича? Думается нет, ибо накануне, 13 января, он встречался со Сталиным и на встрече его могли проинформировать о грядущих кадровых перестановках в Политбюро. Отношение к произошедшему у Хрущева было двойственным: «Конечно, мне было приятно это и лестно, но еще больше появилось страха перед огромной ответственностью» [822].

16 января среди зашедших в кабинет Сталина вместе с Хрущевым уже значилась фамилия С.В. Косиора. Вероятно, в это время обговаривались детали переезда на Украину. Никита Сергеевич вспоминал: «Я попросил Маленкова подобрать мне нескольких украинцев из московской партийной организации (там их было много) или из аппарата Центрального Комитета партии. Это было необходимо, потому что мне сказали, что на Украине сейчас нет ни одного председателя облисполкома и даже председателя Совета Народных Комиссаров (есть его первый заместитель), нет заведующих отделами обкомов и горкомов партии, а в ЦК КП(б)У – ни одного заведующего отделом. Стали подбирать второго секретаря. Вторым секретарем Маленков назвал товарища Бурмистенко»[823].

19 января С.В. Косиор стал заместителем председателя СНК СССР. Через пять дней, 24 января, постановлением Политбюро С.В. Косиор был освобожден от обязанностей первого секретаря ЦК КП(б) УССР, а на его должность рекомендован Н.С. Хрущев. Вместе с ним на должность второго секретаря рекомендовали заместителя заведующего ОРПО ЦК ВКП (б) М.А. Бурмистенко. Особый пункт предусматривал в трехдневный срок провести передачу дел по ЦК КП(б) Украины[824]. В этот и следующий дни Хрущев был на приеме в кабинете Сталина.

27 января пленум ЦК КП(б) УССР утвердил все кадровые рекомендации Политбюро ЦК ВКП(б). Хрущев и Бурмистенко были избраны на соответствующие должности в качестве исполняющих обязанности, а кроме того, членами политбюро ЦК КП(б) УССР. На следующий день Косиор об этом сообщил шифрованной телеграммой в Москву[825]. Хрущев вспоминал потом: «Избрали меня, так сказать, без слов. Как говорится, провожали без слез и встречали без радости. Формальное такое голосование, потому что активности в то время уже не было»[826]. На протяжении 28–29 января Хрущев принимал дела от Косиора, знакомясь с состоянием основных направлений работы ЦК КП(б)У по сельскому хозяйству, заготовкам, национально-культурной работы и т. д. Отдельно обрисовали Никите Сергеевичу текущее положение самой парторганизации (кадровый некомплект, количество нерассмотренных апелляций, состояние партийного бюджета)[827].

Последний раз в качестве секретаря МК ВКП(б) Хрущев посетил кабинет Сталина поздно вечером 8 февраля 1938 г. Вместе с Никитой Сергеевичем там присутствовали В.М. Молотов и Н.И. Ежов. Встреча затянулась далеко за полночь. Перед отбытием на Украину вождь напутствовал нового секретаря советской республики. Судя по воспоминаниям Хрущева, указания давались по нескольким направлениям. Первое касалось сельского хозяйства, которому Никита Сергеевич должен был теперь уделять повышенное внимание. Зная тягу Хрущева к вопросам городского хозяйства и промышленности, Сталин особо подчеркивал: «Село у нас организовано плохо, а в промышленности кадры организованы лучше, и там, видимо, для вас не возникнет особых затруднений»[828]. Другое указание касалось людей, которым, по мнению Сталина, на новом месте работы Хрущев мог доверять. Положительную характеристику от вождя получил командующий войсками КВО С.К. Тимошенко[829]. Его Сталин знал еще со времен Гражданской войны и обороны Царицына. Также «в борьбе против врагов народа» Хрущеву рекомендовалось использовать информацию от П.Т. Николаенко[830]. Благодаря упоминанию в речи Сталина на февральско-мартовском пленуме, к 1938 г. она стала воплощением «маленького человека», борющегося вопреки всем препятствиям с внутренними врагами.

Последние сталинские указания имели особое значение, т. к. были тесно связаны с его политикой укрепления кадров. Незадолго до этого Политбюро приняло постановление «Об антисоветских элементах», утвердившее дополнительные лимиты по репрессиям среди «кулаков, уголовников и активного антисоветского элемента». Из 22 регионов Украине отводилось второе, после Дальневосточного края, место по количеству репрессированных – 6000 по 1-й категории и 1000 – по 2-й. Всю операцию требовалось закончить не позднее 15 марта 1938 г.[831]

10 февраля 1938 г. пленум Московского областного комитета ВКП(б) постановил: «В связи с избранием тов. Н.С. Хрущева исполняющим обязанности первого секретаря ЦК КП(б)У, освободить тов. Хрущева от обязанностей первого секретаря Московского областного комитета ВКП(б) и члена бюро МК ВКП(б). Избрать исполняющим обязанности первого секретаря Московского областного комитета ВКП(б) и ввести в члены бюро МК ВКП(б) тов. Угарова Александра Ивановича» [832].

Последнее решение МК ВКП(б), касавшееся лично Никиты Сергеевича, стало своего рода отголоском деятельности, которой он занимался весь 1937 год. 13 февраля 1938 г. бюро МК ВКП(б) постановило направить новый комплект партдокументов в Ленинградский райком ВКП(б) г. Москвы «для выдачи его тов. Хрущеву Н.С. как прошедшему повторный обмен»[833]. Еще совсем недавно Хрущев получил партбилет нового образца за подписью первого секретаря Ленинградского райкома В.П. Тарханова. К началу 1938 г. последний был изобличен как враг народа, а в районе намечался повторный обмен партдокументов. Новый партбилет за подписью нового руководителя райкома Никита Сергеевич получил в тот момент, когда официально к обмену там еще не приступили. Можно сказать, что факт этот стал дополнительным свидетельством успешного окончания Хрущевым школы сталинского руководства. Очередной этап на пути к вершине власти был успешно им пройден.

* * *

1937 год оказался очень насыщенным событиями и тяжелыми испытаниями для страны, Московской области и лично Никиты Сергеевича Хрущева.

Сталинская идея очищения от каких бы то ни было подозрительных и не способных, с точки зрения власти, к эффективному руководству кадров, приобрела к 1937 г. массовый характер: люди исключались из партии, снимались с должности, нередко арестовывались и осуждались. Москва и область занимали в этих процессах особое место. Именно здесь находились все центральные учреждения по политическому, хозяйственному, военному управлению страной.

В целом московская парторганизация во главе с Н.С. Хрущевым исправно выполняла директивы Политбюро, очищая регион на всем протяжении 1937 г. от неблагонадежных элементов. Партийные органы играли в этом не последнюю роль. Каждый партруководитель (вплоть до первого секретаря МК и МГК ВКП(б)), в том или ином качестве привлекаясь к репрессивным мероприятиям НКВД, своим политическим статусом их легитимизировал. Именно через парторганы следствие могло оперативно получать заявления, касавшиеся связей и деятельности любого человека, – партийного и беспартийного. Люди, арестованные и объявленные врагами народа, снимались с должности и исключались из партии. А слаженность всех этих процессов зависела лишь от уровня взаимодействия между органами внутренних дел и партии.

Параллельно шло выдвижение и ускоренное пополнение кадровых ресурсов (прием в партию, обучение). Однако массовые репрессии, несмотря на директивы высшего руководства страны, также сказывались на этих процессах. Сильнее всего это отразилось на кампании по приему в партию, которая в 1937 г. фактически провалилась. Лишь с завершением избирательной кампании по новой Конституции и принятием Политбюро соответствующих решений в парторганизации наметились позитивные изменения.

Если говорить о Никите Сергеевиче, то он имел в 1937 г. ряд неоспоримых достижений в самых различных областях. В семейной жизни у него произошло радостное событие – 7 июля 1937 г. жена родила дочь Елену. Когда-то сделанное М.Н. Тухачевским пожелание увековечить Никиту Сергеевича в искусстве, довольно скромно, также претворилось в жизнь. В 1937 г. образ политика был запечатлен в гипсовом бюсте работы М.И. Нефедова, а также в небольшой литографии художницы Е.О. Георгиевой – «Портрет депутата Верховного Совета СССР»[834]. Однако главного ему удалось добиться в политической сфере. Не потеряв расположения Сталина, Никита Сергеевич смог тем самым избежать ареста и смерти. Зримо это проявилось в декабре 1937 г., когда он стал депутатом Верховного Совета СССР. А уже в январе 1938 г. Хрущев возглавил стратегически важный регион страны – УССР – и занял место в высшем руководстве СССР.

Заключение

6 июля 1933 г. И.В. Сталин на встрече с художниками-реалистами Е.А. Кацманом, И.И. Бродским, А.М. Герасимовым дал свое определение советскому руководителю. Судя по дневниковым записям Е.А. Кацмана, вождь на первый план ставил организаторские качества: «Организатор – это человек, который объединяет около себя людей, отбрасывает негодных, легко общается с коллективом и борется с противником»[835]. Никита Сергеевич Хрущев, один из типичных выдвиженцев-руководителей 1930-х гг., полностью соответствовал этим требованиям. Очевидным доказательством сему является то время, за которое он прошел карьерный путь от секретаря партячейки Промакадемии в мае 1930 г. до первого секретаря сначала Московского городского в 1934 г., а затем первого секретаря Московского областного комитета партии в 1935 г.

Статус Москвы обязывал Хрущева как руководителя контактировать с широким кругом лиц, различных по управленческому, образовательному, культурному и просто жизненному опыту. Используя свою коммуникабельность, энергию, работоспособность, а также поддержку со стороны Л.М. Кагановича и И.В. Сталина, он умел добиваться выполнения поставленных перед ним задач в короткие сроки, зачастую с напряжением всех сил. Мог Никита Сергеевич при необходимости отстранять от руководства и тех, кто показывал себя, с точки зрения власти, слабым руководителем. А важное качество для всего сталинского периода – умение бороться с любыми противниками генеральной линии партии – он продемонстрировал особенно ярко в 1937 г., дисциплинированно выполняя все указания центра.

Московский опыт политической и хозяйственной работы не только помог Хрущеву стать в 1938 г. секретарем ЦК КП(б) Украины – важного стратегического и экономического региона СССР накануне Второй мировой войны, но и сохранять этот пост более 10 лет (с небольшим перерывом) до 1949 г. О том, как хорошо был усвоен столичный опыт Никитой Сергеевичем, говорит одно свидетельство. В.Е. Семичастный, который со второй половины 1940-х гг. стал работать секретарем ЛКСМ Украины и по долгу службы часто встречался с Хрущевым, вспоминал: «Природа наградила Никиту Сергеевича пытливым, аналитическим умом. Он быстро схватывал суть вопроса. Был непоседа, удивительно общительный человек. Идти к нему на прием – это целое дело. Готовишься, как к государственному экзамену! Никогда не знаешь, какой стороной он повернет вопрос»[836].

Очевидно, Сталин помнил и ценил работу Хрущева, когда в 1949 г. вновь назначил того секретарем МК-МГК ВКП(б) и одновременно секретарем ЦК ВКП(б). Такое назначение усилило позиции Хрущева в партийном аппарате и во многом повлияло на избрание Никиты Сергеевича первым секретарем ЦК КПСС.

Многое изменил в жизни СССР доклад Никиты Сергеевича Хрущева «О культе личности и его последствиях», сделанный на XX съезде КПСС 1956 г. С одной стороны, он открыл перед страной новые пути развития, а с другой – породил дополнительные проблемы. Одной из таких проблем стал вопрос юридической ответственности должностных лиц государства, проводивших политику репрессий в 1930-1940-е гг. Неудачная попытка смещения Хрущева, инициированная летом 1957 г. группой прежнего сталинского Политбюро, дала возможность перенести часть ответственности на них. Среди участников неудачного отстранения оказались и бывшие соратники по московской парторганизации – Л.М. Каганович, Г.М. Маленков, Н.А. Булганин.

На июньском пленуме ЦК партии 1957 г. они лично убедились, как хорошо за годы работы в сталинском Политбюро Хрущев усвоил правила отстранения противников от власти. Горькой иронией для этих людей звучала часто повторяемая формулировка «по инициативе Никиты Сергеевича». В 1937 г., 20 лет назад, на февральско-мартовском пленуме Я.А. Яковлев упомянул такое выражение, придавая ему отрицательный смысл. Человек, критиковавший порочность самой формулировки «по инициативе Никиты Сергеевича», был в январе 1957 г. посмертно реабилитирован. Теперь же, громя «антипартийную группу» Молотова, Кагановича, Маленкова и других, некоторые выступавшие на пленуме говорили об этом с восторгом. К числу таких ораторов относились, например, секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев («Только за последние годы по инициативе тов. Хрущева партия решила ряд крупнейших проблем, имеющих не только внутригосударственное, но и огромное международное значение»), первый секретарь ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепин («За 4 года в стране решены крупнейшие вопросы по инициативе тов. Хрущева Н.С.»)[837]. Ирония ситуации заключалась в том, что члены сталинского Политбюро, участники февральско-мартовского пленума 1937 г. наверняка помнили и критику Яковлева, и тогдашнее выступление Хрущева.

Перенос политической ответственности за репрессии только на часть сталинского Политбюро не снял вопросов о личном участии Хрущева в репрессиях, в частности по московской парторганизации. В период его руководства страной они, как правило, формулировались людьми обще: как Сталин относился к Хрущеву, почему молчали и ничего не предпринимали для противостояния сталинским беззакониям члены Политбюро. Уход Хрущева с руководящего поста в государстве дал возможность некоторым членам партии ставить этот вопрос перед новым руководством более развернуто. В одном из писем на имя членов Президиума ЦК КПСС корреспондент проанализировал публикации периодической печати 1937–1938 гг. и прямо поставил вопрос о виновности Никиты Сергеевича, как руководителя московской парторганизации, в осуждении Я.Б. Гамарника, М.Н. Тухачевского, а также в неправомерном исключении из партии многих людей с формулировкой «враг народа». Корреспондент писал: «Над этим вопросом стоит задуматься. И абсолютно нелепым будет сомнение, есть ли вина в этом первого секретаря городского комитета партии. Отрицать эту вину невозможно»[838].

Темное прошлое первого секретаря Московского комитета ВКП(б) не повлияло, однако, ни на ход реабилитации в целом, ни на реабилитацию бывших коллег по парторганизации, репрессированных в 1937–1938 гг. Напротив, они были одними из первых, чьи дела стали рассматриваться на предмет проверки предъявленных тогда обвинений. Реабилитированы посмертно были многие из тех, с кем Хрущев работал в бюро Московского комитета партии в период 1934–1937 гг.: Симочкин В.Я., Коган Е.С., Михайлов М.Е. – в 1954 г.; Марголин Н.В., Сойфер Я.Г., Богомолов А.Н., Кульков М.М. – в 1955 г.; Филатов Н.А., Старостин К.Ф., Векличев Г.И., Постоловский М.Ф. -в 1956 г. Одна из немногих выживших после репрессий 1937–1938 гг., Ольга Григорьевна Шатуновская, бывшая когда-то заместителем начальника отдела руководящих парторганов Московского обкома, с 1955 по 1962 г. являлась членом коллегии Комиссии партийного контроля ЦК КПСС и занималась вопросами реабилитации.

Многими, подчас довольно разными людьми, Хрущев считался неподходящей фигурой для руководства государством. Каганович подытожил деятельность Никиты Сергеевича следующими словами: «Он принес пользу нашему государству и партии, наряду с ошибками и недостатками, от которых никто не свободен. Однако “вышка” – первый секретарь ЦК ВКП(б) – оказалась для него слишком высокой»[839]. Любопытно, что мнение Кагановича, политического организатора, перекликается с оценкой организатора другого рода – кинорежиссера М.И. Ромма, который говорил о Хрущеве: «Что-то было в нем очень человечное и даже приятное. Например, если бы он не был руководителем такой громадной страны и такой могущественной партии, то как собутыльник он был бы просто блестящий человек. Но вот в качестве хозяина страны он был, пожалуй, чересчур широк. Эдак, пожалуй, ведь и разорить целую Россию можно. В какой-то момент отказали у него все тормоза, все решительно. Такая у него свобода наступила, такое отсутствие каких бы то ни было стеснений, что, очевидно, это состояние стало опасным – опасным для всего человечества, вероятно, уж больно свободен был Хрущев» [840]. Скульптор Э.И. Неизвестный, который в 1960-х гг. лично столкнулся с Хрущевым, по собственному признанию «был абсолютно ошарашен его почти уникальной некультурностью». Он признавался: «Я в жизни, пожалуй, не встречался с человеком более некультурным. Одновременно я чувствовал в нем биологическую мощь и психобиологическую хватку. Во всяком случае, определенная природная незаурядность в этом человеке была. К сожалению, она осталась не подкрепленной культурой, столь необходимой для руководителя такого государства. Я думаю, что это ему очень отомстило в его биографии»[841].

Хотя официальная пропаганда затушевывала роли Сталина и Кагановича в карьерном росте Хрущева, воздействие, которое они оказали на формирование Никиты Сергеевича как политика, было заметным, особенно следующему поколению руководителей. Например, Д.Т. Шепилов категорично заявлял: «Что касается Сталина, то он проявленным “великодушием” в лице Хрущева приобрел на всю жизнь наиболее преданного, послушного и неистового приверженца, не останавливавшегося ради угождения Сталину ни перед какими препятствиями и жертвами»[842]. А Н.Н. Месяцев, близко поработавший с Хрущевым в 1950-е – 1960-е гг., пришел к заключению: «Н. Хрущев – самородок, алмаз, гранильщиком которого был Сталин. На Хрущеве не могли не сказаться теоретические воззрения, стиль и методы руководства гениального гранильщика»[843].

Признавал все это, по крайней мере, после отставки, и сам Хрущев. Первым таким свидетелем стал помощник Н.С. Хрущева О.А. Трояновский, увидевший шефа сразу после отстранения от должности. Тот вспомнил один из советов, данный бывшим наставником: «Когда-то Каганович мне сказал, что нужно в течение недели встречаться хотя бы с двумя-тремя секретарями обкомов и крайкомов. Я этого не делал и, видимо, в этом одна из моих ошибок»[844]. Незадолго до своей смерти, по свидетельству П.М. Кримермана, Никита Сергеевич заявил: «А ты знаешь, Сталин все-таки был не только жестоким, но и большим человеком»[845].

Если подводить итог деятельности Хрущева на посту руководителя Московского комитета ВКП(б), то этот опыт организационной работы помог ему выдвинуться в первые ряды руководства страны. Но он же определил и многие просчеты Никиты Сергеевича в государственном управлении после смерти Сталина. Качества, которые ценились в 1930-1940-е гг., в условиях меняющейся внутригосударственной и внешнеполитической обстановки уже не являлись достаточными и могли стать серьезными недостатками. К таковым у Хрущева можно отнести его стремление решать возникающие перед страной проблемы силовыми методами, не считаясь с издержками, не учитывая реальную действительность, сложность и многоплановость проблем, а также последствий принимаемых наспех решений, склонность к не всегда оправданному методу проб и ошибок. В конечном счете это привело Никиту Сергеевича к унизительной отставке, инициированной уже новым поколением руководителей.

Приложения

Приложение № 1

Предсмертное письмо заведующего отделом культурно-просветительской работы МОК и МГК ВКП(б) В.Я. Фурера в ЦК и МК ВКП(б)

[Не позднее 16 сентября 1936 г.][846]

В ЦК и МК ВКП(б)

Родные товарищи! Любимые товарищи!

Я понимаю, как нелепа моя смерть. Я откровенно признаюсь, что я боюсь такой смерти, которой нужно самому помогать. Боюсь, ибо во мне все протестует против этого выстрела, потому что во мне много радости нашей жизни, много сил, бодрости и большой любви к нашей борьбе и работе. Но еще больше я боюсь потерять доверие партии.

Вся моя жизнь проникнута доверием партии. Я могу сказать «вся жизнь», ибо мне едва 32 года, а в партию я вступил в 1920 г. мальчиком пятнадцати с половиной лет. Шестнадцать лет моей сознательной жизни проведены в ясной радости партийного доверия, и вот уж десять дней на меня надвинулось холодное, безумное ощущение, что я могу хоть немножко быть поколебленным в доверии партии. События последних месяцев глубоко взволновали меня, как и каждого большевика, но только в эти последние дни я заболел манией подозрительности, мне начинают повсюду мерещиться двурушники. Столько беспримерной лжи и обмана разлили эти потерявшие человеческий облик люди, что поистине становится страшно [847].

Мне стало казаться, что любая из этих гадин, стараясь выпутаться и вконец изолгавшись, может выпустить и на меня несколько капелек бешеной слюны. Когда при все новых и новых разоблачениях в измене людей, которые дышали с нами вместе одним воздухом, я слышу печальные возгласы товарищей – «больше никому нельзя верить» – я содрогаюсь. Ведь вот где-нибудь, кто-нибудь кинет на меня тень подозрения, и мое партийное имя будет запятнано. Я не боюсь никаких уголовных последствий, ибо знаю, что в каждом подозрении хорошо бы разобрались и в отношении меня не сделали бы никаких скороспелых выводов. Но эту бешеную слюну, если бы она попала, ни я, ни кто другой не мог бы стереть. Слишком много пережила партия, чтобы без последствий оставлять хоть какую-либо тень подозрения. А чем я могу оправдаться? О моей верности партии говорит вся моя партийно незапятнанная жизнь, моя работа, но в свете последних событий малейший ущерб в доверии может все заслонить и я думаю, что это законно, ибо какие, в самом деле, гарантии, что здесь не кроется обманщик и предатель[848].

И вот я думаю, а вдруг поколеблется доверие, вдруг отвернутся от меня товарищи, вдруг я увижу глаза друзей, полные горечи от сознания, что рядом с ними был недостойный партийного доверия человек. Я пронес это доверие, как святыню, дорогие товарищи. Я клянусь вам, бережно, как святыню, я берег доверие партии и никому не дал прикоснуться к нему грязными руками.

Кто же может на него посягнуть? Я признаюсь, товарищи, об источниках моих волнений.

Мне сказали, что арестован Михайлик[849], бывший генеральный прокурор Украины. Я этого человека знал в течение многих лет, как одного из крупных представителей революционного закона. Мне и в голову не могла придти мысль, что он хотя бы в малейшей мере мог быть связан с врагами. В последние годы работы в Донбассе я его встречал у приятелей, не чаще раза в два месяца. Я с ним, бывало, выпивал, шутил, делился радостями своей работы[850]. Года два назад, когда обнаружилось, что у него под боком жил террорист, я понял, что он шляпа, но никакого другого подозрения у меня не могло быть. Я ему сказал сурово, но по-дружески, что он заслужил наказание партии, и что с полным сознанием своей вины он должен горбом вновь бороться за партийное доверие. Мне показалось, что он понял и вдруг сообщение, что он арестован, как враг, теперь он для меня загадка. А если он действительно враг, и это подтвердится, и подтвердится, что столько лет он ходил под чудовищной маской, тогда ведь ему к числу своих злодеяний ничего не стоит, изворачиваясь, оболгать людей, которых он столько лет обманывал[851].

А Киллерог, которого недавно арестовали! Ведь он никогда не был троцкистом. Я хотя знаю его много лет, недолюбливал его, ибо он подчас бывал высокомерен, заносчив, не обладал большевистской теплотой дружбы. Пожалуй, за десяток лет у нас были только случайные встречи. И вот он враг. Или, быть может, его оболгали. А если он действительно запутался с врагами, что же стоит ему солгать. И другие. Вот Логинов. Я с ним жил в одной квартире в 1926-27 г.[852] Потом уж встречался только по делу. Логинов был троцкистом ярым, я это знал. Работая в те годы в ЦК [КП(б)У], я на прямой вопрос Лазарь Мойсеевича – можно ли доверять Логинову, прямо сказал, что нельзя и его убрали из ЦК. Сколько ехидства он и другие троцкисты пускали по моему адресу, сколько сцеплялись мы в драках: «верноподданный аппаратчик, что с тобой спорить», – говорили они. Я об их настроениях тогда рассказывал Лазарь Мойсеевичу, и был горд, когда после их высылки он сказал мне, что я провел эти драки, несмотря на давние товарищеские отношения, как крепкий большевик, и командировал меня на почетный пост, в подполье, для борьбы с украинскими националистами. Логинов потом, правда, скупо при встречах говорил о себе как окончательно порвавшем с троцкизмом. А теперь установлено, что это злобный враг террорист.

Товарищи, ну разве после всех злодеяний многого стоит для такого человека набросить подозрение на других[853].

Вот бывший его приятель Яков Лившиц[854]. Он был несколько дней назад у меня и сказал, что Логинов и Голубенко показывают на него. Я знаю Лившица хорошо. Я знал его, как ярого троцкиста, но потом поистине ярого сталинца[855]. Я знал, как этот человек работал, буквально не щадя себя, и наконец я слышал от Лившица, в припадке товарищеской откровенности, горькие слова о том, что он не понимает, как можно было обмануться в презренной мишуре Троцкого, слышал настоящие человеческие проклятия в этот подлый адрес, и слышал буквально омытые слезами теплоты и любви слова о Сталине. Я не могу поверить, что и эти слова, и эта работа, и весь облик этого человека был ложью, иначе можно сойти с ума от безверия. Значит, его оболгали. Я знаю, что несмотря на остроту обстановки, знаю с его слов, что ЦК делает все, чтобы докопаться до истины, чтобы не дать лживому подозрению пасть на честного человека. Но пока поколебленный в партийном доверии Лившиц уже не Лившиц. Это полчеловека, раздавленного выпавшим на него горем. И я знаю со слов работницы, что целыми днями плачет его жена, его дочь, я знаю, что у него сохнет мозг в поисках аргументов, которые могли бы ему возвратить доверие, но что он может предъявить, кроме своей работы? Я понимаю эти муки[856]. В моих глазах бледнеют все доселе известные человеческие трагедии, по сравнению с трагедией человека, большевика, который неповинно теряет доверие партии. Мне хотелось бы перед смертью во весь голос закричать молодежи партийной, как надо бояться этих мук, как надо хранить эту большевистскую святыню. Но я оглядываюсь на свой путь в партии и я ничего не вижу, чего бы я не должен был делать, оберегаясь от соприкосновения с врагом. Разве я мог, товарищи, уберечь себя от приятельских отношений с Михайликом, зная его как обвинителя на всех процессах против контрреволюции. Я никого из этих врагов, ныне посаженных, не пригревал, не продвигал, – они ведь были работниками масштаба покрупнее моего. Я не знаю такой вины. Я учился принципиальности большевика у лучших людей партии, непосредственно у Лазарь Мойсеевича и я знаю, что в жизни не было такого случая, чтобы даже в приятельских беседах соскользнуть с партийного пути. Я счастлив, что давно понял, что малейшая уступка даже в болтовне, уступка беспринципности есть, вела на пути в болото.

Я горд, что моя партийная репутация оберегала меня даже от попыток заговорить со мной хотя бы чуть-чуть непартийным языком. Я горд, что это была репутация партийного аппаратчика, преданного сталинца, репутация, завоеванная четырнадцатилетней работой в партийном аппарате.

Товарищи! Я знаю, вы осудите мой поступок, но я прошу вас, как чутких большевистских руководителей, подумать, до чего может довести мысль о потере доверия[857]. Именно теперь, когда мне оказали новые знаки доверия, предложили важную работу в радиокомитете, я понял, что не переживу самого мельчайшего недоверия, если ложь врагов его вызовет. Иногда, в минуту просветления, я думаю о такой возможности как о страшном сне, о бреде. И, вероятно, это так. Я думаю о Сталине, об образе человека, которого люблю всей душой большевика, о человеке, который руководил партией, когда я рос, воспитывал меня вместе со всей партией. Товарищи, я не раз в приветствиях и речах говорил о любви к Сталину, но вы не можете себе представить, как звучат эти слова в предсмертный час. С какой бы я радостью, с какой ясностью я бы произнес эти слова, если бы мог сказать, что я умираю за Вас, т. Сталин. Но я только могу сказать, Иосиф Виссарионович, что я умираю потому, что не могу допустить мысли, что можно жить, терзаясь муками возможных обвинений в недостаточной преданности Вам и партии. Я еще раз горд, что меня в могилу сопровождают не мрак [безверия, толкающий к смерти][858] опустошенных людей, не тупик, куда загоняет партия врагов, ускользающих в смерти от заслуженной расправы, меня сопровождает вера в дело партии и такая хорошая, пламенная любовь к Вам, Иосиф Виссарионович. Даже смешно подумать, что кто-либо мог заподозрить меня в каком-либо самом отдаленном сочувствии людишкам, которых я многие годы считал отпетой политической сволочью, людей типа зиновьевых, каменевых, троцких[859], которых я никогда не знал лично, но которых всегда презирал как политических подонков и жалких, злобных фигляров. Две собаки умерли достойной собачьей смертью. И с каким бы удовлетворением я бы приготовленную для меня пулю направил в эту многократно проституированную суку, в кровавого шута Троцкого. Я счастлив, что до последнего момента пропитан этой злобой. Мне больно, что я уже никогда не увижу Вас, Иосиф Виссарионович. Мне посчастливилось в жизни четыре раза пожать Вашу руку. Еще недавно на похоронах Горького я с волнением прикалывал Вам траурную повязку. Я не знаю, почему волновался, я не сентиментальная барышня, но очевидно все, кто окружают Вас, чувствуют то же самое. Я помногу перечитывал каждое Ваше слово, и мне кажется, что я органически все понимал. Я всегда рад был чувствовать себя поднятым над всем миром, полетом Вашей мысли. Как хорошо было работать с верой к Вам, с любовью и пониманием. Когда я еще был в партии девятнадцатилетним, зеленым парнишкой, я единственный раз усомнился в правильности Ваших слов. Это было в 1923 г., когда Киев был охвачен троцкистской оппозицией. Я не был троцкистом, но в мои тогда представления о партии не укладывались представления о внутрипартийной борьбе. Я видел вокруг моих товарищей, разбившихся на два лагеря, слышал разговоры о том, что нет никаких фракций, что это выдумано, и когда Вы выступили с резкой отповедью Троцкому, я думал, что эта резкость неправильна, и в интересах, как мне казалось, «объективности» я выступил, указывая, что Ваша резкость неправильна, что фракций нет, что надо мириться[860]. Мне товарищи раскрыли глаза. Я немедля понял свою ошибку и кончил мои полуторамесячные внутренние колебания в поисках «мира». Младенческая пелена спала с моих глаз и я стал искать борьбы. И несмотря на крики троцкистов – «где твоя объективность» – я бросился на партсобрания доказывать верность Ваших слов. Варейкис и Лаврентий[861] это помнят. Я был на тринадцатом съезде партийным корреспондентом и после этого на всех съездах и конференциях, много раз слышал Вас и всегда радовался, понимая, каким счастьем для партии была Ваша резкость и непримиримость к врагам и их пособникам.

Вот мой единственный грех, который записан в моей автобиографии (она в ЦК). Этот эпизод никто, кроме меня, не помнит, но я хочу, чтобы Вы простили мне это. Правда ведь, Иосиф Виссарионович, Вы не захотите поставить мне в вину младенческий грех. Правда, ведь на меня, уже почти зрелого партийного работника, этот младенческий грех после 14 лет партийной работы не может набросить тень.

Мне хочется в последний раз вспомнить пламенного Кагановича, который пестовал меня, и научил Вас любить. Я с грустью вспоминаю, что уже не увижу т. Молотова, такого спокойного и умного. Не увижу обаятельного т. Серго, который всегда был ко мне внимателен, не увижу таких превосходных людей, как т. Микоян, как совершенно чудесного т. Ворошилова, Косиора, Постышева, Чубаря, Ягоду и других руководителей[862]. Мне повезло в жизни. Я встречался с Вашими соратниками, меня некоторые непосредственно воспитывали, и к ним у меня много, много настоящего большевистского уважения. А какой прекрасный руководитель и товарищ вырабатывается, растет не по дням, а по часам из т. Хрущева. У меня много к Вам благодарности, Никита Сергеевич, за совместную работу.

Вот еще о чем я думаю. Я был мальчишкой, из интеллигентной[863]семьи. Я с ужасом думаю, если бы меня воспитывала не партия большевиков, а кто-либо другой, как бы прозябал я духовно. Но я жил и работал в партии, я немного еще жил и работал, но само сознание, что вены мои все больше наливаются большевистской кровью, высоко меня подымало. Я нахожусь в одном из средних классов большевистской школы, я многому научился, но понимал, что нужно еще много учиться. Я умираю еще недоучкой и, быть может, поэтому умираю.

Иосиф Виссарионович! Я знаю сколько лжи и крокодильих слез пролили двурушники. Я знаю, что многие из них лгали перед лицом смерти. Иосиф Виссарионович, поймите меня по-отечески, и поверьте пожалуйста, что если я умираю как безумный, быть может просто как дурак, одержимый безумной манией, но не как лгун[864]. Я не мог лгать в своей работе. Я ощущал во всей полноте новую жизнь и стремился доставить людям побольше радости на том участке, где работал. Я сегодня записал товарищам по работе дела, которые не успел сделать, и каждое из них отзывалось раной, ибо это были живые кровные нити, привязывавшие меня к чудесной жизни. Мне нестерпимо горько, что мою смерть могут объяснить как запутавшегося в связях, которых не было[865]. Я ведь знаю, скольким людям и словом, и делом, и в Донбассе, и в Москве я пропагандировал сталинскую политику. Сколько горечи вызовет такое объяснение у людей, которые на деле привыкли меня считать представителем партии, убежденным сталинцем. Это и горловский рабочий, с которым мы строили новый город, и московский режиссер, с которым мы создавали театр народного творчества. Нужна ли эта горечь? Я свято верю, что партия не позволит ни одной капле неправды брызнуть на мою память.

Я еще прошу, товарищи. У меня есть много друзей, но самый кровный из них Миша Постоловский, с которым я вместе рос в партии. Это прямодушный товарищ, хороший, дельный большевик. Я знаю, он тяжело перенесет мою смерть. Дайте ему почитать мое письмо, чтобы он знал, что я не скривил душой. Помогите ему заботой перенести смерть друга. У меня есть жена. Она очень хороший, советский человек, но одинокий. В последние годы у нее кроме меня никого не было. Она очень впечатлительна. Помогите ей в увлекательном труде забыть незадачливого мужа.

И у меня в Киеве есть отец и мать. Они меня вскормили, но не воспитывали, они меня мало знают, но по обычаю родителей боготворят как коммуниста. Я не знаю, какими средствами утешить родителей, но там же есть брат коммунист и сестренка комсомолка. Мне бы хотелось умереть в сознании, что они, как и я, будут воспитаны партией.

Простите меня, товарищи. Простите меня, т. Сталин, простите как отец.

Простите все, ибо моя болезнь, боязнь потерять доверие партии, почти неизлечима.

Тт. Ягода и Балицкий! Я Вас прошу и я верю, что вы не позволите никому из врагов надругаться над моей памятью.

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 890. Л. 5-13. Машинописный экз. Копия.

Опубл.: «Моя болезнь, болезнь потерять доверие партии, почти неизлечима». Предсмертное письмо В.Я. Фурера в ЦК и МК ВКП(б). 1936 г. / публ. Н.А. Лысенкова//Исторический архив. 2015. № 6. С. 106–116.

Приложение № 2

Н.С. Хрущев и составы бюро МГК-МК ВКП(б) (1932–1937 гг.)[866]

Приложение № 3

Участие Н.С. Хрущева в комиссиях Политбюро (1931–1937 гг.)[867]

Приложение № 4

Н.С. Хрущев на приемах в кабинете И.В. Сталина (декабрь 1936 г. – февраль 1938 г.)[868]

Приложение № 5

Районные комитеты ВКП(б) г. Москвы и их руководители в 1937 г.[869]

Андреасян Наполеон Васильевич (19 апреля 1936 – 8 февраля 1937[870])

Список сокращений

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВОКС – Всесоюзное общество культурных связей с заграницей

вуз – высшее учебное заведение

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия

ГПУ – Государственное политическое управление

ГУКФ – Главное управление кинофотопромышленности

зав. – заведующий

им. – имени

КП(б)У – коммунистическая партия (большевиков) Украины

КПК – Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б)

КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза

МВО – Московский военный округ

МГК – Московский городской комитет

МК – Московский комитет

МОЗУ – московское областное зерновое управление

МОК – Московский областной комитет

МТС – машинно-тракторная станция

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКО – Народный комиссариат обороны

НКПС – Народный комиссариат путей сообщения

ОГИЗ – Объединение государственных издательств

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление

ОРПО – отдел руководящих партийных органов

Осоавиахим – Общество содействия обороне и авиационно-химическому строительству СССР

ПБ, Политбюро – Политическое бюро ЦК ВКП(б)

ПУ – политуправление

РК, райком – районный комитет ВКП(б)

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

СНК – Совет народных комиссаров

СССР – Союз Советских Социалистических Республик

т., тов. – товарищ

ЦАГИ – Центральный аэрогидродинамический институт

ЦК – Центральный комитет

ЦКК – Центральная контрольная комиссия ВКП(б)

Список источников и литературы

Архивные источники

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Фонд 17. Центральный Комитет КПСС (ЦК КПСС) (1898,1903–1991).

Опись 3. Протоколы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) и ВКП(б) VII–XVIII созывов),

Опись 21. Отдел руководящих партийных органов. Сектор информации.

Описи 113, 114. Оргбюро и Секретариат ЦК ВКП(б).

Опись 162. Особая папка.

Фонд 81. Л.М. Каганович. Опись 3.

Фонд 558. И.В. Сталин. Описи 1, 11.

Российский государственный военный архив (РГВА)

Фонд 4. Управления делами при народном комиссаре обороны СССР.

Фонд 192. Управление 9-й Кубанской армии.

Фонд 33987. Секретариат народного комиссариата обороны СССР.

Фонд 37837. Управление по начальствующему составу РККА.

Фонд 37976. Коллекция послужных списков и личных дел на командно-начальствующий и политический состав РККА.

Опубликованные источники и литература

20 лет ВЧК-ОГПУ-НКВД. М.: ОГИЗ, Государственное издательство политической литературы, 1938. – 64 с.

«Всего я и теперь не понимаю». Из дневников А.К. Гладкова. 1937 г. / коммент. С. Шумихина // Наше наследие. 2013. № 107. С. 74–101; 2014. № 108. С. 132–159.

«Краткий курс истории ВКП(б)». Текст и его история: в 2 ч. Ч. 1: История текста «Краткого курса истории ВКП(б)», 1931–1956 / сост. М.В. Зеленов, Д. Бранденбергер. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2014. – 791 с.

«Моя болезнь, болезнь потерять доверие партии, почти неизлечима». Предсмертное письмо В.Я. Фурера в ЦК и МК ВКП(б). 1936 г. / публ. Н.А. Лысенкова // Исторический архив. 2015. № 6. С. 106–116.

«Не дрогнет рука привести в НКВД и дочь, и сына, и внука». Письма старого большевика // Источник. 1996. № 3. С. 146–156.

Аджубей А.И. Те десять лет. М.: Советская Россия, 1989. – 336 с.

Аросева О.А. Прожившая дважды. [Дневники А.Я. Аросева.] М.: АСТ, 2014. -384 с.

Архiв Розстрiляного Вiдрождення: матерiали архiвно-слiдчих справ українських письменникiв 1920–1930-х рокiв / Упорядкування, передмова, примiтки та коментарi Олександра й Леонiда Ушкалових. Київ: Смолоскип, 2010. – 456 с.

В борьбе за социализм. Москва и Московская область за 20 лет. М.: Московский рабочий, 1937. – 136 с.

Ватлин А.Ю. Террор районного масштаба: «Массовые операции» НКВД в Кунцевском районе Московской области 1937–1938 гг. М.: РОССПЭН, 2004. -256 с.

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953 / под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. А. Артизов, О. Наумов. М.: МФД, 1999. – 872 с.

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г.: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2008. – 624 с.

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Декабрь 1934 г.: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2007. – 511 с.

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г.: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2006. – 360 с.

Волкогонов Д.А. Семь вождей. Галерея лидеров СССР: в 2 кн. Кн. 1. М.: Новости, 1995. – 496 с.

Всесоюзная художественная выставка «Индустрия социализма». Каталог выставки. М.; Л.: Государственное издательство «Искусство», 1939. – 136 с.

Г.И. Котовский. Документы и материалы к истории Гражданской войны в СССР / сост. Л.М. Чижова, Х.И. Муратов, М.П. Белый, Н.А. Краснова. Кишинев: Государственное издательство Молдавии, 1956. – 624 с.

Гарнюк С.Д. Московская власть: городская организация КПСС и ее органы. Март 1917 – ноябрь 1991: справочник. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2012. – 448 с.

Гарнюк С.Д. Московская власть: Советские органы управления. Март 1917 – октябрь 1993: справочник. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2011. – 944 с.

Герои Гражданской войны // Военно-исторический журнал. 1970. № 2. С. 44–48.

Голдман Венди З. Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий / пер. с англ. Л.Е. Сидиковой. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2010. – 335 с.

Два взгляда из-за рубежа: Андре Жид. Возвращение из СССР. Лион Фейхтвангер. Москва 1937 / пер. А.Ф. Лапченко; предисл. А.У. Плутник; послесл. Н.Я. Эйдельман. М.: Политиздат, 1990. – 272 с.

Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: документы и материалы / сост. В.Н. Колодежный, Л.Н. Доброхотов. М.: РОССПЭН, 2017. – 351 с.

Дневник Елены Булгаковой / Гос. б-ка СССР им. В.И. Ленина; сост., текстол. подгот. и коммент. В. Лосева и Л. Яновской; вступ. ст. Л. Яновской. М.: Книжная палата, 1990. – 400 с.

Дневник Нины Костериной. М.: Детская литература, 1964. – 126 с.

Доклад Н.С. Хрущева о культе личности Сталина на ХХ съезде КПСС: документы. М.: РОССПЭН, 2002. – 912 с.

Дягилев Д. Московская партийная организация накануне Великой Отечественной войны // Партия в борьбе за упрочение и развитие социалистического общества. Усиление обороны страны (1937 год – июнь 1941 года): сб. статей / сост. С. Левитин. М.: Московский рабочий, 1962. С. 77–101.

Егорычев Н.Г., Плешаков Л. Направлен послом. [Интервью] // Огонек. 1989. № 6. С. 6–7, 28–30.

Застольные речи Сталина. Документы и материалы / вступ. ст., составл., коммент., приложение д. и. н. В.А. Невежина. М.: АИРО-ХХ; СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. – 544 с.

Зверев А.Г. Записки министра. М.: Политиздат, 1973. – 270 с.

Из Москвы – в страну «Икс»: книга памяти советских добровольцев – участников Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. / сост. В.А. Арцыбашев, О.В. Каримов, И.Н. Волошенко. Т. 2. М.: ГБУ «ЦГА Москвы», 2016. – 392 с.

Иметь силу помнить: рассказы тех, кто прошел ад репрессий / сост. Л.М. Гурвич. М.: Московский рабочий, 1991. – 369 с.

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Из личного архива: сборник документов / сост., предисл., комментирование Ю.Г. Мурин. Берлин, Чикаго, Токио, Москва: Родина, Библиотека журнала «Источник», 1993. – 224 с.

История метро имени Л.М. Кагановича. Как мы строили метро / под ред. А. Косарева, Е. Резниченко, К. Старостина, Г. Цыпина, И. Шелюбского, Н. Шушканова. М.: Издательство «История фабрик и заводов», 1935. – 720 с.

К 120-летию со дня рождения Н.К. Крупской // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 171–180.

Каганович Л.М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М.: Вагриус, 2003. -672 с.

Кольман А. Мы не должны были так жить! М.: Человек, 2011. – 568 с.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). 1933–1937. 9-е изд., доп. и испр. Т. 6. М.: Политиздат, 1985. – 431 с.

Кремлевский кинотеатр. 1928–1953: документы / сост. К.М. Андерсон, Л.В. Максименков, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая. М.: РОССПЭН, 2005. – 1120 с.

Куманев Г.А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005. – 632 с.

Легендарный комбриг: сборник документов и материалов о Г.И. Котовском / сост. (отв.) Ройтман Б.Н. и др.; Редкол.: Есауленко А.С. (отв. ред.) и др. Кишинев: Картя Молдовеняска, 1982. – 660 с.

Личное дело комиссара запаса Н.С. Хрущева. Аттестация за период с 21 июля 1930 г. по 1 сентября 1930 г. / публ. Добрюха Н. // Российская газета. 08.10.2004. URL: https://rg.ru/2004/10/08/hruschev.html (дата обращения: 03.04.2018).

Логинов А.П. Создание нового Подмосковного угольного бассейна в годы довоенных пятилеток // Исторические записки. 1955. № 51. С. 157–196.

Лубянка. Советская элита на сталинской голгофе. 1937–1938. Архив Сталина: документы и комментарии / сост. В.Н. Хаустов. М.: МФД, 2011. – 528 с.

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936 / сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М.: МФД, 2003. – 912 с.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 19371938 / сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М.: МФД, 2004. – 736 с.

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) // Вопросы истории. 1992. № 2-12. 1993. № 2, 5-10. 1994. № 1–2, 6, 8, 10, 12. 1995. № 1-12. URL: http://www.memo.ru/history/1937/ (дата обращения: 03.04.2018).

Маяковский В.В. Корректура читателей и слушателей // Маяковский В.В. Собр. соч.: в 8 т. Т. 5. М.: Издательство «Правда», 1968. С. 508–510.

Месяцев Н.Н. Горизонты и лабиринты моей жизни. М.: Вагриус, 2005. – 624 с.

Микоян А.И. Так было: размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999. – 638 с.

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / под ред. акад. А.Н. Яковлева, сост. Н. Ковалева, А. Коротков, С. Мельчин, Ю. Сигачев, А. Степанов. М.: МФД, 1998. – 848 с.

Москва в новых районах. 1936: справочник. М.: Московская городская плановая комиссия, Московское городское управление народнохозяйственного учета, 1937. – 742 с.

Москва социалистическая / под ред. И.А. Гракина, В.П. Пронина, Т.А. Селиванова. М.: Московский рабочий, 1940. – 120 с.

Н.С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н.С. Хрущева. 18 апреля 1994 года. Горбачев-фонд. М.: РГГУ, 1994. – 198 с.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953 гг.): справочник / научный редактор А.А. Чернобаев. М.: Новый хронограф, 2008. – 784 с.

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1984. -175 с.

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени: документы из личного фонда Н.С. Хрущева. В 2 т. Т. 1 / гл. ред. Н.Г. Томилина, сост. А.Н. Артизов, Л.А. Величанская, И.В. Казарина, М.Ю. Прозуменщиков (отв. сост.), С.Д. Таванец. М.: МФД, 2009. – 656 с.

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени: документы из личного фонда Н.С. Хрущева. В 2 т. Т. 2 / гл. ред. Н.Г. Томилина, сост. А.Н. Артизов, Л.А. Величанская, И.В. Казарина, М.Ю. Прозуменщиков (отв. сост.), С.Д. Таванец. М.: МФД, 2009. – 880 с.

Никита Сергеевич Хрущев: материалы к биографии / сост. Ю.В. Аксютин. М.: Политиздат, 1989. – 367 с.

Нойтатц Дитмар. Московское метро: от первых планов до великой стройки сталинизма (1897–1935) / пер. с нем. Ю.А. Петрова. М.: Новое издательство, 2006. -752 с.

О партийности лиц, проходивших по делу так называемого «антисоветского правотроцкистского блока». Записка КПК при ЦК КПСС и ИМЛ при ЦК КПСС // Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 69–85.

О судьбе членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранного XVII съездом партии // Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 82–113.

Об антиконституционной практике 30-40-х и начала 50-х годов // Источник. 1995. № 1. С. 123–130.

Первое Всесоюзное совещание рабочих и работниц-стахановцев. 14–17 ноября 1935 г. Стенографический отчет. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. – 384 с.

Петров Н.В. Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954: справочник. М.: Общество «Мемориал»; «Звенья», 2010. – 1008 с.

Петров Н.В., Скоркин К.В. Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник. М.: Звенья, 1999. – 504 с.

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М.: РОССПЭН; Фонд первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2009. – 447 с.

Пирожкова А.Н. Я пытаюсь восстановить черты: о Бабеле – и не только о нем. Воспоминания / сост., вступ. ст. и примеч. А. Малаева-Бабеля. М.: АСТ, 2013. -605 с.

Письма во власть. 1928–1939: заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов, O. В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 2002. – 528 с.

Письма И.В. Сталина – В.М. Молотову. 1925–1936 гг. (сборник документов) / сост. Л. Кошелева, В. Лельчук, В. Наумов, О. Наумов, Л. Роговая, О. Хлевнюк. М.: Россия молодая, 1995. – 304 с.

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Повестки дня заседаний. 1919–1952. Каталог. 1930–1939. Т. 2. М.: РОССПЭН, 2001. – 1200 с.

Политическое руководство Украины. 1938–1989 / сост. В.Ю. Васильев, P. Ю. Подкур, Ю.И. Шаповал, А. Вайнер. М.: РОССПЭН, 2006. – 544 с.

Пономарев А.Н. Никита Хрущев: начало карьеры (документальный очерк) // Неизвестная Россия: XX век. Т. 3. М.: Историческое наследие, 1993. С. 119–142.

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. М.: Знание, 1990. – 64 с.

Правда о ГУЛАГе: свидетельствуют очевидцы / сост. А.М. Меситов, Л.А. Москалева. Тула: Приокское книжное издательство, 1990. – 286 с.

Пришвин М.М. Дневники. 1936–1937. Книга девятая. СПб.: ООО «Издательство “Росток”», 2010. – 992 с.

Пронин В.П., Ищенко С.Г. Сталин не помышлял сдавать Москву. [Интервью] // Военно-исторический журнал, 1991. № 10. С. 35–41.

Рассказы котовцев. Вальдман Григорий Абрамович // История 45-й Волынской Краснознаменной стрелковой дивизии. Боевой период. Т. 1. Киев: Издание политотдела 45-й дивизии. 1929. С. 228–230.

Рассказы строителей метро. История метро Москвы / под ред. А. Косарева, Е. Резниченко, К. Старостина, Г. Цыпина, И. Шелюбского. М.: Издательство «История фабрик и заводов», 1935. – 508 с.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. II. Февраль 1956 – начало 80-х годов / сост. Артизов А.Н., Сигачев Ю.В., Хлопов В.Г., Шевчук И.Н. М.: МФД, 2003. – 960 с.

Ромм М.И. Как в кино. Устные рассказы / сост. Я.И. Гройсман. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2003. – 256 с.

Рубцов Ю.В. Мехлис. Тень вождя. М.: Вече, 2011. – 384 с.

Семичастный В.Е. Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002. – 460 с.

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939: документы и материалы. 1935–1939 В 4 т. Т. 4 / под ред. А. Береловича, С. Красильникова, Ю. Мошкова и др. М.: РОССПЭН, 2012. – 983 с.

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. / сост. А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, О.В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 1999. – 519 с.

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.) / публ. подгот. Н. Зелов, С. Вакунов, Н. Тесемникова // Неизвестная Россия. XX век: архивы, письма, мемуары. М.: Историческое наследие, 1993. Вып. 4. С. 140–228.

Справочник по административно-территориальному делению Московской области 1929–2004 гг. / составители Г.Е. Кирюшин, Е.А. Кошелева, И.В. Рыжова, Т.А. Варгина, В.М. Осин, к. и. н. С.В. Чирков. М.: Кучково поле, 2011. – 896 с.

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева и др. М.: РОССПЭН, 2001. – 798 с.

Сталинское Политбюро в 30-е годы: сборник документов / сост. О.В. Хлевнюк, А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая. М.: АИРО-ХХ, 1995. – 340 с.

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). 1923–1938 гг.: 1928–1938 гг. В 3 т. Т. 3 / под ред. Л.П. Кошелевой, Л.А. Роговой, О.В. Хлевнюка. М.: РОССПЭН, 2007. – 816 с.

Таубман У. Хрущев / пер. с англ. Н.Л. Холмогоровой. М.: Молодая гвардия, 2005. – 850 с.

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: документы и материалы. 1937–1939. 1937. В 5 т. Т. 5. Кн. 1 / под ред. В. Данилова, Р. Маннинг. М.: РОССПЭН, 2004. – 648 с.

Трактористы-двухтысячники. Опыт работы лучших стахановских тракторных бригад Московской области / под ред. Т.Р. Ворошилова. М.: Московский рабочий, 1937. – 224 с.

Трояновский О.А. Через годы и расстояния. История одной семьи. М.: Вагриус, 1997. – 384 с.

Фельдман [Л.А.] Прием в партию и задачи парторганизации // Московский университет. 25.01.1938. С. 2. URL: http://www.oldgazette.ru/muniver/25011938/index1.html (дата обращения: 03.04.2018).

Филиппов С.Г. Территориальные руководители ВКП(б) в 1934–1939 гг.: справочник / под общ. ред. А.Б. Рогинского. М.: РОССПЭН, 2016. – 679 с.

Хвостенко Т.В. Вечера на Масловке близ «Динамо». Т. II. За фасадом пролетарского искусства. М.: Олимпия Пресс, 2003. – 344 с.

Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М.: Республика, 1992. – 270 с.

Хлевнюк О.В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН; Фонд первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2010. – 479 с.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания в 4-х книгах). М.: Информационно-издательская компания «Московские новости». Кн. 1. 1999. -848 с.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания в 4-х книгах). М.: Информационно-издательская компания «Московские новости». Кн. 2. 1999. -848 с.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания в 4-х книгах). М.: Информационно-издательская компания «Московские новости». Кн. 3. 1999. -704 с.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания в 4-х книгах). М.: Информационно-издательская компания «Московские новости». Кн. 4. 1999. -728 с.

Хрущев Н.С. Речи на собраниях избирателей Москвы. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1937. – 24 с.

Хрущев Н.С. Строить прочно, быстро, красиво и дешево. Речь на совещании по вопросам строительства в ЦК ВКП(б) 14 декабря 1935 года. М.: Московский рабочий, 1935. – 30 с.

Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы: Книга об отце. М.: Время, 2003. – 672 с.

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. Каталог историко-документальной выставки / вступ. ст. А.Н. Артизова, А.К. Сорокина. М.: РОССПЭН, 2015. – 263 с.

Хрущевские времена. Непринужденные беседы с политическими деятелями «великого десятилетия». Беседа с Егорычевым Н.Г. 19 сентября 1990 г. // Неизвестная Россия. XX век. Кн. 1. М.: Историческое наследие, 1992. С. 290–304.

Центральный комитет КПСС, ВКП(б), РКП(б), РСДРП(б): Историкобиографический справочник / сост. Горячев Ю.В. М.: Издательский дом «Парад», 2005. – 496 с.

Чуев Ф.И. Солдаты империи: Беседы. Воспоминания. Документы. М.: Ковчег, 1998. – 559 с.

Чуев Ф.И. Сто сорок бесед с Молотовым: из дневника Ф. Чуева / послесл. С. Кулешова. М.: ТЕРРА, 1991. – 623 с.

Чуев Ф.И. Так говорил Каганович: исповедь сталинского апостола. М.: Российское товарищество «Отечество» (Товарищество Станислава Гагарина), 1992. – 208 с.

Шагинян М.С. Дневник депутата Моссовета. М.: Советский писатель, 1936. -168 с.

Шатуновская О.Г. Об ушедшем веке. Рассказывает Ольга Шатуновская / сост. Д. Кутьина, А. Бройдо, А. Кутьин. La Jolla (Calif). 2001. – 470 с.

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001. – 400 с.

Шлегель К. Террор и мечта. Москва 1937 / пер. с нем. В.А. Брун-Цехового. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011. – 742 с.

Шрейдер М.П. НКВД изнутри: записки чекиста. М.: Возвращение, 1995. -256 с.

Яковлев А.С. Цель жизни. Записки авиаконструктора. Изд. 3-е, доп. М.: Политиздат, 1972. – 607 с.

Иллюстрации

Е. Коган (секретарь МГК)

Н. Хрущев (первый секретарь МГК)

Н. Булганин (председатель Моссовета)

М. Кульков (секретарь Пролетарского РК)

Я. Сойфер (секретарь Ленинского РК)

Н. Марголин (секретарь Сталинского РК)

А. Волков (секретарь Кировского РК )

Н. Андреасян (секретарь Октябрьского РК)

А. Бадаев (председатель МСПО)

Состав бюро МГК ВКП(б) накануне перехода Л.М. Кагановича в НКПС.

1935 г. Из книги: Москва. М.: Рабочая Москва, 1935

М. Севастьянов

Д. Карпов

Ф. Воропаев (нач. политотд. М.-Б.-Б. ж.д.)

С. Корытный (секретарь Дзержинского РК)

К. Старостин (секретарь Сокольнического РК)

К. Бухарин

В. Симочкин (секретарь Кр. – Пресненского РК)

А. Дризул (секретарь Фрунзенского РК)

Д. Коротченков (секретарь Бауманского РК)

Состав бюро МГК ВКП(б) накануне перехода Л.М. Кагановича в НКПС. 1935 г.

Из книги: Москва. М.: Рабочая Москва, 1935 [ЮоСК. оЛ.)

Н.С. Хрущев (секретарь МК и МГК)

Л.М. Каганович (первый секретарь МК)

М.Е. Михайлов (секретарь МК)

Н.А. Филатов (пред. Облисполкома)

Е.С. Коган (секретарь МГК)

Н.А. Булганин (пред. Моссовета)

С. Реденс (уполн. НКВД по Моск. обл.)

Г. Векличев (нач. ПУОКР)

Состав бюро МК ВКП(б) накануне перехода Л.М. Кагановича в НКПС. 1935 г.

Из книги: Москва. М.: Рабочая Москва, 1935

А. Калыгина (секр. Калинск. горкома)

А. Седельников (секр. Тульск. горкома)

Р. Давидсон

Кандидаты в члены бюро МК

М. Постоловский (секр. Подмосковн. бюро МК)

Д. Лукьянов (секр. МК ВЛКСМ)

Т. Ворошилов (МОЗУ)

Л. Ковалев (ред. «Рабочей Москвы»)

Г. Маленков

В. Доненко

Состав бюро МК ВКП(б) накануне перехода Л.М. Кагановича в НКПС. 1935 г.

Из книги: Москва. М.: Рабочая Москва, 1935

Препроводительное письмо П.Н. Поспелова Н.И. Ежову к заявлениям, подтверждающим «попытки дискредитировать тов. Хрущева».

8 апреля 1935 г. РГАСПИ

Выступление Н.С. Хрущева на приеме партийных работников, окончивших курсы марксизма-ленинизма МК ВКП(б). В президиуме также находятся Н.В. Марголин (слева) и Д.М. Крымский (справа). 1935 г. РГАСПИ

Н.С. Хрущев на слете стахановцев Пролетарского района. В первом ряду также находятся С.Н. Тарасов (крайний слева) и П.Ф. Степанов (второй справа). 1935 г. РГАСПИ

Выступление Н.С. Хрущева на собрании женщин-шоферов совместно со стахановцами автобаз по поводу женского автопробега. 1936 г. РГАСПИ

Президиум торжественного собрания, посвященного 5-летию реконструкции автомобильного завода. В первом ряду (слева направо): С.З. Корытный, М.М. Кульков, Н.С. Хрущев, И.А. Лихачев. 1936 г. РГАСПИ

Н.С. Хрущев и М.М. Кульков в президиуме траурного заседания, посвященного 10-летию со дня смерти Ф.Э. Дзержинского. 1936 г. РГАСПИ

Президиум торжественного собрания стахановцев пищевой промышленности, награжденных орденами в Зеленом театре ЦПКО им. Горького. Слева направо: С.З. Корытный, А.И. Микоян, Н.С. Хрущев, М.М. Кульков. 1936 г. РГАСПИ

Н.С. Хрущев и В.Я. Чубарь среди пионеров г. Москвы. 1936 г. РГАСПИ

Фрагмент письма В.И. Шебалдина секретарю ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу о подробностях встречи с Н.С. Хрущевым. 18 апреля 1936 г. РГАСПИ

Резолюция Л.М. Кагановича для Н.С. Хрущева, оставленная на письме А.Я. Дризула.

1 октября 1936 г. РГАСПИ

Г.А. Вальдман. 1936 г. РГАСПИ

Отчетная карточка на партбилет В.Я. Фурера. 25 мая 1936 г. РГАСПИ

Фрагмент предсмертного письма В.Я. Фурера с упоминанием Н.С. Хрущева. Не позднее 16 сентября 1936 г. РГАСПИ

Резолюция наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова на сопроводительной записке Н.С. Хрущева о самоубийстве В.Я. Фурера. Не ранее 16 сентября 1936 г. РГВА

Из протокола допроса А.К. Лохмачева с характеристикой Н.С. Хрущева как участника троцкистской оппозиции. 4 апреля 1937 г. РГАСПИ

Заявление арестованного К.В. Моисеенко о фактах оппозиционных проявлений Н.С. Хрущева в 1923–1924 гг. 29 июля 1937 г. РГАСПИ

Н.С. Хрущев среди избирателей. 1937 г. РГАСПИ

Почтовая карточка, отправленная избирателю Краснопресненского избирательного округа, с призывом голосовать за Н.С. Хрущева и Н.А. Булганина. 2-я половина 1937 г. Частное собрание

Примечания

1

Здесь и далее информация о проекте «Имя России» дается по материалам сайта «Имя России. Исторический выбор 2008». URL: http: // www.nameofrussia.ru/ (дата обращения: 03.04.2018).

2

См.: 100 человек, которые изменили ход истории. Хрущев Никита Сергеевич // Де Агостини. 2009. № 60. В 2010 г. брошюру переиздали, указав в аннотации автора текста – А. Журавель (Наша история. 100 великих имен. Никита Хрущев // Де Агостини. 2010. № 11).

3

Интересный эксперимент был проделан радиостанцией «Эхо Москвы», которая в 2009–2010 гг. подготовила цикл передач «Дорогой наш Никита Сергеевич». Диапазон участников оказался довольно широким и разнородным: от людей, близко знавших Никиту Сергеевича (родственники, сотрудники), до современных публицистов, политиков, общественных деятелей. По итогам цикла журналистом радиостанции некоторое время спустя была выпущена книга (см.: Дымарский В.Н. Времена Хрущева. В людях, фактах и мифах. М.: АСТ; Астрель; Полиграфиздат, 2011).

4

На общем фоне телевизионной документалистики выделяется четырехсерийный фильм 2012 г. «Никита Хрущев. Голос из прошлого» режиссера А.Б. Чащихина-Тоидзе. Именно здесь массовая аудитория впервые услышала фрагменты аудиозаписей воспоминаний Н.С. Хрущева.

5

См., напр.: В борьбе за социализм. Москва и Московская область за 20 лет. М.: Московский рабочий, 1937; Москва социалистическая / под ред. И.А. Гракина, В.П. Пронина, Т.А. Селиванова. М.: Московский рабочий, 1940.

6

Брошюра 1959 г. (см.: Хрущев Н.С. Доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС «О культе личности и его последствиях». М.: Госполитиздат, 1959), по внешнему виду ничем не отличающаяся от типовых изданий с выступлениями партийных и государственных деятелей СССР, на самом деле была выпущена за рубежом русской политической организацией – Народно-трудовым союзом (см.: Хрущев о Сталине / сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, 1988. С. 11).

7

См.: О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева XX съезду КПСС 25 февраля 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 128–170.

8

История Москвы. Период построения социализма (1917 – июнь 1941 г.). М.: Издательство Академии наук СССР, 1959. Т. 6. Кн. 2.

9

Логинов А.П. Создание нового Подмосковного угольного бассейна в годы довоенных пятилеток // Исторические записки. 1955. № 51; Дягилев Д. Московская партийная организация накануне Великой Отечественной войны // Партия в борьбе за упрочение и развитие социалистического общества. Усиление обороны страны (1937 год – июнь 1941 года): Сб. статей / сост. С. Левитин. М.: Московский рабочий, 1962.

10

Дягилев Д. Московская партийная организация накануне Великой Отечественной войны. С. 81.

11

Очерки истории Московской организации КПСС. 1883–1965. М.: Московский рабочий, 1966; Московская городская и Московская областная организация КПСС в цифрах. М.: Московский рабочий, 1972; Очерки истории Московской организации ВЛКСМ. М.: Московский рабочий, 1976; Москва: годы обновления и реконструкции. Борьба московской городской партийной организации за осуществление планов развития столицы и превращение ее в образцовый коммунистический город. М.: Московский рабочий, 1977.

12

Владимирский С.А. Усиление идейно-воспитательной деятельности КПСС среди трудящихся в годы двух первых пятилеток (по материалам Московской городской и областной партийных организаций): автореферат дис. канд. истор. наук. М., 1967.

13

Вьюнов И.А. Деятельность Московской городской партийной организации по повышению политической сознательности и творческого отношения к труду у рабочих промышленности в годы второй пятилетки (1933–1937 гг.): автореферат дис. канд. истор. наук. М., 1982.

14

Волкова Р.В. Деятельность Московской партийной организации по становлению и развитию станкоинструментальной промышленности в годы первых пятилеток (1928–1937 гг.): автореферат дис. канд. истор. наук. М., 1976.

15

Пономарев А.Н. Деятельность Московской партийной организации по осуществлению курса ВКП(б) на техническое перевооружение промышленности, 19291937 гг.: автореферат дис. д-ра. истор. наук. М., 1982.

16

См., напр.: Duranty Walter. Stalin & Co. The Politburo – the Men who run Russia. London: Seeker And Warburg, 1949. P. 154–159.

17

Alexandrov Victor. Khrushchev of the Ukraine. London: Victor Gollanez LTD, 1957. P. 61–74.

18

The Crimes of Khrushchev. Part 1–7: Washington, 1959–1960.

19

Ibid. Part 1. Consultation with Mr. Eugene Lyons. September 4, 1959. Washington, 1959. P. 7. Заседания комиссии начались за несколько дней до визита Н.С. Хрущева в США (15–27 сентября 1959 г.).

20

Paloczi-Horvath George. Khrushchev: The making of a dictator. Boston, Toronto: Little, Brown and Company, 1960.

21

Pistrak Lazar. The Grand tactician: Khrushchev’s Rise to Power. New York: Frederick A. Praeger Publisher, 1961.

22

Kellen Konrad. Khrushchev: A Political Portrait. New York: Frederick A. Praeger Publisher, 1961.

23

Mc. Neal Robert H. The bolshevik tradition. Lenin – Stalin – Khrushchev. New York: Prentice-Hall, Inc., 1963.

24

Ibid. P. 141.

25

Pineau Christian. Nikita Sergueevitch Khrouchtchev. Paris: Perrin, 1965.

26

См., напр.: Crankshaw Edward. Khrushchev: A Biography. New York: Viking, 1966; Frankland Mark. Khrushchev. New York: Stein & Day, 1967.

27

Tompson William J. Khrushchev: A Political Life. New York: St. Martin’s Griffin, 1997.

28

Colton Timothy J. Moscow. Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, Massachusetts; London, England: The Belknap Press Of Harvard University Press, 1995.

29

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев – первый секретарь МК // Политическое образование. 1989. № 13.

30

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. М.: Знание, 1990.

31

Медведев Р.А. Н.С. Хрущев: политическая биография. М.: Книга, 1990.

32

Медведев Р.А. Они окружали Сталина. М.: Политиздат, 1990.

33

Пономарев А.Н. Никита Хрущев: начало карьеры (Документальный очерк) // Неизвестная Россия: XX век. М.: Историческое наследие. 1993. Т. 3; Он же. Что было до оттепели и кукурузы: К биографии Н.С. Хрущева // Родина. 1994. № 10; Он же. Н.С. Хрущев и репрессии 30-х годов // Россия XXI. 1996. № 1/2.

34

Анфилов В.А. Н.С. Хрущев: «Сам я не слышал, но мне говорили» // Военноисторический журнал. 1994. № 4.

35

Н.С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н.С. Хрущева. 18 апреля 1994 года. Горбачев-фонд. М.: РГГУ, 1994.

36

Волкогонов Д.А. Семь вождей. В 2 кн. М.: АО «Издательство “Новости”», 1995. Книга была переиздана издательством в 1996 г. и в 1998 г. – совместно с АСТ.

37

Там же. Кн. 1. С. 340–341, 374.

38

Шевелев В.Н. Н.С. Хрущев. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999.

39

Таубман Уильям. Хрущев. М.: Молодая гвардия, 2005. Перевод осуществлен по первому изданию биографии на английском языке (William Taubman. Khruschev: The Мап and His Ега. New York; London, W.W. Norton & Company, 2003). В 2008 г. книга переиздана на русском языке тем же издательством.

40

Емельянов Ю.В. Хрущев. От пастуха до секретаря ЦК. М.: Вече, 2005. В 2012 г. книга переиздана тем же издательством.

41

Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы: книга об отце. М.: Время, 2000 (переиздана в 2003 г. тем же издательством); Он же. Реформатор. М.: Время, 2010 (переиздана издательством «Вече» в 2016 г.).

42

Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М.: Республика, 1992; Он же. Политбюро: Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996; Он же. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН; Фонд первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2010.

43

Куренков Г.А. От конспирации к секретности. Защита партийно-государственной тайны в РКП(б) – ВКП(б). 1918–1941 гг. М.: АИРО-XXI, 2015.

44

Хаустов В.Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. М.: РОССПЭН; Фонд первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2009.

45

Мозохин О.Б. Право на репрессии: Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953). Жуковский; М.: Кучково поле, 2006. В 2011 г. тем же издательством издан расширенный и дополненный вариант монографии.

46

Ватлин А.Ю. Террор районного масштаба: «Массовые операции» НКВД в Кунцевском районе Московской области 1937–1938 гг. М.: РОССПЭН, 2004; Он же. «Ну и нечисть». Немецкая операция НКВД в Москве и Московской области 1936–1941 гг. М.: РОССПЭН, 2012.

47

Аксютин Ю.В. 1937 год: 9-я версия. // Задавая вопросы прошлому. М.: ПРОБЕЛ-2000. Информационно-аналитический центр «Гуманитарий», 2006; Он же. Советская региональная номенклатура в период «большой чистки». (По материалам 5-й Московской областной конференции ВКП(б) 6-11 июня 1937 г.) // История и культура Подмосковья: проблемы изучения и преподавания. Сборник материалов 3-й областной научно-практической конференции. Коломна, 2007.

48

Павлюков А.Е. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007; Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М.: РОССПЭН; Фонд первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2009.

49

Рубцов Ю.В. Мехлис. Тень вождя. М.: Вече, 2011.

50

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы. Деревня. М.: РОССПЭН, 2001; Она же. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы. Город. М.: РОССПЭН, 2001 (в 2008 г. обе книги переизданы тем же издательством в серии «История сталинизма»); Голдман Венди З. Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий / пер. с англ. Л.Е. Сидиковой. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2010. Истер М. Дж. Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России / пер. с англ. Т.Н. Саранцевой. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2010; Штудер Б., Унфрид Б. Сталинские партийные кадры. Практика идентификации и дискурсы в Советском Союзе 1930-х гг. / пер. с нем. И.А. Золотарева. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011.

51

Шлегель К. Террор и мечта. Москва 1937 / пер. с нем. В.А. Брун-Цехового. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011; Нойтатц Дитмар. Московское метро: От первых планов до великой стройки сталинизма (1897–1935) / пер. с нем. Ю.А. Петрова. М.: Новое издательство, 2006 (в 2013 г. книга переиздана издательством РОССПЭН в серии «История сталинизма»).

52

Гарнюк С.Д. Московская власть: советские органы управления. Март 1917 – октябрь 1993: справочник. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2011; Он же. Московская власть: городская организация КПСС и ее органы. Март 1917 – ноябрь 1991. Справочник. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2012.

53

Справочник по административно-территориальному делению Московской области 1929–2004 гг. М.: Кучково поле, 2011.

54

Москва в новых районах. 1936: справочник. М.: Московская городская плановая комиссия, Московское городское управление народнохозяйственного учета, 1937.

55

Центральный комитет КПСС, ВКП(б), РКП(б), РСДРП(б): историко-биографический справочник / сост. Ю.В. Горячев. М.: Издательский дом «Парад», 2005.

56

Филиппов С.Г. Территориальные руководители ВКП(б) в 1934–1939 гг.: справочник / под общ. ред. А.Б. Рогинского. М.: РОССПЭН, 2016.

57

Петров Н.В., Скоркин К.В. Кто руководил НКВД, 1934–1941: справочник / под ред. Н.Г. Охотина и А.Б. Рогинского. М.: Звенья; 1999; Петров Н.В. Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954: справочник. М.: Общество «Мемориал»; Звенья, 2010.

58

Большая советская энциклопедия. 2-е изд. М.: 1949–1958. Т. 1–51.

59

Сталинские расстрельные списки [Электронный ресурс] / сост. Мельчин С.А., Степанов А.С., Якушев В.Н., Крахотин В.А., Охотин Н.Г., Петров Н.В., Рачинский Я.З., Рогинский А.Б.; Архив Президента РФ, Международное общество «Мемориал». Электрон. дан. М.: Звенья, 2002. 1 электрон. опт. диск (CD-ROM).

60

Жертвы политического террора в СССР. [Электронный ресурс] Диск 1. База данных о жертвах политического террора в СССР – более 1 340 000 имен. Изд. 3-е, перераб. и доп. / Международное общество «Мемориал», Комиссия при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий, Музей и общественный центр им. А.Д. Сахарова, Региональная общественная организация «Открытая Россия». Электрон. дан. М.: Звенья, 2004. 1 электрон. опт. диск (CD-ROM).

61

См.: Хрущев Н.С. Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства: в 8 т. М.: Госполитиздат, 1962–1964.

62

Здесь и далее сведения о работе и подготовке к печати воспоминаний Н.С. Хрущева, кроме особо оговоренных случаев, даются по: Хрущев С.Н. К истории создания и публикации воспоминаний Н.С. Хрущева (1967–1990 гг.) // Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть: воспоминания в 4 кн. Кн. 2. М.: Московские новости, 1999. С. 627–724.

63

Khrushchev Nikita S. Khrushchev Remembers // trans. and ed. Strobe Talbott. Boston: Little, Brown. 1970. Новым этапом для всех зарубежных вариантов публикаций мемуаров Хрущева можно считать оцифровку в 2000–2002 гг. университетом Брауна (США) 39 бобин магнитофонной пленки с записью воспоминаний. По итогам проделанной работы университетом был выпущен DVD-диск общей продолжительностью более 200 часов. (Подробнее о проекте и ходе работ по оцифровке см.: Линден И., Вилкинсон А. Устная история и ее сохранение в электронном виде для библиотек. Проект Университета Брауна по сохранению устных мемуаров Никиты Хрущева за 1966–1971 гг. URL: http://gpntb.ru/win/inter-events/crimea2004/131.pdf) (дата обращения: 03.04.2018).

64

Хрущев вспоминает. М.: Прогресс, 1971.

65

Хрущев Н.С. Воспоминания. Избранные отрывки / сост. В. Чалидзе. New York: Chalidze, 1979.

66

Н.С. Хрущев вспоминает // Огонек. 1988. № 40–43; 1989. № 27–37; 1990. № 5–9, 22–26; 1991. № 16.

67

Мемуары Н.С. Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 2-12; 1991. № 1-12; 1992. № 1–2; 1993. № 2, 6-10; 1994. № 1-12.

68

Хрущев Н.С. Воспоминания. М.: Вагриус, 1997.

69

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть: воспоминания в 4 кн. М.: Московские новости, 1999.

70

Например, Хрущев, вспоминая о приеме партийной организации Промакадемии Сталиным, упоминает ректора академии, А.З. Каменского (Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 54), но в именном комментарии дается биографическая справка на Г.Н. Каминского (Там же. С. 66).

71

В 2016 г. воспоминания были переизданы издательством «Вече» с частью научно-справочного аппарата и документальных приложений (см.: Хрущев Н.С. Воспоминания. Кн. 1, 2. М.: Вече, 2016).

72

Искендеров А.А. Мемуары Н.С. Хрущева как исторический источник // Вопросы истории. 1995. № 5–6. С. 96.

73

Анфилов В.А. Н.С. Хрущев: «Сам я не слышал». С. 91.

74

Журавлев В.В. Н.С. Хрущев: самоидентификация лидера как политического актора // Кто и куда стремится вести Россию?.. Акторы макро-, мезо– и микроуровней современного трансформационного процесса / под общ. ред. Т.И. Заславской. М.: МВШСЭН, 2001. С. 70–71.

75

Каганович Л.М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М.: Вагриус, 1996. В 2003 г. книга переиздана тем же издательством.

76

Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999. В 2014 г. книга переиздана издательством «Центрполиграф».

77

Здесь и далее сведения о работе и подготовке к печати воспоминаний Л.М. Кагановича даются по предисловиям, написанным издательством и М.Л. Каганович (Каганович Л.М. Памятные записки. С. 5–10).

78

Как мы строили метро. История метро имени Л.М. Кагановича: Сборник воспоминаний. М.: Издательство «История фабрик и заводов», 1935; Рассказы строителей метро. История метро Москвы: Сборник воспоминаний. М.: Издательство «История фабрик и заводов», 1935.

79

Зверев А.Г. Записки министра. М.: Политиздат, 1973; Иметь силу помнить: рассказы тех, кто прошел ад репрессий / сост. Л.М. Гурвич. М.: Московский рабочий, 1991; Кольман А. Мы не должны были так жить! М.: Человек, 2011; Незабываемые 30-е: Воспоминания ветеранов партии – москвичей / сост. Н.Б. Ивушкин. М.: Московский рабочий, 1986; Пронин В.П., Ищенко С.Г. Сталин не помышлял сдавать Москву. [Интервью] // Военно-исторический журнал. 1991. № 10; Шатуновская О.Г. Об ушедшем веке. Рассказывает Ольга Шатуновская / сост. Д. Кутьина, А. Бройдо, А. Кутьин. La Jolla (Calif.), 2001; Шепилов Д.Т. Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001.

80

Аросева О.А. Прожившая дважды. [Дневники А.Я. Аросева.] М.: АСТ, 2014; Дневник Елены Булгаковой / Гос. б-ка СССР им. В.И. Ленина / сост., текстол. подгот. и коммент. В. Лосева и Л. Яновской, вступ. ст. Л. Яновской. М.: Книжная палата, 1990; Дневник Нины Костериной. М.: Детская литература, 1964; Ийеш Дюла. Россия. 1934. М.: Издательский дом «Хроникер», 2004; «Всего я и теперь не понимаю». Из дневников А.К. Гладкова. 1937 г. / коммент. С. Шумихина // Наше наследие. 2013. № 107; Пришвин М.М. Дневники. 1936–1937. Книга девятая. СПб.: ООО «Издательство “Росток”», 2010; Соловьев А.Г. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.) / публ. под-гот. Н. Зелов, С. Вакунов, Н. Тесемникова // Неизвестная Россия. XX век: архивы, письма, мемуары. М.: Историческое наследие, 1993. Вып. 4.

81

Два взгляда из-за рубежа: Андре Жид. Возвращение из СССР. Лион Фейхтвангер. Москва 1937 / перевод А.Ф. Лапченко, предисл. А.У. Плутник, послесл. Н.Я. Эйдельман. М.: Политиздат, 1990; Пирожкова А.Н. Я пытаюсь восстановить черты: О Бабеле – и не только о нем. Воспоминания / сост., вступ. ст. и примеч. А. Малаева-Бабеля. М.: АСТ, 2013; Шрейдер М.П. НКВД изнутри: записки чекиста. М.: Возвращение, 1995; Яковлев А.С. Цель жизни. (Записки авиаконструктора). Изд. 3-е, доп. М.: Политиздат, 1972.

82

Чуев Ф.И. Сто сорок бесед с Молотовым: из дневника Ф. Чуева / послесл. С. Кулешова. М.: ТЕРРА, 1991; Он же. Так говорил Каганович: Исповедь сталинского апостола. М.: Российское товарищество «Отечество» (Товарищество Станислава Гагарина). 1992; Он же. Солдаты империи: Беседы. Воспоминания. Документы. М.: Ковчег, 1998.

83

Куманев Г.А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005.

84

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 26 января -10 февраля 1934 г. Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934; IV Московская областная и III городская конференции ВКП(б), 16–24 января 1934 г.: стенографический отчет. М.: Московский рабочий, 1934; Первое Всесоюзное совещание рабочих и работниц-стахановцев. 14–17 ноября 1935 г.: стенографический отчет. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1935; Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: документы и материалы / сост. В.Н. Колодежный, Л.Н. Доброхотов. М.: РОССПЭН, 2017; Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) // Вопросы истории. 1992. № 2-12; 1993. № 2, 5-10; 1994. № 1–2, 6, 8, 10, 12; 1995. № 1-12; Доклад Н.С. Хрущева о культе личности Сталина на ХХ съезде КПСС: документы. М.: РОССПЭН, 2002; Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. Н. Ковалева, А. Коротков, С. Мельчин, Ю. Сигачев, А. Степанов. М.: МФД, 1998.

85

Хрущев Н.С. Возьмемся по-большевистски за дело строительства домов. Речь от 20 августа 1933. М., 1933; Он же. Итоги июньского пленума ЦК ВКП(б) и задачи московской партийной организации. Доклад на собрании московского партийного актива 10 июня 1935 года. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1935; Он же. Речь на первом Всесоюзном совещании рабочих и работниц-стахановцев 18 ноября 1935 г. Якутгосиздат, 1935; Он же. Строить прочно, быстро, красиво и дешево. Речь на совещании по вопросам строительства в ЦК ВКП(б) 14-го декабря 1935 года. М.: Московский рабочий, 1935; Он же. Сталинская конституция и партия. Речь на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 1 декабря 1936 г. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1936; Он же. Итоги декабрьского пленума ЦК ВКП(б) и задачи московских большевиков. Дог. та. д на собрании актива Московской организации ВКП(б), 30 декабря 1935 г. М.: Партиздат, 1936; Он же. Речи на собраниях избирателей Москвы. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1937.

86

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК: в 3 ч. Ч. III. 1930–1954. М.: Политиздат, 1954; Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: в 5 т. Т. 2. 1929–1940 гг. М.: Политиздат, 1967.

87

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени: документы из личного фонда Н.С. Хрущева: в 2 т. М.: МФД, 2009.

88

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. Каталог историко-документальной выставки / вступ. ст. А.Н. Артизова, А.К. Сорокина. М.: РОССПЭН, 2015.

89

Сталинское Политбюро в 30-е годы: сборник документов / сост. О.В. Хлевнюк, А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая. М.: АИРО-ХХ, 1995.

90

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Из личного архива: сборник документов / сост., предисловие, коммент. Ю.Г. Мурина. Берлин, Чикаго, Токио, Москва: Родина. Библиотека журнала «Источник», 1993; Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. / сост. А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, О.В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 1999; Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг.: сборник документов / сост. Л. Кошелева, В. Лельчук, В. Наумов, О. Наумов, Л. Роговая, О. Хлевнюк. М.: Россия молодая, 1995; Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. М.: РОССПЭН, 2001.

91

Кремлевский кинотеатр. 1928–1953: документы / сост. К.М. Андерсон, Л.В. Максименков, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая. М.: РОССПЭН, 2005.

92

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). 1923–1938 гг.: в 3 т. Т. 3. 1928–1938 гг. / под ред. Л.П. Кошелевой, Л.А. Роговой, О.В. Хлевнюка. М.: РОССПЭН, 2007.

93

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Повестки дня заседаний. 1919–1952: Каталог: в 3 т. Т. II. 1930–1939. М.: РОССПЭН, 2001.

94

Посетители кремлевского кабинета И.В. Сталина. Журналы (тетради) записи лиц, принятых первым генсеком. 1924–1953 гг. // Исторический архив. 1994. № 6. 1995. № 2–4.

95

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953 гг.): справочник / науч. ред. А.А. Чернобаев. М.: Новый хронограф, 2008.

96

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936 / сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М.: МФД, 2003; Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938 / сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М.: МФД, 2004.

97

Застольные речи Сталина: документы и материалы / вступ. ст., сост., коммент., приложение д.и.н. В.А. Невежина. М.: АИРО-ХХ; Дмитрий Буланин; СПб., 2003; Невежин В.А. Сталин о войне. Застольные речи 1933–1945 гг. М.: Яуза; Эксмо, 2007.

98

«Краткий курс истории ВКП(б)». Текст и его история: в 2 ч. Ч. 1: История текста «Краткого курса истории ВКП(б)», 1931–1956 / сост. М.В. Зеленов, Д. Бранденбергер. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2014; Политическое руководство Украины. 1938–1989 / сост. В.Ю. Васильев, Р.Ю. Подкур, Ю.И. Шаповал, А. Вайнер. М.: РОССПЭН, 2006; «Моя болезнь, болезнь потерять доверие партии, почти неизлечима». Предсмертное письмо В.Я. Фурера в ЦК и МК ВКП(б). 1936 г. / публ. Н.А. Лысенкова // Исторический архив. 2015. № 6.

99

Московская власть. Выделение Москвы из Московской области и Генеральный план реконструкции столицы. 1928–1940 гг.: документы и материалы. Кн. 1. Выделение Москвы в самостоятельную административно-хозяйственную и партийную единицу / авт. – сост. С.С. Войтиков. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2012; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939: документы и материалы: в 4 т. Т. 4. 1935–1939 / под ред. А. Береловича, С. Красильникова, Ю. Мошкова и др. М.: РОССПЭН, 2012; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: документы и материалы. В 5 т. Т. 5. 1937–1939. Кн. 1. 1937 / под ред. В. Данилова, Р. Маннинг. М.: РОССПЭН, 2004.

100

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Декабрь 1934 г.: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2007; Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г.: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2008; Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г.: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2006.

101

Письма во власть. 1928–1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов, О.В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 2002; «Не дрогнет рука привести в НКВД и дочь, и сына, и внука». Письма старого большевика // Источник. 1996. № 3.

102

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 18–19, 26, 662; Кн. 2. С. 145. В опубликованных списках делегатов с правом решающего и совещательного голосов XIV конференции РКП(б) фамилия Н.С. Хрущева отсутствует. (См.: Четырнадцатая конференция Российской коммунистической партии (большевиков): стенографический отчет. М.; Л.: Госиздат, 1925. С. 324, 331).

103

«Правда» от 9.03.1935. С. 1.

104

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 73.

105

Пронин В.П., Ищенко С.Г. Сталин не помышлял сдавать Москву. [Интервью] // Военно-исторический журнал. 1991. № 10. С. 36.

106

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 564; Чуев Ф.И. Так говорил Каганович. С. 31.

107

Кольман А. Мы не должны были так жить. С. 256.

108

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 268, 347, 364, 367, 369, 550.

109

Трояновский О. Через годы и расстояния. История одной семьи. М.: Вагриус, 1997. С. 207.

110

Егорычев Н.Г., Плешаков Л. Направлен послом. [Интервью] // Огонек. 1989. № 6. С. 7.

111

Чуев Ф.И. Так говорил Каганович. С. 31.

112

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 365.

113

РГВА. Ф. 192. Оп. 2. Д. 43. Л. 35–35 об., 37–37 об.

114

Там же. Л. 34.

115

Там же. Д. 24. Л. 215 об.

116

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 16, 199; Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы. С. 22, 23.

117

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 16. Ср.: Там же. Кн. 4. С. 372.

118

Там же. Кн. 1. С. 73.

119

Там же. С. 93.

120

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. С. 278.

121

Личное дело комиссара запаса Н.С. Хрущева. Аттестация за период с 21 июля 1930 г. по 1 сентября 1930 г. / публ. Добрюха Н. // Российская газета. 08.10.2004. URL: http://www.rg.ru/2004/10/08/hruschev.html (дата обращения: 03.04.2018).

122

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 19.

123

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора. С. 170.

124

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 22.

125

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 92.

126

Таубман У. Хрущев. С. 123.

127

Трактористы-двухтысячники. Опыт работы лучших стахановских тракторных бригад Московской области / под ред. Т.Р. Ворошилова. М.: Московский рабочий, 1937. С. 197.

128

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 258, 262, 265.

129

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора. С. 183, 190.

130

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. С. 61.

131

Там же.

132

Фрагмент интервью Н.Н. Месяцева. URL: http://www.youtube.com/watch2v”-jYXGHOtoIc (дата обращения: 03.04.2018).

133

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 44, 213, 221; Там же. Кн. 1. С. 181; Там же. Кн. 2. С. 149–150; Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 450; Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 48, 53; Там же. Кн. 2. С. 64–65.

134

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 3. С. 251. Ср.: Молотов, Маленков, Каганович. С. 148, 534. Если верить А. Аджубею, в одном из выступлений 1950-х гг. Никита Сергеевич признался, что на этих сборах Ф. Мюнних «влепил Хрущеву трое суток ареста на гауптвахте за нескатанную по правилам шинель» (Аджубей А.И. Те десять лет. М.: Советская Россия, 1989. С. 155).

135

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 4. С. 231; Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 611.

136

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 381.

137

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 25–26.

138

Там же. Кн. 1. С. 58; Кн. 3. 278–279.

139

Там же. Кн. 1. С. 81.

140

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. С. 60–61.

141

Кольман А. Мы не должны были так жить. С. 256.

142

Никита Сергеевич Хрущев: материалы к биографии. С. 290.

143

Трояновский О. Через годы и расстояния. С. 207.

144

Пронин В.П., Ищенко С.Г. Сталин не помышлял сдавать Москву. [Интервью] // Военно-исторический журнал. 1991. № 10. С. 36.

145

Кольман А. Мы не должны были так жить. С. 256.

146

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 363.

147

Там же. С. 367.

148

The Crimes of Khrushchev. Part 1. P. 9.

149

РГВА. Ф. 192. Оп. 2. Д. 38. Л. 727 об., Л. 647.

150

Рассказы строителей метро. С. 115.

151

Личное дело комиссара запаса Н.С. Хрущева. Аттестация за период с 21 июля 1930 г. по 1 сентября 1930 г. / публ. Н. Добрюха // Российская газета. 08.10.2004. URL: http://www.rg.ru/2004/10/08/hruschev.html (дата обращения: 03.04.2018).

152

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 361.

153

Микоян А.И. Так было. С. 597.

154

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 533.

155

Там же. С. 153.

156

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 314.

157

Там же. Т. 2. С. 454–455.

158

Рассказы строителей метро. С. 92.

159

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 428. Л. 10–11.

160

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 35.

161

Там же. С. 49.

162

Там же. С. 292.

163

Там же. С. 44, 659–660.

164

Микоян А.И. Так было. С. 597.

165

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. С. 65.

166

Н.С. Хрущев (1894–1971): материалы научной конференции… С. 190.

167

Трояновский О.А. Через годы и расстояния. С. 206.

168

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 76.

169

Там же. Кн. 3. С. 423.

170

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 255; Ср.: Чуев Ф.И. Солдаты империи. С. 542.

171

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 297.

172

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 227.

173

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 99.

174

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 35.

175

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. С. 223.

176

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 256. Л. 49, 50; Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы. С. 27.

177

Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы. С. 27.

178

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 442.

179

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3017. Л. 16.

180

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 81.

181

Там же. С. 112–113, 194.

182

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 443.

183

Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы. С. 28.

184

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 76.

185

Там же. С. 81.

186

Молотов, Маленков, Каганович. С. 527. Книга С. Чейза вышла в свет в 1925 г., а через год издана в СССР (см: Чейз С. Трагедия расточительства. М.: Гостехиздат, 1926. 142 с.).

187

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 261, 314.

188

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 616.

189

Там же. Кн. 3. С. 278.

190

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 595; Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 53; Куманев Г.А. Говорят сталинские наркомы. С. 113–114.

191

Активно популяризировать этот образ Н.С. Хрущев начал уже на должности первого секретаря ЦК партии. В 1957 г. на одном официальном приеме, в присутствии иностранных гостей, Никита Сергеевич пересказал содержимое рассказа Винниченко, заключив: «Так вот, маленький Пиня – это я». Неожиданное признание лидера советского государства привлекло внимание аналитиков ЦРУ (см.: Таубман У. Хрущев. С. 15–16, 701) и получило широкую известность за рубежом. В одной из книг про Хрущева тех лет «Пиня» даже фигурировал в заголовке раздела – «Pinya at the Summit» (см: Kellen Konrad. Khrushchev. P. 149).

192

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 442.

193

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 219.

194

Там же. С. 83.

195

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 614. Л. 74.

196

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 3. 1928–1938 гг. С. 693.

197

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 425. Л. 136–137.

198

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 34, 54; Там же. Кн. 3. С. 533; Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 589.

199

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 38.

200

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 646.

201

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 765. Л. 107.

202

Там же. Д. 767. Л. 14.

203

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 85; Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 115, 187.

204

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 421. Л. 23.

205

Там же. Д. 420. Л. 42.

206

Там же. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3013. Л. 48; Там же. Д. 3014. Л. 49; Там же. Д. 3016. Л. 73; Там же. Д. 3018. Л. 46; Там же. Д. 3072. Л. 5, 9, 41.

207

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 115; Там же. С. 187.

208

Там же. С. 57.

209

Там же. С. 113.

210

Там же. С. 187; Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 614. Имеется в виду песня «Москва майская» («Красная Москва») на музыку братьев Дм. Я. и Дан. Я. Покрассов и стихи В.И. Лебедева-Кумача, написанная в 1937 г.

211

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 115.

212

Там же. С. 171.

213

Там же. С. 187.

214

Там же. С. 48, 49.

215

Там же. С. 194.

216

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 140. Л. 38–39.

217

Там же. Д. 169. Л. 44–45.

218

Материалы февральско-мартовского пленума // Вопросы истории. 1995. № 8. С. 19.

219

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 136. Л. 98.

220

Там же. Д. 421. Л. 105.

221

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3021. Л. 44; Там же. Д. 3023. Л. 124.

222

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 262.

223

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 423. Лозунг Л.М. Кагановича «Чтобы нигде не капало» в той или иной вариации довольно часто упоминается в книгах, посвященных строительству метрополитена и вышедших ко дню его открытия. (Как мы строили метро. С. 96, 234, 331, 368, 583, 598, 687; Рассказы строителей метро. С. 37, 140, 293, 334, 408). Воспоминания секретаря парткома одной из шахт были даже опубликованы под заголовком «Чтобы не капало!» (Рассказы строителей метро. С. 243–250).

224

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 419. Л. 3–3 об., 4.

225

Там же. Д. 416. Л. 49–50.

226

Там же. Д. 418. Л. 76, 77.

227

Там же. Л. 77.

228

Там же. Д. 428. Л. 29.

229

Сталин и Каганович. С. 283.

230

Там же. С. 365–366.

231

Подсчитано по: Гарнюк С.Д. Московская власть: городская организация КПСС. С. 129, 130, 141, 150, 162, 191, 194.

232

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 121.

233

Там же. Л. 122.

234

Там же. Д. 428. Л. 121–121 об.

235

Там же. Д. 256. Л. 48.

236

Как мы строили метро. С. 607.

237

Рассказы строителей метро. С. 49.

238

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 207. Л. 21.

239

Советское руководство. Переписка. С. 296–297.

240

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 256. Л. 47.

241

Там же. Д. 176. Л. 32.

242

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 132.

243

Там же. С. 34, 48, 74; Там же. Кн. 3. С. 533.

244

Там же. Кн. 1. С. 38, 74, 111.

245

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Повестка для заседаний. Т. II. 1930–1939. С. 296, 479, 517.

246

Там же. С. 306, 409, 622.

247

Там же. С. 307, 666, 678.

248

Там же. С. 645, 666.

249

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3012. Л. 176.

250

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 142.

251

Там же.

252

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3050. Л. 66.

253

Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 134.

254

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1040. Л. 89.

255

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора. С. 170.

256

Пономарев А.Н. Что было до оттепели и кукурузы. С. 83. При переводе книги У. Таубмана на русский язык цитата из Пономарева приобрела следующий вид: «В Промакадемии он учился кое-как – а теперь стал вторым секретарем при Кагановиче! Это при том, что он тупица чистой воды – только и умеет, что подлизываться к начальству». (Таубман У. Хрущев. С. 108.)

257

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 207. Л. 17.

258

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД.С. 683–686. Копия письма была направлена Я.С. Аграновым Сталину, который ознакомил с ним Л.М. Кагановича, Н.И. Ежова, В.М. Молотова. (Там же. С. 686.)

259

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 177. Л. 148–153.

260

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 3. С. 571.

261

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 143.

262

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 960. Л. 1; Там же. Д. 992. Л. 75.

263

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 566.

264

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 207. Л. 101.

265

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. С. 33; РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 178. Л. 3.

266

Пономарев А.Н. Хрущев: путь к лидерству. С. 32.

267

Подробнее об этом см. в настоящей монографии: Раздел II. 2. Поступок кандидата в бюро Московского комитета партии В.Я. Фурера и его последствия.

268

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 420. Л. 24.

269

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 573.

270

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 256. Л. 52–54.

271

Кольман А. Мы не должны были так жить. С. 256.

272

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 327.

273

Подробнее о функциях, составе Политбюро в 1930 г. см.: Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти. М.: РОССПЭН, 1996.

274

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 88. XVII съезд ВКП(б) проходил в период 26 января – 10 февраля 1934 г.

275

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 88.

276

Здесь и далее сведения о количестве заседаний и участии в них Н.С. Хрущева даются по «Хронике заседаний Политбюро» (Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 232–249).

277

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 35.

278

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 20.

279

См. Приложение № 3.

280

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 207. Л. 21. При обратном переводе на русский язык и публикации книги Дитмара Нойтатца этот отрывок из агентурной записки выглядит так: «Было бы намного лучше, если б Хрущев чаще приезжал не к нам, а в ЦК и Политбюро, и готовил там вопрос о второй очереди. Наш проект строительства второй очереди они еще не сумели рассмотреть». (см.: Нойтатц Дитмар. Московское метро. С. 407).

281

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Декабрь 1934 г. С. 385.

282

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 89.

283

Чуев Ф.И. Так говорил Каганович. С. 62. В опубликованных воспоминаниях Л.М. Кагановича этот эпизод, возможно, ошибочно относится к 1954 г. (Каганович Л.М. Памятные записки. С. 569).

284

Советское руководство. С. 280, 281.

285

См. Приложение № 3.

286

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 623.

287

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 92.

288

Там же. С. 40.

289

Там же. С. 38.

290

Там же. Кн. 2. С. 12.

291

Микоян А.И. Так было. С. 585.

292

Чуев Ф.И. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 366.

293

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Повестки дня заседаний. Т. II. 1930–1939. С. 703.

294

Советское руководство. Переписка. С. 348.

295

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 974. Л. 34.

296

См. Приложение № 3.

297

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Л. 141.

298

Там же. Оп. 3. Д. 940. Л. 33; Там же. Д. 975. Л. 2.

299

Там же. Д. 979. Л. 2.

300

Хрущев Н.С. Строить прочно, быстро, красиво и дешево. С. 13–14.

301

См.: Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 63, 89.

302

Там же. С. 136.

303

Там же. С. 124.

304

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 963. Л. 4.

305

Там же. Д. 972. Л. 1.

306

Там же. Д. 979. Л. 1.

307

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 133, 641, 180; Там же. Кн. 2. С. 217.

308

Там же. Кн. 1. С. 99.

309

Там же. С. 51. В своем дневнике генеральный секретарь исполнительного комитета Коммунистического интернационала Г.М. Димитров описал одну из таких встреч, состоявшуюся 7 ноября 1937 г. (Застольные речи Сталина. С. 147–150).

310

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 54. Ср.: Там же. С. 58.

311

Там же. С. 58, 59.

312

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 109.

313

Там же. Кн. 1. С. 80–81.

314

Там же. С. 126. То же Хрущев говорил драматургу М.Ф. Шатрову: «Ко мне Сталин относился лучше, чем к другим. Меня некоторые из Политбюро считали чуть ли не его “любимчиком”». (Н.С. Хрущев (1894–1971): материалы научной конференции. С. 38).

315

Там же. Кн. 2. С. 65.

316

Там же. Кн. 1. С. 53.

317

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. С. 173–174.

318

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 36.

319

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 647.

320

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 64.

321

Чуев Ф.И. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 365, 471.

322

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 158. Л. 13–17 об.

323

Там же. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 45, 49.

324

Сталин и Каганович. С. 74.

325

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 85.

326

На приеме у Сталина. С. 727; Хлевнюк О.В. Хозяин. С. 470.

327

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 59, 193.

328

Там же. С. 54, 57, 58, 185; Там же. Кн. 2. С. 65, 153, 156.

329

Там же. Кн. 1. С. 49, 289.

330

Там же. С. 59.

331

Кремлевский кинотеатр. С. 1030, 290.

332

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3051. Л. 11.

333

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 63.

334

Там же. Кн. 3. С. 232. Хрущев в своих воспоминаниях заявлял, что не понял причин сталинского гнева. Вероятно, Сталин заподозрил московское руководство в причастности к изменению программы летных выступлений, приведших к трагическим последствиям.

335

Хлевнюк О.В. Политбюро. С. 164, 288.

336

А.А. Жданов решением пленума ЦК ВКП(б) в феврале 1935 г. стал кандидатом в члены Политбюро.

337

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 127.

338

Административно-территориальное деление Союза ССР. Краткий справочник на 1 сентября 1935 г. М.: Издательство «Власть Советов», 1935. С. VIII, 31; Справочник по административно-территориальному делению Московской области 1929–2004 гг. М.: Кучково поле, 2011. С. 18–20.

339

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3013. Л. 18.

340

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 270. Ср.: Хрущев Н.С. Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства. Февраль 1955 г. – январь 1958 г. Т. 2. С. 68.

341

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 4. Кн. 2. С. 284.

342

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3013. Л. 123–124.

343

«Правда» от 14.05.1935. С. 1.

344

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3013. Л. 158–162.

345

Хрущев Н.С. Итоги июньского пленума ЦК ВКП(б) и задачи московской партийной организации. С. 25.

346

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3014. Л. 2–3.

347

Правда о ГУЛАГе: Свидетельствуют очевидцы / сост. А.М. Меситов, Л.А. Москалева. Тула: Приокское книжное издательство, 1990. С. 253–254.

348

Голдман Венди З. Террор и демократия в эпоху Сталина. С. 116.

349

Правда о ГУЛАГе. С. 254.

350

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3014. Л. 76.

351

Там же. Л. 211; Там же. Д. 3015. Л. 106–107.

352

Хрущев Н.С. Итоги декабрьского пленума ЦК ВКП(б). С. 34.

353

Материалы февральско-мартовского пленума // Вопросы истории. 1995. № 8. С. 21.

354

Пономарев А.Н. Никита Хрущев: начало карьеры. С. 129.

355

КПСС в резолюциях и решениях. Ч. III. С. 283–284.

356

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3016. Л. 31.

357

«Правда» от 2.02.1936. С. 6.

358

«Правда» от 9.05.1936. С. 1.

359

«Правда» от 24.05.1936. С. 1.

360

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 607. Л. 6–9.

361

Там же. Д. 612. Л. 65, 99.

362

Там же. Оп. 21. Д. 3019. Л. 20.

363

Там же. Д. 3051. Л. 32, 35–36.

364

«Правда» от 16.05.1936. С. 1.

365

О судьбе членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранного XVII съездом партии // Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 103. Информация дается по фотокопиям отчетных карточек на партбилеты, выданные И.В. Сталину и Н.С. Хрущеву.

366

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 606. Л. 147–148.

367

Здесь и далее сведения по итогам обмена партдокументов в отдельных парторганизациях даются на основании материалов протоколов бюро МК ВКП(б) от 13 и 15 октября 1936 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3021).

368

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 621. Л. 2.

369

Материалы февральско-мартовского пленума // Вопросы истории. 1995. № 8. С. 21.

370

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3067. Л. 4.

371

Там же. Д. 3023. Л. 75.

372

Там же. Д. 3072. Л. 47.

373

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 446.

374

Там же. С. 460.

375

Письма во власть. С. 301.

376

Хлевнюк О.В. Хозяин. С. 274.

377

Пирожкова А.Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 225.

378

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 26 января – 10 февраля 1934 г.: стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934. С. 573–576.

379

Фурер В.Я. Новая Горловка: Записки партработника. М.: Партиздат ЦК ВКП(б). 1935. 136 с.

380

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 955. Л. 4.

381

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 156.

382

Маяковский В.В. Корректура читателей и слушателей // Маяковский В.В. Собр. соч.: в 8 т. Т. 5. М.: Издательство «Правда», 1968. С. 508.

383

Архiв Розстрiляного Вiдрождення: матерiали архiвно-слiдчих справ українських письменникiв 1920–1930-х рокiв / Упорядкування, передмова, примiтки та коментарi Олександра й Леонiда Ушкалових. Київ: Смолоскип, 2010. С. 53, 54, 55, 59, 60, 62, 64, 66, 75, 104, 107.

384

Пирожкова А.Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 224–231.

385

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 156.

386

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3072. Л. 4, 22–23.

387

Дневник Елены Булгаковой. С. 120.

388

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953. М.; МФД, 1999. С. 365.

389

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 612. Л. 2.

390

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 156.

391

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 423. Л. 49–49 об.

392

Там же. Л. 49 об.

393

Здесь и далее выдержки из предсмертного письма В.Я. Фурера даются по тексту, приводимому в Приложении № 1.

394

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3072. Л. 65.

395

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3020. Л. 62.

396

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 157.

397

Там же.

398

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 423. Л. 50.

399

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 158.

400

Полный текст письма В.Я. Фурера в научный оборот впервые ввел сотрудник РГАСПИ Н.А. Лысенков. Документ был дан по автографу из личного фонда И.В. Сталина, сверен с машинописной копией, хранившейся в личном фонде Н.И. Ежова, и снабжен научно-справочным аппаратом. (См.: «Моя болезнь, болезнь потерять доверие партии, почти неизлечима». Предсмертное письмо В.Я. Фурера в ЦК и МК ВКП(б). 1936 г. / публ. Н.А. Лысенкова // Исторический архив. 2015. № 6. С. 106–116).

401

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 157, 158.

402

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 890. Л. 4.

403

Об этом можно судить как по его письму матери, так и по записям в дневнике М.А. Сванидзе (см.: Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 17, 170, 177).

404

Советское руководство. Переписка. С. 342–346.

405

О так называемом «параллельном антисоветском троцкистском центре» // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 39.

406

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 135. Л. 34.

407

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 158.

408

Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 59.

409

Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. С. 201.

410

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 423. Л. 48 об.

411

Пирожкова А.Н. Я пытаюсь восстановить черты. С. 230

412

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 471.

413

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 983. Л. 51, 54, 64, 74, 1.

414

Там же. Оп. 114. Д. 622. Л. 13.

415

Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 725. Л. 1–3.

416

Здесь и далее, кроме отдельно оговоренных случаев, используются материалы февральско-мартовского пленума 1937 г., публиковавшиеся в журнале «Вопросы истории» в 1992–1995 гг. и размещенные на сайте «Мемориал», в разделе «1937. К 70-летию большого террора». URL: http://www.memo.ru/history/1937/index.htm (дата обращения: 03.04.2018).

417

О партийности лиц, проходивших по делу так называемого «антисоветского правотроцкистского блока». Записка КПК при ЦК КПСС и ИМЛ при ЦК КПСС // Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 79–80. Вместе с запиской в журнале приведена фотоко-

418

Остапченко Владимир Николаевич в 1917–1918 гг. возглавлял рязанский губернский комитет партии социалистов-революционеров. После неудачного мятежа левых эсеров в Москве комитет осудил большевистский курс по отношению к левым эсерам. С декабря 1918 г. по 1920 г. Остапченко находился под арестом. После освобождения отошел от политической деятельности, с конца 1920-х гг. работал в Рязанском краеведческом музее. 10 сентября 1936 г. был арестован. (Сведения об Остапченко В.Н. даются по биографической справке, подготовленной по материалам Государственного архива Рязанской области (ГАРО) и управления ФСБ по Рязанской области, размещенной на сайте «Родная сторона». URL: http://rodnaya-storona.ru/node/1056) (дата обращения: 03.04.2018).

419

Лубянка. Сталин и Главное управление. С. 61, 63.

420

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 29; Кн. 2. С. 153; Кн. 3. С. 567.

421

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 18. Л. 102–104.

422

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 152.

423

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 152.

424

Там же.

425

Там же. Кн. 1. С. 39.

426

Хлевнюк О.В. Хозяин. С. 309–310.

427

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3008. Л. 31.

428

«Литературная газета» от 20.03.1937. С. 1.

429

Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 323.

430

Советское руководство. Переписка. С. 63.

431

При публикации дневника А.Я. Аросева фамилия заместителя заведующего Отделом культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б) А.И. Ангарова была ошибочно указана как «Анчаров». (Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 323.)

432

Там же. С. 324, 325.

433

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3076. Л. 2, 8, 13.

434

«Правда» от 03.06.1937. С. 2.

435

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3076. Л. 16.

436

Там же. Л. 18.

437

Письма во власть. С. 333–334.

438

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3076. Л. 2, 19.

439

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 945. Л. 85–86.

440

Кремлевский кинотеатр. С. 412.

441

«Всего я и теперь не понимаю» // Наше наследие. 2013. № 107. С. 86.

442

Кремлевский кинотеатр. С. 412, 413.

443

«Всего я и теперь не понимаю» // Наше наследие. 2013. № 107. С. 87.

444

Кремлевский кинотеатр. С. 413.

445

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3023. Л. 227.

446

Там же. Д. 3024. Л. 78–79.

447

Там же. Д. 3023. Л. 81. Протокол № 58 заседания бюро МК ВКП(б) от 27 марта 1937 г.

448

Материалы февральско-мартовского пленума // Вопросы истории. 1995. № 12. С. 23.

449

КПСС в резолюциях и решениях. Ч. III. С. 293.

450

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3008. Л. 6–7. Протокол № 17 объединенного заседания пленума МК и МГК ВКП(б) от 17 марта 1937 г.

451

«Правда» от 08.03.1937. С. 4.

452

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 985. Л. 14, 60–62.

453

Таблица составлена на основании постановления ЦК ВКП(б) от 20 марта 1937 г. и Устава ВКП(б) 1934 г. Порядок проведения закрытого голосования по нацкомпартиям в таблице не отражается.

454

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 623. Л. 2.

455

Там же. Л. 5.

456

Там же. Д. 625. Л. 5, 7.

457

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5003. Л. 1–2.

458

Там же. Ф. 17. Оп. 114. Д. 627. Л. 15.

459

Пришвин М.М. Дневники. 1936–1937. С. 511.

460

«Правда» от 1.04.1937. С. 3.

461

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 42.

462

Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 331.

463

Там же. С. 332.

464

«Всего я и теперь не понимаю» // Наше наследие. 2013. № 107. С. 87.

465

Там же. С. 88.

466

Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 333.

467

Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 340–342.

468

«Правда» от 17.05.1937. С. 1.

469

«Правда» от 24.05.1937. С. 4.

470

«Правда» от 23.05.1937. С. 4.

471

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3023. Л. 213. Протокол № 61 заседания бюро МК ВКП(б) от 10 апреля 1937 г.

472

Там же. Л. 229–239.

473

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 127.

474

Шатуновская О.Г. Об ушедшем веке. С. 145–146. Ср.: Там же. С. 159.

475

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 985. Л. 60.

476

Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 343.

477

Там же. С. 344.

478

Здесь и далее информация о И.А. Рощине дается по: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3030. Л. 38.

479

Аросева О.А. Прожившая дважды. С. 324.

480

Иметь силу помнить… C. 13.

481

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3024. Л. 3.

482

Там же. Л. 3–6.

483

Там же. Л. 135.

484

Молотов, Маленков, Каганович. С. 540. См. также: Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 132.

485

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 647; Чуев Ф.И. Так говорил Каганович. C. 99.

486

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 132.

487

См. Приложение № 4.

488

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 131.

489

«Правда» от 17.05.1937. С. 3

490

«Правда» от 28.05.1937. С. 2.

491

«Правда» от 23.05.1937. С. 1.

492

Там же.

493

«Правда» от 22.05.1937. С. 1. Статья «Защитники троцкистско-японско-германских шпионов и диверсантов».

494

«Правда» от 23.05.1937. С. 6.

495

«Правда» от 24.05.1937. С. 4.

496

Там же.

497

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 37.

498

«Правда» от 24.05.1937. С. 4.

499

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 454.

500

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 41.

501

Хрущевские времена. Непринужденные беседы с политическими деятелями «великого десятилетия». Беседа с Егорычевым Н.Г. 19 сентября 1990 г. // Неизвестная Россия. XX век. Кн. 1. М.: Историческое наследие. 1992. С. 294–295.

502

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 376.

503

«Всего я и теперь не понимаю»… // Наше наследие. 2014. № 108. С. 132–133.

504

«Правда» от 25.05.1937. С. 2.

505

Там же.

506

«Правда» от 26.05.1937. С. 2.

507

Там же; «Правда» от 28.05.1937. С. 2.

508

«Правда» от 27.05.1937. С. 4.

509

Неронов И.Г. занимал должность комиссара 2-й бригады 9-й стрелковой дивизии (РГВА. Ф. 1203. Оп. 1. Д. 49. Л. 52). Одновременно в 1-й бригаде той же дивизии проходил воинскую службу Хрущев.

510

РГВА. Ф. 37837. Оп. 4. Д. 118. Л. 438.

511

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 127.

512

Гарнюк С.Д. Московская власть: Городская организация КПСС. С. 389, 390.

513

РГВА. Ф. 37837. Оп. 4. Д. 131. Л. 371.

514

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 127–128.

515

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 45.

516

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 38.

517

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 128.

518

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 985. Л. 60.

519

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 128.

520

Там же.

521

Молотов, Маленков, Каганович. С. 541. Ср.: Там же. С. 484.

522

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 133.

523

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 44–45.

524

Молотов, Маленков, Каганович. С. 541. Ср.: Там же. С. 484.

525

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 133.

526

«Правда» от 23.05.1937. С. 6; «Правда» от 29.05.1937. С. 2.

527

«Правда» от 25.05.1937. С. 2; «Правда» от 26.05.1937. С. 2.

528

Хрущев ошибочно соотносит этот эпизод с московской областной конференцией. (Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 134–135.)

529

«Правда» от 30.05.1937. С. 2. Резолюция IV Московской городской конференции ВКП(б) по отчету Московского городского комитета партии.

530

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 135.

531

«Правда» от 30.05.1937. С. 2.

532

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 713. Л. 125–126.

533

«Правда» от 5.06.1937. С. 1.

534

«Правда» от 6.06.1937. С. 3.

535

«Правда» от 7.06.1937. С. 2.

536

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 129–131.

537

Филиппов С.Г. Территориальные руководители ВКП(б) в 1934–1939 гг. С. 485.

538

«Правда» от 14.06.1937. С. 5. Хрущев в своих воспоминаниях ошибочно называет Брандта членом МК ВКП(б). (См: Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 131.)

539

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 43, 44.

540

Иметь силу помнить… С. 15.

541

«Правда» от 14.06.1937. С. 5.

542

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3008. Л. 13–15.

543

См. Приложение № 4.

544

Автограф письма был опубликован в 1989 г. (К 120-летию со дня рождения Н.К. Крупской. Н.К. Крупская – И.В. Сталину. 5 июля 1937 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 177–178). Здесь и далее текст письма цитируется по машинописной копии. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 755. Л. 42–44.)

545

Чуев Ф.И. Так говорил Каганович. С. 30.

546

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 84.

547

Там же. Кн. 3. С. 194.

548

Там же. Кн. 1. С. 54, 185; Там же. Кн. 2. С. 65, 156; Там же. Кн. 3. С. 194.

549

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 84.

550

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 676–677.

551

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 471–472.

552

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3017. Л. 6–7.

553

Там же. Д. 3021. Л. 72.

554

Там же. Л. 9.

555

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 450; Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 149–150.

556

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец»… С. 41.

557

Выявлено автором на основании справочников: Петров Н.В., Скоркин К.В. Кто руководил НКВД, 1934–1941; Петров Н.В. Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954.

558

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 623. Л. 5.

559

Там же. Д. 624. Л. 10–11.

560

Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1120. Л. 103.

561

«Правда» от 14.06.1937. С. 5.

562

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 474.

563

Там же. С. 473–474.

564

Иметь силу помнить… С. 6–7.

565

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 58.

566

Ватлин А.Ю. Террор районного масштаба. С. 83.

567

Иметь силу помнить. С. 7.

568

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 628. Л. 110.

569

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3052. Л. 103–104.

570

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 459.

571

Микоян А.И. Феликс Дзержинский: доклад на общегородском собрании Московского партактива и работников НКВД 20 июля 1936 г., посвященный десятой годовщине смерти Ф.Э. Дзержинского. М.: Партиздат, 1936. 32 с.

572

20 лет ВЧК-ОГПУ-НКВД. М.: ОГИЗ, Государственное издательство политической литературы, 1938. С. 49.

573

Молотов, Маленков, Каганович. С. 68.

574

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1995. № 8. С. 22–23.

575

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 186.

576

Там же. С. 189–190; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21. Л. 45.

577

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 642.

578

Там же.

579

Гарнюк С.Д. Московская власть: советские органы управления. С. 211, 330.

580

«Не дрогнет рука привести в НКВД и дочь, и сына, и внука». Письма старого большевика // Источник. 1996. № 3. С. 151–152; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 712. Л. 65–66. Машинописный экз. Копия. Л. 67–68. Автограф.

581

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 234–235.

582

Трагедия советской деревни. Т. 5. 1937–1939. Кн. 1. 1937. С. 324; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21. Л. 99.

583

Пришвин М.М. Дневники. 1936–1937. С. 672.

584

«Сегодня» от 17.06.1937. С. 3.

585

См. Приложение № 4.

586

Мозохин О.Б. Право на репрессии. С. 152.

587

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 273–281.

588

Мозохин О.Б. Право на репрессии. С. 158.

589

Трагедия советской деревни. Т. 5. 1937–1939. Кн. 1. 1937. С. 346.

590

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 277.

591

Трагедия советской деревни. Т. 5. 1937–1939. Кн. 1. 1937. С. 372.

592

Там же. С. 389.

593

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939. Т. 4. 1935–1939. С. 577.

594

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 118.

595

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3026. Л. 108–109.

596

Там же. Д. 3027. Л. 18–59.

597

Там же. Л. 118.

598

Там же. Д. 3028. Л. 2-49.

599

Там же. Л. 70-114.

600

Там же. Д. 3029. Л. 28–29.

601

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3023. Л. 7; Д. 3031. Л. 60.

602

Об антиконституционной практике 30-40-х и начала 50-х годов // Источник. 1995. № 1. С. 126.

603

Мозохин О.Б. Право на репрессии. С. 332, 336.

604

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 46.

605

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 57.

606

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 979. Л. 34.

607

Там же. Оп. 21. Д. 3023. Л. 67.

608

Там же. Л. 128–129.

609

Там же. Д. 3008. Л. 10.

610

Там же. Д. 3023. Л. 220.

611

Там же. Л. 229.

612

Здесь и далее сведения о П.И. Маргевиче приводятся по: Там же. Л. 212, 226–228.

613

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3026. Л. 11–14.

614

Там же. Д. 3027. Л. 9; Там же. Д. 3008. Л. 31.

615

Там же. Д. 3028. Л. 116.

616

Пришвин М.М. Дневники. 1936–1937. С. 775.

617

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3027. Л. 77–78.

618

Там же. Л. 78.

619

Там же. Л. 85.

620

Там же. Д. 3029. Л. 7–8.

621

Там же. Л. 15.

622

Там же. Д. 3031. Л. 69.

623

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. С. 40.

624

Пономарев А.Н. Никита Хрущев: начало карьеры. С. 136.

625

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1040. Л. 9-11.

626

Об антиконституционной практике 30-40-х и начала 50-х годов // Источник. 1995. № 1. С. 126.

627

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 469, 471, 472.

628

Там же. С. 472; Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 57–58.

629

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 316.

630

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 40.

631

Там же. С. 46.

632

Хрущев Н.С. Речи на собраниях избирателей. С. 6.

633

Там же. С. 14.

634

Там же. С. 22.

635

Фрагмент интервью Н.Н. Месяцева. URL: http://www.youtube.com/watch?v=-jYXGHOtoIc (дата обращения: 03.04.2018).

636

Иметь силу помнить… С. 59.

637

Пономарев А.Н. Н.С. Хрущев: путь к лидерству. С. 47.

638

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 510.

639

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 118.

640

Там же. С. 112, 113.

641

Там же. С. 187–188.

642

Там же. С. 112, 187; Молотов, Маленков, Каганович. С. 437, 480.

643

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 70, 188.

644

Личное дело комиссара запаса Н.С. Хрущева. Аттестация за период с 21 июля 1930 г. по 1 сентября 1930 г. / публ. Добрюха Н. // Российская газета. 08.10.2004. URL: http://www.rg.ru/2004/10/08/hruschev.html (дата обращения: 03.04.2018); Таубман У. Хрущев. С. 816.

645

Молотов, Маленков, Каганович. С. 537. Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 4. С. 448.

646

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. С. 116.

647

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3016. Л. 108.

648

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 615, 117.

649

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 270.

650

РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Д. 1921. Л. 171.

651

Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы. С. 27–28.

652

Судя по личному донесению на имя наркома обороны, к месту новой службы в г. Ростов-на-Дону он отбыл 26 декабря 1936 г. (РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Д. 1745. Л. 62.)

653

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3008. Л. 7.

654

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 113. Ср.: Молотов, Маленков, Каганович. С. 537.

655

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. С. 150.

656

На приеме у Сталина. С. 744; Приложение № 4.

657

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. С. 41.

658

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 113.

659

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3024. Л. 191, 195; Там же. Д. 3028. Л. 70.

660

РГВА. Ф. 37837. Оп. 4. Д. 130. Л. 598; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 989. Л. 67.

661

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. С. 356.

662

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 242.

663

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3052. Л. 97.

664

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 935. Л. 6–6 об.

665

Там же. Ф. 37837. Оп. 4. Д. 153. Л. 452.

666

Волкогонов Д.А. Семь вождей. Галерея лидеров СССР. Кн. 1. С. 339–340. Схожую мысль высказывал еще В. Александров – один из первых зарубежных биографов Н.С. Хрущева. (См.: Alexandrov Victor. Khrushchev of the Ukraine. P. 73–74.)

667

Хрущев С.Н. Рождение сверхдержавы. С. 23, 24.

668

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 599–600. Ср.: Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 3. С. 195, 535.

669

Таубман У. Хрущев. С. 130–131.

670

Ватлин А.Ю. Террор районного масштаба. С. 122.

671

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 196. Л. 155 об., 156 об.-157 об.

672

Там же. Л. 162.

673

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. С. 41.

674

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 114, 125, 662.

675

Иметь силу помнить… С. 23.

676

Там же. С. 63.

677

Шрейдер М.П. НКВД изнутри: записки чекиста. С. 146.

678

Лубянка. Советская элита на сталинской голгофе. 1937–1938. С. 20, 451.

679

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 28. Л. 91.

680

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3052. Л. 3.

681

Подсчитано автором на основании протоколов № 64, 67, 69 заседаний бюро МОК. Там же. Д. 3024.

682

Там же. Л. 13–15.

683

Там же. Л. 17–77.

684

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3024. Л. 150.

685

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, сведения о Г.А. Вальдмане даются по: РГВА. Ф. 37976. Оп. 1. Д. 199533. Личное дело Вальдмана Г.А.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3028. Л. 31–33.

686

Рассказы котовцев. Вальдман Григорий Абрамович. // История 45-й Волынской краснознаменной стрелковой дивизии. Боевой период. Киев: Издание политотдела 45-й дивизии, 1929. Т. 1. С. 228.

687

Легендарный комбриг: сборник документов и материалов о Г.И. Котовском / сост. (отв.) Ройтман Б.Н. и др.; редкол.: Есауленко А.С. (отв. ред.) и др. Кишинев: Картя Молдовеняска, 1982. С. 543–544.

688

Г.И. Котовский. Документы и материалы к истории Гражданской войны в СССР / сост. Л.М. Чижова, Х.И. Муратов, М.П. Белый и Н.А. Краснова. Кишинев: Государственное издательство Молдавии, 1956. С. 379.

689

Герои Гражданской войны // Военно-исторический журнал. 1970. № 2. С. 44.

690

Г.И. Котовский. Документы и материалы. С. 533.

691

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3026. Л. 215; Там же. Д. 3027. Л. 88–89.

692

Там же. Д. 3001. Л. 295–296.

693

Дягилев Д. Московская партийная организация накануне Великой Отечественной войны. С. 81.

694

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1119. Л. 99.

695

Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. С. 185–186; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3036. Л. 8.

696

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3033. Л. 121–122.

697

Здесь и далее информация о М.Ф. Михайлове-Червеце дается по: РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 424. Л. 137–140; РГВА. 37976. Оп. 1. Д. 181–539. Личное дело Михайлова М.Б.

698

Советское руководство. Переписка. С. 381–382.

699

См., напр.: Работаем честно / под общ. ред. С. Голосовского. М.: Моспартиздат, 1934. – 120 с.

700

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 419. Л. 50–50 об.

701

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 419. Л. 52–52 об.

702

Там же. Л. 51.

703

Последние письма с фронта. В 5 т. Т. 2. 1942 / гл. ред. комис.: Г.А. Стефановский (пред.) и др. М.: Воениздат, 1991. C. 501–507.

704

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 419. Л. 147–148.

705

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 85.

706

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3052. Л. 76–80.

707

Иметь силу помнить… С. 60.

708

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3026. Л. 11.

709

Иметь силу помнить… С. 60, 61.

710

Кольман А. Мы не должны были так жить. С. 261, 262. Гарнюк С.Д. Московская власть: городская организация КПСС. С. 215.

711

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 633. Л. 1.

712

Хлевнюк О.В. Хозяин. С. 390.

713

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). 1938–1945. 9-е изд., доп. и испр. М.: Политиздат, 1985. Т. 7. С. 8–17.

714

«Правда» от 1.02.1938. С. 2.

715

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3001. Л. 57.

716

Фельдман [Л.А.] Прием в партию и задачи парторганизации // «Московский университет» от 25.01.1938. С. 2. URL: http://www.oldgazette.ru/muniver/25011938/index1.html (дата обращения: 03.04.2018).

717

Доклад Н.С. Хрущева о культе личности Сталина на ХХ съезде КПСС. С. 233.

718

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3029. Л. 84; Там же. Д. 3032. Л. 7.

719

Там же. Д. 3030. Л. 48; Там же. Д. 3036. Л. 149–150.

720

Из Москвы – в страну «Икс»: Книга памяти советских добровольцев – участников Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. / сост. В.А. Арцыбашев, О.В. Каримов, И.Н. Волошенко. М.: ГБУ «ЦГА Москвы», 2016. Т. 2. С. 332.

721

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3036. Л. 5.

722

Там же. Оп. 3. Д. 981. Л. 144–146.

723

Там же. Оп. 3. Д. 981. Л. 4.

724

Там же. Д. 982. Л. 113–114.

725

Разрешение принимать новых членов в партию данные райкомы получили в 1937 г.: Шацкий и Пушкинский – в апреле, Сафоновский – в июле. (Там же. Оп. 21. Д. 3008. Л. 10; Там же. Д. 3026. Л. 9.)

726

Там же. Д. 3067. Л. 4–5.

727

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3022. Л. 2.

728

Там же. Оп. 114. Д. 619. Л. 3–4.

729

Там же. Оп. 21. Д. 3023. Л. 13–14.

730

Там же. Оп. 114. Д. 623. Л. 10.

731

Там же. Оп. 3. Д. 981. Л. 145.

732

Там же. Д. 982. Л. 114.

733

Там же. Д. 980. Л. 42; Там же. Оп. 21. Д. 3020. Л. 209.

734

Там же. Оп. 21. Д. 3023. Л. 184–185.

735

Там же. Д. 3028. Л. 83.

736

Дягилев Д. Московская партийная организация накануне Великой Отечественной войны. С. 79.

737

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3052. Л. 14–15.

738

Там же. Д. 3029. Л. 10.

739

Подсчитано автором на основании соответствующих протоколов заседаний бюро МК ВКП(б).

740

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3027. Л. 161.

741

Там же. Д. 3008. Л. 21, 23–24.

742

Там же. Д. 3024. Л. 195–215.

743

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3027. Л. 105, 107, 113, 114, 115, 117–118.

744

Там же. Л. 114; Там же. Д. 3036. Л. 54.

745

Там же. Д. 3027. Л. 117–118; Там же. Д. 3030. Л. 144.

746

Там же. Д. 3027. Л. 115; Там же. Д. 3030. Л. 18.

747

Фельдман [Л.А.] Прием в партию и задачи парторганизации // Московский университет от 25.01.1938. С. 2. URL: http://www.oldgazette.ru/muniver/25011938/index1.html (дата обращения: 03.04.2018).

748

«Литературная газета» от 5.02.1938. С. 2.

749

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3031. Л. 73.

750

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3067. Л. 34, 53.

751

Там же. Оп. 114. Д. 606. Л. 127, 171–173; Там же. Оп. 21. Д. 3018. Л. 17–18, 38.

752

Там же. Д. 3072. Л. 41–42; Там же. Д. 3019. Л. 7.

753

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3073. Л. 5.

754

Там же. Л. 8.

755

Там же. Л. 9, 18–19.

756

Там же. Д. 3018. Л. 153.

757

Там же. Оп. 114. Д. 621. Л. 66.

758

Там же. Оп. 21. Д. 3068. Л. 18.

759

Там же. Л. 16.

760

Там же. Д. 3052. Л. 27, 50–52.

761

«Правда» от 3.11.1937. С. 6.

762

«Краткий курс истории ВКП(б)». С. 212.

763

Там же. С. 219.

764

Там же. С. 220.

765

Там же. С. 227–228, 232–233, 238–239.

766

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3068. Л. 22.

767

Там же. Оп. 114. Д. 628. Л. 1, 111–115, 116–118.

768

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3052. Л. 27–28.

769

Там же. Оп. 3. Д. 992. Л. 74.

770

Там же. Оп. 21. Д. 3026. Л. 216, 218.

771

Там же. Д. 3027. Л. 65.

772

Там же. Д. 3068. Л. 115, 118.

773

Там же. Д. 3031. Л. 73.

774

«Правда» от 9.06.1937. С. 1.

775

Заключительное слово тов. Хрущева на Московской областной партконференции. «Правда» от 10.06.1937. С. 2.

776

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3067. Л. 124.

777

Там же. Д. 3068. Л. 20.

778

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 155.

779

Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 1. С. 473.

780

«Благонадежность» сталинских кадров (Немного статистики) // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). № 70. Октябрь. 1938 г. URL: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-70.shtml (дата обращения: 03.04.2018).

781

См. Приложение № 5.

782

Подсчитано автором на основании материалов протоколов заседаний МК № 63, № 8, № 10, а также протокола № 6 объединенного заседания МОК и МГК. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3024. Л. 3–6; Там же. Д. 3026. Л. 105–108, 202–206; Там же. Д. 3052. Л. 80–82.)

783

Здесь и далее сведения о кадровых передвижениях работников московского региона в 1937 г. даются по справочным изданиям: Филиппов С.Г. Территориальные руководители. ВКП(б) в 1934–1939 гг.; Центральный комитет КПСС, ВКП(б), РКП(б), РСДРП(б).

784

Пронин В.П., Ищенко С.Г. Сталин не помышлял сдавать Москву. [Интервью] // Военно-исторический журнал. 1991. № 10. С. 35

785

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 170.

786

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3001. Л. 232.

787

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 116.

788

На приеме у Сталина. С. 217, 218, 219.

789

Зверев А.Г. Записки министра. С. 140–143.

790

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1120. Л. 91.

791

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3052. Л. 68.

792

Рубцов Ю.В. Мехлис. С. 82.

793

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 974. Л. 33, 34.

794

«Life». March 15. 1937. № 11. P. 57.

795

«Правда» от 15.05.1936. С. 3.

796

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 113.

797

«Правда» от 23.10.1937. С. 3.

798

Данные приводятся на основании публикаций газеты «Правда» в период с 23 октября по 6 ноября 1937 г.

799

«Правда» от 10.11.1937. С. 1.

800

«Правда» от 11.11.1937. С. 2.

801

«Правда» от 21.11.1937. С. 3.

802

«Правда» от 16.11.1937. С. 3.

803

«Правда» от 25.11.1937. С. 1.

804

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 631. Л. 3.

805

В борьбе за социализм. Москва и Московская область за 20 лет. С. 11.

806

Волкогонов Д.А. Семь вождей. Кн. 1. С. 375.

807

Хрущев Н.С. Речи на собраниях избирателей Москвы. С. 9.

808

Левин А.С. «Я голосую». Плакат. URL: http://www.gelos.ru/2008/bigimages/nf833-2.jpg (дата обращения: 03.04.2018).

809

«Литературная газета» от 20.10.1937. С. 2.

810

Дневник Нины Костериной. С. 31–32.

811

«Литературная газета» от 1.12.1937. С. 3.

812

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1086. Л. 54.

813

См., напр.: «Литературная газета» от 12.12.1937. С. 1; «Смена». 1937. № 12. С. 4–5; «Советская Сибирь» от 12.12.1937. С. 1.

814

«Возрождение» от 12.12.1937. С. 4.

815

Дягилев Д. Московская партийная организация накануне Великой Отечественной войны. С. 80.

816

«Литературная газета» от 15.12.1937. С. 5.

817

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3029. Л. 10.

818

Подсчитано автором на основании Приложения № 4.

819

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 145–146. Ср.: Там же. Кн. 2. С. 150; Кн. 3. С. 532; Кн. 4. С. 15–16, 62; Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. Т. 2. С. 479.

820

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 633. Л. 4–5.

821

Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 167.

822

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 83.

823

Там же. С. 146.

824

Политическое руководство Украины. 1938–1989. С. 33.

825

Хрущев. К 120-летию со дня рождения. С. 44.

826

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 3. С. 533–534.

827

Политическое руководство Украины. С. 33–34.

828

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 167. Ср.: Там же. Кн. 4. С. 15–16, 62.

829

Там же. С. 382.

830

Там же. С. 122.

831

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 467–468.

832

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3009. Л. 3.

833

Там же. Д. 3029. Л. 157.

834

Всесоюзная художественная выставка «Индустрия социализма». Каталог выставки. М.; Л.: Государственное издательство «Искусство», 1939. С. 61, 62. Оба произведения экспонировались на выставке «Индустрия социализма», открывшейся уже в 1939 г.

835

Хвостенко Т.В. Вечера на Масловке близ «Динамо». Том II. За фасадом пролетарского искусства. М.: Олимпия Пресс, 2003. С. 230.

836

Семичастный В.Е. Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002. С. 52.

837

Молотов, Маленков, Каганович… С. 245, 343.

838

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. II. Февраль 1956 – начало 80-х годов / сост. А.Н. Артизов, Ю.В. Сигачев, В.Г. Хлопов, И.Н. Шевчук. М.: МФД. 2003. С. 478.

839

Каганович Л.М. Памятные записки. С. 647. Эту же оценку Л.М. Каганович повторил и в беседах с литератором Ф.И. Чуевым: «Попал не на свое место. В качестве секретаря обкома, крайкома он бы мог работать и работать. А попал на пост секретаря ЦК, голова у него вскружилась, а главное, он линию непартийную повел шумно очень». (Чуев Ф.И. Так говорил Каганович. С. 31.)

840

Ромм М.И. Как в кино. Устные рассказы / сост. Я.И. Гройсман. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2003. С. 214.

841

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1984. С. 16.

842

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. С. 60.

843

Месяцев Н.Н. Горизонты и лабиринты моей жизни. М.: Вагриус, 2005. С. 442.

844

Н.С. Хрущев (1894–1971): материалы научной конференции. С. 30. Ср.: Трояновский О.А. Через годы и расстояния. С. 263–264.

845

Н.С. Хрущев (1894–1971): материалы научной конференции. С. 193.

846

Датировано по сопроводительной записке первого секретаря МК и МГК ВКП(б) Н.С. Хрущева, направленной на имя наркома обороны К.Е. Ворошилова. (РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 890. Л. 4.)

847

Два последних предложения отчеркнуты вертикальной линией слева (красный карандаш).

848

Два последних предложения отчеркнуты вертикальной линией слева (красный карандаш).

849

Фамилия подчеркнута при прочтении (синий карандаш).

850

Предложение подчеркнуто при прочтении (красный карандаш).

851

Предложение отчеркнуто вертикальной линией слева (красный карандаш).

852

Предложения подчеркнуты при прочтении (красный карандаш).

853

Предложение отчеркнуто вертикальной линией слева (красный карандаш).

854

Здесь и далее автор пишет фамилию Я.А. Лившица как «Лифшиц».

855

Три последних предложения отчеркнуты вертикальной линией слева (синий карандаш).

856

Два последних предложения отчеркнуты вертикальной линией слева (синий карандаш).

857

Предложение отчеркнуто двумя вертикальными линиями слева (синий карандаш).

858

В машинописном экземпляре слова «безверия, толкающий к смерти» отсутствуют.

859

В подлиннике: «зиновьевых, троцких, каменевых».

860

Предложение отчеркнуто вертикальной линией слева (синий карандаш).

861

Л.И. Картвелишвили.

862

Два последних предложения отчеркнуты вертикальной линией слева (синий карандаш).

863

В подлиннике: «интеллигентской».

864

Предложение отчеркнуто вертикальной линией слева (синий карандаш).

865

Предложение отчеркнуто вертикальной линией слева (синий карандаш).

866

Составы бюро МГК-МОК ВКП(б) на 1932–1935 гг. отражают изменения в карьере Н.С. Хрущева. В случаях, когда точно установить должность отдельных руководителей на момент утверждения состава бюро было затруднительно, она не указывается.

867

Таблица составлена на основании данных протоколов Политбюро ЦК ВКП(б) за 1931–1937 гг. В случаях, когда точно идентифицировать члена комиссии было затруднительно, инициалы не даются. Сроки работы комиссий указываются в соответствии с формулировками постановлений.

868

Таблица составлена на основании данных журналов посетителей кабинета И.В. Сталина за 1936–1938 гг. В случаях, когда точно идентифицировать посетителя кабинета было затруднительно, инициалы не даются.

869

Таблица составлена на основании материалов следующих изданий: Москва в новых районах. 1936: справочник. М.: Московская городская плановая комиссия, Московское городское управление народнохозяйственного учета, 1937; Гарнюк С.Д. Московская власть: городская организация КПСС и ее органы. Март 1917 – ноябрь 1991: справочник. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2012.

870

Решением Оргбюро ЦК ВКП(б) от 8 февраля 1937 г. освобожден от работы первого секретаря и направлен в распоряжение Азово-Черноморского крайкома на партийную работу (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 623. Л. 8); решением объединенного заседания пленума МК и МГК ВКП(б) от 17 марта 1937 г. ввиду перехода на другую работу освобожден от обязанностей члена бюро МГК. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3008. Л. 7).

Content

Кирилл Абрамян
1937 год: Н. С. Хрущев и московская парторганизация

Предисловие

Историография

Источники

I. Формирование Н.С. Хрущева как политического лидера

1. Н.С. Хрущев – руководитель сталинского типа

2. Московский комитет ВКП(б): Н.С. Хрущев и Л.М. Каганович

3. Политбюро ЦК ВКП(б): Н.С. Хрущев и И.В. Сталин

II. Московский комитет партии под руководством Н.С. Хрущева

1. Кампании по проверке и обмену партийных документов 1935–1936 гг

2. Поступок кандидата в бюро Московского комитета партии В.Я. Фурера и его последствия

3. Февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 г.: критика Н.С. Хрущева и Московского комитета

4. Кампания по выборам в партийных организациях – от парткомов до обкома

а) Активы – подготовка к выборам

б) Выборы в парткомы и райкомы

в) Городская и областная партконференции

5. Репрессии в московской парторганизации

а) Отношения МК ВКП(б) с НКВД

б) Хрущев как участник репрессий

в) Хрущев и военные руководители

г) Хрущев как возможная жертва репрессий

6. Кадровые ресурсы: «офицеры» и «рядовые» партии

а) Разбор апелляций исключенных из партии

б) Исключение из партии и снятие с должности

в) Прием в партию

г) Система обучения (партшколы, курсы, семинары)

д) Выдвижение на новую должность

7. Хрущев покидает Москву

Заключение

Приложения

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Приложение № 4

Приложение № 5

Список сокращений

Список источников и литературы

Архивные источники

Опубликованные источники и литература

Иллюстрации

Примечания