Валерий Солдатенко

В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: историко-историографические эссе

Издание осуществлено при финансовой поддержке Еврейского музея и Центра толерантности

© Солдатенко В. Ф., 2018

© Политическая энциклопедия, 2018

Солдатенко Валерий Фёдорович – родился 13 апреля 1946 г. в г. Селидово, Донецкой обл. (Украина).

Окончил исторический факультет Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко.

Член-корреспондент Национальной академии наук Украины, доктор исторических наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники Украины.

Лауреат премии НАН Украины им. Н. Костомарова и международной премии им. В. Винниченко.

Сфера научных интересов – история общественно-политического, революционного, национально-освободительного движений ХХ века.

Важное место в исследованиях уделяется выяснению различных аспектов исторической и национальной памяти, генеалогии украинской идеи, опыту государственного строительства, соборничества, международной и военной политики, разработке проблем историографии и методологии науки, современного украиноведения, политологии. Автор около 800 публикаций, 30 из которых – индивидуальные монографии.

В их числе: «Украинская революция: концепция и историография» (в 2 т. К., 1997, 1999);

«Украинская революция. Исторический очерк» (К., 1999);

«Несломленный: жизнь и смерть Николая Скрыпника» (К., 2002);

«Георгий Пятаков: мгновения неспокойной судьбы» (К., 2003);

«Три Голгофы: политическая судьба Владимира Винниченко» (К., 2005);

«В поисках социальной и национальной гармонии. (Эскизы к истории украинского коммунизма)» (К., 2006);

«Винниченко и Петлюра: политические портреты революционной эпохи» (К., 2007);

«Украина в революционную эпоху: Исторические эссе-хроники» (в 4 т. Годы 1917–1920) (Харьков; Киев, 2008–2010);

«Проект “Украина”. Личности» (К., 2011);

«Революционная эпоха в Украине (1917–1920 гг.): логика постижения, исторические личности, ключевые эпизоды» (1-е и 2-е изд. К., 2011, 2012);

«Украина. Год 1917» (К., 2012);

«Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг.» (М., 2012);

«Демиурги революции. Очерк партийной истории Украины 1917–1920 гг.» (К., 2017);

«Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина» (М., 2017).

Введение

О современных историографических вызовах

Столетие революционных событий 1917 г. ознаменовалось естественным всплеском юбилейной идеологической активности, умножением научных исследований и публикаций.

На самом высоком государственном уровне в России и Украине принимались соответствующие решения, объявлявшие 2017 г. годом Российской и Украинской революций, осуществлялись массовые политические, научные, пропагандистско-просвещенческие мероприятия. Ученые самых различных отраслей знания, прежде всего, конечно, гуманитарного, расценили ситуацию как дополнительный импульс для сосредоточения внимания на новых попытках воссоздания очень непростой страницы исторического опыта, его современных истолкованиях и оценках с дистанции, объективно предполагающей больший, по сравнению с предыдущими годами и десятилетиями, ожиданиями и надеждами на глубину, реалистичность, аргументированность предпринятых усилий, то есть – приближающуюся к истине достоверность.

Вполне оправданно многие акции – научные ассамблеи, конференции, симпозиумы, «научные столы», чтения и т. п. выдвигали в качестве одной из основных задач подведение итогов изучения общественных феноменов, оказавших громадное воздействие на дальнейший ход истории.

Безусловно, ученым, историографам еще предстоит немалый труд в надлежащей профессиональной квалификации множества публикаций, буквально наводнивших книжные полки, интернет в 2017 г. Следует ожидать, что и в последующие три-пять лет к проблеме революций и Гражданской войны будут обращаться многие и многие исследователи, а круг книг, брошюр, статей, несомненно, существенно увеличится.

Вместе с тем, представляется возможным, в известном смысле даже необходимым, отреагировать на две тенденции, проявившие себя в последних публикациях российских и украинских историков достаточно рельефно, даже можно сказать – претенциозно. Исходя из прямо противоположных, полярных позиций, обе тенденции едины в одном – абсолютной несовместимости, по существу, в праве на существование точки зрения своих оппонентов – собратьев по историческому цеху.

В самом общем виде концепция Великой российской революции в сегодняшней интерпретации исключает в рамках 1917–1922 гг. возможность и реальную объективность национальной революции, в первую очередь – Украинской революции. Сторонники же концепции национально-демократической революции 1917–1921 гг. в Украине доводят трактовку ее сущности до такой степени самоценности и самодостаточности, что исчезает связь, взаимовлияние, взаимозависимость региональных процессов от событий в центре, главным образом – в столицах России; особенности борьбы за решение национального вопроса, возрождение нации и собственной государственности абсолютизируются настолько, что под сомнение ставятся социальные слагаемые (особенно после Октября 1917 г.) комплексного революционного потока в регионе, трансформирующиеся в троекратные кампании российских агрессий, поддержанные изнутри «пятой колонной» русифицированного пролетариата, которому были чужды украинские интересы; отрицается факт Гражданской войны, а западные военные интервенции преподносятся как помощь силам Украинской революции.

Первая точка зрения наиболее полно и аргументированно воплощена в юбилейном двухтомнике «Российская революция 1917 года: власть, общество, культура»[1], созданного сотрудниками Института российской истории Российской академии наук, достаточно обстоятельно представлялась на ряде международных научных конференций 2017 г., в частности: «Революция 1917 года и ее место в истории ХХ века» (Москва, 27–28 сентября); «Великая российская революция 1917. 100 лет изучения» (Москва, 9-11 октября 2017 г.).

Вторая точка зрения отражена в общем виде в двухтомнике «Очерки истории Украинской революции 1917–1921 годов» [2], подготовленном в Институте истории Украины Национальной академии наук Украины, и также популяризировалась на ряде научных собраний, приуроченных к столетию революционных событий, в частности, на Международной научной конференции «Революция, государственность, нация: Украина на пути самоутверждения (19171921 гг.)» (Киев, 1–2 июня 2017 г.); круглом столе «Государственная самостоятельность Украины: добытая и утраченная» (Киев, 23 января 2018 г.).

Хотя параллельно положения, оценки, выводы по исследованию революций публиковались в других монографиях, сборниках, научной периодике, вполне оправданным будет сосредоточиться прежде всего на двух упомянутых обобщающих академических двухтомниках, вобравших в себя новейшие подходы и достижения ученых обеих стран, конечно, учитывая, что речь в них идет о доминирующих в данный момент точках зрения, хотя существуют и другие подходы, исторические версии восприятия и объяснения изучаемых феноменов.

В российском труде автор обращения «К читателю» директор Института российской истории РАН, доктор исторических наук, профессор Ю. А. Петров нашел нужным отметить, «что в случае с “национальным” ракурсом революции до сих пор остро стоит вопрос о том, являлись ли революционные события на Украине, в Закавказье, Прибалтике и т. д. частью общероссийской революции, или их следует рассматривать как особые “национальные” революции. Историки большинства постсоветских стран склонны их “национализировать”, отрывая от общеимперского контекста. Напротив, российские ученые изучают революционные события на всем пространстве бывшей империи как важнейший фактор складывания новой советской государственности»[3].

В приведенной цитате в словосочетании «“национальные” революции» первое слово заключено в кавычки, согласно контексту, как проявление явного сомнения по отношению к явлению, считающемуся в Украине несомненной реалией.

Гораздо большая степень несогласия с украинскими коллегами демонстрируется в специальном сюжете, автором которого является доктор исторических наук В. П. Булдаков. Уже само название структурного подразделения – «Украинский синдром»[4] говорит само за себя. Здесь, как бы невзначай упомянув один раз о «будущей украинской революции»[5] без применения кавычек, при переходе к анализу совершавшихся событий автор неизменно пользуется означенным знаком орфографии[6], как, впрочем, и в отношении других процессов. Небольшой по объему сюжет[7] пестрит терминами «национализация», «украинизация», «сепаратизм», «буржуазные националисты», «революционный национализм», «национальный большевизм», «идейные» украинцы и т. п.

Автор достаточно упрощенно определяет причины активизации национально-освободительного фактора в Украине, связывая их, главным образом, с узко прагматичными интересами отдельных слоев населения: «В сущности, украинский “революционный национализм” оказался воспроизведением ситуации времен Богдана Хмельницкого: истоки конфликта таились в стремлении формирующейся этноэлиты обрести бо льшую самостоятельность, используя в т. ч. и внешнюю конъюнктуру; низы стремились уничтожить препятствия для свободного хозяйствования прежде всего в лице ино-этничных элементов; разгул этнофобских страстей оказался связан с действиями вооруженных маргиналов. Уже один лишь тот факт, что украинское движение в 1917 г. наиболее активно проявило себя именно в армии, причем его опорными символами стали имена прежних гетманов, указывает на несомненное сходство “украинской революции” с событиями середины XVII в.»[8].

При этом В. П. Булдаков явно стремится приуменьшить действительный размах украинского движения, степень организованности его руководящих сил, важность, серьезность сформированных целей, выдвинутых в качестве требований Временному правительству: «Ситуация стала обостряться вовсе не образованием Украинской Центральной рады, составленной по привычному для того времени “революционно-соборному” принципу (входили культурно-просветительские, самоуправленческие, профессионально-корпоративные, национальные, политические организации), а с возобладанием в ее руководстве украинских социал-демократов и пополнением ее состава представителями крестьян и особенно солдат. Центральная рада рассчитывала всего лишь на признание Временным правительством права украинского народа на широкую национально-территориальную автономию в рамках федеративной Российской республики, гарантируя при этом соблюдение прав этнических меньшинств» [9].

Одновременно московский историк явно пытается смягчить эффект великодержавнического курса Временного правительства в отношении справедливого стремления украинства к равноправию: «Несколько неловких шагов центральной власти, воспринятых в штыки в Киеве, скоро накалили обстановку»[10]. И далее: «Считалось, что в 1917 г. источником этнических конфликтов на Украине была великодержавная политика Временного правительства. На деле развернулось взаимопровоцирование политиков: одни подозревались в “колонизаторстве”, другие – в сепаратизме. В движении украинских низов, впрочем, можно выделить три рациональных момента: стремление украинских солдат избавиться от “русской” армейской дисциплины в армии (подсознательно напоминавшей им о крепостничестве), уничтожить в тылу помещичье (польское и русское, как считалось) землевладение и сделать “своими” города (где преобладало русское и еврейское население)»[11].

Отталкиваясь от критических выпадов в сторону советской историографии, отождествлявших лидеров украинских социалистических партий (украинские социал-демократы, эсеры, социалисты-федералисты и др.), организовавших Центральную Раду, с «буржуазными националистами», В. П. Булдаков сущность процессов, наполнивших общественную жизнь в Украине в 1917 г., передает в двух абзацах, которые целесообразно воспроизвести целиком. «“Социалистических националистов” в театре советской историографии длительное время держали на амплуа “буржуазных националистов”, которым полагалось выходить на историческую сцену из двери с надписью “сепаратизм”. В принципе проблема этнонационального лидерства в условиях российской смуты – вопрос не столько истории революционной режиссуры, сколько предмет психопатологии того времени, выдвигавшей людей диссипативного склада. Весьма не схожие между собой выпускник духовной семинарии журналист С. В. Петлюра и некогда вполне русский и даже скандальный писатель и драматург К. К. Винниченко определенно подходят под этот типаж. С Временным правительством людям такого склада договориться ко взаимному удовлетворению было сложно. Эти два ведущих социал-демократа не случайно обнаружили со временем и взаимную неуживчивость. Впрочем, нечто подобное можно сказать и о других революционных лидерах, причем вовсе не обязательно украинских или “национальных”. Во время революции “заносит” и вполне рассудительных людей. Так или иначе, судьбы народов оказались сплетены с личностями, не отличающимися психической уравновешенностью. Более того, эти личности – даже вопреки собственному желанию – многократно усиливали импульсы деструктивности, исходящие от масс.

Тем не менее, именно “украинизация” армии, на которую Временное правительство вынуждено было согласиться, сыграла громадную роль в радикализации украинского движения» [12].

Приведя ряд фактов из истории украинизации армии, которые, по мнению автора, играли лишь «деструктивную роль»[13], анализ происходившего в Украине в 1917 г., собственно, и завершается.

В соответствии с осуществленной реконструкцией украинского опыта сделан и лапидарный вывод в «Послесловии» к фундаментальному труду. Ю. А. Петров связал «резкую активизацию» «национальных и конфессиональных движений» с расширением «программных требований национальных элит, начавших активно выступать за политическую самостоятельность окраин. В значительной степени тон в национально-сепаратистском движении задавала Украинская Центральная рада. По сути, революция 1917 г. стала мощным фактором распада единого Российского государства [14].

Отмеченные положения в концентрированном виде нашли отражение и в других юбилейных изданиях, историографических и теоретико-психологических экскурсах[15].

Вот, собственно, и все, что говорится относительно развития революционного процесса в самом крупном национальном регионе тогдашней России.

Дело, конечно, совсем не в количестве страниц, отведенных выявлению природы изучаемого объекта, объяснению его сущности, оценкам динамики и результатов процесса, а в выкристаллизовывавшейся фабуле изложенного. Она же, вообще-то, незатейлива: серьезных причин для национальной революции в Украине не существовало. Руководители украинства – преимущественно психически неуравновешенные люди, стимулировавшие деструктивные порывы масс, способствовали развалу страны, потому общая оценка содеянного, случившегося на этом направлении может быть только отрицательной. Встречаются и весьма солидные издания, авторы которых вообще обходят национальный фактор в свершавшихся в революционный год событиях[16].

Конечно, речь не вообще о существе концепции Великой российской революции во всех ее параметрах и слагаемых, а о производной от нее позиции относительно научной интерпретации событий в Украине в 1917–1920 гг.

Подходы украинских историков предельно четко, лапидарно сформулировал директор Института истории Украины Национальной академии наук Украины, академик В. А. Смолий. Он утверждает, что в годы независимости, то есть с 1991 г., «получил убедительное обоснование феномен Украинской революции как исторического явления, которое, развившись в недрах Февральской революции, приобрело самодостаточные черты, реализовало собственную политическую программу и после Октябрьского переворота превратилось в антипода российской революции, которая согласно экспрессивному, но точному выражению Михаила Грушевского “потянула нас через кровь, через руину, через огонь”»[17].

Принципиальное отличие обозначенного подхода от теоретических изысканий и выводов российских историков обнаруживается сразу и достаточно выпукло. Украинская революция генетически связывается лишь с Февральской революцией (то есть лишь с начальным этапом Российской революции) и превращается в антипода Российской революции после Октябрьского переворота (то есть, по меньшей мере, не вписывается в контекст Российской революции, входит в противоречие с ней). Основная и самая крупная новация, содержащаяся в московском издании, заключается в том, что «в последние годы господствующей историографической тенденцией стала трактовка событий 1917–1921 гг. как единой Великой российской революции, прошедшей в своем развитии несколько этапов, включая Февральскую, Октябрьскую революции и Гражданскую войну. При этом особенно внимательно исследуется роль Первой мировой войны в нарастании революционной ситуации.

Важным достижением стало утверждение в научной среде представления о революции как о сложном и многофакторном процессе, а не одномоментном событии. Гражданская война ныне рассматривается как прямое следствие и продолжение 1917 г., как особый этап революции»[18].

Сравнивая изложенное с положениями предисловия к украинскому двухтомнику, в котором обозначены исходные позиции его авторов, приходится констатировать, что основной упор здесь делается на декларировании отличий революционных процессов в Украине от общероссийской поступи. «История Украинской революции имеет все признаки научной концепции, – утверждается в книге. И аргументируется: а) руководящую идею – возрождение и консолидацию украинской нации для созидания собственного государства;

б) историческое время – эпоху 1917–1921 гг.;

в) руководящего двигателя социального и национального прогресса – украинский этнос и его политическую элиту;

г) систему аргументации, опирающейся на основательное историографическое наследие и могучую источниковую базу (архивный, археографический, мемуарный и другие сегменты)»[19].

Оставляя за пределами анализа и оценки специфическое понимание сущности научной концепции как таковой, системы ее элементов, надо отметить, что главный результат вышеприведенных сентенций авторы считают достигнутым: тут все было свое, отличное от общероссийского, а еще точнее – от российского – и точка. Особое ударение делается при определении характера «отношений Украинской революции с Октябрьской российской революцией»: «Они развивались самостоятельно и параллельно, хотя и имели мощные взаимовлияния. На государственно-институционном уровне это было военно-политическое противоборство, как правило, инспирированное большевистскими агрессиями. Поражения украинцев оборачивались установлением на ихних землях советских режимов, слегка закамуфлированных в автохтонно-этнические одежды. Недооценка руководителями Украинской революции социально-освободительного компонента нередко рождала проявления склонности украинского крестьянства к популярным лозунгам большевиков» [20].

Хронологически несколько опередив своих московских коллег, киевские историки по-своему решили и приобретший ныне большую остроту и актуальность вопрос о Гражданской войне. «В советской, современной российской, а частично зарубежной литературе понятия “революция” и “гражданская война” рассматриваются в тесной взаимосвязи, – констатируется в украинском издании. – Очевидно, – говорится далее, – относительно российского исторического фона такой подход имеет основания. Новейшая отечественная (то есть – украинская. – В. С.) историография фактически отказалась от использования термина “гражданская война” в контексте событий Украинской революции. Мотивируется это тем, что в Украине не было масштабных внутренних войн на идеологической почве. УНР приходилось вести оборонные или наступательные военные действия на своей территории против вооруженной экспансии армий с преимущественно инонациональным контингентом. Участие на их стороне этнических украинских элементов не дает оснований для квалификации этих войн как гражданских. Только определенные их проявления можно наблюдать в крестьянских вооруженных выступлениях против гетманского режима.

Однако и тут им противостояли, кроме внутренних факторов, чужеземные оккупационные силы. Учитывая массовость и противоречивость махновского движения, можно говорить о крестьянской противовластной войне»[21].

Изложенная позиция неизменно присутствует в печатных и устных выступлениях (на конференциях, в лекциях) заведующего отделом Украинской революции 1917–1921 гг. Института истории Украины НАНУ В. Ф. Верстюка [22].

Естественно, сформулированные исходные цели, те способы их достижения, которых придерживаются авторы и российского и украинского двухтомников, реализуются затем в весьма обширных материалах. Если в позициях первого издания улавливаются отзвуки им-перскости, прорываются чувства сожаления по поводу разрушения крепкого, централизованного государства, содержатся порицания по поводу зачинщиков этого процесса, то в ретроспективном варианте второго проекта проглядывают рецидивы хуторянства, так остро критиковавшегося в свое время В. К. Винниченко, но, судя по всему, не изжитого окончательно и поныне. Следует сказать, что и первый, и второй подходы не представляются идеальными, вызывают немалые сомнения, детерминируя потребность приобщения к поискам более конструктивных теоретико-методологических приемов, обоснования собственного видения исследуемого объекта.

Можно было, конечно, осуществить критический анализ как установочных моментов, мотивировок (они выше частично упомянуты, приведены), так и непосредственно исторических реконструкций картин, событий, процессов, посюжетно сопоставляя получаемые результаты, выйти на определенный уровень оценок.

Получилось бы некое подобие специального противопоставления рецензий, откликов на два издания, искусственного сопряжения объективно возникшей дискуссии между ними. Несомненно, определенный историографический эффект это имело бы. Однако, кроме отмеченных двух изданий, есть немалое число публикаций, авторы которых обращаются к сюжетам, связанным с развитием событий 1917–1920 гг. как в стране в целом, так и в национальных регионах в частности, и попытавшихся представить свои оригинальные взгляды на затронутые проблемы в обобщающем, концептуальном ключе[23]. Различные подходы характеризуют и специальные сюжеты в изданиях, охватывающих хронологически более широкие исторические периоды [24].

В таких обстоятельствах представляется возможным и целесообразным реализовать несколько иной замысел и способ рефлексии на создавшуюся историографическую ситуацию. Предпочтительным, конструктивным и рациональным может стать вариант, когда рассуждения и споры ведутся не на абстрактно-теоретическом уровне, а посредством предметного воссоздания картины развития исторических событий в Украине в 1917–1920 гг., лишь по ходу обращаясь к историографическим оценкам, «вкрапливая» их в повествовательную канву для дополнительной аргументации оценок, выводов, обобщений. В таком случае можно рассчитывать: реакция на схлестнувшиеся полярные подходы будет сравнительно более полновесной, доказательной, выигрышной. Сам исторический материал лучше, нежели умозрительные рассуждения, способы дать ответы на такие, к примеру, вопросы:

– каким критериям соответствуют объективно воссоздаваемые данные о размахе, динамике, результатах массового освободительного движения и, в таком случае, соответствует ли феномен критериям революции, или же остается вздорной выдумкой, досужим вымыслом идеологов, ученых, политиков;

– в актив какой из двух революций – Российской или Украинской – опять-таки в реальной жизни – зачислять масштабы влияния леворадикальных сил, довольно успешно соперничавших с другими революционными потоками и в конце концов вышедших победителями;

– чем на самом деле, если не гражданской войной, были затяжные сражения, масштабные операции многотысячных армий, состоявших преимущественно из жителей региона, граждан Украины, разделенных не хлипкими баррикадами, а настоящими фронтами, многокилометровыми окопами, тяжелыми (для того времени) вооружениями…

Перечисление подобных вопросов, естественно, можно продолжить. Точнее – их множество. И автор считает, что имеет определенное моральное право взять на себя смелость попытаться ответить хотя бы на часть из них, особенно на те, которые представляются наиболее важными, определяющими, запутанными и сложными. В активе тут – десятилетия исследовательской работы преимущественно над разработкой проблем революционной эпохи в Украине.

Начав с обстоятельного изучения материалов партийной периодики переломных годов, автор вскоре включился в подготовку фундаментальных трудов по истории революционных событий в Украине в научном коллективе, занимавшем ведущие позиции в изучении проблем истории Коммунистической партии Украины, – Институте истории партии при ЦК Компартии Украины (филиале Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС). Являлся непосредственным участником создания наиболее значимых обобщающих работ, по существу подытоживших изучение событий революционной поры в Украине в исторических исследованиях советского времени[25].

Надо заметить, что, согласно сложившейся практике того времени, в публикациях Института истории Академии наук Украинской ССР аккуратно следовали за подходами, содержащимися в упомянутых работах, сверяли с ними выводы и оценки, в чем достаточно легко убедиться[26].

В условиях независимой Украины, когда в исследованиях начал утверждаться нациоцентрический принцип, своеобразной данью моде стали диссертационные работы по истории Украинской революции (в очень многих из них положения и выводы бесцеремонно заимствовались из диаспорной литературы – вплоть до текстуальных), автор одним из первых подготовил монографические работы, положив в основу непосредственное изучение публикаций активных участников событий 1917–1920 гг., многие из которых создали и первые труды по истории Украинской революции, не потерявшие с течением времени своего историографического значения[27]. Практически первым параллельно создал и обобщающий исторический очерк, намного опередив появление публикаций подобного формата[28].

Не прекращая изучения документов истории большевистской партии, написал предисловия к протоколам Второго и Третьего съездов КП(б)У, стенограмме Четвертой конференции КП(б)У[29]. Конечно, в новейшей украинской историографии эти блоки документов выводились за пределы исследовательского поля, именуемого Украинской революцией.

Удалось также закончить и издать начатые еще в конце 80-х годов биографические очерки двух ключевых фигур создания Компартии (большевиков) Украины – Г. Л. Пятакова и Н. А. Скрыпника[30], весьма существенно повлиявших на развитие событий в Украине в годы революции и Гражданской войны.

Естественно, уделял внимание изучению вклада в революционный процесс лидеров Украинской революции, подготовив, в числе других, монографические исследования о В. К. Винниченко и С. В. Петлюре [31].

Стремясь к исследованию событий в Украине в комплексе, а не на выборочном срезе, публично возражал против наименования в научной и учебной литературе периода 1917–1920 гг. «эпохой Украинской революции», доказывая, что историческая равнодействующая являлась результатом переплетения, взаимодействия, взаимодополнения всех революций, происходивших в то время и отразившихся на судьбе Украины, ее народа: Февральской, Октябрьской, Украинской, ноябрьской (1918) в Германии, распада Австро-Венгрии (осень 1918), Венгерской (весна 1919). Реализации этой идеи в частности был посвящен целый цикл публикаций[32], а авторские выводы, оценки, трактовки отражены в ряде обобщающих работ[33].

Осознанием разнообразия олицетворения революционных процессов в Украине явились издания, в которых, в частности, ставилась задача осмысления роли в тогдашних событиях В. И. Ленина, И. В. Сталина, Л. Д. Троцкого, С. В. Петлюры, других деятелей[34]. Концентрированным воплощением позиции автора в данном вопросе явился специальный тематический сборник[35], в который включены 37 очерков о деятелях революционного времени в Украине. Принципом отбора послужило официальное и фактическое руководящее положение в тогдашних ведущих партийных и национально-государственных образованиях на всей территории региона. Естественно, еще более широкий личностный спектр представлен в многочисленных статьях в журналах, научных сборниках, энциклопедических изданиях («Енциклопедія історії України», «Юридична енциклопедія», «Політична енциклопедія», «Українська дипломатична енциклопедія», «Енциклопедія сучасної України», «Велика українська енциклопедія» и др.).

Особое направление научных интересов, не получившее пока достаточно обстоятельной разработки, – история украинского коммунизма, субъектам которой – политическим течениям и партиям суждено было сыграть весьма существенную роль в судьбе революции, Гражданской войны. Недостаточная степень освоения данного очень важного пласта тогдашнего опыта нашла отражение в названиях немногочисленных изданий[36].

Расчетом на постижение глубинной сущности общественных процессов в Украине революционной поры было продиктовано объемное исследование опыта деятельности всех политических партий, а таких, согласно документам, существовало 69, включая местные организации всех общероссийских партийных образований[37].

Наконец, в изучении истории 1917–1920 гг. в Украине особое место отведено событиям Гражданской войны, чему посвящено специальное издание[38].

Принципиальное отличие вектора эволюции взглядов автора заключалось не в смене ориентаций, как это демонстрировало подавляющее большинство историков, бросившихся оперативно перелицовывать вчерашние представления, заменять плюсы на минусы, и наоборот, а в естественном расширении объекта изучения при органическом синтезировании прошлых и вновь приобретаемых знаний.

Таким образом, научная судьба В. Ф. Солдатенко сложилась так, что ему удалось накопить и публично апробировать немалый опыт всестороннего, подробного исследования истории революционной эпохи в Украине, а одним из стержневых подходов являлось стремление воссоздавать ее в целостности, системности, всеохватности. Одним из реальных результатов явились отличия (в отдельных случаях весьма существенные) в восприятии, и, естественно, в трактовках, интерпретациях многих элементов тогдашних общественных процессов, что далеко не всегда встречается с пониманием, разделяется другими историками, получает поддержку.

Так, в свое время он был приглашен в состав авторского коллектива для подготовки упомянутого выше обобщающего, для известного момента итогового труда – «Нарисів історії Української революції 1917–1921 років» с предложением написать разделы, касающиеся историографического освоения опыта Украинской революции и украинского вопроса в первые десятилетия ХХ в. До этого В. Ф. Солдатенко были осуществлены десятки публикаций – историографических сюжетов как в вышеназванных изданиях, так и в специальных, а также обнародованы результаты изучения непростых страниц истории Украины начала века[39].

Сохранив в издании раздел «Україна в контексті світових тенденцій зламу століть» (в соавторстве с В. И. Головченко) [40], руководители проекта отказались опубликовать подготовленный историографический сюжет, не предупредив автора (хотя он был официально и членом редколлегии двухтомника), поставив его перед свершившимся фактом после выхода книги в свет. Объяснения о причинах такого поступка, сводившиеся к тому, что превышался запланированный объем, вряд ли стоит признать серьезными, поскольку в первой книге помещена немалая по объему «Избранная библиография»[41], хотя планом-проспектом она не предусматривалась, а во второй книге подобный структурный элемент и вовсе почему-то отсутствует.

Конечно, не стоит доказывать, что библиографическим списком литературы нельзя заменить историографическое исследование. Дело, очевидно, в неприятии подходов, положений, оценок подготовленного материала, продиктованных, скорее всего, не столько научными соображениями, сколько конъюнктурой и расхождениями с содержанием других разделов монографии.

Опубликовав историографический материал в другом издании[42], автор считает себя не связанным в таком случае с трактовками, концептуальными моментами двухтомника, позволяющим публично выражать свое критическое отношение к ним.

Конечно, в упомянутых выше публикациях учитываются содержащиеся в исторических и историографических наработках коллег-ученых достижения и с российской, и с украинской стороны, что является в принципе не только исследовательской, но и моральной нормой.

Вышеизложенное, как представляется, позволяет вынести на читательский суд мысли, соображения, которые в совокупности с конкретным историческим материалом и учетом историографических наработок, достижений составляют попытку самостоятельного взгляда на вопросы, оказавшиеся «яблоком раздора» в современной историографии.

Отдавая себе полный отчет в том, что предлагаемая книга может быть воспринята как дискуссионный материал, автор будет только благодарен за замечания и соображения, искренне будучи убежденным в том, что научный эффект в данном случае будет достигнут. Творческие обсуждения, интеллектуальные споры, а не навязывание взглядов – единственный путь, который ведет к истине.

І. Революционный набат 1917 г. и украинское эхо

1. Поддержка и развитие февральского почина

В разгар Первой мировой войны, затеянной ради передела уже поделенного мира, в России – самом слабом звене капиталистической системы – в течение нескольких дней было сметено самодержавие, грянула Февральская буржуазно-демократическая революция. Она не была случайностью.

С одной стороны, острейший кризис, пронизавший все стороны жизни общества, достиг крайней черты; с другой – в объективно выдвинувшейся в авангард мирового революционного процесса России в единое могучее русло слились различные потоки борьбы – трудового народа против нарастающей нищеты, насилия и бесправия, в том числе – пролетариата против усиливающейся эксплуатации, крестьян – за землю, антиимпериалистических сил – за прекращение войны, всеобщий мир, угнетенных народов – за свободу, всех прогрессивных слоев общества – против пережитков феодализма, самого отвратительного уродливого из них – самодержавия, являвшегося оплотом социального и национального порабощения, мрачной, мертвящей цитаделью антидемократизма, непримиримым врагом общественного прогресса. Неуклонно нарастали негативные явления, тревожные тенденции в международном положении страны: и не только из-за поражений на фронтах, но и из-за коварного поведения союзников по антантской коалиции.

Сплетаясь в тугой узел, объективные и субъективные факторы предопределили генеральный вектор неумолимой исторической поступи – свержение царизма, решительно и бесповоротно отправленного в небытие в считанные бурные февральские дни 1917 г.

Февральская революция стала переломным этапом в истории России, населявших ее народов. Уничтожение самодержавия коренным образом изменило обстановку, явилось громадным шагом вперед в политическом развитии страны, всех ее регионов. В течение нескольких дней полукрепостническая, полусредневековая Россия превратилась в буржуазно-демократическую республику – более свободную, нежели любая другая страна в мире. Открылись благоприятные условия для перспективы торжества подлинного народоправия. Классы и выражающие их интересы политические партии получили возможность открытой, свободной борьбы за влияние на общественное развитие, на судьбы народа.

Вызвав могучий политический подъем, революция привела к принципиально новой расстановке классовых сил. Буржуазия и ее главная партия – кадеты возглавили официальную власть – Временное правительство. Их поддержали соглашатели из лагеря меньшевиков и эсеров. Правительство стало выразителем и поборником интересов имущих слоев населения – заводчиков, фабрикантов, банкиров, земельных латифундистов, управленческой бюрократии. Свою главную задачу оно видело в усмирении стихийного революционного движения и доведении общества до Учредительного собрания, которому планировало передать полноту власти и судьбу страны, с облегчением избавившись от тяжкого груза ответственности, внезапно свалившегося на головы во многом случайных, лишенных способности стратегического, перспективного мышления политиков. Безвольное и трусливое, правительство с первых своих шагов вынуждено было считаться с авторитетом и влиянием Советов рабочих и солдатских депутатов, возникших в дни решающих революционных битв и весьма дерзко заявивших права на определение и осуществление дальнейшего государственного курса.

По существу привычный для предыдущих времен стержень власти оказался сильно деформированным, с прозрачной перспективой усиления в общественной жизни роли Советов, что, между тем, тормозилось засилием в их рядах соглашательских элементов. Тем не менее, непростая ситуация в комплексе открывала немыслимые ранее возможности для масштабной демократизации всех сфер общественной жизни в стране. Для Украины этот процесс сразу же приобрел два измерения: социальное и национальное.

Производительные силы Украины с необычайно высокой концентрацией капитала и наемной рабочей силы (естественно – в российских масштабах) превращали ее в мощный фактор объективного стремления к более высокой ступени социальной организации. И путь к ней был предначертан марксистской теорией – пролетарская революция. А наиболее убедительным олицетворением этой тенденции являлся рост большевистских рядов.

Если после выхода из подполья организации РСДРП(б) в Украине насчитывали всего 2 тыс. членов из общего числа в 24 тыс. (12-ю часть), то к моменту Октябрьской революции они выросли почти до 60 тыс. (то есть в 30 раз), а вся ленинская партия имела в своих рядах тогда 350 тыс. человек[43]. Иными словами, насыщенность большевистским элементом (почти пятая часть всего численного состава РСДРП(б)) была наивысшей, сравнительно с любым иным регионом. Одно из решающих преимуществ большевиков заключалось не в их численности (хотя тут они весьма успешно соперничали с самой крупной национальной партией – украинских эсеров), но гораздо в большей степени в том, что с самого начала революции они расчетливо, совершенно определенно сделали ставку на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые родились еще в горниле первой российской революции, а в 1917 г. покрыли густой сетью всю страну. Явившись творчеством самих масс, они удивительно сочетали в себе глубоко демократическое начало с зародышевыми функциями общественного управления и очевидной перспективой вызревания потенциала исполнительной власти.

Разворачивая свою деятельность параллельно с органами Временного правительства (назначенными им комиссарами и объединенными комитетами общественных организаций), Советы быстро стали политическим фактором, без учета которого было невозможно осуществление власти, считавшей себя официальной.

В Украине уже до средины лета функционировало более 25 °Cоветов рабочих депутатов, сотни Советов солдатских (военных) депутатов и многочисленные Советы крестьянских (батрацких) депутатов[44]. Шел ускоряющийся процесс объединения этих организаций, превращая их в территориальные институты. Завоевывая все более прочные позиции в регионе, большевики оказывали всевозрастающее влияние и на Советы, которые постепенно, но неуклонно становились проводниками их политического курса. Так было, в частности, в Горловско-Щербиновском, Берестово-Богодуховском, Краматорском, Луганском и других угольных, промышленных районах Донбасса. На этот примечательный момент, как образец для подражания, обратил внимание Ленин, выступая на VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б). Он сослался на речь председателя Нелеповского Совета рабочих депутатов, руководителя местной большевистской организации РСДРП(б) Н. Дубового на собрании большевиков – участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов 5 апреля 1917 г. «Один углекоп, – отметил Ленин, – говорил замечательную речь, в которой он, не употребив ни единого книжного слова, рассказывал, как они делали революцию. У них вопрос стоял не о том, будет ли у них президент, но его интересовал вопрос: когда они взяли копи, надо было охранять канаты для того, чтобы не останавливать производство. Затем вопрос стал о хлебе, которого у них не было, и они также условились относительно его добывания. Вот это настоящая программа революции, не из книжки вычитанная. Вот это настоящее завоевание власти на месте»[45].

Возникшая весной 1917 г. ситуация выявила два основных направления дальнейшего развития страны. Первое основывалось на том, что главные подвижки – переход власти в новые руки – уже совершились, потому остается плавно, не спеша, реформистскими методами утверждать новый строй, постепенно стабилизировать ситуацию, не допускать новых всплесков эмоций, разгула стихии. Сторонники второго взгляда исходили из того, что Февраль 1917 г. лишь широко отворил двери для действительного движения вперед, к новым рубежам социальных и национальных завоеваний. В национальных регионах местная элита, опираясь на позицию столичных политических центров и одновременно учитывая резкое обострение национальных чувств и быстрый рост самосознания широких масс, предложила различные по своему содержанию и направленности программы национально-государственного созидания. Во-первых, это были проекты демократически-либеральных трансформаций.

Свержение самодержавия выдвинуло на авансцену российской политики партию кадетов (другие правые партии утратили свое влияние уже в годы войны и практически прекратили свою деятельность в первые месяцы 1917 г.).

Лидеры конституционно-демократической партии вынуждены были считаться с тем, что под народным натиском события зашли гораздо дальше того, что выдвигалось их партийной программой, потому в спешном порядке на очередном съезде (25–27 марта) попытались скорректировать свою официальную позицию. Вместо прежнего названия было решено впредь именоваться исключительно Партией народной свободы (ПНС). Соответственно, вместо изъятых положений о конституционной монархии появились термины парламентаризма и республиканского строя, как ключевые стратегические задачи. Окончательное решение проблем государственного устройства России откладывалось до Всероссийского учредительного собрания.

Превращение ПНС в одну из руководящих, правительственных сил способствовало укреплению ее позиций, увеличению рядов на местах, в том числе в Украине. Здесь разворачивали свою деятельность их организации в Киеве, Харькове, Одессе, Екатеринославе, Полтаве, Сумах, Александровске, других центрах, достигнув количества 7,5–8 тыс. членов из общего числа 60–70 тыс. в общероссийском масштабе[46].

Местные организации в своих ориентациях принципиально шли в фарватере линии, определяемой руководящим ядром ПНС – П. Милюковым, П. Струве, князем Г. Львовым, бароном Б. Нольде. Некоторые отличия в подходах возникали разве что в вопросах, касающихся национальной сферы, взглядах на перспективы строительства многонационального государства. Имея в своих рядах большинство неукраинских по происхождению элементов, местные организации больше склонялись к идее унитарной российской государственности. Украинские же деятели (А. Вязлов, А. Славинский, И. Шраг, М. Туган-Барановский) робко защищали федеративную форму государственного устройства, однако пасовали перед позициями великодержавного большинства и продолжали быть надежной опорой ЦК ПНС в проведении его политики и укреплении общероссийских властных институтов в Украине.

Либеральный курс кадетов, Временного правительства разделяли и в главных позициях поддерживали меньшевики, эсеры, бундовцы[47], хотя в их рядах (и в центре, и на Украине) начало проявляться разномыслие относительно путей реализации и социальных, и национальных программ.

Выбор перспективы общественного развития в полиэтнической стране с нерешенным национальным вопросом, доставшимся в наследие от прежнего имперского режима, не мог не сказаться на процессе выработки, оформления взглядов на перспективу движения к социальным и национальным идеалам. Поэтому, естественно, предметом особого внимания в программах национально-политических сил относительно государственного переустройства России на первое место выходила проблема объединения общегосударственных интересов всеохватывающей демократизации с интересами народов, не имевших до 1917 г. своей государственности и неудержимо стремившихся к полноценному прогрессу во всех сферах национальной жизни.

Заняты этим были и лидеры украинского политикума, руководители национальных партий. Их усилиями, спонтанными стремлениями масс национально-освободительное движение в Украине приобрело такой размах и глубину, ускоренным темпом начало ставить масштабные, кардинальные задачи бытия нации, всего края, что в современной исторической науке правомерно квалифицируется как Украинская национально-демократическая революция.

Представления о событиях в Украине в 1917–1920 гг. как об Украинской национально-освободительной (национально-демократической) революции закрепились в нашей историографии сравнительно недавно. Правда, тенденция к квалификации региональных революционных процессов в обозначенном ключе явственно проявилась в среде национальных идеологов и руководителей, начиная по существу с весны 1917 г.[48] Термин «Украинская революция» стал общеупотребимым, как бы естественным в политических документах всей революционной поры. Он получил сущностное обоснование в трудах представителей украинской эмиграции, интеллектуальные силы которой после поражений, которыми закончились их усилия, сосредоточились на историческом анализе попытки реализации своих планов и программ.

Так, уже в 1920 г. популярный украинский писатель и драматург, глава Генерального секретариата (первого национального правительства в 1917 г.) и председатель Директории, возглавивший антигетманское восстание осенью 1918 г., выпустил трехтомник «Возрождение нации» (второй и третий тома имеют подзаголовок – «История украинской революции [март 1917 г. – декабрь 1919 г.]»)[49]. В 1921–1922 гг. вышли четыре тома «Записок и материалов по истории Украинской революции» бывшего генерального писаря, министра внутренних дел в 1917–1918 гг., высокого правительственного чиновника в 19191920 гг. П. Христюка[50]. Затем появились масштабные исследования Н. Шаповала, Д. Дорошенко, И. Мазепы, других видных деятелей революционной поры [51].

Были еще сотни изданий (больших и меньших по объему) – документальных, исследовательских, мемуарных, публицистических, объектом которых являлась история Украинской революции. Однако парадоксальность ситуации заключалась в том, что главным образом бывшие участники национально-демократической революции ретроспективно убеждали вдали от Родины в существовании общественного феномена друг друга и самих себя.

Читатели Советской Украины в это время внимали доводам отечественных историков, отрицавших не только факт Украинской революции, но даже и гипотетическую возможность ее. Попытки некоторых авторов (А. Речицкого, М. Яворского, В. Затонского, И. Гермайзе, М. Рубача) использовать в своих трудах термин «Украинская революция» и не нашедшие серьезного развития спорадические опыты разобраться в сущности явления к началу 30-х годов были отторгнуты. Поскольку в социальную схему развития революционного процесса в России (за буржуазно-демократической закономерно следовала пролетарская революция) многие процессы и события в Украине не вписывались, они априорно объявлялись контрреволюционными (с точки зрения общественного прогресса) и буржуазно-националистическими (с точки зрения интернациональных задач пролетариата). А наиболее весомый аргумент в пользу подобной логики сводился к тому, что свой исторический приговор альтернативным вариантам, отстаиваемым различными политическими лагерями, вынесла сама жизнь. И если в горниле ожесточенных битв массы отказали в поддержке национальным лозунгам, любые попытки их ретроспективного анализа в положительном ключе тут же объявлялись рецидивами фальсификаторов, идеологическими происками «вчерашних» людей, стремящихся подорвать социализм и дружбу народов.

В отчаянном противоборстве с подобным «монизмом» советской историографии украинские историки и публицисты в диаспоре далеко не всегда удерживались на позициях объективности и все больше впадали в крайности, субъективизм, что, естественно, не умножало научности их трудов, делало их уязвимыми и малопривлекательными.

С рубежа 90-х годов в Украине начался новый этап в постижении исторического опыта 1917–1920 гг. Можно говорить даже о своеобразном публикаторском и исследовательском буме.

Осуществлены результативные шаги в освоении источниковой базы, особенно того сегмента, который в советское время почти не вовлекался в научный оборот. Речь идет о материалах, в которых отразилась деятельность национальных партий и организаций, государственных центров, политических систем, порожденных Украинской революцией. Это, прежде всего, издания, связанные с функционированием Центральной рады, Директории, развитием национально-освободительного движения[52]. Определенную информационную ценность имеют и обнародованные документы гетманского периода [53].

Большой размах приобрели перепечатки разнообразного политико-публицистического наследия лидеров Украинской революции – М. Грушевского, В. Винниченко, С. Петлюры, Д. Дорошенко, И. Мазепы, М. Шаповала, государственных деятелей – П. Скоропадского, В. Липинского и др.[54]

Продолжают выходить многие мемуарные и дневниковые работы как упомянутых выше, так и других участников событий[55].

Немало делается и для издания в Украине тех трудов о процессах 1917–1920 гг., которые впервые увидели свет за рубежом[56].

Следует отметить, что государственные, идеологические институты привлекали внимание к событиям 1917–1920 гг., стимулируя массовое общественно-политическое реагирование соответствующими документами (постановлениями) наивысшего уровня, организацией массовых мероприятий и т. п.[57]

Означенное, естественно, сказалось на масштабности собственно исследовательских усилий. На протяжении двух с половиной десятилетий защищено более полутысячи докторских и кандидатских диссертаций с проблематикой революционной эпохи[58]. Налицо явная тенденция к дальнейшему умножению работ в данной сфере, хотя былая активность несколько спадает.

Начиная с 1991 г. выпущены сотни книг и брошюр, тысячи статей, которые так или иначе анализируют события в Украине под углом зрения национально-демократической революции[59]. Только в вышедшем еще в 2001 г. тематическом библиографическом указателе зафиксировано около 7 тыс. позиций[60].

Историография Украинской революции по количественным показателям, несомненно, вышла на ведущие позиции в исторической литературе. Делались попытки подвести и промежуточные итоги этого непростого процесса[61].

Опираясь на достигнутые коллективные результаты, думается, можно в самом кратком варианте обозначить основные контуры рассматриваемого феномена следующим образом.

Тесно взаимосвязанные с общероссийским революционным процессом, детерминированные им многие события в Украине 1917–1920 гг. в исторической реконструкции целесообразно выделять и именовать Украинской национально-демократической революцией. Это отнюдь не означает, что Украина была как-то отгорожена от общероссийских тенденций, что последние не имели в ней места. С момента свержения самодержавия украинство влилось могучим потоком в общий процесс демократических преобразований в стране, осуществляя весомый вклад в необратимость начатого переустройства общества.

Однако неоспоримым фактом остается то, что после свержения самодержавия общественно-политическое движение в Украине, наряду с общим стремлением к демократизации и социальному прогрессу, имело свои, собственные, отличные задачи. Если их свести в лапидарную формулу, то она может звучать как освобождение и возрождение украинской нации (во всех сферах общественного бытия – экономике, политике, духовной жизни) [62].

Именно с учетом последнего обстоятельства, точнее для реализации таких задач параллельно с общероссийскими партиями, всегда находившими довольно мощную поддержку в Украине, с начала века создавались и упрочивались, развивали свою деятельность украинские (национальные) политические партии. В 1917 г. сеть таких партий стала еще более разветвленной, а организации укрепились, существенно умножили свои ряды. Весьма влиятельными, хотя, естественно и не в равной мере, стали Украинская партия социалистов-революционеров (УПСР), Украинская социал-демократическая рабочая партия (УСДРП), Украинская партия социалистов-федералистов (УПСФ), Украинская партия самостийников-социалистов (УПСС), Украинская хлеборобско-демократическая партия (УХДП) и другие. Программы этих партий имели целью превращение этнической общности украинцев в полноценную, модерную политическую нацию. Важнейшим пунктом движения в этом направлении, одновременно и непременным условием дальнейшего прогресса, являлось создание собственной государственности.

То есть участники общественного движения в Украине с первых дней Февральской революции готовы были видеть и видели в этом движении такое качественное содержание, которое выходило за рамки определяющих параметров общероссийского (в смысле совпадающего для всех регионов) процесса, подчеркивая в цели борьбы два начала: национально-освободительное и социально-освободительное. Очевидно, можно ставить вопрос и еще шире: указанное соединение двух начал явилось и исходным моментом, и стержнем идеологии (концепции), и содержанием преобразований, и, наконец, целью движения украинской нации (по крайней мере, ее основной части) на обозначенном историческом этапе.

Таким образом, реально существовала платформа (наибольший вклад в ее разработку внесли незаурядные мыслители и политики М. Грушевский и В. Винниченко), на которой организовывались довольно многочисленные политические силы, поддерживаемые миллионными массами населения, которые соответственно мыслили и действовали, оказывали серьезное влияние на течение событий в регионе (прежде всего) и на общероссийский революционный процесс в целом (это тоже естественно, поскольку Украина всегда играла немалую роль в жизни России), не только разводили людей по разные стороны баррикад, но и разрезали фронтами гигантские территории, разрывали живое тело нации, приводили к неисчислимым страданиям и значительным жертвам. Речь здесь не о виновниках (выяснение этого вопроса слишком сложно, чтобы решать его мимоходом), а лишь о констатации того, что в 1917–1920 гг. в общественной жизни параллельно, в проникновениях, переплетениях, сочетаниях с общероссийскими развивались специфические, особые реальные процессы, происходили вполне осязаемые явления, которые имеют четкую научно-политическую квалификацию – Украинская революция.

Такую точку зрения во многом разделяют и ученые-правоведы, привыкшие более строго оперировать в исследованиях научными, выверенными критериями, ответственнее относиться к используемым категориям. Это засвидетельствовала, в частности, новейшая юбилейная международная историко-правовая конференция, проведенная Международной ассоциацией историков права, Института государства и права им. В. М. Корецкого НАН Украины, Университетом налогового дела и финансов и секцией истории государства и права Научного Совета НАН Украины по координации фундаментальных правовых исследований[63].

Уже при открытии конференции четко было заявлено: «Под украинской революцией мы понимаем совокупность общественно-политических процессов (подчеркнуто мною. – В. С.), связанных с реализацией украинской идеи, которые привели к коренному изменению общественных отношений на этнической территории украинского народа. Украинская революция начала ХХ века принадлежит к социальным, или, по другим определениям, социально-политическим (коренная смена общественно-политического строя, системы власти, характера господствующего режима) и национальным (по имени страны, где совершаются) революциям. В глобальном измерении есть частью революционных процессов, которые происходят в Европе, прежде всего в Российской империи и Австро-Венгерской монархии» [64].

Отстаивая точку зрения, согласно которой отличия Украинской революции, вычленявшие ее из общероссийского контекста, заключались в диалектическом сочетании этнонационального и социального моментов, специалисты в области юриспруденции возражают против попыток выделения событий в Украине в самостоятельное явление[65].

Тут «прочитывается» явное несогласие с позицией тех историков, которые берут на себя ответственность утверждать (и выдают это за мнение всех современных украинских авторов), что следует рассматривать «революционные события в Украине преимущественно в национальном дискурсе (подчеркнуто мною. – В. С.)», трактовать «Украинскую революцию как масштабное событие, связанное, прежде всего, с борьбой украинской нации за возобновление и утверждение собственной государственности. Именно так это излагается в дидактической историографии, в школьных учебниках по истории Украины.

Период 1917–1921 гг. небольшой по продолжительности, однако в условиях столетий безгосударственности чрезвычайно красноречивый и вполне необходимый для исторической легитимизации современного государства (подчеркнуто мною. – В. С.)»[66].

В последнем случае обращают на себя внимание два момента. Во-первых, национальную память в Украине формируют «по годам», отдавая ее «на откуп» субъективному фактору – потому 2007–2010 гг. – это особый период (именно тогда оба автора по большей части имели отношение к функционированию Украинского института национальной памяти). Во-вторых, прочтя такое, многие, наверное, вспомнят: «История – это политика, обращенная в прошлое», «История – служанка политики» и еще что-то в этом роде. Вряд ли в таком случае стоит затевать спор – он будет беспредметным.

Тем более лишенными смысла представляются дискуссии с теми, кто, ознакомившись с приведенными толкованиями существа Украинской революции, вконец запутываются и в отчаянии, сопряженном с попытками найти собственный путь к истине, вообще доходят до отрицания феномена Украинской революции: «События 1917-1920-х годов (тут не место заводить разговор о выверенности хронологии) не имели для украинского народа революционного характера. Это была реализация украинским народом своего права на самоопределение. Возможности для реализации этого права появились в результате революционных событий, вызвавших развал империй, в состав которых входили различные части украинских земель. Украинский народ не сыграл в этом процессе заметной роли». А уж исходя из этого исследователь-правовед (тут, как и среди историков, тоже не все единодушны) полагает, «что уже сегодня стоит заменить, по крайней мере в нормативно-правовых актах и историко-правовых исследованиях, термин “украинская революция 1917–1923 гг.” на “Украинская национальная государственность 1917–1923 гг.”» [67].

Понимая, что в данном случае осуществляется простая подмена понятий, и не желая втягиваться в разоблачение манипуляций, думается, целесообразнее обратиться к историческому опыту, фактам, документам революционной поры. Тогда с целью претворения идейных замыслов, политической платформы в практику были созданы соответствующие органы революционного действия: в 19171918 гг. – Центральная рада, а в 1918–1920 гг. – Директория. Эти органы, безусловно, осуществляли чрезвычайно важные, хотя условно и прагматически-узкие функции – венчали государственную власть в Украинской Народной Республике. Однако на обоих этапах революции они решали и гораздо более широкие общественно-политические задачи – были инициаторами, вдохновителями, организаторами, то есть главными акторами масштабнейших, всеобъемлющих революционно-преобразующих процессов.

Революция в Украине имела две главные, довольно затяжные волны. Первая – это эпоха Центральной рады: с начала марта 1917 г. до 29 апреля 1918 г. Вторая – с момента победы антигетманского восстания под руководством Директории (14 декабря 1918 г.) – до конца 1920 г. Между ними был период контрреволюционного наступления, олицетворяемый гетманом П. Скоропадским и его авторитарным, диктаторским режимом (29 апреля – 14 декабря 1918 г.).

Как представляется, следует специально дополнительно оговориться относительно весьма важного исследовательского момента, который существенно влияет на воспроизводимую историческую картину, точнее – ее основу, канву. Когда речь заходит об Украинской революции как о некоем особом явлении, нельзя считать, что она в пространственном и содержательном отношении была отграниченным, самостоятельным феноменом, «отрезанным» от того, что происходило с Россией, в России в целом. Совсем наоборот. Нередко масштабы, интенсивность общих проблем и характер их решения в Украине оказывались в социологическом измерении и представлении более рельефными, результативными, нежели во многих других, отчасти даже центральных регионах страны.

И во многом речь не о каких-то малозначимых, второстепенных сегментах общественной жизни, а об определяющих, сердцевинных механизмах пульсирования тогдашних революционных векторов, заключающихся, скажем, в потенциях и могуществе пролетарского движения, деятельности большевистских организаций, позиции Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и т. п. И в то же время параллельно, во взаимопереплетениях, взаимовлияниях и противодействиях развивалось мощное национально-освободительное движение, в силу ряда причин очень быстро приобретшее параметры и сущностные черты полноценной национально-освободительной революции. Ее цели – по возможности более полнокровное, всестороннее возрождение нации, воссоздание ее государственности как основного гаранта равноправного развития в установлении форм связи, общения с другими социумами – во многом совпадали с генеральной освободительной направленностью, динамикой процессов, порожденных и Февральской, а позже – и Октябрьской революциями, но и входившими в противоречие с ними, вызывавшими достаточно болезненные кризисные явления. То есть у историка нет совершенного чудодейственного «скальпеля» не только для того, чтобы расчленить социальную и национальную слагаемые революции по целеполаганиям мотивации действий, группированию сторонников, осуществляемой тактике, но и по пространственно-географическому принципу. Революционные потоки в своем устремлении не считались с формальными этническими границами, которые к тому же также не существовали в государственно-политической реальности.

В результате в определенные моменты, в зависимости от сложных комбинаций, обстоятельств осуществились «переливы» сил (в чем-то подобно жидкости в сообщающихся сосудах), но не оставались на одном уровне, неизменно стремясь к нарушению равновесия. То есть украинский фактор нельзя считать чем-то стабильным, стерильным и неизменным, как весьма и весьма «текущей», «колеблющейся», «виляющей» являлась объективная динамика составляющих и поведения слагаемых общероссийских процессов. Для кого-то такие «тонкости» кажутся не настолько существенными, чтобы принимать их в расчет, и потому подход оказывается предельно жестким, категоричным – только по принципу «или-или»[68]. Однако в реальной жизни присутствовал сложнейший синтез, когда в разные моменты в различных сочетаниях присутствовало одновременно и «или-или», и «то и это».

В плане уже отмеченного нельзя считать безупречным, обоснованным широко применяемое в последние годы для обозначения событий революционной поры понятие «эпоха Украинской революции», хотя оно проникло даже в учебные программы, школьные и вузовские учебники [69].

Можно предположить, что неуемным желанием «отделить» Украинскую революцию от Российской явился выбор руководством «Очерков истории Украинской революции» структурного построения двухтомника. Первый том посвящен последовательному изложению событий, связанных с Центральной радой и Гетманатом, третья часть объема второго тома освещает процессы, проходившие под эгидой Директории, вплоть до конца ноября 1920 г. То есть применен хронологический метод подачи материала. Затем следует раздел о создании и деятельности Западно-Украинской Народной Республики (с октября 1918 по июль 1919).

А уже затем следуют разделы «Большевистская экспансия в Украину» (с момента Февральской революции 1917 г. до начала 1921) и «Белое движение и Украина» (1917–1920).

Такой подход «на параллелях», конечно, также имеет «право на жизнь» и даже обладает определенными преимуществами: большей сосредоточенностью на избираемом и провозглашаемом объекте исследования. Однако он же имеет и весьма существенный недостаток: отход от комплексного, системного постижения фактов, явлений, документов, процессов, находившихся в реальной жизни во взаимодополнениях, взаимопереплетениях, взаимовлияниях.

Особенно наглядно «неудобства» проступают, например, при раздельной реконструкции истории УНР и ЗУНР, пусть больше формально, но все же пребывавших в статусе одного, единого государства с конца января 1919 г., что обернулось немалыми издержками именно из-за внутренних противоречий между ориентациями и поведением сопряженных субъектов.

Поэтому расположение практически в конце книги раздела, повествующего о деятельности большевиков, с весны 1917 г. в отрыве от разговора о той же Центральной Раде, их поэтапных взаимоотношениях выглядит недостаточно конструктивным. Правда, авторам раздела, очевидно, нужно нечто иное, о чем свидетельствует смысл названия структурной единицы: «Большевистская экспансия в Украину» (и это с весны 1917 г. – ?!). Попутно, следует заметить, что в 1917 г. в Украине функционировали местные организации практически всех общероссийских партий – кадеты, меньшевики, эсеры, бундовцы и иные, однако это было, наверное, естественно, а вот большевики это априори и в любом случае «экспансионисты». Что же касается, скажем, «белых» – совсем другое дело. Тут взаимоотношения следует представлять в более спокойных тонах, через союз «и»: «Белое движение» и «Украина».

Впрочем, оказывается, что последовательности от авторов раздела «Большевистская экспансия в Украину» (Г. Г. Ефименко, С. В. Кульчицкий, В. Ф. Верстюк) ждать не приходится. Начинается раздел с фразы «Большевистско-советский фактор явился важной слагаемой Украинской революции»[70]. В подтверждение тезиса используется авторитет И. Лысяка-Рудницкого. «В первую очередь нужна интеллектуальная честность, готовность видеть вещи такими, какими они действительно есть. Однако среди нашей общественности господствует противоположная наклонность: закрывать глаза на нежелательные факты. И так отрицают существование коммунизма как украинского политического течения. Коммунизм, мол, выступал только как форма чужеземной, российской интервенции и оккупации, а украинские коммунисты – это просто агенты Москвы»[71].

Продолжая логическую линию, авторы далее рассуждают: «Несколько похожая ситуация наблюдается и в современной украинской историографии: большевистско-советский фактор периода 1917–1920 гг. в обобщающих трудах рассматривается преимущественно в качестве внешней силы, прежде всего в контексте взаимоотношений советской (в конце 1917 – в начале 1918 г. общеупотребимым было название «совітська») власти с украинскими национальными правительствами. Влияние этого фактора на протекание событий в ходе Украинской революции анализируется недостаточно»[72].

С такой в общем-то объективной, трезвой оценкой можно было бы согласиться.

Правда, сразу возникает вопрос: а как же с утверждением, содержащимся в предисловии к проекту: «Взаимосвязь Украинской революции с Февральской российской революцией, развитие первой в контексте второй вполне очевидны. Совсем иной характер имели отношения Украинской революции с Октябрьской российской революцией. Они развивались самостоятельно и параллельно…»[73]

Оказывается, противоречие кажущееся, тезис «большевистской экспансии в Украину» абсолютно доминирующий. Если и признаются отдельные эпизоды поддержки большевиками национальных стремлений украинцев, то они оказываются неискренними, рассчитанными на тактический успех с тем, чтобы затем проявились истинные изначально антиукраинские ориентации и действия. Подавляющее место занимают сюжеты, в которых «мощные взаимовлияния» это не что иное, а исключительно «военно-политические противостояния» и «инспирированные большевистские агрессии». А если говорить еще проще, то соответствующий раздел – это совершенно определенная, «прозрачная» и достаточно агрессивная попытка развенчания коммунизма – от идеологических и организационных основ до практически каждого документа, акции, поступка, проводимой политики, до методов деятельности, в которых превалировали «обман и принуждение», основанные на «силе (т. е. насилии. – В. С.) власти»[74].

Еще одна попытка вывести Украинскую революцию за пределы Российской просматривается и в предложениях некоторых исследователей развести хронологические рамки обоих феноменов, сделать их практически несовпадающими. Однако, думается, недостаточно убедительны соображения тех авторов, которые предлагают считать началом Украинской революции первые залпы мировой войны – то есть 1914 г.[75] Приводимые в пользу такого взгляда аргументы явно недостаточны, входят в противоречия с реальными фактами, в частности, отождествляют обострение украинского вопроса в годы империалистической войны с подъемом национально-освободительного движения. Как раз наоборот. Украинское движение было практически задавлено репрессиями, усилившимися соответственно законам военного времени. Украинские партии были загнаны в глубокое подполье, едва-едва проявляли себя. Это коснулось даже либерального Товарищества украинских постепеновцев, один из признанных лидеров которого – М. Грушевский – был отправлен в ссылку.

События в Галиции выдающиеся украинские историки (М. Грушевский, Д. Дорошенко) вообще характеризовали как «Галицкую Голгофу», «Галицкую руину», где не то что о революции, а о сколько-нибудь заметных волнениях на национальной почве даже говорить не приходилось.

О чем вполне обоснованно может идти речь, так это о накоплении, своеобразном генерировании освободительной энергии, что органично вписывалось в общий контекст вызревания общеевропейской ситуации, достигавшей к началу 1917 г. предельных значений[76].

Предпочтительнее выглядит стремление российских историков «раздвинуть хронологию революционных событий в России (не революции, а «революционных событий», что принципиально важно. – В. С.)…в хронологических рамках «эпохи великих потрясений 19141921 гг.»[77]. И это последнее сущностное подтверждение предыдущей части фразы также следует понимать, лишь как вызревание в условиях «системного кризиса империи» революции как вполне определенного явления, но все же как ее преддверие, а не непосредственное начало, что в общем понятно и логично.

Настоящим же детонатором украинского национального взрыва послужила Февральская революция. Причем, вполне обоснованно говорить именно о мгновенном могучем взрыве, молниеносности осуществления серьезнейших акций, имевших далеко идущие последствия. Следует обратить внимание хотя бы на тот факт, что образование Украинской Центральной рады в Киеве произошло (по крайней мере – началось) почти параллельно, буквально через день после создания в Петрограде Временного правительства – 3–4 марта 1917 г. Тогда же в Киеве сконструировался Исполнительный комитет объединенных общественных организаций и состоялось учредительное собрание Киевского Совета рабочих депутатов[78].

Уже 5 марта 1917 г. Центральная рада разослала всем провинциальным организациям телеграмму, в которой предлагалось высылать депутации к Временному правительству с изложением неотложных нужд украинского народа, создавать просветительные организации и организовывать сборы на национальный фонд. В направленной в Петроград телеграмме приветствовалось «первое министерство свободной России» и выражалась уверенность, что «справедливые требования украинского народа и его демократической интеллигенции будут удовлетворены полностью»[79].

Весьма важным оказалось то, что под стать выплеснувшемуся энтузиазму нации (чего стоили только «зашкаливавшие» за все привычные представления демонстрации с десятками тысяч участников под украинскими знаменами в Петрограде, Киеве, повсеместные митинги, форсированное создание массовых национальных организаций!) оказались политические лидеры нации. Наблюдался поистине взлет активизации выходивших из подполья партий. Мгновенно консолидировались, умножали свои ряды Товарищество украинских постепеновцев (уже в марте наименовавшие себя Союзом автономистов-федералистов – (СУАФ; лидеры – М. Грушевский, С. Ефремов, В. Прокопович, А. Никовский), Украинская социал-демократическая рабочая партия (лидеры – В. Винниченко, Н. Порш, Б. Мартос, И. Стешенко, В. Антонович), завершили процесс объединения в Украинскую партию социалистов-революционеров существовавшие еще с начала века эсеровские организации (Н. Ковалевский, П. Христюк, Н. Шаповал, Н. Григориев, М. Стасюк), Украинская народная партия (Н. Михновский).

Каждая из партий создала свой печатный орган. А когорта талантливых публицистов (В. Винниченко, С. Ефремов, В. Прокопович, И. Стешенко, Н. Григориев и др.) поспешила донести до масс представления о переживаемом моменте, о перспективах развития общественных процессов, о вырабатываемой украинским политикумом стратегическом курсе, о предпочтениях в тактике революционного, освободительного движения.

Параллельно происходил процесс идейно-теоретического обоснования программы радикально-революционных преобразований, олицетворяемый Российской социал-демократической партией (большевиков).

Характеризуя открывшуюся после свержения самодержавия перспективу и основное направление революционной стратегии большевиков, В. И. Ленин четко и определенно заявлял: «Переход – ко 2-й революции

– к власти пролетариата

– к социализму»[80].

Усилившаяся к 1917 г. хозяйственная разруха, прогрессирующий распад экономических связей между районами страны и невозможность выхода из кризиса на путях буржуазно-демократической революции, острая необходимость в осуществлении мер, объективно означавших шаги к социализму, дополнительно подтверждали верность вывода о закономерном сближении в эпоху империализма борьбы за демократию с борьбой за социализм. В научном плане непрерывность процесса перехода от первого, буржуазно-демократического этапа революции, ко второму, социалистическому, была к тому времени обоснована и теорией перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую, и открытой В. Лениным возможностью победы социализма первоначально в нескольких или даже одной, отдельно взятой, капиталистической стране – слабейшем звене в цепи империалистических государств.

В концентрированном виде большевистская платформа, стратегическая линия была намечена в ленинской работе «Задачи пролетариата в нашей революции», хорошо известной как «Апрельские тезисы». Это была выстроенная система взаимосвязанных мер, реализация которых позволяла обществу подняться на качественно более высокую ступень, разрешить злободневные вопросы момента (такие, как окончание войны демократическим миром) и осуществить переход к социалистическому строительству как важнейшему условию решительного прорыва на пути социального и национального прогресса.

Революционная программа с одобрением воспринималась большинством членов РСДРП(б) практически всех партийных организаций, бралась ими на идеологическое вооружение и активно пропагандировалась. Так происходило в партийных организациях Харькова, Екатеринослава, Луганска, многих населенных пунктах промышленного Левобережья и Юга Украины. Однако были и исключения.

В Киеве усилиями Г. Пятакова и его сторонников – Е. Бош, Н. Лебедева, В. Быстрянского, М. Зарницына и др. – ленинскому документу была противопоставлена «Платформа Киевского комитета РСДРП» («Киевская платформа»). Ее основная идея заключалась в том, что развитие производительных сил и социальная мощь пролетариата не достигли в России того уровня, когда в порядок дня может быть поставлена социалистическая революция. Вся политическая работа большевиков должна была сводиться только к реализации Программы-минимум РСДРП, рассчитанной на этап буржуазно-демократической революции[81]. Вопреки усилиям М. Савельева (Петрова), Е. Розмирович, некоторых других большевиков, решительно выступивших в поддержку ленинского стратегического плана, против попытки затянуть его обсуждение (по существу – сорвать), Г. Пятакову удалось провести решение о посылке на VII конференцию РСДРП(б) лишь своих сторонников с императивным мандатом – руководствоваться на форуме «Киевской платформой». Так формировалась по существу самая масштабная в партии, стране оппозиция ленинским тезисам. И хотя взгляды Г. Пятакова были отвергнуты подавляющим большинством делегатов общепартийного форума, понадобилось еще некоторое время, чтобы ленинский план был полностью одобрен Киевской организацией РСДПР(б)[82].

Не без «шероховатостей» произошло сплочение киевских большевиков и на основе национальной программы партии. Но и в этом аспекте, преодолев нигилистические взгляды некоторых руководящих работников, удалось достигнуть понимания всей важности резолюции VII (Апрельской) конференции РСДРП(б) по национальному вопросу и использовать ее положения в практической деятельности. А это было чрезвычайно важно именно в Киеве – центре деятельности всех украинских партий.

Надо сказать, что большевики имели в своем распоряжении научно обоснованную, всесторонне проработанную программу решения национального вопроса. Марксистское положение о том, что не может быть свободен народ, угнетающий другие народы, что социальное освобождение пролетариата немыслимо без ликвидации национального угнетения, без свободы и равноправия всех народов, являлось краеугольным камнем тактики РСДРП(б) в национальном вопросе. «Полная свобода отделения, самая широкая местная (и национальная) автономия, детально разработанные гарантии прав национального меньшинства» – так определил В. Ленин основные положения программы революционного пролетариата в национальном вопросе в работе «Задачи пролетариата в нашей революции»[83].

Важнейшим требованием ленинской национальной программы было национальное объединение, сплочение трудящихся страны, обуславливавшиеся едиными для всех районов России экономическими и политическими факторами, общностью интересов и целей борьбы.

Руководствуясь этими идеями, большевики Украины рассматривали национально-освободительное движение как составную часть борьбы за победу социалистической революции. Именно с этих позиций они подходили и к оценкам отношения к важнейшему вопросу общественной жизни представителей других лагерей – либерально-реформистского и национально-государственного.

Естественно, правота, эффективность, как в данном вопросе, так и в остальных программных положениях и стратегических расчетах, обусловленных ими лозунгах, конкретных тактических шагах проверялась в горниле революционных сражений, в каждодневной практике.

Последняя же таила в себе немало сложностей, противоречий не только на главенствующем – социальном и общероссийском срезе противоборства, но и на региональном.

В Украине это было связано прежде всего с феноменом возникновения и деятельности Украинской Центральной рады. Латентно накатившаяся за многие годы и десятилетия освободительная энергия буквально вынесла ее на вершину общественной жизни в первые же дни после свержения самодержавия. Уже 3–4 марта на собрании представителей украинских партий и различных общественных организаций было решено образовать координационно-политический центр, формирование которого заняло несколько дней. Есть основания считать, что в основном оно завершилось 7 марта[84], а новообразование получило название Украинской Центральной рады.

Председателем Рады заочно был избран М. Грушевский – безусловно, самый авторитетный и влиятельный к тому моменту общественный украинский деятель, выдающийся ученый-историк. Особую популярность он приобрел своей многолетней последовательной борьбой за возрождение украинской государственнической традиции, научное воссоздание истории украинского этноса, украинского народа. Приступив к исполнению своих обязанностей с возвращением из Москвы, где ему довелось завершать ссылку, в марте 1917 г., М. Грушевский не оставлял их вплоть до последнего дня существования этого органа.

Заместителями председателя были избраны Ф. Кржижановский – кооператор, затем лидер Украинской трудовой партии Д. Дорошенко – историк, один из лидеров Товарищества украинских постепеновцев. Товарищем председателя (практически также заместитель) стал Д. Антонович (член УСДРП), писарем С. Веселовский (член УСДРП), казначеем В. Коваль (кооператор, позже – украинский трудовик). Практически сразу Дорошенко отказался от своей должности и вообще от участия в Центральной раде. Его сменил В. Науменко – общественный и педагогический деятель, впоследствии один из создателей Украинской федеративно-демократической партии.

В первые дни фактическое руководство Центральной радой осуществлял Кржижановский, сдав свои полномочия Грушевскому 13 марта 1917 г. Организационную работу вел Антонович [85].

Грушевский сразу же принялся за выработку платформы (программы) дальнейшего поступательного движения украинства. В ряде научно-публицистических работ, оперативно выпущенных в виде небольших брошюрок («Великий момент», «Откуда пошло украинство и куда оно идет?», «Кто такие украинцы и чего они хотят?», «Какой автономии и федерации хочет Украина» и др.) историк достаточно основательно и в то же время популярно изложил стратегические требования и тактику достижения целей национального движения. Это, собственно, было общее мнение лидеров украинских партий, Центральной рады.

Издавна считавшие самодержавие оплотом социального и национального гнета М. Грушевский, В. Винниченко, С. Ефремов, В. Прокопович, А. Никовский и другие политические лидеры украинского движения расценили Февральскую революцию как начало принципиально нового этапа в развитии, преобразовании бывшей «тюрьмы народов». Они считали, что наступил момент превращения абсолютистского централизованного государства в демократическую, децентрализованную, федеративную республику (союз национально-территориальных самоопределяющихся образований).

Потому исходной позицией лидеры Центральной рады определили заботу о необратимости начавшихся в Феврале процессов, обеспечении вклада всей нации в общее дело торжества демократии в России. Это прямо корреспондировалось с одним из краеугольных камней тогдашних представлений о сущности государственного устройства – «народоправство», то есть, народная власть, демократия, или, иными словами, – социализм (каждая украинская партия имела это определение в качестве обязательного в своем названии).

В самых общих чертах стратегию Украинской национально-демократической революции и государственного созидания М. Грушевский очень четко сформулировал в одной из первых статей 1917 г. – «Свободная Украина» («Вільна Україна»). «Требование народоправия и подлинно демократического строя на Украине в отделенной, несмешанной автономной Украине, связанной только федеративными узами то ли с иными племенами славянскими, то ли с другими народами и областями Российского государства, – это старый наш лозунг, – отмечал Глава Центральной Рады.

…Несомненно, он останется той сердцевинной политической платформой, на которой будет идти объединение жителей Украины без различия слоев и народностей. Средней между программой простого культурно-национального самоопределения народностей и требованием полной политической независимости»[86].

Глава Центральной рады пытался убедить всех тех, кто был способен логично мыслить и действовать (и украинцев, и русских), в целесообразности, взаимовыгодности, выигрышности отстаиваемого варианта достижения гармоничных отношений двух соседних народов.

Предоставление автономии Украине, по мнению М. Грушевского, не только не привело бы к ослаблению общероссийского государства, к его распаду, чего панически боялась и чем всех так грозно пугала русская элита, а, наоборот, – усилило бы тягу автономных национально-государственных образований к сплочению вокруг исторически сложившегося центра, к осознанному объединению (а в результате, понятно, – умножению) усилий для совместного решения назревших проблем, продвижения по пути прогресса.

Идеологи Украинской революции полагали, что при демократических порядках в автономном образовании можно будет эффективно реализовать интересы этнического большинства каждой территории, воплотить в конкретную политику его волю, не входя в серьезные противоречия с национальными меньшинствами. В результате полная стратегическая национально-государственная формула приобретала следующий вид: широкая национально-территориальная автономия Украины в федеративной демократической республике Россия[87].

Лапидарно программу украинского национального движения В. Винниченко формулировал ясно и определенно: «Народоправие, широкое местное самоуправление, управление хозяйственной и политической жизнью местными силами, точное определение прав и обязанностей целого государства и автономной единицы…» [88]

Вера в обязательное, неизбежное торжество демократии лежала в основе расчетов на то, что желаемого результата можно будет достичь почти автоматически, избежав конфликтов, даже исключая напряжение. Лидеры Украинской революции были убеждены, что общероссийская демократия, верная провозглашенным принципам, не должна была противиться волеизъявлению украинской нации и просто обязана была по достоинству оценить стремление украинцев не сепарироваться от русской, других наций бывшей империи, а искать общую базу для единых действий, упрочения федеративного государства. Получая возможность таким образом распоряжаться своей собственной судьбой, точнее – решать большинство важнейших вопросов самостоятельно, через автономные демократические органы власти, украинцы одновременно через принадлежность к федерации могли иметь и вполне ощутимые выгоды. Они бы пользовались преимуществами, которое имеет крупное государство на международной арене, эффектом от концентрации в единой государственной системе людских и материальных ресурсов. Поэтому федеративному центру логично было делегировать полномочия на проведение учитывающей интересы автономных образований внешней политики, строительство общих вооруженных сил, обеспечение функционирования единой финансовой системы, системы связи и путей сообщения, возможно, на решение и некоторых других важных для жизнедеятельности совместного государственного организма вопросов. Чрезвычайно важным представлялось и то, что при такой модели развития событий не разрывались бы живые экономические, политические, духовные связи, налаживавшиеся веками, – иное дело, что предстояло устранить имевшиеся тут перекосы и деформации[89].

Именно торжество демократии (ее высшим идеалом представлялось Учредительное собрание) должно было обеспечить такой прогресс в децентрализации бывшей империи, при котором определенные территории, на которых сложилось преобладание этнического элемента, получат право в собственных пределах вести дело сообразно с местными, национальными условиями и интересами (национально-территориальная автономия – ограниченное местное самоуправление, венчаемое представительным органом – Украинский сейм – аналог Учредительного собрания). Означенное представлялось хорошей и достаточной основой для решения проблемы, которая именовалась украинским вопросом. Ставя его в прямую зависимость от развития прогрессивных по содержанию событий в стране в целом, лидеры украинского движения не только не стремились противопоставить перспективную автономную Украину центрам России, а наоборот, с их деятельной помощью (демократической гарантией), не разрывая наработанных веками экономических, политических, идеологических, духовных и иных связей и традиций, достичь издавна вынашиваемой цели – найти возможности, пути к как можно более полновесной национальной самореализации в семье славянских народов (если «не заглядывать» в более далекую перспективу). Сущность стратегической цели, на которую ориентировалось украинство, излагалась М. Грушевским предельно четко и откровенно: «Украинцы не имеют желания от кого-либо отделяться, отгораживаться – они хотят только, чтобы им и всем гражданам Украины была возможность управлять краевыми делами, определять судьбу края без всяких вмешательств со стороны и без возможности таких вмешательств. Они сознают свои силы и способности и уверены в том, что когда край будет иметь свободу и будет гарантирован от всяких сдерживаний и вмешательств извне, он будет развиваться настолько сильно и успешно, что ему не нужно будет каких-либо искусственных ограждений от чужих влияний или конкуренций»[90]. А принадлежность к великой и могучей державе позволяла бы эффективно воспользоваться ее очевидными преимуществами на международной арене, особенно важными в условиях продолжения мировой войны.

Весьма примечательно и то, что обозначенная перспектива была для лидеров Украинской революции не скороспелой, сиюминутной реакцией на сложившуюся ситуацию, видением только «близлежащих возможностей». Их воззрения – свидетельство того, что они, как наследники славных освободительных традиций кирилло-мефодиевцев, сохранили верность выношенным идеям славянской федерации. Торжество Российской революции, федеративное переустройство государства они считали важнейшей стратегической целью, открывающей путь к реализации давних замыслов европейского масштаба. «Я твердо верю, да и не один я, – убеждал М. Грушевский, – что великая революция российская, только бы ее защитить от упадка и анархии, – очень повлияет на политическое переустройство всей Европы, на ее превращение в Европейскую федерацию. О такой федерации думали издавна политики и специалисты государственного права: они считали ее логическим выводом со всего дальнейшего развития европейской жизни. Она только казалась очень далекой до последних событий – так как теперь кажется близкой и осуществимой. И вот почему я и другие нисколько не озабочены полной политической независимостью Украины, не придаем ей никакого веса. Для ближайшего времени вполне достаточно широкой украинской автономии в федеративной Российской республике. А в будущем, надеемся, эта республика войдет в состав федерации европейской, и в ней Украина станет одной из наиболее сильных, мощных и надежных составляющих частей – одной из опор этой Европейской федерации» [91].

Думается, есть немало оснований утверждать, что такой четкой, конкретной программы к тому моменту не смогла выработать ни одна политическая сила в России.

Достаточно вспомнить, что Временное правительство, поспешившее провозгласить страну демократической республикой, не удосужилось ни принять сколько-нибудь целостной, внятной концепции своей деятельности, ни хотя бы принципиально определиться относительно животрепещущих вопросов момента – об окончании войны и заключении мира, об отношении к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, о созыве Учредительного собрания и конфигурации органов исполнительной власти. Полная неопределенность оставалась в аграрном, национальном вопросах, всячески тормозилось принятие рабочего законодательства[92].

Даже сравнительно более мобильные образования – порождения революционного творчества – Советы оставались долгое время в состоянии поиска приемлемой платформы. Ни мартовское совещание Советов в Петрограде, ни Первый Всероссийский съезд Советов в июне 1917 г. не смогли преодолеть разнобоя в подходах участников к назревшим проблемам жизни страны [93].

Хотя по объяснимым причинам, но все же только к концу апреля (Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б), Петроград) смогли в общем и главном прийти к единству мнений большевики, совсем непросто воспринявшие курс на переход от буржуазно-демократической революции к социалистической[94]. Впрочем, и в последующем тут не обошлось без определенных трений.

Естественно, никакой речи не могло быть о полном согласии во взаимоотношениях и координации позиций на ближайшую и отдаленную перспективу между общероссийскими партиями (Партия народной свободы (кадеты), меньшевики, эсеры, бундовцы и др.)[95].

Глава Центральной рады М. Грушевский, его тогдашний ближайший сподвижник В. Винниченко, их соратники выполнили в тот момент очень важную, можно сказать – исключительную, историческую миссию (на такую роль, кроме них, вряд ли вообще кто был способен в украинском политикуме) – они в кратчайшие сроки смогли убедить самые широкие слои нации в том, что предложенный ими вариант научно обоснован, логичен, реально вполне осуществим, продуктивен. Грушевский адаптировал для сознания украинца с двухклассным церковно-приходским образованием теоретические выкладки сложнейших вопросов о возможных государственных системах (их преимуществах и недостатках), о различных вариантах политических конструкций государств и, как абсолютно обоснованный вывод – требования широкой национально-территориальной автономии в федеративной демократической республике России. Именно этой цели он и подчинил все свое творчество и всю организационно-политическую деятельность.

* * *

Революционные времена, с их скоротечностью, спрессованностью событий, не позволяют силам, берущим на себя авангардную роль, долго доказывать правоту своих теоретических воззрений и построений. Платформы, концепции, программы проходят быструю апробацию жизнью. Приобретающие все больший опыт массы зачастую буквально в считанные дни выносят свои неумолимые вердикты партиям, их поведению, их лозунгам. Сравнительно быстро слетает с сущности предлагаемых курсов пропагандистская шелуха, обнаруживается политическая мимикрия тех, кто рядится в модные, популярные словесные наряды с целью прикрытия своих целей, на деле расходящихся с красивыми обещаниями.

Короткий по историческим меркам период между Февралем и Октябрем продемонстрировал динамику развития революционного сознания масс, необходимости оперативной выработки способности объективно оценивать позиции и действия политических сил, лагерей, примыкать к движениям, в наибольшей степени ориентированным на решение самых насущных, самых животрепещущих проблем, концентрирующихся на главных направлениях – обеспечении социального и национального прогресса, или хотя бы приближении к обеспечению условий, позволяющих преодолеть системный кризис, переломить негативные тенденции, вывести на открытую дорогу позитивных преобразований.

Временное правительство, от которого ожидали решительных, по-настоящему революционных мер, направленных на разрыв со вчерашними, самодержавными порядками, принципиальное дистанцирование от них, оказалось в положении несоответствия вызовам эпохи, народным чаяниям, более того – в противоречии даже с объявленными смутными обещаниями.

Заявив о том, что первейшей задачей является созыв Учредительного собрания, правительство очень медленно «раскачивалось», вступив на путь откровенных проволочек, параллельно пытаясь закрепить позиции цензовых элементов страны, противодействовать активизации масс, подъемам революционной волны. Признать такую линию прагматичной вряд ли можно, поскольку искусственное затягивание с реальными шагами по внедрению в жизнь идеала, с которым многие и многие связывали будущее страны, ее народа, оборачивалось нарастанием массового недовольства. Ведь перманентно отодвигалась и перспектива решения социально-экономических проблем, прежде всего аграрной, а также национальной, которые Временное правительство, поддерживающие его круги отказывались решать до созыва Учредительного собрания.

Жизненно важными, неотложными были вопросы войны и мира. Все правительственные партии и организации (прежде всего – либералы, меньшевики, эсеры), соглашательское руководство большинства Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов выступали за продолжение войны до победного конца. Такая линия привела за короткое время (апрель-июль 1917 г.) к трем кризисам Временного правительства, перетасовкам (вариантам коалиций) в его составе, которые не только не завершались поворотами в стадию поиска эффективных, рациональных решений, а лишь каждый раз приводили к обострению общественных противоречий, усугубляли политическую ситуацию, оборачивались новыми репрессивными мерами против революционных сил, нарастающих массовых выступлений. Особенно активизировались антиреволюционные силы в после-июльский период. Восстановление смертной казни на фронте, запрет и преследования левых партий, разгул цензуры – самые наглядные примеры политического пейзажа тех дней.

Надо сказать, что лидерам Украинской революции практически не довелось затрачивать больших усилий для убеждения широких слоев украинства в правоте избранного курса, хотя в пропагандистской работе сыграл свою роль талант В. Винниченко, С. Ефремова, В. Прокоповича и др. Оказалось, что это именно те чаяния, которые веками внутренне вынашивались и к которым инстинктивно стремилась почти вся нация. В этом свете в значительной мере становится понятной та последовательность, с которой Центральная рада, получив от народа своеобразный мандат доверия, стремилась претворить в жизнь автономистско-федералистскую программу в своих трех первых Универсалах, принципиально ее отстаивала во взаимоотношениях с Временным правительством.

Типичной для 1917 г. стала картина: любого уровня собрания (вплоть до сельских сходов) обязательно избирали своим почетным председателем главу Украинской Центральной рады (так велик был авторитет М. Грушевского, даже портрета которого большинство украинцев никогда не видели, но о взглядах были уже наслышаны), а резолюции принимались в полном соответствии с пропагандируемой им платформой. В этих условиях даже бывшая Украинская народная партия, изменившая весной название на Украинскую партию самостийников-социалистов, во главе с Н. Михновским официально объявила о своей приверженности автономистско-федералистскому курсу[96]. Самостийнические лозунги раздавались очень редко, а соответствующие надписи на транспарантах и флагах демонстрантов «тонули» в море призывов, сформулированных М. Грушевским [97].

Доминирующие настроения той поры очень образно передает Винниченко, доказывающий, что в один миг исчезли все иные политические ориентации, кроме одной: «Всероссийская революция, Справедливость… За 250 лет пребывания в союзе с Россией, – с неподдельным пафосом, вдохновением пишет он, – украинство впервые в эти дни почувствовало себя в России дома, впервые интересы этой бывшей тюрьмы стали близкими, своими.

Мы стали частью – органической, активной, живой, желаемой частью – единого целого. Всякий сепаратизм, всякое отделение от революционной России считалось абсурдным, бессмысленным. Для чего? Где мы найдем больше того, что теперь мы имеем в России? Где во всем мире есть такой широкий, демократический, всеохватывающий строй? Где есть такая неограниченная свобода слова, собраний, организаций, как в новой великой революционной державе? Где есть обеспечение права всех угнетенных, униженных и эксплуатируемых, как не в новой России»[98].

Абсолютным торжеством таких настроений стали итоги работы Всеукраинского национального конгресса (съезда), состоявшегося в Киеве 6–8 апреля 1917 г. Обсудив наиболее животрепещущие проблемы переживаемого момента, делегаты пришли к единодушному заключению:

«1. Согласно историческим традициям и современным реальным потребностям украинского народа съезд считает, что только широкая национально-территориальная автономия Украины обеспечит потребности нашего народа и всех других народностей, живущих на украинской земле.

Что такое автономное устройство Украины, а также и других автономных краев России, будет иметь полные гарантии в автономном строе.

Потому единой соответствующей формой государственного устройства съезд считает федерацию и демократическую Республику Русскую.

А одним из главных принципов украинской автономии – полное обеспечение прав национальных меньшинств, проживающих на Украине»[99].

Считая свои планы ограниченной, «мягкой» децентрализации государства назревшими, справедливыми, конструктивными, не угрожающими целостности России, руководство Украинской революции всячески доказывало, что шаги центральной власти навстречу предполагаемой национально-территориальной автономии отдельных национальных краев и областей не только не будут иметь негативного, тем более разрушительного последствия, а наоборот – будут вызывать всевозрастающие симпатии, авторитет центра, доверие и тяготение к нему, вести к превращению окраин, получающих демократическое самоуправление, в прочную опору новой власти, нового строя.

Руководство Центральной рады с первых же дней революции предприняло довольно энергичные усилия, чтобы убедить Временное правительство, политические силы России в своей абсолютной лояльности новому, республиканскому строю, в его полной поддержке, готовности вносить свой вклад в закрепление демократии, в масштабах всей страны.

Не будучи сторонниками радикализма, форсированных, тем более – силовых методов достижения цели, стремясь к максимальной легитимности, почти к «стерильности» своих действий, руководители Центральной рады предлагали решить назревавший вопрос автономии Украины постепенно, поэтапно, надежно подготавливая широкое общественное мнение к адекватному восприятию намечаемых изменений.

Так, направив в середине мая 1917 г. делегацию в столицу, украинские лидеры обратились к Временному правительству и Исполкому Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов со специальной декларацией – докладной запиской. Создается впечатление, что Центральная рада не столько требовала законных прав для Украины, сколько извинялась за то, что ход событий, настроения масс вынудили ее обратиться к высокому руководству, «потревожить» его: «Украинская Центральная Рада как представительный орган в организованной украинской демократии до сих пор играла, да и сейчас играет, сдерживающую и направляющую в организованное русло роль.

Но она могла и может это делать только до того времени, пока эта организация идет в контакте с естественным развитием народного движения. Если в силу чего-либо она должна будет прекратить или даже утратить свою организационную деятельность, она будет снесена стихийным потоком»[100].

Руководители Украинской революции стремились убедить официальный Петроград в том, что они его союзники, что их беспокоят спокойствие и порядок в крае в той же степени, как и столичное начальство. И обращение к правящим инстанциям продиктовано прежде всего стремлением не выпустить взрывоопасную ситуацию из-под контроля: «Мы берем на себя смелость обратить самое серьезное внимание Временного правительства, Совета рабочих и солдатских депутатов и всей российской демократии на современное положение вещей и призываем пойти нам навстречу в решении нашего тяжелого, ответственного задания – направления украинской стихии по такому руслу, которое не только не помогало бы усиливающейся брани, а наоборот, помогло бы организации сил всей России…» [101]

В свете вышеизложенного определенным преувеличением представляется оценка авторов новейшего труда о том, что «весной 1917 года власть на Украине перешла к Центральной Раде»[102]. Реально этот процесс займет довольно значительное время и завершится гораздо позже.

Конечно, в плане социальной природы, программных ориентаций, избираемой тактики руководство Центральной рады было довольно близким, в чем-то по существу даже родственным, Временному правительству, умеренно-реформистским силам Петрограда. Потому оно стремилось сначала найти соглашение с официальным правительством и чтимым им руководящим государственным центром, оттягивая «на потом» реализацию нараставших требований масс. Грушевский пытался даже упредить возможную негативную реакцию российской стороны на провозглашенный совершенно закономерный лозунг «украинизации», публично призывал ни в коем случае не допустить рецидивов «насильственной украинизации».

Безусловно надуманными являются бытующие подчас подозрения, что украинская сторона, начиная с минимальных просьб – предложений центральной власти, далее хитростью (это, дескать, несложно предположить) могла втянуть официальный Петроград в процесс, по ходу которого затем неизбежно наращивала бы требования, ведущие к политической дестабилизации и в конце концов – к развалу страны.

Гораздо больше оснований считать искренними именно несколько неловкие оговорки в деловой, дипломатической переписке с Временным правительством (они отражались и в других официальных документах), согласно которым лидеры Украинской революции квалифицировали свои очень осторожные, эластичные шаги – просьбы к Временному правительству, как в значительной степени вынужденные. Массы не только доверяли Центральной раде, но и в условиях революционной эйфории все более проявляли нетерпение, начинали оказывать давление на своих вождей.

В 1917 г. шаг за шагом (где-то в обостренном противоборстве, где-то достигая очень незначительного понимания, согласия Временного правительства) как бы «нарабатывалась» модель функционирования полиэтнического государства в условиях закрепления демократии, о стремлении к чему неустанно твердили практически все тогдашние политические силы.

Именно в этом контексте, как представляется, может быть, с наибольшей степенью вероятности и убедительности определен масштаб влияния украинского фактора на общероссийский революционный процесс 1917 г.

Однако Временное правительство попыталось строить взаимоотношения с Центральной радой на основе жесткого неприятия любых украинских инициатив. В официальных ответах на предложения, в ходе переговоров прибегали к любым аргументам – возражениям. Например: Временное правительство не вправе решать такие кардинальные вопросы, как территориальный, который может быть только компетенцией Учредительного собрания; непонятно вообще, что собой представляет Украина, каковы ее границы, кто имеет право претендовать на автономный статус; Центральная рада, сформированная по этническому принципу, не может претендовать на роль выразителя интересов всего многонационального населения Украины и т. д. Массы же в революционной атмосфере считали себя вправе явочным порядком решать вопросы, которые представлялись важными, актуальными. Так «снизу» началось движение за сплочение воинов украинцев в тылу и на фронте в отдельные украинские части. Для руководства этим процессом, его стимулирования в мае 1917 г. в Киеве был проведен Первый всеукраинский войсковой съезд. Работу в этом направлении было решено продолжить на Втором съезде, созыв которого был назначен на начало июня. Из Петрограда посыпались грозные оклики, воспрещающие шаги по украинизации армии как разваливающие ее в условиях войны. Министр А. Керенский телеграммой запретил созыв Второго съезда, что обернулось обратным эффектом: дополнительная информация лишь увеличила число посланных из частей депутатов.

Прибывшие на форум солдаты торжественно поклялись не покидать Киев до тех пор, пока Центральная рада, не обращая внимания на реакцию Временного правительства, не примет государственного акта, определяющего судьбу Украины. До этого в подобном духе высказался и весьма представительный Всеукраинский крестьянский съезд[103].

В этих условиях, чтобы не разойтись с массами, от имени которых она говорила и действовала, Центральная рада наконец-то решилась выразить волю народа Украины в своем Первом Универсале, провозглашенном на Втором Всеукраинском войсковом съезде 10 июня 1917 г. Центральная идея документа заключена в словах: «Да будет Украина вольной. Не отделяясь от всей России, не разрывая с государством российским, пусть народ украинский на своей земле имеет право сам распоряжаться своей жизнью. Пусть порядок и строй на Украине дает избранное всеобщим равным, прямым и тайным голосованием – Всенародное Украинское Собрание (Сойм). Все законы, которые должны дать этот строй тут у нас, на Украине, имеет право издавать только наше Украинское Собрание.

Те же законы, которые должны порядок определить по всей российской державе, должны издаваться во Всероссийском парламенте»[104].

Фактически в Универсале начала реализовываться платформа (концепция) Украинской революции, утвержденная национальным конгрессом. А последовавший буквально через пять дней очередной шаг – создание Генерального секретариата во главе с очень влиятельным и популярным писателем и драматургом В. Винниченко, как органа исполнительной власти (с заявленными функциями правительства, характерными для государственных образований) недвусмысленно говорил в пользу намерений Центральной рады развивать и углублять начатый процесс.

Временное правительство, безусловно, чувствовало, и в принципе довольно объективно оценивало размах Украинской революции, в которой настроения масс (низов) оказались гораздо радикальнее (и нетерпеливее) в осуществлении весьма умеренной программы, предложенной Центральной радой. Это, скорее всего, и сказалось на поведении Временного правительства, которое серьезно нервничало, в частности, по поводу той же стихийно развернувшейся украинизации армии, к которой Центральная рада имела весьма опосредованное отношение, даже пыталась сдерживать самочинные действия солдатской массы. Официальный Петроград пытался действовать превентивно, «с порога» отвергая очень ограниченные, не выходящие за рамки элементарной демократии требования украинцев, всерьез полагая, что на этом процесс не остановится, покатится дальше – к развалу страны на неуправляемые национально-административные субъекты. Отсюда окрики, запреты, угрозы, реализация которых была не просто проблематичной, но и заведомо невозможной. В результате авторитет правительства в этой сфере терпел только ощутимый урон, а страх перед возможными последующими шагами со стороны активизирующегося украинского движения неудержимо нарастал.

В ситуации довольно ощутимого влияния украинского фактора на всю общественно-политическую жизнь страны Центральная рада, опираясь на массовый подъем, безусловно, могла добиться более серьезных достижений в реализации своей программы. Однако лидеры Украинской революции считали, что в условиях укрепляющейся демократии, за которую тоже, как полагали, несут ответственность, они обязаны исключить любые силовые приемы, даже тактику эластичного давления, и только легитимным способом получить желаемый результат, как законную реакцию, правомерное решение Временного правительства.

Избрав, таким образом, робкую, малоперспективную линию достижения стратегической цели, а именно – через зыбкую, больше утопическую, надежду убедить Временное правительство в необходимости спокойно, без возражений принять предложения украинской стороны, лидеры национально-освободительной революции были ошеломлены, оказались в растерянности, столкнувшись с резко негативными реакциями официального Петрограда.

Немало удивляло и то, что шовинистические действия Временного правительства решительно поддержали почти все общероссийские, в том числе позиционировавшие себя демократическими, партии, имевшие достаточно прочные позиции и в самой Украине.

Единственной партией, решительно выступившей в поддержку законных требований украинцев, их шагов к введению собственной государственности, были большевики. Их лидер В. И. Ленин в статьях «Украина», «Украина и поражение правящих партий России», «Не демократично, гражданин Керенский!» и др., опубликованных в «Правде», со всей бескомпромиссностью разоблачал «великорусских держиморд» за их позицию в украинском вопросе.

Процитировав в статье «Украина» положение I Универсала, которые касались требований разрешения национальной проблемы, В. И. Ленин отмечал: «Это совершенно ясные слова. С полнейшей точностью заявлено в них, что в данное время украинский народ отделяться от России не хочет. Он требует автономии, ничуть не отрицая необходимости и верховной власти “всероссийского парламента”. Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов. Именно безоговорочное признание этого права одно лишь в состоянии разорвать на деле, бесповоротно, до конца, с проклятым царистским прошлым, которое все сделало для взаимоотчуждения народов, столь близких и по языку, и по месту проживания, и по характеру, и по истории. Проклятый царизм превращал великороссов в палачей украинского народа, всячески вскармливал в нем ненависть к тем, кто запрещал даже украинским детям говорить и учиться на родном языке»[105].

Гневно заклеймив политику Временного правительства, вождь большевиков показал ее полный крах относительно Украины, призвал соглашательские партии, входившие в коалицию с буржуазией, поддержать права украинцев вплоть до отделения в собственное государство: «Революционная демократия России, если она хочет быть действительно революционной, действительно демократией, должна порвать с этим прошлым, должна вернуть себе, рабочим и крестьянам России, братское доверие рабочих и крестьян Украины. Этого нельзя сделать без полного признания прав Украины, в том числе права на свободное отделение»[106].

В. И. Ленин, большевики доказывали: путь к тесному интернациональному единению, как идеалу коммунистов, лежит именно через безоговорочное признание всех национальных требований, какими бы кардинальными они ни были. «Мы не сторонники мелких государств, – писал лидер РСДРП (б). – Мы за теснейший союз рабочих всех стран против капиталистов и “своих” и всех вообще стран. Но именно для того, чтобы этот союз был добровольным, русский рабочий, не доверяя ни в чем и ни на минуту ни буржуазии русской, ни буржуазии украинской, стоит сейчас за право отделения украинцев, не навязывая им своей дружбы, а завоевывая ее отношением как к равному, как к союзнику и брату в борьбе за социализм»[107].

Деятели украинского политического лагеря высоко оценивали подобную принципиальную позицию.

Однако не все большевики имели одинаковые взгляды на сущность украинской проблемы, пути ее разрешения. Особенно рельефно разнобой сказывался в местных организациях. Так, лидер Киевской организации Г. Л. Пятаков, некоторые его сторонники выступали против лозунга права наций на самоопределение, рассматривали национальное движение как реакционное явление.

Руководство партийных организаций промышленных Левобережья, Донбасса, Юга (Э. И. Квиринг, С. И. Гопнер, В. Г. Юдовский, П. И. Старостин, А. И. Хмельницкий и др.) считали эти регионы неопределенно украинскими, предлагали решать вопрос об их включении в состав Украины путем референдумов.

Находясь в эпицентре украинского движения – Киеве, местные большевики очень сложно выстраивали свои отношения с Центральной радой, украинскими партиями, их руководством. В действиях последних наряду с демократическим содержанием в национальной сфере они усматривали противодействие радикальным, максималистским, интернационалистским настроениям и политике РСДРП(б) в главном вопросе – о свержении Временного правительства и установлении диктатуры пролетариата. А потому – позиция украинского руководства расценивалась как реакционная, контрреволюционная, буржуазно-националистическая.

Перспективу развития революции организации РСДРП(б) связывали не столько с Центральной радой, сплотившимися вокруг нее украинскими партиями (им, пожалуй, было больше недоверия и рассматривались они лишь в определенных эпизодах как временные, ситуативные попутчики), а с трудящимися массами, прежде всего с рабочими и крестьянами.

Из общей армии наемного труда, достигшей к началу 1917 г. 18,5 млн человек, на Украину приходилось более 3,6 млн, или около 1/5 рабочих России. Наиболее организованным, сплоченным, политически активным отрядом пролетариата Украины являлись индустриальные рабочие, численность которых превысила 636 тыс. человек (73 % всех промышленных рабочих). Приблизительно 2/3 промышленных рабочих Украины были сосредоточены в Донецко-Криворожском бассейнах, что и предопределило особо значительную роль этого района в борьбе пролетариата за власть.

В деле революционной мобилизации пролетариата большевики исключительно большую роль отводили Советам рабочих депутатов, привлечению их на свою сторону.

В ряде мест большевики завоевали прочные позиции в Советах уже в момент их создания. Так, на Нелеповском руднике все 10 членов Совета рабочих депутатов, избранного 4 марта, были большевиками. Председателем Совета стал Н. И. Дубовой. Он же был и председателем объединенного Совета Щербиновки, Нелеповки и Никитовки. В Берестово-Богодуховском Совете 18 из 20 депутатов были большевиками. Возглавлял Совет большевик Р. Я. Терехов. Кальмиусско-Берестовский районный Совет возглавляли большевики Т. И. Кириленко и Д. Ф. Мельников. Председателем Херсонского Совета рабочих депутатов, несмотря на засилие в нем соглашателей, стал большевик И. Ф. Сорокин. В Полтаве председателем исполнительного комитета Совета в конце апреля избрали большевика С. Л. Козюру. В исполкоме Краматорского Совета 11 из 17 мест принадлежало большевикам, в исполкоме Луганского Совета большевики получили 11 мест из 35.

Деятельность большевиков в Советах была очень активной и разносторонней. Особое внимание они уделяли объединению и координации действий Советов в борьбе за решение общеполитических вопросов и удовлетворение насущных потребностей трудящихся.

По воспоминаниям активных участников революционной борьбы в Горловско-Щербиновском районе большевиков С. М. Белозерова, Я. Борина, Н. И. Дубового и М. И. Острогорского, «районный и местные Советы тогда же (с весны 1917 г. – Авт.) фактически являлись полновластными административными органами в районе, так как ими сразу же были захвачены милиция и все другие административные учреждения. Благодаря этому обстоятельству в районе не было более популярного лозунга, чем “Вся власть Советам!”»[108].

Несмотря на то что во многих городах Украины большевики в первых составах Советов составляли 10–20 %, они играли значительную роль в деятельности этих органов. Создав свои фракции, большевики организованно и планомерно выступали инициаторами революционных начинаний, требовали сокращения рабочего дня, улучшения положения рабочих, активно боролись против империалистической войны.

Члены РСДРП(б) повсеместно выступали инициаторами перевыборов Советов. Так, луганские большевики в июне приняли резолюцию, призывавшую «к реорганизации Совета путем введения туда новых представителей на основе пропорционального представительства и отзыва из Советов его членов, которые ничего общего не имеют с интересами рабочего класса»[109]. Несмотря на сопротивление соглашателей, большевики Киева в результате майских перевыборов увеличили свою фракцию в Совете рабочих депутатов до 90 человек (около трети всех членов Совета), а в исполком провели 11 своих депутатов (из 40). В состав исполкома от большевистской фракции вошли А. В. Иванов, М. Л. Леонтьев, М. М. Майоров, А. А. Сивцов, И. М. Фиалек и др. [110]

В результате частичных перевыборов увеличилось количество большевиков в Винницком и Харьковском Советах. Перевыборы и в других местах Украины подтвердили, хотя в городских и уездных Советах непромышленных районов и в несколько меньшей степени, общую тенденцию вызревания классового сознания пролетариата, солдат, крестьян, постепенного падения влияния меньшевиков и эсеров, представителей других мелкобуржуазных партий, классовая позиция которых как пособников эксплуататорских классов становилась все более явной.

Призывы большевиков усилить влияние Советов, сосредоточить в их руках всю полноту власти встречали возрастающую поддержку трудящихся. Глубокий внутренний процесс революционизирования масс, происходивший в стране, проявился в их стремлении превратить Советы в действительно полновластные органы. Отдавая свои голоса большевикам или сочувствующим им беспартийным трудящимся, массы тем самым порывали с политикой соглашательства. И хотя в период двоевластия преобладающее большинство Советов оставалось эсеро-меньшевистским, первые перевыборы убедительно доказали временный, преходящий характер такого положения, неизбежность большевизации Советов в процессе дальнейшего развития революции.

Уделяя главное внимание завоеванию влияния в Советах рабочих депутатов, большевики развернули активную работу по воссозданию существовавших ранее и формированию всеохватывающей сети новых профсоюзов, избранию фабрично-заводских комитетов, созданию других организаций трудящихся и привлечению через них масс к активному участию в политической жизни, в подготовке социалистической революции.

Большевики Украины пользовались влиянием во многих профсоюзных организациях. В Киеве председателем союза металлистов был большевик А. В. Иванов, секретарем – большевик Е. Г. Горбачев. В Луганске в правлении профсоюза металлистов работали большевики Ю. X. Лутовинов, А. П. Шелихов и др., в Екатеринославе председателем правления профсоюза металлистов был большевик И. Г. Жуковский, в Одессе – большевик П. И. Старостин. Во главе профсоюза металлистов в Харькове стояли Г. А. Романович, Ф. П. Судик и другие большевики. Позже этот союз возглавил Ф. А. Сергеев (Артем). В руководство союза металлистов Николаева, объединявшего 13 тыс. рабочих, входили члены РСДРП(б) И. С. Скляр, С. Ф. Радченко, Н. И. Лихачев.

Большевики Украины направляли борьбу и других профессиональных союзов. Так, в Киеве правление профсоюза портных полностью состояло из большевиков. Тут проводили работу Д. И. Иткинд и И. Ф. Смирнов. 20 человек насчитывала большевистская фракция союза печатников. В профсоюзе деревоотделочников работал В. Н. Боженко, кожевников – А. А. Сивцов.

Центральное бюро профсоюзов Луганска и Славяносербского уезда состояло преимущественно из большевиков. Председателем бюро был избран член РСДРП(б) И. Д. Литвинов, возвлавлявший одновременно Луганский союз металлистов[111]. Под влиянием и руководством большевиков действовали союзы горняков Горловско-Щербиновского и Макеевского районов. Работали члены РСДРП(б) и в других союзах. Однако в большинстве профсоюзов в середине года еще преобладали соглашатели, что предопределяло необходимость умножения усилий большевиков в борьбе за завоевание этих массовых организаций трудящихся.

Постепенно завоевывая большинство в руководящих органах профсоюзов, большевистские организации превращали профсоюзы в боевые революционные организации пролетариата, привлекая их к политической борьбе за победу социалистической революции.

Еще более успешными оказались результаты работы местных большевиков в фабзавкомах Украины. Под их влиянием фабзавкомы начали объединяться в городском масштабе. Руководство ими возглавили Центральные советы фабрично-заводских комитетов. В ряде городов Донбасса, в Харькове, Екатеринославе, Луганске, Киеве и других городах Украины руководство Центральными советами фабзавкомов возглавили большевики. Руководили они и фабзавкомами многих предприятий. Так, председателем завкома завода ВКЭ в Харькове был член городского комитета РСДРП(б) К. О. Киркиж. В состав рабочих комитетов и правлений входили члены Харьковского комитета С. Ф. Буздалин, А. Ф. Пастер, Г. А. Романович и другие большевики[112].

На многих предприятиях Донбасса, Екатеринослава, Харькова большевики значительно упрочили свои позиции в результате состоявшихся в апреле-мае перевыборов состава фабзавкомов. Председателем Брянского завкома в Екатеринославе был избран большевик Н. И. Хавский, секретарем – Э. И. Квиринг (затем И. Г. Жуковский). Большевик Н. В. Копылов стал секретарем объединенного завкома трубопрокатных заводов[113]. В процессе большевизации рабочие комитеты наряду с защитой экономических интересов пролетариата все активнее включались в политическую жизнь. Уже в период двоевластия многие фабзавкомы Украины вели активную борьбу за осуществление лозунга «Вся власть Советам!». Часто именно эти организации оказывали действенную помощь большевикам в переизбрании Советов, отозвании делегатов, не оправдавших доверия трудящихся, замене их большевиками.

Массовые организации пролетариата под воздействием большевиков не только активно участвовали в решении различных вопросов, связанных с улучшением положения рабочих и других слоев трудящихся, в первую очередь солдат и беднейших крестьян, но и подводили их к пониманию необходимости социалистической революции, сосредоточения власти в руках Советов как главной предпосылки решения назревших задач общественного развития. Благодаря усилиям большевиков эти организации стали для масс подлинной школой общественно-политической деятельности, где рабочие и другие слои трудящихся приобретали необходимый политический опыт.

В процессе развертывания революционной борьбы происходило постепенное объединение действий Советов, профсоюзов, фабзавкомов, создавались условия для еще более широкого сплочения рабочего класса. При этом объективной основой достижения прочного единства рядов пролетариата является переход рабочих масс, в первую очередь их организаций, на ленинские позиции, их неуклонная большевизация.

С первых дней Февральской революции на большинстве крупных предприятий, где, как правило, существовали влиятельные большевистские организации, началось формирование отрядов рабочей милиции и рабочих дружин. Уже в конце марта – начале апреля рабочие дружины Украины насчитывали в своих рядах 5–6 тыс. человек. В Киеве и Одессе их численность достигала 1000 человек, в Харькове и Екатеринославе – 500–600, в городах Донбасса и Юга – 200–300 человек. В Одессе к концу мая на многих заводах были образованы красногвардейские «десятки», а на более крупных предприятиях, таких как РОПиТ, «Анатра», железнодорожные мастерские, – красногвардейские «сотни». Два отряда красногвардейцев, находившихся под практически безраздельным большевистским влиянием, было создано членами союза рабочей молодежи Одессы[114].

Первоначально формирование Красной гвардии осуществлялось при партийных организациях, в отряды зачислялись преимущественно большевики. Со временем к формированию вооруженных сил пролетариата все более активно привлекались массовые организации рабочего класса. По поручению партийных комитетов организацией Красной гвардии занимались партийные работники: в Харькове – Е. Д. Тиняков, Луганске – А. Я. Пархоменко, Екатеринославе – Т. Л. Бондарев и М. И. Потапов, Одессе – Н. И. Чижиков и A. В. Трофимов, в Киеве – А. В. Иванов, В. Н. Боженко, Каменском – B. В. Тржасковский. Начавшийся процесс создания вооруженных сил пролетариата имел чрезвычайно важное значение. Определяя роль первых отрядов Красной гвардии, В. И. Ленин называл их «зачатком новой армии, организационной ячейкой нового общественного строя»[115].

Через созданную систему организаций рабочего класса пролетарии вовлекались в активную политическую жизнь, в решение назревших социально-экономических проблем. Они все в большей мере сознавали свою возрастающую роль, совершенствовали классовое мировоззрение, ежедневно, ежечасно, в зависимости от обстановки и наличных сил, отстаивали завоеванные позиции, расширяли плацдарм для новых наступлений, готовились нанести решающие удары по капитализму.

Не ограничиваясь «мирными» формами борьбы, большевики призывали трудящихся к испытанному средству – стачкам, которые в 1917 г. приобрели особую организованность, продолжались длительное время. В период мирного развития революции на Украине произошло 117 стачек, из них 30 – отраслевых[116]. Особенно успешной была стачечная борьба рабочих Харькова, Екатеринослава, Луганска, Киева, у руководства которой стояли большевики. Всеми имевшимися в их распоряжении средствами (оперативной информацией о ходе забастовок, обращениями и призывами к их поддержке, к активизации действий, а также вхождением в руководящие органы забастовщиков, формулированием целей борьбы, требований к предпринимателям и т. п.) большевики способствовали росту масштабов, массовости стачечного движения, достижению намеченных задач, завоеванию все новых рубежей.

Организации РСДРП(б) вели похожую деятельность и в других слоях населения, стремясь завоевать союзников для пролетариата. Большое внимание обращалось на крестьянство, в среде которого более 57 % составляли бедняки, эксплуатируемые не только помещиками, но и кулаками (более 12 % от общего числа сельских жителей)[117].

Большевистские организации Украины провели значительную работу по разъяснению крестьянским массам значения образования Советов крестьянских депутатов, оказали действенную помощь в их создании, слиянии с Советами рабочих и солдатских депутатов. В период двоевластия на Украине было организовано 38 уездных и 4 губернских Совета крестьянских депутатов (Киевский, Харьковский, Черниговский и Таврический)[118]. Но недостаточно высокий уровень сознательности крестьянских масс сказывался на партийном составе Советов, где довольно сильным было влияние соглашателей, особенно эсеров.

Для разоблачения несостоятельности аграрной политики соглашателей большевики нередко использовали трибуны крестьянских съездов (всего на Украине в период двоевластия состоялось 72 крестьянских съезда – 14 губернских и 58 уездных), различных собраний[119]. Так, на проходившем 30 апреля – 4 мая крестьянском съезде Херсонской губернии, в котором принимали участие 332 делегата, большевики И. С. Скляр и Я. И. Ровинский в своих выступлениях призвали к единству рабочих и крестьян в борьбе за власть Советов. Делегаты съезда с большим вниманием отнеслись к речам представителей большевистской партии.

Большевистская партия обращалась к передовым рабочим и революционным солдатам с призывом широко развернуть пропаганду и агитацию среди крестьян, разъяснять им цели революции, помогать освобождаться из-под влияния буржуазии и ее пособников. Трудящиеся крестьяне с большим энтузиазмом встречали деятельность большевиков в деревне, приветствовали их начинания, просили умножить усилия в деле проведения в жизнь ленинской аграрной программы, подлинно революционной тактики. «В том, что вы требуете разрешения этого вопроса (земельного. – Авт.) до Учредительного собрания, вы вполне правы, – говорилось в одной из корреспонденций в екатеринославскую «Звезду». – Вы в этом направлении кое-что уже сделали… За вас будет стомиллионное крестьянство, а главное – вся армия. И если вы начали это великое дело, то продолжайте его, не страшитесь никаких препятствий»[120].

Крестьяне с. Навозы Черниговской губернии писали в «Правду»: «Из далекой глуши, куда долетает твой смелый клич, клич борьбы с помещичьей и капиталистической Россией, приветствуем тебя как истинную защитницу интересов рабочего класса и многомиллионного крестьянства» [121].

Большевики активно поддержали процесс демократизации в армии, приветствовали создание солдатских комитетов и Советов солдатских депутатов, слияние последних с Советами рабочих и крестьянских депутатов. В марте-апреле комитеты были избраны в большинстве гарнизонов Украины и на кораблях Черноморского флота. Только на Юго-Западном фронте в солдатские комитеты входило более 75 тыс. человек[122]. Ко второй половине мая на этом фронте было создано более 10 600 комитетов, в том числе 4 армейских, 24 корпусных, 88 дивизионных, 535 полковых и около 10 тыс. ротных. В большинстве комитетов преобладали соглашатели. Из созданных на всех фронтах 14 армейских комитетов только комитет XI армии Юго-Западного фронта возглавил большевик Н. В. Крыленко. Большевик Г. В. Разживин был избран руководителем комитета 1-го Туркестанского корпуса, большевик Я. К. Пальвадре – комитета 1-го Гвардейского корпуса. Большевики В. А. Баруздин, Н. Г. Крапивянский, М. Н. Коковихин, Я. Я. Безайс являлись председателями полковых и дивизионных комитетов. В солдатских комитетах действовали и другие большевики.

Параллельно с солдатскими комитетами создавались Советы солдатских депутатов. По неполным данным, в мартовские дни 1917 г. на территории Киевского военного округа начали действовать 28 Советов солдатских депутатов, 22 Совета офицеров и военных чиновников и 5 объединенных Советов. К началу октября тут было создано 6 °Cоветов солдатских и офицерских депутатов[123].

Рассматривая солдатские комитеты и Советы солдатских депутатов как важнейшее средство борьбы за демократизацию армии, революционизирование солдатских масс, большевики создали в качестве опорных пунктов борьбы за солдатские массы свои фракции в выборных армейских органах.

Благодаря действиям большевиков были сорваны попытки буржуазии и контрреволюционного командования изолировать солдатские массы от пролетариата, было достигнуто объединение большинства Советов солдатских депутатов с Советами рабочих депутатов, что способствовало усилению пролетарского влияния на армию.

Идеи братания все шире овладевали солдатскими массами, активизировали их позицию по отношению к войне и виновникам ее продолжения. Н. В. Крыленко вспоминал, как он в составе группы солдат 13-го Финляндского полка участвовал в братании, после чего «был немедленно вызван в штаб, где получил строжайший выговор. В ответ на это солдаты отправили депутацию к командиру полка с угрозой поднять на штыки весь штаб, если ко мне будут применены репрессивные меры. Это была уже прямая угроза, прямой переход к революционным действиям»[124].

Работа большевиков в солдатской среде приносила свои плоды. Все чаще солдаты одобряли резолюции с требованиями передачи всей власти Советам, перевыборов Советов солдатских депутатов. Так, после выступления члена Киевского комитета РСДРП(б) А. Б. Горвица перед солдатами 148-й Воронежской дружины была принята резолюция о переходе всей власти к Советам, с осуждением политики подготовки наступления на фронте[125]. Подобные резолюции одобрили солдаты многих частей Екатеринославского и Харьковского гарнизонов. Участились факты, когда солдаты крайне неодобрительно, порой даже враждебно, относились к выступлениям оборонцев на митингах

и собраниях. В то же время речи большевистских ораторов вызывали их одобрение. Так было, например, 18 июня в Виннице во время организованного соглашателями митинга-концерта.

16 июня военному министру Керенскому, посетившему гвардейский полк XI армии, была вручена резолюция с выражением недоверия Временному правительству. Гренадеры заявили, что слушать Керенского не будут. Очевидец этих событий комиссар Временного правительства Кириенко отмечал, что «гренадерский полк – это маленький Кронштадт со всеми специфическими особенностями оплотов большевизма… Полк быстро воспринял большевистскую окраску и кроме большевистской литературы не доверял никакой другой»[126].

Все направления и формы борьбы большевиков за массы были рассчитаны на то, чтобы создать перевес сил, образовать большинство, готовое сломить сопротивление классового врага и обеспечить решение кардинального вопроса классовой борьбы – о власти, поддержать революцию, закрепить ее завоевания. Осуществляя ленинские выводы и установки о формировании политической армии социалистической революции, слиянии в единое русло различных потоков революционного движения, большевики сплачивали под своими знаменами и постепенно увлекали за собой большинство политически активной части общества.

Вместе с мощным нарастанием волны национально-освободительного движения ситуация на Юге России, то есть в Украине, накалялась все больше буквально с каждым днем, угрожая правящей верхушке страны непредсказуемыми последствиями, неотвратимыми потрясениями уже в ближайшее время.

Конечно, всех этих обстоятельств и тенденций в комплексе не могло не видеть, не понимать и не учитывать Временное правительство. Чувствуя, осознавая, что политика грубого противодействия любым подвижникам в Украине все более обнаруживает свою бесперспективность, может обернуться полным проигрышем, официальный Петроград решил сманеврировать, перехватить инициативу и прежде всего остановить своевольные действия Центральной Рады, дабы не допустить непоправимого развития событий. В Киев была направлена делегация (И. Церетели, М. Терещенко, Н. Некрасов), к которой присоединился А. Керенский[127].

Поскольку серьезных аргументов для противодействия объективно назревшим переменам (впрочем, как и реальных сил) у официального Петрограда не существовало, был запущен механизм торга, взаимных компромиссных уступок. За признание свершившимся фактом (т. е. легитимизацией) провозглашения автономного статуса Украины (а значит – и признание законной Центральной рады как ее высшего руководящего органа), согласие на формирование Генерального секретариата как местного органа власти Временного правительства столичные министры добились серьезных уступок со стороны представителей Центральной рады (официальные переговоры с украинской стороны вели М. Грушевский, В. Винниченко, С. Петлюра[128]). Таковыми стали обещание не делать впредь, до созыва Учредительного собрания или без согласия столичных властей, никаких самовольных шагов в деле форсирования автономии Украины, включить в Центральную раду представителей национальных меньшинств сообразно их удельному весу в составе населения, по существу сдерживание стихийного процесса украинизации армии (осуществлять подобного рода неотвратимые действия лишь в крайнем случае и с согласия военного министра и Верховного главнокомандующего).

Договоренности легли в основу двух симметричных документов – постановления Временного правительства по украинскому вопросу и Второго Универсала Центральной рады, обнародованных в один день – 3 июля 1917 г.[129]

Однако кадеты спровоцировали новый кризис, отозвав своих однопартийцев из правительства. Официально – в знак несогласия с достигнутыми в Киеве договоренностями, воспринятыми как недопустимая уступка «европейскому профессору (М. Грушевскому) и его коллегам». Попутно следует заметить, что авторы солидной монографии «История Новороссии» почему-то связывают июльский кризис с появлением Первого, а не Второго, Универсала Центральной рады[130].

Правительственный кризис совпал с общеполитическим, положившим начало открытому наступлению правых сил на демократические завоевания, рекламируемому как стремление «спасти страну», предотвратить надвигающиеся разруху, хаос, анархию. Привязавшись к «правительственной колеснице», лидеры Украинской революции, стремившиеся исключить из своего арсенала нелегитимные действия, пытавшиеся достичь желаемого результата мирными, ненасильственными методами, скорее проиграли, чем выиграли, ограничили свои возможности для перспективных действий.

И происходила такая метаморфоза не столько через мощное противодействие Временного правительства, его расчетливую и жесткую политику, сколько из-за непоследовательности поведения лидеров Украинской революции, боявшихся развития, нарастания национально-освободительного движения (все признаки объективной готовности масс, их сознания, настроений для серьезного углубления борьбы были налицо), особенно в сфере украинизации армии, где каждый 4-5-й военнослужащий в 1917 г. был родом из Украины.

Думается, есть достаточно веских оснований считать, что с начала июля влияние украинского фактора, олицетворяемого силами национально-демократической революции (Центральная рада, Генеральный секретариат, органы украинской власти на местах, национальные общественные организации), начинает медленно, но неуклонно снижаться, занимать все меньшее место в общем балансе процессов общероссийского характера.

Это весьма наглядно подтвердили уже события 3–5 июля в Киеве, получившие в документах и, соответственно, в историографии наименование «выступления полуботковцев»[131]. Конфликтная ситуация вызревала несколько ранее, а апогей ее обострения пришелся на момент переговоров правительственной делегации с представителями Центральной рады в Киеве.

Руководствуясь желанием избежать конфронтации с официальной властью, Центральная рада, Генеральный секретариат старались погасить национальный порыв солдатской массы к самодеятельности, созданию Второго добровольного украинского полка имени гетмана П. Полуботка. Лидеры Украинской революции болезненно рефлексировали на то, что в свое время (в апреле) не проявили должной твердости, когда надлежащим образом не противодействовали инициативе М. Михновского и его коллег, придерживавшихся «самостийнических» ориентаций, явочным порядком создать Первый украинский полк имени гетмана Богдана Хмельницкого. Центральная рада по существу тогда потерпела поражение и не хотела его повторения[132]. А недовольства, гнева Временного правительства украинские лидеры боялись больше, нежели утраты авторитета среди воинов, желавших прислужиться национальной идее (хотя среди добровольцев оказалось и определенное число лиц с сомнительной, а то и откровенно порочной репутацией).

Однако, никакие увещевания функционеров Центральной рады, Генерального секретариата, Украинского генерального войскового комитета (В. Винниченко, С. Петлюры, А. Шульгина, М. Ковалевского, М. Стасюка, М. Полоза и др.) не возымели должного влияния на более чем пятитысячную массу воинов, сконцентрировавшихся на сборном пункте в селе Грушки, в непосредственной близости к Киеву и требовавших объявить их самостоятельной национальной формацией. Лидеры же Украинской революции настойчиво добивались немедленной отправки солдат на фронт как обычного подразделения, главное – подальше от Киева.

После бурных дискуссий снятые с довольства солдаты – полуботковцы 5 июля организованно вошли в Киев, взяли под свой контроль ряд стратегически важных пунктов и потребовали от Центральной рады удовлетворения своих предложений. Однако руководство Рады вошло в соглашение с командованием Штаба Киевского военного округа, верными ему частями и с участием Украинского полка им. Б. Хмельницкого добилось вытеснения взбунтовавшихся солдат из города, водворения их в казармы распределительного пункта. Там часть «заговорщиков» была арестована, остальные разоружены и в спешном порядке отправлены по железной дороге на фронт[133].

При этом глава украинского правительства В. Винниченко слал в Петроград, где так же было весьма неспокойно, телеграммы поддержки правительству, успокаивая столичные власти, заверял, что с непокорными элементами удается справляться, сохраняя порядок. Вот одна из телеграмм Временному правительству: «В ответ на ваш запрос об откликах в Киеве на события в Петрограде, сообщаю: Центральной радой и исполнительными комитетами послана в Петроград телеграмма с заявлением о полной готовности всеми силами поддерживать В. П. и с осуждением выступлений безответственных групп. Издано воззвание к населению Киева и всего края. Однако петроградские события отозвались и здесь.

В ночь на 5 июля группа украинцев – солдат около 5000 чел., образовавшаяся из проходящих через распределительный пункт эшелонов, самовольно и вопреки разрешению У.Г.В.К. (Украинский Генеральный войсковой комитет. – В. С.), назвавшие себя полком имени гетмана Полуботка, захватила арсенал, вооружила себя и поставила караулы у правительственных учреждений. Немедленно Г.С. (Генеральный секретариат. – В. С.) принял решительные меры к восстановлению порядка. Вызванные войска гарнизона, как украинцы,

так и русские (здесь и далее подчеркнуто мною. – В. С.) охраняют город. Часть восставших арестована, остальные – под влиянием решительных мер Г.С. оставляют крепость и арсенал, охрану которых принимает на себя полк имени Богдана Хмельницкого, саперы, юнкера и другие части гарнизона. По согласованию Г.С. с командующим округом охрана города, окрестностей и восстановление порядка поручены члену У.Г.В.К. ген. Кондратовичу.

Секретариат в деле успокоения города идет в тесном контакте с местными комитетами общественных организаций и С.Р. и В.Д. (Советом Рабочих и Военных Депутатов, тут В. Винниченко допускает неточность – в Киеве Совет рабочих и Совет военных депутатов существовали и действовали отдельно. – В. С.). Местные организации большевиков, вместе с другими революционно-демократическими организациями, способствуют успокоению. Не верьте агентам и газетным сообщениям, они составлены поспешно, под влиянием непроверенных слухов, циркулирующих среди напуганного населения. Установлен пока только один случай ранения»[134].

Уже сам исторический эпизод, характер его протекания, поведение украинской власти (во всяком случае, подобным образом себя позиционирующей) демонстрируют серьезный симптоматичный дрейф Украинской революции на сближение, отчасти солидаризирование, и даже смыкание, не столько с демократическими элементами республиканского курса Временного правительства, детерминированного революционной эпохой, сколько с совершенно очевидным креном официального Петрограда «вправо», откровенным стремлением ужесточения методов реагирования на развитие спонтанных тенденций массового поведения, не укладывающихся в «прокрустово ложе» политического истеблишмента.

Но еще более поразительно, как подобное поведение не просто оправдывает, а по существу с неким победным, если не торжествующим видом восхваляет демократ, лидер партии социал-демократов, еще вчера разоблачавший империалистические великодержавные выпады против украинцев, да и, собственно, персонально против себя самого.

Немало удивляет (что, правда, с другой точки зрения может оцениваться как оправданные действия) и то, что довольно влиятельные политические силы прибегли к провокационным попыткам направить развитие событий в Киеве по «петроградскому сценарию». Начали усиленно распространяться слухи, появились панические публикации о том, что выступлением полуботковцев руководят

большевики, что существует связь между столичными и киевскими заговорщиками. Однако никаких реальных фактов подобные утверждения не имели, кроме тех, что активно притесняемые как местными органами власти Временного правительства, так и функционерами, направляемыми Центральной радой, исстрадавшиеся солдаты, ища «спасительную соломинку», обращались в конце концов за защитой к большевикам, которые просто не имели для того возможностей. Это признавал и Председатель Центральной рады М. Грушевский[135].

Впрочем, орган УСДРП «Робітнича газета», редактором которой был В. Винниченко, робко искала виноватых и в лице кадетов, и – более решительно – в лице самостийников во главе с М. Михновским, в руководимом им воинском Клубе полуботковцев [136].

В свете изложенного вряд ли можно согласиться со стремлением некоторых авторов квалифицировать выступление полуботковцев как «неудачную попытку украинства уже летом 1917 г. провозгласить независимость Украины»[137].

Неординарное явление олицетворило всю многогранность, противоречивость революционного процесса в Украине, соединение в нем элементов стихийности и осознанности, целеустремленного действия, высокого благородного порыва и эгоистического интереса, зеркально отразив все величие и трагизм переживаемой эпохи.

Один из выводов, который невольно напрашивается, заключается в том, что где-то с рассматриваемой хронологической вехи, а может – и конкретно – непосредственно именно с нее – начинает заметно угасать запал, порыв, инициативность, напор, страсть сторонников национальной революции, исчезает присущая ранее дерзость, стремительность. Конечно, больше, и в первую очередь, это проявлялось в настрое и поведении лидеров, порожденных в значительной мере сомнениями, неуверенностью в своих силах, потенциале сегмента общества, который они всколыхнули, призвали под свои знамена. Можно с большой долей уверенности говорить об уменьшении влияния украинского фактора на общероссийский процесс.

О явном смятении украинского руководства, боязни дать повод петроградским властям заподозрить себя в нелояльности, несоблюдении взятых обязательств красноречиво свидетельствует и факт, описанный в мемуарах главы Центральной рады М. Грушевского. Дело было как раз в момент обострения кризиса, связанного с полуботковцами. «4 июля, – вспоминает историк, – пришла ко мне, к Центральной Раде, депутация от эшелона, который следовал из Саратова на фронт. Заявили, что воины этого эшелона – украинцы – провозгласили себя полком моего имени и просят меня принять от них парад». Судя по всему, Грушевский не только был застигнут врасплох, но и серьезно колебался, как поступить. Потому он «послал их к Генеральному воинскому комитету и вскоре получил ответ Генерального комитета, что он (т. е. УГВК. – В. С.) принципиально согласен признать их «вторым украинским полком Грушевского, если они под этим титулом не собираются уклоняться от военных приказов (подчеркнуто мною. – В. С.)»[138]. Вот что, оказывается, больше всего беспокоило и руководство Центральной рады и органа, в чьи руки официально попало дело украинизации армии – УГВК во главе с С. Петлюрой, а именно – назваться можно как угодно, главное не войти в конфликт с воинским начальством и побыстрее оставить Киев. Только получив соответствующие заверения, М. Грушевский «принял парад, поприветствовал это (…) людское стадо, посланное на убой, поцеловал икону – показанную мне полковую святыню. Неделей позже их отправили на фронт – они пошли безо всякого колебания»[139].

Что и говорить, подобная путанная, боязливая политика Центральной рады не просто вносила дезорганизацию в процесс украинизации армии, доверенный мало что сведущему в данной сфере С. Петлюре, но и превращала Украинскую революцию, национально-государственное созидание в крайне уязвимое, беззащитное дело перед великодержавническими поползновениями и акциями Временного правительства.

Последнее же по-своему расценивало колебания Рады, Генерального секретариата, рассчитывая, что без надлежащей физической силы, без вооруженной опоры Украинская рада не составляет серьезной угрозы, не сможет противостоять грубому натиску, вынуждена будет согласиться с тем, что ей продиктуют, прикажут из столицы.

Подтверждений этому долго ждать не пришлось. Уже в конце июля разыгрались трагические события – обстрел приглашенной в Киев командующим войсками Киевского округа К. М. Оберучевым командой кирасиров Первого Украинского казачьего полка им. Б. Хмельницкого, направлявшегося на фронт. За показательную (или назидательную) гибель полутора десятка и ранение трех десятков солдат ответственности никто не понес, да и не собирался[140].

А параллельно происходило дальнейшее ослабление главных центров украинского движения.

Превратившись из национального в краевой орган, численно увеличившись за счет прилива представителей от национальных меньшинств (россиян, евреев, поляков и др.), Центральная рада, ее Президиум (Малая рада) вроде бы добились единения демократических сил, а на самом деле эффект оказался более символическим, пропагандистским, а не деловым. Начался процесс размывания пусть ранее менее многочисленной, но зато более монолитной мобильной армии активных борцов за украинскую идею, торжество украинского дела. Усложнилось, стало подчас более тяжелым принятие важных решений, усилились внутриинституциональные противоречия.

Затормозился процесс становления Генерального секретариата. Над прибывшей в Петроград делегацией для согласования «Устава высшего управления Украиной» откровенно издевались, всячески унижали. В конце концов правительство «спустило» Временную инструкцию Генеральному секретариату (вместо 14 секретарей должно быть 8, из них не менее 4 являться не этническими украинцами, пределы юрисдикции украинской власти ограничивались 5 губерниями из 9, секретариат должен быть местным органом власти Временного правительства, а не Центральной рады, которая может лишь предлагать кандидатуры на утверждение, и т. д.) [141].

Еще не став как следует на ноги, украинское правительство было ввергнуто в кризис. В. Винниченко, которому были предъявлены основные претензии как политику, не защитившему надлежащим образом интересы Украины (он возглавлял делегацию, но, не вытерпев мытарств, уехал из Петрограда до обнародования Инструкции), подал в отставку. За ним ушло и все правительство.

Д. Дорошенко, выдвинутому на пост главы Генерального секретариата, не удалось ни сформировать достаточно авторитетную команду, ни выработать хотя бы основные направления предполагаемого курса. Центральная рада отказала ему в утверждении. Пришлось вновь возвратиться к кандидатуре В. Винниченко. Он, несколько «поостыв», согласился повторно принять оставленный пост[142].

Тогда же просил об отставке от руководства Центральной радой (ввиду переутомления) и М. Грушевский. Но согласия не получил[143].

Конечно, все это не позволяло рассчитывать на серьезный прогресс в дальнейшей реализации концепции Украинской революции. Так, собственно, и произошло.

Инструкцию, хотя и с оговорками, Центральная Рада вынуждена была принять к исполнению. Правительство так и утвердили в урезанном виде 1 сентября 1917 г.[144] Оно занялось малопродуктивной и малоуспешной тяжбой с Временным правительством – выяснением, определением прерогатив – «перетягиванием одеяла». Время шло, энтузиазм масс падал. Сказывались и не прошедшие бесследно страхи от генеральского мятежа Л. Г. Корнилова, угрожала перспектива экономического коллапса.

Украинское руководство действовало нерешительно, поступательного движения практически не обеспечивало. Единственным исключением оказался Съезд народов, проведенный в Киеве 8-15 сентября 1917 г. Украинские деятели явно выдвинулись в разряд интеллектуальных лидеров, ведущих теоретиков в обосновании процесса децентрализации России, образования федерации из национально-автономных образований равноправных народов. Однако одобренные съездом документы не были программой непосредственного, безотлагательного действия, оставались набором благих пожеланий с труднопрогнозируемой перспективой практического претворения в жизнь при существующем петроградском правительстве[145].

Последнее же, чувствуя нарастание кризиса, ощущая его непосредственное «дыхание», все более прибегало к репрессивным мерам. Под надуманным предлогом отхода Центральной рады от выполнения взятых на себя обязательств – именно так было расценено решение начать техническую подготовку к будущим выборам в Украинское Учредительное собрание[146], чего, якобы, нельзя было делать без разрешения Временного правительства, – против Генерального секретариата было инспирировано уголовное дело. А В. Винниченко срочно вызвали в Петроград для объяснений[147].

Открыто встав на путь ужесточения репрессий после июльского кризиса, правящие партии России, Временное правительство усилили удары, прежде всего по радикально-революционному крылу общественных движений. Первой под прицел, естественно, попадала большевистская партия. Однако она мужественно переносила выпавшие испытания и, перестраивая ряды, меняя и совершенствуя тактику, не собиралась сворачивать с избранного пути. Ее организации в Украине, не теряя связей с массами, продолжали наращивать свой потенциал, усиливать позиции.

На пути к Октябрю организации РСДРП(б) не только добивались мобилизации масс на радикальное социальное переустройство общества, но и принципиально придерживались принципа национального самоопределения, открыто поддержали как подлинно демократичные и совершенно справедливые требования украинства о решении национального вопроса, о предоставлении Украине автономного статуса как первом шаге возрождения национальной государственности. При этом большевики категорически отвергали националистическую идеологию, всячески пропагандировали интернационализм, стремились воспитывать рабочих, всех трудящихся в духе уважения к собратьям по классу, укрепления межнациональной солидарности.

В ответ на попытки буржуазии разжечь «в глубине сознания человеконенавистнические чувства» партия призывала пролетариат к единству, взаимовыручке, взаимоподдержке и взаимопомощи вне зависимости от национальной принадлежности. «Русский рабочий не даст ввести себя в обман, – решительно заявляли киевские большевики, – у него нет вражды к своему рабочему иноплеменнику, он знает, что все рабочие – братья, к какому бы племени они ни принадлежали, что все они одинаково стонут под игом эксплуатации и угнетения, работая на хозяина, что их долг – слиться в одну братскую семью, объединиться для совместной борьбы с буржуазией. Под знаменем РСДРП весь многоплеменный и многоязычный пролетариат России поведет солидную борьбу против всех своих угнетателей[148].

Принципиальное проведение курса на социалистическую революцию, как залога социального и национального раскрепощения, снискало партии большевиков, ее организациям на местах все возрастающее внимание, прочный авторитет. А после очередных кампаний по дискредитации РСДРП(б), периодических физических репрессий партия выходила еще более окрепшей, закаленной и приобретала все новых сторонников.

Это позволяло преодолевать всевозможные преграды, такие отчаянные контрреволюционные атаки, как корниловский заговор. И успех достигался не применением силы, оружия, а мирными способами, эффективной работой в массах. Так, в разгар организации генеральской авантюры большевики Украины многое сделали, чтобы поднять народ на защиту завоеванных позиций. Выступая в печати, на митингах и собраниях, они стремились вселить в сознание трудящихся непреклонную веру в победу революционных сил, в тщетность попыток реакции и ее прислужников из мелкобуржуазных партий проложить дорогу военной диктатуре. Для того, чтобы не дать буржуазии задушить революцию, разъясняли большевики, рабочие, солдаты, крестьяне должны еще теснее сплотиться вокруг партии Ленина, приготовиться к решающим сражениям за власть не на парламентской трибуне, а на улицах и площадях, в вооруженном противоборстве с классовым врагом. «Атмосфера становится все более, более напряженной. Массы заметно “левеют”. Буржуазия явно перешла в наступление. Приближается буря, – говорилось в одной из редакционных статей «Голоса социал-демократа». – “Стонут чайки перед бурей, стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас перед бурей”.

Стонут меньшевистские чайки. Нам же нечего стонать. Мы верим, что буря очистит воздух, сметет все непрочное, гнилое и если и причинит кое-какой вред, то демократия России, если она действительно жизнеспособна и крепка, должна выйти из нее еще более мощной. Пусть же грянет буря!»[149]

По призыву большевиков трудящиеся Украины решительно выступали против Государственного совещания. На собраниях и митингах рабочие принимали резолюции протеста против контрреволюционных замыслов, заявляли о готовности отстаивать свои классовые интересы. Собравшись на митинг в день открытия Государственного совещания, рабочие Краматорского завода вынесли резолюцию, в которой заявили: «Протестуем против Московского совещания как центра контрреволюции, наносящего удар революционному пролетариату и трудовому беднейшему крестьянству. Призываем пролетариат к сплочению и приготовиться дать должный отпор контрреволюционным силам». 5000 рабочих завода и шахт Новороссийского общества в Юзовке, заслушав доклад членов областного комитета РСДРП(б) о текущем моменте, приняли резолюцию, в которой говорилось, что революцию в России «может спасти только твердая революционная власть, идущая из трудовых низов народа, власть большинства российского населения – рабочих, крестьян и солдат»[150].

К протесту рабочих присоединяли свой голос крестьяне и солдаты. Так, съезд крестьянских депутатов Изюмского уезда Харьковской губернии 13 августа решительно осудил Государственное совещание. «Признавая, что Московское совещание не имеет тех полномочий, которые ему приписывает Временное правительство, – говорилось в его решении, – съезд считает это совещание контрреволюционным и относится к нему с недоверием»[151]. 22 августа протест против Государственного совещания и происходившего на нем «братания» меньшевиков и эсеров с буржуазией выразил митинг солдат местечка Большой Токмак Бердянского уезда Таврической губернии [152]. Наглые действия Л. Корнилова и его сообщников, рассчитывавших на поддержку в Украине, особенно на Юго-Западном фронте, разбились о консолидированные действия трудящихся всех без исключения регионов края. В Харькове и Екатеринославе, Чернигове и Киеве, на шахтах и заводах Донбасса, в рабочих поселках и крестьянских уездах контрреволюционеры получили решительный отпор.

В то же время в некоторых других городах большевики придерживались иной линии поведения. В созданный в Екатеринославе Комитет спасения революции (его партийный состав оказался разношерстным) вошли большевики Э. Квиринг, В. Аверин и др. Однако они недолго питали иллюзии в отношении характера и классовой направленности деятельности комитета. Не придавая участию в нем большого значения, большевики развернули интенсивную работу среди трудящихся с целью мобилизации их на борьбу с контрреволюцией. «Комитеты спасения революции не спасут революцию, если они будут придерживаться тактики правительства “спасения революции”, – подчеркивала «Звезда». – Гражданская война начата представителями командующих классов, напавших на пролетариат и его революционные завоевания. Лучшее средство обороны – это нападение. И мы должны перейти от обороны к нападению. Да здравствует диктатура революционного пролетариата и беднейших крестьян!»[153]

В Одессе благодаря решительным действиям местного ревкома и Красной гвардии было не только предотвращено выступление корниловцев, но и парализованы попытки использования ими контрреволюционных воинских частей Румынского фронта, что имело далеко не местное значение.

Самоотверженная борьба рабочих и солдат против корниловщины развернулась под руководством большевиков и в других городах Украины, а также на Юго-Западном фронте. Даже соглашательский исполнительный комитет Юго-Западного фронта под давлением солдатских масс вынужден был принять резолюцию с требованием незамедлительного военно-революционного суда над заговорщиками[154].

Бурные события произошли в Бердичеве – втором после Ставки центре корниловщины. Солдаты арестовали А. Деникина и других членов командного состава штаба Юго-Западного фронта. То же произошло и в штабах VII и Особой армии [155].

В борьбе с корниловщиной большевикам удалось собрать под своими лозунгами рабочий класс и его союзников, сплотить, мобилизовать вооруженные силы революции и в то же время уклониться от навязываемого буржуазией преждевременного сражения. В деле подготовки восстания партия не форсировала событий, а, руководствуясь установками, решениями VI съезда РСДРП(б), предпринимала все зависящие от нее меры для предотвращения вооруженных столкновений, призывала рабочих и солдат стоять на страже революции, соблюдать выдержку, бдительность, не выступать без призыва. Эта тактика собирания сил и уклонения от боя в неблагоприятных условиях дала возможность подготовить пролетариат и его союзников к победоносной борьбе за власть рабочего класса и беднейшего крестьянства.

Могучая энергия масс за несколько дней смела выступление буржуазии. Разгром корниловского заговора имел громадное значение для дальнейшего развития революции. В этот, один из самых ее критических моментов раскрылось истинное лицо всех политических партий. Попытка буржуазии разжечь гражданскую войну с целью установления военной диктатуры провалилась. С головой выдали свою враждебность к социалистической революции соглашательские партии. В то же время неизмеримо возрос среди трудящихся авторитет большевиков, как умелых и дальновидных, стойких и решительных руководителей революционных масс, проявивших в своем объединении и порыве против корниловщины свою силу и организованность.

Ход политических событий во второй половине лета 1917 г. со всей очевидностью подтвердил правильность вывода о том, что только власть трудящихся способна решить вставшие перед страной и народом задачи. И не случайно главным показателем нового подъема в стране, начавшегося после разгрома корниловщины, стало оживление деятельности Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, действовавших как органы защиты завоеваний революции, а в ряде мест начавших осуществлять свою власть. В этих условиях трудящиеся все активнее требовали устранения от власти эксплуататорских элементов, передачи власти Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Требование перехода власти к Советам стало в этот период действительно всеобщим, воплотило в себе основную тенденцию развития народной борьбы. 30 августа резолюцию о передаче власти Советам приняли: общее собрание дислоцированного в Харькове моторнопонтонного батальона, 10-тысячный митинг рабочих Брянского завода и собрание полкового комитета 271-го запасного пехотного полка в Екатеринославе, общее собрание рабочих трубопрокатного завода «С» в Нижнеднепровске, 31 августа – собрание рабочих завода Дитмара в Харькове, собрание рабочих клепального цеха судостроительного завода «Руссуд» в Николаеве; 1 сентября – Харьковская конференция фабзавкомов, областное совещание Советов рабочих и солдатских депутатов Донецко-Криворожского бассейнов, митинг рабочих гвоздильного завода Гантке в Нижнеднепровске. Такая же картина наблюдалась и в других городах, рабочих поселках страны.

Учитывая крутой поворот в развитии революции, характеризовавшийся резким изменением в соотношении сил, ЦК РСДРП(б) принял 31 августа резолюцию «О власти», которая в тот же день была одобрена подавляющим большинством голосов участников пленарного заседания Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Резолюция требовала отстранения от власти организатора корниловщины – буржуазии и передачи власти в руки представителей рабочего класса и крестьянства. 5 сентября большевистская резолюция «О власти» была принята объединенным собранием Советов рабочих и солдатских депутатов Москвы. Через несколько дней резолюцию с требованием перехода власти в руки рабочих и крестьян одобрило областное совещание Советов рабочих и солдатских депутатов Донецко-Криворожского бассейнов.

В Виннице на заседании Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, проходившем 3 сентября, большевик Н. Тарногородский внес предложение присоединиться к резолюции по текущему моменту, принятой Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов 31 августа. Предложение было принято 53 голосами против 3 при 9 воздержавшихся[156].

8 сентября на общем собрании Киевского Совета рабочих депутатов при обсуждении вопроса о текущем моменте и организации власти 119 голосами против 67 была одобрена большевистская резолюция, разработанная на основе резолюции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «О власти» от 31 августа. Трудящиеся города приветствовали это решение Киевского Совета. Так, состоявшееся 18 сентября общее собрание двух рот 147-й пешей Воронежской дружины, в котором приняло участие 500 человек, постановило переизбрать всех своих депутатов в Совет, поручить им руководствоваться в своей деятельности резолюцией от 8 сентября и войти в большевистскую фракцию[157].

В уездных и местечковых Советах происходили, хотя и несколько позже, в основном такие же процессы, как и в Советах крупных городов, промышленных центров. Орган ЦК партии большевиков с полным основанием мог в те дни заявить: «Много теперь в России городов и местечек, много сел и деревень, которые идут нога в ногу с Питером и Москвой» [158].

В сентябре перешел на большевистские позиции Глуховский уездный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, присоединился к резолюции Петроградского Совета «О власти» Староконстантиновский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, в октябре потребовал перехода власти в руки Советов Дружковский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов[159]. В целом по Украине в сентябре-октябре с таким требованием выступили еще десятки Советов, а в ряде городов и пролетарских районов Донбасса они стали полноправными хозяевами положения.

Таким образом, своевременно корректируя тактику, избирая эффективные формы и методы борьбы, большевики добивались все новых успехов, доказывая тем самым обоснованность своих политических планов и расчетов. Если для противников РСДРП(б) каждый день усугублял положение, объективно свидетельствуя о беспочвенности политических притязаний и бесперспективности надежд, то пролетарская партия осуществляла такую тактику, которая в любых ситуациях приближала ее, руководимые ею массы трудящихся к заветной стратегической цели – социалистической революции.

Важной вехой в судьбе страны, всех ее народов должен был стать Второй Всероссийский съезд Советов, проведение которого предполагалось в последней декаде октября 1917 г. Еще до его решений именно с ним связывали свое будущее во многих регионах России, в том числе и в Украине.

В день открытия форума киевские большевики провозглашали: «Сегодня – в поворотный день Великой Русской революции – революционная армия рабочих, солдат и крестьян производит смотр своим всероссийским силам, сегодня главный штаб русской революции принимается за выработку плана наступления по всему фронту русской революции. Сегодня мы, пролетариат и гарнизон Киева, многотысячным, но единогласным мощным хором своим в согласии со всей истинно революционной Россией заявляем, что мы ждем от съезда осуществления следующей программы:

1. Немедленный переход власти [к] С[оветам] Р[абочих], Солдатских] и К[рестьянских] Депутатов в центре и на местах»[160].

Совет рабочих депутатов Несветайского горного района (Донбасс) направил в ЦИК Советов телеграмму, в которой приветствовал II Всероссийский съезд Советов как выразителя воли революционных классов. «Шахтеры, – подчеркивалось в телеграмме, – всеми силами поддержат съезд, его борьбу против империализма. Вся власть Советам! Да здравствует мир народов и социализм!»[161]

Практический переход власти к Советам в ряде населенных пунктов Донбасса, усилившаяся активность стачечной борьбы пролетариев, непрекращающиеся антивоенные выступления, братание на фронте, мощное крестьянское движение, нарастающая волна национально-освободительного движения были явными признаками начинавшейся по всей стране революционной бури. Председатель Петроградского Военно-революционного комитета Н. Подвойский писал в своих воспоминаниях, что «каждая новая партия делегатов, прибывавших на съезд с периферии, подтверждала, что вся страна созрела для пролетарской революции и что момент восстания выбран правильно»[162].

Осуществляя курс на вооруженное восстание, большевики привели в боевую готовность все силы политической армии социалистической революции. За ними шло большинство рабочего класса, прежде всего его наиболее сознательные слои. Рабочий класс открыто поддерживала половина состава армии. В единый фронт революции включилось мощное крестьянское движение и нараставшая волна национально-освободительной борьбы угнетенных народов.

Страна вплотную подошла к решающей битве социалистической революции. Ее политическая армия ждала сигнала штаба восстания.

2. На переломном рубеже: октябрьский выбор перспективы

К осени 1917 г. в России все отчетливее вырисовывался революционный кризис. Официальная власть не только не демонстрировала уверенности, решительности, настойчивости, все ее шаги вроде бы специально подчеркивали неспособность контролировать развитие событий, полную растерянность, подавленность, странный симбиоз паники с апатией. Казалось, министры Временного правительства не столько желали выполнять властные функции, даже радоваться своему исключительному положению в обществе, сколько устало и обреченно ждать, когда закончится неопределенность и им удастся сбросить с себя бремя исторической ответственности.

Персональные правительственные изменения никакого эффекта не приносили. Демократическое совещание, созыв Предпарламента воспринимались практически всеми как вялая имитация деятельности, поскольку даже инициаторы не верили в реализацию собственных замыслов.

Промедление же с решением практически всех, нередко даже не особенно сложных неотложных задач, что стало, по сути нормой поведения правящей верхушки; ожидание того, что ввиду всеобщего переутомления ситуация разрядится как-то сама собой, воспринимались как нежелание работать для народа, страны, вызывали растущее недовольство, нервировали, электризовали массы. Последним крайне надоело ждать. Они проявляли нетерпение, которое перерастало в агрессивность, и с каждым днем все более отворачивались от тех, кто с весны 1917 г. взял на себя инициативу в устройстве судьбы огромной страны, населявших ее народов. Низы не только не желали больше полагаться на нерадивое руководство, они просто не могли больше это делать. Изнемогая от неопределенности, массы предчувствовали уже адское дыхание экономической катастрофы, зловеще надвигающегося голода. И хотя социальные низы не имели в своем преобладающем большинстве представления, каким путем можно избежать усугубления кризиса, как улучшить ситуацию, в одном они убеждались все очевиднее: с существующим политическим руководством переломить негативные тенденции не удастся. С ними ничего вообще достичь нельзя, даже смягчить нарастание всевозможных неурядиц. Иначе говоря, общественные настроения выстраивались в интегральный вектор, который не столько определял перспективу, направление движения, сколько вырисовывал лагерь, которому больше не было доверия, поддержки, от которого надо было очистить политическое поле и дать возможность попытать свое счастье кому-то другому.

С этой точки зрения не стоит сбрасывать со счетов многочисленные документальные данные о нарастании массового недовольства и формировании сил, которые в итоге свергли Временное правительство, вполне определенно стремились и стали на путь перемен. Проанализированные и обобщенные в советской историографии[163], эти данные в последнее время по большей части игнорируются (хотя встречаются и исключения)[164], замалчиваются, своеобразно «срабатывая» на концепцию большевистского заговора, верхушечного переворота и т. п. Думается, это небезупречный, даже неоправданный, поверхностный подход, который, кроме принесения в жертву научной объективности, не позволяет понять истинные причины поражений антисоциалистических сил, которые пытались сохранить статус-кво, и одновременно понять феномен победы тех, кто боролся за социалистические идеалы, народоправие, преодоление глубокого, системного кризиса.

Отмеченные тенденции достаточно рельефно воплощались и на региональном уровне[165].

Эскалация протестного напряжения создавала важные предпосылки для свержения правопорядка, который, в значительной степени сам себя завел в тупик. Однако обладая еще немалыми властными возможностями, силы, которые концентрировались вокруг Временного правительства, не могли просто, «самотеком», бесконфликтно оставить политическую арену. Необходимы были импульсы консолидационного направления, которые объединяли бы всех крайне недовольных ситуацией, организовывали бы их на целенаправленные действия; необходим был достаточно подготовленный субъект общественной жизни, который не только возглавил бы разрушение существующей политической системы, а оказался готовым к реализации собственной, отличной от предыдущей, действительно альтернативной модели общественной организации, создания строя, который имел бы притягательные очертания. В революционное время больше всех шансов имела та политическая партия, которая могла дать приемлемые ответы на суровые вызовы времени.

На такую роль история выдвинула большевиков. Субъективно РСДРП(б) стремилась к этому, начиная еще с победы Февральской революции. Она не раз заявляла о готовности взять на себя всю ответственность за самостоятельное либо с идейно близкими леворадикальными силами, скажем, левыми эсерами, формирование новой власти. И пока другие сомневались в способности большевиков возглавить российское общество, пугали социалистическими экспериментами обывателей, ленинская партия накапливала потенциал и опыт, принимала необходимые меры на всех направлениях возможной реализации своих замыслов.

Общие тенденции в значительной степени захватили и Украину, своеобразно отражаясь на региональном ходе событий, в том числе и на национальных процессах. Их анализ показывает, что освободительное движение к осени 1917 г. накопило достаточно мощные потенции, а с другой стороны, – что его руководство, олицетворенное Центральной радой, Генеральным Секретариатом, лидерами украинских партий, не смогло предложить политики, которая сохранила бы динамику летнего развития.

К середине осени 1917 г. противоречия и беды в развитии России переплелись в узел, который все туже затягивался на народной шее, подобно тому неудачнику-альпинисту, который сорвался со скалы, однако конец его страховой веревки зацепился за ненадежный выступ. Времени на то, чтобы ослабить, распутать, развязать узел не было вовсе: смерть могла наступить еще до того, как веревка не выдержит и тело сорвется в бездонную пропасть. Если же веревка решительно разрубалась, возникала возможность для свободного падения. Конечно, можно было разбиться вдребезги (и такая перспектива была достаточно реальной), но можно было надеяться на спасительный шанс, на сохранение жизни.

Похоже, что на роль того, кто разрубал ту своеобразную злосчастную веревку, и вышла 25 октября 1917 г. большевистская партия во главе с Лениным. Одним энергичным ударом было уничтожено Временное правительство и мгновенно сброшен локомотив российской политики с рельсов либерально-демократического курса. Страна будто сорвалась в полет с целью достижения стратегической социалистической цели.

Как бы сегодня ни пытались унизить октябрьский исторический поступок большевиков («переворот», «мятеж», «насилие над демократией», «самое большое преступление против человечности» и т. п. – язвительным, убийственным эпитетам, кажется, нет предела), нельзя не признать одного – это был крутой, сущностный, масштабный, судьбоносный поворот в российской, да и в мировой истории, который, согласно научным критериям и представлениям, следует именовать именно революцией.

Среди руководителей Октябрьского восстания было немало репрезентантов большевистских организаций Украины: С. Косиор, Ю. Коцюбинский, Н. Крыленко, Н. Подвойский, Е. Розмирович, Н. Скрыпник, В. Чубарь, Г. Чудновский и др. В решающих петроградских событиях участвовали большевики – делегаты II Всероссийского съезда Советов, прибывшие из Украины, – М. Арсеничев, М. Афонин, Ф. Ачканов, В. Баженов, С. Бондаренко, П. Гудыма, Я. Залмаев, Н. Кабаненко, М. Майоров, В. Примаков, П. Старостин, Ф. Чекирисов и др.

Они внесли свой вклад и в закрепление победы всероссийским форумом Советов. Из 670 депутатов II Всероссийского съезда Советов (25–26 октября 1917 г.) 143 человека представляли 78 Советов рабочих, солдатских депутатов Украины и солдатских комитетов ЮгоЗападного и 8-й армии Румынского фронтов (соответственно 21,3 % и 19,4 % от общего количества зарегистрированных делегатов и Советов). 65 делегатов от Украины были большевиками. Они вместе с представителями других левых течений Украины (всего 83 делегата от 48 Советов – соответственно 58 % и 61,5 %) высказались за установление в России, а значит – и в Украине, власти Советов[166].

Были активно поддержаны декреты о мире, о земле; делегаты с мест приняли участие в выборах нового состава Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов, в утверждении сформированного рабоче-крестьянского правительства – Совета народных комиссаров во главе с Лениным.

Естественно, революция не могла быть (и не была) единовременным актом. Развиваясь вширь – захватывая все новые районы, и вглубь – решая неотложные вопросы, определенные программой РСДРП(б) и соответствующие интересам трудящихся всех народов многонациональной страны, революция мгновенно перебросилась в Украину.

Октябрьское восстание в Петрограде произошло в то время, когда Украинская революция с каждым днем оказывалась во все более сложной ситуации, из-за промедления с окончательным выбором одного из двух альтернативных путей дальнейшего общественного развития, которые диктовались тогдашними обстоятельствами. Своеобразным отражением разного видения вариантов такого выбора могут быть (конечно, лишь в определенной степени и никак не абсолютно) оценки событий в Петрограде ключевыми фигурами украинского движения. М. Грушевский считал победу большевиков случайной, неожиданной, незакономерной, которая не получила поддержки «ни в армии, ни в гражданстве. Российская республика впала в длительную анархию, области ее фактически отделились и вынуждены жить своей жизнью и своими средствами бороться с той разрухой, что поднималась под большевистскими лозунгами “Вся власть Советам!”»[167].

Винниченко, наоборот, доказывал, что победа большевиков вполне закономерна, ведь «сами массы были по природе своей, по своему классовому положению большевиками, то есть они всем своим существом хотели полного политического и социального освобождения. И, разумеется, они охотнее верили тем, кто призывал их к такому освобождению, кто им обещал его, чем тем, кто останавливал, кто призывал дальше отдавать свою жизнь во имя чуждых и противных интересов»[168]. Поэтому-то массы и стали на сторону большевиков, предопределив их превосходство и конечную победу. При этом бывший председатель Генерального секретариата заметил, что обвинения большевиков в демагогии, сознательном надувательстве масс если и небеспочвенны, то и не могут считаться основной причиной их успеха, поскольку еще в большей степени (во всяком случае, не в меньшей) такие же приемы были характерными и для политических соперников РСДРП(б)[169].

О свержении Временного правительства в результате выступления рабочих, солдат и матросов Петрограда в Киеве стало известно около второго часа дня 25 октября 1917 г. Возникали продолжительные собрания, совещания, консультации с участием представителей различных политических органов и группировок. Ожесточенные дебаты развернулись на объединенном заседании исполкомов Совета рабочих и Совета солдатских депутатов. В большевистской фракции оказались отсутствующими четыре члена, которые выехали в Петроград на II Всероссийский съезд Советов. Поэтому между большевиками и их оппонентами возникло численное равновесие[170]. Голоса разделились пополам, шестичасовые разговоры и споры не дали практического результата. Да и не могли дать. Весь пыл растрачивался на слова, а не на действия.

Ситуация сложилась неустойчивая, скорее – взрывоопасная. Очагом свергнутого в столице Временного правительства в Киеве был штаб Киевского военного округа, располагавший большим контингентом консервативно настроенных войск. И было неизвестно, как они себя поведут.

Центральная рада проявила бо́льшую оперативность. Малая рада собрала экстренное заседание, в котором приняли участие представители общественных организаций города. Общее настроение было тревожным. После бурных дебатов постановили: «Образовать революционный комитет для охраны революции на Украине. На всей территории Украины Комитет должен распоряжаться всеми силами революционной демократии, и ему подчиняются в порядке охраны революции все органы власти обозначенной территории. Комитет является ответственным перед Украинской Центральной Радой и немедленно приступает к деятельности»[171].

В состав революционного комитета вошли: от Центральной Рады – украинские социал-демократы М. Ткаченко и Н. Порш, украинские эсеры А. Севрюк, Н. Шаповал, Н. Ковалевский, украинские социалисты-федералисты А. Никовский, Ф. Матушевский, большевик Г. Пятаков, член партии Поалей-Цион С. Гольдельман; от партий и организаций: русский эсер С. Сараджев, украинский социал-демократ А. Песоцкий, большевик В. Затонский, бундовец М. Рафес, серповец М. Зильберфарб, от украинского Генерального военного комитета – С. Петлюра, от Железнодорожного комитета – М. Шумицкий, от Всеукраинского Совета военных депутатов – М. Тележинский и Е. Касьяненко, от Киевского совета рабочих депутатов – И. Крейсберг. В состав комитета ввели также представителей Киевского совета солдатских депутатов и Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Харькова, Екатеринослава, Одессы[172].

П. Христюк считает, что «таким образом, рядом с Генеральным Секретариатом было образовано Центральной радой как бы новое революционное Правительство для всей Украины»[173]. При комитете организовали Революционный штаб, заданием которого было создать надежную военную силу[174].

На следующий день Комитет по охране революции обратился к населению Украины с обращением. В нем, в частности, говорилось: «Краевой комитет по охране революции извещает всех граждан Украины, что все общественные, военные тыловые власти, а также и все организации революционной демократии должны твердо и непоколебимо выполнять все его приказы и предписания.

Комитет заявляет, что он не допустит никаких выступлений против интересов революции, что все враждебные революции выступления Комитет будет решительно подавлять всеми способами, вплоть до вооруженной силы, имеющейся в распоряжении Комитета.

Власть Комитета, который объединяет все органы революционной демократии, все революционные и социалистические партии нашего края, как украинские, так и неукраинские, распространяется на всю Украину, на все девять губерний: Киевскую, Подольскую, Волынскую, Полтавскую, Черниговскую, Харьковскую, Херсонскую, Екатеринославскую и Таврическую»[175].

В тот же день Комитет объявил «Обязательное постановление»:

«1. Всякого рода погромы, дебоши, и беспорядки будут беспощадно подавляться всеми средствами, которые имеются в распоряжении Комитета, вплоть до вооруженной силы.

2. Всякие проявления контрреволюционной агитации, попытки натравить одну часть населения на другую и подстрекать к беспорядкам на почве продовольственных трудностей будут решительно подавляться, и виновные понесут тяжелейшее наказание.

3. В целях охраны спокойствия в крае запрещаются, до отмены сего постановления, собрания и митинги под открытым небом и всякие другие выступления на улицах.

4. Всем властям на Украине предлагается принять все меры, имеющиеся в их распоряжении, к неукоснительному исполнению этого обязательного постановления.

Комитет уверен в том, что население края сумеет оценить серьезность положения и приложит все силы к охране революции и спокойствия в крае»[176].

В приведенных документах обращают на себя внимание несколько принципиальных моментов. Рада решительно разрывала с Временной инструкцией Временного правительства для Генерального секретариата. Посредством Комитета власть Центральной рады распространялась практически на всю территорию Украины, ранее входившую в состав Российской империи (кроме Кубани и Дона).

Ко всякого рода нарушителям спокойствия и порядка Центральная рада угрожала применить силу, вплоть до военной.

В Комитете Раде удалось объединить представителей разнообразных политических сил, в том числе большевиков. Как очевидный результат компромисса, обратной стороной которого были взаимное недоверие и опасения, комитет, очевидно, был более пригоден не столько для решения неотложных вопросов, сколько для того, чтобы сдерживать возможную инициативу, особенно радикального характера. И три большевика – Г. Пятаков, И. Крейсберг, В. Затонский – согласились войти в коалиционный орган. «Помню, – пишет В. Затонский в воспоминаниях, – возвращаясь из какого-то собрания, решил зайти в комитет (РСДРП(б). – В. С.) узнать, нет ли каких новостей. Дорогой встретил комитетчиков с Пятаковым во главе. – Вот, – говорят, – кстати, ты по-украински говоришь. Идем! Спрашиваю: – В чем дело? Говорят: пойдем в Центральную Раду. От имени Украинских социал-демократов приходили в комитет Касьяненко Евгений и Неронович и предлагали соглашения с Центральной Радой» [177].

Так большевики в очередной раз прибегли к сотрудничеству с радовцами (предыдущие шаги подобного рода осуществлялись ими после упомянутой инструкции Временного правительства и в дни корниловщины), обязуясь со своей стороны не предпринимать активных действий в Киеве. Вот как, например, объясняет в написанных в 1920 г. воспоминаниях мотивы и цели вхождения в конце октября 1917 г. в Центральную Раду и созданный ею «Краевой комитет по охране революции» большевистских представителей тот же В. Затонский: «Основное наше требование к Раде было таким – не выпустить с Украины, а также с Юго-Западного и Румынского фронтов никакой военной части на подавление революции в Москве и Петрограде. Дело в том, что эти фронты были для нас наиболее ненадежными и мы знали, что керенщина, которая объединилась в борьбе против революции с корниловщиной, пытается опереться на части, которые стоят на Украине. Эту задачу, так сказать, пассивной помощи революционным центрам, мы могли бы легко осуществить в союзе с Радой, если бы она честно выполняла свои обязательства»[178]. Таким образом, тактика большевиков, их действия исходили из расчета на союз с Центральной Радой как организацией преимущественно революционной и демократической.

Совсем иначе подходили к заключению компромисса лидеры украинских партий. «Намечался даже новый курс внутренней политики, построенной на объединении всех социалистически-революционных элементов демократии, о чем свидетельствует, между прочим, вхождение в Комитет соц. – дем. большевиков, которые к тому времени стояли полностью в стороне от работы Центральной Рады, – считает П. Христюк. – Намечалось осуществление на Украине того лозунга, за который шла борьба на петроградском Демократическом совещании – образование однородного социалистически-революционного правительства на Украине» [179].

Если бы произошло то, на что надеялись в экстремальных условиях лидеры украинского движения, то, очевидно, в значительной степени был бы реализован курс, предначертанный Центральной радой. То есть концепция Украинской революции воплощалась бы в жизнь. Однако реалии оказались отличными от теоретических расчетов.

В частности, то, чем так гордились лидеры Украинской революции на предыдущий ее стадии, считая это одним из величайших достижений, – единство демократического фронта, согласие украинских партий с местными организациями общероссийских партий – в решающий момент обернулось непредсказуемыми последствиями. «Умеренные мелкобуржуазные элементы украинской и особенно неукраинской демократии остались, конечно, верны себе и начали принимать меры к тому, чтобы разрушить намеченный социалистический блок»[180]. В разных организациях они потребовали решительного противодействия поддержке социалистической революции и, в частности, в Малой раде 26 октября 1917 г. по инициативе М. Рафеса «вымучили» резолюцию с осуждением большевистского восстания в Петрограде и предостережением о недопустимости перехода власти к Советам рабочих и солдатских депутатов. «Этой резолюцией, – с сожалением констатирует П. Христюк, – был расторгнут только что образованный революционно-социалистический фронт»[181].

Таким, по мнению историка, оказался механизм образования в Украине трех фронтов: контрреволюционно-буржуазного, революционно-демократического (украинского) и большевистского (московского). Признание подобной расстановки сил (с различиями в квалификации, названиях) является общим для большинства историков Украинской революции. В рамки этой условной схемы они пытаются вписать и все события последних дней октября в Киеве, что оказывается не таким простым делом. Так, Д. Дорошенко, следуя в целом утверждению о существовании трех лагерей, высказывает интересное наблюдение: «Вокруг штаба военного округа объединились в одном лагере не только истинные приверженцы и защитники Временного Правительства, но и все те, кто относился одинаково враждебно как к украинцам, так и к большевикам. Их победа над большевиками в Киеве угрожала и украинцам. Русская революционная демократия (кроме большевиков) – кадеты, меньшевики, эсеры – все встали на сторону штаба военного округа»[182].

Иными словами, буквально за несколько дней произошли существенные сдвиги, которые откололи, перевели, по большей части во вражеский лагерь, значительные силы, на потенциал которых еще вчера рассчитывали вдохновители и руководители Украинской революции. Последнее обстоятельство не могло не сыграть своей роли, не сказаться на позиции Центральной рады, Комитета по охране революции, Генерального Секретариата. В частности, большевики, идя на объединение с Центральной радой, обязались не предпринимать каких-либо активных действий в Киеве. Но уже на следующий день, после принятия Малой радой упомянутой резолюции с осуждением восстания в Петрограде и обещанием «решительно бороться со всякими попытками поддержки этого восстания на Украине»[183], большевики оставили комитет.

Здесь же, на заседании Малой рады, Г. Пятаков заявил: «Бои на улицах Петрограда продолжаются уже 3 дня. Это свидетельствует, что там восстание не большевиков, а революционного пролетариата и войска. Карл Маркс высказывался против восстания парижского пролетариата в 71-м году, однако когда Парижская Коммуна взяла власть, он был на ее стороне. Выражаясь здесь против восстания петербургского пролетариата и войска, вы этим самым ударили и по нашей партии, и поэтому мы выходим из М. Рады, считая себя свободными. Но знайте, что, несмотря на все это, в тот момент, когда вы будете погибать под ударами русского империализма, мы будем с вами с оружием в руках»[184]. Последние слова были встречены громкими аплодисментами.

27 октября позиция Центральной Рады была еще раз подтверждена в обращении Генерального Секретариата «Ко всем гражданам Украины».

В тот же день на объединенном заседании Совета рабочих и Совета солдатских депутатов, проходившем в театре Бергонье, председательствовавший лидер киевских большевиков выступил с пространной речью: «Центральная Рада вонзила нож в спину революционного Петрограда, – говорил Г. Пятаков. – Это запомнится. Если Советы будут раздавлены, если Керенский в крови потопит восстание петроградских рабочих и солдат, то украинский народ надолго должен забыть о праве на самоопределение. К вам, товарищи-украинцы, рабочие и солдаты, обращаюсь, прежде всего, с горячим призывом не идти за Центральной Радой, ставшей на путь позорного соглашательства, а всеми силами поддержать восстание петроградских товарищей»[185].

Заседание приняло предложенную большевиками резолюцию с сочувствием петроградским рабочим и солдатам и заверениями в готовности поддержать их начинание. Документ завершался постановлением: «Организовать ревком Советов, передать ему всю полноту власти в Киеве, поручить ему всемерно проводить в жизнь постановления съезда Советов и подчинить его действия высшему контролю Киевских Советов Р. и С. Д., имеющих право переизбрать его в любой момент»[186].

В состав ревкома, за исключением нескольких левых эсеров, вошли только большевики – В. Затонский, А. Иванов, И. Кулик, И. Крейсберг, Я. Гамарник, Н. Лебедев, Л. Пятаков, а возглавил его Г. Пятаков. Сформированный орган перебрался в бывший царский дворец на Александровской улице, превратив его в свою опорную базу, завез туда 200 винтовок. Однако ничего более сделать не удалось.

Вечером 28 октября дворец был окружен войсками. Делегация от Центральной рады, городской думы, меньшевиков, эсеров и бундовцев потребовала выдачи оружия и освобождения дворца. Г. Пятаков, учитывая расклад сил и неудачное расположение Мариинского дворца (удаленность от «Арсенала» и других пунктов сбора революционных сил), склонялся к принятию выдвинутых условий, тем более что требования прекращения борьбы не было[187].

С мнением Пятакова согласились все члены ревкома, и во дворец вошли 12 юнкеров для принятия оружия. Вслед за ними в помещение ворвалась толпа вооруженных казаков, офицеров. Членов ревкома арестовали, начали издеваться, а потом под конвоем переправили в штаб Киевского военного округа.

Однако на заседании Киевского комитета РСДРП(б) совместно с представителями заводов и воинских частей 29 октября было восстановлено ВРК, в который наряду с А. Ивановым и В. Затонским, случайно избежавшими ареста, вошли М. Богданов, А. Карпенко, И. Кудрин, Друзякин [188] и др.

Ревком разработал план и взял на себя руководство восстанием. Была выпущена листовка, в которой ревком сообщил, что объединенное заседание киевских Советов рабочих и солдатских депутатов передало ему всю полноту власти в городе и поручило претворить в жизнь решения II Всероссийского съезда Советов. Листовка призывала трудящихся поддержать ревком в борьбе против сил Временного правительства. «Объединяйтесь же, – говорилось в документе, – здесь, в Киеве, вокруг комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, а по всей России – вокруг съезда Советов!»[189]

К вечеру того же дня по сигналу ВРК началось вооруженное восстание против сил штаба Киевского военного округа. Главной ареной стал Печерский район города. Решающую роль в восстании играли рабочие «Арсенала» и солдаты 3-го авиапарка. К ним присоединились восставшие других районов. На следующий день – 30 октября – в городе началась всеобщая забастовка рабочих и служащих. В ходе трехдневных уличных боев (ход борьбы на солидной документальной основе неоднократно воспроизводился в исторической литературе) войска штаба КВО были разбиты. Большинство воинских частей и штаб сдались восставшим[190].

Пожалуй, можно в чем-то согласиться с критическими замечаниями в адрес восставших и их руководителей, высказанных В. Верстюком: отсутствие единого плана, централизованного руководства, согласованности действий, высокой организованности и т. д.[191] Но и ставить под сомнение сущность происходящего в последние дни октября в Киеве, квалифицировать события лишь «локальными» «вооруженными инцидентами на Печерске» также вряд ли правомерно[192]. В результате автору остается только удивляться быстрой капитуляции достаточно многочисленного контингента войск штаба КВО.

Центральная рада в дни киевских боев заняла выжидательную позицию и удачно маневрировала.

Мнение, что вооруженные силы Рады принимали участие в восстании в союзе с большевиками, не имеет фактического подтверждения. Однако в последнее время такая точка зрения распространяется нередко со ссылками на О. Субтельного, который ход событий в конце октября – начале ноября 1917 г. излагает таким образом: «Не имея достаточно сил, чтобы разбить и Центральную Раду, и сторонников Временного правительства в Киеве, сплотившихся вокруг штаба армии, большевики решают на время сохранить хорошие отношения с украинцами, пытаясь одновременно покончить со штабом армии. 10 ноября (по новому стилю. – В. С.) в Киеве вспыхнули бои почти шеститысячных сил большевиков со штабом армии, в распоряжении которого было до 10 тыс. человек. В решающий момент Центральная Рада приказала 8 тыс. своих бойцов прийти на помощь большевикам, заставив штаб армии эвакуироваться из Киева.

Но большевики оторопели от удивления, когда Центральная Рада объявила, что берет на себя верховную власть во всех девяти губерниях, где украинцы составляют большинство»[193].

В действительности же, захваченная событиями врасплох, Центральная рада некоторое время колебалась, определяясь с линией поведения. Среди прочих факторов это обуславливалось и тем, что она, по крайней мере в начале, не могла чувствовать и не чувствовала себя уверенно в чисто военном отношении. Срочно отозванные с фронта украинизированные части (эшелон полубот-ковцев, батальон имени Т. Шевченко) прибыли в Киев только в начале ноября. «Но от них уже не было никакой помощи, – утверждает Д. Дорошенко. – Те украинские части, которые приходили в Киев, были уже утомлены физически и духовно и растлены большевистской пропагандой. На те полки, которые стояли в Киеве, надежда тоже была невелика: это показали ноябрьские события, когда украинские военные открыто проявляли симпатии к большевистскому делу»[194]. Поэтому 28 октября, не добившись от штаба округа назначения при нем комиссара от Комитета по охране революции на Украине с устранением комиссара Временного правительства Кириенко, а также того, чтобы штаб координировал свои действия с Украинским Генеральным войсковым комитетом, Центральна рада распустила Краевой комитет, передав его функции Генеральному секретариату: «Управление военными властями поручается Штабу округа под контролем комиссариата» [195].

Продолжая лавировать, Рада в ночь на 29 октября подписала со штабом военного округа соглашение, согласно которому передавала высшую военную власть в Киеве командующему округом. Правда, при последнем должна быть создана временная комиссия, «которая информируется обо всех приказах, касающихся намеренного употребления вооруженной силы в округе на случай политических и анархических выступлений». В комиссию должны войти по одному представителю от Генерального секретариата, Украинского Генерального войскового комитета, Украинского войскового съезда, Казачьего съезда, Киевской городской думы, Совета рабочих депутатов и другие лица, «которых начальник округа посчитает нужным пригласить»[196].

Не включаясь непосредственно в боевые действия, Рада во время большевистского восстания наращивала политический авторитет протестами против разгрома войсками штаба округа демократических организаций, ареста членов ВРК – большевиков, разъяснительной работой среди чехословацкой бригады, юнкеров, «ударников» и т. д.[197] Под натиском восставших, вследствие дипломатических и агитационных усилий Рады и процессов внутреннего разлада, части штаба Киевского военного округа, претерпев ряд ощутимых поражений, отступили, их руководство спаслось бегством из Киева.

В переговорах 31 октября – 1 ноября 1917 г., имевших целью установление мира в городе, обессиленные в ходе восстания большевики вынуждены были согласиться на все условия, выдвинутые Радой[198].

1 ноября 1917 г. Центральная Рада объявила себя краевой властью в Украине. В призыве, опубликованном Генеральным секретариатом, отмечалось: Центральна рада избрана всем народом Украины и выражает волю всей революционной демократии. По сути это краевой Совет крестьянских, рабочих и солдатских депутатов[199].

Г. Пятаков, которого вместе с арестованными коллегами юнкера были вынуждены освободить, приступил к исполнению обязанностей председателя Военно-революционного комитета. Он направил Совнаркому России радиотелеграмму, содержание которой свидетельствовало о надеждах на возможность избежать вооруженной борьбы с Центральной радой: «Дружным усилием большевистских и украинских солдат и вооруженных красногвардейцев штаб (Киевского военного округа. – В. С.) принужден сдаться. Мятежники раздавлены после большой ружейной, пулеметной и артиллерийской перестрелки… Лакеи Керенского попытались посылать различные части войск против украинцев и большевиков, но ни одна не пошла»[200]. На следующий день Военно-революционный комитет обратился к жителям Киева с призывом к мирному труду. А брат Георгия – Леонид Пятаков, ставший председателем ВРК Совета рабочих и солдатских депутатов, сменив на этом посту младшего брата, телеграфировал в Петроград Л. Троцкому: «В Киеве все спокойно»[201].

Последнее, конечно, не соответствовало действительности. «Было ясно, – писал о тех днях В. Затонский, – что схватка (с Центральной Радой. – В. С.) неизбежна, и у нас силы не было. Подстрекать массы против Центральной Рады было гораздо труднее, чем против белых, и тут надо сказать, что у многих среди нас не было полной уверенности, что с Радой надо было кончать вооруженной рукой»[202].

3 ноября под председательством Г. Пятакова состоялось объединенное заседание Исполкома Киевских Советов рабочих и солдатских депутатов. Большевики выступили с заявлением о необходимости установления по требованию масс власти Советов. Одновременно относительно организации власти в Украине они заявили, что признают краевой властью Центральную раду, однако лишь при условии обязательного созыва съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов для «реорганизации Центральной Рады в Центральную Раду рабочих, крестьянских и солдатских депутатов»; последние являются реальной властью на местах и претворяют в жизнь постановления советского правительства и Центральной рады. Вместе с тем большевики поддерживали требование созыва Украинского Учредительного собрания[203].

По-разному можно оценивать осуществлявшуюся тактику (собственно, так и было долгие десятилетия в советской историографии – к согласию прийти так и не удалось). Принятые решения стали стержнем поведения киевских большевиков на целый месяц и, надо сказать, не один раз ставили Центральную раду в нелегкое положение. Однако оценивать тогдашнюю тактику однозначно не стоит. От нее в конце концов пришлось отказаться. Впрочем, как известно, так поступают всегда – тактику используют, когда она приносит эффект, и меняют в случае противоположного результата, или из-за возникновения новых обстоятельств и задач. Да и месяц для революционной эпохи – период длительный.

В целом же, за исключением Винницы, где левые элементы во главе с большевиками взялись в конце октября 1917 г. за оружие (правда, не под непосредственным влиянием событий в Петрограде, а по собственным, местным, локальным причинам, еще за пару дней до свержения Временного правительства, а последнее уже лишь стимулировало ход восстания)[204], ситуация не доходила до военной фазы. Это, впрочем, вовсе не означало, что господствовало спокойствие. Напротив, во многих населенных пунктах власть начала «перетекать» в руки сторонников власти Советов.

Местные большевистские организации, получив сообщение о победе вооруженного восстания в Петрограде, призывали трудящихся энергично поддержать революцию, активизировать борьбу за власть на местах, за воплощение в жизнь декретов и постановлений советского правительства.

Уже 27 октября газета «Звезда» опубликовала пламенное воззвание Екатеринославского комитета РСДРП(б). «Товарищи рабочие, солдаты, все трудящиеся! – говорилось в ней. – Пришло великое время осуществления идеалов революции. Все, как один, в поддержку героического революционного Петрограда, требуйте перехода власти в руки Советов!»[205] А через несколько дней в той же статье «Как могут поддержать революционную власть екатеринославские рабочие и крестьяне» отмечалось: «Крепкий, стальной фундамент для революционной власти создает только революционная работа рабочих, солдат и крестьян на местах. Если хотите, товарищи, сделать непобедимой Советскую власть, внедряйте, рабочие, немедленно в жизнь контроль над производством; организованно и планомерно, товарищи крестьяне, берите в свое ведение помещичьи земли; железной братской дисциплиной свяжите себя, братья-солдаты, в единую мощную силу. Только такая работа может здесь, в Екатеринославе, и во всей безграничной русской земле сделать непобедимой революцию, сделать жалкой и бессильной контрреволюцию – откуда бы она не исходила…»[206]

Под руководством большевиков трудящиеся Луганска, Макеевки, Горловки, Щербиновки, Краматорска, Дружковки, Марьевки, Голубовки, других городов и районов Донбасса, Левобережья (Нижнеднепровск), а также ряда населенных пунктов прифронтовой зоны установили власть Советов в первые же дни после Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде[207]. Причем этот своеобразный «красный пояс» имел отчетливую тенденцию к расширению и усилению влияния на всю Украину, поскольку охватывал основные промышленные центры и регионы, принципиально важные для жизнедеятельности целого края.

Все больше под контроль большевиков, левых эсеров, других представителей левого политического спектра попадали солдаты воинских частей Юго-Западного фронта и 8-й армии Румынского фронта, дислоцированных в пределах Украины.

Вышеотмеченное подтверждается материалами многочисленных сборников документов и материалов, воспоминаний, посвященных победе социалистической революции и установлению советской власти на местах[208], а также публикациями в тогдашней прессе[209]. В то же время они не позволяют согласиться с утверждением автора предисловия к изданию «Украинское национально-освободительное движение. – Март-ноябрь 1917 года», который считает, что «в начале ноября (1917 г. – В. С.) в Украине не оказалось силы, альтернативной украинскому национально-освободительному движению и его лидеру – Украинской Центральной Раде»[210]. Деформации в воссоздании объективной картины, возможно, связаны с тем, что национально-освободительное движение, действительно характеризовавшееся достаточной мощью, анализировалось в отрыве, без сравнения с другими общественными процессами в Украине, прежде всего с теми, которые концентрировались вокруг большевиков. А масштабность и влияние последних как минимум не уступали результативности деятельности тех элементов, которые выступали на стороне Центральной рады.

Поэтому такое «мирное» развитие событий таило в себе накопление очень опасной взрывной энергии, предвещало неотвратимое осложнение ситуации, неизбежный всплеск политических страстей.

3. Противоречия антагонизируются

Объявив себя высшей краевой властью, Центральная рада была не в состоянии сколько-нибудь серьезно контролировать положение в Украине. Как и до того, она просто не имела неоспоримого преимущества, которое базировалось бы на реальной вооруженной силе. Части, присягнувшие ей на верность, проявляли неуверенность, их как будто ошеломили события, заставив искать самостоятельные ответы на вопрос, каким ценностям отдать предпочтение – социальным или национальным. Весьма характерными в этом отношении стали два собрания – III Всеукраинский войсковой съезд и казачий съезд, которые соответственно 20 и 21 октября начали свою работу громкими торжествами.

На Всеукраинский войсковой съезд прибыли 965 делегатов (в основном украинских эсеров и социал-демократов), а в течение заседаний их количество выросло почти в 2,5 раза[211]. Они представляли 3 млн воинов-украинцев[212]. Съезд приветствовали представители французской, бельгийской и румынской миссий.

На казачьем съезде присутствовали 600 делегатов (хотя ожидались 1200) от всех казачьих войск на фронте и в тылу. Казачий съезд приветствовали председатель Чехословацкого национального совета Т. Масарик и английский консул в Киеве Дуглас.

Оба съезда проводились по сути в два этапа – до и после получения сообщений о восстании в Петрограде.

Особенно показательными оказались настроения III Всеукраинского войскового съезда, на котором была представлена политически наиболее активная прослойка украинства. Как и ранее, лидеры Украинской революции с самого начала работы форума пытались приглушить эмоции, унять страсти и направить съезд в возможно более спокойное русло. Так, Н. Порш обратился к военным с речью: «Современное украинское войско – это часть, правда, значительная, но только часть и притом меньшая. Поэтому не может оно теперь на своем съезде и не должно идти самостоятельным политическим путем. Первые два Войсковых съезда были еще в некоторой степени овеяны национальной военной романтикой. ІІІ Войсковой съезд должен решительно отвергнуть эти остатки старых времен, должен понять, что современная демократия везде, а тем более украинская, идет не к постоянному войску, не к войнам. Украинская демократия встала на путь федерации, и этим путем должно идти войско. Обособление не в интересе трудящихся масс»[213].

Однако, несмотря на то, что общий тон речей, по сравнению с предыдущими съездами, несколько снизился, атмосфера оставалась довольно напряженной, предгрозовой.

Характер дискуссии на съезде, тенденции, которые доминировали на нем, дали П. Христюку основания для вывода: «Украинская революционная демократия готовилась на Войсковом съезде к последнему бою с русской буржуазией за национально-политическое освобождение украинского народа» [214].

Правда, при рассмотрении данного вопроса следует иметь в виду, что абсолютного единодушия мнений и настроений, как и на предыдущих форумах, не было. Уже в который раз за 1917 г. проявлялась одна и та же тенденция, переходящая в закономерность: массы, рядовые участники движения были гораздо более решительными, более радикальными чем их руководители. Интересный эпизод в подтверждение этой мысли пересказал в своей книге Н. Шаповал: «Вспоминаю одну трогательную зарисовку с этой незабываемой эпохи. Сразу, как только началось восстание большевиков в России, а в Киеве был создан Верховный Краевой Комитет, однажды ночью, где-то часа в 4-ре утра, в дом Ц. Рады пришла делегация от войскового съезда, чтобы заявить дежурным представителям Краевого Комитета о своих желаниях. Члены этого Комитета по очереди дежурили каждую ночь, чтобы отдавать приказы по охране революции. В этот раз было несколько членов, и к делегации вышел в коридор Петлюра и другие. Делегация была немаленькая – почти сто казаков и матросов, которые заявили, что съезд требует от Ц. Рады как высшей власти немедленно провозгласить Украину республикой. Петлюра начал сладенько уговаривать делегатов, что Ц. Рада сделает это тогда, когда прояснятся обстоятельства, ибо, теперь, мол, неизвестно, как будет с российским правительством, упадет оно, или нет, а если не упадет, то оно пойдет на нас войной, у нас же силы не велики, еще не организованы, на Украине и в тылу стоит почти пять миллионов русского войска и т. д. и т. п. Делегаты перебивали его речь и добивались “немедленно” и начали кричать, что если Ц. Рада не провозгласит вскоре Украину республикой, то они ее подымут на штыки! При всем огромном уважении казачества к Ц. Раде (почетным председателем войскового съезда был сам М. Грушевский!) все же военные люди говорили угрюмо и сердито о “штыках”. Угрозы от любви! О, как грустно было украинским революционерам годами работать в подполье, вести пропаганду в украинских темных массах, которые даже своего национального имени не знали, за царя и попов горой стояли! Казалось, конца и края этой темноте нет, но вот революция их, рабочих и крестьян украинских, разбудила, и они за 1/2 года организационной суеты уже просто пошли к цели и первые в своей душе пришли к ней – давай республику и все тут! Радостно трепетало у нас внутри, тепло переполняло сердце – наш народ не отдает нас в руки российской полиции, как “студентов” или “сицилистов”, как это случалось до революции, а требует полного самоопределения, требует Украинской Республики! Слезы радостно наплывали на глаза, голова клонилась к радостному плачу…»[215]

Еще менее четко представлялась ближайшая перспектива Украинской революции в социально-экономической сфере. Отчасти, войсковому съезду на первом этапе его работы не суждено было определиться в этой области. По предложению С. Петлюры форум прервался и образовал из своего состава «Первый украинский полк охраны революции» (4 куреня, командир – полковник Ю. Капкан, помощник – поручик Н. Галаган). Но, прождав два дня в готовности и практическом бездействии, полк самоликвидировался (правда, съезд решил оставить на некоторое время часть своих делегатов в Киеве, сформировав из них отдельный курень, который должен был перейти в распоряжение Центральной рады)[216], и 28 октября солдатские посланцы, вернувшись в зал заседаний, высказали свое отношение к ситуации в России, Украине, Киеве. Съезд единодушно осудил действия штаба Киевского военного округа, выступил против шовинистических намерений казацкого съезда. Значительная часть депутатов не скрывала своего одобрительного отношения к петроградским событиям и потребовала от Центральной Рады решительности. Это и отразила итоговая резолюция, принятая на закрытом заседании: «Исходя из принципа полного, ничем не ограниченного самоопределения наций, ІІІ Всеукраинский войсковой съезд добивается от своего высшего революционного органа – Центральной Рады – немедленного провозглашения в ближайшей сессии Украинской Демократической Республики. Принципы определения федеративных связей с другими народами должны быть выработаны Украинским суверенным Учредительным собранием»[217]. Что же касается большевиков, то было принято бороться только с их требованиями о передаче власти Советам рабочих и солдатских депутатов, хотя петроградское восстание «нельзя считать поступком антидемократичным» и съезду предстояло принять все меры, чтобы войско с Украины не направлялось «на борьбу с представителями интересов трудового народа»[218]. Немало делегатов съезда заявляли, что готовы идти не за Центральной Радой, а за большевиками[219].

П. Христюк охарактеризовал возникшую коллизию таким образом: «Как видим, Съезд разошелся здесь с Центральной Радой. В то время, как Малая Рада, хотя и условно, высказалась все же против восстания в Петрограде, Съезд отнесся к нему с видимой симпатией, назвав проводников этого восстания – большевиков – “представителями интересов трудового народа” и отметив, что не только не будет бороться против восстания, а наоборот – примет все меры, чтобы воспрепятствовать вообще борьбе с рабоче-крестьянской революцией в Московии.

Почему же именно в то самое время Съезд постановил решительно бороться с притязанием большевиков передать власть в руки рабочих и солдат и на Украине, не трудно понять. Украинская революционная демократия имела перед собой все еще две задачи: социально-экономическую и национальную. И в то время, как в области социально-экономической симпатии ее (по крайней мере значительной части) были определенно на стороне предводителей рабоче-крестьянской революции – московских соц. – дем. большевиков, в сфере национально-политической она не доверяла (и имела основания не доверять) даже этим самым левым и революционным элементам господствующей демократии»[220].

Христюк пытается найти и дополнительные пояснения возникшей совсем непростой ситуации. Среди прочих аргументов – учет того, что переход власти к Советам рабочих и солдатских депутатов означал бы переход ее в руки неукраинской демократии (неукраинский или обрусевший пролетариат и русские в своем большинстве солдаты гарнизонов формировали, соответственно, преимущественно неукраинские по составу Советы). «К тому же, – считал историк, – хоть это и не было полностью так, украинская революционная демократия имела право утверждать, что на Украине власть и так принадлежала не кому иному, как рабочим, солдатам и крестьянам, в лице Центральной Рады. Правда, в Центральной Раде впереди шли и преимущество имели не соц. – дем. большевики, но это сути дела не меняло. Все украинские революционно-социалистические партии были представлены в ней, и никто не препятствовал наиболее левым из них взять руководство в свои руки. Можно было бы сказать, что среди украинских социалистических партий не было вовсе таковой, которая в то время могла бы выдвинуть лозунг социалистической революции, как выдвинула его русская соц. – дем. партия большевиков. Да, не было. Были зародыши ее. Но разве это означало, что вся украинская революционная демократия должна была перейти под опеку хотя и более развитой социально и социалистически московской демократии? Да и кто мог бы поручиться, к чему эта опека могла бы привести? Разве украинская демократия не чувствовала враждебного отношения к себе со стороны самых левых элементов московской демократии? Разве идея национального освобождения украинского народа не была чужой, непонятной и даже враждебной для московской “интернациональной” демократии, столь “интернациональной”, что из всех едва не ста наций России она в обыденной жизни признавала только – московскую!»[221]

Рассуждения Христюка характерны также для других авторов и являются очень важными для понимания подлинных тенденций Украинской революции на одном из самых крутых исторических поворотов. Ведь до 25 октября 1917 г. Украинская революция входила в определенное противоречие с общероссийскими процессами, прежде всего на национальной почве. Это ярко проявлялось в отношениях Центральной рады с Временным правительством, в негативном отношении последнего к автономистско-федералистским ориентациям украинства, к его попыткам сделать конкретные шаги в этом направлении. Что касается социальных аспектов, то, несмотря на усиливающиеся социалистические ориентации лидеров Украинской революции, которые, очевидно, противоречили преимущественно либеральным настроениям Временного правительства, до острых конфликтов здесь не доходило. Центральная рада, Генеральный секретариат просто не совершали ничего такого, что бы сколько-нибудь существенно противоречило политике Петрограда.

На протяжении нескольких последних дней октября произошли довольно существенные изменения. Когда социальные ориентации общероссийской революции стали определять большевики, став доминирующей силой в Петрограде, лидеры украинства поспешили отмежеваться от их курса, даже больше – заняли не просто иную, но и во многом противоположно-непримиримую, даже воинственную позицию, несмотря на очевидное противоречие такой позиции настроениям широких масс.

Возвращаясь же к работе казацкого съезда, следует заметить, что он оказался значительно более консервативным чем войсковой, с откровенной враждебностью встретив сообщения об октябрьском перевороте. Делегаты съезда высказались за оказание помощи штабу Киевского военного округа для ликвидации в Киеве многовластия, пытались давить на Центральную раду и даже направили вызовы казакам на фронт, чтобы те прибыли в Киев, а в казацкие подразделения Киева отправили своих эмиссаров[222]. Представителям Центральной рады удалось нейтрализовать настроения и действия казаков, хотя застраховаться от неприятностей с их стороны, конечно, было невозможно полностью.

Вместе с частями штаба Киевского военного округа и юнкерами училищ казаки, по решению съезда, 31 октября оставили Киев, преимущественно подавшись на Дон, к генералу А. Каледину [223].

Центральная рада заняла без особого труда своими войсками ключевые пункты города и административные помещения, заставив считаться с собой как с реальной высшей властью в городе.

Оценивая тактику Центральной рады, всего украинского руководства в октябрьских событиях, пожалуй, нельзя считать ее взвешенной или хитро замаскированной, хотя такая точка зрения и существует в историографии. Сосредоточение власти в Киеве после ожесточенных боев «между революционным войском и контрреволюционными войсками Штаба» в руках Центральной рады стало в равной степени как логичным, так и неожиданным в прогностическом отношении результатом, который для Центральной рады скорее был совпадением непростых обстоятельств, чем следствием целенаправленных, спланированных, ясно осознаваемых усилий.

Падение же Временного правительства, ликвидация его местных органов создали для Украинской революции, ее политического руководства благоприятную обстановку. Можно было мгновенно реализовать все то, что не удавалось достичь на протяжении предыдущих восьми месяцев нервно-напряженной борьбы, претворить в жизнь неурезанную платформу формирования автономного строя в Украине. Шаги в этом направлении представлялись тем более важными, чем настойчивее требовала их украинская демократия, в частности ІІІ Всеукраинский войсковой съезд.

Неудивительно, что уже 30 октября 1917 г. Центральная рада приняла решение пополнить Генеральный секретариат генеральными комиссарами по делам военным, пищевым, железнодорожным, судебным, по торговле и промышленности, почте и телеграфу. На следующий день Центральная рада рассмотрела вопрос о положении тех украинских земель, которые, согласно инструкции Временного правительства, оставались вне автономной Украины, и, «принимая во внимание волю украинского народа, выраженную в многочисленных постановлениях крестьянских, национальных и общетерриториальных – губернских и уездных съездов, разных политических и общественных организаций отделенных частей Украины, а также взвесив то, что раздел Украины, как следствие империалистической политики российской буржуазии относительно Украины, обостряет национальную борьбу, нарушает единство революционных сил демократии Украины и тем самым ведет край к беспорядку и росту контрреволюции», – постановила распространить власть Генерального секретариата на всю Украину, включая Херсонщину, Екатеринославщину, Харьковщину, материковую Таврию, Холмщину, часть Курщины и Воронежчины[224].

В состав территории, подчиненной Центральной Раде, не была включена только Кубань, хотя жители этого края и участвовали в украинском национально-освободительном движении. Причины этого следует искать в особом характере развития революции в регионе.

Кубанские черноморские казаки как часть одного Кубанского казачьего войска (национально разнородного) были слишком тесно связаны с общекраевыми интересами, которые диктовали казачеству отдельную линию политической, революционной борьбы. Признавая свою принадлежность к украинскому народу и «великой матери Украине», принимая определенное участие в общеукраинской борьбе, украинское кубанское казачество в то же время не порывало связей с общероссийским казачеством, в частности, сделало большой вклад в создание так называемого «Юго-Восточного Союза».

Еще до октябрьских событий в Петрограде состоялось важное для жизни Кубани заседание Кубанского военного Совета, продолжавшееся две недели. Обсудив дело будущего государственного строя в России, Совет единогласно высказался за федеративную республику. В заседаниях Совета участвовали как гости представители Украины, встреченные очень тепло. Председатель Совета приветствовал их на украинском языке, называя «сынами нашей матери – Украины».

Став на почву федерации, кубанцы в конце января 1918 г. провозгласили свою область Кубанской Народной Республикой с отдельным Законодательным Советом и правительством[225].

* * *

Трудно утверждать, что осуществляемые лидерами украинства шаги вытекали из априорно враждебного отношения большевиков к национальным интересам украинской нации. Ведь именно РСДРП(б) оказалась единственной партией, которая неизменно осуждала все великодержавные акции Временного правительства касательно Украины и к концу октября 1917 г. еще не успела официально оформить через соответствующий государственный акт собственную национальную платформу («Декларация прав народов России» была принята СНК лишь 2 ноября 1917 г.).

Но в развитии Украинской революции в национально-государственной сфере была и своя логика, обусловленная внутренними факторами. Местные большевики, считая себя частью единой партии, пришедшей к власти во всей стране, и прилагая усилия к установлению нового порядка в Украине (провозглашение власти Советов во многих населенных пунктах Донбасса, прифронтовой полосы, восстание за власть Советов в Киеве, Виннице и т. д.), не желали мириться с сосредоточением власти в руках Центральной рады[226]. В лучшем случае, учитывая реалии, они соглашались признать за последней властные компетенции на какой-то незначительный срок – до изменения соотношения сил. Соответствующей была и тактика.

Во-первых, считалось возможным признать высшую власть Центральной рады в крае, но на местах такой властью должны стать и уже становились Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (одно это уже практически полностью лишало бы Центральную раду возможности влиять на ход событий на местах).

Во-вторых, планировалось вскоре созвать Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов совместно с Центральной радой для избрания на нем «настоящей Рады Советов», единой рабоче-крестьянской власти для Украины. Расчет такого «компромисса» также был очевиден – растворить украинское представительство в Советах рабочих и солдатских депутатов, поглотить его, лишить Украинскую раду как «буржуазный орган» даже номинальной власти.

Поэтому-то Центральная рада сделала все, чтобы не выпустить политическую инициативу из своих рук, использовать момент для углубления процесса национально-государственного строительства. Именно в таком русле и следует, очевидно, рассматривать мотивы и историю появления Третьего универсала Центральной рады.

Так, М. Грушевский пишет, что перед угрозой кровавой междоусобицы «создание единой, сильной власти в крае являлось жгучей потребностью. Такие резолюции и были вынесены Ц. Радой, и этого было еще мало: единственным способом утверждения этой власти было подведение государственного фундамента под нее»[227]. Таким образом, пришли к убеждению, что «Украинская республика действительно должна быть провозглашена немедленно, но провозглашение это не может ограничиться одной формальной стороной, – вместе с тем должен быть по возможности полно раскрыт демократический и социалистический характер сего восстановленного украинского государства. В результате взаимопонимания между фракциями украинских с.-д. и с.-р. был выработан проект третьего универсала Ц. Рады, который и был с некоторыми изменениями принят и провозглашен Ц. Радой 7 ноября»[228].

Со слов М. Грушевского становится понятным, что готовившийся государственный акт одновременно должен был стать программой широких действий демократического и социалистического характера, то есть программой дальнейшего развития революции.

В значительной степени разделял точку зрения своего старшего коллеги и В. Винниченко, еще откровеннее заявляя: «…для украинской демократии вопрос стоял так: либо признать петроградское Правительство Народных Комиссаров и идти вместе с ним, разделяя всю его социальную и политическую программу, или вести вполне самостоятельную, ни с кем уже не связанную акцию.

Центральная Рада избрала второй путь… Силой обстоятельств Украина фактически отрезалась от России, имея с ней только номинальную федеративную связь. Центральной Раде оставалось только соответствующим актом зафиксировать это положение…»[229]

Кроме того, «Генеральный Секретариат не мог дальше висеть в воздухе как орган какого-то центрального правительства, которого не было, – и не было даже надежды, чтобы оно могло образоваться. Он должен стать правительством Украинского государства»[230].

Так появился на свет один из важнейших, судьбоносных для Украины и ее народа революционных документов.

«Народ украинский и все народы Украины! – извещала Центральная рада. – Тяжелое и трудное время выпало на землю республики Российской. На севере, в столицах идет междоусобная и кровавая борьба. Центрального правительства нет, и по государству распространяется безвластие, беспорядок и разруха.

Наш край также в опасности. Без власти, сильной, единой, народной, Украина тоже может упасть в бездну междоусобицы, резни, упадка. Народ украинский! Ты вместе с братскими народами Украины поставил нас беречь права, приобретенные борьбой, творить порядок и строить всю жизнь на нашей земле. И мы, Украинская Центральная Рада, твоей волей, во имя творения порядка в нашей стране, во имя спасения всей России, оповещаем:

Отныне Украина становится Украинской Народной Республикой. Не отделяясь от республики Российской и сохраняя единство ее, мы твердо станем на нашей земле, чтобы силами нашими помочь всей России, чтобы вся республика стала федерацией равных и свободных народов.

До Учредительного Собрания Украины вся власть творить порядок на землях наших, издавать законы и править принадлежит нам, Украинской Центральной Раде, и нашему правительству – Генеральному Секретариату Украины.

Имея силу и власть на родной земле, мы той силой и властью станем на страже прав и революции не только нашей земли, но и всей России.

…Граждане! Именем Народной Республики в федеративной России мы, Украинская Центральная Рада, призываем всех к решительной борьбе со всякими беспорядками и разрушениями и к дружескому большому строительству новых государственных форм, которые дадут великой и изможденной республике России здоровье, силу и новое будущее. Выработка этих форм должна быть проведена на Украинском и Всероссийском Учредительных собраниях…»[231]

Провозглашение Украинской Народной Республики, намерения строить федеративные отношения с другими национально-государственными образованиями бывшей России на принципах единения демократически-социалистических сил, меры в социально-экономической и политической сферах – отмена помещичьей собственности на землю, введение 8-часового рабочего дня, государственного контроля над производством, сообщение о стремлении к заключению немедленного мира, о праве национально-персональной автономии для национальных меньшинств и другие положения Третьего Универсала М. Грушевский назвал «грандиозной программой» для дальнейшей деятельности руководства Украинской революции – Центральной рады и Генерального секретариата.

Как всегда, с особым пафосом оценивал Универсал В. Винниченко: «Теперь, наконец-то, мы могли создать жизнь по нашему образу и подобию, и только по-нашему. Теперь мы имели все средства для того. Все государственные аппараты переходили в руки Генерального Секретариата, все финансовые средства были в его распоряжении, вся военная сила подлежала его приказам…» [232]

Провозглашение Третьего Универсала стало, бесспорно, выдающейся вехой, кульминационным пунктом Украинской революции. Юридически оформлялось достижение вековой величественной цели – восстановление национальной государственности, получившей естественное название – Украинская нация с созданием Украинской Народной Республики поднимались на качественно новую ступень своего развития. Перед ней открывались невиданные до того возможности для масштабных сдвигов как в различных отраслях внутренней жизни, так и в международных отношениях. Одним мощным движением Украина фактически догоняла нации и государства, имевшие возможности беспрепятственной эволюции на протяжении столетий, и буквально врывалась на международную арену как прогрессивное общественное национально-государственное образование.

Однако это действительно эпохальное для украинской нации событие уже на протяжении десятилетий воспринимается и оценивается по-разному.

Критически отнеслись к Третьему Универсалу и провозглашению УНР местные организации РСДРП(б). Они развернули интенсивную кампанию с целью дискредитации и документа, и обусловленных им действий. Примером подхода большевиков к решению Украинской революцией текущих проблем является статья в «Пролетарской мысли» «Довольно дипломатии».

«7-го ноября Центральная Рада издала новый Универсал, – говорилось в публикации, – с некоторым опозданием и с определенным урезанием Универсал лишь подтверждает часть декретов, изданных новым правительством рабочих и крестьян, а объявление Украинской республики является лишь выводом из объявленной питерским советским правительством декларации прав народов. Хотя присутствующая при провозглашении Универсала публика громко аплодировала и кричала “Слава”, вряд ли этот Универсал сможет удовлетворить широкие круги рабочих и крестьян. Правда, там говорится о земле, о мире, о контроле и еще о многом, но сейчас после победы, одержанной советскими войсками, нет такого соглашательского воробья, который об этих высоких материях не чирикал бы изо всех сил. Разве можно теперь найти человека, который хотел бы повлиять на ход политической жизни и который высказывался бы против немедленной передачи земли земельным комитетам, немедленного предложения мира всем желающим и т. д. Сейчас дело не в лозунгах, а в том, как и кто эти лозунги будет осуществлять, стоит ли Рада на точке зрения пролетарско-крестьянской революции, или на точке зрения революции буржуазно-демократической.

Напрасно мы искали бы ясный и простой ответ на этот главный и кардинальный вопрос. Весь Универсал состоит из обычной буржуазной демократической мелодекламации, которую можно толковать и так, и так. Рабочих и крестьян можно убеждать, что Универсал направлен против помещиков и капиталистов, а последних можно увещевать необходимостью успокоить рабочих и крестьян некоторыми уступками. Но рабочим и крестьянам вся эта дипломатия не нужна. Они требуют от Центральной Рады категорического ответа: стоит ли Рада на стороне правительства рабочих и крестьян, или она против него…»[233]

Причем с каждым днем критический тон большевистских выступлений становился все более отчетливым и непримиримым.

Отрицалось даже то, что сначала оценивалось, хоть и с оговорками, но все же положительно. Такой, в частности, была статья в той же «Пролетарской мысли» под названием «Центральная рада и земельный вопрос»[234].

Правда, не все большевистские организации сразу же четко определились в своем отношении к высшему государственному акту Центральной рады. Так, орган Полтавского комитета РСДРП(б) – газета «Молот» – горячо приветствовала Третий Универсал и, сравнивая его с ленинскими декретами, не находила в них принципиальных разногласий, считала Универсал воплощением линии советской власти на украинском языке. Только через определенное время полтавские большевики сменили первичные выводы[235].

Неоднозначную оценку получил Третий Универсал и в украинской среде. Ему противопоставлялись другие, по мнению некоторых авторов, более весомые и содержательные документы. Сразу стоит отметить, что такие попытки нельзя признать достаточно убедительными. Так, явным преувеличением является утверждение М. Стахова о том, что реальным восстановлением Украинского государства стали решения Центральной рады от 31 октября и 1 ноября о выходе Генерального секретариата из-под подчинения Временному правительству и распространении его власти на все губернии Украины[236]. Нельзя согласиться и с его положением о том, что «это было с самого начала своего существования фактически и формально суверенное Украинское Государство», которое в Третьем Универсале «нашло лишь свое оформление»[237].

С этими утверждениями перекликаются положения книги С. Литвина о С. Петлюре. По его логике, изданием Третьего Универсала Центральная рада «дала формальную основу под фактически уже существующую Украинскую державу… Украинская Народная Республика юридически стала суверенным государством, самостоятельным в пределах своей территории (? – В. С.) и ни от кого независимым извне, с самостоятельной верховной властью»[238]. Неизвестно, правда, зачем тогда было принимать через два месяца Четвертый Универсал, если уже 7 ноября 1917 г. в вопросе о самостоятельности были расставлены все точки над i.

Представляется, что самую серьезную попытку всесторонне проанализировать содержание Третьего Универсала, в том числе определить те его недостатки, которые проявятся позже, сделал в своих «Заметках и материалах к истории украинской революции» П. Христюк. Причем преимущество его исследовательского подхода заключается в попытке вписать не только события, которые произошли в Украине позже (как следствия воплощения в жизнь идей Универсала), но и значение самого документа как определяющего фактора в более широкий, общероссийский контекст, изъятие из которого процессов в Украине и принимаемых документов мешает постижению истины.

Обдумывая одно за другим положения исторического акта, П. Христюк приходит к ряду принципиальных выводов, среди которых важнейшими для предпринимаемого исследования являются следующие: «…в отношении к крестьянско-рабочей революции в Московии, а тем самым и к Советскому Правительству, образованному в Петрограде большевиками, Центральная Рада и Генеральный Секретариат не заняли вполне внятной позиции, хотя политика Временного Правительства и осуждалась Центральной Радой, хотя упадок его и переход власти к большевикам был на руку Центральной Раде, последняя все же не задумывалась серьезно над вопросом о признании московских Народных Комиссаров если не всероссийским, то хотя бы московским правительством.

Рабоче-крестьянская революция в Московии трактовалась тогда умеренной украинской и неукраинской демократией, не говоря уже о мелкой буржуазии, не более, как “распространение по государству безвластия, беспорядка и руины”. Серьезнее сути дела в этих кругах никто не воспринимал. Даже левые группы украинской демократии не сразу сориентировались. В то, что в Московии закрепится большевистское правительство и там дойдет до социалистической революции, в Центральной Раде не верили. Представители национальных меньшинства (особенно рус. соц. – дем. меньшевики, бундовцы и рус. соц. – рев.) смотрели на события в Петрограде как на преступную и вредную для общероссийской революции большевистскую авантюру, предрекали в своих речах близкий крах большевистской власти и все предостерегали Генеральный Секретариат и Центральную Раду от какого бы то ни было сближения с большевиками. И можно сказать, что главным образом из-за “меньшинств” Центральная Рада не сконцентрировалась в то время серьезно на мысли о формальном признании Совета Народных Комиссаров как правительства Московии. А такое признание само напрашивалось. Центральная Рада довольно часто подчеркивала, что она является органом рабочих, крестьянства и воинства Украины. Следовательно, казалось, было бы вполне возможно признать такую же (хотя и в форме диктатуры соц. – дем. партии большевиков) организацию власти и в Московии. К тому же и Третий Войсковой Съезд подсказывал Центральной Раде именно такую позицию, обозначив в своем постановлении, что он не может считать выступление большевиков поступком антидемократическим и будет бороться с попытками его подавления»[239].

Христюк склонен усматривать в указанной позиции украинского руководства серьезный просчет. Он размышляет, что формально признать СНК «московским правительством» было бы логично и потому, что впоследствии Центральная рада, Генеральный секретариат никаким своим актом не возражали против статуса СНК как «московского правительства», даже в нотах к руководителям возможных субъектов будущей федерации фактически обращались и к правительству Ленина. Другое дело, что у Центральной рады не было оснований для признания Совета народных комиссаров всероссийским правительством. «Центральная Рада твердо стояла на почве федеративного переустройства России и еще на Демократическом Совещании добивалась образования для России правительства “ответственного перед демократией всех народов России”, то есть организованного на федеральных началах. Совет же народных комиссаров во главе с Лениным никак не соответствовал этому основному и важному требованию Центральной Рады, будучи фактически правительством Московии; следовательно, Центральная Рада, не изменяя себе, не могла признать превосходства этого правительства над собой.

Оставалось для Центральной Рады еще две возможности: а) совершенно махнуть рукой на Московию и всю Россию и заняться исключительно своими делами и б) принять возможные меры к образованию общероссийского федеративного правительства. На этот последний путь и стала Центральная Рада, заявив, как следует из Универсала, что она считает своим долгом помочь всей России “спастись от безвластия, беспорядка и руины”»[240].

Здесь, думается, очень важно заострить внимание на том, что Христюк достаточно осторожно присовокупляет к своей оценке отношения Центральной рады и Генерального секретариата к Совнаркому не только планы федеративного переустройства государства, возможной роли в этом процессе Украины, конкретную деятельность в данном направлении, в частности развитие отношений с ленинским правительством, но и весьма важный элемент – вывод о соотношении между социальной направленностью революционного процесса, которым руководили большевики, и политическим курсом, которого, согласно Третьему Универсалу, стали придерживаться лидеры Украинской революции.

На первый взгляд, многие положения Универсала не противоречат (более того – соответствуют) линии декретов Советской власти. Однако тот же Универсал свидетельствует о сознательном дистанцировании Украинской революции от большевистского курса. Конечно, это еще мало что значило. Теоретически можно предположить немало (по крайней мере, больше одного) вариантов достижения любой цели, в том числе и создание социалистического («народоправного») общества. Можно доказывать (и это позже множество раз будет делаться), что социализм – вообще тупиковый, вредный для общества путь развития. Но конкретные исторические обстоятельства сложились так, что в России и Украине конца 1917 г. водораздел между большевистской и другими вариантами политических ориентаций выглядел как граница между политикой в интересах народных масс и политикой, которая расходилась с этими интересами.

Несмотря на все претензии к большевикам (их количество с течением времени росло) один из тогдашних активных политических деятелей П. Христюк нашел крайне необходимым хотя бы кратко отметить различия украинской революции с большевистским курсом именно при анализе Третьего Универсала Центральной рады – документа, с которым отождествляется выбор варианта дальнейшего развития украинского общества. Подчеркнув, что «в Третьем Универсале мы видим начертание социально-экономического содержания той государственности, которую творила Рада», Христюк пишет: «Присматриваясь к этим идеалам ближе, можно сказать, что они более или менее соответствовали моменту. Формулируемые в самых общих чертах, они могли быть правдиво оценены только в процессе осуществления их в жизни, ибо только в этом процессе они могли развиться и приобрести конкретное содержание.

Такие важные вещи, как установление государственного контроля над всей продукцией, требование приспособления суда к народным потребностям, сотрудничества органов самоуправления с советами крестьянских и рабочих депутатов, могли в процессе незаконченной революционной борьбы развиться и уйти далеко от своего первичного неясного прообраза. Так, например, участие рабочих в установлении и осуществлении контроля над продукцией и распределением могло в конце концов перейти в форму национализации промышленности и организации продукции на общественных коллективных основах; привлечение к сотрудничеству с демократическими самоуправлениями Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов могло легко дойти до перемены роли этих двух сторон: советы крестьянских и рабочих депутатов могли из подсобных органов превратиться в главные – в органы власти на местах, а самоуправления перейти, как органы техническо-хозяйственные, под их контроль.

Наконец, будущее Учредительное Собрание могло также не повлечь за собой ликвидацию центральных классовых революционных органов украинской демократии – советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов – и создать некую форму сотрудничества»[241].

Нужно ли говорить: Христюк пытается доказать, что к моменту принятия Третьего Универсала еще существовали возможности для того, чтобы большевистская и Украинская революции дополнили друг друга, а не вошли в антагонистическое противоречие. «Обо всех этих возможностях мы говорим потому, что они не отбрасывались и большинством самой Украинской Центральной Рады, и, как таковые, являются ценными для характеристики проявленного Радой понимания задач революции, – продолжает историк. – Правда, Центральная Рада не стала определенно на позицию необходимости жестокой классовой борьбы, не провозгласила своей ближайшей целью полный развал буржуазно-капиталистического общества и созидание нового социалистического общества и, в связи с этим, не провозгласила лозунги организации государственной власти в центре и на местах на классовом, советском принципе. Но после этого было бы вполне ошибочным делать вывод, что Центральная Рада избирала своим идеалом создание буржуазной или мелкобуржуазной государственности. Слово “народная” республика было употреблено в Универсале Центральной Рады вовсе не для украшения и не для того, чтобы его, в подчинении к возрожденной украинской государственности, постигла такая же печальная участь, как и чужеземное слово “демократическая” в старой европейской практике» [242].

Центральная Рада сознательно выдвигала цель развития подлинно народной государственности, при которой политическая власть находилась бы в руках народа, а социально-экономические отношения были бы устроены так, чтобы обеспечить как духовные, так и материальные интересы трудящихся масс. Для достижения этой цели Центральная рада (ее рабоче-солдатско-крестьянское большинство во главе с украинскими социалистическими партиями – эссерами и социал-демократами) вовсе не собиралась следовать образцам западноевропейских республик, даже самых «демократических», и поэтому не связывала себя в то время старыми, установленными на Западе государственно-политическими формами «чистого» парламентаризма[243].

По оценкам активных участников событий, главной ошибкой Центральной рады в то время была ее позиция «социального, межклассового мира», ее вера в то, что намеченные задачи удастся воплотить в жизнь без ожесточенной борьбы с буржуазией. «Эта позиция и эта вера вели к тому, что Центральная Рада, с одной стороны, не спешила с претворением в жизнь объявленных реформ, а с другой – переоценивала вес избранных на основе пятичленной формулы органов самоуправления и будущего Учредительного Собрания и недооценивала в то же самое время веса и значения в революции классовых органов трудящихся масс – Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, хотя и являлась сама более классовым, нежели междуклассовым, органом. Отсюда начиналось потом, при неблагоприятных условиях развития украинской революции, отклонение Украинской Центральной Рады (собственно эсефовско-эсдековского правительства ее) вправо; здесь таится причина частых призывов Генерального Секретариата к “спокойствию” и прекращению “анархии” в то время как, казалось, надо было призывать к борьбе с буржуазией, к акции, которая вырывала бы из рук последней сосредоточенные в ее руках материальные ценности» [244].

Характерным для этой «примиренческой» позиции и тактики умеренной части украинской демократии стали изданные Генеральным секретариатом вслед за Третьим универсалом пояснения к нему, «главным образом, в деле земельном». В дополнение к этим пояснениям секретариат земельных дел издал еще свой особый циркуляр земельным комитетам, в котором разъяснял, что именно следует понимать под нетрудовыми землями. Из разъяснений следовало, что «земельных собственников, владеющих землей в рамках трудового хозяйства, например, менее, чем 50 десятин, Универсал не касается; такая трудовая собственность Универсалом не отменяется и остается по-прежнему»[245]. «Ясно, что такие “объяснения” вносили в дело одни только неясности, – констатирует П. Христюк. – Ссылка на Учредительное Собрание в таких важных вопросах, как дело уплаты различных долгов, лежавших на помещичьем имуществе, в то время как в Универсале ясно сказано было, что экспроприация земель проводится без выкупа, только запутывала дело. Упоминание же земельного секретариата о 50 десятинах было и вовсе неуместным. Оно вызвало большое недовольство среди беднейшего крестьянства»[246].

Итак, хотя и осторожно, Христюк вполне определенно поставил под сомнение правильность выбора ориентации, сделанного Центральной радой и Генеральным секретариатом осенью 1917 г. Нелегко что-то противопоставить и тому способу доказательства, к которому прибег историк.

Еще больше понимал необходимость такого подхода В. Винниченко. Во всяком случае, в «Відродженні нації» после краткого раздела, посвященного Третьему Универсалу (значительную часть занимает воспроизведение его полного текста), бывший председатель Генерального секретариата помещает целые две главы с характерными названиями «Основной недостаток украинской демократии» и «Фальшивое понимание национально-украинской государственности». Красноречивы и названия некоторых пунктов: «Не массы виноваты», «Социализм малороссийского хуторянина», «Наша “безбуржуазность”», «Страх перед безбуржуазной государственностью», «Плохие даже демократы» и т. д.

Упомянутые разделы сплошь аналитически-оценочные и при этом очень самокритичны. Их основную идею можно свести к нескольким лаконичным выводам: «Большевики делали, действовали только для масс, и потому они верили только в массы, поэтому у них были пыл, воля, стремление, восторг, энтузиазм.

Мы же не имели ни веры той, ни восторга, а значит, не имели и доверия масс. Это было у нас в первый период создания нашей государственности, когда социальный и национальный моменты сливались в одно сильное, смелое целое. Тогда был и наш энтузиазм, и наша непобедимость, и непоборимая, непоколебимая вера масс.

Но дальше у нас не хватило смелости, отваги, широты и дальновидности взгляда. Мы испугались “темных инстинктов” масс, мы испугались их огромной простоты, нам не хватило дальнейшего, большего энтузиазма»[247].

Винниченко считал, что Украинская революция пережила удивительную метаморфозу: до решающего момента создания юридической государственности оказались забытыми действительная ее суть, интересы трудящихся масс, их национальное и социальное возрождение. Средство же этого возрождения – государственность – стала восприниматься как единственная цель движения[248]. Что касается характера создаваемой государственности, то, по свидетельствам и оценками автора «Відродження нації», лидеры украинства «никогда даже не задумывались над тем, чтобы строить чисто наше, чисто крестьянско-рабочее государство, то есть такое государство, которое наиболее соответствовало характеру нашей крестьянско-рабочей нации»[249].

Социальное направление процесса государственного строительства оказалось отличным и даже противоположным первоначальным замыслам, концептуальному видению цели революции. С искренней болью Винниченко позднее писал: «И сколько действительно той энергии, сил, упорства, крови и жизни мы вложили в то, чтобы создать… не свою государственность, враждебную нашей нации, пагубную для нее!

Говоря откровенно, мы решительно ничего не изменяли в сути той государственности, которая была во времена Временного Правительства. Ни одной основы ее мы не нарушили. Мы только изменяли национальную форму ее, – взамен сине-бело-красного флага мы вешали желто-голубой»[250].

Такой курс, по мнению Винниченко, привел к расколу, а затем и пропасти между руководством и рядовыми участниками украинского движения. И даже через несколько лет после описываемых событий он не смог признать тогдашнюю политическую линию ни логической, ни мотивированной: «Мы совершенно верно доказывали всегда, что самым большим врагом нашего национального освобождения были буржуазные классы на Украине. Итак, кажется, должно было бы быть ясно, что пока на Украине остается господство буржуазных классов, то есть буржуазного строя, наше полное национальное освобождение невозможно. И нашей задачей, если мы уже только на национальное дело обращали все свое внимание, в интересах хотя бы только национального освобождения нужно было в первую очередь уничтожить господство буржуазного строя на нашей земле, разрушить силу наиболее враждебных и чуждых нашей национальности классов. Вся наша особая история, все условия нашего исторического развития требовали этого от нас, это было необходимостью дальнейшего нашего освобождения.

А мы что вместо этого? Поддерживали, укрепляли, защищали господство этих классов на Украине»[251].

Бывший глава украинской исполнительной власти подтверждает горькие выводы анализом положений как Третьего Универсала (государственный контроль над промышленностью вместо рабочего, неприкосновенность финансового капитала при отсутствии любой возможности выплачивать заработную плату рабочим, неизменность судопроизводства и т. п.), так и сопутствующих документов, особенно многочисленных «разъяснений» политики Рады в земельном вопросе, призванных не только успокоить крупных землевладельцев, но и скорректировать торжественно провозглашенную норму – отмену помещичьей собственности на землю.

Подытоживая вышеизложенное, можно с уверенностью утверждать следующее.

С первых же дней Украинская революция пыталась найти собственный путь решения насущных проблем. В конкретных обстоятельствах многовекторного общероссийского революционного процесса она оказалась между двумя крайними полюсами, олицетворяемыми Временным правительством и большевиками. Неотвратимо втягиваясь в конфронтацию с первой силой, которая стремилась не допустить сколько-нибудь серьезных сдвигов, в том числе в национальной и государственно-политической сферах, основной выразитель и фактор Украинской революции – Центральная рада, сформированная преимущественно из представителей социалистических партий, занимала сравнительно более левую, радикальную позицию.

В то же время украинские политические лидеры пытались отчетливо дистанцироваться и от курса большевиков, допуская сотрудничество с последними в Украине лишь на основе широкой коалиции всех демократических сил, формирования однородно-социалистической власти, то есть, если называть вещи своими именами, растворения представительства РСДРП(б) в общей массе других факторов общественного, государственнического процессов. В перспективе не исключалась и эволюция в сторону большевистской платформы, но такой вариант казался слишком абстрактным и непременно отдаленным.

Атмосфера же революционной грозы все больше захватывала массы, которые уже не могли и не хотели терпеть неопределенность. А потому можно понять проявление их нетерпения, желание ускорить решение насущных проблем, особенно социально-экономических. Вектор их стремлений совпадал с позициями и действиями большевиков. Поэтому так стремительно распространялась власть Советов – процесс, названный В. Лениным триумфальным шествием социалистической революции. Не встречая преград (исходя из Третьего Универсала, УНР объявлялась автономной составляющей несуществующей федерации, а если таковой не было – той же России, – во всяком случае, мало кто был способен их различать), общая тенденция большевизации Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, установление власти последних и неотложные практические шаги к осуществлению большевистской программы (перемирие на фронте, легитимное овладение имениями и раздел земли, 8-часовой рабочий день, национализация предприятий, рабочий контроль, решительные меры по локаутам, спекуляции и т. д.) достаточно стремительно вовлекали в сферу своего влияния и Украину.

При таких обстоятельствах выбор варианта общественно-политического развития Украинской Народной Республики – расчетливое, осторожное продвижение демократическим путем к социалистической перспективе и решительное сопротивление «красногвардейской атаке на капитал» – воспринимался как попытка зацепиться за вчерашний день, противопоставить себя настойчивому велению времени, остановить естественную историческую поступь.

Итак, выбор общественно-политической альтернативы, сделанный лидерами Украинской революции на ответственном историческом рубеже, обещал неизбежное осложнение ситуации как внутри украинского общества, так и в его отношениях с близким соседом, неотвратимые коллизии с довольно туманной перспективой, во всяком случае – с весьма иллюзорными надеждами на успех[252].

В контексте изложенного, прямо корреспондируясь с трудами активных участников событий осени 1917 г. в Украине, руководителей Украинской революции и ее первых историков, нельзя не заметить следующего. Объективный, честный и весьма квалифицированный анализ расстановки сил, оценки сущности развивающихся тенденций, процессов дает основания для довольно обоснованных представлений о серьезной дифференциации в украинском обществе, возрастающих противоречиях между его стратами, чего не смогла учесть должным образом Центральная рада, пытаясь найти какую-то «среднюю», «бесконфликтную» линию поведения. Последнее же было просто невозможно, априорно проигрышно, чего нельзя было не признать уже по свежим следам событий.

Как ни странно, с этим не хотят считаться те, кто стремится изобразить практически идиллическую картину консолидированной нации, не имевшей причин для социальных катаклизмов, для неотвратимо надвигавшейся Гражданской войны.

Думается, реалистичнее оценивают ситуацию некоторые российские историки. Так, А. В. Шубин пишет: «Лидеры Центральной рады были националистами и социалистами, что определяло основные противоречия их политики. Им пришлось выбирать между целями национальной консолидации и социальными преобразованиями, которые ее неизбежно нарушают.

Лидеры Центральной рады не учли печальный опыт Временного правительства, который показал, что в условиях революции затягивание преобразований ведет к катастрофическому сокращению социальной базы власти»[253].

В новой работе ученый еще более категоричен: «Промедление с реформами определило падение влияния Рады – социальный фактор в условиях революции был важнее национального. Но в условиях противостояния более радикальному большевизму украинские социалисты пытались защититься от него национальным щитом»[254].

Правда, нельзя не отметить, что, осуществляя в соответствующем сюжете довольно значительный крен в изложении событий данного времени по существу под углом зрения Украинской революции, автор несколько «приглушенно» оценивает Третий Универсал Центральной рады, степень его влияния на общероссийские процессы, квалифицируя автономный статус Украины в федеративной России не такой уж важной, кардинальной подвижкой, отчего «Украинская Центральная рада не считалась враждебным фактором как “Южная Вандея” Каледина»[255].

4. Конфликт в Украине как системная общественная реальность

Принятие украинской Центральной радой Третьего Универсала стало, бесспорно, чрезвычайно важной, вершинной вехой в истории Украинской революции. Однако оно в то же время ознаменовало и начало таких сверхсложных далекоидущих процессов, которые в огромной степени повлияли на судьбу нации, поиск ею своего места среди других общностей, определение собственной общественной роли. Больше всего это касается проблемы федеративного переустройства России.

Решение этой проблемы, думается, зависит от ответов на целый ряд вопросов, которые условно можно объединить в три группы: 1) обусловленность планов Центральной рады, касающихся федеративного переустройства России; 2) степень научно-политической аргументации ее инициативы; 3) оценка последствий попытки реализации масштабной государственной концепции.

Идея федеративного переустройства России в Универсале является сквозной, доминирующей, наиболее рельефной.

И заканчивался Универсал соответствующим призывом:

«…Граждане! Именем Народной Украинской Республики в федеративной России мы, Украинская Центральная Рада, призываем всех к решительной борьбе со всякими беспорядками и разрушениями, к дружному великому строительству новых государственных форм, которые дадут большой и обессилевшей республике России здоровье, силу и новое будущее. Выработка таких форм должна быть осуществлена на украинском и всероссийском учредительных собраниях»[256].

Верность избранному еще весной 1917 г. курсу на федерализацию России, как наиболее надежному варианту и даже, может быть, единственному гаранту закрепления автономного статуса Украины, вообще-то можно понять [257]. Однако абстрактно-теоретические расчеты, несомненно, должны были органично сочетаться с нюансами конкретно складывающихся и динамично меняющихся обстоятельств.

Выступив с осуждением Октябрьского восстания большевиков в Петрограде, пообещав решительно бороться с попытками поддержки советской власти в Украине, Центральная рада вряд ли до конца осознала, что общественные процессы в России постепенно приобрели новое качество и необратимый характер. Не случайно в Третьем Универсале даже не упоминается ленинский СНК: «Центрального правительства нет». Падение СНК считалось лишь делом времени. Поэтому на смену предыдущему этапу революции, когда федеративные планы в целом логично вписывались в общий процесс демократизации российской республики, возникла ситуация, к которой органически приспособить старые лозунги стало проблематично, практически невозможно. Если точнее, не об одном, отдельно взятом лозунге федерации (для его реализации при определенных обстоятельствах шансы как раз существовали), а о его месте в совокупных представлениях о завершившейся 25 октября 1917 г. фазе общества, которые теперь объективно трансформировались и противопоставлялись новым политическим реалиям.

Думается, что в апеллировании к правительствам краев и областей бывшей России в вопросе консолидации усилий по федеративному переустройству государства просматривается уже не столько уверенность в правильности выбранного пути, сколько очевидный страх перед перспективой остаться наедине с петроградским правительством Ленина, неверие в собственные потенции, неготовность исключительно своими силами решать назревшие проблемы даже внутриукраинского развития.

Здесь непостижимо переплелись особенности украинского менталитета – бремя ответственности за неясные политические последствия действий (а они могли быть и отрицательными) предусмотрительно разложено на возможно большее число субъектов – с совершенно необоснованными надеждами на игру случая, призрачной верой в то, что судьба хоть когда-то может оказаться благосклонной к Украине, ее лидерам.

Не имея достаточно твердой почвы под ногами (триумфальное шествие революции, установление большевистской власти Советов на местах не только не обошли стороной Украину, а оказались здесь более интенсивными, чем в других регионах), Центральная рада лирично и патетично распространялась о том, что подобно тому, как когда-то свет христианской веры пошел по всей большой земле русской именно из Киева, так и покой, порядок народы России ждут из того же златоглавого Киева.

Это уже было не только недопустимое эйфорическое преувеличение, но именно тот исходный момент, который означал, что важнейшая проблема – проблема власти – становилась с ног на голову. В перспективе спасти Центральную раду и возглавляемую ею УНР могла только консолидация однородных административно-государственных образований, то есть антисоветская федерация, а не наоборот.

В политической жизни подобное явление распространено достаточно широко. Это не просто инерция мышления, неспособность к творческому освоению реалий, продуцированию новаций. Центральная рада не только не могла, она априорно не хотела признать и принять доминантные политические тенденции.

Таким образом, декларируемое Центральной радой федеративное объединение своей первой и главной целью имело бы уже не столько решение проблемы национально-государственного устройства России, сколько объединение усилий для противостояния новому строю. Отсюда – потеря четкости в суждениях, ясности и последовательности в выборе пути, средств, смятение, неразбериха, неискренность в пропагандистских акциях, необходимых для массовой поддержки линии поведения. Честнее всех в этом сознался В. Винниченко. Осмысливая тогдашние события через два года, 9 ноября 1919 г. бывший глава Генерального секретариата Украины запишет в «Дневнике»: «Эти дни – годовщина социалистической революции в России. Это – годовщина наших ухищрений в Киеве, недостойного политиканствования, политического шантажа и захвата власти. Не силой, не тем энтузиазмом, который был в начале, а хитростью, фальсификацией социалистичности. И это будто бы во имя государственности нашей. О, мы ее понимали только с поповскими молебнами, попами, ризами, такую государственность, которую мы только знали, о которой мечтали. Рабоче-крестьянская государственность, разрушающе-творческая, новая, с новым содержанием, с новыми негорделивыми ценностями, – это нам было чуждым, нежелательным, страшным. И мы за поповские молебны, за антантских “посланников к Украинской Республике”, за напыщенные названия “министров” отдали наш энтузиазм, наше родство с социально-угнетенными, с творческими, с беспокойными. И за это они нас выгнали из Украины. А мы им за это… привели немцев, гетмана и единую, неделимую…»[258]

Что же касается возможных партнеров в деле созидания федеративной коалиции, то они были абсолютно или преимущественно не готовы к такой перспективе. Центральная рада, которая сама прошла значительный и достаточно результативный путь в выработке подходов, теоретическом обосновании концепции общероссийского федеративного государственного строительства, просто не учла, что ее соседи (здесь, конечно же, речь не о прибалтах, финнах, поляках, которые добивались самостоятельного государственного статуса, то есть отмежевания от любой, в том числе федеративной, России) элементарно не созрели, прежде всего психологически, до того, чтобы стать активными факторами сложнейшего процесса.

Сама же Центральная рада не имела потенций ни для прямой (скажем, в крайнем варианте – военной) акции против Совнаркома, ни для усилий, направленных на хотя бы ясную, убедительную, мобилизующую разъяснительную работу среди возможных участников федеративного процесса.

Поэтому планы федеративного переустройства России в варианте Центральной Рады в ноябре-декабре 1917 г. не имели под собой достаточно серьезной почвы и реальной перспективы. Расчеты Рады на воплощение в жизнь этих планов связывались разве что с редким благоприятным стечением обстоятельств (спонтанный крах СНК, советской власти, чудодейственное сочетание воли и совпадение векторов общественного движения многих национально-государственных образований, возникновение их мощной антибольшевистской равнодействующей и т. п.).

Как известно, чуда не произошло, украинская история пошла по маршруту, который жестко прокладывался совсем другими факторами, вовремя не уловленными и должным образом не оцененными руководством украинства.

Уже с 9 ноября 1917 г. Генеральный секретариат проводил переговоры со Штабом Верховного главнокомандующего старой русской армии о создании единого правительства и проведении мирных инициатив (вполне реальными были опасения, что начатые СНК переговоры о перемирии на фронтах без согласования с руководством национально-государственных образований закончатся безрезультатно). На следующий день, то есть 10 ноября, председатель Генерального секретариата В. Винниченко «реферировал дело участия Генерального Секретариата в организации центральной власти на Малой Раде. Генеральный Секретариат выдвинул тогда проект образования однородной социалистической федеративной власти – от народных социалистов до большевиков включительно. Этот проект Малая Рада одобрила, поручив Секретариату и дальше вести дело в начатом направлении»[259].

23 ноября Генеральный секретариат обратился «к правительству юго-восточного союза казаков, горцев и народов свободных степей, к правительству Кавказа, правительству Сибири, органу власти автономной Молдавии, органу власти автономного Крыма, органу власти автономной Башкирии и к прочим организованным областям, а также к Совету Народных Комиссаров в Петрограде с предложением немедленно вступить в переговоры с Генеральным Секретариатом в деле образования социалистического правительства в России, на основе такой платформы: заключение всеобщего демократического мира и созыв в свое время Всероссийского Учредительного Собрания»[260]. В случае согласия Генеральный секретариат просил немедленно сообщить о готовности прибыть в Киев соответствующих представителей для участия в специальном совещании.

Однако эта инициатива не принесла ожидаемых результатов. П. Христюк ищет оправдание этому в объективных причинах: «Организованные области России, к которым обращался Генеральный Секретариат, представляли из себя очень разнородные общественно-государственные организмы. Казачьи области, с одной стороны, и Московия после октябрьской революции, с другой, – были двумя смертельно враждебными лагерями, которые ни при каком взгляде не могли прийти к какому-либо сотрудничеству. В то время как большевики в Московии начали немилосердную борьбу против буржуазии с целью полного уничтожения ее как класса, казачий съезд, который проходил в Новочеркасске на Донщине, выступал за сохранение существующих социально-экономических отношений и решительно заявлял, что “верховную власть нужно организовать на принципе коалиции здоровых организаций” края; также товарищ министра внутренних дел (Временного Правительства) Хижняков, приезжавший в Киев для переговоров по делу образования центрального правительства, заявлял от имени свергнутого Временного Правительства и “московских политических кругов”, что в будущем правительстве никак не может быть представителей российской соц. – дем. партии большевиков.

А посреди двух этих враждебных лагерей находилась Украинская Центральная Рада со своими мечтательными проектами – объединить то, что по своей сущности в то время не поддавалось объединению, не имея искренних сторонников ни справа, ни слева» [261].

М. Грушевский склонен связывать главную причину неудачи с реализацией курса на образование федеративной демократической республики в большевистском руководстве России: «Народы и области России не осмеливались творить федерацию без участия крупнейшего из членов, Великороссии, а та не проявляла своей воли в этом направлении, отчасти потому, что была парализована большевистской анархией, отчасти и еще больше – потому, что все-таки не могла оторваться от своих централистских навыков. Украинские призывы оставались без ответа»[262].

Со значительной долей скептицизма оценивает усилия Рады по созданию федеративного правительства России Д. Дорошенко: «Никакого федерального российского правительства Генеральный Секретариат не создал по той простой причине, что он обходил единственное реально уже существующее правительство в России – Совет Народных Комиссаров, против которого он сам оказался слишком слабым. Большевиков раздражали уже сами переговоры с Доном, с правительством генерала Каледина…»[263] Даже те репрессии, которые осуществляли калединцы в Донбассе, не получили адекватной оценки со стороны Рады.

Парадоксальность всего исследуемого в данном разделе периода заключалась прежде всего в том, что практически все положительные начинания заканчивались не только безрезультатно или крахом, но и приводили к огромным осложнениям, серьезному обострению противоречий, иногда даже к противоположному результату.

Так и меры по созданию федерации вели прежде всего к обострению отношений с СНК. А вывод напрашивался достаточно простой. Его весьма категорично сформулировал тот же Дорошенко: «…это была явно непосильная и ненужная для Украины задача. Логика событий показала, что Украине надо было совсем отделиться от России, стать самостоятельной и независимой державой; она должна была признать правительство Народных Комиссаров как правительство России, на основе обоюдного признания (большевики сами тогда неоднократно подчеркивали, что признают за каждой нацией право на самоопределение вплоть до отделения включительно) и – оставить всероссийские дела в покое. Украина имела перед собой такие колоссальные задачи внутренней организации, что гоняться за созданием всероссийской федерации, подвергая себя вражде с уже существующим фактически новым российским правительством, – это была невыполнимая в тогдашних условиях задача…»[264]

Для понимания революционных процессов в Украине конца 1917 г. чрезвычайно важно разобраться в сути конфликта между большевиками, советской властью, и украинским национально-освободительным движением. К сожалению, в последнее время даже постановка исследователями такого вопроса не всегда является достаточно четкой, она преимущественно необоснованно трансформируется лишь в один из аспектов тех событий – отношений между Совнаркомом и Центральной радой.

На самом деле проблема значительно более многоплановая и масштабная.

В свое время председатель Центральной рады М. Грушевский лишь обозначил основные (да и то не все) контуры ситуации: «Все время Украина жила в состоянии внутренней войны. Правительство Народных Комиссаров, которое на какое-то время укрепило свою власть в Петербурге и Москве, на северном и западном фронте призвало свои войска на борьбу с Ц. Радой.

Украинское правительство разоружало такие враждебные части и высылало их из Украины в интересах обеспечения порядка. По этой причине, а также потому, что украинское правительство для предотвращения усобицы не пропускало большевистское войско на Дон, на казаков, а вместо этого свободно пропускало с фронта казачьи полки домой, правительство “народных комиссаров” стало во враждебные отношения к украинскому правительству, а в конце ноября повело настоящую формальную войну против Украины»[265].

Н. Шаповал несколько более прямолинейно представлял или же более примитивно изображал суть дела: «Против Украины вырабатывала активные планы новая русская сила – большевики.

Первым способом борьбы у большевиков является так называемый “срыв изнутри”, и поэтому они замыслили против украинского движения вызвать на Украине борьбу русских и жидов против украинцев, а когда эта борьба начнется, тогда большевики ударят из Москвы»[266].

По мнению В. Винниченко, причины возникшего конфликта следует усматривать не столько в политике большевиков, сколько в действиях руководства украинского движения, предавшего народные интересы. «…Первыми виновны были украинские “социалисты”, которые руководили всем нашим движением. И не большевики, а тем более не наши народные массы, которые мы так бессовестно, так по-дурному и несправедливо обвиняли в недостатке национального сознания, патриотизма, любви к родному краю и т. п.»[267].

Согласно убеждению бывшего лидера УСДРП, отстаивание, «оберегание» «барской государственности» «и было основной причиной нашей вражды с большевиками, а не только их империализм, национализм и шовинизм, как мы это любили объяснять»[268]. Что же касается того, как именно сжималась пружина конфликта, то, с точки зрения Винниченко, истоки кризисной ситуации следует искать в Киеве, а не в Петрограде.

Поскольку базирующаяся на социальной почве агитация большевиков в Украине становилась все успешнее, а проводимая Центральной радой политика осторожного распыления большевистских вооруженных отрядов и возведения искусственных препятствий к их деятельности оказалась неэффективной, решено было перейти к прямым репрессиям (разоружение и высылка большевистских солдат за пределы Украины).

Вторым пунктом напряжения было отношение украинского правительства к мятежу А. Каледина на Дону. И если «с чисто формальной точки зрения, мы вроде бы были безупречны, – отмечал Винниченко, – но…своим будто бы строгим нейтралитетом становились в действительности на сторону донцев» [269].

Благодаря пропагандистской работе, идейно-воспитательным мероприятиям, основанным на политике большевиков и декретах советской власти, рабочие и крестьяне воспринимали Совет народных комиссаров как свое правительство и с недоверием, а то и с негодованием встречали попытки разорвать единый фронт трудящихся различных национальностей. В постановлении Совета рабочих депутатов Ясиноватского подрайона Донбасса говорилось: «Приветствуем Народных Комиссаров как Правительство угнетенных народов России, приветствуем выпущенные декреты правительства, в которых начертана программа рабочих, солдат и крестьян, и будем принимать все меры для проведения последних в жизнь»[270].

Решительность пролетариата разделяли и поддерживали и другие слои трудящихся в Украине. «Заявляем, что все свои силы, все свое понимание, а также все свои вооруженные силы местного революционного гарнизона отдаем в полное распоряжение как всероссийского съезда, так и местного совета для закрепления Советского правительства», – говорилось в резолюции, одобренной экстренным собранием всех военных комитетов Кременчугского гарнизона после выступления делегата II-го Всероссийского съезда Советов[271].

На массовые настроения активно влияла обличительная пропаганда, направленная против Центральной рады. Только в течение ноября 1917 – февраля 1918 г. на страницах большевистских газет было опубликовано около 500 статей, резолюций, писем, фельетонов, направленных против Центральной рады[272]. Их лейтмотив сводился преимущественно к тому, что «создание украинской национальной государственности» главной целью имело сохранение эксплуататорского строя. «Под видом борьбы национальности за свое утверждение Рада ведет борьбу падающего класса»[273], – отмечали в одной из публикаций одесские большевики. «Нет, господа социал-федералисты и социал-украинисты, не спрятать вам буржуазной сущности вашей политики… На каком бы языке не говорил рабочий и крестьянин, он не найдет для себя общего языка ни с буржуазией, ни с вами – ее услужливыми защитниками и сообщниками по обманыванию украинских народных масс»[274], – говорилось в статье, напечатанной в киевской большевистской газете «Пролетарская мысль».

Большевистские организации продолжали разъяснять широким слоям трудящихся Украины ту угрозу, которую несла в себе проповедь построения классовых организаций по национальному признаку. В статье «Долой шовинистов», напечатанной «Донецким пролетарием», говорилось: «Товарищи рабочие! Сохраняйте ваше единство; укрепляйте вашу классовую организацию – Красную гвардию; гоните вон из рабочей среды тех, кто великий лозунг рабочего класса “Пролетарии всех стран, объединяйтесь!” заменил другим: – “Пролетарии всех стран, делитесь на национальные кучки!”»[275]

Организации РСДРП(б) всеми способами убеждали рабочих, солдат, крестьян Украины в том, что им не по пути с Центральной радой, которая подменила «красный флаг борьбы рабочего класса против угнетателей всех наций желто-голубым флагом единства всех украинцев – и рабочих, и буржуазии»[276]. Большевики открыто заявляли, что они будут беспощадно бороться с любыми попытками внести раскол в ряды рабочего движения, посеять вражду между пролетариями разных наций: «…Наша партия, определенно и недвусмысленно бичевавшая и обличавшая шовинистов союзных и российских, с той же беспощадностью будет бороться с шовинизмом украинским… И мы знаем, мы крепко уверены – победа за нами, за партией революционного интернационального пролетариата»[277].

В борьбе против растущего идеологического влияния РСДРП(б) политические соперники пытались изобразить ее партией, представляющей одних только русских. Подчеркивая, что националистические идеи чужды народным массам Украины, газета «Звезда» писала: «Наши организации на 70 % состоят из украинских рабочих и солдат, в высшей степени равнодушных, а чаще прямо враждебных националистическим вожделениям. Украинский пролетариат и беднейшее крестьянство не собираются сходить с классовой позиции» [278].

Опровергая утверждение, что РСДРП(б), советская власть препятствуют удовлетворению коренных национальных интересов украинского народа, большевики доказывали, что Украина могла бы уже давно в полной мере осуществить свое стремление к самоопределению в условиях нового политического правопорядка, если бы этому не мешала политика Центральной рады. «Если украинский народ хочет действительной свободы, – отмечалось в одной из публикаций «Голоса пролетария», – он должен поддержать это правительство (Совет народных комиссаров. – В. С.), так как, поддерживая его, он тем самым поддерживает революцию, революция же обеспечит ему свободу и самостоятельность»[279]. Таким образом, большевики указывали на единственно возможный, по их убеждению, путь решения национального вопроса: первоочередное решение назревших социальных проблем и укрепление интернационального единства трудящихся Украины с рабочими и крестьянами всех наций России, прежде всего с русским народом.

Любой апелляции к необходимости проведения в регионе особой «украинской» политики организации РСДРП(б) неизменно противопоставляли пропаганду классового единства. «Украинские рабочие и солдаты, – подчеркивали большевики, – показали, что они понимают украинскую политику как политику поддержки революционного движения в целой России, как политику борьбы за власть демократии, за хлеб, мир и свободу»[280]. В одном из солдатских писем в редакцию большевистской газеты «Известия Военно-революционного комитета VII армии» говорилось: «Народ украинский должен понять, что великороссы не враги его, а друзья, он должен понять, что большевики борются не против украинцев, не против самоопределения их, а против общего врага, капиталистов и буржуазии, которые в борьбе с пробудившимся народом, хватаются за любую соломинку, которая обещает дать им опору»[281].

Большевики разъясняли массам, что под лозунгом решения национального вопроса Центральная рада отчаянно борется против развития социалистической революции, становясь центром притяжения для всех реакционных сил. Так, в статье «Контрреволюция и ее новые лакеи», напечатанной в «Донецком Пролетарии», отмечалось: «Неудивительно, что все враги рабоче-крестьянской революции немедленно ухватились за Раду. Рада стала союзником, если не оплотом буржуазной контрреволюции»[282]. Большевики подчеркивали тот факт, что не только страх гонит все контрреволюционные силы под защиту Центральной рады – здесь вызревают далекоидущие планы реставрации буржуазных порядков в стране. «Мелкобуржуазные демократы, контрреволюционные генералы, отставные бюрократы, союзные дипломаты – вся эта пышная стая “друзей” революции съезжается под гостеприимное крылышко Центральной Рады для того, чтобы образовать новую Вандею, новый Версаль, задача которого “железом и кровью” погубить Северную коммуну»[283].

Большевики в многочисленных пропагандистских материалах убеждали читателей в том, что под лозунгом нейтралитета власти УНР помогают переправлять на Дон к генералу А. Каледину казаков и одновременно препятствуют переезду советских войск для борьбы с кадетским мятежом. Исходя из этого, следует защищать социалистическую революцию от всех врагов и любых их пособников: «…поддерживать революцию, – говорилось в статье “С Калединым или с революцией”, – это значит бороться против Каледина, и если Центральная Рада поддерживает Каледина – бороться и против Рады во имя самоопределения Украины»[284].

Большевики, следовательно, использовали весь арсенал своих пропагандистских средств для убеждения трудящихся масс в том, что единственно возможный путь движения революции вперед – вооруженная борьба против Центральной рады: «Пока в Центральной Раде сидят контрреволюционеры, ведущие борьбу против Советов, мы иной формы отношения к этой Раде, как только борьбу с оружием в руках, не видим. А раз борьба, так борьба не на жизнь, потому что те, против кого мы восстаем, суть контрреволюционеры»[285], – заявляли большевики 7-й армии.

Большевистская пропаганда оказалась эффективна. В поддержку РСДРП(б), советской власти высказывалось все больше коллективов, принимались соответствующие резолюции. «Мы не признаем украинской буржуазной Рады, будем бороться с ней всеми силами, ибо есть одна власть народа, это власть классовых революционных организаций на местах – Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, под знамена которых мы станем тесной, дружной семьей» [286], -говорилось в резолюции общего собрания рабочих-красногвардейцев и представителей воинских частей Николаева, состоявшегося в начале декабря. Собрание крестьян с. Дергачевка Лебединского уезда на Харьковщине, состоявшееся 7 декабря, постановило: «Не признавая власти Центральной Рады, выразить категорический протест против ее действий и требовать немедленного перехода власти на Украине, как и по всей России, – к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[287].

Опираясь на доминантные настроения в разных слоях народа, большевики Украины были единодушны в своих предположениях относительно платформы съезда Советов, борьбу за созыв которого они вели: «Мы не сомневаемся, – отмечалось в одной из публикаций херсонских большевиков, – что украинская трудовая демократия не отступит от принципов Всероссийской демократии, победоносно шествующей в борьбе против всех врагов рабочей, крестьянской и солдатской революции. Украинский съезд Советов провозгласит те же лозунги, чем жива российская революция, – и явится сильной опорой Советскому Правительству в деле проведения его декретов о мире, земле, рабочем контроле над производством, страховании от безработицы и пр.»[288].

Конечно, подобные тенденции Центральная рада и Генеральный секретариат стремились погасить. Они были убеждены, что политика большевиков противоречила естественному развитию революционных процессов в Украине. Так, П. Христюк считал, что «не было никакой необходимости так спешить с передачей власти на Украине в руки Советов рабочих и солдатских депутатов по московскому образцу еще и потому, что украинская Центральная Рада все еще, хотя и не так быстро, как того хотелось московским большевикам (именно московским, потому что украинской коммунистической или соц. – дем. партии большевиков в то время еще не было, о чем мы уже упоминали в свое время), шла вперед, все более революционизировалась, а не стояла на месте, что давало надежду на то, что желаемого изменения ее политики, а, в случае необходимости, также и ее состава, можно будет достичь путем внутреннего давления левых элементов украинской революционной демократии. По этим причинам агитация против Центральной Рады только вредила, а не помогала развитию критического отношения к политике Центральной Рады в рядах самой украинской демократии»[289].

Здесь Христюк прибегает к специфическому приему, заставляя читателей искать мысли между строк написанного. Ведь при внимательном прочтении рассуждений автора становится понятным, что он стремится не только возложить ответственность на одну из сторон конфликта (большевиков), но также в который уже раз подчеркнуть, что помешать крайнему обострению ситуации много возможностей (и притом возможностей реальных, продиктованных логикой революции, преданностью интересам трудящихся) имела и украинская демократия.

Правомерность сделанного вывода Христюк предлагает проверить приведенными документами третьей сессии Всеукраинского Совета крестьянских депутатов (16–23 октября 1917 г.), который решительно поддержал Центральную раду и заявил, что вопрос о ее перевыборах «принадлежит к решению не российских большевиков, а украинского трудового люда» [290].

Фактом остается то, что с развитием событий, с обретением массами политического опыта авторитет большевиков, их влияние на массы возрастали. К концу 1917 г. численность их партийных организаций в Украине увеличилась почти на 20 тыс. по сравнению с октябрем и в целом превысила 70 тыс. членов. Все ощутимее становилась потребность объединения и сплочения партийных сил во всеукраинском масштабе. Обуславливалось это как расчетами на усиление своих позиций, необходимостью обеспечения более эффективного руководства революционным движением, укреплением связей рабочих и крестьян Украины с революционными силами всей страны, так и важностью учета специфики партийной работы, в частности наличием у политических противников большевиков Украины общеукраинских объединений и центров.

Большевики Украины провели 3–5 декабря 1917 г. в Киеве свой областной (краевой) съезд. В его работе приняло участие 47 делегатов с решающим голосом от 24 партийных организаций и 7 делегатов с совещательным голосом от 6 организаций. Они представляли партийные организации 7 губерний Украины, а также Юго-Западного фронта. В то же время на съезде отсутствовали представители организаций РСДРП(б) Харькова, Николаева, Херсона, Одессы, руководство которых, очевидно, не поддерживало создания всеукраинского партийного объединения. Донецко-Криворожский областной комитет РСДРП(б) отказался от участия в съезде и созвал собственную партийную конференцию.

Несмотря на то что съезд формально не имел мандата от всех большевистских организаций Украины, его решения способствовали консолидации леворадикальных сил. Во время рассмотрения вопроса о создании краевого органа и работе в крае были отклонены предложения о необходимости федеративного устройства РСДРП(б) и вступления в нее большевиков Украины на правах отдельной партии эту точку зрения отстаивали В. Шахрай, И. Кулик, Г. Лапчинский, В. Затонский. Был также осужден выпуск представителями Киевского комитета листовки «Социал-демократия Украины (большевики-украинцы)», вызвавшей появление нескольких небольших групп «украинских большевиков»[291].

Краевой съезд постановил создать в Украине единую партийную организацию как составную и неотъемлемую часть большевистской партии, назвав ее «РСДРП(б) – Социал-демократия Украины». Во Всеукраинский партийный центр (краевой комитет), который назвали «Главный комитет Социал-демократии Украины», были избраны 9 членов и 4 кандидата: А. Александров, Е. Бош, А. Горвиц, А. Гриневич, В. Затонский, И. Кулик, Я. Гамарник, В. Люксембург, Л. Пятаков и др. Однако этот орган фактически не стал всеукраинским партийным центром, что объяснялось как отсутствием поддержки его со стороны руководства ряда крупных организаций (прежде Донкривбасса), так и недостаточной последовательностью комитета в осуществлении собственных решений.

Следовательно, в вопросе «самоопределения» большевиков Украины, выработке их позиции, поисках линии отношений, с одной стороны – с ЦК РСДРП(б), а с другой – с украинскими социалистическими партиями Центральной радой далеко не все было просто. А решения принимались под влиянием многих факторов. Особую роль здесь играла позиция ЦК РСДРП(б), который, исходя из интернационалистских мотивов (или прикрываясь ими), решительно противодействовал оформлению большевиков Украины в краевую, по сути – автономную организацию. Последнее могло стать нежелательным прецедентом, началом превращения единой, централизованной партии в федерацию краевых большевистских организаций, что неизбежно привело бы к ослаблению боеспособности выпестованного В. Лениным и его соратниками мобильного, дисциплинированного, жестко управляемого, политически сильного (конечно, по сравнению с другими политическими силами России) социального организма.

Вышеизложенное вовсе не имеет целью смягчить или, тем более, опровергнуть характеристики, которые дал П. Христюк деятельности большевиков Украины в событиях конца 1917 г. Напротив, оно дополнительно подтверждает мнение одного из лидеров Украинской революции, что объективно существовало немало возможностей для того, чтобы существующие в ноябре-декабре 1917 г. противоречия не довести до взрыва. Вина же за неиспользованные шансы мирного урегулирования конфликта ложится (возможно, непропорционально) на обе стороны.

На страницах своих «Заметок и материалов» активный участник воспроизводимых событий Христюк не удержался и от прогноза возможной эволюции Украинской революции в сторону социалистической, социальной, если бы большевистская позиция оказалась более умеренной и взвешенной. «Хотя Центральная Рада и стояла на позиции “межклассового мира”, но эта позиция была не вечна, – говорится в книге. – Под воздействием украинской революционной демократии она должна была быть нарушена, и если бы Центральная Рада по какой-либо причине не сделала этого вовремя, она была бы или переизбрана, или даже целиком сброшена собственными силами украинской демократии, без медвежьей помощи московского красного войска во главе с жандармом-реакционером Муравьевым. Развитие классовой сознательности украинского рабочего класса и крестьянства, эволюция, которую переживали украинские социалистические партии – социал-демократы и социалисты-революционеры, а также соседство советской Московии (дружески настроенной) были бы залогом именно такого, а не иного, дальнейшего развития событий на Украине.

Но, увы, с этим не захотели считаться ни местные московские большевики, ни Совет народных комиссаров в Петрограде. Местные большевики, после указаний из Московии, прилагали все усилия, чтобы устранить Центральную Раду так или иначе. Рядом с упорной агитацией против Центральной Рады они пытались несколько раз сбросить ее вооруженной силой, подстрекая к восстанию киевский и другие военные гарнизоны»[292].

Итак, в конце концов П. Христюк склонен признавать за большевиками большую вину за возникновение конфликта и его углубление, чем за Центральной радой.

Одной из производных, но и немаловажных причин несогласий и разногласий Христюк считал непризнание Центральной радой Совета народных комиссаров центральным российским «советским» правительством и колебания с формальным признанием СНК правительством Московии (при фактическом признании), и наоборот – непризнание Советом народных комиссаров Украинской Народной Республики и Центральной рады. Обоюдное «признание – непризнание» тянулось формально до объявления Советом народных комиссаров ультиматума Центральной раде. За это время уже произошли серьезные конфликты между Центральной радой и Советом народных комиссаров, а между воинскими частями случались и вооруженные столкновения [293].

В связи с отмеченным есть смысл обратить внимание на следующие моменты.

Авторы украинского двухтомника считают, что нет оснований для утверждений, что у ленинского СНК «существовал четкий и заранее обдуманный план поглощения Украины»[294]. И все же ищут способы доказать несомненное стремление РСДРП(б) «поглотить» Украину. В частности, без каких-либо фактологических и документальных подтверждений, пишут, будто бы в вопросе о территориальных границах Украины большевики по существу стояли «на стороне Временного правительства», ограничивая ее лишь пятью губерниями Юго-Западного края. А наличие двух партийных объединений РСДРП(б) – Донецко-Криворожского района и Юго-Западного края считают весомым аргументом в пользу того, что большевистское руководство не рассматривало Украину как единое целое[295].

Вряд ли это можно ставить в вину руководству РСДРП(б). Тогда только по-настоящему начались процессы децентрализации России. А для удобства руководства партией еще в марте 1917 г. были созданы крупные территориальные партийные объединения. Да и Центральная рада по существу уступила Временному правительству, согласившись с инструкцией Генеральному секретариату, юрисдикция которого распространялась только на 5 губерний: Подольскую, Волынскую, Киевскую, Черниговскую и Полтавскую. Принятая шестой сессией Центральной рады 9 августа резолюция, подготовленная фракцией УСДРП, не отвергала инструкцию, как предлагали отдельные фракции и депутаты, а только заявляла о несогласии с определенными ее положениями, призывая на практике вернуться к соглашениям с Временным правительством, достигнутым на начало июля[296]. Однако добиться этого так и не удалось, что в тех условиях нетрудно было спрогнозировать. Может быть, поэтому В. Винниченко по причине утверждения инструкции сразу же заявил об отставке возглавляемого им правительства[297].

А вот местные большевики уже к лету почувствовали потребность объединения во всеукраинском масштабе. Поэтому окружной комитет Юго-Западного края, собирая на 10 июля 1917 г. областную конференцию РСДРП(б), приглашал на нее не только посланцев местных организаций упомянутых выше пяти губерний, но также представителей Одессы, Харькова, Николаева, Екатеринослава и других городов, не входивших в границы Юго-Западного края[298]. Это свидетельствовало о понимании объективной необходимости консолидации партийных сил, поиске организационных форм объединения большевиков во всеукраинском масштабе для развития революционного движения, более эффективного руководства им[299].

В условиях наступления контрреволюции сделать задуманное не удалось. Но попытка была подтверждена несколько позднее – в начале декабря 1917 г., когда на упомянутом Областном (краевом) съезде РСДРП(б) 3–5 декабря 1917 г. было провозглашено объединение большевиков края (т. е. Украины) в организацию «РСДРП(б) – Социал-демократия Украины»[300]. На съезде (в упомянутом труде он именуется «первой Всеукраинской конференцией большевиков»[301]) были представлены делегаты от 7 губерний Украины и Юго-Западного фронта, в том числе от не входящих в Юго-Западный край городов Екатеринослава и Елисаветграда (Херсонская губерния).

К тому моменту и ЦК РСДРП(б) считал необходимым не только общеукраинское объединение партийных организаций, но и Советов всей Украины, что нашло отражение в цитируемой в двухтомнике рекомендации члена Центрального комитета и наркома по делам национальностей И. Сталина о максимально широком представительстве от всех регионов на созываемом параллельно в Киеве Всеукраинском съезде Советов желательно совместно с Центральной радой [302].

Однако неудержимая фантазия уносит авторов «Очерков» в присущей им манере просто к немыслимым трактовкам ясного и простого предложения. Они усматривают в нем далекоидущий подвох: «Опираясь на сбольшевизированные регионы Украины (потому их, дескать, надо приобщать к Украине. – В. С.), было легче захватить всю ее территорию. Это касалось как попыток завладеть Украиной «изнутри» – через Центральную Раду (?! – В. С.) так и осуществленной позже (! – В. С.) фактической оккупации Украины большевистскими отрядами из России, юридическим прикрытием которой было украинское советское правительство. Такую войну можно было квалифицировать как внутриукраинскую, а не российско-украинскую»[303].

Думается, что предусмотреть такую историческую «многоходовку» в тех реальных условиях не мог не только Сталин, но даже гениальный шахматный гроссмейстер. Этого наперед предсказать не мог никто, что, собственно, и подтвердили непосредственно хронологически последовавшие события конца 1917 – начала 1918 г.

Чересчур придирчиво оценивая формальные, случайные мелочи – возникшую буквально в нескольких документах путаницу из-за того, что термин «Совет» по-украински значит «Рада» (а это не всегда различалось, особенно на удалении от Украины), в «Очерках» выводится целая «конспирологическая» версия – «намерений большевиков контролировать Украину с помощью Центральной Рады»[304]. И это после известного «Ультиматума» Раде, разоружения по ее приказу красногвардейских отрядов и высылке их за пределы Украины.

Все вышеизложенное, думается, дает достаточно оснований для того, чтобы прийти к общему выводу: причины коллизий, которые наконец вылились в военный взрыв, положили начало Гражданской войне, были слишком сложными, противоречивыми, труднопостижимыми, переплетались и взаимно обуславливались. И чтобы их глубже понять, следует избегать примитивизации и неоправданной схематизации. Так же следует подходить и к исследованию сущности конфликтной ситуации, ее развития и развязки.

ІІ. От революций к гражданской войне

1. Несостоявшийся вариант мирного разрешения вопроса о власти

В отличие от войн между странами, коалициями государств, «внутренние» гражданские войны зачастую непросто обозначить точной датой, первым конкретным точным ударом (сражением), от которого начал раскручиваться неудержимый маховик трагедий. Тем более важно отнестись к анализу всей суммы факторов, связанных с начальной фазой противоборств – исходного момента для дальнейшей объективной оценки многих исследуемых аспектов, в частности определения степени ответственности и вины тех или иных задействованных в конфликте сил.

При всей кажущейся простоте поиска ответа на вопрос о начале Гражданской войны в Украине достичь ясности, четкости, однозначности в этом вопросе весьма непросто. Не в последнюю очередь это связанно с тем, что в подавляющем большинстве прежних публикаций почти неизменными оставались односторонние подходы при заранее избиравшихся концептуальных расчетах и отсутствии попыток осуществления интегрального системного анализа.

В работах историков Украинской революции намечались три основных среза изучения вопроса:

1) развитие конфликта между СНК и Центральной радой, 2) война между УНР и Советской Россией (орудием последней в Украине были местные большевики и Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Украины) – как стержневая основа раскручивания ситуации и 3) внутренний раскол, разлом в украинском обществе, не позволивший отстоять завоевания национальной революции.

В советской историографии упор делался на двух моментах: конфликте между силами национальной революции («буржуазно-националистической контрреволюции») и силами социальной, социалистической революции, в ходе которой классовым собратьям в Украине со стороны Советской России была предоставлена интернациональная помощь в установлении власти Советов[305]; противостоянии Центральной рады и СНК как олицетворении капиталистического антинародного строя и социалистической подлинно народной власти.

В последние годы произошли заметные сдвиги и очевидный отход от обеих указанных позиций.

Следуя за диаспорными авторами, исповедовавшими наиболее непримиримые антироссийские и антисоциалистические взгляды[306], отечественные исследователи (в значительной мере публицисты-популяризаторы) начали сводить многоаспектность и многообразие событий в Украине в конце осени – начале зимы 1917 г. к формуле «украинско-большевистской войны».

Не вводя в научный оборот новых фактов, документов, а используя только давно известные[307] и изменяя при этом оценки и выводы на диаметрально-противоположные, О. Романчук доказывает, что большевистско-украинскую войну начал ленинский Совнарком, и определяет точную дату ее начала – объявление «Манифеста к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской Раде»[308].

«Первая украинско-большевистская война» – так называется книга Я. Тинченко[309]. Аналогичными терминами пользуется для определения сущности конфликта и его течения и В. Верстюк[310].

Думается, однако, что сам термин является далеко не безупречным. Не может не бросаться в глаза прежде всего то, что в одном понятии объединяются или, наоборот, противопоставляются разные по существу, разнопорядковые силы, которые участвовали в конфликте. С одной стороны, им дается национальная характеристика – «украинские», с другой, – партийная – «большевистские». Однако с этим еще можно было бы как-то согласиться, учитывая, в частности, относительность, неабсолютность символов (слов), которые использует гуманитарная наука при подведении общественных процессов под лапидарные формулы. Однако авторы упомянутых публикаций пытаются доказать, что употребляемое понятие точно отражает, «схватывает» сущность воспроизводимой исторической коллизии: с одной стороны – это украинцы, нация, олицетворенная Центральной радой, с другой – большевики, олицетворяемые Советом народных комиссаров, – неукраинцы. Итак, неукраинцы, великороссы («русские»), великодержавники развязали вооруженную агрессию против суверенной воли нации, против поддерживаемой ею государственности (УНР). Местным большевикам в событиях отводится роль троянского коня, пятой колонны.

В известной степени подобные рассуждения не лишены своей логики, но вряд ли приемлемы в целом, поскольку вольно или невольно не учитывают ряда чрезвычайно важных моментов, способных внести существенные коррективы в понимание сути исторического момента. Речь идет прежде всего о том, что исторически общество Украины сложилось как многонациональное. Почти 30 % неукраинцев – это тот фактор, который сбрасывать со счета никоим образом не стоит. И если их, неукраинцев (точнее, их подавляющей части), настроения, позиции, стремления расходились с линией Центральной рады, концентрировались в определенной партийной политике, то это целесообразно воспринимать как обусловленный историческими обстоятельствами факт, а не отказывать им как жителям края в праве (хоть и задним числом) участвовать в решении судьбы их же Родины (пришлые в 1917 г. элементы, конечно, тоже были, но их процент оказался весьма незначительным, хотя только этим показателем, конечно, нельзя измерять их политическое, а тем более военное влияние на ход событий). Да и в условиях революционного водоворота с переплетением в нем социальных и национальных тенденций сколько-нибудь четкого национального водораздела не было (и быть не могло).

Так, первыми после провозглашения Третьего Универсала забили тревогу польские земельные магнаты Правобережья. Их шокировали декларируемые просоциалистические планы аграрных преобразований Центральной рады. Однако после соответствующих «разъяснений», особенно после вооруженной помощи, которую поспешила предоставить Центральная рада собственникам в обороне имений, поляки оказались в одном лагере с ней. Конечно, в то же время они никак не могли составлять единый фронт с украинской сельской беднотой.

Можно сколько угодно сожалеть о низком национальном сознании социальных низов вообще, но фактом остается и то, что кроме украинской сельской бедноты, не спешили поддерживать лидеров УНР и украинские рабочие, и даже украинские солдаты – прежде политически активная, достаточно многочисленная и потенциально мощная материальная сила, которая, при надлежащей организации, вряд ли имела бы серьезные противостоящие ей силы.

Итак, чтобы понять смысл сложных, противоречивых событий, которые происходили в Украине в ноябре-декабре 1917 – январе 1918 г., следует учитывать по возможности все элементы, направления, срезы общественного процесса, беспристрастно анализируя их взаимодействие и динамику. В этом контексте принципиально важное значение приобретает вопрос о Гражданской войне в Украине, особенно о ее начале.

В работах первых десятилетий после Украинский революции этот вопрос не поднимался, хотя сам термин «гражданская война» (в терминологии авторов 20-х годов «горожанская война») использовался достаточно широко для обозначения ситуаций, когда украинцы оказывались по разные стороны линий фронтов, беспощадно уничтожая друг друга.

Поэтому вряд ли правомерно утверждение В. Ф. Верстюка, что якобы даже термин «гражданская война» не упоминался в работах первых исследователей истории Украинской революции. «Для этого определения, – пытается доказать автор, – не существует никаких оснований, поскольку не было таких внутренних общественных конфликтов, которые можно было бы истолковать как «гражданскую войну» одной части общества с другой»[311].

Что же, стоит обратиться к трудам первого (среди других «первых») историка Украинской революции М. С. Грушевского, который уже момент зарождения конфликта Центральной рады с СНК характеризует весьма примечательно: «Все время Украина жила в состоянии внутренней войны (подчеркнуто мною. – В. С.)» [312].

Тут и утверждение Верстюка, и его «аргументация» входят в противоречие с реальными историческими и историографическими фактами, поскольку М. С. Грушевский говорит не только о наличии «внутренних общественных конфликтов», а «состоянии внутренней войны».

Совершенно определенно о войне Центральной рады против собственных народных масс писал и В. Винниченко[313]. Причем подчеркивал, что «верхи» революции пытались замаскировать свои действия, ложно утверждая, доказывая «низам», что ведут войну с Советской Россией, с ее неспровоцированной агрессией, что, впрочем, не всегда удавалось[314].

Д. Дорошенко прибегает к терминам «внутренние большевистские восстания»[315], когда воссоздает картину классовой борьбы в Украине конца 1917 – начала 1918 г.

У И. Мазепы «в ходу» такая дефиниция как «междугражданская («міжгромадянська») война»[316].

Широко пользовался термином «гражданская война», даже писал о целой «череде гражданских войн» видный деятель УНР и известный ученый Н. Григориев (Наш)[317]. Нечего и говорить о публикациях В. Затонского, И. Кулика, М. Майорова, А. Речицкого, М. Рубача, В. Антонова-Овсеенко и других авторов советской школы, довольно часто и широко оперировавших упомянутым понятием.

Сегодняшний историк не может не понимать и не принимать в расчет и того, что с идеологической целью, как в ходе событий, так и в более поздних их исторических интерпретациях, лидеры Украинской революции сознательно пытались приуменьшить степень противоречий в украинской среде, стремились выдать их за межнациональные, а не внутринациональные конфликты и борьбу, приобретавшие на самом деле масштабы и характер подлинной гражданской войны. Естественно, статистические данные о национальном происхождении участников противоборства всегда отсутствуют или подменяются общими утверждениями (да и вообще вряд ли их можно определить). Вполне достаточным оказывается в таком случае зафиксировать принадлежность тех или иных сил к лагерю социалистической революции, чтобы быть зачисленными либо в разряд инонациональных элементов, либо объявить «пятой колонной», предателями, то есть чуждыми, враждебными данной нации и т. д. Думается, тут упускается из виду и еще один очень важный фактор. Гражданская война потому и носит название гражданской, что подразумевает масштабный военный конфликт между гражданами общности, государства, независимо от национального состава борющихся сторон.

В современной историографии, как уже указывалось, акценты в оценках военных событий смещаются в сторону анализа внешнего фактора – агрессии Советской России против Украинской Народной Республики, грубого вмешательства чужеродного фактора в естественное развитие Украинской революции. Общая картина практически этим и исчерпывается. Другие же моменты, среди них и Гражданская война, если и упоминаются, то лишь как производные от главных, второстепенные.

Между тем развитие социальной революции в Украине к концу ноября 1917 г. привело к такому разлому общества и обусловило такие процессы, которые со всем основанием (во всяком случае, в контексте предложенного выше критерия) можно квалифицировать как Гражданскую войну. То, что касательно общества Украины в исследуемое время содержание событий вовсе не исчерпывалось понятием «национально-демократическая революция», хорошо известно и будет ниже дополнительно подтверждено конкретными фактами. В равной мере подобный подход был характерен и для лидеров украинства. Ведь своим Третьим Универсалом Центральная рада не провозглашала независимости УНР от России, даже больше – настойчиво доказывала, что борется за образование федеративной демократической республики на месте бывшей империи. В результате процессы, начатые в столице России (а их доминантой было установление власти Советов), практически беспрепятственно развивались и в Украине, приобретя тут серьезную интенсивность и размах.

Центральная рада и Генеральный секретариат все глубже входили в конфликт с этими процессами и, накопив определенный военный потенциал, направили его на противодействие установлению власти Советов. Так одновременно с двух сторон вызрел военный взрыв – Гражданская война, наиболее активными субъектами которой стали силы национально-демократической (Украинской) и социальной (социалистической) революций. Участие на стороне последней петроградского революционного центра сыграло очень существенную роль в ходе конфликта, в развязке вооруженного противоборства.

Взгляд на исследуемые события под углом зрения развивающейся Гражданской войны дает возможность глубже понять их сущность и снять целый ряд противоречий, неувязок, недоговоренностей и неясностей, остающихся при использовании других подходов. Это подтверждается дальнейшим анализом исторических коллизий ноября 1917 – января 1918 г.

Конечно, ни для кого тогда не было секретом (по крайней мере, не могло и не должно было быть), что результаты политического соперничества, столкновения, то есть Гражданской войны, в решающей степени и в конечном счете определились соотношением классовопартийных и особенно военных сил. Соотношение это не было статичным, а менялось в каждый конкретный момент в зависимости от влияния многих факторов, одним из важнейших среди которых было осознание политическими лидерами необходимости формирования собственного вооруженного оплота и целенаправленных усилий в этом направлении.

И какими бы очевидными не представлялись эти истины абстрактно, их переложение на язык политической практики осуществлялось с огромными трудностями. Так, большевики Украины в ноябре – первой половине декабря главную ставку делали на повсеместное установление власти Советов. Тактикой, которой отдавалось предпочтение, стали перевыборы всех Советов, отказавшихся признавать Октябрьский переворот, СНК, советскую власть. В результате проведенных перевыборов в ноябре-декабре под контролем большевиков оказались Харьковский, Екатеринаславский (городской и губернский), Юзовский, Лозово-Павловский, Кадиевский, Бердичевский, Винницкий, Лубенской, Житомирский, Каменец-Подольский, Ко-ростенский, Луцкий, Могилев-Подольский, Проскуровский, Ровенский, Староконстантиновский, Тульчинский, Николаевский, Одесский, Херсонский и много других Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Большевистские резолюции принимались областными, губернскими, уездными съездами Советов. Большевики получили преимущество и в однотипных с Советами органах – военно-революционных комитетах всех четырех армий, дислоцированных в пределах Украины – 7-й, 8-й, 11-й, Особой и в ВРК ЮгоЗападного фронта, во многих корпусных, дивизионных, полковых, ротных комитетах и т. д.

Все активнее в поддержку большевиков выступали различные крестьянские организации, прежде всего Советы крестьянских депутатов. Серьезные сдвиги в пользу большевиков наблюдались в фабзавкомах, профсоюзах.

Однако это политическое влияние автоматически не закреплялось в воинских формированиях. По подсчетам специалистов, в первой половине декабря Красная гвардия в Украине насчитывала около 40 тыс. человек[318]. Но соответственная целенаправленная агитационная и массово-организационная работа в армии (конечно, именно по созданию боеспособных отрядов) практически не осуществлялась. Большинство же солдат и матросов самостоятельно еще не разобрались в обстановке и разъезжались по домам или же придерживались нейтралитета. За исключением насчитывавшего около 500 человек 30-го пехотного полка в Харькове, тыловые гарнизоны Украины не выделили и не отправили ни одной военной части старой армии для боевых операций на «внутреннем» фронте. Да и активность фронтовых воинских частей и матросов Черноморского флота обуславливалась не столько стремлением решить какие-либо вопросы в свою пользу, сколько сопротивлением стремлениям политических соперников.

Похоже, что и Центральная рада не торопилась делать соответствующие выводы из предыдущих событий, не уделяла должного внимания созданию собственных вооруженных сил даже в то время, когда вопрос об этом стал если не главным, то, во всяком случае, одним из первоочередных.

Правда, восстановленный 31 октября 1917 г. в составе Генерального секретариата Секретариат войсковых дел во главе с С. Петлюрой (временно последний именовался генеральным комиссаром, а не секретарем)[319] принял ряд решительных мер: добился от главнокомандующего генерала М. Духонина (за два дня до его смерти), а также командования Юго-Западного и Румынского фронтов разрешения на украинизацию армии: пополнения лицами украинской национальности, уклонявшимися по разным причинам ранее от военной службы, а теперь подлежащими мобилизации, исключительно частей Киевского военного округа и гарнизонов Екатеринославской губернии[320]. Но эти решения оказались слишком запоздалыми: армия уже была охвачена безудержным процессом разложения. Отчаявшейся, обездоленной, озлобленной солдатской массы в то время откровенно опасались все политические силы, которые, каждая по-своему, лишь пытались придать взрывоопасному процессу как можно более безболезненную форму, хотя придумать что-либо иное, чем скорейшую демобилизацию, было нелегко.

Не обошли общие тенденции и украинизированные части. По оценке Д. Дорошенко, «все те полки и дивизии, которые приветствовали Центральную Раду и присягали ей на верность, уже ничего не стоили с военной точки зрения и были даже опасны, потому что большевистская зараза распространялась среди них с каждой неделей. С каждым днем»[321].

И все же руководство Центральной рады, Секретариат войсковых дел (С. Петлюра еще 2 ноября объявил себя главой высшей военной власти Украины[322]) пытались переломить ситуацию в свою пользу, хотя недостаток серьезных, деловых, профессиональных и реалистичных решений при этом заменялся громогласными, внешне эффектными политическими декларациями. Так, 21 ноября 1917 г. за подписью В. Винниченко и С. Петлюры было объявлено воззвание «К войску украинскому (Юго-Западного и Румынского) фронта и тыла». В нем говорилось, что Совнарком «показывает свою неспособность вести армию Российской Республики к примирению и восстановлению жизни измученных народов России», что по вине советского правительства солдаты начинают голодать, «нет одежды, лошади падают от нехватки провианта». Генеральный секретариат обещал взять в свои руки заключение мира и снабжение армии продовольствием. Извещалось, что Генеральный секретариат «в ближайшие дни издаст распоряжение о реорганизации армии на новых демократических принципах», после чего «для координации работы командного состава с выборными организациями будут образованы комиссариаты из представителей национальных и областных войск, и военно-революционные комитеты должны будут передать этим комиссариатам свои полномочия»[323].

Генеральный секретариат, наконец, угрожал, что с теми, кто будет выступать против обозначенного плана («врагами демократии»), он «умеет бороться». Однако нереальность предлагаемых мер была очевидной.

Одновременно появился и приказ Петлюры украинскому комиссару Северного фронта, согласно которому запрещалось выполнять любые распоряжения назначенного СНК Верховного главнокомандующего Н. Крыленко, предлагалось усилить украинизацию, давать отпор врагам УНР и поручалось для реализации намеченного принять те меры, которые вызываются вашим географическим положением относительно Петрограда, откуда надвигается на Украину эта опасность. Надо, чтобы вы эту опасность остановили возле Петрограда[324]. Это уже был не просто авантюрный, но и отчаянный демарш. Ведь любые меры украинизированных частей легко можно было квалифицировать как выполнение приказа С. Петлюры со всеми вытекающими последствиями.

Низкая же боеспособность украинизованных частей не оставляла им практически никаких шансов в случае возникновения недоразумений, вооруженных столкновений и т. п. Нередко украинские части, направлявшиеся в Украину с фронтов, вдали от родных мест останавливали, разоружали, даже грабили и избивали. Нападавшими были и воинские единицы, поддерживавшие власть Советов, и просто крестьяне и жители городов. Такая судьба постигла, в частности, 1-й Украинский конный им. Тараса Шевченко полк, сформированный к зиме 1917 г. из украинцев 14-й конной дивизии 12-й армии Северного фронта, а также украинский полк, который выделился из 3-й конной российской дивизии в Донбассе[325].

Другие части, может быть, и более организованные, как, например, 14-й стрелковый Железный полк 40-го корпуса 9-й армии Румынского фронта, хотя и прибыли в боевом составе и состоянии к местам назначения (в данном случае – в Одессу), практического участия в последующих политических событиях не принимали [326]. Фактически то же самое можно сказать и о 175-м пехотном Батуринском полке 44-й пехотной дивизии 12-й армии Северного фронта – единственной из украинских частей этой армии, сумевшей добраться на Черниговщину, в район Бахмача[327].

Мало чем отличалась ситуация и с формированиями, которые образовались в тыловых гарнизонах из служащих запаса. Так, 24 ноября в Киев прибыли 1-й конный полк (из Новогеоргиевска) и пехотный полк, сформированный из украинцев Павловского, Измайловского, Семеновского и Волынского полков (из Петрограда)[328]. Но эти части также оказались небоеспособными. Так, Петроградский полк им. Т. Шевченко с началом решающих событий в Киеве объявил «нейтралитет» и бесследно исчез, а полк из Москвы, который ехал «прославлять освобождение Украины», распался, едва выдержав один парад в Киеве. Довольно быстро главным лозунгом подавляющей массы солдат-украинцев стало «Домой!» вместо первоначальных обещаний защищать «украинское дело»[329].

Весьма показательной в этом отношении является история с сердюцким им. гетмана Орлика полком, которую И. Мазепа передал следующим образом: «Полк гетмана Орлика в начале декабря прибыл из Петербурга через Киев в Екатеринослав. Это был своего рода “троянский конь”, которого московские большевики, после соответствующей агитационной подготовки, выслали из Петербурга в Киев, чтобы подорвать Центральную Раду изнутри. В Киеве это заметили и целый полк “сплавили” в Екатеринослав. Помню, с какими радостными надеждами встречали это войско екатеринославские украинцы. Но надежды подвели. Большевистская пропаганда так затуманила головы этим “сынам Украины”, что когда позже дошло до борьбы с большевиками, они провозгласили нейтралитет и не захотели сражаться за украинское дело»[330]. Более того, собрание полка приняло несколько резолюций, в которых осудило политику Центральной рады, в частности ее отношения с Советской Россией[331].

Украинская пресса в то время пыталась психологически, идейно поддержать процесс украинизации войск, едва ли не ежедневно радостно, приподнято сообщала о возвращении в Украину воинских частей, приветствовала украинских солдат, публиковала множество резолюций о поддержке солдатами Центральной рады, ее политики. Но несоответствие пропагандистских усилий и их последствий все больше бросалось в глаза любому объективному политику.

Требования украинизации Черноморского флота (его матросский состав был почти на 80 % украинский, а командный, за некоторыми исключениями, – российский) к каким-либо серьезным последствиям также не привели. Максимум, на отдельных судах были подняты сине-желтые флаги[332].

Были, конечно, и попытки сломить проявившиеся тенденции, восстановить дисциплину, парализовать деморализационное влияние на воинские формирования антивоенных агитаторов. Одной из таких попыток стала инициатива начальника Киевского военного округа полковника В. Павленко относительно создания не украинизированных, а собственно украинских частей и предоставления им привилегированного положения с присвоением статуса «сердюцких» (во времена Гетманщины сердюки, наподобие гвардии, были элитарными частями украинской армии, они прославили себя обороной Ставища во времена Б. Хмельницкого и Батурина при И. Мазепе, последнее стало причиной того, что Петр I вычеркнул термин «сердюки» из реестров своей армии и к нему больше не возвращались). Из полков, находившихся в Киеве, были созданы две сердюцких дивизии. В 1-ю включили Богдановский, Полуботковский, Дорошенковский и Георгиевский им. Богуна полки, при этой же дивизии началось формирование «пушечной Михаила Грушевского» бригады, саперной сотни и конного полка. Командиром дивизии был назначен полковник Ю. Капкан. Командиром 2-й дивизии стал генерал А. Греков[333]. По некоторым данным, сердюцкие дивизии насчитывали 12 тыс. воинов[334]. Организация сердюцких полков получила идейную поддержку некоторых органов печати. Так, «Рабочая газета», кроме официальной информации, разместила ряд специальных статей, среди которых крупные публикации Н. Галагана «Сердюки», «Сердюцкая дивизия и народная украинская армия» и др[335]. Но попытки создать своего рода национальную гвардию в целом успеха не имели. Как следствие – В. Павленко был вынужден покинуть пост, а сердюцкие полки уравняли по статусу с обычными.

И все же, по сравнению с потенциалом, на который опирались большевики, поборники советской власти, к концу ноября – началу декабря 1917 г. на стороне Центральной рады сохранялось общее преимущество в военных силах как в Украине в целом, так и в конкретных пунктах. В политическом центре края, в Киеве, войска Центральной рады, как минимум, вдвое превосходили вооруженные отряды красногвардейцев и солдат, поддерживающих большевиков, Совет рабочих депутатов, ВРК. Украинизированные части (около 16 тыс. человек) решили в пользу Центральной рады спор между ней и большевиками, обезоружив в начале декабря красногвардейцев и их союзников-солдат и выслав их за пределы Украины. Успех был обеспечен главным образом внезапностью и молниеносной реализацией плана – среди ночи безоружных раздетых бойцов из казарм препроводили под конвоем к заранее подготовленным поездам и отправили подальше от Киева, даже за пределы Украины. В операции принимали участие 1-я Сердюцкая дивизия (Богдановский, Полуботковский, Дорошенковский и Георгиевский полки), курень им. Т. Шевченко, курень смерти, 1-й конный казачий Свободной Украины полк и 414-й пехотный полк [336].

Центральная Рада объяснила эти свои действия (разоружение большевистских частей и репрессии против других сочувствующих большевикам организаций) планами переворота, который якобы хотели совершить киевские большевики, возглавляемые Военнореволюционным комитетом. Этот аргумент был перенесен и на страницы исследовательской литературы.

В действительности события развивались несколько иначе. В конце ноября лидеры Центральной рады хорошо поняли, что созыв Всеукраинского съезда Советов в Киеве, назначенный, согласно плану его оргкомитета, где ведущую роль играли большевики и левые эсеры, на 4 декабря, не принесет Раде ничего хорошего. Вместе с тем, они прекрасно знали, что инициаторы съезда, одержимые планами мирного устранения Центральной рады от власти, не только не позаботились о вооруженной защите съезда, но и на заседании Киевского комитета РСДРП(б) отклонили предложение руководства областного комитета о вызове в Киев верных большевикам частей 2-го гвардейского корпуса[337]. Чувствуя превосходство в силе, гайдамаки 28 ноября встали на путь ликвидации красногвардейских подразделений, арестовали выборных командиров воинских частей[338]. Одновременно Рада начала подтягивать свои войска в Киев – место созыва предстоящего съезда Советов. И только в этот момент большевики поняли необходимость изменить тактику.

Поздно вечером 29 ноября на расширенном заседании комитета РСДРП(б) председатель ВРК Л. Пятаков предложил на следующий день в 6 час. 30 мин. выдвинуть Раде ультиматум: немедленно прекратить враждебные действия против Советов и ВРК и передать именно им власть в городе. Также требовалось, чтобы Рада обязалась срочно разоружить враждебные Советам войска и вывести из города прибывшие части, оставив лишь небольшое количество для караульной службы; Центральная рада признавалась краевой властью временно, до Всеукраинского съезда Советов. В случае отклонения Центральной радой ультиматума ВРК, в 7 часов планировалось начать вооруженное выступление против нее. Это решение было принято большинством всего в 1–2 голоса («за» – Е. Бош, А. Горбачев и др., «против» – Я. Гамарник, А. Горвиц, Д. Иткинд, М. Майоров, И. Крейсберг)[339].

Однако Рада опередила большевиков. К утру она разоружила практически все крупные части революционных войск и красногвардейские отряды и выслала их по железной дороге на станции вне пределов Украины. Были арестованы Л. Пятаков, А. Горбачев и другие большевики[340].

Превентивный удар достиг цели. Сторонники большевиков, приняв на заседаниях различных организаций, на собраниях, митингах резолюции протеста, смогли провести 1 декабря лишь однодневную всеобщую политическую забастовку[341]. Центральная рада тем временем пыталась закрепить достигнутый успех. В первые дни декабря по ее приказу гайдамаки начали разгонять Советы рабочих и солдатских депутатов, арестовывать большевиков. Попытки разоружения красногвардейцев имели место в Екатеринославе, Луганске, Мариуполе, Николаеве и других городах. Принимались меры по украинизации Харьковского гарнизона. В Одессе в вооруженной схватке войск, верных Центральной раде, с Красной гвардией погиб руководитель последней М. Кангун. В Полтаве, Конотопе, Ананьеве были распущены Советы. В Бердичев, Винницу, Здолбунов, Коростень, Казатин были введены верные Раде войска[342]. Был разоружен ряд гарнизонов прифронтовой полосы, захвачены штабы армий Юго-Западного и Румынского фронтов, разогнаны Военно-революционные комитеты, другие организации. Обращает на себя внимание синхронность, скоординированность действий Центральной рады, верных ей вооруженных частей в разных местах.

События рубежа ноября-декабря 1917 г. доказали военное превосходство Центральной рады над ее главными соперниками. Одновременно они обнаружили и имеющиеся проблемы. Так, воины полков, принимавших участие в разоружении пробольшевистски настроенных частей, проявляли не только антибольшевистские, но и совершенно противоположные настроения. Прозвучали и симптоматические заявления, в частности в Киевском Совете рабочих депутатов, призывавшие солдат защищать своих собратьев – трудящихся, а не Центральную раду[343].

В целом же процессы украинизации армии, проблемы, которые при этом возникали, тенденции качественных изменений в армии, скоротечная диалектика изменения роли военной силы в политической жизни отразили как в капле воды довольно сложные события, происходившие в 1-м Украинском корпусе.

Еще до октябрьского восстания российское командование, недовольное тем, что корпус расположился вблизи Киева, пытаясь удалить его от Центральной рады, потребовало передислокации корпуса на фронт, на замену 6-му армейскому корпусу, который был определен для украинизации и превращен во 2-й Украинский корпус. Учитывая падение дисциплины и разложение, все больше охватывавшие и подчиненную ему часть, П. Скоропадский считал такое перемещение даже полезным. Да и Центральная рада, похоже, перестала бы нервничать из-за соседства с нежелательным генералом, о котором начали распространяться слухи как о возможном кандидате в гетманы.

В ноябре корпус, оказавшись между Киевом и фронтом, заколебался, куда идти дальше: в Киев, где власть перешла к Центральной раде, или на фронт – неизвестно с кем и ради чего воевать. Генеральный секретариат, несмотря на протесты П. Скоропадского, решил разъединить корпус: 1-ю дивизию со штабом корпуса отправить на фронт, а 2-ю – в Киев. Однако 1-я дивизия запротестовала и надолго «застряла» на станции Деражня. В конце ноября распространились слухи, что 2-й гвардейский корпус, ориентировавшийся на большевиков, оставил фронт и направляется в Киев для совершения там большевистского переворота.

Такие настроения у солдат 2-го гвардейского корпуса действительно существовали, а Е. Бош, которая не раз проводила среди личного состава агитацию, пользовалась в нем большим авторитетом и знала о стремлениях военных, предлагала воспользоваться ситуацией и призвать корпус для охраны Всеукраинского съезда Советов. Но в связи с тем, что взгляды Бош, как было уже отмечено, не разделяло большинство Киевского комитета большевиков и ВРК, эти предложения были отклонены. Никакого приказа 2-й гвардейский корпус не получил и не знал, какова его ближайшая перспектива. При этом начали проявляться характерные для всей армии процессы разложения, хулиганства, мародерства, самовольного оставления частей и попыток захвата подвижного железнодорожного имущества для отъезда по домам, прежде всего, конечно, самым прямым и коротким путем – через Киев. Ни о каких планах захвата власти в Киеве не было известно. Даже позже, когда во второй половине декабря В. Антонов-Овсеенко планировал использовать потенциал корпуса для очистки Донбасса от калединцев, он намечал переброску войск в район боевых действий через Екатеринослав, а не через Киев[344].

Реальные факты отрицают утверждения ряда авторов, будто большевики пытались в конце ноября – начале декабря 1917 г. с помощью 2-го гвардейского корпуса совершить вооруженный переворот, который был сорван усилиями 1-го Украинского корпуса[345].

Единственную информацию о перемещении 2-го гвардейского корпуса в те дни сообщала газета «Нова Рада». 30 ноября 1917 г. под названием «Поход большевиков на Киев» она, без ссылки на источник, сообщила, что якобы по приказу начальника штаба Верховного главнокомандующего России М. Бонч-Бруевича один из полков 2-го гвардейского корпуса должен двигаться на Киев, что делается без ведома и разрешения Генерального секретариата войсковых дел. Последний направил Бонч-Бруевичу протест по этому поводу, и генеральный секретарь войсковых дел С. Петлюра разослал в различные военные инстанции телеграмму о запрете проезда по территории Украины каких-либо частей без разрешения Генерального секретариата войсковых дел или его органов.

П. Скоропадский вместо приказа ехать на фронт отдал распоряжение об осаде обеими своими дивизиями железнодорожной линии Жмеринка – Казатин и Шепетовка – Казатин – Христиновка – Вапнярка, разоружил эшелоны 2-го гвардейского корпуса и некоторые другие большевизированные воинские части. Действия П. Скоропадского трактуются как его собственная инициатива с целью защиты Центральной рады[346]. Вывод Д. Дорошенко, что «этим был спасен Киев и вся Надднепрянская Украина от разгрома большевизированными солдатскими бандами» [347], думается, является преувеличением, лишенным надежной фактологической основы.

Однако обращает на себя внимание довольно точное совпадение во времени акций, предпринятых Украинской радой относительно большевиков и организаций, о которых шла речь выше, и действий 1-го Украинского корпуса. Они похожи скорее на скоординированные, чем на самодеятельные. Позднейшие же публикации, думается, несут на себе отпечаток политического маневрирования конца 1917 г.

Вместе с тем не может не вызывать естественного удивления и ничем не мотивированное, бездумно-безразличное отношение Центральной рады к запросам корпуса П. Скоропадского. Вместо того, чтобы пополнить его добровольцами от вольных казаков, превратить в ядро национальной армии, Генеральный секретариат войсковых дел полностью игнорировал просьбы об отправке теплой одежды, обуви, отопительных приборов, даже агитаторов, способных противостоять пропаганде большевиков[348]. В довершение всего, самого П. Скоропадского и высший командный состав корпуса в Киеве воспринимали с откровенной подозрительностью, чуть ли не враждебно. Как будто желая как можно больше досадить опальному генералу, главнокомандующим всеми вооруженными силами Украины назначили человека, явно не подготовленного для такой масштабной работы – Ю. Капкана.

П. Скоропадский решил стать выше личных счетов и обид, больше не конфликтовать, а ради установления нормальных отношений между украинским политическим центром и едва ли не единственной надежной военной силой, на которую он мог опереться, оставил свою командную должность. 29 декабря 1917 г. он подал в отставку, а его место занял генерал Я. Гандзюк[349].

К тому времени корпус представлял собой еще довольно многочисленную военную силу. Штаб корпуса находился в Белой Церкви, штаб 1-й дивизии – в Бердичеве, 1-я бригада 1-й дивизии находилась в Киеве, 2-я – вдоль железной дороги Фастов – Бердичев, 2-я дивизия расположилась вдоль линии Винница – Гнивань.

Но боеспособность и дисциплина в корпусе начали падать с катастрофической быстротой. Солдаты добились, чтобы общая демобилизация в старой российской армии, объявленная Совнаркомом, была распространена и на 1-й Украинский корпус. Буквально за несколько дней корпус прекратил свое существование как организованное целое. Лишь небольшие его остатки, затаившись во время победы советских войск, после прихода немцев снова примкнули к украинской армии.

Случившееся с 1-м Украинским корпусом отразило общую для всего национального военного строительства тенденцию, когда в самых труднопостижимых комбинациях переплелись противоречивые, даже полярные феномены: настойчивое стремление и дальше создавать, укреплять вооруженный оплот государственности и безудержный, неумолимый распад воинских образований.

Центральная рада объединила Юго-Западный и Румынский фронты в один и 23 ноября 1917 г. объявила его Украинским, назначив главнокомандующим генерала-реакционера Д. Щербачева [350].

Был украинизирован штаб Одесского военного округа, а командующим назначен генерал Г. Елчанинов-старший. 18 декабря штаб Киевского военного округа возглавил Н. Шинкарь[351].

Заинтересованность в как можно более крепких вооруженных силах проявляли и представители Антанты. В начале декабря в Киев из Ставки переехали военные миссии Англии, Франции, Италии, Японии, Румынии, Сербии и Бельгии. Генеральный секретариат воинских дел устроил им подчеркнуто торжественный прием. А представители союзных держав начали проявлять особую симпатию к украинскому движению, обещая предоставление разнообразной помощи.

Резкое изменение позиции стран Антанты (до этого они негативно и даже враждебно относились к идее украинской государственности, считая, что любая ее форма повредит единству Восточного фронта и принесет им лишние хлопоты) объяснялось очень просто. Понимая, что заинтересованность советской России и стран Четверного союза в прекращении непосильной для обеих сторон войны рано или поздно приведет к сепаратному миру, страны Антанты согласны были укреплять государственность УНР, лишь бы она удержала хоть часть бывшего фронта, оттягивая на себя австро-немецкие дивизии.

Но эти надежды оказались тщетными, хотя Генеральный секретарь войсковых дел С. Петлюра и обещал на встрече с союзниками 13 декабря 1917 г. выставить на фронт полумиллионную армию. Возможно, С. Петлюра и сознательно вводил в заблуждение дипломатов, а возможно, и сам не мог точно сказать, какими реальными силами располагало его правительство. И не только потому, что ситуация менялась буквально каждый день, но и потому, что даже сегодня, после многочисленных сопоставлений различных данных, документов специалисты имеют достаточно приблизительные, противоречивые представления о количественных характеристиках украинских вооруженных сил в конце ноября – начале декабря 1917 г.

Если не принимать во внимание расчеты тех, кто считает войском Украинской рады всех солдат-украинцев, представленных на военных съездах, или те части, которые принимали резолюции поддержки украинской власти, цифры здесь колеблются от 70 тыс. до 400 тыс.: 180 тыс. солдат и офицеров на Юго-Западном и Румынском фронтах, 150 тыс. – в тыловых гарнизонах и 60 тыс. вольных казаков[352].

Очевидно, ближе к истине является цифра 400 тыс. Ею оперировал во время событий (а не позже – в воспоминаниях) С. Петлюра. Можно допустить, что таким или близким к нему было представление о вооруженных силах Рады и некоторых партийных работников в Петрограде, если они считали (пусть даже без оснований), что Центральная рада способна выставить только против А. Каледина стотысячное войско. Возвращаясь из краткосрочного отпуска в Елисаветграде, член ЦК РСДРП(б) Г. Зиновьев принял участие в совещании работников Киевской партийной организации – делегатов областного (краевого) съезда РСДРП(б). Выступая по вопросу об отношении к Центральной раде, Г. Зиновьев заявил: «Нам положение на Юге России представлялось совсем в другом виде. Я должен сказать, что мы были очень искренни, когда на заводах Петрограда выступали с заявлениями такого содержания: пусть посмеет Каледин выступить – Центральная рада, эта революционная власть украинских рабочих и крестьян, вышлет против него 100 000 армию»[353].

В любом случае в ноябре-декабре 1917 г. Центральная рада имела довольно многочисленные вооруженные силы, которые заметно (по крайней мере, в несколько раз) превышали военный потенциал сторонников советской власти[354]. И оценивая процессы, развивающиеся неблагоприятно для лидеров Украинской революции, можно понять мотивацию их превентивного удара. Это и были, собственно, первые залпы полномасштабной гражданской войны, что нашло отражение как в многочисленных политических документах тех дней, так и в сознании широких слоев населения. Термин «гражданская война» прочно вошел в лексикон обывателей не только крупных центров, но и украинской «глубинки». Так, проживавший в с. Кобеляки Полтавской губернии торговый приказчик М. П. Бобошко, который очень аккуратно вел дневник, зафиксировал главную тенденцию момента: «Гражданская война разгорается – везде анархия и беспорядки»[355]. А уже в конце того же месяца, подводя политические итоги непростого 1917 г., он удрученно пишет: «Какой огромный переворот совершился, и с какой бешеной быстротой пронеслись события; сколько кровавых событий совершилось. Война, это проклятье, тяготеющее над народами, продолжается, а для нашей Родины многострадальной светлая заря, блеснувшая над ней 1 марта, покрылась грозными тучами братоубийственной гражданской войны, вспыхнувшей повсюду. Брат ополчился на брата, всюду творятся ужасы террора, надвигается голод, промышленность разрушена, товаров нет, транспорт приведен в полнейшее расстройство. Украина совершенно отделилась от России, и Центральная Рада действует самостоятельно. Дон также образовал свою республику. Финляндия тоже совершенно отделилась. Огромная могущественная монархия Россия умирает; сердце перестало болеть, оно окаменело»[356]. В приведенной выдержке привлекают внимание не только эмоциональные и весьма квалифицированные оценки рядового гражданина с далекой периферии, но и превращение в доминанту общественного настроения представлений о происходящем как о разразившейся и набирающей обороты Гражданской войне.

За развитием событий в Украине, перерастанием борьбы в Гражданскую войну пристально следили в Петрограде. И в дальнейшем считая, что край остается частью России, не обращая особого внимания на усилия Центральной рады относительно государственного самоопределения УНР, здесь рассматривали ситуацию в Украине сквозь призму процесса развития социалистической революции, установления советской власти. То есть события в Украине воспринимались и оценивались как внутренние, внутрироссийские. Видимо, не зря в 14 случаях из 15, когда на заседаниях СНК слушались вопросы об Украине (речь идет о ноябре-декабре 1917 г.), докладчиком или автором, которому поручалась подготовка документов, был нарком по делам национальностей России И. Сталин, и только однажды – нарком иностранных дел Л. Троцкий. Для В. Ленина И. Сталин стал неоспоримым авторитетам в украинских проблемах, а для правительства – скорее наркомом или же ведущим “специалистом” по установлению власти Советов на местах, чем наркомом по делам национальностей»[357].

3 декабря 1917 г. на заседании СНК после очередного обсуждения вопроса о Центральной Раде была создана комиссия для разработки проекта манифеста к украинскому народу и ультиматума Раде. Документ готовился главным образом В. Лениным, в составлении и редактировании текста участвовали Л. Троцкий (им были сформулированы ультимативные требования) и И. Сталин [358].

4 декабря СНК обнародовал «Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской раде». Манифест признавал право всех народов, в том числе украинского, на национальную независимость: «Мы, Совет Народных Комиссаров, признаем народную Украинскую республику, ее право совершенно отделиться от России или вступить в договор с Российской республикой о федеративных и тому подобных взаимоотношениях между ними.

Все, что касается национальных прав и национальной независимости украинского народа признается нами, Советом Народных Комиссаров, тотчас же, без ограничений и безусловно»[359].

Отметим, что Ленин вовсе не случайно не употребляет официального названия тогдашнего государственного образования – «Украинская Народная Республика», а расчетливо, умышленно говорит о «народной Украинской республике», которую, как видно из дальнейших положений документа, Центральная Рада не могла представлять. Речь шла о признании «национальных прав и национальной независимости украинского народа». Что касается Центральной рады, то Совнарком вполне определенно заявлял: «Мы обвиняем Раду в том, что, прикрываясь национальными фразами, она ведет двусмысленную буржуазную политику, которая давно уже выражается в непризнании Радой Советов и Советской власти на Украине… Эта двусмысленная политика, лишающая нас возможности признать Раду как полномочного представителя трудящихся и эксплуатированных масс Украинской республики, довела Раду в самое последнее время до шагов, означающих уничтожение всякой возможности соглашения»[360]. СНК выдвигал Центральной раде ультимативные требования: отказаться от дезорганизации фронта и пропуска контрреволюционных частей на Дон, Урал, в другие места, прекратить разоружение советских, красногвардейских частей, а также способствовать борьбе против кадетско-калединского мятежа. В случае неполучения удовлетворительного ответа в течение двух суток Совнарком обещал считать Раду «в состоянии открытой войны против Советской власти в России и на Украине» [361]. Таким образом, «Манифест» не дает никакого основания трактовать его как признание Центральной Рады и УНР, что, между тем, неоднократно пытались доказать некоторые историки.

Возможно, здесь сыграло роль и истолкование проблемы И. Сталиным – народным комиссаром по делам национальностей. 12 декабря 1917 г. в «Ответе товарищам украинцам в тылу и на фронте» он заявил: «Говорят, что конфликт возник по вопросу об Украинской республике, что Совет Народных Комиссаров не признает Украинской Республики. Верно ли это? Нет, неверно. Совет Народных Комиссаров официально признал Украинскую республику в “ультиматуме” и “ответе Петроградскому украинскому штабу”»[362]. И хотя дальше И. Сталин утверждал, что СНК может признать только такую республику, в которой хозяином будет народ, правящие круги которой не будут вести контрреволюционную политику, слова о признании существующей Украинской республики он написал. Ленин проявлял в этом вопросе большую осмотрительность и даже щепетильность, поскольку 5 декабря 1917 г. СНК поставил перед главковерхом Н. В. Крыленко задачу «организации борьбы и боевых действий с Радой»[363]. Тем более, что Центральная рада в тот же день дала отрицательный ответ на ультиматум. В документе, в частности, говорилось: «Украинская демократия в лице украинских Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, которые организовались в законодательном органе – Центральной Раде – и в правительстве ее – Генеральном секретариате, вполне удовлетворена как составом этих органов, так и воплощением в жизнь ее воли.

Центральной Радой недовольны великорусские элементы черносотенного, кадетского и большевистского направлений, которые, вероятно, больше хотели бы другой национальный состав Рады. Но Генеральный секретариат предоставляет полную возможность указанным элементам покинуть территорию Украины и выехать в Великороссию, где их национальное чувство будет удовлетворено.

С этой целью украинские солдаты обезоружили анархически настроенных великорусских солдат, которые плели заговоры против власти украинского народа и грозились внести в жизнь Украины кровавую братоубийственную войну, анархию и всю ту распущенность, которая царит на территории народных комиссаров» [364].

Не согласившись по сути ни с одной из высказанных претензий СНК, Центральная рада их решительно отвергала: «На территории Украинской Народной Республики, – говорилось в послании, подписанном В. Винниченко и В. Шульгиным, – власть принадлежит демократии Украины. Всякие покушения вооруженной силой на эту власть будут подавляться такой же силой»[365].

В тот же день Центральная рада направила и пространную телеграмму в ставку главковерха (за подписью В. Винниченко, С. Петлюры и генерального писаря И. Мирного), в которой опротестовывалось право российской стороны «грубо покушаться» на навязывание «своих форм политического устройства самоопределившегося государства. Генеральный секретариат предлагает иные методы, нежели те, которые употребляются Советом народных комиссаров, а именно: добровольное соглашение всех областей и народов. на следующих условиях: 1) правительство должно быть однородно социалистическим от большевиков до народных социалистов, 2) должно быть федералистическим… только такое правительство правосильно решать вопросы мира всей России»[366].

Очевидно, к тому моменту, опираясь на дивизии «украинизова-ного» войска, Рада считала свое положение непоколебимым. Она развернула интенсивную кампанию, в ходе которой доказывала, что появление «Манифеста» – это объявление войны Украине, представляла свою борьбу против Советов в Украине и в России как войну войной между Украиной и Россией, между двумя народами. 5 декабря 1917 г. В. Винниченко говорил о «Манифесте»: «Объявление нас “буржуями” – средство борьбы неукраинцев с украинцами. Борьба, которую теперь ведут с нами большевики, борьба национальная… Не Генеральный секретариат, а Совет Народных Комиссаров затеял братоубийственную войну. Но тот, кто поднял меч, от меча и погибнет…» [367] Обращает на себя внимание и аргументация, к которой прибегнул М. Грушевский, анализируя ситуацию, связанную с появлением «Манифеста». Утверждая, что на Украину надвигается вражеское войско, он дальше отмечал: «Оно (войско. – В. С.) уже вступило на украинскую землю и получило приказ во чтобы то ни стало пробиться к центру нашего государства. Отправляют это войско на нас те же так называемые народные комиссары, которые лицемерно кричат везде и всюду о своей любви к миру. Заключив перемирие на всех фронтах, народные комиссары объявили войну нам»[368].

Стоит отметить, что в такой атмосфере немалая часть местных большевиков проявила растерянность, о чем свидетельствует и Областной (краевой) съезд РСДРП(б) в Киеве 3–5 декабря 1917 г. Оказавшись после вооруженных акций Рады 28 ноября – 3 декабря практически беззащитными и опасаясь, что массы могут поколебаться и снова склониться к Центральной раде, они выражали тревогу за возможное развитие событий как неблагоприятное для себя в военной и политической перспективах[369]. Вместе с тем работа съезда еще раз показала неготовность местных большевиков к войне, о которой каждый день неугомонно твердилось в прессе.

5 декабря 1917 г. СНК рассмотрел ответ Центральной рады на ультимативные требования и, признав его неудовлетворительным, решил «считать Раду в состоянии войны с нами». Было поручено комиссии в составе В. Ленина, Л. Троцкого, И. Сталина предпринять активные меры к установлению отношений со Ставкой и издать от имени Совета Народных Комиссаров два воззвания – к украинскому народу и солдатам[370].

Следовательно, в официальных документах, поступающих из обоих лагерей, оказавшихся в противоборстве, состояние отношений характеризовалось именно как война, война между советской Россией и Украинской Народной Республикой. Однако в действительности ситуация оказалась значительно сложнее.

Пожалуй, больше других это понимали В. Винниченко и П. Христюк, которые используя соответствующие документы совершили попытки подняться к надлежащему уровню сложности в объяснении исследуемых проблем. Вряд ли можно считать их попытки абсолютно успешными – слишком часто бросается в глаза очевидная противоречивость между отдельными блоками-размышлениями. Однако следует отдать должное стремлению вышеназванных авторов к научной всесторонности и объективности. У Винниченко оно органично сочетается с внутренней потребностью критического самоочищения, а у Христюка – с явным разочарованием по поводу неиспользованных благоприятных возможностей – «исторического шанса» – из-за проявленных субъективных просчетов и ошибок.

Винниченко с присущей ему публицистической беспощадностью и безапелляционностью утверждает, что начавшаяся война велась «формально, – будто с Россией, Великороссией, с Петроградским Советским Правительством. Но в сущности с собственными народными массами» [371]. То есть «верхи» украинского движения оказались в конфликте («войне»), Гражданской войне, с его «низами». Почему?

Бывший председатель Генерального секретариата самокритично отвечал на этот вопрос. По его мнению, это произошло потому, что украинский труженик, прежде всего украинский солдат, не видел «со стороны своей украинской власти желания встать решительно на сторону работающих, не видел с ее стороны тенденций что-либо радикальное осуществлять в этом направлении, чтобы если не сегодня, то далее в будущем, преодолев все трудности, освобождать свои трудящиеся массы из-под социального господства враждебных и нации, и трудящимся классов. Вместо того слышал, как такое желание большевиков, такая их оборона простого, бедного люда против всякого господина называлась у украинцев (речь идет, конечно, об идеологах украинского движения. – В. С.) демагогией, высмеивалась, бранилась, отрицалась»[372].

Иными словами, под влиянием большевиков (и московских, и доморощенных), убеждаясь на собственном жизненном опыте, очень широкие слои населения Украины все больше теряли доверие к Центральной раде («само имя Центральной Рады становилось непопулярным»)[373] и выражали симпатии ее политическим оппонентам («солдаты наши, главная тогда сила, говорили: мы – большевики, но мы – украинские большевики…») [374].

Единственный выход из такой ситуации бывший лидер УСДРП усматривал в перевыборах Центральной рады, большинство которой на это, конечно, не соглашалось. Главными соображениями были два: согласие на перевыборы, означало бы признание ошибочности проводимой политики; перевыборы, вероятнее всего, принесли бы преимущество большевикам, рабочим, а через русифицированных пролетариев власть перешла бы к россиянам («русским»).

Винниченко доказывает, что подобные рассуждения были беспочвенны. Массы давно не удовлетворяла политика Украинской рады – и необходимо было бы избрать иной курс, который требовало большинство. Огромное же численное преимущество украинцев в армии и в селе дало бы им неоспоримое большинство и в новом составе Рады. К ним неизбежно присоединилась бы часть рабочего класса. «И большинство безусловно было бы за украинцами, а, значит, и вся советская, социалистическая власть на Украине была бы национально-украинской. И сама собой прекратилась бы война с русской советской властью»[375].

Винниченко считал, что причиной ложной ориентации в тот ответственный момент стало неправильное понимание национальной идеи, которая не была бы дискредитирована, если бы «не выставляли ее как враждебную к социалистической революции… Да, – борьба двух национальных идей, украинской и русской, была бы безусловно. Но украинская идея, сгармонизованная с социальными устремлениями масс, была бы наверняка сильнее, она не была бы так ослаблена, как это было потом, когда всякий украинец считался другими и сам себя считал естественным врагом большевизма, то есть широких (пусть даже, по мнению иных, неумеренных, нерассудительных), но тех социальных стремлений, которые тогда господствовали в наших же массах»[376].

Определенный, хотя в большей степени абстрактно-теоретический интерес представляют попытки П. Христюка вывести из-под критического удара Центральную раду и переложить вину за трансформацию нарастающего в Украине кризиса в Гражданскую войну на большевиков. Анализируя документы третьей сессии Всеукраинского Совета крестьянских депутатов (18–23 ноября 1917 г.) и Третьего съезда Украинской партии социалистов-революционеров (21–24 ноября 1917 г.), хорошо информированный аналитик пытается обосновать весьма важную, принципиальную тенденцию. Представители самого многочисленного слоя населения Украины и его партии на своих форумах продемонстрировали явную склонность медленно, с использованием довольно сложной системы переходных, компромиссных мер добиться сочетания (объединения) национальных и классовых органов (Украинского учредительного собрания и Всеукраинского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов) в конструкции верховной власти в Украине[377]. Такой по сути переходный вариант государственной организации, предполагающий и дальнейшую его эволюцию, совершенствование, предположительно мог снять напряжение между лидерами Украинской революции и большевиками, однако последние, проявив неоправданную требовательность, даже агрессивность, вооруженной силой разрушили естественный ход весьма прогрессивных процессов[378].

Возможно, подобного рода размышления и стоило бы принять в расчет, если бы упомянутая схема хоть в малой степени начала реализовываться на практике. Большевики же организовывали массы на борьбу не с бумажными, кабинетными планами, какими бы привлекательными они ни были, а с той конкретной политикой и организациями, которые им противостояли. Именно поэтому они и добивались устранения с политической арены Центральной рады и передачи власти в Украине органу, который избрал бы Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Убедившись, что Всеукраинский съезд Советов, вопреки противодействию Центральной рады, все равно будет созван, лидеры УНР в 20-х числах ноября изменили тактику. Они публично начали доказывать, что съезд, созванный по нормам представительства оргкомитета, который создал областной Совет рабочих и солдатских депутатов, не будет отражать настроений украинского народа, не станет его настоящим волеизъявлением. Поэтому Центральная рада считала себя обязанной принять участие в организации форума и повлиять на процесс формирования его состава. ЦК Крестьянского союза без ведома оргкомитета призвал крестьян отправить как можно больше представителей для участия в съезде. В столицу прибыли более 2 тыс. таких посланцев от близких к Киеву уездов, которые без труда захватили помещение мандатной комиссии и выписали всем своим сторонникам мандаты делегатов съезда, растворив в собственной массе прибывших в Киев по инициативе оргкомитета.

Большевики и их сторонники (всего около 200 человек) огласили декларацию с осуждением фальсификации съезда, грубой подтасовки его состава, превращения в собрание сторонников Центральной рады и оставили зал заседаний сразу же после открытия форума. Те же, кто остался, конституировались как Всеукраинский съезд Советов и приняли ряд резолюций, в которых полностью поддерживали политику лидеров УНР и осуждали действия СНК как неспровоцированную агрессию против суверенного государства. Отдельные большевики, оставшиеся на собрании с информационной целью, солидаризировались с резко негативными оценками ультиматума СНК Украинской раде[379].

«…Считая ультиматум Совета народных комиссаров покушением на Украинскую Народную Республику… исходя из того, что заявленные в нем притязания грубо нарушают право украинского народа на самоопределение и на свободное строительство форм своей государственной жизни, Всеукраинский съезд советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов утверждает, что централистические намерения настоящего московского (великорусского) правительства, доводя до войны между Московией и Украиной, грозят окончательно разорвать федеративные связи, к которым стремится украинская демократия, – говорилось в резолюции, против которой было подано всего 2 голоса, а 19 – воздержались. – …Признавая, что ответ Генерального Секретариата 4 декабря является надлежащим ответом покушению народных комиссаров на права украинских крестьян, рабочих и солдат, Всеукраинский Съезд советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов считает нужным принять все меры, чтобы не допустить пролития братской крови, и обращается с горячим призывом к народам России всеми способами предотвратить возможность новой позорной войны»[380].

Еще более единогласными оказались результаты одобрения резолюции о доверии Центральной раде. Против принятого документа голосовало также 2 депутата и только 2 – воздержались. «Принимая во внимание, – говорилось в резолюции, – что Центральная Украинская рада, представительство в которой непрестанно обновляется, состоит из Всеукраинских советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов, избранных на всеукраинских съездах, и из представителей демократии национальных меньшинств, из-за чего она представляет собой временный правомочный законодательный орган революционной демократии Украины, и учитывая то, что провозглашением Третьего Универсала Центральная Рада стала на путь широких социальных и политических реформ и приступила к скорейшему созыву Украинского Учредительного Собрания, которому единственно может Центральная Рада передать всю полноту власти на Украине, – съезд Советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов Украины считает переизбрание Центральной Рады несвоевременным и ненужным.

Подчеркивая свое решительное требование, чтобы Центральная Рада в своей дальнейшей работе стояла твердо на страже достижений революции, распространяя и углубляя безостановочно свое революционное творчество и обороняя неуклонно классовые интересы трудовой демократии, и чтобы не откладывая созвала в свое время Украинскую Учредительную раду, которая одна может выявить истинную волю всей демократии Украины, – съезд Советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов Украины выражает на этом пути Центральной Раде свое полное доверие и обещает ей свою решительную поддержку»[381].

I Всеукраинский съезд Советов стал еще одной демонстрацией солидарности с линией руководства Украинской революции. Однако, думается, не стоит и переоценивать его, как это делается в работах многих современных историков[382]. В частности, сами украинские руководители в системе аргументации в пользу легитимности Центральной рады УНР не придавали первостепенного значения решению киевского съезда Советов, как и не считали их принципиально важными для дальнейшей судьбы Украинской революции.

П. Христюк считает, что съезд был попыткой местных большевиков избавиться от Центральной Рады в момент, когда «война фактически уже началась, когда русское Советское войско уже наступало на Украину и Совет Народных Комиссаров оформлял, так сказать, это наступление своими ультимативными нотами к Центральной Раде»[383]. Однако автор не ставит проведение съезда в прямую связь с планами СНК. Ведь «формально да и по сути» съезд этот связан с предыдущим периодом – периодом мирной агитации большевиков против Центральной рады. Собственно, за созыв съезда, напоминает Христюк, высказался и Третий съезд УПСР. Однако большевики, взяв инициативу в свои руки, пытались воплотить в жизнь собственный сценарий, но сделать это не смогли.

Оценивая принятые постановления, Христюк делает, казалось бы, неожиданный вывод: «Призрак похода Московии на Украину уже бросал украинскую демократию вправо, в сторону сохранения единого национального фронта и затушевывания момента классовой борьбы. А это был самый большой вред, который несла война Московии с Украиной Украинской революции»[384]. Однако если оставить без внимания очевидное противоречие (призрак войны или война как таковая), то в целом вывод Христюка вписывается в его общую схему, в частности в отстаиваемый тезис о том, что конфликт большевиков с Центральной радой помешал естественной эволюции украинского движения влево, к социализму и перерос в Гражданскую войну.

Что касается противоречия между многочисленными утверждениями, что война Советской России против Украинской Народной Республики началась в начале декабря (с ультиматума), при отсутствии фактического подтверждения каких-либо военных действий, то истолковать все это не просто, особенно если учесть, что весь декабрь 1917 г. продолжались поиски дипломатических путей решения конфликта. Во всяком случае, такой вывод можно сделать, рассматривая отношения на «высших этажах» политики – между СНК и Центральной радой с Генеральным секретариатом. Если многие авторы вообще обходят этот срез тогдашней жизни, то этого не может себе позволить Д. Дорошенко – бывший дипломат.

В конце концов, он занимает срединную позицию: «Обмен нотами (ультиматум СНК и ответ Центральной рады. – В. С.), – не вызвал сразу войны в обычном смысле слова, и еще некоторое время между обеими сторонами шли опосредованные и непосредственные переговоры»[385], – вынужден соглашаться с действительностью добросовестный историк. Похоже, он находит и довольно резонные объяснения именно такой логики развития событий между конфликтующими сторонами: «Хотя и за большевиков и за Ц. Раду стояли вроде бы большие массы вооруженных военных, но это уже не были правильно организованные и послушные части, как прежде; они были разбросаны повсюду, настроения их были шаткими и неизвестно было наверняка, с кем они пойдут. Оба правительства опирались на более определенные силы лишь в своих столицах, но для какой-либо войны и дальних походов тех сил было мало»[386].

Вывод совершенно справедливый, и отражает действительный военный потенциал обеих сторон. В то же время Дорошенко пытается своеобразно согласовать свои соображения с господствовавшим в 1917 г. политическим стереотипом не только о существовании состояния войны, но и о ее фактическом активном ведении со стороны Советской России. Он предлагает следующую логику развития тогдашних событий: «…большевики выбрали такую тактику: формально не объявляя войны, они давали приказы разным воинским частям на Украине, которые склонялись к большевизму, чтобы они сами захватывали украинские города и провозглашали власть Советов. Им должны помогать большевистские боевые дружины из местных элементов. Тогда выглядело так, что Совет Народных Комиссаров вроде бы и не ведет войны против Украины, но сами рабочие, солдаты и крестьяне свергают ненавистную им власть буржуазной Ц. Рады и устанавливают власть советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов»[387].

Очевидно, автор допускает здесь неточности относительно двух моментов. Во-первых, руководства процессом установления советской власти со стороны какого-то центра не было (во всяком случае, документы по этому поводу неизвестны), и воссозданный вариант тактики совершался сам собой, в определенной степени стихийно.

Во-вторых, борьба за установление советской власти – это все же не война в полном смысле слова. Во всяком случае, не война межгосударственная – украинско-российская (фронты, регулярные воинские части, боевые операции, соответствующее профессиональное командование, тяжелое вооружение, система снабжения войск всем необходимым и т. д.). Это политические акции, действия, которые в силу определенных причин (хотя и не обязательно – скорее, как исключение) выливались в кратковременные вооруженные столкновения. И такие явления можно квалифицировать как факты Гражданской войны

Собственно, автор несколько страниц спустя противоречит сам себе, когда пишет, что Украинской Народной Республике пришлось налаживать свою деятельность «под угрозой большевистской инвазии и внутренних большевистских восстаний (подчеркнуто мною. – В. С.)»[388], по существу подтверждая правоту высказанного выше замечания. Историк много страниц посвящает анализу переговорного процесса между СНК и Центральной радой, который продолжался в течение всего декабря. Тем самым он лишний раз подтверждает приоритетность для обеих сторон мирного пути урегулирования конфликта перед его военным вариантами. Однако в определенном противоречии с теми фактами и документами, которые анализируются в книге, Дорошенко несколько неожиданно делает предположение-вывод: «Очевидно, что различные ноты или попытки переговоров были для большевиков лишь маневром чтобы выиграть время или как-то озадачить противника»[389]. Видимо, в данном случае автор чувствовал несоответствие между фактами и их суммарной оценкой и поэтому ввел это предупредительное – «очевидно», приобретающее предположительный, а не итоговый смысл.

Более грубо, а поэтому менее убедительно пытается «подогнать» под собственную концепцию развитие дипломатического диалога между УНР и советской Россией П. Христюк. Особый упор при этом делается на том, что большевистский СНК, вопреки неоднократным демагогическим заверениям, якобы никогда, ни при каких обстоятельствах не мог смириться с правом украинцев самостоятельно решать свою судьбу из-за панической боязни утраты экономически, политически и стратегически важнейшего для России региона[390].

Развитие событий в декабре 1917 г. свидетельствовало о тщетности усилий по примирению политического противостояния в Украине. Среди таких событий, безусловно, одним из главных является I Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, который состоялся в Харькове 11–12 декабря 1917 г.

124 делегата (большевики, эсеры, меньшевики-интернационалисты, левые украинские социал-демократы и беспартийные), оставившие 5 декабря съезд Советов в Киеве, переехали группами в Харьков, где, объединившись с делегатами III областного съезда Советов Донецкого и Криворожского бассейнов, провели первый Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

Более 200 делегатов представляли 46 Советов Донецко-Криворожской области, 32 Совета Юго-Западного края и 4 Совета Юга Украины. Делегаты рассмотрели вопросы о текущем политическом моменте, о власти и государственном устройстве, о самоопределении края.

Украина была объявлена Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. На ее территорию распространялись все декреты и распоряжения советского правительства России, прежде всего декреты о земле, рабочем контроле над производством, о демократизации армии. Одновременно постановления и распоряжения Центральной рады признавались недействительными как направленные против народных интересов.

Съезд принял решение об установлении между Советской Украиной и Советской Россией тесной братской связи, а в резолюции «О самоопределении Украины» признал Украинскую советскую республику федеративной частью РСФСР.

Представляется не вполне глубоко обоснованным предположение отдельных историков о том, что созданное ВУЦИКом правительство – Народный секретариат – не являлось «достаточно лигитимным», а больше преследовало цель «подтолкнуть реальное – легитимное – украинское правительство (т. е. Генеральный секретариат. – В. С.) к переговорам» с СНК[391].

Думается, что в данном случае несколько недооценивается роль и степень влияния Советов, в том числе и их I Всеукраинского съезда, в общественно-политической ситуации и жизни вообще Украины.

В Центральный исполнительный комитет Советов Украины из 41 члена было избрано 35 большевиков: Ф. Сергеев (Артем), A. Александров, С. Бакинский, Е. Бош, П. Загребельный, А. Иванов, И. Кулик, М. Острогорский, Л. Пятаков, М. Тарногородский и др. Председателем ЦИК Советов Украины был избран левый украинский социал-демократ Е. Медведев. Поскольку на съезде были недостаточно представлены Советы крестьянских депутатов, было признано целесообразным созвать Всеукраинский съезд Советов крестьянских депутатов, избрать на нем в ЦИК 20 представителей. Это решение было выполнено в январе Всеукраинской крестьянской конференцией.

17 декабря ЦИК Советов Украины объявил о создании первого советского правительства Украины – Народного Секретариата в составе 10 секретарей, 9 из которых были большевиками: В. Ауссем, С. Бакинский, Е. Бош, Г. Лапчинский, В. Люксембург, Э. Лугановский, B. Затонский, Ф. Сергеев (Артем), В. Шахрай. Один народный секретарь – Е. Терлецкий – был левым эсером. Сначала правительство работало под временным руководством Е. Бош.

В решениях І Всеукраинского съезда воплотился выбор руководимых большевиками леворадикальных сил, достаточно широких кругов трудящихся утверждать на своей земле социалистический строй, строить украинское советское государство в союзе с русским и другими народами страны.

Создание и укрепление Украинской Республики Советов означало довольно серьезный удар по планам развития УНР под руководством Центральной рады. Борьба против последней вступала в решающий этап. Новое направление было задано и повсеместному установлению власти Советов.

Известие о решении I Всеукраинского съезда Советов было одобрительно встречено во многих местах, коллективах Украины. Трехтысячный митинг рабочих и служащих Харьковского железнодорожного узла принял 14 декабря 1917 г. резолюцию, в которой, в частности, говорилось: «Мы, рабочие, приветствуем образованный Всеукраинский ЦИК Советов как новую Советскую власть Украины – союзника Совета Народных Комиссаров»[392]. «Все, кто за власть Советов, теснее сплотитесь вокруг Центрального Исполнительного Комитета Советов Украины – и Центральная Рада будет свергнута»[393], – призывало общее собрание рабочих Нелеповского и Щербиновского рудников, состоявшееся 19 декабря 1917 г. «Приветствуем Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а также избранный им Центральный Исполнительный Комитет, – говорилось в резолюции, посланной из 7-й пехотной дивизии 5-го армейского корпуса. – Вон буржуазную Центральную Раду. Довольно национальной травли. Да здравствует Всеукраинская республика Советов. Да здравствует братство рабочих, солдат и беднейших крестьян Великороссии и Украины»[394].

Подобных документов в те дни принималось много, и периодика, конечно, могла вместить на своих страницах лишь их определенную часть.

С большим вниманием относились к развитию процессов на Украине в Петрограде. В написанных в дни работы I Всеукраинского съезда Советов «Тезисах об Учредительном собрании» Ленин, взвесив известные ему факты, заявил: «Последние события на Украине (отчасти также в Финляндии и в Белоруссии, а равно на Кавказе) указывают равным образом на новую группировку классовых сил, которая происходит в процессе борьбы между буржуазным национализмом Украинской рады, Финляндского сейма и т. п., с одной стороны, и Советской властью, пролетарски-крестьянской революцией каждой из этих национальных республик, с другой»[395].

Как только поступили сообщения о I Всеукраинском съезде Советов, о его решении создать Украинскую советскую республику, возглавляемый Лениным СНК немедленно, 17 декабря, направил ЦИК Советов Украины телеграмму, в которой приветствовал «образование в Харькове действительно народной Советской власти на Украине, видя в этой рабочей и крестьянской Раде настоящее правительство Народной Украинской республики», и обещал правительству братской Украинской республики «полную и всестороннюю поддержку в деле борьбы за мир, а также в деле передачи всех земель, фабрик, заводов и банков трудящемуся народу Украины»[396]. В современной историографии появился новый, синтетический (по сути – симбиозный), уточняющий содержательный термин: «Украинская Народная Республика Советов»[397] как попытка привести к единому логичному, (хотя, естественно – искусственному) знаменателю разнобой в тогдашних документальных источниках.

Центральная рада, естественно, не только не признала решений I Всеукраинского съезда Советов, но и развернула широкую пропаганду, направленную на опровержение их правомерности.

Вместе с тем руководство УНР стремилось переломить ситуацию в свою пользу, прибегая к силовым методам. На Румынском фронте был убит назначенный СНК комиссар фронта большевик С. Рошаль, на Юго-Западном – арестован комиссар фронта, член Всероссийского ЦИК Г. Чудновский. Было арестовано большинство членов армейских и корпусных ВРК, грубо разгонялись рады, другие революционные организации.

Особую огласку получило дело об убийстве председателя Киевского Военно-революционного комитета Л. Пятакова.

Реагируя на нарастание террора, Киевская общегородская конференция РСДРП(б) 27 декабря приняла решение о немедленном вооруженном выступлении против Центральной рады, от которого пришлось отказаться из-за явной неподготовленности. Однако остановить процесс борьбы за установление власти Советов уже не могло ничто. Решительность многочисленных организаций трудящихся Украины бороться за установление власти Советов отныне могла опираться и на военный потенциал советской России. В декабре 1917 г. в Украине начали появляться первые вооруженные формирования, присланные с Севера, и отряды, сформированные из революционно настроенных фронтовиков.

Руководство УНР дало негативную оценку решениям харьковского съезда и особенно тем последствиям, которые он мог иметь, как удобный повод для углубления кризиса, военного противостояния России и Украины.

Н. Шаповал утверждает, что, в отличие от легитимного Всеукраинского съезда Советов в Киеве, который поддержал власть Центральной рады, «Москва уже шла огнем и мечом на Украину и в Харькове уже подготавливала новое “правительство” для Украины. Так московская социальная революция пошла войной на украинскую социальную революцию… Наш режим был социалистический. Москва войну затеяла, как видите по документам, определенно по национальным причинам, а не социальным. Война была национальная, а не социальная»[398].

М. Грушевский считает, что провозглашение Украины советской социалистической республикой, отмена всех распоряжений Центральной рады, формирование советских органов власти (Всеукраинского центрального комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, Народного секретариата) не имели бы последствий, «если бы, к несчастью, не прорвались в Харьков большевистские войска, или лучше сказать, банды солдат, матросов и разных наемных хулиганов, которые стояли под Белгородом, якобы пробивая себе дорогу на Дон. С их приходом осмелели и местные элементы, разагитированные большевиками; местное население было терроризировано, украинский гарнизон, продержавшись две недели, в конечном счете, сложил оружие.

После этого банды большевистских солдат и так называемых красногвардейцев, то есть вооруженных рабочих и всякого иного люда, взятого на службу большевиками, вместо того, чтобы идти на Дон бороться с контрреволюцией, как говорили, стали продвигаться по железным дорогам Украины, захватывая города и узлы Донецкого района, оттуда перекинулись в Екатеринославский, начали распространяться в Полтавщине и Херсонщине»[399].

В. Винниченко считал провозглашение Народного секретариата правительством всей Украины очень выигрышным моментом для советской России: «Не она, мол, уже теперь вела войну с Украиной, а Харьковское Украинское правительство боролось против Киевского, теперь, мол, это домашнее дело самого украинского народа. Естественно, это была только одна формальность, потому что харьковское правительство все директивы получало из Петрограда и вело военные операции силами русского правительства». В то же время, стремясь к объективности, бывший Председатель Генерального секретариата отмечал, что «образование этого правительства очень помогло победе большевизма на Украине: все недовольные элементы сразу нашли себе в нем организационный центр и точку опоры»[400].

Развивает тезис В. Винниченко и Д. Дорошенко, подчеркивая, что со времени I Всеукраинского съезда Советов «началось завоевание Украины большевиками изнутри якобы украинскими же силами и при наличии нового украинского правительства – Центрального Исполнительного Комитета Советов Украины[401]».

Неточность, которую допускает автор в данном случае, квалифицируя ВУЦИК новым украинским правительством (в действительности таковым был Народный секретариат), – не так существенна, как другая часть этой же фразы – «началось завоевание Украины большевиками якобы украинскими же силами». Здесь автор допускает сразу две очевидные ошибки, безоговорочно считая большевиков исключительно внешней, неукраинской силой, а соперников Центральной рады называет «якобы украинскими же силами».

На самом же деле, большевизм в Украине к концу 1917 г. превратился во влиятельную внутреннюю силу. В целом с 25 октября 1917 по 28 февраля 1918 г. в городах, рабочих поселках, на заводах, рудниках и железнодорожных станциях Украины возникло 33 новых большевистских организации. Всего в начале 1918 г. в городах, промышленных центрах и рабочих поселках Украины вместе с созданными ранее насчитывалось 204 партийные организации.

Наряду с увеличением партийных организаций за счет передовых рабочих их ряды пополнялись наиболее революционно сознательной частью крестьянства. До 25 октября в украинском селе было создано 46 крестьянских большевистских организаций и групп. В конце года, когда классовая борьба на селе обострилась, процесс образования крестьянских большевистских организаций усилился. Он шел настолько быстро и успешно, что за четыре месяца триумфального шествия советской власти (ноябрь-февраль) образовалось 82 новые крестьянские организации РСДРП(б), то есть почти в два раза больше, чем в предыдущие восемь месяцев (март-октябрь). Всего же в феврале 1918 г. в Украине существовало 126 крестьянских большевистских организаций.

Сведения о числе членов партии сохранились по 38 организациям и группам, в которые входило 2457 человек. Это позволяет ориентировочно определить, что крестьянские организации Украины в конце 1917 – начале 1918 г. объединяли свыше 8100 членов партии.

Достаточно интенсивным был рост влияния большевиков в солдатской среде. В конце 1917 – начале 1918 г., по неполным данным, возникли одна фронтовая и одна армейская, не менее 5 корпусных и 4 дивизионных, свыше 70 полковых и ротных организаций, а всего – более 86 военных организаций РСДРП(б). В начале 1918 г. на территории Украины насчитывалось в тыловых гарнизонах 28, на фронтах – 2 фронтовых, 4 армейских, 13 корпусных, 8 дивизионных, 158 полковых и ротных, всего – 215 военных организаций большевиков. Всего же в это время в городах, промышленных центрах, в селах и волостях, в запасных полках и гарнизонах, фронтовых частях и соединениях насчитывалось 547 организаций большевиков. В это число входила 201 организация, возникшая в конце 1917 – начале 1918 г. Общая численность членов большевистской партии на Украине составляла около 80 тыс. человек.

В 1917 г. численность партийных организаций Украины сильно возросла как за счет передовых рабочих, так и представителей других социальных слоев трудящихся. При этом, если в марте-октябре в общем количестве вступивших в партию крестьяне составляли 6,2 %, а служащие 23,9 %, то в ноябре-декабре – соответственно 9,3 и 26,3 %. В 1918 г. удельный вес этих категорий среди вступивших в партию еще более возрос (соответственно – до 12,8 % и 30,9 %). Эти данные – свидетельство укрепления связи большевистской партии со всеми социальными группами трудящихся[402].

Фактом остается, что большинство членов РСДРП(б) составляли неукраинцы по происхождению, они были жителями Украины, считали себя неотъемлемой частью украинского общества, а не иностранными агентами, проводниками чьей-то внешней политики (хотя никогда и не возражали против своего подчинения ЦК РСДРП(б)). Поэтому термин «якобы украинские силы» не столько приближает к выяснению истины, сколько отдаляет от нее, затушевывает действительность. Собственно, такую ошибку в свое время допускали и лидеры Украинской рады.

Последние действительно попали в трудную ситуацию. Противоречивость положения и вынужденность многих тогдашних поступков Центральной рады достаточно проникновенно и одновременно лапидарно описывает Д. Дорошенко. «Среди очень неопределенной внешней ситуации, – пишет он, – под угрозой московской агрессии и большевистских восстаний на собственной территории, среди всеобщей анархии, которая охватила весь край, парализовала всякую власть и делала невозможным порой даже сношения с перифериями, украинскому правительству пришлось организовывать государственный аппарат и налаживать новое управление обширной окраиной. Оно оказалось, собственно, перед лицом чрезвычайно сложной и тяжелой задачи: с одной стороны, правительство ставило себе цель осуществить на Украине социалистический строй, невольно равняясь при том на образец большевистского эксперимента, ибо большевики тут же на Украине и в самой столице вели неустанную и откровенную проповедь осуществления социализма так, как он уже осуществлялся в Московии, и кололи глаза украинцам, что их Ц. Рада – буржуазная и контрреволюционная; с другой стороны, нужно было установить хоть какой-нибудь порядок и хоть какой-нибудь покой вообще, чтобы иметь возможность провести организацию государственной жизни, потому что Украина фактически уже стала самостоятельным государством, хотя украинские политики и твердили о федерации и пытались создать некое “однородно-социалистическое” центральное правительство.

Эта необходимость – под давлением большевиков и собственных социалистических партий – одновременно осуществлять социальные реформы глубочайшего значения и в то же время организовывать государство и стараться поддерживать такой-сякой порядок в стране приводила к тому, что в своей законодательной и организационной деятельности Украинское правительство не могло занять какой-либо устойчивой линии, колебалось, часто противоречило само себе и, наконец, оказывалось против волн революционной стихии в беспомощном и безвыходном состоянии, теряло всякую почву под ногами»[403].

Вокруг участия российских красногвардейских и солдатских отрядов в боях в Украине в декабре 1917 – январе 1918 г. вплоть до наших дней идет множество споров. Далеко не всегда они имеют беспристрастный научный характер, что заставляет еще раз обратиться к самым главным фактам.

Считая основной угрозой для советской власти в конце 1917 г. калединский мятеж на Дону, В. Ленин еще 5 декабря поручил командующему Петроградским военным округом В. Антонову-Овсеенко подобрать по соглашению с главнокомандующим Н. Крыленко и наркомом военных дел М. Подвойским кандидата на пост командующего войсками, которые будут действовать против контрреволюции на юге страны, и согласился с предложением Антонова-Овсеенко назначить его на этот пост [404].

Документы свидетельствуют, что В. Ленина и СНК в данном случае беспокоило прежде всего положение на калединском фронте. Что касается Центральной рады, то против нее до какого-то момента решительные шаги не предпринимались. Наоборот, Совнарком по инициативе председателя срочно, 6 и 7 декабря, рассмотрел на своих заседаниях предложение Украинского революционного штаба Петроградского краевого военного Совета о мирном урегулировании конфликта между Центральной радой и СНК[405].

Показательно, что В. Ленин, обсудив 8 декабря с В. Антоновым-Овсеенко планы борьбы с контрреволюцией на Юге России, собственноручно написал ему удостоверение, согласно которому тот уполномочивался «для общего руководства операциями против калединских войск и их пособников»[406]. На следующий день председатель СНК предложил представителю большевиков Украины С. Бакинскому, находившемуся в Петрограде, немедленно выехать в Харьков, куда направлялся Антонов-Овсеенко для содействия налаживанию деловых, товарищеских отношений между комиссаром по борьбе с контрреволюцией на Юге России и местными партийными и хозяйственными работниками[407].

11 декабря в разговоре по прямому проводу с Н. Крыленко В. Ленин дал указание принять «все меры, вплоть до революционных, для энергичного движения войск и притом в большом количестве» в район Харькова для отпора калединским мятежникам[408].

В то время у Антонова-Овсеенко сложился общий план борьбы с контрреволюцией на Юге. Суть его заключалась в том, чтобы все силы, которые могли выступить против Каледина, учитывая также и революционизированные части с Юго-Западного и Румынского фронтов, а также воинские формирования с других фронтов и красногвардейские отряды из советской России, направить на Харьков, а оттуда двинуться на Ростов и Новочеркасск[409].

В перспективе планировались военные действия и против Киева – политического центра Украины, но они откладывались на неопределенный срок, необходимый для предварительного накопления военных сил. Застраховываясь от непредвиденного поворота событий, Антонов-Овсеенко договорился с Крыленко о том, чтобы никакого движения войск с фронта в восточном направлении, то есть на Киев, не осуществлялось без согласия командующего по борьбе с контрреволюцией на Юге[410].

Таким образом, о военных действиях против войск Центральной рады ни со стороны Совнаркома, ни тех сил, которые группировались вокруг местных большевиков, в декабре речи не было. Даже больше: Совнарком пытался проводить переговоры с Центральной радой. Определенные надежды связывались, в частности, с тем, что от Совнаркома их было поручено вести В. Карелину, И. Штейнбергу, П. Прошьяну – левым эсерам, входившим в правительство. Даже после I Всеукраинского съезда Советов, пообещав ВУЦИК полную поддержку и придерживаясь этой линии, Совет народных комиссаров в то же время продолжал курс на ликвидацию конфликта с Центральной радой. На заседании СНК 19 декабря были обсуждены доклады П. Прошьяна о его посещении Киева и предварительных переговорах с Радой, И. Сталина – о положении в Украине, В. Карелина – о переговорах с делегатами от Украины, В. Менжинского – о финансовых вопросах. В результате была принята подготовленная В. И. Лениным резолюция: «Выслушав доклад товарища Прошьяна, который в качестве делегата от крестьянского съезда имел беседу с Винниченко, Грушевским и Поршем и другими, как официальными представителями Рады,

– и приняв во внимание, что эти официальные представители Рады выразили принципиальную готовность начать переговоры о соглашении с Советом Народных Комиссаров на началах признания Советом Народных Комиссаров независимости народной Украинской республики и признания Радой контрреволюционности Каледина и его пособников;

– приняв далее во внимание, что Совет Народных Комиссаров всегда и безусловно признавал право каждой нации, в том числе и украинской, на независимое государственное существование;

– что всякая попытка устранить войну с Радой, если бы Рада признала контрреволюционность Каледина и не мешала войне против него, безусловно, желательна;

– выражая свое убеждение в том, что только Советы украинской крестьянской бедноты, рабочих и солдат могут создать на Украине власть, при которой столкновения между братскими народами будут невозможны;

– Совет Народных Комиссаров, считая в то же время целесообразным начать деловые переговоры с Радой с целью устранения тех столкновений, которые вызваны были политикой Рады по отношению к общему фронту и контрреволюционному восстанию Каледина, постановляет:

предложить Раде переговоры о соглашении на указанных началах и наметить, как один из пунктов, где было бы, вероятно, удобнее всего вести переговоры, города Смоленск или Витебск»[411].

Полный текст приведенного документа свидетельствует, что Совнарком более всего беспокоило то, как преодолеть враждебность со стороны Центральной рады, добиться от нее хотя бы небольшой благосклонности в борьбе СНК против Каледина.

Конечно, советское правительство России не могло не учитывать и того факта, что Центральная рада находилась в состоянии острейшего конфликта с Народным секретариатом, и поэтому поручило И. Сталину провести с Всеукраинским ЦИК соответствующие консультации, что и было сделано. Уже в ночь с 20 на 21 декабря народный комиссар по делам национальностей сделал доклад о переговорах[412].

Между тем различные слои политически активного населения Украины все явственнее и тверже заявляли о своей готовности к крайним мерам в борьбе против Центральной рады. Достаточно ярко это подтвердили сообщения делегатов с фронтов на объединенном заседании ВЦИК, Петроградского Совета и общеармейского съезда 19 декабря 1917 г.: «Три армии на Юго-Западном фронте заявили, что приказы Петлюры они не признают и подчиняются только Совету Народных Комиссаров и тов. Крыленко», а представитель 8-й армии Румынского фронта отметил: «Солдатские массы все больше проникаются сознанием контрреволюционного характера буржуазно-украинских стремлений»[413].

Такие настроения проявлялись все отчетливее. Анализируя их, «Правда» 28 декабря 1917 г. в специальной статье отмечала: «Несмотря на все старания, Центральной Раде не удается посеять раздор между украинскими и русскими рабочими. Среди солдат-украинцев вызревает недовольство Центральной Радой и Генеральным Секретариатом, контрреволюционная политика которых становится очевидной для трудящихся масс»[414].

Конечно, настроения масс выливались и в конкретные действия, реализовывались в интенсификацию процесса повсеместного установления власти Советов. В этом процессе участвовали и силы, которые ВУЦИК, Народный секретариат, Верховный главнокомандующий по борьбе с контрреволюцией на Юге России направляли в те или иные места. Масштабы такого участия определялись рядом факторов, в частности теми ограниченными возможностями, которые были у советского центра в Харькове. Это отряды Красных казаков, красногвардейцев, революционные рабочие, солдаты, матросы, прибывавшие с фронтов и из советской России. Всего со стороны советского правительства Украины зимой 1918 г. в боевых действиях принимали участие более 150 тыс. человек: около 120 тыс. красногвардейцев, 6–7 тыс. солдат, объединенных в первые революционные армии (несмотря на громкие названия, в действительности это были весьма немногочисленные военные соединения, которыми командовали Р. Берзин и С. Кудинский), а также 32 тыс. революционных солдат из советской России (среди них, кстати, тоже было немало украинцев)[415]. Стремление отмежеваться от тех авторов, которые сознательно превышают масштабы участия российских войск в Гражданской войне в Украине, продиктовано отнюдь не стремлением сколько-нибудь оправдать действия последних (уже тот факт, что они вообще оказались в Киеве, тогда как ни один украинский солдат не переступал российской границы, говорит сам за себя). Важно совсем другое – лишь максимально точный, объективный анализ политических реалий способен обеспечить наивысшую научность выводов из прошлого опыта.

Следует также учесть, что упомянутые революционные армии преодолевали большие трудности и препятствия со стороны противников, прежде чем достигали определенных пунктов военного противоборства. Хотя каким бы это не казалось, на первый взгляд, парадоксальным, однако, создавая искусственные преграды для отправки на Дон большевизированных частей с фронта, Центральная рада добилась в результате лишь увеличения численности враждебных войск, которые оставались на незначительном расстоянии от Киева и наконец в решающий момент были использованы именно для наступления на главную цитадель Рады [416].

Подавляющее большинство красногвардейских отрядов, прибывших из советской России (около 20 тыс. бойцов), было направлено на калединский фронт. И только треть из них участвовала в боевых действиях против сил Центральной рады[417]. Причем часть русских красногвардейцев была вынуждена войти в прямое вооруженное столкновение с гайдамаками на екатеринославско-александровском направлении, поскольку оно оказалось фактически флангом калединского фронта, и здесь проявляли большую активность казачьи части, направлявшиеся на Дон.

Все эти факты хорошо известны каждому историку и получают свою адекватную оценку. Так, итальянский исследователь Дж. Боффа, в частности, указывает: «В первое время большевики пытались наладить контакты и с Украинской радой.

Вместе с тем было бы неверно видеть в сепаратистских тенденциях 1917–1918 гг. лишь простое проявление воли к самоопределению. Сказать, что националистические течения, которые отражали в основном политические стремления буржуазной интеллигенции, представляли собой течения меньшинства, также было бы недостаточным: Советы в этих районах еще не имели поддержки большинства. И те, и другие вели политическую борьбу за укрепление своей базы, причем исход этой битвы был еще не ясен. Сложность скорее состояла в том, чтобы установить, в какой мере требования отделения действительно служили выражением национальных чувств и в какой представляли собой простое прикрытие буржуазной реакции против пролетарской революции в России. Центральная рада искала союза с казаками Каледина, прекрасно зная, что в их лице она имеет дело с непримиримыми ревнителями “единой и неделимой” Российской империи. Разрыв с большевистским правительством состоялся именно по этим мотивам»[418].

Думаю, что это как раз тот случай, когда комментарии действительно излишни.

Возвращаясь же к финальной стадии переговорного процесса между Петроградом и Киевом, следует остановиться на том, что вопрос о последних вышеупомянутых предложениях СНК, об ответе (ноте) Рады 29 и 30 декабря 1917 г. вносился в повестку дня заседания большевистского правительства. После длительных дебатов (в обсуждении принимали участие 13 человек, среди них – А. Шляпников, В. Менжинский, А. Луначарский, И. Сталин, П. Прошьян, П. Дыбенко, А. Шлихтер и др.; В. Ленин выступал 7 раз) СНК принял подготовленное его председателем постановление: «Совет Народных Комиссаров признает ответ Рады настолько неопределенным и уклончивым, что он граничит с издевательством. Основным источником разногласия с Радой являлось то обстоятельство, которое Совет Народных Комиссаров ясно указал в своем первом обращении к Раде с предложением мирных переговоров. Именно в этом обращении было сказано, что прямая или косвенная поддержка Радой калединцев является для нас безусловным основанием для военных действий против Рады. Вокруг Каледина группируются собравшиеся со всех концов России контрреволюционные элементы из помещиков и буржуазии. Против Каледина стоит явно большинство крестьян и трудового казачества даже на Дону. Признание Советской власти большинством населения России, и в первую очередь трудящихся масс всех наций, есть очевидный для всех факт. В самой Украине революционное движение украинских трудящихся классов за полный переход власти к Советам принимает все большие размеры и обещает победу над украинской буржуазией в ближайшем будущем.

Уклонение Рады от ответа на вопрос о том, прекращает ли она прямую и косвенную поддержку калединцев, срывает начатые нами мирные переговоры и возлагает на Раду всю ответственность за продолжение гражданской войны, которую подняли буржуазные классы разных наций и которая совершенно безнадежна, ибо подавляющее большинство рабочих, крестьян и армии решительно стоит за социалистическую советскую республику.

Национальные же требования украинцев, самостоятельность их народной республики, ее права требовать федеративных отношений признаются Советом Народных Комиссаров полностью, и никаких споров не вызывают»[419].

Постановление СНК от 30 декабря 1917 г. стало вехой, которая обозначила смену в тактике Совнаркома. Несогласие Украинской рады порвать с Калединым расценивалось как «безусловное основание для военных действий против Рады», констатировался факт провала мирных переговоров и признавалось состояние продолжения войны.

Перевод акцентов с миролюбия на воинственность означал перерастание конфликта в качественно новую фазу, неотвратимое приближение решительной развязки. Однако времени на то в уходящем году уже не оставалось, а следовательно, финал трагедии откладывался на новый, 1918 год…

2. Через антагонизм тенденций – в военную фазу противоборства

Пока Центральная рада и Генеральный секретариат вели публичную полемику с ленинским Совнаркомом, большевистскими ЦИК Советов Украины и Народным секретариатом, доказывали свои права на власть в Украине, ситуация в республике достаточно стремительно менялась. Лавинообразное установление власти Советов к началу 1918 г. приобрело такие масштабы, так сузило территорию, на которую распространялось реальное влияние Центральной рады, что угроза сдачи последних бастионов Украинской революции, в том числе и Киева, выглядела более чем вероятной.

Теряя почву под ногами, лидеры УНР не ограничивались лишь идеологическими мероприятиями, все чаще прибегали и к силовым методам. Так, в ночь на 5 января 1918 г. в Киеве по приказу Генерального секретариата гайдамацкие курени и отряды вольных казаков при поддержке бронепоездов неожиданно заняли заводы «Арсенал», «Ауто», проволочно-гвоздильный, Демеевский, снарядный, Варшавскую судостроительную верфь, механические мастерские политехнического института, университет, управления Юго-Западных железных дорог и другие учреждения города (всего около 30 пунктов).

Везде прекращались работы, изымалось найденное оружие, были арестованы более 200 человек. В тот же день солдаты украинизированных формирований, разгромив Уманский Совет рабочих и солдатских депутатов, убили члена ЦИК Советов Украины, председателя местного комитета РСДРП(б) А. Пионтковского и председателя Совета большевика И. Урбайлиса. Следующей ночью в Киеве была захвачена типография большевистской газеты «Пролетарская мысль». Подобные шаги осуществлялись и в дальнейшем.

К началу января 1918 г. обстоятельства обусловили и изменение тактики Совнаркома, который, с одной стороны, не добился в ходе декабрьских переговоров изменения отношения Центральной рады к Советской России, а с другой, нанося решительный вооруженный удар по калединщине, мог теперь использовать часть своего потенциала и против другого соперника в борьбе за власть на Юге – Украинской рады.

К тому времени сторонники советской власти добились серьезных сдвигов в свою пользу во многих регионах Украины, получили ряд военных побед в южном от Харькова направлении. В общий успех этих сил значительный вклад внесли восстания, которые вспыхивали в том или ином населенном пункте с приближением советских войск. Нередко сторонники Центральной рады покидали города еще до прихода регулярных войск, после вооруженных столкновений с восставшими.

Поэтому в начале января 1918 г. по военно-политическим соображениям и было принято решение о выступлении против главных сил Центральной рады из Харькова на Полтаву – Киев. Кроме того, в штабе Главнокомандующего по борьбе с контрреволюцией на Юге страны В. Антонова-Овсеенко стало известно о намерениях Центральной рады нанести вооруженный удар через Полтаву в направлении Харькова – Лозовой[420].

Еще 15 декабря 1917 г. на заседании Генерального секретариата было принято решение организовать генеральный штаб (Особый штаб по обороне Украины) в составе М. Порша, С. Петлюры, В. Ещенко[421] для оперативного руководства вооруженными силами, перед которыми выдвигалась задача: «Взять Харьков – оплот большевизма на Украине»[422].

Кроме создаваемых частей Червонного казачества, красногвардейских отрядов, предполагалось, что в наступлении против Центральной рады будут участвовать и сформированные из революционных частей фронта армии, которые подойдут к Киеву с запада и северо-запада, отрежут город с востока. Была достигнута договоренность с представителями киевских большевиков, которые прибыли в Харьков, чтобы в решающий момент, когда советские войска приблизятся к Киеву, призвать трудящихся города к восстанию против Рады.

Реализовать намеченный план во всех его составных частях не удалось. Поход на Полтаву – Киев, а также из района Брянска на Киев осуществлялся легко, почти без сопротивления вооруженных сил Центральной рады[423].

Численного превосходства советские войска над вооруженными силами Центральной рады не имели. Это касается соотношения сил и в отдельных пунктах (например, под Полтавой оно было 1:2,5 в пользу Рады), и в целом по республике. Самая высокая цифра, которая приводится историографами для количественной характеристики вооруженных сил, наступавших на Киев, никогда не превышала 3033 тыс.[424] Она удивительно совпадает с численностью советских войск в Харькове во второй половине декабря 1917 г. И в данном случае речь идет о простой манипуляции фактами.

Доподлинно известно, что сводный отряд М. Муравьева, сформированный из красногвардейцев Харькова, двух сотен красных казаков В. Примакова и бронепоезда, насчитывал всего 700 человек. Сводный отряд екатеринославских, донецких и московских рабочих под командованием П. Егорова состоял из 1200 бойцов (наиболее многочисленной формацией оказались донецкие красногвардейцы, которыми руководил Д. Жлоба[425]). Пополненные полтавскими красногвардейцами под командованием местного большевика С. Козюры, эти два отряда соединились в одну колонну в Полтаве и двинулись 10 января на Киев.

Это наступление авторы «Очерков истории Украинской революции» называют «замаскированным под гражданскую войну в Украине наступлением большевистских войск, начатое без прямой санкции Совнаркома, но вскоре им поддержанным» [426].

Объективные исследователи давно отказались от утверждения, что процесс создания украинской государственности был прерван агрессией многочисленных армий Советской России. Так, И. Лысяк-Рудницкий отмечает: «Легенда, которую надо сдать в архив, это сказка о “неисчислимых полчищах” врагов, под ударами которых будто бы рухнула украинская государственность. В действительности интервенционные московские армии во время первого и второго нашествия (зимы 1917-18 и 1918-19 гг.) были относительно малы. Кремль до лета 1919 г. не располагал большой регулярной армией. Советская экспансия была способна распространяться на те страны, собственная безголовость которых делала из них легкую добычу. Если могли сохранить независимость Финляндия и миниатюрные балтийские республики, расположенные перед воротами Петрограда, то разве не должна была устоять несколькодесятимиллионная Украина с ее колоссальными ресурсами? Также международная конъюнктура украинского дела была в течение первых двух лет революции благоприятной. Итак, причины неудачи надо искать прежде всего во внутреннем состоянии самого общества на Украине»[427].

К последнему, довольно точному, замечанию следует добавить, что вокруг сил Центральной рады в конце 1917 – начале 1918 г. создавался своеобразный вакуум, они с катастрофической скоростью теряли поддержку масс, а деморализованные воинские части быстро разбегались, чаще всего еще до прямых вооруженных столкновений с советскими войсками.

Думается, что близким к действительности, а возможно, и самым точным, является анализ соотношения сил, который дает Д. Дорошенко: «С северо-востока двигались двенадцатитысячные большевистские силы во главе с талантливым командиром Владимиром Антоновым-Овсеенко и его кровавым помощником Михаилом Муравьевым. Против них украинский военный министр Симон Петлюра имел разбросанных по разным местам 15 тыс. воинов, которые состояли из крестьянского ополчения “вольных казаков”, сечевых стрельцов, бывших военнопленных галичан, нескольких небольших отрядов с фронта и нескольких сотен киевских гимназистов, которые пошли на фронт прямо со школьной скамьи»[428].

С этими данными почти совпадают оценки Антонова-Овсеенко, который считал, что во время советского наступления на Киев на стороне Центральной рады находились 12–20 тыс. воинов[429]. Он, судя по всему, не доверяет данным разведки ревштаба Ставки, согласно которым Рада стянула в Киев к началу января до 100 тыс. военных[430]. Антонов-Овсеенко перечисляет части, которые были на ее стороне: конный полк «Защита», составленный из воинов Киевского гусарского, 10-го, Ингерманландского и Кирасирского полков, Виленского, Чугуевского и Киевского военных училищ (800 сабель, 100 пулеметов, 23 пушки, 2 броневика) – спешенных 1800 штыков; 1-й Богдановский полк (500 штыков, 40 пулеметов); Шевченковский полк (800 штыков, 30 пулеметов); Богунский полк (600 штыков, 30 пулеметов); Дорошенковский полк (800 штыков, пулеметы); Черноморский курень (800 штыков и пулеметы); отряды вольных казаков (20 сотен по 60 казаков в каждой); Чехословацкий полк (состав неизвестен); два полка черных и красных гайдамаков[431].

Хотя Центральная рада до последнего момента надеялась на помощь украинизированных частей с фронта (поступали сообщения об украинизации 9-й, 12-й, 31-й дивизий, различных частей 17-го, 21-го и 24-го корпусов)[432], ее ожидания, за редким исключением, не оправдались.

Показательными в этом отношении были события в 36-м пехотном Орловском полку 10-го корпуса 9-й армии Румынского фронта (Буковина, район городов Сучава – Серет). После украинизации в начале января 1918 г. он двумя эшелонами прибыл в Кременчуг, выбив немногочисленный и плохо организованный красногвардейский отряд. Но боевых качеств украинских воинов, которые таяли буквально с каждым часом, не хватило на сколько-нибудь серьезное сопротивление превосходящим большевистским силам, начавшим наступление из Полтавы. Остальные части 10-го корпуса, которые были еще менее дисциплинированными, распались еще по дороге и разошлись по домам, сорвав выполнение приказов командования[433].

Случалось, что части начинали погрузку в поезда как боевые единицы, а после отправления с фронта прекращали свое существование как таковые. Это происходило мгновенно, взрывообразно, с одной стороны, свидетельствуя о стремлении солдат побыстрее добраться домой, а с другой, доказывая отсутствие глубоких политических убеждений и бесполезность многомесячной работы по украинизации войска. Именно такая судьба постигла украинский курень, который был сформирован на базе штурмового батальона 102-й пешей дивизии 39-го армейского корпуса Особой армии Юго-Западного фронта [434].

Все больше осознавая недостаток сил, руководители Центральной Рады внимательнее стали относиться к «Вольному казачеству» – добровольным вооруженным формированиям для самозащиты, начавшим стихийно создаваться в селах. К зиме его отряды все активнее формировались и в городах. В Киеве ими энергично занимался инженер М. Ковенко, привлекая к отрядам добровольцев рабочую молодежь. В начале декабря С. Петлюра, по согласованию с советом «Вольного казачества», приказал провести мобилизацию вольных казаков для создания гарнизонов в городах и наиболее важных железнодорожных станциях.

17 декабря в Киеве на Софийской площади состоялся парад «Вольного казачества», в котором принимали участие 16 куреней: 3 Подольских, по 2 – Шулявских, Лукьяновских и Святошинских, а также курени – Байковский, Демеевский, Печерский, Арсенальный, завода Гретера и Криванека, вокзалов Киев-І и Киев-ІІ[435].

Однако в организации «Вольного казачества» было больше недостатков, чем плодотворной, целенаправленной работы. Красноречивым является факт, о котором упоминает черкасский полковой атаман «Вольного казачества» Я. Водяной. Сам атаман «Вольного казачества» П. Скоропадский в декабре 1917 г. «признался мне искренне, что он до сих пор не интересовался этим делом, несмотря на то, что избран атаманом “Вольного казачества”, а теперь, когда увидел полную деморализацию фронта, которой начали уже подвергаться и украинизированные части, он хотел бы поближе ознакомиться с системой организации “Вольного казачества” и полностью отдаться его делу»[436].

Наконец, в начале января 1918 г., Генеральный секретариат постановил передать «Вольное казачество» под руководство секретариата воинских дел и создать Вольное реестровое казачество на государственном обеспечении. Каждый уезд должен был назначить две сотни – конную и пешую, которые бы боролись с мятежами и анархией [437].

Правда, эта информация расходится с данными, которые приводятся в двухтомнике «История украинского казачества», где, собственно, с использованием в основном упомянутых выше источников, говорится об «участии вольноказачьих отрядов зимой 1917–1918 гг. в борьбе с большевистской агрессией по всей территории Украины»[438]. Очевидно, здесь необходимы дополнительные усилия, прежде всего на регионально-краеведческом срезе, и учет того, что «Вольное казачество» было специфической формацией, способной на, условно говоря, «пульсирующее» функционирование – то быстрое увеличение рядов, то «замирание» на время. Конечно, последнее предопределялось конкретно-историческими обстоятельствами, что в свою очередь требует и предельной четкости в квалификации существования феномена, когда обобщения по более или менее длительному периоду просто невозможны.

Остается фактом, что и на данном направлении не удалось достичь сколько-нибудь ощутимых сдвигов. Так, оказавшись в середине января 1918 г. в положении «генерала без армии», П. Скоропадский отбыл сначала в Белую Церковь, а затем на Звенигородщину, где пытался собрать вольных казаков для борьбы с большевиками, но не смог ничего сделать и ни с чем вернулся в Киев.

Надежды Центральной рады во многом были связаны с Украинским гайдамацким кошем Слободской Украины, который состоял из двух куреней – «красных» и «черных» гайдамаков. В первом преобладали солдаты-фронтовики, а во второй входили учащиеся юношеской, то есть офицерской, школы. Всего кош насчитывал около 300 воинов, несколько увеличившись впоследствии за счет добровольцев. Атаманом коша был назначен бывший генеральный секретарь войсковых дел С. Петлюра. (Интересные детали, связанные с формированием гайдамацкого коша Слободской Украины, которые существенно корректируют общепринятые представления, использованы в новейшей монографии о С. Петлюре[439]. К анализу привлечены, в частности, информационно сенсационные, однако очень правдоподобные аргументы Н. Чеботарива.) [440] В кош была добавлена в составе почти 200 человек первая сотня галицких сечевых стрельцов, которой командовал Р. Сушко.

Сечевые стрельцы составляли часть Галицко-Буковинского куреня, формировавшегося из пленных галичан и беженцев, начиная с конца 1917 г. Курень возглавлял Е. Коновалец, а начальником штаба был назначен А. Мельник. Кроме упомянутой, существовала Вторая (командир – И. Чмола), а также резервная сотня, сотни пулеметчиков и пушкарей – вместе около 500 человек.

Конечно, с такими незначительными и не очень боеспособными силами С. Петлюра не мог ничего сделать на Левобережье, которое ему было приказано оборонять от большевиков (единственное, что совершили Сечевые стрельцы, так это разоружили Наливайковский полк в Броварах (1200 человек), перешедший на сторону большевиков и угрожавший ударить по Центральной раде с тыла)[441], и с началом восстания 15 января 1918 г. был отозван в Киев.

В Киеве во время январского восстания верными Центральной раде оставались Гайдамацкий кош Слободской Украины, отряд вольных казаков, две сотни сечевых стрельцов, небольшие группы казаков из бывших Богдановского, Полуботковського, им. Богуна (Георгиевского) полков, отряд матросов Черноморского флота. Во время решающих событий с Западного фронта прибыл полк им. К. Гордиенко (300 человек).

П. Христюк приводит данные о том, что украинским войскам в январских событиях помогали сотня польских легионеров и небольшие грузинские отряды[442].

Наличие такого ограниченного воинского контингента делало весьма проблематичной дальнейшую судьбу и Центральной рады, и той государственности, которую она представляла. Председатель Генерального секретариата В. Винниченко посвятил выяснению сути этого феномена немало страниц в книге «Возрождение нации» и пришел к неутешительным для себя выводам: «Это была война влияний. Ни большевики, ни мы не имели регулярного, дисциплинированного войска, которым мог распорядиться управляющий центр, несмотря на то, что и как себе там думало и чувствовало то войско.

Наше влияние было меньшим. Оно было уже настолько малым, что мы с большим трудом могли собирать кое-какие небольшие более-менее дисциплинированные части и направлять их против большевиков. Большевики, правда, тоже не имели больших дисциплинированных частей, но их преимущество заключалось в том, что все наши широкие солдатские массы не оказывали им никакого сопротивления или даже переходили на их сторону, что почти все рабочие каждого города становились за них; что в селах сельская беднота явно была большевистская; что, словом, огромное большинство самого украинского населения было против нас.

Единственной активной милитарной нашей силой была интеллигентная молодежь и часть национально-сознательного рабочего класса, который горячо отстаивал украинскую государственность, понимая вслед за нами ту государственность так же, как и мы ее понимали…

Я к тому времени уже не верил в особую приверженность народа к Центральной Раде. Но я никогда не думал, что могла быть в нем такая ненависть. Особенно среди солдат. И особенно среди тех, которые не могли даже говорить по-русски, а только по-украински, которые, значит, были не латышами и не русскими, а своими, украинскими. С каким пренебрежением, злостью, с каким мстительным глумлением они говорили о Центральной Раде, генеральных секретарях, об их политике»[443].

Думается, что цитирование произведения Винниченко в данном случае вовсе не чрезмерно. Он как яркая, талантливая личность, к тому же, очевидно, обладал и талантом предвидения. И вроде бы специально для потомков, которые будут спекулировать на субъективном толковании событий тех непростых дней, отмечал: «Когда анализируешь теперь все события, которые тем бурным, болезненным вихрем проносились через историю украинского возрождения, то прежде всего задаешь себе вопрос: как же случилось, что те массы, которые так горячо, так преданно поддерживали и защищали украинскую власть, которые так горели национальным чувством и проявляли такую мощь национального самосознания, как же так случилось, что они вдруг отвернулись от нас, оставили и даже восстали против своей власти?

Мы тогда, когда приверженность масс к нам угасала и умирала, объясняли это большевизмом. Большевики, мол, сдеморализировали солдатские массы, сагитировали их, оболгали украинскую власть перед ними, разожгли своей демагогией их темные инстинкты, повлекли за собой бессовестными, безоглядными обещаниями всяческих невыполнимых благ, – вот массы и пошли за ними. А мы, мол, честно вели себя, мы не обещали невозможного, мы заботились об организации жизни, покоя, порядка, мы не хотели разрушать хозяйственных сил страны, мы призывали массы к дисциплине духа, к работе, а это деморализованным массам не нравилось, и они из-за того отвернулись от нас.

Так мы тогда разъяснили ситуацию. Так, видимо, будут разъяснять ее украинские историки. Но такое разъяснение будет либо неискренним, либо наивным, как и наше.

Так разъяснялось и будет разъясняться особенно еще и для того, чтобы оправдать наши массы, чтобы доказать, что они таки имели национальное сознание, что их только взбаламутили враги украинства, и потому они так ошиблись в то время.

Так же враги украинского возрождения будут ссылаться на этот момент и доказывать, что никакого национального сознания у масс не было, ибо они же сами восстали против украинской власти.

И то и другое объяснения – не верны. Вся причина в том, что украинская власть, руководящая, партийная украинская демократия разошлась со своими массами, что она была социально непоследовательной, нерешительной, невыразительной и не социалистичной»[444].

Много активных участников событий, известных, признанных ученых усматривают главную причину фактического провала украинского военного строительства в некомпетентности ключевых фигур тогдашнего украинского движения. Так, в частности, считают Д. Дорошенко и П. Христюк. «Нет сомнения, – пишет последний, – что если бы у власти стояли более энергичные, более живые и чувствительные и более способные к творческой революционно-государственной работе политические деятели, можно было бы сделать гораздо больше, чем было сделано в то время. Особенно бросалась в глаза безрезультативность работы таких важных в то время ведомств, как внутренние и войсковые дела. В результате больших воздействий украинской демократии, с целью украинизации войска, Генеральный Секретариат войсковых дел под руководством социал-демократов Петлюры и Порша сумел сделать только одно: превратить это великое дело в трагикомический фарс, с шумными парадами, разноцветными шпиками на казацких шапках и “собственными франтами” без собственного войска. Вместо серьезной, умной, упорной работы по организации украинской подлинно демократической крестьянско-рабочей армии, которая чувствовала бы свое отличие от старой армии и знала бы свое назначение, происходила скорее бутафорская украинизация армии. Поэтому, когда дело дошло до того, чтобы пустить в дело украинскую армию, то ее не было»[445].

Еще с большей категоричностью эта мысль отстаивается в публикациях П. Мирчука[446], который особенно укоряет В. Винниченко и М. Порша (последний во второй половине декабря заменил на посту генерального секретаря войсковых дел С. Петлюру) за то, что по инициативе украинских социал-демократов Центральная рада издала 3 января 1918 г. закон о демобилизации армии и создании вместо регулярных сил «народной милиции».

Вряд ли стоит так односторонне оценивать эти решения, поскольку главной их целью было не разложение, роспуск боеспособных частей (их уже не существовало, считавшиеся же таковыми чрезвычайно быстро деградировали), а попытка с помощью политического маневрирования завоевать симпатии украинских воинов, привлечь их на добровольной основе к вооруженной борьбе.

Есть в историографии и мнения, отрицающие приведенные подходы. Так, О. Брик считает безосновательными утверждения, согласно которым ограниченность сил армии УНР обуславливалась пацифистскими взглядами социалистов (В. Винниченко) или общей мягкостью и нерешительностью большинства членов правительства, опасавшихся проведения принудительной мобилизации. По его мнению, «огромное большинство украинского народа (а это национально бессознательное крестьянство) было против возобновления украинской государственности»[447].

Очевидно, отвергать ни одно из приведенных объяснений-рассуждений не стоит, поскольку в каждом из них есть доля истины, а в сумме они способны дать более или менее полный ответ на поднятый вопрос. Разве что можно отметить в дополнение следующее.

В течение ноября-декабря 1917 г. по многим причинам (ориентация на мирный путь развития революционных процессов, безосновательные расчеты на то, что Центральную раду можно переизбрать «законным» путем на съезде Советов, отсутствие крупных вооруженных сил, оборонительная тактика против вооруженных выступлений гайдамаков, попытки СНК уладить конфликт с Радой через мирные переговоры и т. п.) большевики, революционные силы практически не совершали активных вооруженных акций против украинизированных частей. И это, в конечном счете, объективно своим следствием имело то, что в лице красногвардейцев, революционных солдат рядовые участники военных формирований Центральной рады не видели заклятых врагов, которые осуществляли агрессию против Украины. Если справедливым является суждение социологов о том, что как политические силы, так и массы преимущественно консолидируются не по принципу «за», а по принципу «против», то его яркой исторической иллюстрацией могут быть рассматриваемые события. Как бы то ни было, сам собой напрашивается вывод, что Центральная рада, выбирая линию поведения в конце 1917 – начале 1918 г., несомненно, рассчитывала на широкую поддержку масс, на значительный военный потенциал, который мог быть в ее распоряжении. Однако этот потенциал чрезвычайно быстро растаял, и уже в январе 1918 г. Центральная рада оказалась неспособной к сколько-нибудь серьезному сопротивлению даже очень ограниченным силам советских войск.

В экстремальных условиях стремительной утраты позиций Центральная рада лихорадочно искала выход в изменении государственного статуса Украины. Выход усматривался в объявлении самостоятельности Украины. Тогда можно было бы, по крайней мере – на официально-документационном уровне, считать Украину «отрезанной» от России и квалифицировать борьбу за власть Советов как внешнее вмешательство во внутренние дела УНР[448]. Не меньшую роль играл и иной фактор: дипломаты Германии и Австро-Венгрии на переговорах в Брест-Литовске, куда прибыла делегация Центральной рады, недвусмысленно заявляли, что готовы иметь дело с УНР, если она откажется от статуса федеративной части России.

Синтетическим отражением позиции подавляющего большинства лидеров Украинской революции, очевидно, может быть формула, предложенная М. Грушевским: учтя оценку всех вышеизложенных факторов, следовало окончательно порвать с позициями Третьего Универсала, надо было «решительно отсечь всякие двусмысленности и неясности и, отложив федерирование до того времени, когда будет ясно, когда и с кем федерироваться, сейчас встать твердо на принцип полной самостоятельности Украинской республики»[449].

Заключительную фазу процесса изменения курса, по крайней мере, его идеологического осмысления Грушевский отобразил так: «Среди бесконечных фракционных и партийных совещаний, которые в тревожной атмосфере осажденного Киева, в смертельном страхе за будущее украинской государственности денно и нощно шли в помещении Центр. Рады всю первую половину января э. г., в конце-концов большинство Ц. Р. высказалось за политику решительную, против тактики уступок большевизму и соглашения с ним.

В день 9 января, предназначенный для украинского учредительного собрания, решено было универсалом Ц. Рады провозгласить Украинскую Республику государством самостоятельным и независимым, чтобы иметь полностью свободные руки в улаживании своих международных и внутренних дел, чтобы выбить почву для любых вмешательств во внутренние процессы в Украине как в одной, мол, из частей будущей российской федерации, и поставить борьбу с Советами народных комиссаров, большевицкими бандами на настоящую почву – войны Великороссии на уничтожение Украины и восстание против украинского государства, а не политической борьбы, за лозунгом которой прятались всякие нейтралисты.

Это имело действительно большое не только принципиальное, но и чисто практическое значение. В принципе украинские фракции и партии признавали дальнейшую федерацию наиболее полезной формой государственной жизни в будущем. Но в данный момент, когда всякие неблагосклонные или просто враждебные украинству элементы и силы, всякие защитники единства и неделимости Российского государства, перекрашиваясь в защитный цвет федерализма, придерживались федерализма только для того, чтобы тормозить дальнейшее свободное развитие украинского государственного и экономического строительства, прикрывались наследием Российской империи, ориентированным на единство ее – будь то единство российской революции, или единство российской мануфактуры, как метко характеризовал это один оратор с Ц. Рады, – было очевидно, что в интересах успешной защиты свободного строительства Украины она должна стать твердо на почву независимости и самостоятельности…

Фактически она уже и стала такой, когда на месте разбитого большевиками Российского государства не организовалось федеративного союза. Это было отмечено при завершении VIII сессии Ц.Р. и признано представителями Центральных государств и даже представителями совета нар. ком. на конференции в Бресте 30 декабря. Но требовалось и формальное провозглашение и правовое утверждение и оформление этого факта, это и было сделано четвертым универсалом, принципиально решенным 9 января»[450].

В документах, свидетельствах активных участников тогдашних событий отсутствует аргумент, связывающий провозглашение «независимости Украины от России только после разгона большевиками» Всероссийского учредительного собрания, на которое возлагались главные надежды Центральной рады [451].

Стоит заметить, что хотя документ был обозначен 9-м января 1918 г. – днем, когда планировалось открыть Украинское учредительное собрание, и днем «принципиального принятия этого важного акта»[452], споры и редакционная работа продолжались до 11 января, а проголосовали за Универсал и утвердили его в ночь на 12 января 1918 г.

Обращаясь к народу Украины, Центральная рада заявляла: «Твоей силой, волей, словом образовалась на земле украинской свободная Народная Республика. Исполнилась давняя мечта отцов твоих – борцов за вольности и права трудящихся.

Но в тяжелое время возродилась воля Украины. Четыре года яростной войны обессилили наш край и народ. Фабрики товаров не производят. Заводы останавливаются. Железные дороги развалены. Деньги в цене падают. Хлеба уменьшается. Надвигается голод. По краю расплодились толпы грабителей и злодеев, особенно когда с фронта двинулось войско, вызвав кровавую резню, мятеж и руину на нашей земле.

Ввиду этого не могли состояться выборы в Украинское Учредительное собрание в определенное нашим предыдущим Универсалом время, и это Собрание, назначенное на конкретный день, не могло собраться, чтобы принять из наших рук нашу временную высочайшую революционную власть над Украиной, установить порядок в Народной Республике нашей и организовать новое правительство»[453].

Далее в Универсале говорилось об объявлении петроградским правительством (СНК) войны Украине, «чтобы вернуть свободную Украинскую Республику под свою власть», и о направлении российских войск для грабежа хлеба и вывоза его в Россию. Украинская Центральная рада уверяла, что она предприняла все меры, чтобы не допустить братоубийственной войны двух соседних народов, но СНК не пошел навстречу. Кроме того, утверждалось в Универсале, правительство Народных Комиссаров начало оттягивать момент заключения мира и призвало к новой войне, называя ее «священной».

«Мы, Украинская Центральная Рада, избранная съездами крестьян, рабочих и солдат Украины, с этим согласиться никак не можем, никаких войн поддерживать не станем, потому что украинский народ хочет мира, и мир демократический должен наступить как можно быстрее».

Но для того чтобы ни русское «правительство, ни какое другое не становились Украине на пути достижения этого желанного мира, а для того, чтобы вести свой край к порядку, к творческой работе, к упрочению революции и свободы нашей, мы, Украинская Центральная Рада, оповещаем всех граждан Украины:

Отныне Украинская Народная Республика становится самостоятельным, ни от кого независимым, свободным, суверенным государством украинского народа.

Со всеми соседними государствами, как Россия, Польша, Австрия, Румыния, Турция и другие, мы хотим жить в согласии и дружбе, но ни одно из них не может вмешиваться в жизнь самостоятельной Украинской Республики.

Власть в ней будет принадлежать только народу Украины, именем которого, пока соберется Украинское Учредительное собрание, будем править мы, Украинская Центральная Рада, представительство рабочего народа, крестьян, рабочих и солдат и наш исполнительный орган, который отныне будет называться Рада Народных Министров»[454].

Переход лидеров Украинской революции на самостийницкую позицию дался нелегко, не без борьбы и сомнений. Даже М. Грушевский прибегает здесь к специальному разъяснению: «Среди самих украинцев нашлись группы, настолько увлеченные российской культурой и государственностью, свыкшиеся с единой Россией или с традиционным федеративным лозунгом, что не соглашались на самостоятельность даже как на форму, переходную к федерации. Еще более это нужно сказать о группах неукраинских: украинцев, которые оторвались от украинской стихии и считали себя “русскими”, великороссов захожих и даже евреев, которые также не умели сразу стать на почву реальных интересов еврейского люда Украины, а считали нужным заранее выявить свой протест разрыва с еврейскими организациями России» [455].

Провозглашение самостоятельности, считает Д. Дорошенко, «так же, как и провозглашение Украинской Народной Республики III Универсалом… явилось не результатом какого-то предшествующего движения, как достижение уже ранее выдвинутого требования, а просто как неизбежная политическая комбинация, как вынужденный обстоятельствами акт». И этот акт еще меньше, чем предыдущий, имел характер «всенародного торжества»[456]. Этот тезис полностью согласуется с многочисленными публикациями «Народной воли» – рупора украинских эсеров (руководящей в то время партии Центральной рады), которые раз за разом показывали насколько такой шаг казался вынужденным, а также нежелательным в то время [457].

Такой же была позиция и украинских социал-демократов. Нельзя противопоставить указанным позициям и решение отстаивать независимость УНР, принятое в середине января 1918 г. УПСФ: «Хотя партия соц. – федералистов и дальше стоит на принципе федерализма, но этот принцип она считает уже дальнейшим этапом, а в нынешних обстоятельствах считает нужным образование независимого украинского государства. Через самостоятельность – к федерации, – таков теперь лозунг партии»[458]. Такого же мнения придерживались и другие украинские партии.

В любом случае можно согласиться с Д. Дорошенко, когда он следующим образом оценивает обобщающую позицию инициаторов Четвертого Универсала: «Трудно, кажется, найти в новой истории пример, чтобы руководители какого-либо народа таким образом оценивали акт провозглашения государственной самостоятельности своей страны»[459].

После второго в истории украинского правительства кризиса (12 января 1918 г. В. Винниченко и его кабинет подали в отставку) 18 января общим собранием Центральной рады был утвержден состав Рады народных министров во главе с В. Голубовичем. За исключением двух министров-социал-демократов Д. Антоновича и М. Ткаченко все места в исполнительном органе власти заполнили члены УПСР и сочувствующие им: А. Немоловский (воинские дела), П. Христюк (внутренние дела), С. Перепелица (финансы), Е. Сакович (пути сообщения), Н. Ковалевский (продовольственные дела), Н. Григорьев (образование), А. Терниченко (земледелие). Многие министерские должности остались вакантными.

Сущность выбора, осуществлявшегося в январе 1918 г., лапидарно и абсолютно четко сформулировал Н. Шаповал: «Не только Республика наша должна быть самостоятельной но самостоятельной должна быть и наша социальная революция»[460].

Ни Четвертый Универсал, ни принятие социалистических законов не повлияло на большевиков, на их стремление завершить начатое дело, уничтожить Центральную раду. Наступление советских войск продолжалось. Остановить его было невозможно – необходимых сил не было, нечем было сопротивляться.

Отчаянную попытку не столько спасти Украинскую революцию, Украинскую Народную Республику, сколько, пожалуй, отстоять их честь смогла лишь небольшая группа патриотически настроенной молодежи.

С началом наступления на Киев красных, в условиях общей растерянности, даже сплошной паники, способными на самоотверженные действия оказались прежде всего студенты и гимназисты. Уже 5 января 1918 г., то есть в день сдачи Полтавы, на собрании студентов младших курсов Киевского университета Св. Владимира и вновь основанного Украинского народного университета, созванном по инициативе галицких студентов, было принято решение приступить к созданию студенческого куреня сечевых стрельцов для участия в борьбе против советских войск. В формирование «под угрозой бойкота и исключения из украинской студенческой семьи должны вступить все студенты-украинцы» [461]. Кроме студентов в состав куреня были привлечены ученики двух старших классов 2-й украинской им. Кирилло-Мефодиевского братства гимназии. В общем записалось около 200 человек (одна сотня затем участвовала в боях в Киеве, то есть не оставила город). Военные власти в качестве командира назначили старшину (сотника) Омельченко, который в то время был зачислен студентом Украинского народного университета, и выделили для добровольцев помещения Константиновского юнкерского училища.

Высшее государственное руководство, бесспорно, было хорошо осведомлено о патриотическом порыве молодежи и морально, да и идейно, поддержало его. Так 11 января 1918 г. «Новая Рада» – газета украинских социалистов-федералистов, влиятельной фракции в Центральной раде, – опубликовала обращение «К украинскому студенчеству»: «Пришло грозное время для нашей Родины. Как черное воронье, облепила нашу Украину российско-“большевистская” (ничего общего не имеющая с идейным большевизмом) грабительская, захватническая орда, и Украина, отрезанная отовсюду, может в итоге оказаться в очень затруднительном положении. В это время Украинская фракция центра Университета св. Владимира призывает студентов-украинцев всех высших школ немедленно прийти на помощь своему краю и народу, единодушно встав под знамя борцов за свободу Украины против захватчиков, которые хотят ликвидировать все, что добыто нами длительным, тяжелым героическим трудом. Нужно любой ценой остановить этот поход, который может привести Украину к страшной руине и долговременному упадку. Пусть каждый студент-украинец помнит, что в это время преступно быть безразличным. Надо бросить на это время науку и будничную работу и одной дружной лавиной, как было в начале революции, встать на защиту прав украинского народа. Будем же, товарищи, искренними и чуткими! Оставим временно кормило науки и отважно пойдем к кормилу победы! Кому, как не нам, нести светоч сознания и отваги нашим братьям-воинам! Смело же, дорогие товарищи, долбим нашу скалу и идем отдать, может, последнюю услугу тому великому строительству, которое мы же сами вели – Украинской державе!

Записывайтесь в “Курень Сечевых Стрельцов”, который формируется из студентов Университета Св. Владимира и Украинского Народного Университета, откуда, вероятно, мы будем распределены среди некоторых украинских воинских частей, для подъема культурно-национальной сознательности и отваги. Запись принимается в Педагогическом музее ежедневно (днем)»[462].

В этом же, номере «Новой Рады» содержался такой призыв: «Все товарищи, записавшиеся в курень, должны немедленно явиться в казарму куреня (Печерск, Московская ул., Константиновская войск. школа)».

Подобные материалы печатались и другими органами прессы. Настроения студенчества подогревались также тогдашними важнейшими государственными документами. Так в Четвертом Универсале Центральной рады говорилось: «Что же касается так называемых “большевиков” и других обидчиков, уничтожающих и разрушающих наш край, предписываем правительству Украинской Народной Республики твердо и решительно взяться за борьбу с ними, а всех граждан нашей Республики призываем, не жалея жизни, защищать благосостояние и свободу нашего народа. Наше Народное Украинское Государство должно быть вычищено от присланных из Петрограда наемных насильников, которые топчут права Украинской Республики»[463].

Следовательно, можно аргументировано говорить о прямой причастности высшего государственного руководства к поведению студенческой молодежи как с идейной, так и с организационно-технической стороны.

В течение 5–6 дней (8-13 января) молодые добровольцы пытались получить амуницию, вооружение и овладеть элементарными навыками обращения с ним. В казармах Константиновского училища, занятых, естественно, с разрешения военного начальства, качественной подготовки за крайне короткие сроки осуществить не удалось [464]. Утром 13 января в учебное заведение вернулась часть юнкеров (около 300 человек), которые рассказали о том, что в малом количестве (около 600 человек), плохо вооруженные, они под командой сотника А. Гончаренко оставались одни на целом Левобережном фронте под Бахмачем и требуют немедленной поддержки[465]. Кто и как решал вопрос об отправке на передовую студенческой сотни, которую поначалу планировалось использовать для защиты Центральной рады в Киеве, по документам и воспоминаниям доподлинно выяснить нельзя. Указывается лишь, что приказ был получен «от командного состава 1-й военной школы»[466]. Однако понятно, что студенты самостоятельно решить многие вопросы, в том числе и о специальном поезде (хотя это и заняло полтора дня), не могли.

15 января утром 116 студентов (первая сотня) были уже на станции Круты (утверждение о подвиге под Крутами «нескольких сотен киевских студентов и гимназистов»[467] не находит документального подтверждения) и большинство из них отправились на рытье окопов вдоль железнодорожного пути между Крутами и Плисками. С обеих сторон боевые позиции занял отряд юнкеров в 200 человек[468].

В результате длительных, тщательных поисковых работ, с учетом всех возможных источников удалось поименно установить 48 участников боя под Крутами, которые были юнкерами Первой киевской юношеской школы им. Б. Хмельницкого, рядовыми и офицерами Гайдамацкого коша. 46 юношей числились во Вспомогательном студенческом курене сечевых стрельцов, сформированном из студентов Киевского университета Св. Владимира и Народного университета; 26 являлись учениками 2-й Киевской украинской гимназии им. Кирилло-Мефодиевского братства и других киевских гимназий, средних учебных заведений; с ними были также 3 медицинских работника (врач и две медсестры)[469].

Утром 16 января отряд балтийских матросов под командованием Ремнева (по некоторым данным, до 2 тыс.) на марше неожиданно натолкнулся на встречный плотный огонь юнкеров и студентов. Возникло смятение. А тут еще подоспел броненосец сотника Лощенко с пушкой и начал вести прицельный огонь по тылам тех, кто наступал. В некоторых источниках упоминается еще о двух батареях и двух бронепоездах. Так или иначе, ворваться в Круты «сходу» красным не удалось [470].

Дальнейшее течение дня воссоздать в деталях непросто – настолько противоречивые сведения сообщают даже сами его участники[471].

В прессе по «свежим следам событий» развитие трагедии нашло такое отображение: У каждого юного защитника Крут «было всего по три обоймы патронов…А надо уже воевать, ибо неожиданно подошел враг и начал обстреливать их пулеметным и пушечным огнем. Через короткое время возникла новая неожиданность: с боковой линии из Чернигова подошли несколько российских эшелонов и начали обстрел с тыла. Дальше было такое: штаб никаких приказов не шлет, патронов и оружия бойцам не присылает. Все патроны израсходованы. Единственная пушка, которой располагали юнкера, замолчала, выпустив последнюю шрапнель. Пришлось посылать кого-то на станцию искать командира и штаб (судя по всему, в редакции «Новой Рады», руководстве УПСФ, знали настоящие имена командира – «капитан Т.» и состав штаба – «два брата Б.», однако по каким-то соображениям не стали широко обнародовать данные, которые со временем остались невыясненными. – В. С.). Их на станции уже не было. Они отправились за своим поездом, не сообщив своему войску, не послав ему никакого приказа, а бросились отъезжать так, что забыли отцепить от своего поезда вагоны с оснащением к пушкам и патронами, и увезли их. Наших солдат россияне окружили и перебили»[472].

Итак, какими бы героическими ни были действия защитников малоизвестной до того железнодорожной станции, они изначально не имели никакого шанса на успех, тем более – на перелом общей ситуации на фронте. Поэтому под конец дня Круты были уже в руках большевиков[473], а путь на Киев, где началось восстание рабочих против Центральной рады, был открыт.

Позже много писалось, с одной стороны, о кровопролитности боя, неоднократных атаках моряков, отличавшихся неслыханной жестокостью, и то, что их мужественно сдерживали «полудети» (Д. Дорошенко), которые, якобы, еще и бросались в контратаки. А с другой – об отсутствии у студентов патронов да и элементарного умения стрелять (многие из них получили в руки винтовки непосредственно накануне боя), о том, что юношам было крайне неудобно в неуклюжих битых валенках, в которые их второпях обули, хотя склады Первой украинской военной школы (бывшего Константиновского юнкерского училища) «ломились» от новеньких сапог и т. п. Все же студентам каким-то чудом удалось отойти с позиции в открытое поле (1 км от станции) и ожидавшим эшелоном отъехать в сторону Киева. Организованному осуществлению последней операции помогло то, что юноши заблаговременно разобрали железнодорожные пути и «оторвались» от преследователей [474].

Возможно, закреплению в публикациях очевидных преувеличений в какой-то мере способствовало и то, что амбициозный М. Муравьев стремился показать своему начальству собственные особые заслуги в борьбе за новую власть и в донесениях Главнокомандующему войсками по борьбе с контрреволюцией на Юге России В. Антонову-Овсиенко явно «приукрашивал» жестокость единственного боя, который пришлось дать советским войскам на пути в Киев, умышленно завышал силу сопротивления врага, использовал в донесениях даже нелепицы. «После двухдневного боя, – сообщал он, – первая революционная армия Егорова при поддержке второй армии Берзина возле ст. Круты разбила контрреволюционные войска Рады, руководимые самим Петлюрой. Петроградская красная гвардия, Выборгская и Московская гвардии вынесли почти одни весь бой на своих плечах. Петлюра во время боя пустил поезда с безоружными солдатами с фронта навстречу революционным войскам, которые наступали, и открыл по несчастным артиллерийский огонь. Войска Рады состояли из батальонов офицеров, юнкеров и студентов, которые кроме зверств, совершенных в отношении солдат, возвращавшихся с фронта, избивали сестер милосердия, попавших в их руки. Иду на Киев. Крестьяне восторженно встречают революционные войска»[475].

Из очевидных неточностей документа следует обратить внимание не столько на то, что под Крутами не было С. Петлюры и упомянутых в донесении действий он, естественно, не мог совершить, сколько на утверждение, что в войсках Центральной рады были «батальоны офицеров». Наверное, за офицеров в данном случае были приняты юнкера (впрочем, о них упоминается и отдельно), хотя в последующем офицерам такие представления о вражеском лагере «укротителя Киева» будут стоить очень дорого.

Впрочем, стремиться к опровержению любых обоюдных неточностей, рафинированию деталей не так уж важно. Общих представлений о расстановке сил в районе боя, как и о стратегическом положении УНР, достаточно, чтобы понять абсолютную детерминированность конечного исхода. Просто лишнее «копание» в фактах похоже на желание усомниться в высоком героизме и патриотическом самопожертвовании юных борцов за идею, преданных защитников национального дела.

С. Петлюра, находившийся в тот день утром на ст. Бобрик, получив сообщение и подробный доклад о бое под Крутами, решил, что бо́льшая опасность УНР исходит от восставших арсенальцев и, не долго раздумывая, направил свой отряд в Киев, приказав студентам возвращаться в Дарницу[476].

И по сей день существуют значительные расхождения в определении не только масштабности боя под Крутами, его продолжительности, степени жестокости, но и, главное – количества жертв.

Так, Д. Дорошенко приводит в поименном перечне лишь 11 фамилий погибших студентов, хотя пишет, что в первый день (т. е. 16 января) была уничтожена часть куреня, а на другой день были расстреляны 27 пленных, над которыми дико издевались. Они входили в разведывательную чету, которая отошла в Круты в тот момент, когда станцией уже овладели красные. Восьмерых раненых отправили в Харьков, где ими никто не заинтересовался, и они исчезли из госпиталей, куда их устроили на лечение. В Киев на перезахоронение вроде было привезено «несколько десятков изувеченных трупов»[477].

В последнем предметном исследовании называются 25 имен студентов и гимназистов, погибших в бою под Крутами и перезахороненных в Киеве на кладбище «Аскольдова могила»[478].

Эти данные требуют определенного уточнения. В день перезахоронения в одном из наиболее осведомленных в то время периодических изданий – «Киевской мысли» было помещено сообщение:

«Похороны студентов-казаков

Сегодня, 19 марта, состоятся похороны 28 казаков-студентов сечевого куреня, погибших при с. Круты. Из убитых опознаны студенты университета св. Владимира:

Владимир Шульгин,

Божко-Божинский,

Попович Александр,

Андриев,

Дмитренко;

студенты украинского народного университета:

Исидор Курик,

Александр Шерстюк,

Емельченко (сотник куреня),

Вороженко-Колончук,

Головощук,

Чижов,

Кирик;

гимназисты укр[аинской] гимн[азии]:

Андрей Соколовский,

М. Ганькевич,

Евгений Тернавский,

Пипский и Гнаткевич.

Президиум центрального представительного органа студентов университета постановил призвать студентов принять участие в похоронах.

Тела погибших прибудут на пассажирский вокзал, откуда в 2 ч. д. похоронная процессия направится мимо Владимирского собора на Аскольдову могилу»[479].

В списке названо 17 имен.

В тот же день в газете «Нова Рада» также было опубликовано аналогичное объявление, и также с перечислением 17 имен[480]. Правда, одну фамилию сопровождает знак вопроса. Это Гнаткевич. Есть и разночтения «Курик» – «Пурік», «Вороженко-Колончук» – «Борозенко-Конончук», «Головощук» – «Головащук», «Кирик» – «Сірик». Несовпадения в написании имен, скорее всего, являются следствием технических ошибок, репортерской поспешности.

Результаты 40-летнего документального исследования вопроса вошли в книгу С. Збаражского «Крути. В 40-ліття великого чину 29 січня 1918-29 січня 1958», вышедшую в 1958 г. в Мюнхене и Нью-Йорке в издательстве «Путь молодежи». Книга открывается таким мартирологом:

«Погибли под Крутами:

Сотник Омельченко – командир Студенческого Куреня, студент Украинского Народного Университета в Киеве.

Владимир Яковлевич Шульгин, Лука Григорьевич Дмитренко, Николай Лизогуб, Александр Попович, Андреев, Божко-Божинский – студенты Университета Св. Владимира в Киеве.

Изидор Курик, Александр Шерстюк, Головощук, Чижов, Кирик – студенты Украинского Народного Университета в Киеве.

Андрей Соколовский – ученик 6-го класса 2-й Украинской Киевской Гимназии.

Николай Корпан из Тяпча, под Болеховом, Западная Украина, М. Ганкевич, Евгений Тарнавский, Гнаткевич, Пипский – ученик 7-го класса, родом из Западной Украины, расстрелянный с 35-ю другими на станции Круты, перед расстрелом первый начал петь «Ще не вмерла Украина», все остальные поддержали пение»[481].

Кроме исправлений грамматических ошибок, в списке содержится еще одно имя – Николай Корпан, а общее число достигает 18.

Думается, что это и есть исчерпывающий список студентов, гимназистов, учеников, погибших в бою под Крутами 16 января 1918 г.

Есть возможность внести и некоторые коррективы в несколько искаженные представления о количестве погибших и перезахороненных 19 марта жертв. В частности, известный украинский поэт П. Тычина откликнулся на событие стихотворением «Памяти тридцати». Оставляя в стороне разговор о естественной склонности творческой личности к гиперболизации, гораздо конструктивнее обратиться к имеющимся источникам.

Еще до решения Центральной радой вопроса о перезахоронении погибших под Крутами в Киеве состоялась панихида над 7 убитыми казаками – офицером и рядовыми 1-го отряда гайдамаков, «убитыми в боях с большевиками». Об этом, в частности, сообщалось в газете «Боротьба» [482].

Можно предположить, что в данном случае речь идет о погибших в Киеве сторонниках Центральной рады во время январских событий и включенных в список тех, кто сложил головы под Крутами. Это Борозсько-Конончук, Гончаренко Федор, Наумович Владимир, Пурик-Пуриченко Сидор, Сирик Василий, Кольченко Павел Иванович, Мисан, Сорокевич Иван[483]. То есть зафиксировано восемь фамилий. Очевидно, что опять проявляется элемент неточности, порождающий определенную путаницу. Однако стоит обратить внимание на количественный фактор. Итоговое число равняется 25–26. И этому также находится объяснение в источниках.

Упомянутая выше газета «Боротьба» 20 марта поместила на своих страницах корреспонденцию «Два похорона». В ней речь идет о перезахоронениях 6 и 19 марта, говорится о 26 гробах, опущенных в могилы на Аскольдовой горе [484].

Кроме упомянутого, за все 100 минувших лет других данных, новых фамилий не обнаружено. И, наверное, ждать тут серьезных изменений не стоит.

Хотя бою под Крутами в последние годы посвящается все большее количество публикаций, среди них – солидных по объему изданий, они практически ничего общего не имеют с научно-историческим эффектом. Особенно активно стимулируемые высшими государственными органами власти в 2005–2009, 2014–2017 гг. (президентские Указы, правительственные мероприятия с участием первых лиц страны) выпуски безмерно идеологизированной и политизированной литературы носят преимущественно эмоционально-пропагандистский характер, откровенно направлены на упрочение сложившегося «культа героев Крут». Вряд ли в таком случае они заслуживают серьезного анализа, научных оценок.

Случилось так, что в день боя под Крутами эпицентр политического напряжения, передний край смертельного столкновения сил, которые враждовали в Украине, стремительно переместился под стены столицы, да и в сам Киев.

Январские события в древнем городе множество раз воспроизводились и оценивались историками. Исследования и публикации изобилуют массой самых разных, часто крайне противоречивых версий, толкований, позиций. Найти равнодействующую, которая удовлетворила бы или примирила всех участников перманентных дискуссий, невозможно. А одна из самых существенных причин заключается в том, что все спорящие стороны, хотя каждая и на свой лад, допускают одну и ту же ошибку – приносят фактологическую достоверность в жертву идеологическим схемам.

Поэтому, например, в советской историографии всячески возвышался героизм, стойкость повстанцев Арсенала, мужество, доблесть красноармейцев, а в трудах историков-антиподов эти же качества приобретали прямо противоположные характеристики и оценки, а сами действия советских сил, большевиков квалифицировались как крайне постыдные, антинациональные и т. д. Точно так же, однако с изменением позиции на 180°, осуществлялись подходы тех же лагерей к выводам и обобщениям относительно поведения защитников Центральной рады, национальной государственности.

Существенным шагом в приближении к идентичной передаче сути событий стал второй том хроникального труда о социалистической революции в Украине[485], отразивший комплекс сохранившихся документов, хотя категорического отказа от доминирующих стереотипов тогда не произошло. Такая ситуация наблюдается и в соответствующих сюжетах обобщающей, по сути итоговой работы о достижениях большевистской стратегии и тактики [486].

Что касается литературы антисоветского толка, да и практически всех современных публикаций, в них собственно военному аспекту борьбы за столицу Украины уделяется немного внимания[487]. Иногда вообще все сводится к нескольким традиционным общим замечаниям, заимствованным большей частью из арсенала идеологической полемики 1918 г.[488] Несколько большие по объему сюжеты содержатся разве что в новейших трудах о С. Петлюре. Их авторы подробно воссоздают события 19–22 января 1918 г., то есть в те дни, когда С. Петлюра во главе Гайдамацкого коша Слободской Украины, вернувшись в Киев, руководил подавлением восстания против Центральной рады[489]. Да и акценты смещены в сторону подъема имиджа одного из военных руководителей УНР.

Попутно можно заметить, что все же не соответствуют действительности данные, согласно которым Петлюра со своим кошем прибыл в Киев только 22 января 1918 г.[490] Возникает вопрос и о дате их возвращения – 19 января. Ведь известно, что гайдамаки отъехали из Бобрика в направлении Киева (расстояние по железной дороге около 70 км) еще 16 января, мотивируя свой отказ в помощи тем, кто в это время вел бой под Крутами, потребностью побыстрее добраться до столицы для подавления восстания. Правда, в Броварах дорогу им преградил украинизированный Наливайковский полк, перешедший на сторону большевиков (1200 сабель). Гайдамаки его разоружили[491], однако нет свидетельств того, что это заняло целых три дня.

Адекватного воспроизведения январских событий в историографии так и не последовало. В случае необходимости исследователи вынуждены обращаться в поисках хоть сколько-нибудь полной и объективной информации к ранним публикациям[492] и мемуарам[493], а также к тогдашней прессе.

Большевики Киева готовились к восстанию заранее. Они планировали поднять массы на решительные действия в момент приближения к столице советских войск, то есть применить тактику комбинированного удара, что в последние недели доказало свою эффективность.

Однако и Центральная рада интуитивно «считывала» ближайшую перспективу поведения противника и, естественно, стремилась расстроить планы превентивными действиями. Она шаг за шагом пыталась взять под контроль или блокировать те пункты (предприятия, учреждения), где большевики пользовались значительной поддержкой рабочих и служащих, и в силу чего эти объекты скрывали в себе потенциальную опасность для власти.

Так, 15 января 1918 г. стало известно о распоряжении Центральной рады, точнее подконтрольного ей коменданта города М. Ковенко, вывезти со складов завода «Арсенал» все запасы угля (тогда как раз наступила пора двадцатиградусных морозов), чтобы прекратить работу и распустить рабочих. Заводской комитет немедленно собрал на территории предприятия митинг, на котором было решено противодействовать намерениям властей вплоть до вооруженного сопротивления. Тогда же было созвано экстренное совещание большевиков и членов заводского комитета «Арсенала». На него прибыли уполномоченный Народного секретариата по организации восстания в Киеве А. Горвиц, члены общегородского комитета РСДРП(б) И. Крейсберг и И. Фиалек, а также делегаты двух воинских частей, которые были расположены рядом с заводом. Совещание приняло решение о начале вооруженного выступления. Для руководства восстанием был избран ревком в составе А. Горвица, И. Фиалека, М. Костюка.

В тот же день по городу за подписью Киевского комитета РСДРП(б) – Социал-демократии Украины – распространялась листовка «Ко всем рабочим и солдатам г. Киева» с призывом к свержению Центральной рады и установлению власти Советов: «…товарищи! Все на защиту революции! На защиту своих советов! Долой контрреволюционеров, которые сгруппировались в Центральной Раде и Генеральном секретариате!

Вся власть советам!»[494]

Решение арсенальцев начать восстание и выработка в связи с этим необходимых мер обсуждались на экстренном заседании общегородского комитета большевиков с участием представителей районных партийных организаций. Договорились поддержать вынужденную инициативу рабочих, несмотря на то что советские войска были еще далеко от Киева. Был создан общегородской Военно-революционный комитет (оперативный штаб для руководства восстанием в составе А. Горвица, И. Крейсберга, Д. Иткинд, И. Смирнова, М. Зарницына и др.[495]). Через некоторое время членами ВРК стали также А. Иванов и Я. Гамарник.

Во многих воинских частях местного гарнизона прокатилась волна митингов с требованиями немедленной передачи власти Советам, ареста контрреволюционеров, отчета властей об обстоятельствах ареста и убийства очень популярного в солдатской среде председателя Киевского ВРК Л. Пятакова[496]. К вечеру напряжение в городе достигло высшей степени. В ночь на 16 января рабочие, распропагандировав солдат охраны, заняли территорию «Арсенала». К ним присоединились 450 солдат украинского полка им. П. Сагайдачного, а за ними и часть солдат украинского полка им. П. Полуботка, рабочие военно-обмундировочных мастерских, Демеевского снарядного завода, водопровода и других предприятий города. За стенами «Арсенала» оказалось более 1 тыс. человек, которые избрали комендантом большевика С. Мищенко, возглавлявшего воинов украинского полка им. П. Сагайдачного[497]. Попутно отметим, что аргументы С. Литвина со ссылками на А. Подгайного о том, что поднять арсенальцев на восстание «оказалось легко потому, что здесь работало около 4 тыс. рабочих из Москвы и Петрограда, для которых украинская власть… психологически оказалась не только чужой, но и враждебной своими “сепаратистскими тенденциями”»[498], в свете вышеприведенных самоочевидных фактов следует оставить просто без комментариев.

Командование войск Центральной рады попыталось сразу же обуздать повстанцев. В район «Арсенала», рядом с которым располагались 3-й авиапарк и первый запасной понтонный батальон, сразу присоединившиеся к восстанию и вместе образовавшие своеобразное «ударное ядро» под прикрытием бронепоезда (по некоторым источникам – трех бронепоездов), были брошены сотни конного полка «Вольной Украины» и отряды вольных казаков. На их пути выросли баррикады и начались первые бои. Часть авиапарковцев и понтонеров перебрались на территорию «Арсенала», переправив повстанцам значительное количество оружия и боеприпасов. Параллельно в Мариинском дворце была созвана смешанная комиссия из представителей восставших и военных властей Центральной Рады. Однако стороны, выдвинув взаимные ультимативные требования о прекращении действий, быстро зашли в тупик[499].

Вечером объединенное заседание Совета рабочих депутатов, представителей профсоюзов и фабзавкомов 256 голосами при 11 против и 22 воздержавшихся приняло предложенную большевиками резолюцию об объявлении в Киеве всеобщей политической стачки и создании забастовочного комитета[500]. Боевые действия, которые несколько угасли ночью, утром 17 января вспыхнули с новой силой. В поддержку арсенальцев поднялись рабочие и красногвардейцы Демеевки, Шулявки, Подола, Куреневки, железнодорожники Соломенки. Прекратилось трамвайное движение. Об участии во всеобщей политической стачке заявили 35 профсоюзов[501]. Проявлялись и другие тенденции. Так, собрание представителей частей гарнизона приняло резолюцию о прекращении вооруженной борьбы и разрешении противоречий мирным путем. Однако к подобным призывам уже мало кто прислушивался. На Печерске не стихала артиллерийская канонада, поддерживаемая спорадической уличной стрельбой практически в каждом районе столицы. Утром 18 января под контроль восставших перешли значительная часть Подола, Лукьяновки, Шулявки, Демеевки, Старокиевского района. Был захвачен центральный телеграф. Двигаясь по Владимирской улице, рабочие и солдаты приблизились к Педагогическому музею, где заседала Центральная рада. Однако повстанцы были не лучшим образом подготовлены к затяжным боям, недостаточно дисциплинированы, не имели надлежащей организации и руководства, согласованного плана действий. И хотя общее число вооруженных красноармейцев и революционных солдат достигало, по разным данным, 6–8 тыс.[502], считать их эффективной военной силой, даже при условии преданности социалистической идее, вряд ли возможно. После первых поражений и неудач восставшие предприняли экстренные меры, организовались и сторонники Центральной рады. К тому моменту в их рядах насчитывалось около трех тысяч человек: Галицкий курень сечевых стрельцов, «Вольное казачество» М. Ковенко, Черноморский курень, автоброневой дивизион, подразделения полков им. Б. Хмельницкого, П. Полуботка и И. Богуна. На их вооружении имелось 10 орудий и около сотни пулеметов[503].

Подавляющее же количество украинских частей в решающий момент срочно объявляли «нейтралитет», а некоторые из них, сочувствуя восставшим, передавали им оружие. Временами правительственные войска обстреливались неизвестными с крыш и балконов домов. Скоординировав действия двух командных центров – штаба атамана М. Ковенко и штаба сотника М. Шинкаря, воины украинских частей остановили атаки в направлении Педагогического музея и начали «разжимать» кольцо, которое почти замкнулось вокруг помещения Центральной рады, правительственных учреждений в центральных кварталах города. Обе стороны несли немалые потери: со стороны восставших – 150 убитых и более 300 раненых, а с противоположной стороны, соответственно, 70 и 150[504]. 19 января, несколько уступив позиции в самом центре Киева, повстанцы продолжали укрепляться практически во всех районах, овладевая окрестностями. Именно в это время в Киев из Дарницы через Слободу по Николаевскому мосту прибыл Гайдамацкий кош Слободской Украины, усиленный сотней сечевых стрельцов Галицкого куреня. Вместе с Гордиенковским полком во главе с В. Петривом, который накануне добрался в столицу с Западного фронта, гайдамаки начали вытеснять восставших из Печерска. Окружив «Арсенал», они направили к защитникам завода делегацию, сформированную украинским революционным комитетом воинских частей. Делегация предложила восставшим прекратить борьбу и сложить оружие. Однако арсенальцы ответили, что они не смирятся, пока Центральная рада не будет распущена, власть в Киеве не перейдет Советам рабочих и солдатских депутатов, а властью во всей Украине не будет признано ВУЦИК[505]. Несколько массированных атак 19 и 20 января защитникам «Арсенала» удалось отбить, однако их силы неуклонно таяли. К тому же к ним не смогли пробиться железнодорожники, другие отряды, которые стремились оказать помощь окруженным. Преимущество вполне определенно оказалось на стороне украинских воинов, атаками которых руководил лично С. Петлюра[506]. На рассвете 21 января гайдамакам в итоге удалось взять штурмом «Арсенал», часть защитников которого смогла оставить завод, уйдя через подземные коммуникации. «В штурме “Арсенала” полегло около 70 украинских казаков, а более 300 большевиков перекололи»[507], – считали сторонники Ценральной рады.

Близкими к приведенным были и данные, которыми оперировали репортеры на страницах тогдашней прессы. Так, «Известия Объединенного комитета Всеукраинских советов крестьянских, рабочих и военных депутатов» сообщали: «Арсенал взят в 2 часа ночи. Полегло около 300 человек арсенальцев, столько же взято в плен. Наши потери невелики… На Подоле был большой бой. Большевики понесли огромные потери»[508].

Захват «Арсенала», безусловно, стал переломным моментом всего восстания. Однако красногвардейцы в других районах, особенно на Подоле, Шулявке, Демеевке и Соломенке, продолжали борьбу. Тем не менее инициатива прочно перешла к гайдамакам, «вольным казакам», которые занимали все новые пункты и кварталы.

Днем ВРК, не обладая информацией о местонахождении советских сил, наступавших на Киев, решил прекратить борьбу. Несколько позже появилась листовка с подписью забастовочного комитета с сообщением о прекращении общей забастовки.

Однако бои в некоторых местах еще долго не стихали – возможно, упомянутые решения не дошли до повстанцев. Красная гвардия Шулявки и железнодорожники в районе пассажирского вокзала, товарной станции и Главных железнодорожных мастерских продолжали упорные бои. Хотя символом январского (1918) восстания принято считать «Арсенал», справедливости ради стоит отметить, что не менее масштабным и эффективным было участие в боевых действиях авиапарковцев, подольских и шулявских красногвардейцев и, особенно, железнодорожников. В частности последние проявили незаурядную стойкость, начали покидать занятые позиции и отходить к Посту Волынскому под натиском гайдамаков только вечером 22 января[509].

Думается и масштабы, и продолжительность январского восстания в Киеве, и силы, привлеченные к его подавлению Центральной радой, и ожесточенность сражений, и потери с обеих сторон следует отнести к одной из страниц Гражданской войны в Украине. Таким событиям просто трудно найти другую оценку.

22 января советские войска с востока и севера приблизились к Киеву. Еще утром 1-я революционная армия под командованием Ю. Коцюбинского, П. Егорова, В. Примакова, Д. Жлобы, бронепоезд под командованием А. Полупанова с боем заняли Дарницу и через Слободку двинулись дальше. Захватив мосты через Днепр, войска овладели набережной. Одновременно отряд Червонных казаков (200 сабель) во главе с Примаковым возле Вышгорода преодолели по тонкому льду Днепр и через Пуща-Водицу вышли на соединение с красногвардейцами Подола и Куреневки[510].

Наступление поддерживалось из-за Днепра артиллерийским огнем, которым подавлялись военные силы, верные Центральной раде. Впрочем, канонада, не утихавшая несколько дней, имела и психологическое значение. Мишенями, по приказу М. Муравьева[511], были избраны наиболее высокие сооружения столицы, и их разрушение прицельным огнем поражало окружающих, сеяло общую панику[512].

Свою роль здесь играло и то, что не имея разведки, штаб М. Муравьева, находившимся в Дарнице, не знал настоящей ситуации в Киеве, давал значительно завышенные оценки военным силам Центральной рады, полагал, в частности, что на ее стороне более 30 тыс. офицеров старой армии (о том, что такое количество офицеров сосредоточилось в городе, не раз писали газеты). Поэтому командование советских войск, в общем стремясь побыстрее овладеть столицей УНР (к этому побуждало и политическое руководство Советской Украины, и В. Антонов-Овсеенко, и, особенно, официальная Москва, чтобы использовать желаемый факт утраты Центральной радой Киева для давления на австро-германскую сторону на переговорах в Бресте), одновременно опасалось натолкнуться на достаточно массированную оборону, понести большие потери, если не поражение[513].

Однако, даже притом, что силы Центральной рады заметно таяли, верные ей воины, офицерский корпус понимали всю важность удержания столицы в руках национальных властей и вели отчаянную борьбу за каждую улицу, за каждый дом, как за последний рубеж. В экстремальных условиях они проявляли все боевые качества, на которые были способны. Советские войска, которым помогали местные красногвардейцы, вели ожесточенные уличные бои, однако овладевали миллионным городом медленно. М. Муравьев, с одной стороны, браво рапортовал начальству об овладении Киевом (определенные основания для того уже были – часть города находилась в руках вверенных ему частей), с другой – слал подчиненным командирам приказ за приказом, требуя немедленного победоносного завершения всей операции, используя любые методы. 22 января Муравьев издал известный приказ № 9, в котором приказал войскам «беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции. Части, которые придерживались нейтралитета, должны быть немедленно расформированы, их имущество передано в военно-революционный комитет Киева…»[514]

Антонов-Овсеенко отметил, что этот приказ, изданный без согласования с представителями Народного секретариата, сразу вызвал беспокойство большевистско-советского руководства, привел к новым противоречиям в лагере противников Центральной Рады. Подтверждается это и другими документами и исследованиями[515].

Правда, кое-кто склонен был оправдывать действия Муравьева как ответную реакцию на то, что после подавления январского восстания гайдамаки расстреляли более 1500 киевских рабочих, причем «поводом для расстрелов были мозолистые руки и рабочие куртки» [516].

Конечно, гибли, идя в атаку, и красные бойцы. По некоторым данным, на улицах Киева погибли более тысячи советских воинов[517]. Какими были жертвы за те 3–4 дня у противоположной стороны – осталось невыясненным, как и доподлинно неизвестно, отдали ли им вообще последние земные почести (этот вопрос поднимал на страницах «Новой Рады» один из лидеров украинских социалистов-федералистов В. Прокопович)[518].

Судя по мемуарным свидетельствам, особым напряжением отмечались боевые действия в центре города – в районе дома Купеческого собрания, Царского сада, Александровской улицы, Бибиковского бульвара и Брест-Литовского шоссе.

Убедившись в невозможности дальнейшего пребывания в городе, Центральная рада вечером 25 января начала спешную эвакуацию из Киева, хотя арьергардные бои верных ей сил продолжались еще 26 января.

30 января 1918 г. в Киев официально переехало правительство Советской Украины. Правда, часть народных секретарей, находившихся в войсках, штурмовавших город, развернула здесь свою деятельность еще тогда, когда на улицах продолжались бои, а часть прибыла сразу же после установления в городе советской власти[519].

Прямым следствием приказа Муравьева стал расстрел более 2,5 тыс. офицеров, не участвовавших в январских событиях, тогда как жертвы из лагеря Центральной рады насчитывали буквально единицы[520].

3. Брестский фактор: революция, мир, война?

В последние годы в украинской историографии усилилась тенденция оценивать Брестский мир, подписанный между Украиной и Центральными державами, как исключительно положительное завоевание дипломатии молодого государства, как очень значительную, поистине историческую победу, даже дипломатический триумф[521].

Критические же замечания (а такие тоже присутствуют в немалом количестве) касаются, главным образом, стратегического просчета: поскольку за сравнительно короткое время Германия и Австро-Венгрия потерпели поражение в Первой мировой войне, примирение с Центральными государствами оказалось ошибочным, даже нанесло большой, неисправимый вред украинскому делу на международной арене, так как судьба украинской государственности оказалась в руках Антанты, прежде всего Англии и Франции [522].

Думается, что объективный, непредвзятый подход требует большей строгости и коррекции доминирующих взглядов, в частности с точки зрения значения Брестского мира для развития ситуации в Украине непосредственно после января 1918 г.[523]

Дополнительные возможности для этого создают введенные в научный оборот директором Российского государственного архива социально-политической истории А. К. Сорокиным неизвестные ранее объемные документальные данные, касающиеся хода переговоров, понимания логики поведения сторон, определения государственных границ Украины. Они с новой силой демонстрируют необычайную сложность, противоречивость поиска итоговых решений, влияние на них привходящих факторов, пренебрежение традиционной дипломатической этикой и т. п.[524]

Во-первых, европейские государства, прежде всего Австро-Венгрия, согласившись в критических для себя обстоятельствах на уступку в территориальных вопросах, в частности, в обещаниях решить дело «коронного края», с самого начала обставили соответствующие положения документов такими условиями и оговорками, так ловко вписали их в общий пакет требований к украинской стороне (заранее было почти стопроцентно понятно: выполнить их будет просто невозможно), что в саму основу, философию договора был заложен существенный обман, односторонние выгоды в интересах западных партнеров.

Весь последующий опыт борьбы за реализацию брестских договоренностей с каждым новым шагом все больше убеждал в том, каким неадекватным, асимметричным оказался каркас дипломатической конструкции, наспех выстроенный в конце января 1918 г., как последовательно иностранные союзники отрекались от данных обещаний и взятых обязательств, как элемент за элементом изымали из, казалось, цельного строения важные, краеугольные составляющие, без которых оно вообще теряло смысл и жизненную перспективу.

Во-вторых, и это не менее важно – никоим образом не следует ограничиваться анализом сугубо документальных положений, их потенциального значения, а обязательно выходить на комплексный уровень выводов относительно последствий их преобразования в общественную практику. Тогда, как минимум, возникают вопросы – насколько плата за «хлебный мир» оказалась оправданной ценой реализации шанса продолжения национально-освободительной революции еще в течение менее чем двух с половиной месяцев и стоили ли того народные испытания иностранной военной оккупацией и гетманским режимом, которые объективно привели к новым масштабным социальным катаклизмам в течение короткого времени – еще до конца текущего года.

Невозможность априори дать на подобные вопросы однозначно положительные ответы детерминирует потребность пересмотреть страницу за страницей события тех нелегких дней, вглядеться в них как можно тщательнее и объективно-критически.

Хотя у руководящего ядра УНР в момент оставления Киева еще теплилась надежда на изменение ситуации после подписания договора в Бресте, но одновременно тревожно бередило душу и сознание почти очевидного – вернуться в украинскую столицу можно будет только чужеземными усилиями. Как и предсказывали политики-реалисты, превращение Украины в субъект международной жизни тут же обернется военной оккупацией ее территории.

Вместе с Центральной радой и правительством из Киева в Житомир отступили около 3 тыс. воинов[525]. Везде продолжалось установление советской власти, а украинских чиновников встречали очень неприветливо. Так, Житомирская городская дума из-за угрозы большевистских бомбардировок потребовала, чтобы украинское правительство покинуло город и перебиралось куда угодно[526]. Пришлось переехать через Коростень в Сарны, имея в виду то, что в случае ухудшения ситуации, можно будет через Ровно добраться под охрану немецких войск [527].

Именно тогда Центральная рада узнала о подписании Брестского мирного договора, и это добавило новые причины для беспокойства. По словам М. Грушевского, немецкое и австрийское командование, к которому обращались с просьбами о помощи командованию Центральной рады в деле мобилизации галицких сечевых стрельцов и украинцев-военнопленных (считалось, что число их равнялось 30 тыс., и этого вполне было достаточно для освобождения территории Украины), «заявляло свою полную готовность помочь Украине также и своим войском для быстрого очищения ее от большевистских банд и налаживания порядка, чтобы как можно быстрее мог быть введен устойчивый товарообмен и вывоз излишков, обусловленный на мирных переговорах»[528].

Подобное развитие событий нетрудно было предсказать заранее, так как оно было самым вероятным.

В историографии неоднократно обращалось внимание на то, что даже текст документа – обращение к правительствам Германии и Австро-Венгрии, М. Любинский получил от немецкой стороны в готовом виде и согласился (был вынужден) его подписать[529].

При этом вряд ли было бы справедливым ставить ему это в вину, поскольку объективное положение и украинского правительства, и делегации УНР было таким, что приходилось только мириться с чужим циничным диктатом, хотя в печати, а также отдельными листовками появилось множество разнообразных воззваний, обращений, которыми Центральная рада, Совет народных министров, М. Грушевский, В. Голубович, министры пытались разъяснить смысл приглашения и прихода немецких и австрийских войск в Украину в роли «гостей» и погасить неизбежные негативные страсти. Однако возникает впечатление, что чем больше звучало оправданий, тем менее убедительно выглядели лидеры Украинской революции, которые вводили в заблуждение прежде всего самих себя, пытаясь казаться хозяевами положения, хотя реальная ситуация была совершенно иной. Председатель Центральной рады М. Грушевский неоднократно жаловался, что командование оккупационных войск не согласовало планы своих операций с украинскими властями, даже скрывало их, а все упомянутые обращения, призывы, оповещения были лишь повторением немецкой аргументации, с которой приходилось соглашаться, чтобы не обострять ситуацию против преобладающей силы[530].

Немецкие и австро-венгерские войска, не дожидаясь, пока украинские верхи убедят массы в целесообразности оккупации, начали «военный променад по Украине» (В. Винниченко).

Сегодня часть историков пытается найти какие-либо определения сущности того, что несли в Украину на штыках 21 немецкая и 10 австро-венгерских дивизий и даже пытаются критиковать тех, кто прямо квалифицирует происходившее оккупацией. Кстати, именно так понимали тогдашний процесс и его прямые участники.

Так, представитель Германии на Брестской конференции Бюлов в телеграмме в министерство иностранных дел в Берлин 10 марта 1918 г. прямо заявлял: «Для осуществления наших задач необходима планомерная оккупация (здесь и далее подчеркнуто мною. – В. С.) соответствующих районов…Для оккупации этих районов целесообразно будет использовать… кавалерийские части… Единственная страна, которая может дать нам продовольствие, в настоящее время занята нашими войсками на одну треть. То же самое должно произойти и с остальными двумя третями богатой хлебом территории. Желаема была бы оккупация такими военными силами, одно присутствие которых уже порождало бы страх у населения и заставляло бы его продавать нам излишки хлеба, а если понадобится, то придется взять его силой…Вопрос должен быть решен исключительно военной силой» [531].

Посол Австро-Венгрии в Киеве граф Й. Форгач доказывал официальной Вене, что «как можно скорейшая оккупация Востока Украины желательна для тамошнего правительства (т. е. Совета народных министров во главе с В. Голубовичем), чтобы уберечь от катастрофы Киев и все другие города… Оккупация эта должна быть проведена и потребует значительного количества австро-венгерских и немецких войск, так как не исключена возможность продолжительных боев с казаками и великорусскими элементами»[532].

Главнокомандующий оккупационными формированиями в Украине генерал В. Гренер в письме немецкому послу в Киеве фон Мумму также совершенно не смущался, когда называл подчиненные ему части «нашими оккупационными войсками»[533].

Приведенные выше выдержки сознательно заимствованы из документальных сборников еще 30-40-х годов прошлого века. Позже они, конечно, не раз перепечатывались в других изданиях и дополнялись аналогичными по содержанию документами и материалами. Так что ставить под сомнение военно-оккупационный характер планов и реальных действий Австро-Венгрии и Германии может лишь тот, кто специально закрывает глаза на всем хорошо известные факты, ставит своей целью достичь заранее задуманный результат ненаучными методами.

В первые дни интервенции советское правительство Украины могло противопоставить иностранному нашествию всего несколько тысяч бойцов (по некоторым данным – до 20 тыс.) [534], сосредоточенных на киевском и одесском направлениях. Преследование отрядов УНР, что оставили Киев и через Бердичев-Житомир уходили все дальше – вплоть до линии фронта, практически не осуществлялось. Провозглашение советской власти в местностях, из которых эвакуировались органы Центральной рады, просто не успевали подкрепить созданием должного военного обеспечения.

Поэтому неудивительно, что когда железной и шоссейными дорогами в Украину двинулась мощная немецкая военная армада, предотвратить ее продвижение было некому. Поэтому в течение первых трех дней наступления (19–21 февраля 1918 г.) она и захватила Луцк, Ровно, Сарны, Новоград-Волынский, а 24 февраля – Житомир. Какими-либо документальными свидетельствами о вооруженных операциях, военных действиях историки не располагают.

Возможно, здесь не очень оперативной оказалась и реакция руководящих инстанций советской Украины. Так, лишь после появления 21 февраля 1918 г. ленинского декрета «Социалистическое Отечество в опасности!» (немцы осуществляли тогда наступление и на Петроград) ЦИК Советов Украины создал 22 февраля Чрезвычайный комитет для руководства обороной республики. В его состав вошли Н. Скрыпник, Ю. Коцюбинский, В. Примаков, С. Бакинский[535].

Каждый день тогда значил очень много. Ведь после сдачи Бердичева открывался путь на столицу – Киев. В городе успели создать несколько красногвардейских отрядов под командованием В. Боженко, В. Довнар-Запольского, Г. Чудновского, А. Дзедзиевського. К ним присоединились отряд червонных казаков во главе с В. Примаковым, отряд В. Киквидзе, Уманский отряд (командующий И. Кулик), Винницкий (Е. Эдельштейн), Славянский (В. Марапулец), русско-сербский отряд (А. Гриневич) и др. 27 февраля в правительственной телеграмме в Москву сообщалось: «По всей Украине мобилизуются социалистические отряды, которые идут на Киев, Полтаву, Кременчуг, Сумы, Харьков, Екатеринослав»[536].

Однако более чем двадцатикратное превосходство оккупантов делало свое дело – советские войска отступили и 1 марта сдали Киев. За два дня до того Народный секретариат эвакуировался в Полтаву. Познав вкус молниеносного продвижения вглубь Украины, немецкие оккупанты развернули наступление по линии Ромодан – Полтава и Бахмач – Конотоп. Австро-венгерские части двинулись на юг Украины. Заняв 3 марта Жмеринку, они сразу стали угрожать Одессе. Однако темпы покорения левобережных территорий заметно замедлились. И, очевидно, вовсе не потому, что аппетиты завоевателей уменьшились.

Главной причиной здесь стало нарастание сопротивления оккупации. Навстречу австро-германским войскам и гайдамакам высылались все новые отряды, сформированные в разных городах и селах. Так, под Конотоп из Харькова прибыли красногвардейские отряды под командованием Н. Руднева, 10 марта на фронт отправился Первый социалистический отряд под командованием К. Ворошилова. В него входило 640 шахтеров и металлистов, а в распоряжении было 2 бронепоезда и значительное количество патронов, полученных от рабочих Луганского патронного завода. Через несколько дней в район Конотопа прибыл и Второй луганский социалистический отряд под командованием А. Пархоменко. К луганчанам присоединилось и несколько шахтерских отрядов из Юзовки, в том числе и Первый пролетарский полк Донецкого бассейна. Упомянутые формирования были объединены под общим командованием К. Ворошилова [537]. Около трех тысяч красногвардейцев дала в те дни Черниговщина[538].

В район боевых действий была передислоцирована и часть красногвардейцев, которые до того участвовали в успешных операциях на кадетско-калединском фронте.

Активность проявляла украинская молодежь, особенно та ее часть, которая начала объединяться в союзы социалистической рабочей молодежи (ССРМ). Так, одесские молодые участники союза создали несколько отрядов, укомплектовали, в частности, команду бронепоезда во главе с матросом А. Полупановым. Преимущественно молодежным был и состав бойцов бронепоезда, которым командовала молодая коммунистка Л. Мокиевская-Зубок. Бронепоезд в срочном порядке построили рабочие Брянского завода в Екатеринославе. В отряды, сформированные Харьковским молодежным союзом, записалось более 500 юношей и девушек[539].

Бок о бок с украинцами и русскими на борьбу с австро-венгерскими и немецкими захватчиками восстали и граждане других государств, волею судьбы оказавшиеся в Украине. Так, из числа пленных были созданы 1-й чехословацкий отряд под командованием Я. Гашека. Среди тех, кто сдерживал натиск австро-немецких войск, были сербские подразделения под руководством Д. Сердича, М. Чапика, М. Ковачевича, О. Дундича, С. Лазича, Е. Чоппа.

В первых числах марта в ожесточенных боях под Бахмачем наряду с отрядами В. Примакова участвовали 4-й и 6-й полки чехословацкого корпуса, отходившие из Киева. Когда же по приказу командования корпус начал покидать Украину, революционно настроенные чешские солдаты оставили советским войскам немалое количество оружия.

В боях с оккупантами красногвардейцы и бойцы советских частей проявляли стойкость, упорство. Так, на протяжении целых десяти дней намного превосходящие численно части оккупантов не могли преодолеть сопротивления защитников небольшого разъезда Дубовязовка вблизи Конотопа. На одесском направлении только в боях под Слободой и Бирзулой (6–7 марта) захватчики потеряли 2,5 тыс. человек [540].

Оборонительные усилия большевики Украины координировали с правительством Советской России. Так, по согласованию с В. Лениным, главнокомандующий советскими войсками на Юге России В. Антонов-Овсеенко перешел в распоряжение Народного секретариата и 7 марта 1918 г. был назначен народным секретарем и главнокомандующим всеми войсками Украины. Это имело принципиальное значение в преодолении сепаратистских действий руководства Донецко-Криворожской Республики, которое считало, что объявленный статус «особности» может служить основанием для нераспространения на территорию региона Брестских договоренностей Центральной рады, остановит оккупацию на границе Харьковской, Екатеринославской областей и Криворожского бассейна. Австрогерманские войска очень быстро развеивали подобные иллюзии.

В целях централизации управления боевыми действиями красногвардейских отрядов и революционных частей штаб главнокомандующего войсками Украины свел их в 5 армий численностью 3–3,5 тыс. каждая[541]: 1-я (командующий Асеев, затем П. Егоров) и 3-я (командующий П. Лазарев) дислоцировались на одесском направлении; 2-я формировалась на Черниговщине в районе Глухова; 4-я (командующий Ю. Саблин) выдвинулась в район Гребенки – Лубны – Ромодан; 5-я (командующий Р. Сиверс) была сосредоточена под Бахмачем и Конотопом [542].

В процессе организации отпора иностранному нашествию в среде руководящего ядра большевиков Украины серьезными оказались влияния «левых коммунистов» и тех партийцев, которые склонялись к радикализму в решении всех насущных проблем. Наиболее яркими их носителями были Е. Бош, В. Затонский, Ю. Коцюбинский, Н. Лебедев. А наиболее авторитетным был, бесспорно, Г. Пятаков, который хотя и работал с ноября 1917 г. на высоких государственных постах в Петрограде, связей с Украиной не порывал, а коллеги из Киева не раз возвращались к вопросу о необходимости его возвращения в родной город для выполнения ключевых ролей в политической жизни. «Левые коммунисты», их сторонники стремились к бескомпромиссной борьбе за социалистические идеалы, за победу социалистической революции при любых условиях.

В ходе острой борьбы в вопросе мира и войны, в кульминационный момент, когда началось развернутое наступление немецких и австро-венгерских интервентов, 23 февраля 1918 г. ЦК РСДРП(б) в условиях реальной опасности принял решение дать согласие на подписание заранее невыгодного мира, продиктованного австро-немецкой стороной[543]. В заявлении «левых коммунистов» в ЦК в тот же день (под заявлением стоит и подпись Г. Пятакова – не будучи членом ЦК, он принимал участие в нескольких заседаниях ЦК с правом совещательного голоса, очевидно, как комиссар (управляющий) Госбанка РСФСР) говорилось, что это согласие является капитуляцией передового отряда международного пролетариата перед мировой буржуазией. «Мы считаем, – писали «левые коммунисты», – что после захвата власти, после полного разгрома последних оплотов буржуазии (подразумевалось установление советской власти почти на всей территории России. – В. С.) перед пролетариатом неизбежно встает задача развития гражданской войны в международном масштабе, задача, ради выполнения которой он не может останавливаться ни перед какими опасностями. Отказ от нее ведет к гибели от внутреннего распада, равнозначен самоубийству»[544]. После этого «левые», в том числе Пятаков, отказались от своих партийных и государственных постов, став в открытую оппозицию к брестскому курсу [545].

Одобрение VII съездом партии ленинского курса и ратификация IV Всероссийским съездом Советов Брестского мирного договора означали серьезное поражение «левой» оппозиции. Однако Георгий Пятаков и многие его единомышленники, особенно те, которые работали в Украине, «не сложили оружия». Они попытались разжечь пламя революционной войны непосредственным соприкосновением с австро-немецкими оккупантами, которые по соглашению с Центральной радой шли в Украину для восстановления УНР.

Николай Скрыпник так лапидарно передавал сущность позиции Г. Пятакова, А. Бубнова, С. Косиора, решивших превратить Украину в главный плацдарм апробации «левокоммунистических» идей: «Русский Брестский мир есть ошибка. В России он приемлем. Но здесь, на Украине, его надо фактически поправить. Значение имеет только вооруженная борьба. Надо борьбу рабочих и крестьян против германского империализма начать на Украине, а затем в России, так как немецкий империализм хочет ограничить и задавить пролетарскую революцию; борьбу на Украине надо вести несмотря на то, что это будет влиять на отношения России с Германией. Надо откровенно заявить, что укр. рабочий класс и крестьянство вовсе не связаны в своей борьбе Брестским договором и будут проводить борьбу за власть всеми средствами и путями к окончательной победе как на территории Украины, так и далее на всем фронте революции»[546].

Пытаясь доказать возможность ее новой вспышки в дни немецкой и австро-венгерской оккупации Украины, они прошли в составе советских войск тяжелый кровавый путь по родной земле от Бердичева в Киев, от Полтавы до Бахмача, от Бахмача к Таганрогу, защищая в боях Родину. 1 марта 1918 г. Георгий Пятаков оставил ответственный пост комиссара Госбанка[547]. В автобиографии он вспоминал: «В вопросе о Бресте разошелся с ЦК и отправился воевать на Украину с наступавшими немецко-гайдамацкими войсками» [548].

О своей деятельности в то время он скромно писал: «Вступил в отряд Примакова, в котором исполнял разные должности: вел политработу, выпускал газетку “К оружию!”, вершил суд и расправлялся, ездил в разведку и был пулеметчиком»[549]. Революционный пыл, готовность к самопожертвованию, бесстрашие, честность, искренность, присущие Г. Пятакову, Е. Бош, Н. Лебедеву (последние тоже из «левокоммунистических» соображений вместе с Ю. Коцюбинским и С. Бакинским 5 марта покинули посты народных секретарей в правительстве Советской Украины) стали составной частью пусть временного, но успеха в отпоре немецко-австрийскому нашествию на Полтавском участке фронта (правда, такие успехи были в то время единичными, не способными существенно повлиять на общий ход событий).

В консолидации антиинтервенционных сил определенную роль сыграл II Всеукраинский съезд Советов, состоявшийся 17–19 марта в Екатеринославе. К тому времени австро-германские войска оккупировали большую часть Правобережья и стремительно продвигались вглубь республики. Из 1200 делегатов большевиков было только 401. К ним примыкали 27 левых украинских социал-демократов. Самой многочисленной оказалась объединенная фракция российских и украинских эсеров – 414 голосов. Их поддерживали 13 украинских социал-демократов. 90 человек были беспартийными. Остальные представляли менее влиятельные политические партии и лагеря.

Заклеймив действия правительств Германии, Австро-Венгрии и Центральной рады, которые уничтожали власть Советов, власть трудящихся, делегаты призвали народ к беспощадной борьбе с оккупантами, поработителями. «Съезд, преисполненный непоколебимой решимости отстаивать священное дело революции, постановляет, – говорилось в одобренной специальной резолюции, – что делегаты по возвращении на места должны поднять села и города и создать мощную Рабоче-Крестьянскую Красную Армию, мощную революционным духом и пролетарским сознанием»[550].

Вместе с тем, делегаты должны были выработать непростую линию поведения в условиях, когда следовало считаться не только с фактом реализации Брестского договора, подписанного Центральной радой, но и с условиями мира, достигнутыми 3 марта 1918 г. с Центральными государствами Советской Россией.

По условиям договора правительство РСФСР обязывалось признать Центральную раду, заключить с ней мир, прекратить любую агитацию против нее, партий и организаций, ее поддерживающих, вывести из Украины войска и красногвардейские отряды, разорвать федеративные связи с Украиной[551].

Поэтому II Всеукраинский съезд Советов решил объявить советскую Украину самостоятельным государством, чтобы не дать Германии никакого повода обвинить РСФСР в нарушении достигнутых в Бресте соглашений, в любой причастности к вооруженным акциям против оккупантов, принять на себя всю ответственность за продолжение военной борьбы.

Вместе с тем делегаты, преодолев сопротивление «левых коммунистов», одобрительно отнеслись к выходу из войны Советской России, приветствовали достигнутую мирную передышку, признали ее жизненно необходимой для сохранения базы международной социалистической революции[552].

II Всеукраинский съезд Советов избрал Центральный Исполнительный комитет Советов Украины, председателем которого стал В. Затонский, а во главе правительства был переутвержден Н. Скрыпник.

Однако уже через несколько дней руководящие органы большевиков вынуждены были эвакуироваться еще дальше на восток – в направлении Таганрога, поскольку наступление австро-германских войск продолжалось, приходилось сдавать пункт за пунктом.

Правда, с переносом военных действий в пролетарские районы Левобережья сопротивление оккупантам выросло за счет сил, дополнительно мобилизованных в Красную армию. В Екатеринославе до конца марта 1918 г. в добровольческие формирования вступило около 3 тыс. человек, в Александровске – 1,5 тыс. В Харькове за короткий срок были сформированы и отправлены на фронт три пехотных полка, несколько других отрядов.

Однако для успешных оборонительных боев этого было явно недостаточно, хотя темпы захвата восточных земель Украины заметно замедлились. Да и в уже занятых городах оккупанты не чувствовали себя в безопасности. Так, 20 марта против захватчиков поднялись рабочие Херсона, а через 2 дня – рабочие Николаева[553].

Конечно, история противодействия наступающим австро-германским войскам – это, одновременно, и история борьбы против восстановления в Украине власти Центральной рады (очевидно, в данном случае не стоит обращать серьезного внимания на абсурдные утверждения тех авторов, которые стремятся доказать, будто бы освобождение Украины от большевиков, советской власти осуществлялось собственными, национальными, мизерными войсками С. Петлюры «при помощи» немцев и австро-венгров[554]). На деле шло ожесточенное противостояние и противоборство двух властей внутри Украины (иногда ситуацию квалифицируют как «две Украины»[555]), вовлекавшее в политический водоворот огромные массы вооруженного местного населения, что никак иначе как Гражданской войной именоваться не может. То есть происходило типичное для 1917–1920 гг. явление: смыкание иностранной интервенции со стимулируемой ею гражданской (внутренней) войной. В этом плане Украина явилась совсем не исключением, а, по существу, хронологически первым примером подобного военного симбиоза.

Естественно, большевики, имея немалую моральную поддержку в массах, не могли располагать достаточным вооруженным потенциалом для полноценного сопротивления регулярным армиям оккупантов и возвращавшимся вместе с ними к власти в Украине политическими конкурентами, противниками. Вместе со своими отрядами органы советской власти, теснимые неприятелями, отходили все далее на восток.

18 апреля 1918 г. в Таганроге состоялась последняя сессия ВУЦИКа, созванная по инициативе большевиков[556].

Сессия приняла решение реорганизовать органы власти и управления республики. Вместо ЦИК Советов Украины и Народного секретариата создавалось Всеукраинское бюро для руководства повстанческой борьбой против немецких оккупантов. Ему передавались права и обязанности высших органов власти и управления советской республики.

Бюро состояло из девяти человек, поэтому получило название «Девятки». Именовали его еще и «Партизанской девяткой», «Повстанческим Народным секретариатом».

В состав «Девятки», как многопартийного органа, входили большевики А. Бубнов (председатель), Г. Пятаков, В. Затонский, Н. Скрыпник; левый украинский социал-демократ М. Врублевский (он активно работал с большевиками и вступил в КП(б)У в момент ее создания), левые русские и украинские эсеры С. Мстиславский, А. Северов-Одоевский, В. Семушкина и Е. Терлецкий (последний тоже вскоре стал коммунистом). На случай «выхода из строя» (ареста и т. п.) членов «Девятки» было выбрано девять кандидатов с пропорциональной партийной принадлежностью.

Создание такого боевого, с широкими полномочиями чрезвычайного органа вполне соответствовало точке зрения Г. Пятакова. Как и большинство других «левых», он считал излишним, как говорил, «ломать комедию советского правительства, когда это делается почти на фронте». Именно Е. Бош и Г. Пятаков, которые волею судьбы вновь оказались рядом, предлагали создать узкий центр и больше всего, если не исключительно, заботиться о военном деле[557].

Вспоминая события февраля-марта 1918 г. и имея в виду Народный секретариат, Евгения Бош писала в воспоминаниях: «Для меня было совершенно ясно, что вести боевую работу правительство в целом не может. Я предлагала работу свести к обслуживанию фронта – массовой агитации, формированию частей и материального обслуживания фронта»[558]. Однако предложения «левых» не нашли тогда поддержки среди руководящих деятелей Советской Украины. Но после реорганизации ЦИК Советов и Народного секретариата открывались реальные возможности для реализации замыслов «левых» о создании боевых революционных органов для решительной борьбы против оккупантов и их сообщников.

В комплексе общепартийных проблем, которые тогда приобретали особую актуальность и остроту, все острее выглядела задача создания Коммунистической партии Украины. Обсуждение этой проблемы и стало лейтмотивом партийного совещания в Таганроге, проходившего 19–20 апреля. В работе совещания приняли участие члены коммунистической фракции ЦИК Советов Украины, Народного секретариата, а также левых с Украинской партии социалистов-революционеров и Украинской социал-демократической рабочей партии, которые порвали со своими партиями и вскоре были приняты в Компартию, – всего 71 человек.

Для большинства участников совещания вопросы о принципах, путях консолидации партийных сил стали подчиненными доминирующей в то время идее – организации повстанческо-партизанской борьбы в оккупированной Украине. В резолюции по вопросу о тактике совещание указало: «Задачей Коммунистической партии большевиков Украины является воспроизведение классовой партийной организации пролетариата и ее руководства в деле организации и ведения восстания рабочего класса и крестьянства против диктатуры контрреволюционной буржуазии»[559]. Именно на совещании в Таганроге было принято название вновь созданной партии, которое позже укрепилось: «Коммунистическая партия (большевиков) Украины».

Для подготовки и созыва конференции (съезда) большевистских организаций Украины совещание избрало Организационное бюро в составе Н. Скрыпника (секретарь), А. Бубнова, Я. Гамарника, В. Затонского, С. Косиора, И. Крейсберга, Г. Пятакова.

Тем временем ситуация в Украине существенно обострилась. С возвращением в Киев Центральной рады очень нелегко было контролировать события. И не только потому, что в условиях оккупации не могло быть и речи о полновластии, о беспрепятственном осуществлении собственного курса. Не было, прежде всего, серьезно обоснованной, взвешенной линии, которая бы учитывала интересы, по возможности, широких слоев населения, привлекала их на сторону украинского руководства, превращала в заинтересованных субъектов политики.

На это обстоятельство обращали внимание даже руководители оккупационной администрации, которые якобы «взглядом постороннего» (а следовательно, и объективного) наблюдателя (в действительности же – заинтересованного, неравнодушного) оценивали положение в Украине, потенциальные возможности Центральной рады, эффективность ее действий. Так, в довольно большом по объему реферате об австро-германской политике в Украине, подготовленном сотрудниками Министерства иностранных дел Германии, содержится немало неприятных, даже цинично-оскорбительных соображений и выводов, но в целом документ очень близок к правдивому воспроизведению ситуации: «Чтобы Рада своими собственными органами могла обеспечить доставку и транспортировку продуктов, это совершенно исключено, поскольку она вовсе не имеет правильной и устойчиво работающей организации. И это не может быстро измениться, потому что Рада не имеет ни денег, ни настоящего исполнительного аппарата (войско, жандармерия, суд, полиция) в своем распоряжении и мы не можем этот недостаток компенсировать, если еще долго не будем привлекать сюда новые силы и вообще не выйдем за рамки чисто военной оккупации.

Прежде всего, поперек дороги Раде стоит ее собственная программа. Главная мысль социал-революционной партии – это отмена частной собственности, конфискация всех частных имений в пользу государства с одной стороны и одновременно претензии к государству со стороны каждой отдельной единицы на равное и достаточное обеспечение – с другой. В результате, естественно, полный застой всякой продуктивной хозяйственной деятельности»[560].

И все же, при всех недостатках тогдашней украинской власти (возможно, в этом критики иногда даже перегибали палку), всякому непредубежденному человеку было понятно, что достижение цели Украинской революции, каждый шаг в данном направлении, как, собственно, и ближайшая перспектива всего украинского народа, теперь в решающей степени зависели от позиции иностранных оккупантов. Это обстоятельство понимали и, безусловно, всегда учитывали политики-реалисты, совсем невысоко оценивая документы украинского правительства, утверждавшие, что немецкие и австро-венгерские войска не будут вмешиваться во внутренние дела Украины. Осторожные, робкие дипломатические демарши с украинской стороны больше свидетельствовали о бессилии руководства УНР, чем добавляли ему авторитета в беспомощном положении. Примером может служить телеграмма председателя Совета народных министров В. Голубовича немецкому канцлеру от 2 марта 1918 г., в которой с очевидным неверием в собственные слова, больше атрибутивно декларировалось: «Немецкие войска еще находятся в нашей стране, но, как только они выполнят свой долг, будет отдано распоряжение об их отзыве» [561].

Австро-германское войско оказалось естественным сообщником всех антисоциалистических, антиреволюционных сил, и его приход в Украину стал толчком для мобилизации правых элементов. Так, среди зажиточных слоев деревни выделялись две активные группы. Первая – малосознательная национально, поддерживала помещиков, независимо от их национальной принадлежности. Вторая – блокировалась только с украинскими помещиками и вместе с ними стремилась к собственной государственности и власти в ней. Идейным выразителем этой группы стала Украинская демократически-хлеборобская партия, которая в 1917 г. не имела широкой известности. Ее деятельность активизировалась после прихода немецких войск.

Проведенный 7 апреля 1918 г. съезд «хлеборобов» шести северных уездов Полтавщины принял постановление, которым признал аграрную политику Центральной рады разрушительной для государства и народного хозяйства, потребовал отмены земельного закона от 18 января 1918 г. и признания принципа частной собственности, а также немедленного возвращения помещикам утраченного имущества. «Хлеборобы» требовали обеспечения в УНР одинаковых прав для всех граждан, независимо от общественного положения и пополнения Центральной рады своими представителями. Специальная делегация из 200 человек во главе с С. Шеметом пыталась добиться выполнения указанных решений в Киеве, но, не получив даже разрешения выступить на заседании Центральной рады, оскорбленная вернулась на Полтавщину. «С этого времени, – считает П. Христюк, – наметился полный и тесный контакт партии “хлеборобов-демократов” с “Союзом земельных собственников”, направленный на свержение Центральной Рады. Через “Союз земельных собственников” партия вошла, как активный фактор, в систему помещичье-германской акции против Центральной Рады. Шло открытое “братание” крупной аграрно-промышленно-финансовой буржуазии Украины с немецкими реакционными генералами, для которых и Центральная Рада, и социалистические правительство были чужды и враждебны из-за их демократических традиций»[562].

Вслед за «откровенными реакционерами» «вприпрыжку побежала» и «мелкобуржуазная украинская интеллигенция», «как перед тем бежала за социалистами». Имеются в виду, прежде всего, украинские социалисты-федералисты, считавшие идею государственности выше любой классовой идеи, полагавшие, по словам С. Ефремова, что «пришло время новой революции – революции против анархии». Для спасения государства и культуры они требовали создания коалиционной власти вместо Центральной Рады и социалистического правительства. Тем самым «есефы с рвением расчищали почву для грядущего господина в надежде, что он не забудет этого их преданного труда»[563].

Активизировались и социалисты-самостийники. Они заявляли о необходимости исправить ошибки Центральной рады, сформировать новую Раду народных министров из «деловых людей» и без участия представителей национальных меньшинств. И УПСФ, и УПСС выступали против созыва Украинского учредительного собрания (сдержанной была и реакция УСДРП – собственно, всех, кто не получил по результатам выборов, хотя и неполных, сколько-нибудь серьезного представительства).

«Идя походом против Центральной Рады и будущего Учредительного Собрания, – развивает свою мысль П. Христюк, – украинская мелкая буржуазия начала, вслед за крупной буржуазией, наведываться, через черный ход, к своей надежде – немецкому командованию и просить его ласкового заступничества перед ненавистным социалистическим правительством. Так называемые хлеборобы – собственники, демократы и просто помещики не давали покоя немцам, добиваясь “справедливого суда”. Прусский юнкер только руками потирал от удовлетворения. Когда немецкое командование начало вмешиваться во внутренние дела Республики, украинская буржуазия, лицемерно протестуя против этого, одновременно подобострастно отмечала в своих протестах, что это вмешательство является фактически полностью обоснованным, что оно вызвано бездействием и неспособностью к работе социалистического правительства» [564].

Картину, нарисованную младшим коллегой по партии, завершает М. Грушевский. Он считает, что все правые силы были едиными в то время в своем стремлении дискредитировать Центральную раду, свергнуть ее, прекратить осуществляемую ею социальную политику – тем самым положив конец и Украинской революции. Причем бывший председатель Центральной рады свидетельствует, что такие тенденции были не единичными, не регионально ограниченными, а всеобъемлющими. «Польские помещики Подолья и Волыни, – пишет он, – обратились к австрийскому правительству с призывом провести оккупацию пограничных частей Украины, упразднить в них крестьянские организации и земельную реформу, восстановить помещичье землевладение и завести принудительный крестьянский труд. Помещики и их официальные глашатаи завязывали по возможности более тесные связи с австрийскими и немецкими командами, угощали их офицеров, искали их помощи. Организовывали также польские военные части, или же, опираясь на ранее сформированные легионы, пробовали собственными силами отменять земельную реформу и возвращать помещичьи земли, розданные крестьянам земельными комитетами.

На Левобережье местные украинские помещики принялись также организовывать движение против земельной реформы и социалистического украинского правительства: присоединив к себе мелких собственников, крестьян и казаков, они выносили резолюции с требованиями к Центральной раде отправить в отставку свой социалистический кабинет, не созывать Учредительное собрание, организовать временное правительство и, отдав ему всю власть, то есть введя диктатуру, самораспуститься. Иначе грозили борьбой, восстанием и т. д. Их депутации являлись к немецким представителям. На местах среди офицеров немецких частей также велась с этой стороны упорная агитация в направлении отмены земельной реформы, устранения социалистического министерства и украинской государственности. А хуже всего, что параллельно с такими мерами со стороны элементов посторонних, несоциалистических аналогичная агитация за устранение социалистов от власти и передачу ее в руки некой, никому неизвестной украинской буржуазии (которой фактически и не было) – чтобы она с помощью немцев закрепила украинскую государственность на основах буржуазных, – вели определенные группы украинских с. – дем. и с. – федералистов, их пресса повела обостренную кампанию против украинского правительства и Центр. Рады»[565].

Понимая всю сложность обстановки, Центральная рада считала единственно возможным выходом из затруднения – объединение украинских сил. Этой цели, в частности, было подчинено переформирование Рады народных министров 24 марта 1918 г. Во вновь возглавляемый В. Голубовичем исполнительный орган вошли 6 эсеров и сочувствующих им, 3 социал-демократа, 4 социалиста-федералиста, 2 беспартийных.

Однако эти изменения означали лишь формальное завершение правительственного кризиса. Так, украинские социалисты-федералисты одновременно действовали «на два фронта» и за два дня до гетманского переворота отозвали своих представителей из Совета народных министров.

Вообще, идея переворота явно доминировала в последние два месяца существования Центральной рады, Украинской Народной Республики. Она «витала в воздухе» все время после возвращения украинских властей в Киев.

Австро-германские военные власти быстро убедились в том, что они просто не могут «заставить» украинское правительство «действовать и организовывать так, как мы (оккупанты. – В. С.) прикажем»[566]. Их прямолинейная логика состояла в том, что «власть находится в наших руках (т. е. оккупантов) и министры должны нам подчиняться»[567]. И последние действительно не проявляли непослушания, однако поделать ничего с собственным народом не могли.

Поэтому австро-немецкая администрация, все откровеннее пренебрегая украинской властью, должна была и позаботиться об ее изменении, и взять на себя функции умиротворения страны. С первых дней пребывания в Украине оккупанты осуществляли террор против «большевизированного» населения, особенно крестьянства[568].

Они бессовестно грабили народное имущество, запустив на полные обороты свою судебную машину, пытались взять на себя проведение весенних полевых работ, да и вообще «упорядочить» земельное дело в Украине (пресловутый приказ фельдмаршала Айхгорна), все активнее наращивая динамику вмешательства во внутренние дела Украины.

Конечно, такие акции наталкивались на противодействие украинских властей, приводили к громким скандалам (как в случае с тем же приказом Айхгорна), но неизменным следствием имели лишь ограничение суверенитета УНР, свертывание прерогатив национального правительства. Это ярко засвидетельствовал и следующий приказ Айхгорна от 25 апреля 1918 г. (после довольно сомнительного по замыслу и форме ареста киевского финансиста, реакционера и немецкого пособника А. Доброго) о введении в Украине немецких военно-полевых судов[569]. 27 и 28 апреля происходило бурное, нервное заседание Центральной рады, которое имело известный трагический финал – арест нескольких членов Рады и грубое прекращение ее работы.

29 апреля 1918 г. стало последним днем существования ведущей силы Украинской революции.

Председатель Центральной рады так воспроизводил основные события последних дней УНР: «Учитывая, что никто из уважаемых украинских деятелей не соглашался принять из немецких рук власть, пришлось выдвинуть в качестве кандидата на гетманство шурина немецкого главного коменданта генерала Скоропадского, кроме далекого родства с бывшим гетманом ничем не связанного с украинством. Киев и его окрестности были наполнены немецкими войсками (австрийские части высланы); “синежупанную дивизию”, сформированную из военнопленных украинцев, насильно разоружили; сообщение с Берлином плотно прервано; провозглашено официальное введение военной юстиции для охраны порядка, и специально в Киеве, с учетом приближения 1 мая, заведена усиленная немецкая охрана. На этом основании какой-то воинский чин – якобы без ведома самого Айхгорна, распорядился арестовать нескольких министров, которых немцы считали наиболее опасными для своей акции.

Немецкий вооруженный отряд в поисках этих министров 28 апреля вошел в ходе заседания Ц. Р. в ее здание, обыскал все помещения, якобы разыскивая склады оружия, приготовленного для восстания против немцев, забрал архив, в зале заседания под угрозой стрельбы прервал собрание, подверг ревизии всех членов Ц. Рады и самого главу ее, не обращая внимания на его протест, и закрыл заседание. Той же ночью военный агент германского правительства полк. Штольценберг вместо того, чтобы оправдывать этот неслыханный поступок, поставил председателю Ц. Рады ультимативный вопрос, не считает ли Ц. Р. необходимой, учитывая свой конфликт с немецкими властями, и в связи с произошедшим, ликвидацию своей деятельности. Когда председатель Ц. Рады заявил, что она ликвидируется, передав свою работу Учредительному собранию, это было принято за основание для дальнейших шагов. На другой день, 29 апреля, под охраной немецких пулеметов собранные в Киеве “крупные и мелкие землевладельцы” провели церемонию выбора на гетманство Скоропадского. Немецкая военная сила сделала невозможными заседания Ц. Рады, ее последним актом было принятие давно подготовленного проекта конституции…»[570]

ІІІ. «Малороссийский проект», «консервативная революция» или новый виток военной спирали?

1. За кулисами государственного переворота

В раскручивании маховика Гражданской войны в Украине особое место принадлежит сравнительно небольшому по историческим меркам периоду (семь с половиной месяцев) Гетманата.

Сама природа режима П. Скоропадского детерминировала его решительное неприятие большинством народа, украинской нацией. Невыносимое положение населения обуславливало невиданное обострение классовых противоречий, противоборства, сражений высочайшего накала и масштабов, характерных для гражданской войны.

Попыткой разрубить тугой узел противоречий, возникших в развитии общественной жизни в Украине весной 1918 г., стало насильственное устранение с политической арены Центральной рады – олицетворения национально-демократического фронта, оплота социалистически ориентированных политических сил – и концентрация власти в руках правого лагеря.

Для правильной оценки новой ситуации безусловной точкой отсчета является как можно более точная квалификация сущности событий последних дней апреля 1918 г. и оценка ситуации, возникшей в результате контрреволюционного заговора.

Непредвзятые, в т. ч. новейшие, исследования механизма прихода к власти П. Скоропадского, сущности установленного им режима все больше убеждают, что настоящими инициаторами и организаторами государственного переворота были именно оккупационные войска, вернее их командование, а также немецкое посольство[571].

Достаточно красноречивым является, в частности, такой эпизод. На последнем заседании Малой рады 29 апреля 1918 г. был заслушан отчет председателя Совета народных министров В. Голубовича, посетившего перед этим германского посла барона Мумма. Делегация заявила о решении Украинской рады немедленно пойти навстречу немецким властям, уговаривая и немцев пойти навстречу Раде. «В ответ на это немецкий посол барон Мумм указал, – передавала речь В. Голубовича “Киевская мысль”, – что заявления Центральной Рады уже опоздали. Барон Мумм, по словам Голубовича, много говорил о прежней любви и симпатии, которыми Центральная Рада пользовалась у немецких властей. Но они, подчеркнул посол, неоднократно указывали и Раде, и правительству на их ошибки, предупреждали о неосуществимости социализации земли и проч. реформ. Указания эти в расчет не принимались, и произошло то, что произошло.

Делегация передала послу, по поручению межфракционного совещания, что Центральная Рада заявляет о своей готовности поручить новому кабинету пересмотр земельного закона с восстановлением частной собственности для мелких землевладельцев.

Но и на это заявление барон Мумм ответил, что оно сделано поздно»[572].

Немецкий барон, очевидно, не рассчитывал на изысканный дипломатический талант собеседников, а откровенно пренебрежительным, циничным поведением самовлюбленно подчеркивал, кто является действительным хозяином положения в Украине. И этот хозяин еще не раз будет жестоко проучать тех, кто будет «запаздывать» с проявлением абсолютного повиновения и верноподданства.

С такой точки зрения все больше опровергается и подхваченное многими современными авторами утверждение главного идеолога украинского монархизма В. Липинского, что государственный переворот 29 апреля 1918 г. П. Скоропадский совершил собственными силами при нейтралитете оккупационных войск[573].

Можно привести немало весомых фактов, которые наголову разбивают подобные подходы. Однако стоит, наверное, ограничиться таким. Скоропадский мог и не стать избранником немецкого командования – и тогда даже речи не было бы о том, что именно он осуществил переворот и избирался гетманом (или же практически назначался – акт был действительно скорее формальностью). Ведь для оккупантов, жестко контролировавших политическое положение, Скоропадский вовсе не был единственным претендентом на роль гетмана, и они заранее вели оценку качеств, потенциальных возможностей претендентов, на основе которой и был сделан окончательный выбор. Этим занимались разные службы оккупационного командования. Так, немецкая военная контрразведка предложила сразу трех претендентов – П. Скоропадского, И. Луценко и И. Полтавца-Остряницу, охарактеризовав их следующим образом: «Скоропадский – аристократ, монархист, генерал, богатый помещик, слабовольный, но честолюбивый; врач Луценко – сильный оратор, и умеет повести за собой массы, умеренный социалист, искренний украинец, прекрасный организатор; Полтавец – политический авантюрист, готовый на всякие комбинации, если это принесет ему пользу»[574].

Другие немецкие службы кандидатами считали Н. Михновского, П. Скоропадского и Е. Чикаленко[575]. Последняя кандидатура вскоре отпала. Историк Д. Дорошенко среди причин исключения из числа претендентов фамилии богатого помещика и известного общественного деятеля называет отказ от этой должности самого Е. Чикаленко[576]. Но, видимо, близка к истине Н. Полонская-Василенко, которая главными причинами такого развития событий считает нежелание немецкого командования и многих влиятельных украинцев поставить во главе государства во время войны гражданского человека[577].

Не было единства по этому вопросу и в Союзе землевладельцев. Так, один из его лидеров граф Гейдер предлагал на эту должность Б. Ханенко (потомка гетмана М. Ханенко), но большинство стремилось видеть во главе Украины непременно военного. Поэтому предпочтение отдали П. Скоропадскому[578].

Разве возможно было при таких обстоятельствах совершать какие-либо самостоятельные действия? Хотя в первом официальном документе новый глава государства, скороговоркой отдав должное мощной поддержке центральных держав, их борьбе «за целостность и спокойствие Украины», преимущественно выступал от собственного имени. Он доказывал, что его действия обуславливались настойчивыми домогательствами населения обеспечить спокойствие, закон и возможность творческого труда. «Как верный сын Украины, – отмечал Скоропадский, – я решил откликнуться на этот призыв и взять на себя временно всю полноту власти.

Этой грамотой я провозглашаю себя Гетманом всей Украины.

Управление Украиной будет осуществляться через посредничество назначенного мною Кабинета Министров и на строгом обосновании ниже приложенных этому законов о временном государственном устройстве Украины.

Центральная и Малая Рада, а также все земельные комитеты с нынешнего дня распускаются. Все Министры и товарищи увольняются.

Все остальные чиновники, работая в государственных Институтах, остаются на своих должностях и должны продолжать выполнение своих обязанностей.

В ближайшее время будет издан закон, устанавливающий новый порядок выборов в Украинский Сойм.

До этого я буду твердо стоять на страже порядка и законности в Украинском Государстве (новое его официальное наименование – Украинская Держава. – В. С.), буду добиваться немедленного выполнения всех государственных распоряжений и буду поддерживать авторитет власти, не останавливаясь ни перед какими самыми крайними мерами.

Права частной собственности – как фундамента культуры и цивилизации, восстанавливаются в полной мере, и все распоряжения бывшего Украинского Правительства, а равно временного правительства российского, отменяются и аннулируются. Осуществляется полная свобода в сделках купчих по купле-продаже земли.

Наряду с этим будут приняты меры по отчуждению земель по действительной их стоимости у крупных собственников, для наделения земельными участками малоземельных земледельцев»[579].

Заканчивался документ словами: «Предвижу всю трудность стоящего передо мной труда и молю Бога дать мне силы, чтобы достойно выполнить то, что я считаю своей обязанностью перед родной Украиной в нынешнее исключительное и критическое для нее время.

Мне далеки и чужды какие бы то ни было собственные побуждения, и главной своей целью я ставлю пользу и благо народа и всем дорогой нам Украины.

В этом сознании зову всех Вас, граждан и казаков Украины – без различия национальности и вероисповедания – помочь мне и моим работникам и сотрудникам в нашем общем большом ответственном деле»[580].

Оказавшись фактической марионеткой в чужих руках, Скоропадский должен был соответственно формировать и политический курс. Все правовые основы нового строя, зафиксированные как в «Грамоте ко всему украинскому Народу», так и в «Законах о временном государственном строе Украины», других высших актах, В. Винниченко квалифицировал не иначе как «немецко-помещичье-офицерские литературные произведения» [581].

С Винниченко абсолютно солидарен П. Христюк, который со всей категоричностью утверждает, что вновь созданное вместо УНР Украинское государство – это «вполне монархический строй во главе с новостриженным и помазанным гетманом»[582].

Автором проектов основных законов гетманата стал А. Палтов – ревностный сторонник монархии. Не случайно образцом гетманского законодательства он постоянно имел «Проект Основного закона Российской империи» 1905 г. Палтов предлагал провозгласить Украину наследственной конституционной монархией во главе с королем, а потому второй раздел, который назывался «Государственный строй и глава государства», он просто переписал из имперского документа[583].

Однако П. Скоропадский предусмотрительно уклонился от точной квалификации вновь созданной государственности, а вместо короля «скромно» взял себе название гетмана. Правда, власть последнего объявлялась временной – до созыва Украинского сойма (парламента), который должен был решить дальнейшую судьбу Украины.

Основной закон, который регламентировал жизнь в Украине, состоял, собственно, из семи специальных документов, объединенных общим названием «Законы о временном государственном устройстве Украины»[584].

Согласно закону «О гетманской власти» П. Скоропадский получил неограниченные права. Он сосредоточил в своих руках не только исполнительную, но и законодательную и судебную власти. У новообразованного государства не было ничего общего с республиканской формой правления, характерной для УНР. Гетман фактически имел диктаторские полномочия, Украинское государство, соответственно, было одной из форм диктатуры.

Остальные законы – «О вере», «Права и обязанности украинских Казаков и Граждан», «О законах», «О Совете министров и министрах», «О финансовом Совете», «О Генеральном Суде» логично подчинены основной задаче: формированию авторитарной модели государственного управления[585].

Вся власть в Украине принадлежала лично П. Скоропадскому. Он утверждал законы, назначал весь состав Совета министров и других чиновников. Гетман определял основные направления внутренней и внешней политики, был главнокомандующим украинской армии и флота. Власть Скоропадского не была ограничена законом, каким-либо органом или государственным учреждением. Однако ее нельзя считать диктатурой в классическом понимании этого слова. Ведь с первых дней установления гетманского режима Скоропадский оказался в полной зависимости от оккупационных властей. Его внутренняя политика была ограничена предварительными условиями, с которыми претендент на престол согласился 24 апреля 1918 г. (Центральная рада их отклонила). Западные партнеры обещали поддержку диктаторскому режиму на время «до полного успокоения края» в случае строгого соблюдения Брестских экономических соглашений, чего не способна была сделать Центральная рада. В пакет требований включались и пункты, рассчитанные не только на приостановление сельскохозяйственного кризиса и спада промышленного производства, но и на решительное противодействие развитию крестьянского движения, в котором виделся значительный разрушительный заряд. Поэтому первые шаги гетманского правительства были направлены на выполнение обещаний, данных оккупационному командованию. Были запрещены печатные органы УПСР «Борьба» и Крестьянского союза – «Народная воля». Запрещались критика правительства, проведение антигетманских собраний, митингов и манифестаций.

Основные правовые документы Украинского государства провозглашали, что гетман и его правительство будут защищать интересы всех социальных слоев населения Украины. Однако планы Скоропадского построить государство на принципах равномерного участия всех общественных классов в государственно-созидательном процессе уже с первых дней переворота потерпели неудачу и никогда так и не были реализованы.

Подобно тому, как в 1918 г. общество раскололось на два основных неравных лагеря, больший из которых решительно не воспринял предложенных Скоропадским рецептов «оздоровления» нации, а меньший объединил адептов новейшего гетманата, так и сегодня продолжаются непримиримые битвы представителей разных подходов к истолкованию, оценке одной из непростых страниц отечественного опыта. Естественно, время от времени осуществляются попытки фронтального историографического дискурса новейших исследований «второго Гетманата», опираясь на которые в данном случае можно ограничиться обращением к наиболее важным и рельефным тенденциям.

Весьма значительная когорта специалистов склонна не только позитивно оценивать опыт гетманата, но и считать эту государственно-правовую модель едва ли не лучшим гипотетическим вариантом тогдашней поступи нации, которой, дескать, помешали «безответственные» действия украинских социалистов, которые, в свою очередь, позже оказались бессильными против поползновений советской России, не нашли способов противодействия установлению Советской власти[586].

Автор данной публикации, начиная со своих первых опытов об Украинской революции, стремился доказывать, что гетманат, при всей своей ситуативной обусловленности, сущностно, содержательно, ориентационно, стратегически был не столько шагом вперед в украинском государственном созидании, сколько отчаянной попыткой затормозить революционно-прогрессивную поступь нации, даже повернуть «колесо истории» вспять[587]. А производной от этих определяющих факторов была сущность и форма государственного управления, иначе говоря – авторитарно-монархический режим.

Большие сомнения относительно исторической детерминированности и практического оправдания Гетманата выражает М. Попович, считая «вымученную псевдомонархическую авторитарную конструкцию» нежизнеспособной. Главную причину «консервативного и авторитарного режима» известный философ усматривает в том, что «не было в украинской традиции тех стабильных формообразований, которые пыталась нащупать в темноте консервативная общественная мысль». В конце концов Попович выходит на дихотомическую оценку феномена: «Режим П. Скоропадского – это правоцентрический авторитарный режим, но нет никаких оснований считать его антинациональным»[588]. Очевидно, кроме прочего, тут проявляется четкая рефлексия на утверждения национально-социалистических деятелей (В. Винниченко, П. Христюк, И. Мазепа, Н. Шаповал и др.), которые квалифицировали гетманский режим как «пророссийский» и «антинациональный»[589].

Естественно, между обозначенными, по существу полярными позициями наблюдается немалый спектр других подходов. В одних работах Гетманат квалифицируется как «бюрократически-военная диктатура»[590]. В других утверждается, что, придя к власти, гетман действительно получил диктаторские полномочия, но на практике они были существенно ограничены присутствием оккупационных войск[591]. Встречались попытки определения Гетманата как «украинской разновидности мариократии»[592].

Последнее определение, очевидно, предполагает, не меняя ничего по существу, хотя бы немного завуалировать наукообразным слово-творением термин, задевающий национальное самолюбие, – «марионеточный режим», хотя в мировой историографии, включая диаспор-ную, нередко используется именно такая оценка государственного устройства 1918 г. Так, И. Лысяк-Рудницкий полагает, что гетманат не имел надлежащих черт настоящего, органичного правопорядка и опирался не столько на силы местного консерватизма, сколько на штыки австро-немецких оккупантов[593]. Как безусловно марионеточный характеризует режим Скоропадского английский исследователь О. Файджес[594]. Не очень отличается от упомянутых соображений мысль О. Федишина, считавшего, что лучшим определением Украины в условиях немецкой оккупации 1918 г. является «сателит». Она занимала положение государства, которое добровольно, хотя и неохотно принимало защиту великой державы с неизбежным ограничением своего суверенитета[595].

Весьма однозначно на точку зрения того, что осуществленная в 1918 г. Германией и Австро-Венгрией оккупация превратила Украину в «фикцию дружественной страны (endlich die Fiktion vom befrenndeten Land anfhort)» с правительством, которое является лишь «куклой (nur Puppe)» в руках иноземной администрации[596], встал интернациональный коллектив историков в новейшем исследовании, в котором использованы архивные и опубликованные источники многих стран[597].

Разночтения и отличительные толкования наблюдаются в публикациях, посвященных персонально Скоропадскому, его личностному влиянию на государственный курс[598], а также главному идеологу украинского монархизма – В. Липинскому[599].

Попытку охватить, согласовать наличные подходы, частично и упомянутые выше, по возможности привести их к общему знаменателю осуществил Р. Пирог, предложив такой вариант определения Гетманата Скоропадского: «Авторитарно-бюрократический режим с близкими к диктаторским полномочиями главы государства, отсутствием представительского органа, соединением в правительстве исполнительных и законодательных функций, существенным ограничением демократических свобод, деформированной политической системой, узкой социальной базой и временным характером правления». Тут же автор предостерегает: «Однако эта характеристика требует делать обязательное ударение на том, что функционирование данной государственной конструкции существенно ограничивалось фактором причастности милитарной силы чужих стран. Их поражение в мировой войне губительно сказалось на судьбе последнего украинского гетманата»[600].

Однако, судя по всему, далеко не всех устраивают попытки дать объективную и в результате неизбежно негативную оценку режиму 1918 г. Параллельно прилагаются усилия каким-либо образом смягчить рефлексии, увести общественное мнение в умозрительные абстракции. Так, определенное распространение в последнее время приобрела тенденция квалифицировать Украинскую державу как некий «малороссийский проект», в чем усматривается и главная причина его обреченности на неудачу [601]. Исходным моментом для В. Ф. Верстюка, развивающего такую версию, является прежде всего личность П. Скоропадского. Деликатно отклоняя утверждения об украинском патриотизме гетмана, надежно опираясь на свидетельства самого Скоропадского и на документы тогдашних политиков из разных лагерей, автор приходит к твердой мысли: «П. Скоропадский был человеком российской культуры с большим сентиментом к России»[602]. И хотя в бурную революционную эпоху и он оказался втянутым в водоворот политики, которая обусловила определенные сдвиги в ориентациях, в частности в украинских делах, базовые мировозренческие принципы оставались незыблемыми, сказываясь в решающие, экзистенциальные моменты. В результате «форма национально-государственного строительства, избранная гетманом, оказалась неудачной. Это было ни украинское, ни российское государство, условно его можно было бы назвать малороссийским»[603].

В результате «неумелая попытка гетмана найти какой-то среднеарифметический (малороссийский) выход из ситуации превратила его в мишень, по которой стремились стрелять с обеих сторон»[604]. «Перекрестный огонь» с украинской и российской стороны и предрешил судьбу гетманского режима, который «мог устроить лишь немногочисленную группу крупной буржуазии и земельных собственников, которые таким способом готовы были защищать свои сословные интересы, сформированные еще со времен империи, когда элита имела донациональные ценности и способ мышления»[605].

Определенное историографическое направление представляют сторонники концепции, интерпретирующей Гетманат как «проявление консервативной революции»[606].

Сразу же обращает на себя внимание смысловая противоречивость самого словосочетания. С понятием «революция» традиционно ассоциируются движение и даже интенсивные прорывы вперед. А консерватизм связывается с приверженностью ко всему устаревшему, отжившему, враждебностью и противодействием прогрессу, в том числе, а может быть – и прежде всего, в общественной жизни. Конечно, совместить два понятия непросто. На поверку замысел осуществлявшихся изменений обнаруживается несколько в ином. «Провозглашение Украинской Державы, – настаивает Ю. Терещенко, – знаменовало собой возобновление собственной украинской национальной государственнической традиции, прекращение разрушительных “социалистических” экспериментов и направление Украины к налаживанию классового сотрудничества и цивилизованного реформаторства»[607].

Если не камуфлировать истинную цель словами о классовом сотрудничестве и цивилизованном реформаторстве, становится ясным – речь шла прежде всего о противодействии революционным изменениям, революционному курсу, то есть – по простому – о контрреволюционной направленности и переворота и формируемой после него государственности. О каком классовом сотрудничестве могла идти речь, если общество пытались вернуть к дофевральской (1917) ситуации, то есть полуфеодальной системе господства абсолютного меньшинства и создаваемых условий для возобновления эксплуатации большинства?

Непросто поддается пониманию такой, к примеру, пассаж: «Сложность тогдашнего общественно-политического и экономического состояния в Украине не допускала возможности полной победы консервативной революции. Украинский консерватизм не имел для этого ни необходимых организационных сил, ни выразительно сформированной идеологии»[608]. Вновь возникает практически риторический вопрос: как в таких условиях осуществлять «цивилизованное реформаторство»?

Ответ не вполне внятный и убедительный: «Преобразования, начатые П. Скоропадским, не были исключительно консервативными и в значительной мере дополнялись либеральным реформаторством. Поэтому украинский консерватизм в 1918 г. можно в полной мере квалифицировать как либеральный (? – В. С.) и как такой, который выступал не против общественных преобразований вообще (?? подчеркнуто мною. – В. С.), а против радикальных социальных экспериментов большевизма и украинских социалистов из Центральной Рады»[609].

И вновь вопросы. Против каких большевистских экспериментов совершался государственный переворот 29 апреля 1918 г., когда вся территория Украины была оккупирована австро-германскими войсками, официальной властью считалась Центральная рада, а большевики были либо физически уничтожены, либо вынуждены были эвакуироваться? Если переворот и последующая политика были направлены равной мерой и против «украинских социалистов из Центральной Рады», насколько искренними были усилия гетмана привлечь их к сотрудничеству? Сокрушаясь по поводу того, что «все его (т. е. П. Скоропадского. – В. С.) усилия были тщетными», современный адепт гетманства заявляет: «Для большинства лидеров украинских политических партий самыми важными были так называемые “социальные завоевания” (кавычки автора также многое проясняют. – В. С.) революции 1917 г. В результате гетманат оценивался как реакционное явление, которое привело к власти «помещика», “царского генерала” (тут кавычки автора выглядят немотивированными – разве не помещик и не генерал? – В. С.), а не возобновление традиционной национальной государственности»[610].

Исходя из всего выше отмеченного, совсем уж алогичным является утверждение Ю. Терещенко о том, что «творцы Украинской Державы 1918 г. рассматривали институт гетманства не как способ преодоления или ликвидации всех других украинских политических течений, а как способ национальной интеграции, налаживания сотрудничества между всеми классовыми группами и организациями»[611]. Достаточно хотя бы немного знать общую картину 1918 г., чтобы понимать, что достижение означенного результата было совершенно невозможно.

Интерпретация Гетманата как «консервативной революции» не просто вступает в противоречие с его трактовкой как «малороссийского проекта».

Оба подхода, одновременно взаимодополняя друг друга, в своей аналитической сущности позволяют лучше понять, что общество объективно пододвигалось, активно подталкивалось к состоянию, в котором с неизбежностью должны были обостриться внутренние противоречия. И только время могло показать, до какого предела это могло накалять обстановку, а одним из наиболее вероятных вариантов развития событий были военные столкновения, то есть эскалация Гражданской войны.

Ведь, пройдя через опыт 1917 г., познав «вкус» социальных и национальных свобод, почувствовав перспективу прогресса, народ, нация ни при каких обстоятельствах не могли смириться ни с попыткой повернуть вспять историю, к изжитому, преодоленному этапу развития, давшемуся, между прочим, совсем и совсем непросто. Достаточно много потеряв в предыдущие столетия, украинцы просто не могли отказаться от выпавшего шанса движения вперед, тем более от утраты выстраданного, уже завоеванного, реально осязаемого. Такие настроения очень интенсивно нарастали, тем более что каждый день гетманского господства не оставлял сомнений в том, что и федерация с выброшенными на свалку истории «хозяевами земли русской» («малороссийский проект») и декларирования «цивилизованного реформаторства» («консервативная революция»), в реальности наполняемого реакционными антинациональными и антисоциальными решениями и шагами нового правительства, только усиливали ненависть к режиму, желание побыстрее его уничтожить.

Отмеченное следует дополнить и соображением такого рода. Признание обеими концепциями «родства» (прямого или завуалированного – впрочем, только до определенного момента) политического курса гетманата с усиливавшимся в масштабах всей России Белого движения (а еще точнее – непосредственная помощь П. Скоропадским его формированию) опять-таки вполне реальный повод считать, что Украина вовлекалась в развязанную и полыхавшую по всей России Гражданскую войну.

Вместе с тем следует обратить внимание на достаточно красноречивую тенденцию: не успел еще сколько-нибудь окрепнуть режим Скоропадского, как мгновенно в Украине активизировались черносотенцы и великодержавники, русские шовинисты всех мастей. Не случайно в Киев прибыли мать свергнутого царя Николая II, великий князь Дмитрий Павлович, царские генералы А. Драгомиров и А. Лукомский, реакционеры-монархисты А. Кривошеин, В. Гурко, Нелидов, Шебеко, В. Шульгин. Здесь осели известные лидеры контрреволюции В. Пуришкевич, П. Рябушинский, П. Милюков. Развернули свою деятельность такие откровенно контрреволюционные великодержавные организации, как «Русский союз», «Наша семья», «Союз возрождения России», «Национальный центр», «Московский центр», «Южный центр», «Южная армия», «Совет государственного объединения России» и т. п.[612]

Факты свидетельствуют о большой финансовой, материальной помощи, которую оказывал режим П. Скоропадского белогвардейскому движению [613].

В период Гетманата в Украине численно возросли организации великороссийских партий, увеличивалось количество пророссийских изданий, начался откровенный русификаторский поход против украинского языка, образования (о чем свидетельствуют многочисленные обращения к П. Скоропадскому, жалобы по поводу ограничения русского языка и т. д., которые больше напоминали неприкрытое давление). Постоянно росла напряженность в отношениях между патриотическими украинскими силами и Гетманатом как пророс-сийским режимом, который позволял укрепляться и процветать в Украине великороссийским организациям[614].

С несколько неожиданной стороны такие подходы получили ощутимую поддержку чуть ли не самого глубокого современного знатока Гетманата и творческого наследия П. Скоропадского – Я. Пеленского. Пытаясь доказать, что Скоропадский в период Первой мировой войны как русский патриот естественно склонялся в сторону Антанты, что он с некоторым предубеждением, если не с неприязнью, относился к австро-германскому блоку (что не помешало ему достичь соглашения с представителями австро-немецких войск в Украине в 1918 г.), Я. Пеленский в действительности добавляет новые соображения-аргументы в пользу глубинных ориентаций гетмана, а не поверхностно-показательных, вынужденных, временных, тактических элементов политики[615]. Единственное, что вызывает удивление, это то, что после всего сказанного объявление П. Скоропадским 14 ноября 1918 г. федерации с Россией расценивается как трагическая политическая ошибка, как роковой поступок, а не шаг, осуществленный даже не по принуждению, а по собственной воле, согласно своим политическим убеждениям[616].

По этому поводу, пожалуй, можно прибегнуть к многочисленным «за» и «против», но лучше, все же, прислушиваться к самому Скоропадскому. Очевидно, немало размышляя о пережитом опыте, во вступительной статье к своим воспоминаниям он написал четко и ясно: «Лично я понимал, что Украина на существование имеет полные основания, однако лишь как составная часть будущей российской федерации»[617].

Общим знаменателем политической борьбы вокруг формирования правительств М. Устимовича (Сахно-Устимовича) – М. Василенко – Ф. Лизогуба в итоге также оказались антиукраинство и реакционность[618].

Следует сказать, что в мемуарах П. Скоропадского вопросам персонального состава правительств, характеристике каждого государственного деятеля придается особо подчеркнутое значение. Во всяком случае, удельный вес соответствующих материалов высок. Оценки достаточно критичны. Бывший гетман разве что стремится несколько приглушить неприятное впечатление указаниями на внимательное отношение многих министров к украинской проблеме, хотя и сам вынужден признать недостаточную патриотичность правительства. Ситуацию не исправили и постепенные изменения Совета министров, когда в его состав на персональных началах были введены и деятели украинского движения (преимущественно социалисты-федералисты) – Д. Дорошенко, С. Шелухин, А. Шульгин, П. Стебницкий, И. Саликовский и др.

Украинские социалисты (УСДРП, УПСР), став в решительную оппозицию к гетманскому правительству, вместе с тем пытались оказывать давление на него и постоянно апеллировали к австро-немецкой оккупационной администрации. На практике это привело к тому, что, отказавшись осуществлять конструктивную программу через правительство, украинцы сами инициировали вмешательство в собственные внутренние дела, подрывая авторитет Украины на международной арене.

Россияне-великодержавники, традиционно неблагосклонно, даже враждебно относившиеся к идее украинской государственности, в конкретно-исторических обстоятельствах 1918 г. усматривали в Гетманате оплот в борьбе против грозного для себя врага – социальной революции, олицетворяемой большевизмом, советской властью. Поэтому до тех пор, пока не укрепилось белогвардейское движение на Юге, великороссийские и еврейские политические круги в Украине не проявляли непримиримого отношения ни персонально к Скоропадскому, ни к форме государственности, которую он представлял. Они без больших колебаний (хотя, возможно, и не без тайных корыстных намерений) пополняли своими представителями гетманские правительства, органы власти Украинской державы на местах.

Совсем неудивительно, что при таких обстоятельствах сколько-нибудь качественных прогрессивных изменений ждать от Скоропадского и его правительства не стоило. Семь с половиной месяцев Гетманата предстают как однообразная, целенаправленная цепь усилий, направленных на уничтожение завоеваний предыдущего этапа революции, бесцветного отката общества от достигнутых рубежей. Поэтому так категорически негативно относились к происходящим процессам лидеры Украинской революции[619].

Думается, в данном случае, вполне уместной будет проведение параллели (при всей условности их в истории): ситуация в Украине последнего месяца весны 1918 г. удивительно напоминала то, что происходило в России, начиная с июля 1917 г. Правда, тогда не было оккупантов. Но, захватившие в свои руки руководство страны кадеты попытались осуществить антиреволюционный, контрреволюционный курс, который быстро привел к эскалации Гражданской войны – корниловщине, захлебнувшейся только в силу превосходства потенций революционных сил.

Украина в 1918 г. не просто стала центром сосредоточения тех же лидеров, очень многих активных членов «партии народной свободы». Их «исход» из столиц бывшей империи в Киев, приютивший потерпевших поражение политиков, привел к тому, что в правительствах П. Скоропадского они получили численное большинство и неоспоримое влияние. А предлагаемые кадетами стратегия и тактика, как и в 1917 г., неотвратимо вели к той же гражданской войне.

Первыми антиукраинскими шагами Гетманата стали запреты созыва Учредительного собрания, всех съездов оппозиционных украинских партий (V съезд УСДРП, IV съезд УПСР) и организаций (съезд представителей городов), которые для удобства проведения были назначены на близкие к Учредительному собранию дни (в то время была распространена практика посылать одних и тех же делегатов на параллельные форумы). Были запрещены II Всеукраинский крестьянский съезд, Всеукраинский рабочий съезд (территориальный). Однако эти «драконовские» меры не распространялись на краевой съезд партии кадетов (8-11 мая) и Всеукраинский съезд промышленников, торговцев, финансистов и помещиков (Протофис 15–18 мая 1918 г.).

Работа всех перечисленных запрещенных форумов отмечалась желанием и готовностью масс бороться против контрреволюционного Гетманата[620].

Общую атмосферу вспышек антигетманских настроений передает эпизод с попыткой преодолеть препятствование волеизъявлению крестьян. Крестьянские делегаты, вопреки запретам и репрессиям (арестам), прибыли в Киев и по ночам 8-10 мая под руководством украинских эсеров за городом проводили крестьянское вече, которое приняло ряд ярких антигетманских документов[621].

Даже Всеукраинский рабочий территориальный съезд 13–14 мая, несмотря на свой преимущественно неукраинский состав, решительно высказался против антидемократизма Гетманата, выступил с решительным осуждением последнего и призвал к борьбе против него[622].

Естественно, что еще более категоричные оценки режима содержались в документах V създа УСДРП и IV съезда УПСР.

Не имел Гетманат авторитета и на местах, что практически исключало создание сколько-нибудь надежной вертикали власти.

Вместо распущенных органов местного самоуправления были назначены городские управы «старого дореволюционного состава»[623]. Еще сложнее выглядели отношения власти с земским самоуправлением, со Всеукраинским земским союзом, управу которого в апреле 1918 г. возглавил С. Петлюра. Союз встал в оппозицию к гетманскому правительству, а его председатель вынужден был обращаться с протестами против репрессий властей – как украинских, так и оккупационных. В меморандуме немецкому послу в Украине Мумму (сохранившаяся копия документа датирована 28 мая 1918 г.) С. Петлюра писал: «В связи с государственным переворотом везде на Украине начались аресты и заключения в тюрьмы без суда и следствия граждан Украины разного сословия. Ко мне, как к председателю Всеукраинского союза земств, обращаются и отдельные лица, и целые делегации с сообщением, что в одном месте арестованы земские гласные, а в другом члены земской управы, при чем в некоторых случаях, как вот в Липовке на Киевщине, даже запечатаны помещения этого учреждения. Я обращал уже внимание г. гетмана Скоропадского на эти недопустимые и нежелательные для спокойствия края аресты, указывая ему на большую опасность от этих арестов. Имея в виду, что часто подобные аресты осуществляются немецкими войсками, я считаю необходимым ваше, Ексцеленцие, внимание обратить на эти досадные и очень нежелательные явления.

…Я боюсь, Ексцеленцие, что от этого добра не будет ни Украине, ни вашему государству»[624], – предсказывал один из достаточно известных деятелей украинства.

Следовательно, можно, не рискуя ошибиться, утверждать, что украинское государство существовало в сложных условиях грабительской политики германской и австро-венгерской оккупации и внутренней политической и социальной борьбы между различными партийными, общественными и другими группировками.

Предметом особой заботы правительства было соблюдение Брестских соглашений, особенно экономических. Хотя объемы вывезенного оккупантами, конечно, с помощью гетманцев, продовольствия и других ресурсов не подлежат хотя бы приблизительным подсчетам – сохранились лишь крайне разрозненные данные, можно согласиться с доминирующей в историографических источниках мыслью, что выполнение экономических обязательств провалилось[625]. Однако «союзники» не собирались отступать от своих намерений. 10 сентября 1918 г. они заставили гетманское правительство заключить новый торговый договор, согласно которому до 15 июля 1919 г., уже с нового урожая, планировалось вывезти в Германию и Австро-Венгрию не менее 100 млн пудов хлеба (по Брестским экономическим соглашениям – 60 млн пудов), 11 млн пудов мяса крупного рогатого скота (в живом весе), 300 тыс. овец, 2 млн штук птицы, 400 тыс. пудов сала, 60 тыс. пудов масла и жиров, около 400 млн штук яиц, 20 млн литров спирта, 11 200 вагонов лесоматериалов, 37,5 млн пудов железной руды, 3 млн пудов марганцевой руды, большое количество другого продовольствия и сырья. Германия и Австро-Венгрия в ответ обязались поставить в Украину 9 млн пудов угля, 1 млн 250 тыс. пудов нефтепродуктов, определенное количество сельскохозяйственных машин и прочего[626].

Если даже закрыть глаза на неэквивалентность подобного товарообмена, совершенно ясно, что договор закладывал фундамент для нового витка противостояния и предвещал новые всплески борьбы. Вместе с тем документ наглядно свидетельствовал о неизменности тенденции экономического ограбления Украины.

Конечно, при оценке изменений в экономическом потенциале Украины начала 1918 г. не стоит сбрасывать со счетов и того, что большое количество материальных ценностей (из них значительную часть составляли продовольственные товары) было эвакуировано из Украины в губернии России при отступлении советских войск. По далеко неполным данным, в РСФСР было отгружено весной 1918 г. 7 млн 100 тыс. пудов различных ценностей[627]. Только из Екатеринослава, который в марте 1918 г. некоторое время считался столицей советской Украины, было эвакуировано денег и ювелирных изделий на 37 302 754 руб. В Россию было переправлено 714 паровозов, 7104 загруженных и 1 930 пустых вагонов[628].

В течение 1918 г. некоторое количество продуктов сельского хозяйства, скота, лошадей переправлялось в нейтральную зону, образовавшуюся вследствие договоренностей между РСФСР, Украинской Державой и Германией на территории от Рыльска до Суджи шириной от 10 верст в районе Рыльска до 40 верст в районе Обояни[629].

Ко всем этим данным (следует еще раз подчеркнуть, что они неполные) следует добавить и практически ежедневные грабежи предприятий, хозяйств, граждан, что было привычным для австро-германских окупантов [630].

Все это крайне негативно сказывалось на хозяйственной деятельности, вело к непрерывному обострению экономического и продовольственного кризиса. В 1918 г. из 63 доменных печей работало всего 4, из 102 мартенов – только 7. Добыча руды упала в 17 раз, производство стали – в 13, проката – в 15 раз, а добыча угля – почти втрое по сравнению с 1913 г. Грузооборот железных дорог сократился в 10–12 раз[631].

Галопировала безработица, охватив в некоторых областях и городах 80–90 % ранее занятых робочих[632]. Уменьшалась зарплата (а на большинстве предприятий она вообще не выплачивалась, хотя данные о заработке заносились в расчетные книжки), увеличивался рабочий день.

Почти наполовину сравнительно с 1913 г. сократились посевные площади, что, соответственно, привело к определенному уменьшению товарных масс хлеба. Приходила в упадок пищевая промышленность. С урожая свеклы 1918 г. сахара было получено в 4 раза меньше, чем годом ранее. 45 % свеклы вообще сгнило на сахарных заводах[633].

Наступал продовольственный кризис. Особенно угрожающие масштабы он приобрел в промышленных центрах. «В ближайшее время грозит полный голод» – телеграфировали 29 мая 1918 г. в Министерство внутренних дел из Херсона. «Снабжение населения хлебом становится критическим», – сообщали из Екатеринослава в Министерство продовольствия. «Положение Славяносербского уезда и города Луганска в связи с полным отсутствием хлеба катастрофическое, грозит бедой; с апреля не получено ни одного вагона хлеба. На почве голода рудники и заводы закрыты», – говорилось в телеграмме в Министерство внутренних дел от 10 июля с Донбаса[634].

Мало чем отличалась ситуация в Киеве и на Правобережье в целом, все больше распространяясь и на села, где участились случаи голодных обмороков и даже голодных смертей.

Особая комиссия, созданная в июле 1918 г. при Министерстве внутренних дел для изучения продовольственной ситуации в Донбассе, была вынуждена констатировать: «Во многих районах царит настоящий голод… Рабочие бросают свое последнее имущество и буквально все бегут»[635].

Следовательно, введение П. Скоропадским режима альтернативного, противоположного предыдущему – революционно-демократическому, – не только не разрешило назревших на весну 1918 г. противоречий, но еще больше осложнило ситуацию в Украине, привело к очевидному ухудшению положения большинства ее населения, особенно бедных слоев. Все это приводило к неотвратимому нарастанию общественного напряжения, детерминировало новые взрывы политической борьбы. Размах и эффективность последней в значительной степени зависели от степени организованности, сплоченности революционно ориентированных сил, их способности повести за собой массы, предложить привлекательные программы, зажигательные, мобилизующие лозунги.

Не принес положительного эффекта и затяжной переговорный процесс с РСФСР, начавшийся еще в мае и «буксовавший» буквально в каждом обсуждаемом вопросе[636]. Особенно острые противоречия обнаруживались при приближении к территориальным проблемам, сразу же проявлявшим полярные позиции и прочную увязку в тугой узел и социальных, и национальных, и международных факторов. Особый интерес в этом плане представляют новые документальные и фактографические материалы, ставшие достоянием научной среды в самое последнее время благодаря усилиям историка А. К. Сорокина[637].

2. Нация против оккупационно-гетманского режима

Перед революционными силами Украины после 29 апреля 1918 г. встало немало новых задач. Едва ли не самыми главными из них были четкое уяснение состояния, в котором оказались нация, народ, революция, определение перспектив национально-освободительной борьбы вообще и сопротивления контрреволюционному режиму Гетманата и австро-немецкой оккупации в частности.

Подходы к этим вопросам не могли быть простыми.

Ведущие партии Украинской революции – УСДРП и УПСР – с одной стороны, несли прямую ответственность за появление в Украине австро-немецких оккупантов – силы, которая приостановила развитие самой революции. С другой – не могли примириться с тем, что дело, ради которого эти партии были образованы и существовали, действительно могло погибнуть, а многим казалось, что это уже случилось. Необходимо было определенное время, чтобы преодолеть шоковое состояние, понять сущность поведения властных сил, вчерашних попутчиков (УПСФ открыто колебалась между поддержкой правительства, участием в нем, хотя и с определенными оговорками, и неприятием нового государственного курса). Периодически наружу прорывались признаки различия во взглядах УСДРП и УПСР на ситуацию и на пути активизации революционных действий. К старым разногласиям и обидам добавились новые, которые все больше усложняли межпартийные отношения. Наконец, сами украинские социалисты, прежде всего УПСР и УСДРП, каждый по-своему переживали стадию внутренних размежеваний, расколов. Значительная часть их членов, решительно непримиримо реагируя на действия правых реакционных сил, быстро эволюционировала в сторону леворадикальных платформ.

При таких обстоятельствах нелегко даже определить силы, политические субъекты, которые бы наиболее полно, наиболее последовательно представляли интересы Украинской национально-демократической революции, были бы ее единственным рупором или хотя бы отражали общие, так сказать, консолидированные стремления. То есть, пытаясь разобраться в сущности взглядов революционных сил на ситуацию в Украине, на перспективы освободительной борьбы, на поиск путей достижения идеалов Украинской революции, следует, очевидно, избегать излишней однозначности, категоричности, подходить к проблеме развития концепции революции как к сложному, противоречивому процессу, в котором в итоге даже доминантные линии проявляли себя не всегда сразу, мощно и убедительно.

Исходным моментом для построения теоретических концепций относительно дальнейшей судьбы революции была, конечно, идейно-политическая квалификация сущности гетманского режима, выработка отношения к нему. Здесь, на первый взгляд, все было более или менее понятно. Считая Гетманат «диктатурой помещиков и капиталистов» (П. Христюк), властью «русских реакционных кругов» (И. Мазепа), украинские эсеры и социал-демократы решительно отказались принимать участие в формировании и деятельности нового правительства, занимали резко критическую позицию по отношению к нему (правда, социал-демократам для этого пришлось преодолеть временную растерянность).

Не имея сколько-нибудь серьезной социальной базы, Гетманат не мог надежно опереться на какую-либо украинскую политическую силу, например, на политическую партию.

Гетманский переворот «освятила» Украинская демократически-хлеборобская партия. Однако она была слабо организованной и не могла претендовать на всеукраинский характер: по оценкам П. Христюка, партия «до самого переворота была собственно группой кулаков Лубенского уезда»[638]. Очевидно, потому, несмотря на все старания лидеров УДХП, гетман не пригласил в правительство ни одного их представителя.

В весьма непростом положении оказались лидеры из Украинской партии социалистов-федералистов. Внутренне солидаризируясь с устранением с политической арены Центральной рады, они пытались внешне не потерять своей национальной и политической чистоты. Принимая «сердитые» резолюции против гетмана, выдвигая ему решительные по форме требования, они искали пути сотрудничества с режимом, делегирования во властные структуры своих представителей[639].

В результате правительство – Рада министров – сформировалось преимущественно из представителей правых всероссийских партий, хотя некоторые его члены были украинцами по национальности. «Началась диктатура российско-жидовско-польско-малороссийской буржуазии на Украине»[640]. Как уже неоднократно случалось в течение предыдущего революционного года, народные массы оказались явно более последовательными в своем отношении к новосозданной власти, чем те, кто от их имени брал на себя смелость говорить и действовать на высших ступенях политики.

Весьма сложным оказался процесс поиска политической платформы V конгрессом УСДРП и IV сьездом УПСР (оба форума были запрещены властями и, несмотря на аресты части делегатов, в середине мая 1918 г. все же состоялись)[641]. Особенно острые коллизии разыгрались в среде украинских эсеров, которые подошли к своему сьезду практически в стадии раскола. И правое и левое крылья были представлены на съезде примерно одинаковым количеством делегатов. Поэтому по некоторым вопросам голоса разбивались пополам и согласованного решения достичь так и не удалось.

Правая часть партии считала, что революция закончилась, и предлагала использовать «передышку» для «организации масс, подъема их культурности, классовой и национальной сознательности» в условиях легальной или полулегальной деятельности партии. Некоторые из лидеров этого крыла предлагали отправной точкой в поиске тактики выбрать «сохранение украинской государственности» как одного из важнейших достижений революции. Согласно этому считалось возможным участвовать в парламенте – Государственном Совете, если бы он был созван гетманом.

Левая часть партии, напротив, считала революцию незаконченной. Решительно протестуя против «национально-государственнической и эволюционной» политики правой части партии, левое течение призывало к продолжению классовой социалистически-революционной борьбы трудовых масс, к переходу партии в подполье для организации восстания рабочих и крестьян против Гетманата.

Соответствующими были и предложенные обеими частями проекты резолюций.

Правая часть партии исходила из того, что гетманский переворот привел к ситуации, которая противоречит расстановке сил в стране, «является ненормальной, с точки зрения общественной эволюции, является результатом насильственной узурпации власти элементами, которые не имеют опоры в стране. Поэтому одной из текущих тактических задач партии является борьба против современного правительства за демократизацию политической и социальной жизни Украины. Для этой борьбы партия должна активно участвовать в том массовом движении, которое наблюдается в связи с переворотом, направляя и используя его в целях восстановления демократического строя на Украине»[642].

Правые считали, что потенциал УПСР во многом исчерпан, она не в состоянии далее противостоять контрреволюции, воспрепятствовать спаду революционной волны. Поэтому они пришли к выводу, что власть социалистических элементов общества объективно невозможна, а, следовательно – отказывались участвовать в правительственных структурах. Вместо этого основой тактики должно было стать укрепление партийных позиций в массах, разносторонняя работа в различных организациях и консолидация самой УПСР [643].

Такой маловыразительной и очень умеренной позиции левая часть партии противопоставила весьма решительный, бескомпромиссный проект резолюции. В нем осуждалась предыдущая деятельность ЦК УПСР как отошедшая от социалистических принципов, «в результате чего партия обанкротилась и объективно способствовала успеху контрреволюции на Украине, установлению монархии и уничтожению всех достижений революции»[644].

Ориентируясь на неотвратимый революционный подъем и в Украине, и в целом мире, левое крыло УПСР задекларировало в резолюции, что оно:

«а) считает задачей момента для революционно-социалистической партии широкую организационно-революционную работу в массах, чтобы предотвратить дезорганизованные выступления народных масс, ослабляя революционные силы демократии;

б) выдвигает вперед организованную активную борьбу, согласно традициям социалистов-революционеров;

в) резко отмежевывается от социалистических и несоциалистических общественных течений на Украине, которые компромиссной политикой затемняют задачи классовой борьбы; считает, что партия должна твердо двигаться к консолидации всех революционно-социалистических сил, чтобы путем классовой борьбы добиться окончательной победы социализма» [645].

В результате голосования резолюция правого крыла собрала чуть больше голосов, чем левого. Чтобы избежать раскола, который вырисовывался все нагляднее, правые согласились на принятие специальной резолюции, согласно которой высшей законной, избранной народом властью признавалось Украинское учредительное собрание, а первейшей задачей – борьба за его созыв. Подобного компромисса не удалось достичь при рассмотрении вопроса о пересмотре аграрной программы – большинство делегатов принимать участие в голосовании отказалось.

Однако во время выборов ЦК УПСР в его состав вошли представители преимущественно левого крыла (Л. Ковалев, А. Заливчий, И. Михайличенко, Лашкевич, В. Приходько, Н. Шраг – члены ЦК; К. Корж, Н. Чечель – кандидаты в члены ЦК). Другими словами, Центральный комитет партии принял левую окраску. Выбирая свой путь революционных действий, он принял 3 июня 1918 г. постановление о внутренней тактике партии, согласно которой ликвидировались (в связи с преследованиями социалистических организаций гетманским режимом) все к тому времени имеющиеся легальные организации. Партия в целом переходила на нелегальное положение, санкционировался также политический террор против «вредных и влиятельных представителей реакционной деспотии в центре и на местах, равно как и представителей интернациональной контрреволюции на Украине… Политический террор, – говорилось в постановлении, – обуславливается взглядами революционного социализма на роль человеческой личности в истории; на него нам дает право недавнее революционное прошлое и настоящее… Систематический террор, соединенный с другими формами откровенных массовых выступлений (рабочих забастовок, крестьянских аграрных волнений, демонстраций, саботажа и т. п.), приобретает огромное значение: он ведет к дезорганизации противника. Кроме дезорганизационной роли, террор одновременно служит пропаганде и агитации, представляя собой форму откровенной борьбы, которая проходит перед глазами всего народа, разрушает авторитет правительства и вызывает к жизни новые революционные силы… Наконец, террористическая деятельность нелегальной революционной партии является средством самообороны и охраны организации от вредных элементов, шпионажа и предательства. Террористическая деятельность прекратится только после победы над реакционным деспотизмом и полного восстановления всех политических гражданских свобод»[646].

Следует заметить, что факты террористической деятельности левых украинских эсеров неизвестны. Однако они приветствовали убийство 30 июля 1918 г. российским левым эсером Б. Донским командующего группой немецких войск в Украине генерал-фельдмаршала Айхгорна, осуждали выступления тех кругов, в том числе и украинских (органов УПСФ, УСДРП), которые протестовали против подобной тактики.

Центральным печатным органом левых украинских эсеров, главным рупором их идей стал еженедельник «Борьба» (редактор В. Эллан-Блакитный), который начал издаваться нелегально вместо закрытой гетманцами ежедневной газеты с аналогичным названием.

Правое течение УПСР сразу же после IV съезда, параллельно с действиями левых, также предприняло ряд организационных мер, которые привели затем к расколу и противостоянию в партии. Правые начали консолидацию своих сил в форме отдельной «Центральной фракции Украинской Партии Социалистов-Революционеров» с собственным руководящим центром, не подчиненным ЦК УПСР, избранному съездом. В состав Временного организационного комитета фракции вошли Н. Шраг, Н. Чечель, Н. Салтан, И. Лизановский, В. Зализняк, В. Голубович, Ю. Охримович.

Раскол партии стал свершившимся фактом.

К левым силам, действовавшим на территории Украины в 1918 г., принадлежали и большевики. Однако по многим причинам они занимали обособленные позиции.

Достаточно сильные и влиятельные в конце 1917 г. – начале 1918 г., организации РСДРП(б) были практически полностью разгромлены после прихода австро-немецких оккупантов в Украину. Большевистские руководители частично эвакуировались в Россию, частично перешли на нелегальное положение и принялись восстанавливать подполье.

26 мая 1918 г. в Киеве нелегально состоялось Всеукраинское совещание нелегальных большевистских организаций, которое образовало Временный всеукраинский комитет рабочей коммунистической партии. Совместными усилиями Оргбюро, созданное 20 апреля в Таганроге, и Временный комитет созвали в Москве I съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины (5-12 июля 1918 г.). На нем было представлено более 4 тыс. большевиков, работавших в Украине в подполье.

Съезд провозгласил образование Коммунистической партии (большевиков) Украины. КП(б)У существовала на правах областной организации единой Российской коммунистической партии (большевиков) и полностью подчинялась ЦК РКП(б).

В одобренной І съездом резолюции «О текущем моменте» отмечалось, что в Украине против коалиции контрреволюции, которая объединяет немецкий империализм, российских и украинских помещиков и буржуазию, украинские буржуазные и мелкобуржуазные партии, под руководством коммунистов разворачивается борьба рабочего класса и крестьянства. В качестве основной перед коммунистами Украины выдвигалась задача организации вооруженного восстания рабоче-крестьянских масс против их угнетателей. Восстание должно было быть по своему характеру не национальным, а классовым. Его целью было свержение гетманского режима и восстановление власти Советов как диктатуры рабочих, которая будет поддержана беднейшим крестьянством Украины.

При обсуждении вопроса «О вооруженном восстании» разгорелись острые споры между теми, кто его недооценивал, считая невозможным без помощи советской России (правые), и теми, кто не считал его серьезную подготовку необходимой (левые). В конечном счете, в соответствующей резолюции были намечены мероприятия по всесторонней подготовке восстания (разъяснительная работа, создание сети военно-революционных комитетов и Центрального военно-революционного комитета).

Специальной резолюцией «Украина и Россия» съезд высказался за укрепление дружбы украинского и русского народов, за государственный союз Украины и России как основной залог победы над силами внутренней и внешней контрреволюции. Считая первоочередной задачей борьбу за революционное объединение советской Украины с советской Россией, делегаты отвергли лозунг о самостоятельности Украины как ширму, используемую немецкими империалистами и их украинскими пособниками для порабощения трудящихся масс.

Обсудив вопрос об отношении к другим партиям, I съезд КП(б)У принял резолюцию, в которой признавал недопустимыми какие-либо соглашения с эсерами, меньшевиками, бундовцами, правыми украинскими эсерами и правыми украинскими социал-демократами, а также с анархистами, поскольку все они стояли на антисоветской платформе. Относительно партии украинских левых эсеров-боротьбистов съезд заявил, что следует четко отличать интеллигентские верхи этой партии от ее крестьянских низов и, исходя именно из этого, строить отношения с ней. Формы взаимоотношений должен был установить ЦК КП(б)У[647].

Понятно, что платформа, выработанная КП(б)У, не совпадала с политическим курсом ни одной из украинских партий. Некоторые точки соприкосновения были возможны разве что с боротьбистами. Однако разное отношение к национальному аспекту борьбы, к проблеме национальной государственности делало проблематичным сближение и между этими организациями, которые находились на крайнем левом полюсе тогдашнего политического спектра.

В целом же различия во взглядах политических сил Украины на сущность сложившейся ситуации, на перспективы освободительной борьбы, на расстановку сил не способствовали созданию надежного основания для координации и консолидации сил. Понимание же того, что без достижения единства хотя бы между несколькими близкими по позициям организациями (или же сознательной работы в этом направлении) невозможен конечный успех движения, предполагало поиск взаимоприемлемых решений и шаги к созданию межпартийных коалиций, блоков.

Украинские партии, занимавшие промежуточное положение между Гетманатом и левыми силами, в мае 1918 г. сделали попытку консолидироваться и образовали Украинский национально-государственный союз (УНДС). В него вошли Украинская демократически-хлеборобская партия, Украинская партия социалистов-самостийников, Украинская трудовая партия, Украинская партия социалистов-федералистов, Объединенный Совет железных дорог Украины и Центральный Совет Всеукраинского почтово-телеграфного союза.

Интересно отметить, что даже этот союз политических партий и организаций в меморандуме, представленном генералу П. Скоропадскому 24 мая 1918 г., подчеркивал, что «кабинет министров – неукраинский по своему составу и по своей политической ориентации. В кабинет министров не вошли представители украинских политических партий и украинских общественных групп (украинские деятели), которые, собственно, и создавали Украинское Государство. В новый кабинет министров вошли российские кадеты, октябристы и вообще представители тех общественных неукраинских групп, которые всегда враждебно относились к украинскому движению и к украинской государственности, одолевали ее изо всех сил во имя «единой, неделимой» России»[648].

УНДС засвидетельствовал закономерность враждебного отношения к гетманскому правительству большинства украинского населения, рост на этой почве леворадикальных, даже большевистских настроений и высказал, по сути, вотум недоверия режиму, а также требование украинизации политики и всех государственных органов в Украине [649].

Общим в позиции партий и организаций, образовавших УНДС, являлось то, что они соглашались войти в контакт с гетманской властью, по существу, признавать ее, но не безоговорочно. К власти выдвигался ряд требований. И здесь организаторы УНДС делились на две группировки.

Правая, более консервативная, группировка важнейшим политическим требованием считала замену неукраинского, антинационального правительства на национально ориентированное, пусть даже буржуазное, но обязательно – украинское.

Левое оппозиционное крыло, допускавшее возможность легальных контактов с гетманом Скоропадским, в центр ставило социально-экономические, классово-политические требования, которые не могло удовлетворить буржуазное правительство любого состава – и национально-украинского и неукраинского.

При отсутствии внутреннего единства и сколько-нибудь серьезного политического влияния Украинский национально-государственный союз был обречен на трансформацию в другую, более демократическую организацию. Это ярко показал меморандум Всеукраинского земского съезда от 16 июня 1918 г. Этот весьма объемный документ – не что иное как крик отчаяния крестьянства, протест против произвола власти, которая привлекала к расправам над народом оккупационные войска. Неудивительно, что «затерроризированное нечеловеческим насилием население или впадает в отчаяние и беспомощно разбегается по лесам, прячется в погребах и рвах или, отчаявшись в законе и справедливости, не имея ни от кого защиты, становится защищать само себя вооруженной силой.

И, вместо торжества права и закона, порядка и спокойствия, возникают страшные вооруженные восстания, убийства агентов власти, помещиков, пожары и стихийный аграрный террор, а за ними, как призрак, угроза страшной экономической руины»[650].

Анализ господствующих тенденций общественной жизни в Украине убедил Президиум Всеукраинского земского союза, делегатов земского съезда в том, что «новое правительство не только не уменьшило анархии, не установило порядка и спокойствия, торжества права, закона и справедливости, а наоборот – политикой безоглядной реакции и реставрации старого строя (т. е. монархически-помещичьего строя. – В. С.) вызвало новые волны анархии, мятежей, вооруженного восстания и стихийного аграрного террора, вызвало к себе полное недоверие и острую враждебность широких кругов народа и раскачало основы Украинской Государственности»[651].

Исключая возможность любой формы сотрудничества органов местного самоуправления с гетманской властью, земский съезд потребовал восстановления всех гражданских прав и свобод, замены кабинета министров на новый, которому бы доверяли украинские массы, немедленного создания Временного государственного законодательного Совета из представителей народных и военных самоуправлений, созыва до конца 1918 г. Украинского учредительного собрания на основании законов, выработанных Центральной радой[652].

Настроения съезда земского союза оказались близкими политической линии украинских социал-демократов и украинских эсеров (центрального течения), которые во время гетманского переворота требовали от оккупантов ограничить власть П. Скоропадского и восстановить демократический строй.

С одной стороны, это означало эволюцию значительной части украинства, принадлежавшего к антигетманскому лагерю и занимавшего радикальные позиции. С другой – принятие предъявленных требований означало бы для правительства подписание собственного смертного приговора. Поэтому ответом было усиление репрессий против земцев; в частности, в гетманскую тюрьму попал председатель Всеукраинского земского союза С. Петлюра.

Между тем сложные идейно-политические трансформации происходили и в среде украинских социал-демократов.

Некоторое время руководство УСДРП, ее печатный орган – «Рабочая газета» – пытались отстаивать интернациональные позиции пролетариата, предупреждая, что отчетливая тенденция к обострению российско-украинских противоречий может быть следствием неосторожных действий обеих сторон[653].

Однако резкое усиление позиций великодержавничества в Украине, как и рост авторитета большевиков, вызвали быструю смену в настроениях УСДРП, что отражала та же «Рабочая газета». В августовской статье «Разруха на Украине» центральный орган партии доказывал уже, что правительство могло бы рассчитывать на поддержку тех национальных сил, которые противопоставляют себя великорусскому шовинизму, даже пренебрегая вчерашними социально-экономическими притязаниями [654].

Попытки восстановить национально-демократический фронт, которые сопровождались сложными маневрами, впоследствии привели УСДРП и некоторых лиц из УПСР (центрального течения) в Украинский национально-государственный союз. При этом из него были «вытеснены» демократы-хлеборобы – то есть гетманцы-государственники. Негативное отношение к действующей государственности отразилось и в изъятии из названия союза слова «государственный», и отныне он стал именоваться Украинским национальным союзом.

В УНС вошли украинские социалисты-революционеры (центрального течения), украинские социал-демократы, социалисты-федералисты, трудовики, социалисты-самостийники. В Украинском национальном союзе были представлены также Крестьянский союз, Всеукраинский учительский союз, Юридическое товарищество, Союз железнодорожников, Всеукраинский почтово-телеграфный союз, Союз врачей, Галицко-Буковинский совет, Холмский комитет, Кирилло-Мефодиевское братство, и намеревались войти: Центральный кооперативный комитет, Бюро профессиональных союзов, «Крестьянская община», центральная «Просвита», Всеукраинский земский союз, Союз помощников врачей, Красный Крест и другие организации. На местах учреждались филиалы УНС.

Первый председатель УНС, социалист-федералист А. Никовский, считая новую организацию структурой с большим политическим весом, писал в «Новой Раде»: «Платформа Национального Союза может быть без всякого принуждения принята всеми сознательными гражданами Украины. А взаимопонимание всех украинских партий – от левых до умеренных – и организаций – от пролетарских до конфессиональных, – кроме того, что объективно указывает на опасное положение национального дела для украинского народа, еще и является очень позитивным знаком украинской солидарности и живой энергии тех сил, которые считались приспанными или ослабленными.

Отныне украинский национальный фронт можно считать единым целым, и теперь, на этой волне, завершившей организационную стадию в центре, пора вести реальную работу: с одной стороны – надо организовать провинцию для государственной работы, а с другой – повести ту политическую линию, которая приблизит нас к осуществлению платформы Союза. Главные факторы политического равновесия на Украине: п. гетман и немцы должны понять государственный смысл основных притязаний Национального Союза и найти некое взаимопонимание, которое привлекло бы народные массы к сознательному участию в государственном украинском строительстве»[655].

Организация УНС, начало его работы, настроения объединенных в нем украинских общественных сил во многом напоминали первый период Украинской революции. Однако в 1917 г. приходилось иметь дело с Временным правительством и великорусской демократией, а теперь – с правительством П. Скоропадского – Ф. Лизогуба и той же российской демократией.

Сходство двух периодов организационного сплочения украинской демократии усиливалось избранием в сентябре 1918 г. председателем УНС В. Винниченко – истинного проводника и вдохновителя единого украинского национального фронта.

Подытоживая, можно твердо сказать: гетманский режим П. Скоропадского, на фоне двух сил Украинской революции, был контрреволюционным. Его антидемократическая, антинациональная природа становилась все более очевидной для украинской общественности, которая в своей преобладающей массе не только не воспринимала авторитарно-диктаторский режим, но и все активнее вступала в борьбу против него.

Все вышеизложенное убедительно опровергает тезис главного идеолога украинского монархизма В. Липинского, что гетманское правительство выражало интересы всех классов и наций Украины[656]. Наоборот, пожалуй, редко какому режиму в истории удалось вызвать к себе такую почти тотальную ненависть. Следовательно, с этой точки зрения, перспективы революционной борьбы казались вполне обнадеживающими.

Однако фактическое разрушение единого национального демократического фронта, ряд расколов внутри многих недавних его субъектов, глубокие различия в их воззрениях на принципы и приемы борьбы не предвещали скорой консолидации усилий недовольных существующим строем, аккумуляции их взрывной энергии в критическую массу, необходимую для решительного изменения вектора общественного развития, возвращения Украины на революционный путь. Не вполне ясной (скорее – туманной) представлялась и программа действий после свержения Гетманата и изгнания из украинской земли оккупантов. Следовательно, и ближайшая, и дальнейшая перспективы тогдашнего витка исторического развития Украины были сложнопрогнозируемыми.

Размах и интенсивность сопротивления гетманскому правлению, противодействия австро-немецким оккупантам обуславливались не столько степенью массового влияния организованных революционных сил, сколько перманентным усложнением ситуации в Украине, стремительным ухудшением положения подавляющей части населения. Повсеместное недовольство режимом, репрессиями чужеземного войска все чаще прорывалось в стихийных выступлениях, которые удар за ударом сыпались на неустойчивую государственную конструкцию, не позволяли ей хоть сколько-нибудь укрепиться. Гражданское неповиновение перерастало в настоящую гражданскую войну.

Большой размах приобрело забастовочное движение пролетариата. Долго не задерживаясь на стадии экономических требований, рабочие стремительно переходили к политической борьбе. Первенство здесь было за железнодорожниками. Забастовку, начатую 15 июля 1918 г. рабочими и служащими станций Здолбуново, Сарны, Коростень, а также Одесского товарного узла, уже на следующий день поддержали рабочие киевских главных мастерских. 17 июля к ним присоединились служащие Полесской железной дороги, а в следующие два дня прекратились работы на Киевском, Житомирском, Коростенском, Бердичевском, Сарненском железнодорожных узлах. В орбиту забастовочной борьбы молниеносно попали Екатеринославщина, Харьковщина, Полтавщина, Подолье[657].

Получив сообщение о распространении выступлений в ряде крупных железнодорожных пунктов, Рада министров постановила: «Ввести в действие закон Российского правительства от 2 декабря 1905 г. о временных правилах против забастовок на предприятиях государственного значения в полном объеме с распространением этой меры телеграфно»[658]. В тот же день начальники железных дорог получили телеграмму с предупреждением, что в случае продолжения забастовки железные дороги будут переданы в ведение оккупационной администрации, а бастующие уволены и высланы из Украины. Однако поколебать стойкость забастовщиков не удалось.

Большое влияние на железнодорожников оказывали большевики, которые прибегли к целому ряду организационных и пропагандистских мероприятий[659] и добились, чтобы забастовщики выдвигали требования ликвидации оккупационного режима, освобождения политзаключенных, права объединяться в союзы и тому подобное. Конечно, насущными оставались и требования 8-часового рабочего дня, улучшения снабжения, увеличения хлебного пайка, выплаты задерживаемой зарплаты. Забастовка была объявлена бессрочной, и решено было продолжать ее до полного удовлетворения выдвинутых требований[660].

Волю рабочих не могли сломить широкомасштабные аресты, волной прокатившиеся по всем без исключения губерниям Украины (только в Железнодорожном районе Соломенки г. Киева к концу июля было арестовано более 1800 рабочих и членов их семей). Железнодорожники проявляли солидарность, оказывая помощь тем регионам, которым было особенно трудно, срывали попытки штрейкбрехеров разбить монолитное выступление. По примеру железнодорожников в борьбу быстро втягивались рабочие других отраслей, в первую очередь металлисты. Только в июле-августе было отмечено 11 забастовок металлистов[661].

Репрессии еще больше разжигали недовольство трудящихся, вызывали дополнительное напряжение. Многие документы свидетельствуют, что власти были очень обеспокоены обстановкой, имеющей тенденцию к обострению. Например, одесский комендант сообщал правительству: «Железнодорожная забастовка продолжается и грозит вылиться в вооруженное восстание. Город неспокоен после высылки 500 рабочих в Очаков для предания их полевому суду»[662].

Материальную, финансовую помощь бастующим оказывали большевистские, советские, профсоюзные организации России[663], хотя это, конечно, нарушало «букву» Брестского договора. Однако, используя преимущественно профсоюзные каналы, забастовщикам Украины из РСФСР было переправлено более 3 млн руб.[664]

Забастовка железнодорожников охватила более 200 тыс. рабочих и служащих. Перевозки грузов свелись к минимуму. Едва заметное движение на железных дорогах обеспечивалось только специальными батальонами оккупантов и паровозными бригадами, срочно доставленными из Германии и Австро-Венгрии. Их работе существенно мешали постоянные диверсии – разрушение мостов, подрывы эшелонов, умышленные повреждения поездов – и массовый саботаж обслуживающего персонала.

Однако военные меры режима, усиление влияния соглашательских элементов на железнодорожников, усталость, истощение забастовщиков привели к тому, что они в конце концов вынуждены были в августе вернуться на рабочие места, хотя некоторые очаги сопротивления не угасали до середины сентября 1918 г.

Важным следствием забастовки стало то, что парализованность на длительное время главных транспортных артерий воспрепятствовала вывозу в Германию и Австро-Венгрию богатств Украины. В результате, по официальным данным (которые не учитывают неконтролируемых перевозок через массу пунктов, где грузы не регистрировались, и др.), в центральные страны удалось отправить лишь 9 из 60 запланированных миллионов пудов хлеба[665]. Можно предположить, что примерно такими же были пропорции по невывозу других товаров и сырья. Произведенные по разрозненным данным архивов подсчеты несколько отличаются в сторону увеличения приведенной цифры[666]. Впрочем, только фронтальное изучение всех документов может приблизить к сколько-нибудь достоверному показателю.

Развиваясь параллельно с повстанческим движением, отвлекая на себя военные силы оккупантов, забастовка железнодорожников в то же время создавала условия для развития крестьянской борьбы, которая, конечно, имела значительно менее организованный характер и при других обстоятельствах была бы оперативно подавлена властями. Социальная активность крестьянства в 1918 г. поднялась на невиданный до того уровень. Это естественно, ведь прежде всего за его счет правящие круги пытались выполнить условия Брестского «хлебного мира». Задетое за живое, крестьянство быстро забывало о вчерашнем «нейтралитете», оставляло апатию, вызванную не вполне приемлемой политикой Центральной рады, и грозно заявляло о себе как о силе, способной преодолеть, снести все, что не просто встало на его пути, но и пытается вернуть к состоянию беспощадно угнетаемого и эксплуатируемого, бесстыдно обманутого слоя.

Многочисленные документы свидетельствуют: трудно найти село или селение в 1918 г., из которого в различные правительственные инстанции Украинского государства не поступило бы сообщение о нападениях крестьян на помещичьи имения, о пожарах и потравах в экономиях, о сопротивлении карателям, убийствах оккупантов, о том, что буквально каждый пуд хлеба давался «с боем» [667] и тому подобное. Глубинность и всеобщность движения, подлинного проявления Гражданской войны особенно впечатляют, если учесть, что оно было не столько следствием целенаправленной деятельности политических сил (хотя последние прилагали немало энергии, чтобы опереться на него), сколько стихийной реакцией на действительно невыносимое положение, на желание чиновников лишить перспективы класс, перед которым сверкнула звезда свободы, надежда, что результаты труда своих рук будут принадлежать ему – труженику, что государство будет защищать его от жестокого принуждения и дикого произвола.

Но эмоции отчаяния из-за недостигнутой цели были несравнимы с естественным сопротивлением повсеместным актам вандализма, жесточайшего издевательства, которые приобрели статус государственной политики. «Обиженные» предыдущей социалистической властью помещики стремились к «сатисфакции», спешили вернуть утраченные владения и возместить причиненные революцией убытки. При этом они опирались на оккупационные войска и местную администрацию с подчиненными ей милицейскими подразделениями (гайдуками). Руководствуясь часто не столько чувствами справедливости, сколько мести, землевладельцы слишком свободно манипулировали объемами претензий, не скрывали желания как можно строже «проучить» обидчиков-бунтарей, жестко поставить «преступников» на подобающее им место – и так, чтобы это надолго запомнилось и другим: подобное будет с каждым, кто посягнет на чужое имущество, на «священную» частную собственность[668].

Неудивительно, что на этой почве довольно быстро приобрела легальный статус практика экзекуций. Начатые оккупантами еще во времена Центральной рады карательные экспедиции режима П. Скоропадского стали неотъемлемой чертой режима. Восстанавливаемый нагайками «порядок» оборачивался не только против сельской бедноты, но озлоблял и середняцкую крестьянскую массу, вербуя все новых оппонентов Гетманата. Ведь каратели, как правило, применяли принцип коллективной ответственности: размер взыскания распределялся между всеми жителями населенного пункта, независимо от их социального статуса, уровня материального обеспечения и, наконец, от того, «участвовало ли данное лицо в погромах, или нет». Понятно, что в случае несостоятельности части населения уплатить контрибуцию ее погашала другая часть – богатые слои села [669].

Свой вклад в пацификацию (умиротворение) крестьянства на Правобережье сделали помещики-поляки, которые к австро-германским экспедициям приобщали собственные национальные легионы[670]. Впрочем, последние тоже действовали самостоятельно или параллельно. Жестокость, проявлявшаяся при этом, казалось, не знала границ. Неслыханные физические пытки и расправы поляки, как ни странно, считали естественными. Они не только лишний раз доказывали «извечные права», по их мнению, на этнические украинские земли и унижали человеческое достоинство, но и тешили собственное национальное самолюбие. Волынская помещица З. Коссак-Шезуцкая с очевидным удовольствием смаковала в мемуарах натуралистические картины многочисленных страданий, причиненных польскими помещиками крестьянскому «быдлу» в 1918 г.[671] Это спровоцировало справедливое возмущение другого поляка по происхождению, который проникался интересами и обидами украинства, – В. Липинского. Он с сожалением констатировал: «Из-под пера автора умышленно пробивается презрение и грязный садизм в щедро разбросанных описаниях, вызывающих отвращение»[672]. Подобная оценка может быть распространена и на воспоминания польской помещицы села Лемешовки Таращанского уезда на Киевщине М. Дуниной-Козицкой[673].

Крестьяне, участвовавшие в распределении помещичьего имущества, не собирались возвращать его добровольно, оказывали решительное сопротивление, вплоть до вооруженного. Они считали если и не абсолютно безупречным юридически, но все равно законным основанием социалистические документы периода Центральной рады.

Гетманскую власть и ее сторонников крестьянство считало своими врагами, из чего следовало их отношение к режиму. Примечательно в этом отношении письмо одного из лидеров УДХП С. Шемета к П. Скоропадскому, в котором вещи называются своими именами. «Из северных уездов Полтавской губернии получены Народной управой партии сведения о том, – говорилось в документе, датированном 17 мая 1918 г., – что члены сельского общества, вернувшись из Киева после запрета крестьянского съезда, во многих селах уже вынесли постановления о том, чтобы истребить всех тех, кто ездил в Киев избирать гетмана. Уже поднимается восстание против власти гетмана, начинают убивать хлебопашцев (землевладельцев), их жен и детей, жечь дома их, забирать их хлеб. Сейчас уже четвертый день идет бой между повстанцами, с одной стороны, и гайдамаками, с другой стороны в окрестностях сел Буромка, Денисовна, Крестителево Лубенского и Золотоношского уездов. Повстанцы заставляют и хозяев-хлебопашцев вступать в их войска. Агитация против власти пана гетмана имеет большой успех»[674].

Похожих документов о настроениях и действиях крестьян – огромное количество.

Потерпевшие же собственники, обижаясь на правительство и гетмана за недостаток твердости, мягкотелость, все больше полагались на собственную инициативу и апелляции к оккупационным властям. Понятно, что у последних были «веские» основания принимать сторону помещиков, крупных собственников. Перспектива улаживания противоречий при таких обстоятельствах имела очень пессимистичный, скорее призрачный вид.

«Что это за лютое время было на Украине! – восклицает Н. Шаповал. – Гетманат свирепствовал: 8 июля издал “закон” о борьбе с разрухой в сельском хозяйстве, на основе которого установлено было крепостничество: крестьян заставляли силой обрабатывать барские земли. В начале сентября П. Скоропадский поехал на поклон к Вильгельму II в Берлин, (5 сентября), после чего гетманат подписал (10 сентября) договор с Германией на передачу немцам 35 % урожая.

Гетманат был такой жуткий, что началась по всей Украине борьба против буржуазной диктатуры и немцев. Борьба велась партизанским способом крестьянами под руководством социалистов-революционеров и Крестьянского Союза. Какая это была борьба, показывает отчет немецкой оберкоманды, согласно которому на Украине за 6 месяцев было убито 19 000 немецких солдат и офицеров в столкновениях с крестьянами! Разумеется, со стороны крестьянства полегло значительно больше. Немцы начали вывозить в Германию, в концентрационные лагеря, много борцов, преимущественно социалистов-революционеров и членов Крестьянского Союза»[675].

Эти же факты использует в своем исследовании и П. Христюк, не без оснований предполагая, что число убитых оккупантов было занижено штабными службами [676].

Политика гетманского режима в отношении крестьянства дает все основания охарактеризовать ее как войну с крестьянством, которая, в ответ, превращалась в войну крестьянства с Гетманатом. Это подтверждается не только пропомещичьими, антикрестьянскими законами и распоряжениями гетмана, его правительства, но и многочисленными фактами террора, который осуществляли карательные экспедиции (контрибуции, порки, казни, «закрепощение»), и такими же многочисленными фактами различных форм сопротивления – вплоть до вооруженных восстаний, о которых, несмотря на «дикую цензуру», общественности становилось известно через прессу.

Даже генерал А. Деникин осознавал откровенно пропомещичий, антикрестьянский курс аграрной политики Скоропадского и закономерность борьбы крестьянства против режима, который этот курс проводил: «Село поднялось за землю против господина, против немца как защитника господина и отбирателя хлеба»[677], – отмечал лидер белогвардейского движения Юга России.

Подводя итоги анализа причин развития крестьянского движения в 1918 г., современный исследователь обоснованно утверждает: борьба крестьян направлялась «прежде всего против установления на местах гетманской диктатуры и насаждения грабительской продовольственной политики»[678].

И хотя почти никто не руководил проявлениями крестьянского неповиновения и протеста (которые особенно усилились весной – в начале лета 1918 г.), они распространялись, охватывая целые регионы, превращаясь во все более содержательные и радикальные. Крестьянство бралось за оружие, создавало партизанские отряды, поднималось на восстание. Среди прочих привлекает внимание Канежское восстание на Елисаветградщине в мае-июне 1918 г.

В ответ на расправу австрийских карателей в Канеже был сформирован хорошо вооруженный отряд из крестьян близлежащих сел. Более 700 повстанцев в течение длительного времени вели бои с превосходящими силами оккупантов и, естественно, были разбиты. 117 участников восстания были повешены и расстреляны[679].

Примечательно, что уже во время майских столкновений с гетманской властью крестьяне, в частности в Золотоношском и Лубенском уездах, начали выдвигать требования восстановить правление Центральной рады. Эти настроения особенно усилились после репрессий против делегатов II Всеукраинского крестьянского съезда и запрета последнего[680].

Подолье и Донбасс, Черниговщина и Херсонщина – везде картина была похожей. Сообщения в Киев часто напоминали фронтовые сводки. С Екатеринославщины 1 июня доносили: «В селах Кринишна, Михайловка началось волнение крестьян. На австрийские войска напал отряд более 200 чел.». 11 июня сообщалось об организации «крестьянского восстания в окрестностях Ново-Миргорода, Ново-Архангельска, Гледенцов. Около с. Ракин немцы встретились с вооруженным партизанским отрядом в 200 чел.» В районе Милорадовки оккупанты вынуждены были 14 июня отражать «атаки большевистского отряда в 1000 чел.»[681].

Самым ярким примером борьбы за человеческое достоинство, за свои права и просто за элементарное выживание стало восстание в Звенигородском и Таращанском уездах Киевщины[682]. Стоит вспомнить, что именно в этом регионе еще весной 1917 г. образовались первые формирования «Вольного казачества», а его первые командиры в 1918 г. возглавляли движение крестьянства за свои права и свободы, поскольку в силу обстоятельств главным аргументом стала винтовка. Кроме того, на Звенигородщине и Таращанщине оказалось немало городских жителей, которые, спасаясь от голода, за мизерное вознаграждение занимались уборкой урожая зерновых и прополкой сахарной свеклы. Попытки добиться повышения жалованья вызвали карательные акции местной администрации и оккупантов. На этой почве в с. Лысянке вспыхнуло восстание, которое мгновенно охватило соседние села. В течение пяти дней повстанцы выбили военные гарнизоны из целого ряда населенных пунктов и 9 июня овладели Звенигородкой[683]. В руки восставших попало значительное количество оружия, среди которого были даже пушки.

Конечно, «голыми руками» такого успеха добиться было бы невозможно. Свою роль здесь, в частности, сыграли действия бывшего чиновника Центральной рады, а летом 1918 г. – уполномоченного Украинского государства по разоружению отрядов «Вольного казачества» Ю. Тютюнника. При расформировании добровольческих частей он тайно передал в распоряжение крестьян 10 тыс. винтовок, 2 пушки, броневик и немало комплектов военного снаряжения[684].

И хотя вскоре оккупантам удалось вернуть контроль над Звенигородкой и некоторыми другими населенными пунктами, пламя восстания перекинулось на Таращанский уезд, а за ним – на Васильковский, Уманский, Каневский и Черкасский[685]. Гетманская администрация и помещики в панике бежали из уездов в Киев под защиту оккупантов[686].

В ночь на 12 июня повстанцы (1000 человек, при 2 орудиях и 200 пулеметах) при поддержке местного населения овладели Таращей и удерживали ее до 17 июня 1918 г. К концу месяца сформированный под руководством левых сил (боротьбисты и большевики) повстанческий штаб опирался на 10 тыс. вооруженных повстанцев, а еще около 20 тыс. ополченцев охраняли своеобразный «революционный остров», возникший в центре оккупированной Украины[687]. В документах, а следовательно, и в историографии встречаются и другие сведения о численности и вооружении повстанцев: 30–40 тыс. участников боев на Киевщине, имевших 2 батареи полевой артиллерии (12 пушек) и 200 пулеметов [688].

Терпя поражения, неся ощутимые потери (особенно – под Черкассами, Городищем, Корсунем, Белой Церковью, Жашковом)[689], гетманские и оккупационные силы вынуждены были отдавать должное героизму и моральному духу своих противников. «Отряд с артиллерией, пулеметами, хорошим обозом, дисциплинированный, есть офицеры, – говорилось в одном из сообщений информационного отдела департамента Государственной стражи на имя гетмана. – В деревнях никого не трогают, не грабят, говорят, что идут против немцев и гетмана»[690].

Правда, нервы выдерживали далеко не у всех. Так, посол Австро-Венгрии в Украине Й. Форгач в июне 1918 г. почти каждый день буквально бил в набат, засыпая официальную Вену паническими телеграммами о размахе событий на Звенигородщине, входившей в зону австрийской оккупации, угрожающих успехах повстанцев, впечатляющих жертвах гетманцев и их иностранных помощников. Высокий чиновник призвал относиться к взрыву народного гнева со всей серьезностью и, не находя других рецептов, отреагировать дополнительными подкреплениями войск[691].

Следует сказать, что резонанс о событиях в Украине был достаточно широким. Анализируя развитие революционных процессов, британская «Daily News» констатировала: «В Украине восстание с каждым днем распространяется. Немцы, поджигая целые деревни с целью подавления восстания, лишь разжигают против себя еще большую ярость»[692]. В данном случае не может быть и речи о репортерских преувеличениях или сознательном нагнетании страстей – подобные свидетельства постоянно встречаются в тогдашней российской прессе с точными ссылками на уничтоженные населенные пункты[693].

Параллельно с таращанскими и звенигородскими событиями аналогичные повстанческие процессы развивались на Волыни, Херсонщине, Черниговщине, Харьковщине, Полтавщине, практически по всей Украине. 22 июня в Новомосковском уезде на Екатеринославщине несколько крестьянских отрядов, вооруженных пушками и пулеметами, напали на целый немецкий полк, в результате чего оккупанты потеряли около 2 тыс. убитыми и ранеными [694].

На Екатеринославщине, как и в других регионах, ударной силой повстанцев были бывшие вольные казаки, от которых их бывший Главный атаман, едва придя к власти, поспешил дистанцироваться, а вскоре запретил казачий съезд и издал приказ о расформировании «Вольного казачества». Эти решения впоследствии дорого стоили власти. Уже в мае Екатеринославский губернский староста докладывал военному министру, что «бывшие вольные казаки рвутся поднять крестьян против нынешней власти, призывают не выполнять ее приказы»[695]. В разгар восстания на Звенигородщине гетманскому центру панически сообщали: «В Звенигородском уезде начались выступления вооруженных значительных банд Вольного Казачества»[696].

Для координации действий повстанцев, руководства ими возникали революционные комитеты, повстанческие штабы. В их состав входили преимущественно резко оппозиционные гетманской власти элементы – большевики, украинские эсеры, прежде всего – левые (боротьбисты). Хотя влияние таких организационных институтов было локальным, узкорегиональным, в целом они придерживались похожих антиправительственных лозунгов, вооружая ими (частично за счет активистов обществ «Просвиты», частично посредством периодической и непериодической прессы) крестьянство. Характерным здесь может быть обращение одного из повстанческих штабов Киевщины от 15 июня 1918 г. Главный смысл требований повстанцев в обращении был таким: «Только боремся за возвращение всех достижений революции, изложенных в 3 и 4 Универсалах Центральной Рады, за возвращение Центральной Рады и всех демократических институтов, как то: земельных комитетов, советов крестьянских депутатов, за землю и волю, за немедленный созыв Украинского Учредительного собрания»[697].

Неприятие режима нередко выливалось в жестокие расправы с местной гетманской администрацией, также поднялась волна антисемитизма[698].

Гетманская пропаганда старалась доказать, что восстание крестьян является следствием безответственной, подрывной работы преступников, анархистов, большевиков, которым чужды интересы украинской государственности. Не забывая о деятелях Центральной рады, которые нередко поддерживали повстанцев, вели среди них работу, Министерство внутренних дел Украинского государства издало специальный циркуляр о необходимости задержания и ареста членов Рады[699].

Однако на крестьян это не произвело должного впечатления. В июне 1918 г. волнения и восстания произошли практически во всех регионах Украины, проявляя отчетливую тенденцию перемещения центра антигетманской борьбы на Левобережье. Генерал-фельдмаршал Айхгорн, командующий войсками в Украине, очевидно, небезосновательно называл цифру 10–12 % украинских крестьян, влившихся в ряды повстанцев[700]. Она была «выстрадана» именно в непосредственной борьбе с теми вооруженными крестьянами, численность которых, таким образом, достигала 2,5 млн человек.

В борьбе с оккупационными войсками определялась ее национально-освободительная направленность. В повстанческих документах антинемецкие и антиавстрийские мотивы часто выступали на первый план. И это естественно, ведь именно оккупационные войска были главной силой, которая противостояла повстанцам и от которой они понесли самые сильные, самые чувствительные удары. Гетманцы же, да и сам П. Скоропадский, воспринимались как «меньшие, зависимые партнеры», австро-германские агенты.

«Восстания то разжигались, то на какое-то мгновение угасали, – пишет П. Христюк. – Но крестьянин и в мыслях не имел, чтобы хоть на минуту покориться банде разбойников, грабителей и насильников во главе с генералом Скоропадским и помещиком Лизогубом. От дома к дому, от деревни к деревне перелетала мысль о необходимости массового, одновременного по всей Украине крестьянского выступления против палачей. Усилия Украинской Партии Соц. – Рев. и Центрального Комитета Всеукр. Крестьянского Союза, направленные на то, чтобы удержать крестьянство от преждевременных сепаратных выступлений, что в основном кончались только подавлением их и немилосердными расстрелами крестьянских вожаков, не имели успеха. Крестьянство не могло терпеть гетманско-помещичьего террора, издевательств и бралось за оружие в надежде, что все же удастся свергнуть господство помещиков и капиталистов и возвратить социально-экономические и политические завоевания украинской революции, которые крестьянин уже имел, чувствовал, понимал и ценил»[701].

Самые яркие страницы крестьянской войны против Гетманата и австро-немецких оккупантов были вписаны в августе 1918 г. повстанцами Черниговщины.

Значительные усилия к подготовке выступления и направления его в организованное русло приложили большевики и созданный ими Центральный военно-революционный комитет (Всеукрревком), хотя с чисто военно-оперативной и отчасти организационно-политической точки зрения было немало просчетов и нестыковок[702]. Да это и не удивительно, ведь главной причиной восстания, как и в предыдущие месяцы в других регионах, было невыносимое положение крестьян и их нежелание смириться с уготованной судьбой. Таким образом, тем, кто возглавил восставших, волей-неволей приходилось порой не столько идти впереди, вести за собой массы, сколько стараться не отстать от крайне эмоционального, стихийного движения, не дать ему вырваться за контролируемое пространство, хоть в какой-то мере скоординировать разрозненные действия, подчинить их единому плану.

Уже в конце июля, накопив немалый потенциал, партизаны, сосредоточившись в нежинских лесах, совершили ряд нападений на ближайшие населенные пункты, уничтожая опорные пункты Государственной стражи («Державної варти») и гарнизоны оккупантов, захватывая оружие и амуницию. Эти действия существенно деморализировали власть, даже вызвали панические настроения. На Черниговщину были переброшены 4 немецкие дивизии, а только в Нежинском уезде сосредоточено около 10 тыс. солдат[703].

Силы повстанцев насчитывали на Черниговщине и севере Полтавщины более 7 тыс. человек. Однако они надеялись в случае выступления найти активную поддержку, привлечь к борьбе значительное количество тех, кто ждал подходящий момент[704].

Для оценки перспектив борьбы, в частности, выступления общеукраинского характера, большое значение имело повсеместное развитие большевистского подполья и поведение руководящих структур этой партии.

Образование КП(б)У послужило существенным импульсом к возрождению большевистских организаций. Если к июлю 1918 г. в 153 подпольных ячейках находилось более 5 тыс. членов партии, то к октябрю их количество выросло более чем вдвое – до 11 тыс. человек. Они объединялись в 3 областные, 8 губернских, 12 окружных (районных), 13 городских, 23 районные (в 7 городах), 10 подрайонных, 74 уездные организации[705].

Значительный эффект принесли созданные по решению I съезда КП(б)У областные комитеты партии, которые координировали, направляли деятельность местных организаций, выбирали оптимальные пути для реализации задач ЦК. Созданный партийный аппарат на местах приобретал ценный опыт, закалялся в политической борьбе.

Значительный размах приобрела агитационно-пропагандистская работа в войсках оккупантов. Здесь удалось объединить усилия большевиков с деятельностью групп иностранных коммунистов-интернационалистов, в частности, в изготовлении и распространении литературы. Правда, эта работа была успешной в смежных с нейтральной зоной регионах и значительно слабее проявлялась дальше, в глубине украинской территории [706].

Серьезной силой стали ревкомы и повстанческо-партизанские отряды. Летом и осенью 1918 г. в Украине существовало более 190 революционных комитетов и около 180 партизанских и повстанческих отрядов и соединений[707]. Здесь наряду с большевиками нередко оказывались и боротьбисты, политическое влияние которых в крестьянской среде было особенно значительным.

Ситуацию в Украине ЦК КП(б)У, прежде всего ее секретарь Г. Пятаков, оценивали как благоприятную для активизации революционного движения. Незатухающие крестьянские выступления, восстания, которые то тут, то там вспыхивали вновь и вновь, особенно на Киевщине, Полтавщине, Черниговщине, породили явление, которое и современные исследователи, как уже выше говорилось, справедливо определяют как крестьянскую войну в Украине[708]. Вновь введенные в научный оборот пласты документов подтверждают выводы, которые предложили еще первые историки Украинской революции – В. Винниченко, П. Христюк, Д. Дорошенко и др. Конечно, для многих революционеров в 1918 г. общественные тенденции выглядели как неотвратимо взрывоопасные, которые быстро приближали народ к критической черте. Можно легко представить, что в сознании такой эмоциональной натуры, как Г. Пятаков, даже значительно меньший размах стихийной борьбы против Гетманата и оккупантов был способен породить иллюзию новой массированной атаки на устои старого мира.

На итоговую оценку ситуации влияли и сообщения с мест о широкомасштабных антиправительственных настроениях, готовности первичных организаций большевиков (в частности, Конотопской, Гомельской, Прилукской, Подольской, Волынской) возглавить всеобщее восстание, о невозможности и вредности сдерживания стихийного порыва, угрозе выхода массового движения из-под контроля[709].

Существовали и некоторые другие факторы переоценки партизанских форм и методов борьбы в целом. Организовывая вооруженные отряды в нейтральной зоне, готовя их к освобождению от оккупантов, коммунисты обходили условия Брестского мира, согласно которому не имели права формировать регулярные воинские части, тем более использовать их непосредственно в Украине. Потому они вынуждены были опираться на партизан.

Яркой иллюстрацией увлечения «левых коммунистов» партизанщиной, как принципом организации войска, являются мемуары В. Затонского. «Помню, – пишет он, – когда Бубнов с Пятаковым написали инструкцию по организации партизанских отрядов (судя по всему, речь идет о лете 1918 г. – В. С.) и зашли к Троцкому (нарком военных и морских дел РСФСР) согласовать с ним какие-то военные дела. Троцкого не застали дома и оставили ему указанную инструкцию с надписью: – Создателю армии регулярной от организаторов армии партизанской. Посмотрим, чья будет сверху! – и расписались – “Бубнов, Пятаков”» [710].

Объективным фактом было и неуклонное разложение армий австро-немецких оккупантов и Гетманата.

Однако Центральный комитет КП(б)У и Всеукраинский центральный военно-революционный комитет, реалистически оценивая имеющиеся возможности, проявляя естественную осторожность, еще в начале августа 1918 г. считали ситуацию не достаточно созревшей для начала всеобщего восстания. 1 августа ЦК КП(б)У и ВЦВРК обратились к рабочим и крестьянам Украины с воззванием, распространенным листовкой тиражом в 50 тыс. экземпляров. Его лейтмотив – всесторонняя, основательная, тщательная подготовка к решающему шагу. Рефрен документа: «Готовьтесь к всеобщему восстанию, рабочие и крестьяне Украины!»[711]

Авторы обращения детально проанализировали детерминированность стихийной борьбы в Украине, успехи и неудачи повстанцев и сделали убедительные выводы: «В настоящее время все усилия должны быть направлены к тому, чтобы не допускать этих отдельных стычек; сейчас они вредны, растрачивают зря наши революционные силы. Нам следует думать об одном – о всеобщем восстании, о генеральном штурме; нам следует делать одно – все силы, всю энергию напрячь на подготовку этого восстания»[712].

Наметив программу неотложных подготовительно-организационных мероприятий, в частности создание всеобъемлющей сети военно-революционных комитетов, большевики убеждали трудящихся: «Мы, наша партия знаем, что сейчас, когда наши братья железнодорожники бросили свой организованный протест в наглое лицо немецких разбойников, когда хлеб созрел и жадная рука немецко-гетманских собак вот-вот вырвет его у трудящихся масс Украины, когда так трудно дышать, невыносимо тяжело жить рабочему люду на Украине, в такое время руки сжимаются от злости, хочется броситься на врага и задушить его, и трудно, невозможно ждать. И все же мы говорим вам, товарищи, не делайте ни одного важного шага без призыва нашей коммунистической большевистской партии, не выступайте разрозненно, готовьтесь к решающему сражению. Время генерального штурма приближается, он уже близок»[713].

Но коллективно выработанный курс пришлось спешно, буквально на ходу корректировать. Проявив поспешность, уполномоченный по организации Центрального военного штаба района Черниговской губернии Н. Крапивянский в тот же день издал приказ:

«1. Приказываю всем военно-революционным организациям района Черниговской губернии немедленно восстановить неограниченную Советскую власть на Украине.

2. Всех, кто способен владеть оружием, призываю немедленно стать на защиту прав угнетенного украинского народа. Все повстанцы должны собраться у своих штабов в волостях и уездах»[714].

Так, без санкции высшего большевистского руководства, даже вопреки его позиции, было положено начало действиям, которые нельзя отнести к продуманным, обоснованным, заранее серьезно просчитанным.

В очень непростой ситуации не у всех руководителей революционной борьбы оказалось достаточно выдержки и хладнокровия, способности спрогнозировать вероятные последствия преждевременных шагов. Всеукраинский центральный военно-революционный комитет, возглавляемый «левым коммунистом» А. Бубновым, 5 августа 1918 г. издал приказ № 1 с требованием немедленно распостранить боевые действия против австро-германских оккупантов и гетманцев, стихийно вспыхнувшие на Черниговщине и Полтавщине, на всю Украину, провести поголовную мобилизацию рабочих и крестьян, очистить республику от врагов[715]. К приказу ВЦВРК был добавлен и приказ «Всем ревкомам» за подписью Г. Пятакова. В таком же духе было подготовлено и воззвание «На штурм!», страстное по характеру, но нереальное по сформулированным целям.

Существует мнение, что приказ № 1 был издан по инициативе Г. Пятакова, а уже затем одобрен совещанием членов ЦК, а не большинством ЦК КП(б)У. Кроме отмеченного выше, причины такого объективно опрометчивого и даже вредного, как позднее окажется, шага следует искать и в «левокоммунистических» убеждениях секретаря ЦК КП(б)У, его стремлении любой ценой поднять в Украине восстание против оккупантов, добиться вспышки новых очагов мировой революции. Следует учитывать и поддержку таких взглядов «левыми» в ЦК Компартии Украины, которые надеялись на эффект своеобразной цепной реакции – призыв к всеобщему восстанию сыграет огромную мобилизующую роль, шаги по его осуществлению будут получать все нарастающую поддержку, деморализуя врага, разбивая и отвлекая его силы, обеспечивая тем самым преимущества революционному лагерю. В активизацию военно-боевой деятельности будут вовлечены даже те элементы, которые до того проявляли сомнения, колебания.

Однако инициаторы выступления довольно быстро убедились в преждевременности проявленной инициативы и уже через 2 дня попытались как-то скорректировать ход событий приказом № 2 «Всем военно-революционным комитетам и советским штабам» (подписали приказ Г. Пятаков и Ю. Коцюбинский).

Между тем восстание, которое сначала медленно набирало силу, по-настоящему вспыхнуло 8 августа. Одновременно начались ожесточенные бои под Остром и Козельцом, Конотопом и Путивлем, Борзной и Черниговом. На следующий день начался штурм главны-ми силами повстанцев Нежина. Бой затянулся на три дня, и когда повстанцы практически овладели городом, добравшись до главного пункта своих усилий – складов оружия, немцы, перебросив в Нежин большие части (2 эшелона солдат), заставили восставших покинуть город. Только в боях за уездный центр потери гетманцев и оккупантов достигли 2 тыс. человек[716].

Тогда же вспыхнули восстания крестьян в Полтавском, Хорольском, Кременчугском, других уездах Полтавщины. В повстанческий водоворот снова втягивалась Киевщина. Все большие регионы охватывали крестьянские выступления на Харьковщине. Перекинулись они и на Херсонщину, а во второй половине августа эпицентр борьбы переместился на Подолию и Волынь.

Отчаянные усилия гетманских и оккупационных властей локализовать крестьянские выступления и, изолировав друг от друга, подавить их поодиночке не приводили к желаемому эффекту: ликвидированные в одних местах, восстания разгорались в других[717], не давая режиму ни дня передышки. В конце концов гетманское правительство и оккупанты были уже не в силах контролировать ситуацию и вынуждены были временно смириться с существованием довольно больших территорий, на которых господствовали повстанцы, восстанавливалась власть Ревкомов и Советов. По подсчетам специалистов, осуществленных на основе анализа документов департамента Государственной стражи МВД, в августе 1918 г. [717]/3 территории Черниговской губернии были под властью повстанцев и партизан[718]. Увеличилась, по сравнению с июнем, территория, контролируемая повстанцами в Звенигородском и Таращанском уездах Киевщины. Вооруженные отряды на длительное время захватили большое количество населенных пунктов в Васильковском, Уманском, Белоцерковском, Сквирском, Фастовском уездах. Немного меньшие подобные зоны возникли и в других губерниях, с той разве что разницей, что в промышленных районах остроту классовых битв определяли рабочие.

Количество тех, кто активно противостоял режиму, естественно, не было постоянным. В августе оно достигало 80 тыс. повстанцев и партизан и более 150 тыс. забастовщиков. Оккупанты и служащие Государственной стражи потеряли в этом месяце более 50 тыс. человек[719]. Недаром немецкие и австрийские дипломаты в тот момент не исключали возможности выведения из Украины своих войск. Однако такой позорный финал, конечно, меньше всего устроил бы и Германию, и Австро-Венгрию. Поэтому были приняты дополнительные масштабные меры по разгрому повстанцев, и со второй половины августа инициатива постепенно стала переходить к гетманской власти и ее зарубежным защитникам. Огромное число людей, причастных к «беспорядкам», были арестованы и наказаны. Часть же повстанцев, особенно из районов Неженщины, отступили в нейтральную зону, пополняя большевистские отряды, которые готовились к борьбе за восстановление в Украине советской власти.

Ответственность за провал восстания, которое не стало ни всеобщим, ни победным, легла на руководство Коммунистической партии Украины. На пленуме ЦК КП(б)У 8–9 сентября 1918 г. в Орле действия Г. Пятакова и его сторонников были расценены как необоснованные, в определенной степени авантюристические. «В наших рядах паника и растерянность, – говорил сам секретарь ЦК, – поскольку в результате приказа № 1 и воззвания “На штурм” получился не блестящий октябрьский переворот, а нечто другое…, получилось, конечно, не вследствие наших приказов, и призывов, а вследствие объективно сложившихся обстоятельств» [720]. Стремясь хоть в чем-то оправдать действия и в целом отстоять свои позиции, Пятаков все же вынужден был признать, что перспективы борьбы с силами внутренней и внешней контрреволюции ему представлялись неверно, расчеты не оправдались. Однако даже тогда он проявлял революционное нетерпение, вспыльчивость и членам ЦК пришлось буквально сдерживать его от призывов снова ехать в Украину, организовывать новые отряды, продолжать вооруженные выступления[721].

К сожалению, потеряно окончание заключительного слова по докладу «Боевые действия повстанцев на Украине», с которым на пленуме выступил секретарь ЦК КП(б)У. Возможно, именно там он приводил мотивы сложения полномочий секретаря Центрального Комитета партии, признанные участниками пленума уважительными. Правда, этот вопрос выносился самим Пятаковым еще в начале работы пленума, что может свидетельствовать о принятии им принципиального решения до начала критики его позиции, которая развернулась уже на собрании. Возможно, определенную роль сыграло и то, что как «левый коммунист» Пятаков не мог рассчитывать на полную поддержку со стороны ЦК РКП(б), который с опаской относился к попыткам развязать вооруженные действия на границах с РСФСР. От этого могла исходить угроза срыва Брестского мира. Для выполнения обязанностей секретаря была приглашена С. Гопнер, сторонница Э. Квиринга, хотя она не была членом ЦК (по данным Истпарта ЦК КП(б)У фактически руководящую работу в сентябре-октябре – до II съезда КП(б)У – вел сам Э. Квиринг).

То, что происходило в руководстве Коммунистической партии (большевиков) Украины в начале ее непростого пути, было проявлением болезни, которую Ленин очень точно назвал «детской болезнью “левизны” в коммунизме», а затем воплощением общих тенденций международного, мирового освободительного революционного рабочего коммунистического движения. Мало какую из тогдашних компартий, которые только рождались, эта болезнь обошла стороной, не оставив своих мучительных следов.

Однако следует учитывать и то, что среди прочих факторов достаточно жестко действовала историческая закономерность, которая детерминировала и подъем коммунистического движения на новую качественную ступень, и во многом определяла его характер, важные особенности.

Существенным следствием массовой борьбы против режима и его иностранных союзников стало революционизирование войск оккупантов, которое приобретало все более отчетливые черты и приводило к бунтам против командования, требованиям покинуть Украину и возвращаться в Германию и Австро-Венгрию для свержения монархических режимов[722]. И хотя угроза быстрого и полного распада оккупационных войск [723], революционизированных солдат побаивались отзывать была вполне реальнойна родину или перебрасывать на Западный фронт, который истекал кровью накануне общего поражения стран Четверного союза в войне.

Стихийное сопротивление крестьянства наступлению реакционных сил было обречено на поражение, но неизбежные крестьянские вооруженные восстания вызывали сочувствие, уважение прогрессивных кругов. Одной из причин неудач крестьянской борьбы была неорганизованность, разобщенность повстанческих операций. Не существовало единого руководящего центра, не было широких, точно определенных социально-политических лозунгов. Да и австро-немецкое войско численно преобладало, было крепким и дисциплинированным. 6 немецких корпусов (19 дивизий, 2 кавалерийские бригады) и 3 австро-венгерских корпуса (9 дивизий), рассеянные по всем украинским губерниям[724], надежно блокировали крестьянские выступления, не давали им возможности соединиться в единое русло.

Лишь в некоторых местах, например, на Екатеринославщине, масштабность и мощь антигетманского и противоокупационного движения не могла сдержать ни одна сила, и под идейным влиянием Н. Махно, его окружения оно стало долговременным фактором ситуации в регионе.

Подытоживая анализ событий, происходивших в Украине в период Гетманата, можно с полной уверенностью говорить о нем как о качественно новом витке Гражданской войны.

Как и на предыдущем этапе, инициатива изменения неустойчивой ситуации в свою пользу принадлежала социальным «верхам», сгруппировавшимся вокруг генерала П. Скоропадского. Решающий перевес сил режиму обеспечивали австро-немецкие оккупанты. Однако ничто не могло заставить подавляющую часть народа, нации смириться с попыткой повернуть колесо истории вспять, лишить страну тех завоеваний, которые неразрывно связывались с революцией. Потому масштабный конфликт коренился в самой природе предложенного обществу курса и с закономерной неотвратимостью привел к серьезному всплеску Гражданской войны.

Несомненно, ее результаты даже при явной ассиметрии реальных вооруженных сил могли быть иными при наличии соответствующего руководящего, координирующего центра. И история «работала» над тем, чтобы он в конце концов появился.

IV. «Вторая Украинская революция» – пролог к новым военным коллизиям

1. Директория и антигетманское восстание

События в Украине с конца 1918 г., с одной стороны, безусловно, можно отнести к феномену революций. Их содержанием была кардинальная смена политического режима. Гетманат как исторический анахронизм отправляли в небытие. Однако он не сдавал свои позиции не то что без боя – без масштабного военного сопротивления. И силы, стремившиеся к политическому Олимпу (прежде всего, национально-демократический лагерь и советский лагерь, возглавляемый коммунистами) вынуждены были достигать цели, втягивая в активные военные действия огромные массы, армии, открывая фронты, совершая крупные операции и т. п. действия, характерные именно для Гражданской войны. Однако низвержением ненавистного гетманского режима дело не завершалось. Оба лагеря тут же переводили взаимную конфронтацию в военное противоборство друг против друга.

В эти процессы с неизбежностью втягивались и украинские силы региона, до определенного времени пребывающего в состоянии некоего выжидания, – Западной Украины. И достижение их региональных целей оказалось также с первых же дней напрямую сопряженным с вооруженной борьбой, вливающейся в водоворот Гражданской войны.

Бесспорно, борьба революционных сил против гетманского режима П. Скоропадского и его иностранных союзников оказалась мощной силой, мешавшей гетманской власти укрепиться и действовать согласно собственным планам. Конечно, в этой борьбе украинская патриотическая элита и массы, как собиравшиеся под ее лозунгами, так и консолидировавшиеся вокруг радикальных лозунгов большевиков, испытывали, «проверяли» себя и убеждались в способности решать масштабные политические задачи, наконец, в готовности ликвидировать контрреволюционное господство. На этой почве появились планы организационной подготовки к решающим сражениям, которые бы предопределили возвращение на революционный путь, возрождение демократической государственности.

Констатируя нарастание практически общенационального сопротивления контрреволюционному диктаторскому строю, П. Христюк в итоговом анализе ситуации, сложившейся осенью 1918 г., отмечал: «Гетманщина не имела правдивой опоры ни в одном общественном слое Украины. Льнули к ней более или менее искренне только некоторые мещанские и сельские кулацкие элементы, которые хотели видеть в Гетманщине охрану своих мелкобуржуазных классовых, социально-экономических, а вместе с тем и национально-культурных интересов. Да и эти элементы в итоге были в определенной своей части вытеснены в лагерь враждебных гетманщине сил острой крупнобуржуазной классовой политикой гетманского правительства и позже даже принимали определенное участие в свержении генер. Скоропадского. Помещики и капиталисты, организацией которых собственно и была гетманщина, использовали и ценили ее как аппарат классового господства, как средство эксплуатации и порабощения трудящихся украинских масс, однако относились к ней откровенно враждебно, как к форме украинской государственности: эту последнюю форму они терпели только под принуждением международных обстоятельств и поражения буржуазии в Московии, считая ее временной и используя ее как организационный центр для борьбы с Советской Россией и революцией во всероссийском масштабе.

Что же касается активных врагов, которые готовы были каждую минуту подняться против гетманщины, то их было больше, чем имел когда-либо любой иной режим. Первой и самой грозной силой были украинские трудящиеся – малоземельные и безземельные крестьяне и рабочий класс, особенно первые. Крестьянские восстания, как мы уже видели, не утихали ни на один день; они то замирали, переходя к борьбе небольшими партизанскими отрядами, то разворачивались и охватывали широкие просторы и создавали многотысячные армии. Часть повстанческих отрядов со временем превратилась в постоянные, подобные регулярным воинские части; некоторые из последних, не имея возможности сопротивляться наступлению немецкого войска, позже организованно перешли на территорию Советской России. Непосредственное участие в этих восстаниях в качестве руководителей принимали УПСР (главным образом левое течение) и члены Крестьянского Союза; участвовали в них, как отдельные лица и российские большевики на Украине, но они не были связаны организационно ни с УПСР, ни с Крестьянским Союзом»[725].

Кроме того, осенью 1918 г. перспектива сохранения Гетманщины стала еще более призрачной из-за маневра силы, которая долгое время поддерживала режим. «Силой этой была московская социал-демократия, увлеченная идеей воссоздания “единой великой России”. Развила она свою “боевую” акцию только в последние два месяца гетманщины, когда появились надежды на военную помощь Антанты. После планов этих московских социалистов (с.-р., с.-д., народников и т. д.), которые опирались на российское монархическое офицерство, на весь этот добровольческий сброд, засоривший всю Украину при гетманщине, генер. Скоропадский должен был быть свергнут как “сепаратист“ и “враг единой России”, Украинская Держава ликвидирована и положено начало с помощью “верных союзников” наступлению на Советскую Россию. С этой целью проводилась организация военных добровольческих частей, а также велись дипломатические переговоры с представителями Антанты в разных европейских центрах. Объявление ген. Скоропадским федерации с Россией и выдвижение им лозунга совместной борьбы за “единую Россию” вполне сбило с толку эту группу. Когда началось восстание Директории против гетманщины, московские “социалисты” не знали уже, что им делать: реакционер генер. Скоропадский был их естественным союзником в борьбе за “единую великую Россию”, и было безрассудством выступать против него вместе с украинским крестьянством и пролетариатом за ненавистную этим “социалистам” Украинскую Народную республику»[726]. Таким образом, объективно создавались довольно благоприятные перспективы для проведения широкомасштабных антигетманских акций, которые казались заранее обреченными на успех. Теперь все зависело от организации дела.

За него и взялись ведущие деятели Украинского национального союза – социал-демократ В. Винниченко и эсер Н. Шаповал. Последний следующим образом воспроизводит основные вехи важной политической акции: «В сентябре 1918 г. я сговорился с Андреем Макаренко, ген. Осецким, полковниками Павленко и Хилобоченко работать в направлении подготовки восстания. Этот план заранее был предрешен тремя членами Центрального Комитета социалистов-революционеров (Григориев, Лизановский и я). Затем в этот план был посвящен Винниченко, который сразу согласился с ним.

Так мы потихоньку подготавливали дело. С гетманского генерального штаба нам давал ведомости полковник ген. штаба Василий Тютюнник (патриот и демократ-революционер). Через какое-то время в это дело был посвящен представитель сечевых стрельцов (полк. Коновалец и пр.). Командир Черноморского коша полк. Пелешук и начальник Запорожской дивизии полковник Балбочан осенью сами доверительно предложили свои услуги. Сношения с этими лицами я тайно поддерживал. Когда-нибудь в своих воспоминаниях я детальнее расскажу о подробностях дела, а теперь только скажу, что напр. полковники Пелещук и Балбочан еще за 2 недели получили от меня лично приказы о выступлении в средних числах ноября. Еще значительно раньше перед восстанием Винниченко и я вели переговоры с разными группами об их участии в восстании. Разумеется, социалисты-революционеры были за восстание, как я уже отметил ранее. Социал-демократы на предложение Винниченко с первого раза отклонили свое участие в восстании, но во второй раз Винниченко удалось их убедить. Переговоры с тремя лидерами социалистов-федералистов (Никовский, С. Ефремов и К. Мациевич) были безуспешными, так как они решительно назвали наше намерение “авантюрой” и отказались за свою партию принять участие. Они больше всего опасались большевизма – московского, но большевизм буржуазии считали меньшим злом. К другим группам мы не обращались»[727].

В начале ноября появилась идея о создании на время борьбы за власть, до созыва Учредительного собрания, специального руководящего органа – коллегии из 3–5 человек – Директории. Последнюю должен был сформировать Украинский национальный союз.

Члены УНС – украинские эсеры, члены союза и социал-демократы связались с полком сечевых стрельцов в Белой Церкви, которые были недовольны реакционной русификаторской политикой генерала П. Скоропадского и заявляли, что отдают себя в распоряжение национального союза; сообщили о возможности восстания войску, которое находилось на фронте на Черниговщине и на Харьковщине, и, используя авторитет этих организаций и УНС в частности, склонили его на свою сторону; привлекли к активному участию в подготовке восстания железнодорожников; начали вычислять военные силы, которые могли бы перейти на сторону повстанцев, и взвешивать возможную положительную роль в восстании железнодорожников-рабочих и их дружин, созданных для охраны железных дорог; подсчитывать средства, необходимые для восстания, – оценивать все “за” и “против”».

Конечный план восстания разработали представители сечевых стрельцов (Е. Коновалец и А. Мельник) и железнодорожников (А. Макаренко и генерал А. Осецкий). План был утвержден центральными комитетами УСДРП УПСР (центрального течения).

В стороне от этого плана оставались социалисты-федералисты. Для того, чтобы убедить их в необходимости вооруженного выступления, в значительной степени его подготовленности, было решено созвать частное собрание представителей от партий социалистов-революционеров, социал-демократов, социалистов-самостийников и социалистов-федералистов. Однако социалисты-федералисты подвергли острой критике эту идею, отнеслись к возможности успеха восстания с таким негодованием и недоверием, что нечего было и думать об их приобщении к организационному повстанческому ядру. Социал-демократ В. Садовский поддержал социалистов-федералистов. Попытки В. Винниченко и Н. Шаповала убедить их в необходимости восстания и его успехе оказались напрасными.

Напуганные возможностью организации восстания за их спинами, есефы начали даже принимать меры для его предотвращения и дезорганизации. Единый национальный фронт, для создания которого было приложено так много усилий, казалось, разваливался в самый неподходящий момент. Реальной была и опасность преждевременного рассекречивания заговора и ареста его руководителей. Гетманские агенты узнали о подготовке восстания, и Украинский национальный союз оказался перед угрозой разгрома. Социалист-федералист М. Кушнир по поручению партии откровенно поставил на собрании УНС провокационный вопрос: действительно ли в составе национального союза авантюристы организовывают восстание? В городе распространяются подобные слухи, говорил он, и Национальный союз должен недвусмысленно заявить о своем отношении к ним. А именно: УНС должен решительно отбросить мысль о возможности восстания и осудить те организации и отдельных лиц, которые толкают население на этот опасный и вредный путь.

Революционной части Союза пришлось после этого сделать вид, будто бы она кается и действительно ничего не будет делать без согласия есефов. 9 ноября УНС принял постановление, которое было передано Украинским телеграфным агентством: «Ввиду того, что под влиянием последних событий среди граждан ходят слухи о каких-то намерениях УНС по изменению тактики в направлении активных выступлений, Главная Рада УНС заявляет, что слухи о смене тактики Национальным Союзом не имеют оснований; указанные вопросы в Главной Раде не возникали. Главная Рада просит всех граждан принимать в расчет лишь постановления УНС, отвергая всякие слухи, распространяющиеся с целью возмущения граждан и внесения дезорганизации, которую используют во вред украинскому делу»[728].

10 ноября 1918 г. генерал Скоропадский обратился «ко всем гражданам Украины» со специальной грамотой, в которой призвал сохранять спокойствие, «не разжигать вражду», отказаться «от каких бы то ни было самочинных выступлений», «не подвергать страну опасности» и т. п., в который раз обещая созвать Сойм и осуществить земельную реформу. Вместе с тем гетман угрожал, что в его распоряжении «имеется достаточно силы, чтобы не допустить ни единого нарушения государственного порядка». Дело с организацией восстания было якобы отодвинуто в тень. Подписанные гетманским правительством ордера на арест некоторых членов Украинского национального союза остались невыполненными. Начало восстания было приторможено. Кроме того, более широкие круги украинской демократии, которые не знали о внутренних конфликтах в УНС и о причинах, побудивших к объявлению Союзом заявлений, подобных приведенному, начали деморализовыватся. Некоторые воинские части, решительно заявившие вначале о присоединении к восстанию, стали колебаться. Следовательно, объективные условия заставляли ускорить подготовку выступления. Социалисты-революционеры, Крестьянский союз, железнодорожники, социал-демократы уже склонялись к тому, чтобы начать восстание, в крайнем случае, без участия УНС.

Однако именно в те дни в политических кругах стало появляться все больше доказательств, что П. Скоропадский собирается изменить курс и создать новое правительство. Скрывать пророссийский, единонеделимский курс П. Скоропадский уже не мог. Любые маскировки украинизацией в конечном счете становились бесполезными. В частности, еще до провозглашения пресловутого решения от 14 ноября о возобновлении федерации с несоветской Россией, гетман 3 ноября 1918 г. тайно встретился на станции Скороходово с донским атаманом П. Красновым. Секретность разговоров, которые там велись, сохранить не удалось (а речь шла о том, чтобы именно Скоропадский взял на себя инициативу в восстановлении единой и неделимой России)[729]. Перед угрозой окончательного разрыва гетмана с украинской государственностью, изгнанием из коалиционного кабинета социалистов-федералистов последние начали склоняться в сторону радикальной части УНС, стали выражать симпатии идее восстания. ЦК УСДРП практически единогласно ('против' выступил только В. Садовский) высказался за немедленный призыв к вооруженной борьбе [730].

Ситуация становилась благоприятной для сторонников решительных действий. На специально созванном собрании Союза В. Винниченко доложил, что против гетмана уже организовано восстание и что политические партии без обсуждения и дебатов по этому вопросу должны избрать Директорию и дать ей полномочия на проведение выступления. Собрание Союза так и поступило: без лишних разговоров согласилось с уже принятыми мерами в деле организации восстания и постановило избрать Директорию УНР на отдельном тайном заседании уполномоченных представителей от всех политических партий, входивших в состав УНС, а также представителей войска.

Предварительный состав Директории наметили В. Винниченко и Н. Шаповал. Последний в связи с этим писал: «Кого ввести в состав Директории? Подразумевалось, что войдем, наверное, мы, кроме того, может, Петлюра. А Петлюра как раз был в гетманской тюрьме уже несколько месяцев и президиум УНСоюза упорно добивался от власти выпустить Петлюру. Как только повеяло украинизацией, УНСоюз активизировал усилия по освобождению Петлюры и других укр. политических деятелей. Как раз Петлюру из тюрьмы выпустили за 2–3 дня до восстания. Петлюра о подготовке восстания ничего не знал… Он был проинформирован об этом и его спросили: согласится ли он присоединиться к нам. Он охотно согласился»[731].

Выборы Директории прошли 13 ноября 1918 г. Представителей в состав руководящего органа восстания договорились вводить лишь из присутствующих на тайном заседании или тех, кто дал на это предварительное согласие (как С. Петлюра, который на собрание не прибыл). Некоторые из политических, партийных функционеров не пришли на совещание, опасаясь репрессий и преследований со стороны официальных властей. Были и такие, кто даже на заседании по разным причинам отказался войти в Директорию. Из них Н. Шаповал был единственным, по поводу невхождения которого в повстанческий центр не раз выражал сожаление В. Винниченко.

В первоначальный состав Директории были избраны три человека: председатель – В. Винниченко и члены – С. Петлюра и Ф. Швец. Еще двоих – А. Макаренко и А. Андриевского – избрали временно. «Но со временем это было забыто, и Директория оставалась в составе пяти членов» [732].

В день избрания Директория должна была переехать в Белую Церковь, откуда планировалось начать наступление на Киев. В столице оставался только В. Винниченко, чтобы от имени Директории подготовить воззвание к населению и назначить ее заместителей «для координации революционной акции»[733].

Воззвание появилось на улицах Киева одновременно с грамотой П. Скоропадского о федерации с Россией – 15 ноября 1918 г. В воззвании (оно было подписано В. Винниченко, С. Петлюрой, Ф. Швецом и А. Андриевским) подчеркивалась антинародная, антинациональная сущность Гетманщины, давалась оценка последнему шагу П. Скоропадского – решению о воссоздании федерации с несоветской, белогвардейской Россией. «Последним предательским актом генерал-гетмана П. Скоропадского об отмене самостоятельности Украинского Государства украинский народ отдается окончательно в жертву помещичье-бюрократической реакции и полное порабощение, – говорилось в воззвании. – Сформированное новое правительство из представителей реакционных классов, которые должны творить единую неделимую Россию, определенно говорит о том, что ожидает украинский народ, когда он не встанет решительно до последнего человека на оборону своей жизни.

Украинский Национальный Союз, как наивысшее представительство организованной украинской демократии, прибегал до последнего дня ко всем мерам, чтобы мирно, без пролития крови и дезорганизации общественной жизни защитить и отстоять права народа. Но все мирные пути украинской демократии все время встречали яростное сопротивление со стороны помещиков, бюрократии и буржуазии.

Так что настало время оставить мирные усилия.

От имени организованной украинской демократии, от всего активного народного гражданства, избравшего нас, мы, Директория Украинской Народной Республики, этим провозглашаем:

Генерал Павел Скоропадский является насильником и узурпатором народной власти. Все правительство его, как антинародное, антинациональное, объявляем недействительным.

Предлагаем генералу П. Скоропадскому и его министрам оставить обманом и насилием захваченные ими правительственные должности.

Во имя спокойствия, порядка в Республике предлагаем сделать это немедленно, без пролития крови» [734].

Призывая русских офицеров сложить оружие и покинуть Украину, а австро-германских военнослужащих – с пониманием отнестись к устранению с политической арены монархически-поме-щичьей реакции, Директория обращалась к гражданам Украины с просьбой определить свои позиции в начавшейся борьбе: «Кто стоит за притеснение и эксплуатацию крестьянства и рабочих, кто хочет господства жандармов и охранок; кто может спокойно смотреть на расстрел мирных студентов озверевшими русскими офицерами, – тот пусть выступает вместе с гетманом и его правительством за единую неделимую гетманско-монархическую Россию против воли демократии Украинской Народной Республики.

Все же честные граждане, как Украинцы, так и не Украинцы, должны вместе с нами стать вооруженной дружной силой против преступников и врагов народа, и тогда все социальные и политические достижения революционной демократии будут возвращены. А Украинское Учредительное Собрание твердо и непреклонно закрепит их на вольной Украинской Земле»[735].

В день выхода воззвания С. Петлюра с началом похода из Белой Церкви на Киев разослал свой универсал, подписав его: «Главный Атаман войск Украины». В этом документе, подготовленном О. Назаруком, особый упор был сделан на военном аспекте мероприятий, на которые мобилизовывались массы: «По приказу Директории Украинской Республики, я, как верховный главнокомандующий, призываю всех украинских солдат и казаков бороться за государственную самостоятельность Украины, против предателя, бывшего царского наемника, генерала Скоропадского, самочинно себе присвоившего права гетмана Украины. По постановлению Директории, Скоропадский объявлен вне закона за учиненные им преступления против независимости Украинской Республики, за уничтожение ее вольностей, за переполнение тюрем лучшими сынами украинского народа, за расстрел крестьян, за разрушение сел и за насилия над рабочими и крестьянами. Всем гражданам, живущим на Украине, запрещается под угрозой военного суда оказывать помощь кровопийце генералу Скоропадскому, собирающемуся убежать, предоставлять ему питание и прибежище. Обязанность каждого гражданина, проживающего на Украине, арестовать генерала Скоропадского и передать его в руки республиканским властям» [736].

Действия повстанцев развивались стремительно, захватывая в свое силовое поле все большую территорию Украины. «Восстание началось одновременно с Белой Церкви, Бердичева и Харькова 16 ноября, – пишет ставший Главой УНСоюза Н. Шаповал – Полковник Коновалец (Сечевые стрельцы), Пелещук (Черноморский Кош) и Балбочан (Запорожская дивизия) одновременно выступили со своими войсками на бой с врагом. Одновременно запылало на Правобережной и Левобережной Украине. Везде филиалы УНСоюза делали первые шаги, сбрасывали представителей старой власти и назначали новую именем УНСоюза. Военную власть назначала Директория и военное командование. Сколько было городов на Украине – сколько переворотов, свергнутых и установленных властей, море незарегистрированного героизма, неисчислимых жертв, сгоревших в страсти сердец, жертвенно отданных на службу Украине индивидуальностей, карьер и т. п.»[737].

Шаповал много внимания уделяет вопросу о массовой поддержке восстания крестьянством, приводит многочисленные документальные и мемуарные свидетельства. «Волнующие были моменты! – пишет он. – Крестьянство самостоятельно организовало поставки продовольствия революционному войску: в хатах пекли хлеб, варили еду, собирали торбы всяких продуктов, скот, лошадей и т. п. Все это везли в воинские части. Так что, когда белыми снежными дорогами шло народное войско, то за ними тянулись сотни и тысячи подвод, шли “дядьки” в тулупах, свитах, кобеняках, в шапках лохматых – все на фронт против опостылевшей гетманщины. Через заснеженные перелески, рощи, кустарники тянулись черные подвижные массы. Так из-под снегов восстала крестьянская Украина!»[738] В. Винниченко, со своей стороны, также утверждает, что «через несколько недель революция охватила всю Украину. Огни восстания разгорались один за другим то тут, то там, сливаясь в широкое сплошное море революционного пожара, захватывая крупные города, местечки, села»[739].

Начав выступление из Белой Церкви, повстанцы уже на следующий день заняли Фастов. В тот же день им удалось неожиданно захватить и станцию Мотовиловка. Однако утром следующего дня из Киева через Васильков в Мотовиловку прибыла хорошо вооруженная офицерская дружина (570 штыков и сабель) под командованием князя Святополк-Мирского, полк личной охраны гетмана – сердюки (700 штыков) и бронепоезд. На подъезде к станции офицеры покинули эшелоны и начали наступление через открытое поле на позиции сечевиков (400 штыков, 10 пулеметов и 2 орудия), окопавшихся в лесу вокруг Мотовиловки.

Из-за тактического просчета, недооценки соперника (гетманцы думали, что им придется усмирять бунт «малоорганизованой банды» – так им объясняли суть дела, провожая из Киева), раскола в своих рядах (сердюки отказались идти в атаку за офицерами), бездарного командования дружинники потерпели сокрушительное поражение. Половина их личного состава была буквально «выкошена» пулеметным огнем[740].

Путь на Киев был открыт. Сердюки, элитарная часть гетманского войска, после боя под Бояркой перешли на сторону повстанцев. Повсюду так же поступали и другие гетманские подразделения.

Очень важной оказалась роль в военных событиях Черноморского коша (командующий – старшина Пелещук), развернувшего действия в районе Буча – Ирпень – Ворзель (вдоль железной дороги Киев – Ковель): уже в ноябре он совершал нападения на гетманские войска в Пуще-Водице и даже на Куреневке[741].

Свой вклад в развитие событий сделал и Украинский военно-революционный комитет, сформированный Директорией для координации повстанческой борьбы в Киеве и вне его сразу же после своего создания. Комитет (М. Авдиенко, В. Чеховский, С. Высоцкий, Н. Галаган, Н. Завгородний и Н. Марченко) существовал при ЦК УСДРП и готовил выступление против гетманской власти непосредственно в столице. С приближением республиканских войск Украинский ВРК назначил отдельный оперативный штаб – М. Авдиенко, Н. Галаган и Г. Горобец, который взялся за организацию боевых групп (среди них были и большевистские).

Когда 19 ноября 1918 г. войска Директории приблизились к Киеву, ВРК решил начать восстание в городе. В ночь с 22 на 23 ноября революционные отряды захватили Подол (это осуществил большевистский отряд), Лебединский (Лыбедской) район, часть Старокиевского участка, Лукьяновки и Куреневки. Но из-за отсутствия надлежащей координации действий захватить весь Киев не удалось, и по приказу Комитета повстанцы освободили захваченные пункты[742].

Казавшееся на первый взгляд неизбежным, падение Киева было оттянуто во времени действиями немецкого командования. Нарушив заключенное 15 ноября 1918 г. в Белой Церкви соглашение о невмешательстве немцев в борьбу между Директорией и гетманской властью, оккупационное командование выдвинуло на подступы к Киеву свои части. А повстанцы, согласно этому же соглашению, обязывались не нападать на австро-немецкие войска.

Руководство республиканских войск вынуждено было отправить в Киев к немецкому Совету солдатских депутатов специальную делегацию. На переговорах представители Совета и немецкого командования заявляли о том, что желают немедленно покинуть Украину, но им не позволяют это сделать победители – страны Антанты. Последние через французского консула в Одессе Энно под угрозой репрессий требуют от немцев не допустить повстанцев в Киев[743].

Большую роль в разложении оккупационных войск сыграли большевики. Их работа отмечалась целеустремленностью и систематичностью. Кроме местных большевистских организаций, влияние которых заметно выросло осенью 1918 г., специально для работы среди иностранцев, в частности среди оккупантов, была создана Центральная федерация иностранных групп РКП(б), которая объединяла немецкую, австро-венгерскую, югославянскую, чешскую и другие группы. Среди ее самых известных деятелей были Б. Кун, Ж. Лябурб, Т. Самуэли и др. Было налажено издание газет, брошюр, листовок на немецком, венгерском, румынском, сербском языках, их распространение среди оккупационных войск, велась устная агитационно-пропагандистская работа [744].

В результате многие немецкие и австро-венгерские солдаты отказывались участвовать в карательных акциях, вести борьбу с повстанцами, нередко передавая (не единичными были и факты продажи) оружие местному населению, и все настойчивее требовали отправки их на родину. Участились случаи открытых нарушений дисциплины, неповиновения офицерам, создания внеуставных организаций по примеру существовавших в России и Украине – советов, комитетов и т. п.[745]

Немецкое командование, считавшее собственные войска более надежными и заменявшее ими австро-венгерские части, которые спешно отправлялись на родину, также довольно быстро убедилось в отсутствии иммунитета против «заразных» революционных влияний. Немецкие солдаты шли на беспрецедентные по законам военного времени шаги – присоединялись к восставшим, в том числе к большевикам. Успехи повстанцев в определенной степени были обусловлены и тем, что Гетманат практически ничего не мог противопоставить им для своего спасения, своей защиты.

В историографии нередко утверждается, что особую заботу П. Скоропадский, профессиональный военный, кадровый генерал, проявлял о создании боеспособной армии, и именно в этой сфере достижения режима были весьма ощутимыми. Кажется вполне естественным, что так, в принципе, и должно было быть. Однако подобные рассуждения оправданы лишь в определенной степени. Гетман и его окружение на самом деле практически каждый день принимали решения относительно строительства вооруженных сил. И соответствующих документов сохранилось огромное количество: о назначении высшего командного и среднего (офицерского) состава, утверждении штатов и комплектовании каждой военной единицы, о расходах на содержание, техническое и вооруженное обеспечение, о создании учебных заведений и подготовке кадров, об учете призывников и т. д. Но судить о результатах работы только по бюрократическому (бумажному) критерию было бы опрометчиво. От логичных (П. Скоропадский главным образом продолжил принципиальные подходы к созданию украинских вооруженных сил, которые выкристаллизовались в последний период деятельности Центральной рады), достаточно прагматичных и профессионально выверенных решений до их воплощения в жизнь оказалась «дистанция огромного размера».

В решающий момент, когда трон Скоропадского зашатался, очень быстро выяснилось, что поддержать его абсолютно некому. И это случилось в то время, когда официально считалось, что гетманом было завершено формирование украинской регулярной армии и военно-морского флота. По документам, армия мирного времени состояла из 175 генералов, 14 930 старшин, 2975 чиновников, 221 220 подстаршин и казаков. Было объявлено о создании восьми пехотных корпусов (17 дивизий, учитывая отдельную Сердюцкую дивизию), двух бригад (Крымской и атамана Натиева) и четырех кавалерийских дивизий, а также одной бригады[746]. Для нужд армии планировалось выделить 63 тыс. лошадей, а ежегодные расходы на содержание войска Украины должны были достигнуть 1 млрд 254 млн руб.[747] Предусматривались меры и предпринимались усилия по обеспечению войск новейшим оружием и техникой. В военное строительство были внесены национальные элементы (это касалось прежде всего униформы солдат и старшин армии и флота), утверждены новые воинские звания, связанные с традициями запорожского казачества.

Но многие вопросы так и не были решены, остались на бумаге. Поэтому сдвиги в военном строительстве были все же незначительны. В основном оно находилось в зачаточном состоянии. Тревогу Скоропадский поднял только после 11 ноября 1918 г., когда появился приказ немецкого командования об эвакуации оккупационных войск с Украины.

В сформированном 14 ноября 1918 г. новом правительстве исполняющим обязанности министра военных дел был назначен генерал Б. Шуцкий, а его заместителями – А. Прохорович и Ю. Корниенко. Морским министром стал адмирал А. Покровский. 17 ноября 1918 г. был уволен со своей должности начальник Генерального штаба, военный старшина А. Сливинский. Его заменил губернский староста Киевщины, генеральный хорунжий Андрианов. Были заменены командиры некоторых корпусов и дивизий.

Когда до Скоропадского дошли сведения об образовании Директории, он объявил всеобщую мобилизацию. Но она почти ничем не помогла общему состоянию дел. Командующим украинской армии гетман назначил генерала от кавалерии, графа Ф. Келлера, вменив ему в обязанность как можно более быстрое усмирение восстания. Фактически Келлер получил диктаторские полномочия: ему подчинялись все вооруженные силы и местные органы власти Украины. Расценив это как передачу всей полноты власти в его руки, генерал создал подчиненный лично ему «Совет обороны». В окружении главнокомандующего вызревал заговор с целью свержения гетмана. Граф дал добро на гонения против украинцев. Офицерские добровольческие отряды совершили ряд варварских акций против национальных святынь. В частности, они уничтожили бюст Тараса Шевченко в Киеве.

Известный своими антиукраинскими взглядами, граф Келлер обострил отношения с командованием многих воинских частей гетманской армии. Это, в свою очередь, ускорило переход на сторону повстанцев Запорожской дивизии под командованием полковника П. Балбочана и серожупанников. Поэтому уже 26 ноября 1918 г. П. Скоропадский освободил Ф. Келлера с поста командующего всеми вооруженными силами Украины, а на его место назначил генерал-лейтенанта князя А. Долгорукова. Однако после поражения гетманцев под Мотовиловкой у Скоропадского не было сил оказывать серьезное сопротивление войскам Директории.

Добросовестный историк не может не признать массовость антигетманского восстания, масштабность военных действий, по существу – громадный всплеск Гражданской войны. Правда, для некоторых авторов это дополнительная возможность найти в сложном феномене и теневые стороны – стихийность, неорганизованность, склонность к анархии, разбою, грабежам, еврейским погромам, периодическим изменам, переходам в лагерь противников и т. п.[748] Руководителей акции упрекают в том, что они даже не имели представления о численности вооруженных сил, которые вливались в антигетманскую борьбу. С этим нельзя не согласиться. Но все же стоит заметить – в данном случае стихийность, неорганизованность, незапланированность и непредсказуемость лишний раз доказывали: военные действия не были спровоцированными, искусственно подстроенными, специально инспирированными, а стали результатом органического отрицания бюрократически-авторитарной альтернативы государственной организации украинского общества, естественным стремлением прервать полосу правления, которая оказалась совершенно неприемлемой для большинства нации.

И повторимся: как иначе еще можно квалифицировать крупномасштабные события внутри украинского общества, взорвавшие его, приведшие в активное действие с использованием всех возможных в то время видов вооружения, применения стратегии и тактики, вылившиеся в кровопролитные массовые сражения, если не гражданской войной?

Однако, стараясь не выйти за пределы достигнутого с оккупантами соглашения и, очевидно, опасаясь вступать в открытую борьбу с австро-немецкой армией, Директория отвела свои повстанческие отряды (а в документах их уже именовали Республиканской армией) от Киева – сначала к Фастову, а затем и к Виннице. Пока оккупанты оставляли Украину, возникла непредвиденная пауза. Руководство Директории использовало ее для поиска стратегии дальнейшего движения, определения параметров нового революционного волнения, уточнения его цели, разработки планов государственного строительства.

Тем временем австро-венгерские и немецкие войска спешно покидали Украину – график отбытия переполненных эшелонов все уплотнялся. Гетманцы же не представляли собой сколь-нибудь серьезной силы. Не теряя времени, республиканские отряды вновь подошли к Киеву. Последний эшелон немецких оккупантов оставил украинскую столицу 12 декабря, а на следующий день повстанцы были уже на окраинах города.

В ночь на 14 декабря по приказу оперативного штаба украинские рабочие и военные группы (частично – также еврейские) захватили Печерск, Куреневку, Шулявку, Лукьяновку и район железной дороги. К утру 14 декабря были разоружены все гетманские отряды на Печерске, захвачены Генеральный штаб и Военное министерство. На Куреневке отряды повстанцев захватили батарею Сердюцкого полка и, достигнув взаимопонимания с сердюками, открыли огонь из пулеметов и пушек по тылам вражеских позиций, расположенных в Пуще-Водице.

Когда выяснилось, что восстание побеждает, с самого утра 14 декабря части бывших гетманских войск (Лубенский, Радомышльский и подразделения других полков) начали направлять в Оперативный штаб своих уполномоченных с заявлениями, что они присоединяются к революционным войскам.

К третьему часу дня 14 декабря на центральных улицах Киева уже были первые отряды украинского революционного войска с фронта. Генерал П. Скоропадский объявил, что он отрекается от власти. В отличие от многих предыдущих гетманских документов, последний государственный акт оказался немногословным и очень минорным: «Я, гетман всей Украины, в течение семи с половиной месяцев прилагал все мои силы, чтобы вывести край из того тяжелого положения, в котором он находится. Бог не дал мне сил справиться с этой задачей, и сейчас я, учитывая условия, которые теперь сложились, руководствуясь исключительно добром Украины, отказываюсь от власти»[749].

И по смыслу, и по духу приведенный документ вопиюще диссонирует с многочисленными попытками адептов национального монархизма доказать, что гетману удалось навести в Украине порядок, прекратить Гражданскую войну, а предложенная модель общественной организации была лучшей за всю бурную эпоху 1917–1920 гг.

Переодетый в немецкую военную форму, П. Скоропадский скрывался некоторое время в Киеве, а затем уехал с санитарным поездом за пределы Украины.

В эмигрантской прессе вскоре появились утверждения адъютанта П. Скоропадского – С. Моркотуна (руководителя одной из киевских масонских лож) о том, что С. Петлюра знал о месте, где укрывался П. Скоропадский, однако получил распоряжение масонов не трогать гетмана и не решился ослушаться. Хотя публичный скандал оказался громким и продолжительным, Главный атаман никогда не проронил по этому поводу ни слова в свою защиту, не опроверг ни одного свидетельства, которые приводили и противники, и бывшие соратники.

Существует и документ, который в чем-то касается этого неприглядного эпизода, хотя безоговорочно, без дополнительной информации связывать его с приведенными свидетельствами не следует. Речь идет о запросе немецкого посольства в Киеве в штаб 7-й армии от 9 декабря 1918 г. В документе говорится, что «два представителя аграрно-демократической партии (очевидно, УДХП. – В. С.), “украинские подданные” Жорж де Сегюр и Гудзенко нанесли визит в посольство и выразили мнение, что если гетман решится сформировать украинский кабинет, то Петлюра и его сторонники проявят желание сложить оружие»[750]. Визитеры выразили готовность направиться с соответствующей миссией в штаб С. Петлюры, если бы этим заинтересовались немцы. Последние расценили возможный посреднический шаг как представляющий «огромный политический интерес»[751]. Однако как развивались и развивались ли в этом направлении события – неизвестно. Что же привлекает внимание, так это фамилия одного из «украинских подданных».

Сразу же после капитуляции гетманского правительства, вечером 14 декабря, Революционным комитетом был назначен Совет комиссаров как временная высшая политическая власть в Киеве до прибытия Директории. Комиссары установили свой надзор над министерствами, а также освободили из тюрем Киева около 500 политических заключенных.

17 декабря 1918 г. Украинский военный революционный комитет, учитывая то, что военная власть в Киеве перешла к командующему осадным корпусом Е. Коновальцу, а политическая – к Совету комиссаров, самораспустился.

Ликвидируя авторитарно-монархический режим, возрождая Украинскую Народную Республику, демократически настроенные патриотические силы предприняли попытку найти линию поведения, преодолевающую урон, нанесенный обществу гетманским правлением и, одновременно, отличающуюся от радикализма большевиков, политики советской власти. Главным идеологом поиска новой концепции очередного этапа Украинской революции, проекта государственного строительства, определения места УНР в общеевропейских процессах выступил председатель Директории В. К. Винниченко[752].

Критически проанализировав причины поражения УНР времен Центральной рады, предвосхищая неизбежное после жестокого гетманско-оккупационного террора тяготение народа Украины к советской власти (нетрудно было предположить, что на стороне последней тенденции, как и в декабре 1917 – январе 1918 г., окажется несравненно превосходящий военно-политический потенциал РСФСР), глава Директории считал единственным способом преодоления умножившейся на протяжении последнего года взаимной национальной вражды, предотвращения надвигавшейся войны, введение в Украине «системы советской власти»[753].

Доводы и соображения в этом плане были сразу же отвергнуты большинством Директории и руководством основных украинских политических партий, после чего В. К. Винниченко весьма оперативно предложил «усовершенствованный» симбиозный вариант – идею формирования в Украине республики трудового народа, политическим и государственным фундаментом которой явились бы трудовые Советы («Рады»), а венчал конструкцию политической системы Трудовой конгресс Украины [754].

Трудовые Советы, сформированные не по классовому принципу, – в их выборах имели бы право принимать участие все, не эксплуатирующие чужого труда, по расчету В. Винниченко, больше бы отвечали социальной структуре украинской нации, ее крестьянскому характеру, и, одновременно, были достаточно близкими российским, точнее – большевистским Советам. Глава Директории говорил даже о родстве двух «диктатур» – диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства в РСФСР и диктатуры трудового народа в УНР[755].

Однако, в данном случае, очевидно, не столь важно выяснение степени тождества или различия между Советами рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов и трудовых Советов (Рад). Важно понять, что таким образом глава Директории, соображения и предложения которого были официально поддержаны руководящими органами украинских партий и правительством, оформлены соответствующими решениями в качестве государственного курса, стремился доказать, что реализацией его плана противоречия между Украиной и Россией снимаются, по крайней мере, утрачивают если не принципиальный характер, то, уж, во всяком случае, антагонистическую остроту, что при доброй воле можно не только надеяться на мирную разрядку конфликтной ситуации, но и достичь заключения межгосударственного союза (федерации) для осуществления общих целей.

Нужно учитывать, что к такому варианту развития отношений проявляло интерес большевистское руководство Советской России, вокруг которой с начала 1919 г. затягивалось кольцо фронтов, и разорвать их прочную цепь хотя бы в одном звене – означало облегчить общее положение республики.

Казалось бы намечалась вполне привлекательная перспектива. Демократически-революционный курс был зафиксирован в Декларации Директории от 26 декабря 1918 г. Была провозглашена идея создания Республики Трудового Народа, начата подготовка к первому кардинальному шагу на пути ее реализации – Трудовому конгрессу Украины.

Однако внутри самой Директории наметились весьма существенные расхождения. Не обладая данными серьезного теоретического аналитика, С. Петлюра не мог ничего публично возразить В. Винниченко, на официальных собраниях вынужден был соглашаться с общим мнением. Но в душе он вынашивал иные планы, обусловленные совершенно иной оценкой ситуации и гипотетическими вариантами ее развития. Главный атаман войск УНР считал и, очевидно, отчасти небезосновательно, что вопрос будущего Украины должен решаться на полях военных сражений.

При таких обстоятельствах Директории, правительству, военному руководству УНР надо было практически без передышки разрабатывать планы новой военной кампании.

Что же реально могла противопоставить Директория противникам, которые с оружием выступили против нее? Деёовая (укр. транскрипция – Дійова) армия УНР, численность которой в апогее антигетманского восстания достигала 300 тыс., в конце декабря находилась в состоянии брожения и разложения. Созданная преимущественно из крестьян-добровольцев и под влиянием советской агитации, она начала выходить из-под контроля армейского командования и даже являла собой определенную угрозу для самой Директории. Информационное бюро армии УНР в декабре 1918 г. докладывало о распространении большевистских настроений среди казаков Днепровской и Черноморской дивизий, дислоцированных в Киеве. Такие же тенденции все больше проявляли себя среди воинов других гарнизонов и местного населения на Харьковщине, Екатеринославщине и Черниговщине[756].

В это время уже было принято решение, согласно которому Украинская армия должна была существовать временно. Только лучшие ее кадры и техническое имущество планировалось включить в состав новой регулярной армии, которую предполагалось создать в январе-феврале 1919 г.[757]

Между тем ситуация, по мнению военного командования, требовала немедленных действий. 30 декабря 1918 г. Главному атаману С. Петлюре был подан письменный доклад – возможно, первый аналитический документ в адрес государственного руководства УНР, разработанный в оперативном управлении Штаба Деёовой армии (ШДА).

Сформулированные в нем подходы, выводы, практические рекомендации, очевидно, носили фундаментальный характер, и при выработке политическим и военным руководством УНР стратегического курса государства, при выборе внешнеполитических ориентиров и приоритетов борьбы, судя по всему, они долгое время были отправными в практических тактических расчетах.

Документ этот называется «Положение на фронтах и меры, необходимые для защиты Украины». Он заслуживает того, чтобы привести его значительную часть, опустив лишь отдельные несущественные детали.

Довольно объемный, детальный, он полностью воспроизводится в журнале «Исторический архив» с подробными примечаниями и аналитическими соображениями-выводами[758], что позволяет ограничиться лишь некоторыми оценочными моментами, имеющими, как представляется, принципиальное значение для уяснения логики действий войскового руководства УНР на весь 1919 г.

Доклад рисует практически безвыходную ситуацию, в которую попала Украинская Народная Республика в конце 1918 г. Возрождаемое государство находилось в плотном кольце фронтов: красные войска РСФСР и УССР, польские агрессоры, интервенты Антанты и белогвардейцы.

Руководство Штаба Деёовой армии вполне логично провело своеобразное «ранжирование» врагов: против кого нужно направить острие борьбы, главный военный удар (или от кого такой удар, угрозу ожидать), на кого можно было повлиять и завоевать если не расположение, то хотя бы нейтралитет. Не исключался и оптимальный вариант – трансформация «врагов» в «союзников». При решении этого вопроса наряду с объективными данными немалую роль сыграл субъективный фактор, а именно – личный состав ШДА. Это были преимущественно офицеры бывшей Российской армии – генерал В. Синклер, полковники В. Тютюнник, М. Капустянский, Бронский, офицеры Скорняков, Красицкий. Логично допустить, что они рассуждали и действовали в обычной для себя, традиционной системе координат. Революционеры, особенно большевики, а за ними и другие левые политические партии отождествлялись с хаосом, анархией и террором, а Антанта, наоборот, олицетворяла цивилизованную Европу, победившую грозного немецкого противника, и была единственной в состоянии противостоять нашествию большевизма. Союз с большевиками считался офицерством не только невозможным, но и крайне постыдным. Отсюда вывод: главный и опаснейший враг – большевики.

Это признание весьма примечательно. Речь не о красных войсках РСФСР и УССР, а именно о большевиках. И сила их заключалась не в количестве военных частей, пушек, штыков и т. п. Основная опасность вытекала из того, что против большевиков как последовательных поборников решительных социальных перемен в пользу трудящихся войска УНР «бьются неохотно», а кроме того, большевики успели завоевать в массах высокий авторитет, имели в Украине «много приверженцев».

Другая причина заключалась в низком уровне национального сознания украинских воинов. И здесь сказывался не только затяжной период зависимого существования Украины и недостаточные усилия на просветительской ниве, но и то, что новейший опыт создания государства в форме Украинской Народной Республики во главе с Центральной радой и Украинского государства во главе с гетманом П. Скоропадским немало способствовал компрометации самой национальной идеи. Без сопряжения с социальными преобразованиями национальная государственность в революционную эпоху воспринималась как нечто малопонятное и даже враждебное. О невероятной путанице мыслей у рядового украинца красноречиво свидетельствует молва, распространяемая в Республиканском войске: «Ах, вот идет Петлюра на Гетмана, она ему покажет; слава Богу, не будет уже более отой Украины»[759]. Дело, конечно, не в том, что имена национально-государственных вождей настолько мало были известны рядовому украинцу, что он даже путал их род (Петлюра – она!), а в том, что он готов был славить Бога за то, что не будет «отой Украины». Под «отою Украиною» понималась гетманская Украинская Держава, именем которой у крестьян отбирали землю и имущество в пользу помещиков и оккупантов, а непокорных пороли розгами, массово вешали и расстреливали. Поэтому-то антигетманское выступление изначально получило вполне очерченное социальное направление. Даже первое воззвание Директории призвало свергнуть власть П. Скоропадского как «помещика, генерала, врага трудового народа»[760]. В условиях низкой политической сознательности украинских трудящихся масс национальная идея быстро теряла свою абстрактную привлекательность. В отличие от действующей власти, большевики и их союзники продолжали выдвигать радикальные лозунги в пользу трудящихся и обещали реализовать их, придя к власти. Это обеспечивало им постоянный рост сторонников, в том числе и в армейской среде.

С бесхитростной прямолинейностью военных штабные функционеры в приведенном документе предостерегали от катастрофы, которая неотвратимо надвигалась. Они реалистично оценивали причину, из-за которой крестьяне поднялись против гетмана, – жажда земли; давали честный отрицательный ответ на вопрос: желала ли рабочая и крестьянская масса национально-государственной самостоятельности, констатировали, что преобладающее большинство населения было за примирение и сотрудничество с красной Москвой. Причем, последнее мыслилось «безусловно на условиях не подчинения, а конфедерации с ней (Москвой. – В. С.)». Очевидно, понимая, что в этом случае честные признания равнозначны политической крамоле, офицеры-оперативники отмечали: «Это самая главная мысль крестьянства и рабочего класса, и с этим необходимо считаться, как бы ни было больно это для идейных руководителей национального возрождения». И в довершение – безапелляционный, с нажимом вывод: «Часть крестьянства и рабочих чувствует симпатию к большевикам, признавая их наиболее яркими выразителями народных желаний. Вот из-за чего трудно заставить наши мобилизованные войска энергично бороться с большевиками».

Думается, термин «заставить» употреблен также не случайно. Это один из адекватных оценочных элементов тогдашней ситуации. Следовательно, сила и опасность большевиков состояла не столько в их военном потенциале, сколько в их нарастающем идейно-политическом влиянии, в действенности их социальной политики. Не меньшую роль имела и слабость позиций руководства УНР, которые имели отчетливую тенденцию к еще большему ослаблению. Поэтому, осознавая роковую неизбежность гибели украинской государственности в случае победы большевиков, Штаб Деёовой армии считал, что противодействовать им следует «немедленно, поскольку через несколько дней сделать это будет уже поздно…».

Отнеся поначалу интервентов Антанты к врагам, в третьем разделе документа их уже квалифицируют как «союзников». Правда, не безоговорочно. В частности, было достаточно четкое осознание, что овладение Украиной интервентами Антанты могло помешать планам Директории провести демократичный закон о земле. В его основе лежала идея социализации, ликвидации помещичьей собственности на землю, восстановленной, как известно, П. Скоропадским после разгона Центральной рады. В то же время простые заверения со стороны Антанты о том, что ее военный контингент не будет вмешиваться во внутренние дела Украины, офицерам Штаба Деёовой армии представлялись вполне достаточными, чтобы население и войско встретили «союзников дружелюбно». Трудно квалифицировать подобный подход иначе, чем крайне иллюзорный, утопический.

Нельзя понять, почему в разряд союзников были отнесены польские агрессоры и великодержавники – белогвардейцы. Ссылки на то, что широкого понимания да и желания воевать с поляками «за родную нам Восточную Галицию в массах нет», мало что проясняют.

Ведь в первом случае все равно оставалась традиционная враждебность против поляков, а во втором – просто враждебность против белогвардейцев, и не было никаких реальных оснований, чтобы надеяться на коренной поворот в отношениях с соседями, даже с украинской стороны.

Речь уже не шла о противоположной стороне (сторонах), для изменения позиций которых не появлялось сколько-нибудь весомых резонов. Очевидно, что и в этом случае авторы документа стремились выдать желаемое за действительное. Конечно, желательно было разорвать кольцо фронтов и любой ценой завоевать союзников, усилить украинские позиции, однако этого надо было еще достичь (если такой результат вообще можно было считать реальной перспективой). И на глазах происходит совершенно очевидная и в такой же степени немотивированная метаморфоза: исходя из того, что одолеть всех врагов не по силам («это жить мечтами, а не действительностью», вести себя «неразумно»), расчет все же базировался на том, что кроме большевиков, все остальные если и не союзники, то такие враги, с которыми можно найти общий язык. Более того, это была априорная исходная позиция. Стоит ли доказывать, что искаженная искусственная система координат, где проблематичный результат служил точкой отсчета – это весьма вероятный путь к ошибочным решениям?

Правда, очерченная позиция выглядела, очевидно, небезупречной и даже недостаточно убедительной для самих авторов доклада. Однако желание во что бы то ни стало заручиться союзнической поддержкой обосновывалось не реальными факторами (скажем, потенциями прежде всего военных сил УНР, которые играли хотя бы сдерживающую роль), а практически полной невозможностью противодействовать именно тем, кто до того иначе как врагами себя не проявляли.

Трезвая же оценка состояния военных сил УНР способна была породить лишь крайний пессимизм относительно недалекого будущего национальной государственности.

Из двух «неравноценных элементов», из которых состояли вооруженные силы Украинской Народной Республики, ШДА выделяет галичан («непреклонные галицкие части»), хотя и дает себе отчет в том, что применять их немедленно в Надднепрянской Украине невозможно. Украинская Галицкая армия (УГА) ни формально, ни фактически не подлежала руководству УНР, и в это время сама вела тяжелые бои с поляками в западном регионе. Правительство Западно-Украинской Народной Республики, начиная с ноября, время от времени само обращалось за помощью в Киев с предложениями отправки на Галицкий фронт частей сечевых стрельцов (СС) полковника Е. Коновальца[761]. Еще в период боев за Киев возникла идея обмена военными частями обеих армий. Из-за низкой боеспособности и дисциплины войск Директории среди высшего командования зародилась мысль, что появление на фронте под Киевом организованных галицких частей сыграет роль стабилизирующего фактора.

Вместе с тем считалось, что малодееспособные надднепрянские подразделения, отправленные в Галицию, в среде УГА довольно быстро приобретут нужные качества. Однако уже первый эксперимент оказался неудачным. Казатинская пешая бригада, которая в ноябре была переброшена на Галицкий фронт, разбежалась в ходе первого боя с польскими войсками[762]. О Галиции вновь вспомнили во второй половине декабря 1918 г., когда из-под контроля начали выходить дивизии Осадного корпуса, располагавшиеся в пригороде Киева. Родилась своеобразная традиция – части, которые начинали вызывать сомнения, неуверенность, получали приказы отправляться на Галицкий фронт. Трижды такой приказ отдавался обеим Днепровским дивизиям, а в дальнейшем – Корсунской бригаде[763].

Общий эффект оказался совсем неутешительным – отправившись на запад, 2-я Днепровская дивизия разбежалась по пути. Ее остатки сгруппировались в рядовой партизанский отряд атамана Данченко, который заявил о переходе на сторону советской власти.

В ответ на распоряжение ШДА о разоружении 1-й Днепровской дивизии ее командир атаман Зеленый самовольно отправился в Триполье, где объявил войну Директории. Позже вспыхнуло восстание Корсунской бригады в Черкассах[764]. Понятно, что после этого бессмысленно было ожидать передвижения в Надднепрянскую Украину галицких частей.

В борьбе с большевиками трудно было рассчитывать и на собственные «довольно хорошо организованные части». Упомянутые в докладе серожупанники (воины Серой дивизии) также не вызывали серьезного доверия. Созданная на национально-патриотических началах и почти расформированная при гетмане, Серая дивизия в декабре занимала фронт на Черниговщине. Она имела определенное здоровое боевое ядро, однако из трех тысяч бойцов ее общего состава более 75 % составляли мобилизованные крестьяне Черниговщины, которые почти откровенно симпатизировали советской власти[765]. Поэтому к концу декабря Серая дивизия также считалась ненадежной, и по приказу командующего Левобережным фронтом была выведена в г. Гадяч в резерв Полтавской группы. Ее позиции должны были занять части Черноморской дивизии, которую ШДА также решил направить подальше от Киева[766]. Запорожская дивизия находилась в состоянии развертывания в корпус и постепенно втягивалась в сражения на Харьковщине. Оставался лишь Корпус сечевых стрельцов, который находился в Киеве. Это была самая устойчивая и надежная часть армии УНР, но рассчитывать достичь успеха на всех фронтах силами СС было, конечно, невозможно.

Выход, по мнению авторов рассматриваемого доклада, заключался в том, чтобы поскорее найти общий язык с руководством Антанты и заручиться его поддержкой. Однако предложенные ими варианты достижения взаимопонимания, очевидно, не имели реальных оснований, поскольку требовали от стран Согласия существенных, а по сути – коренных отклонений от избранного ими внешнеполитического курса.

Некоторые историки впоследствии упрекали руководство Антанты, что оно вовремя не поддержало становление молодого Украинского государства, а значит, получило результаты, нежелательные и для себя. Однако следует понять и мотивацию тогдашней позиции Антанты. С одной стороны, она находилась в зените славы, как победитель в мировой войне довольно откровенно диктовала свою волю слабым государствам и проводила новый раздел сфер влияния. С другой стороны, наблюдая за распадом двух европейских империй – Австро-Венгерской и Российской, руководителям Антанты было довольно непросто разобраться сразу во всем происходившем на постимперском пространстве, в том числе и в процессах построения государственности. Особенно это касалось России.

Лидеры Антанты старались поддерживать те круги, государственные образования, которые обладали реальной силой и имели серьезную поддержку в обществе. В целом это понятно. Так, Антанта решительно поддержала возрождение Польши, учитывая обещания последней активно противодействовать большевистской России и наличие у нее соответствующих сил, а в самой России сделала ставку на лидеров белого движения, которые неуклонно проводили линию на воссоздание «единой и неделимой» и продолжали демонстрировать свое могущество.

В глазах Антанты руководители УНР, которые революционным путем свергли власть Гетмана, мало в чем отличались от большевиков, которыми в то время пугали всю Европу и о взаимопонимании с которыми не могло быть и речи. Достаточно вспомнить попытки Антанты привлечь немецкие оккупационные войска для подавления выступления Директории и соответствующие инструкции французскому представителю в Одессе[767]. На смену взглядов ведущих европейских стран на события в Украине Директория могла повлиять только убедительной демонстрацией собственной способности овладеть внутренней ситуацией и ведением активной и взвешенной дипломатической деятельности. На практике не произошло ни того, ни другого. Напротив, многочисленные «миссии и комиссии» (по выражению Д. Дорошенко), которые потянулись за границу, только способствовали дискредитации Украинского государства в глазах европейского сообщества[768].

К концу 1918 г. Антанта твердо поддерживала двух довольно откровенных противников Украины (Польшу и белогвардейскую «еди-нонеделимскую» Россию), а потому невмешательство во внутренние дела Украины не считала возможным и никогда бы не санкционировала действия украинской армии против поляков. Таким образом, авторы упомянутого документа обнаружили совершенно безосновательный оптимизм относительно будущего переговорного процесса с представителями Антанты.

Неизвестной осталась непосредственная реакция С. Петлюры на доклад ШДА – ни на одном из архивных экземпляров (их сохранилось несколько) не выявлена традиционная резолюция Главного атамана. Однако с высокой степенью вероятности можно утверждать, что значительное, возможно, даже решающее влияние на принятие принципиально важных, дальновидных решений она сделала. Во-первых, субъективный фактор всегда играл не последнюю роль в деятельности Главного атамана. «Вообще в вопросах политической тактики, – писал И. Мазепа, – Петлюра чрезвычайно поддавался влиянию своего окружения. Как правило, он шел за той группой, на которую в данный момент опирался»[769].

Бесспорно, сформулированные в докладной записке Штаба Деёовой армии выводы, несмотря на всю их, казалось бы, очевидную противоречивость, спорность, неубедительность воспринимались Петлюрой с повышенным доверием, поскольку исходили из лагеря не только идейных сообщников, но и тех, кто на практике действовал в соответствии с личными предпочтениями Главного атамана (это стало одним из проявлений режима атаманщины), содействовал реализации его позиции, которая расходилась с подходами и политикой, осуществлявшейся тогда председателем Директории В. Винниченко.

Во-вторых, рекомендации документа относительно выбора главного стратегического противника и попыток найти контакты с вероятными союзниками удивительно прямо корреспондируются с теми конкретными событиями, которыми определялись векторы политического курса УНР последующих месяцев.

Нельзя не заметить, что попытки реализации стратегических расчетов Штаба Главного атамана войск УНР, пренебрегая социальными аспектами, составлявшими стержневую основу революции, вели к втягиванию Украины (по крайней мере, той ее части, где доминировали петлюровские порядки) в войну европейского охвата и содержания. Стоит ли еще говорить о том, что с тогдашними воинскими потенциями Украинской Народной Республике это не сулило сколько-нибудь обнадеживающей перспективы

В то же время отношения с Антантой еще больше подорвали позиции Директории в украинском обществе. Негативное отношение к Антанте, которая, по убеждению большинства украинцев, стремилась возродить старые порядки, соответствующим образом распространилось и на украинскую власть. Антантовская тематика активно использовалась политическими противниками Директории. Тезис: «Петлюра, который продавал Украину немцам, сейчас продает ее Антанте» – пошел гулять в народных массах.

Углубление внутриполитического кризиса и дальше разлагающе влияло на армию УНР, разрушая все планы военного командования. Целые части оставляли фронт, разбегались по домам или переходили на сторону противника. Даже сечевые стрельцы, главная военная опора Директории, оказались на грани своего существования. Причиной было не только их физическое переутомление, но и упорная враждебность местного населения, которое видело в СС «запроданцев Антанты», выступавших против интересов трудового народа. «Соглашение с Антантой режет нас по горлу», – так объясняло военные неудачи командование СС[770].

Таким образом, признать стратегию, принятую на вооружение военным руководством Директории, взвешенной во всех отношениях и оптимально соответствующей национальному интересу, расстановке сил, безальтернативной – нельзя.

Одним из априори уязвимых моментов принимаемой стратегии, причем моментом, который уже в рассматриваемый период должно было отнести к определяющим, являлось неизбежное расширение территориальных рамок войны за счет галицийского фактора.

Уже осенью 1918 г. революционные события, мгновенно переросшие в масштабные военные действия, захватили и западноукраинский регион. Основной причиной этого стало создание Западно-Украинской Народной Республики.

Реальная возможность начать создание собственного национально-государственного образования возникла на западных территориях (в подавстрийской Украине) во время распада Австро-Венгерской империи, что в свою очередь, стало прямым следствием поражения стран Четверного союза в мировой войне. Определенное влияние на распад империи оказали и революционные процессы, которыми была охвачена Европа, особенно ее Восточная часть. На сессии австрийского парламента, которая началась 1 октября 1918 г., значительно сильнее зазвучали голоса представителей угнетенных народов с требованиями права на самостоятельное решение своей судьбы.

Среди украинских парламентариев единства мнений не было. Старую идею превращения Австро-Венгрии в союз государств и образования из украинских земель автономной единицы отстаивали национал-демократы и радикалы, в частности Е. Петрушевич и К. Левицкий. Одновременно они пытались оказывать давление на официальную Вену, заявляя, что, в случае несогласия на такой вариант, украинцы вынуждены будут вступить на путь, ведущий к соборному Украинскому государству, то есть к Киеву. В программном отношении это было повторением идеи «коронного края», которая перспективу соборности отодвигала на неопределенное время.

Небольшая группа украинских социал-демократов, напротив, решительно настаивала, что первоочередной задачей галицких украинцев должно стать воссоединение Галиции с Надднепрянской Украиной в единое государство. Такие же чувства переполняли большинство украинского населения региона, особенно украинскую молодежь.

16 октября 1918 г. австрийский император Карл I провозгласил государственную реформу, согласно которой Австро-Венгрия превращалась в союз государств. Манифест гарантировал введение польской государственности и не содержал ни единого упоминания об украинских государственных интересах.

При таких обстоятельствах во Львов 18 октября 1918 г. съехались депутаты-украинцы обеих палат австрийского парламента от Галиции и Буковины и по три представителя от украинских партий. Накануне съезда, который должен был официально открыться на следующий день, то есть 19 октября, собрание конституировалось как Украинская национальная рада и провозгласило образование из украинских земель Австро-Венгрии Украинского государства.

«Исходя из положения самоопределения народов, Украинская Национальная Рада как конституанта постановляет:

I. Целая этнографическая украинская область в Австро-Венгрии – в частности Восточная Галичина с пограничной линией Сяна с приобщением Лемковщины, северо-западная Буковина с городами Черновцы, Сторожинец и Сереет, а также украинская полоса северовосточной Венгрии – образуют целостную украинскую территорию.

II. Эта национальная украинская территория конституируется, как украинское государство. Постановляется провести подготовительные мероприятия, чтобы это решение провести в жизнь.

III. Призываются все национальные меньшинства на этой украинской области – при этом Жидов признавать отдельной национальностью – чтобы конституировались и немедленно прислали своих представителей в Украинскую Национальную Раду в количестве, отвечающем их числу населения.

IV. Украинская Национальная Рада создаст конституцию для образования таким способом государства на основе всеобщего, равного, тайного и непосредственного права голосования с пропорциональным замещением и правом национально-культурной автономии, а также с правом замещения при правительстве для национальных меньшинств.

V. Украинская Национальная Рада желает, чтобы организованная сейчас в державу украинская территория имела безусловно своих покровителей на мирной конференции.

VI. Нынешнему австро-венгерскому министру иностранных дел бар. Буриану отказывается в праве вести переговоры от имени данной украинской территории»[771].

Несмотря на юридические и логические несовершенства документа (государством объявлялась территория, а не народ и т. д.), это был первый шаг к национально-государственному самоопределению подавстрийских украинцев. Однако дался он нелегко и не без серьезного сопротивления большой части предводителей украинцев региона. Национал-демократы и радикалы считали такой шаг преждевременным, советовали подождать. Их аргументы сводились к следующему.

Если Антанта решит оставить Австро-Венгрию как государство, то реального присоединения к Украине западных земель все равно не произойдет; это лишь приведет к ухудшению их положения в старом государстве. Украинская государственность на востоке еще настолько слаба и ненадежна, что связываться с ней было бы опрометчиво. Заключением сепаратного Брестского мира УНР вызвала гнев Антанты, поэтому провозглашение объединения восточных и западных территорий перенесло бы неприязнь и на Галицию. Лидеры же украинцев западного региона мечтали, чтобы при поддержке Антанты представители Галиции попали на послевоенную мирную конференцию. Побаивались они и вредных последствий присоединения к УНР для «святой унии», то есть для греко-католической церкви, а затем – опять-таки гнева Антанты.

Итак, Антанта была главной (и чуть ли не единственной) точкой отсчета в системе координат, в которой осуществлялись логические расчеты правого крыла западноукраинского политического лагеря, возглавляемого Е. Петрушевичем[772].

Естественно, при таких условиях специальный доклад С. Барана «Должно ли новое государство стремиться к воссоединению с Украинской Державой над Днепром немедленно?» вызвал бурные двенадцатичасовые дебаты. В результате было принято решение не провозглашать государственное единство с гетманским Украинским Государством. Е. Петрушевич объяснял это тем, что в объявленных президентом США В. Вильсоном «четырнадцати пунктах» послевоенного мирного урегулирования народам Австро-Венгрии гарантировалось право самоопределения, а Россия трактовалась как единый народ и единое государство. Таким образом, воссоединение с гетманской Украиной угрожало бы и ЗУНР оказаться под властью «единой России». Кроме того, на принятие решения повлияло отрицательное отношение руководства УНРады к немецкой оккупации, а также то, что Украинский национальный союз направил во Львов просьбу не присоединяться к гетманской Украинской Державе, чтобы не укреплять положение гетмана, в скором свержении которого восточноукраинские патриоты не сомневались.

На следующий день, уже на съезде «мужей доверия», Петрушевич докладывал о вышеуказанных решениях, предложив их утвердить. Особый упор он делал на слабости, неуверенности, неконсолидированности государственности Большой Украины.

Однако социал-демократы объявили свою декларацию, в которой главной целью выдвигались самостоятельная соборная украинская республика и социальные реформы. После этого национал-демократы, несмотря на протесты, закрыли съезд. Неорганизованные социал-демократы не смогли им противопоставить ничего конкретного и даже отправили своих представителей в Украинскую национальную раду, укрепив ее авторитет как единственного полномочного выразителя воли западных украинцев.

В тот же день, то есть 19 октября, УНРада провела заседание, на котором было принято решение создать: 1) исполнительную делегацию УНРады в Вене, 2) галицкую делегацию УНРады во Львове и 3) буковинскую делегацию УНРады в Черновцах. Первая конституировалась 25 октября в Вене под руководством Е. Петрушевича, вторая – 27 октября во Львове под руководством К. Левицкого, третья – 29 октября в Черновцах под руководством Е. Поповича. Все названные руководители делегаций были национал-демократами.

Делегации почти ничего не делали, вяло реагируя на дальнейший динамичный распад империи, в частности на активность поляков, которые готовились ликвидировать австрийское административное правление в Галиции и с 1 ноября 1918 г. взять в свои руки управление краем.

Только это обстоятельство стимулировало действия львовской ячейки (галицкой делегации УНРады), и она согласилась на требования украинцев-военных взять Львов в осаду. 1 ноября 1918 г. на официальных учреждениях были вывешены желто-голубые флаги, а военные под командованием полковника Д. Витовского овладели городом. Заместитель австрийского наместника вынужден был формально передать власть Украинской национальной раде, которая вечером выступила с воззванием к украинскому населению г. Львова и края.

«Украинский Народ! – говорилось в документе. – Объявляем Тебе весть о Твоем освобождении из вековечной неволи. Отныне Ты хозяин своей земли, свободный гражданин Украинского Государства. Дня 19 октября Твоей волей образовалось на украинских землях бывшей Австро-Венгерской монархии Украинское Государство и его наивысшая власть Украинская Национальная Рада. С нынешним днем Украинская Национальная Рада взяла власть в столичном городе Львове и на всей территории Украинского Государства.

Украинский Народ! Судьба Украинского Государства в Твоих руках. Ты станешь, как непобедимая стена при Украинской Национальной Раде и отразишь все враждебные покушения на Украинское Государство»[773]. Население края призывалось к укреплению собственной государственности.

9 ноября 1918 г. было создано правительство – Государственный секретариат: Президиум (председатель) и финансовые дела – К. Левицкий, внутренние дела – Л. Цегельский, зарубежные – В. Панейко, судебные – С. Голубович, вероисповедные и школьные – А. Барвинский, военные – Д. Витовский, земельные – С. Баран, торговли и промыслов – Я. Литвинович, публичные работы – И. Макух, труда и общественной опеки – А. Чарнецкий, здоровья – И. Куровец, путей – И. Мирон, почты и телеграфа – А. Писецкий, пищевые – С. Федак[774].

Партийный состав правительства оказался таким: национал-демократов – 8 человек, радикалов – 2 человека, социал-демократов -1 человек, от Христианской общественной партии – 1 человек и 2 человека беспартийные. 13 ноября УНРада приняла «Временный закон о государственной самостоятельности украинских земель бывшей Австро-Венгерской монархии», в котором впервые было употреблено название государства – Западно-Украинская Народная Республика, определены его границы, герб и флаг[775]. 16 ноября был издан закон о государственной администрации, 19 ноября – о судопроизводстве.

Поляки, ни секунды не колеблясь, сразу же начали военные действия против Украинской народной рады, против украинской власти с целью их уничтожения и установления собственного господства над краем[776]. Уже 12 ноября они захватили Перемышль, а 22-го – Львов.

Подобным образом события развивались и на Буковине. Против созданной здесь 3 ноября 1918 г. украинской власти были брошены румынские войска, которые быстро оккупировали весь край.

На Подкарпатской Руси (Закарпатье) в Пряшеве 8 ноября 1918 г. оформилась Русская национальная рада, выдвинувшая лозунг самоопределения. 21 января 1919 г. вече в Хусте приняло решение присоединиться к Украине. Но вскоре Парижская мирная конференция решила приобщить край к Чехословакии.

Таким образом, Западноукраинская Народная Республика, не успев окрепнуть, создать хоть сколько-нибудь устойчивый аппарат государственной власти, подверглась иностранной агрессии и понесла огромные территориальные и человеческие потери. Это, безусловно, ускорило вызревание планов объединения с Надднепрянской Украиной.

Объединительное движение имело двусторонний, встречный характер. Лозунг соборности никогда не сворачивался надднепрянцами. Украинский национальный союз еще в середине октября 1918 г. выступил с широкой программой собирания украинских земель, рассчитанной на перспективу. «Опираясь на историческое и естественное право каждого народа объединять в одно целое оторванные от него части, Украинский Национальный Союз, – говорилось в его заявлении о внутреннем и международном положении Украины, подписанном председателем Союза В. Винниченко и секретарем П. Дидушком, – считает вполне естественным и необходимым объединение в один государственный украинский организм всех населенных украинцами земель, которые до этого времени из-за исторических и международных обстоятельств не вошли в состав Украинского государства, то есть: Восточной Галиции, Буковины, Венгерской Украины, Холмщины, Подляшья, части Бессарабии с украинским населением, части этнографически украинских Донщины, Черномории и Кубани»[777]. Это заявление по сути представляло собой программу-максимум, оглашало заветный принцип соборности, к которой должны были стремиться все части разбросанного от Карпат до Кавказа украинского народа.

УНС решительно подтвердил свою позицию и в ответе, данном в начале ноября 1918 г. представителям Антанты, об условиях ее помощи Украине. В документе отмечалось, что «обязательным является признание самостоятельности Украины и приобщение к нам Галичины, Буковины, Крыма, Кубани и обеспечение прав украинских колоний в Сибири, Туркестане»[778].

Первым важным шагом на пути к осуществлению этой программы должно стать проведение Всеукраинского национального конгресса, который планировалось созвать 17 ноября 1918 г. в Киеве. Повесткой дня предусматривалось обсуждение следующих вопросов: современное международное положение и перспективы на будущее, формы государственного строительства на Украине, экономическая политика в Украине, аграрная реформа в Украине; организация военных сил; народное самоуправление в Украине. Примечательно, что, принимая нормы представительства на форум, Украинский национальный союз стремился учесть интересы всех этнических украинских земель, в частности Донщины, Холмщины, Бессарабии, Черноморья, Кубани и Крыма. Их национальным радам предлагалось прислать своих представителей. Что же касается Восточной Галиции, то ее общественность, – отмечалось в решении УНС, – «высылает свое представительство с замещением всех направлений национальной жизни»[779]. Гетманское правительство, запретив проведение национального конгресса, еще больше обострило свою конфронтацию с украинским национально-демократическим лагерем, еще более оттолкнуло его от себя.

Развитие восстания под руководством Директории и восстановление УНР, с одной стороны, а также украинско-польская война на западноукраинских землях – с другой, ускорили объединение двух республик. Оно справедливо рассматривалось как воплощение в жизнь извечного стремления народа к государственному единству и как средство его сплочения против польской экспансии на украинских землях. Кроме того, часть руководителей УНР рассчитывала на помощь галицких сил в разрешении собственных военно-политических и государственных проблем.

В такой атмосфере осуществлялась подготовка к Трудовому Конгрессу Украины, на который возлагались большие надежды кристаллизации политического курса УНР, преодоления имевших место разногласий внутри руководящего ядра республики. Однако не меньшую проблему составляли и усиливавшиеся «политические ножницы» – неуклонное «полевение» низов и «поправление» верхов [780].

Свидетельством последнего явились многие совещания, собрания, съезды, проходившие в большом количестве в первый месяц 1919 г. – как бы в «компенсацию» за то, что при Гетманате подобные акции были невозможными. Наиболее зримо противоречия проявились на Шестом съезде (Конгрессе) Украинской социал-демократической партии (10–13 января 1919 г.), на котором довершился, организационно оформился раскол – выделение фракции, по существу части партии – «независимых», превратившейся в самостоятельное образование[781]. В опубликованной Декларации УСДРП («независимых») провозглашала свою приверженность социалистической революции, диктатуре пролетариата, советской власти, тут же заявляя, что ей не по дороге с большевиками[782].

Правая же часть партии еще решительнее качнулась в противоположном направлении, по существу отказываясь и от «трудового принципа» как идеологической основы предстоящего Трудового конгресса Украины [783].

Еще масштабнее разброс мнений проявился на совещании членов Директории и правительства с участием представителей УПСР, УСДРП, Селянской спилки (Крестьянского союза) и сичевых стрельцов 16 января 1919 г.[784]

Таким образом, буквально за неделю до Трудового конгресса ситуация в УНР оставалась неопределенной, непрогнозируемой. Все более становилось ясно, что партии, и даже наиболее интеллектуальная и передовая – УСДРП, уже не смогут больше сыграть авангардную роль в событиях.

Параллельно с подготовкой Трудового конгресса Украины продолжался процесс объединения двух ветвей украинского народа, двух этнических украинских территорий[785].

Конечно, на его ходе сказалось неблагоприятное развитие военных действий. Так, руководство Западно-Украинской Народной Республики, не успев ратифицировать Предварительный (Предвступный) договор, подписанный в Фастове 1 декабря 1918 г., вынуждено было переехать из Львова сначала в Тернополь, затем в Станиславов. И уже там 3 января 1919 г. на первом же заседании Украинской национальной рады было утверждено Решение (Ухвала) об Объединении (Злуке) ЗУНР с УНР. «Украинская Национальная Рада, – говорилось в нем, – исполняя право самоопределения Украинского Народа, провозглашает торжественное объединение с нынешнего дня Западно-Украинской Народной Республики с Украинской Народной Республикой в одну, единую суверенную Народную Республику.

Планируя скорейшее осуществление этого единения, Украинская Национальная Рада утверждает предварительный договор о соединении, заключенный между Западно-Украинской Народной Республикой и Украинской Народной Республикой дня 1 декабря 1918 г. в Фастове и поручает Государственному Секретариату (правительству ЗУНР. – В. С.) немедленно начать переговоры с киевским правительством для совершения договора об объединении.

До того времени, когда соберется Учредительное собрание объединенной Республики, законодательную власть на территории бывшей Западно-Украинской Народной Республики исполняет Украинская Национальная Рада. До того же времени гражданскую и военную администрацию на упомянутой территории ведет Государственный Секретариат, назначенный Украинской Национальной Радой, как ее исполнительный орган»[786].

Под влиянием принятого постановления УНРады во многих городах и селах ЗУНР прошли весьма многочисленные торжества, на которых западные украинцы принципиально выразили свою волю относительно объединения украинских земель. В частности, 12 января 1919 г. такой праздник состоялся в Товмаче и Залещиках, 14 – в Черткове, 20 – в Дрогобыче[787].

21 января Всенародное собрание мадьярских украинцев Закарпатья также единодушно высказалось за присоединение края к соборной Украине[788].

Тем временем в Киев прибыла весьма представительная делегация ЗУНР во главе с украинским национал-демократом, вице-президентом УНРады Л. Бачинским. После двухдневных непростых переговоров (далеко не всех устраивал «механизм» объединения, превративший совершаемый акт во многом в формальность, благое пожелание[789]) 22 января 1919 г. на Софийской площади состоялся праздник соборности.

Представители УНР и ЗУНР обменялись соответствующими документами, в том числе вручили верительную грамоту ЗУНР Директории, а также зачитали Универсал Директории об объединении (соборности)[790]. Принятое решение должен был на следующий день утвердить открывающийся Трудовой Конгресс Украины, на который в полном составе была приглашена с правом решающего голоса западноукраинская делегация.

Однако объединение двух республик в целостный организм из-за ряда причин не было доведено до конца. Главная из них – тяжелое положение, в котором оказались уже вскоре Директория и ее правительство, вынужденные под натиском советских войск оставить почти всю территорию Украины. Не в лучшей ситуации оказалась и ЗУНР. Северная Буковина была захвачена Румынией, Закарпатье оккупировала Чехословакия. Восточная Галиция вела тяжелую и неравную борьбу против польских милитаристов. Украинское Учредительное собрание, которое должно было довершить объединение республик, так никогда и не было созвано, а потому задекларированный Акт соборности остался больше «на бумаге». Очень зыбкая связь между двумя государственными субъектами, больше похожая на конфедерацию, оставляла в неприкосновенности отдельные правительства, системы государственной администрации, дипломатические службы и вооруженные силы. Создавшееся положение «государства в государстве» сохранилось даже тогда, когда территория ЗУНР была полностью оккупирована польскими войсками, а ее правительство, вместе с армией, оказалось на территории, контролировавшейся Директорией. Тогда еще в большей мере проявился «политически-государственный биметаллизм» – несочетаемость руководимой социалистами УНР с ЗУНР, во главе которой были либералы – народные демократы[791]. Многие главные действующие лица тогдашнего объединительного процесса (В. Винниченко, Н. Шаповал, П. Христюк, И. Мазепа, М. Лозинский и др.) воспринимали свершившееся без энтузиазма, и даже критически, сознавая, что Акт соборности открыл для УНР еще один фронт – польский.

Не удалось достичь значительного эффекта и от других мер, шагов, осуществляемых руководством Украинской революции. Это относится и к Трудовому конгрессу Украины. К моменту выборов делегатов на форум значительная часть Левобережья была занята советскими войсками, на остальной территории во множестве пунктов крестьяне и рабочие вели войну с войском УНР: там было не до выборов. На Юге французы и Добровольческая армия беспрепятственно захватывали уезд за уездом. На Правобережье катилась грязная погромная волна. Украинские партии рассыпались. На съезде суммарное количество их членов оказалось мизерным – всего около 10 тыс.[792] От ЗУНР делегация была сформирована из лиц, в большинстве настроенных против Директории, придерживавшихся националистически-регионалистских ориентаций[793].

Вместо ожидаемых почти 600 делегатов на форум смогли прибыть около 300 делегатов – то есть половина.

Инициаторы, организаторы конгресса были крайне разочарованы результатами его работы и весьма критично оценивали принятые документы. В. Винниченко назвал форум «мертворожденным», а П. Христюк дал красноречивое название соответствующего раздела капитального четырехтомника «Трудовой конгресс – похороны трудового принципа».

Перед вполне осязаемой перспективой утраты Киева, а может быть и власти в Украине в целом, возросли экстремистские настроения лидеров правых сил. «Предложения и речи представителей советских социалистических партий (речь левого укр. с.-р. Тараненка, украинского независимца Зиновьева, позже бундовца Рафеса) встречались криком и свистом. Малейший намек на необходимость мира с советской Россией, на передачу власти в Украинской республике рабоче-крестьянским Советам вызывал возмущение со стороны распаленной соответствующими речами и агитацией галицийской и социал-демократической фракции. Атаманы Петлюра и Коновалец призывали к решительной борьбе с русскими большевиками, требовали от конгресса одобрения своей контрреволюционной политики, угрожали репрессиями левым партиям и заверяли, что победят всех и вся»[794].

Конгресс, как говорится, «трещал по всем швам». Вместо принятия решений со всех сторон сыпались противоречившие друг другу заявления, декларации.

До 28 января, то есть до закрытия форума, успели одобрить всего одну резолюцию (универсал) о текущем моменте. Ее лейтмотив – представители трудового народа Украины в условиях враждебных агрессий и далее поручают проводить государственную работу Директории, пополненной представителями ЗУНР[795].

Завершение работы Трудового конгресса Украины не стало стимулом для нового подъема Украинской революции. Наоборот, в наличии были все признаки критического состояния. О тревожности ситуации свидетельствовало, в частности то, что растерялись даже сечевые стрельцы – «пропала их хвастливая самоуверенность и мальчишеское высокомерие». Проявлением этого стало предложение сечевиков внедрить личную диктатуру В. Винниченко. Последний, по его словам, отказался в пользу С. Петлюры, однако инициаторам замысла Главный атаман не подходил «ни с политической стороны, ни даже с военной»[796]. Множество фактов говорят о том, что ни Директория, ни правительство, не говоря уже о партиях, не имели авторитета, практически утратили реальную власть.

Директория разрывалась внутренними противоречиями. В. Винниченко и А. Макаренко почти по всем вопросам противостояли С. Петлюра и А. Андриевский. Ф. Швец принимал сторону то первых, то вторых. Во время обсуждения принципиальных вопросов, политических деклараций, заявлений «весы», как правило, склонялись в сторону Винниченко. «Однако фактическая реальная политика вне Директории проводилась теми силами, выразителем которых в Директории были С. Петлюра и А. Андриевский» [797].

Пребывание Директории в Киеве завершалось под знаком глубокого разъединения украинских национальных сил. Революция вступала в полосу тяжелейших испытаний, в которых решалась ее судьба.

В первые дни февраля руководящие центры УНР спешно эвакуировались в Винницу, начав новую «Одиссею» скитаний по украинской земле.

Тем временем, 5 февраля 1919 г., в Киев вступили советские войска, предводительствуемые Н. Щорсом и В. Боженко. Украина все больше становилась советской.

2. Временное рабоче-крестьянское правительство Украины и путь к восстановлению советской власти

Осень-зима 1918 г. стали не только временем борьбы за восстановление республиканско-демократического строя, воплощенного в УНР, но и месяцами решительной активизации действий сил, стремившихся к возобновлению советской власти. Хотя позиции большевиков за время Гетманата и австро-венгерской оккупации были существенно подорваны, возрождение подполья все же шло непрерывно и по восходящей линии. Впрочем, не дожидаясь призывов, специальных организационных мероприятий, на все более высокий уровень поднималась волна стихийных выступлений против официальной власти, которая, по существу, уже падала. И участники этих выступлений стремились не просто к свержению ненавистного режима, изгнанию из Отчизны оккупантов, но и не хотели возврата на вершину власти тех, кого считали непосредственными виновниками страшных испытаний, через которые украинцы вынуждены были пройти в 1918 г. Такие элементы становились не под знамена Директории, а прибегали к радикальным действиям, ориентируясь на социалистические идеи, реализация которых связывалась с торжеством власти Советов. Ее неуспех в начале 1918 г. воспринимался как победа контрреволюционных сил, враждебных интересам трудящихся.

Определенный психологический импульс антигерманской и антиправительственной борьбе придавали сведения об аннулировании 13 ноября 1918 г. правительством В. Ленина Брестского мирного договора и молниеносная смена настроений в среде оккупационных войск, введение в их жизнь организационных и политических образцов, позаимствованных из революционной практики советской России – создание солдатских комитетов, солдатских Советов, отказ явочным порядком подчиняться командованию, принятие решений об отъезде на Родину и т. д.

Особенно стремительно события развивались в рабочих регионах Украины. Так, уже 11 ноября началась всеобщая забастовка в Екатеринославе. Рабочих поддержали студенты Горного института. Был образован Временный рабочий комитет, проведены выборы в Совет рабочих депутатов. В ночь на 19 ноября возглавляемые большевиками дружинники Екатеринослава обезоружили гетманскую стражу на рабочей окраине Кайдаки, на ст. Горяиново, а вскоре заняли Амур-Нижнеднепровск. Власть в этих районах несколько дней находилась в руках рабочих. К середине ноября массовое восстание охватило значительную часть Екатеринославской губернии. В Новомосковском, Верхнеднепровском, Александровском, Павлоградском уездах, большей части Екатеринославского уезда повстанцы разогнали гетманскую администрацию, стражу и восстановили советскую власть[798].

11 ноября забастовали рабочие Харьковского паровозостроительного завода (а еще до того прекратилась работа на нескольких мелких предприятиях города). На совместном заседании Харьковского губкома и губревкома с представителями ЦК КП(б)У было принято постановление: «1. Основная задача харьковских органов в текущий момент – захват власти в Харьковском районе. 2. Совет, как орган восстания, должен быть избран немедленно». 22 и 23 ноября на харьковских заводах прошли выборы в Советы рабочих и солдатских депутатов; большевики получили 66 депутатских мест из 90[799].

Уничтожали власть гетмана и оккупантов также пролетарии Донбасса. Уже в начале ноября 1918 г. рабочие отряды под руководством большевиков обезоружили стражу и разогнали гетманскую администрацию в Енакиевском и Краматорском районах, в Дружковке. 18 ноября в Краматорске состоялся районный съезд Советов. С помощью рабочих Краматорска и Дружковки в ноябре возобновили советскую власть трудящиеся Дебальцево и других городов и рабочих поселков Донбасса. Борьба донецких пролетариев за восстановление советской власти осложнялась тем, что с Дона в Донецкий бассейн двинулись белогвардейские соединения генерала П. Краснова, которые в захваченных районах прибегали к кровавому террору против рабочих.

Повстанческие отряды под руководством губернского Военно-революционного комитета 27 ноября овладели Полтавой. Однако советская власть продержалась в городе всего два дня. Атаман П. Балбочан, опираясь на поддержку германских войск, находившихся в Полтаве, подавил восстание.

Повстанческое движение захватило и Правобережную Украину. В ноябре почти одновременно вспыхнули восстания в Винницком, Балтском, Могилевском, Летичевском, Могилев-Подольском и Ямпольском уездах. 29 ноября оккупанты и гетманские войска были выбиты из Могилева-Подольского. В Летичеве был созван крестьянский съезд, который единодушно объявил уезд Летичевской советской республикой. Председателем ревкома был избран местный крестьянин Л. Панасюк[800].

21 ноября 1918 г. повстанцы разоружили стражу в г. Домбровицы на Волыни. Власть перешла в руки ревкома, возглавляемого большевиком А. Конончуком. Под руководством уездного большевистского комитета и уездного ревкома (председатель коммунист М. Пархомчук) тщательно готовили восстание трудящиеся Овручского уезда. В ночь на 1 декабря они повели наступление на Овруч и после многочасового боя овладели им. В конце ноября возглавляемые Чудновским ревкомом партизаны повели наступление на губернский центр. Они взяли Чуднов, села Пятки, Троянов, Сангуры [801].

Похожие процессы развивались и на Киевщине, и на юге Украины. Так, в ноябре партизаны Балтского и Ананьевского уездов разгромили гарнизоны оккупантов и отряды гайдуков в районе Любашевки, Ананьева, Жеребкова, Слободки, Бирзулы и вместе с повстанцами Приднестровья совершили поход на Раздельную и Тирасполь. В этих боях партизаны захватили 3 тыс. винтовок, несколько пулеметов и пушек. 24 ноября из Одессы в штаб армии Деникина телеграфировали: «Херсон, Николаев, Раздельная, Слободка, Ананьев угрожающие. Бирзула в руках повстанцев. Приближение последних может вызвать в самом городе восстание. Силы сопротивления мизерные». Успешно действовали партизаны и в других местах. 18 ноября по решению местной большевистской организации партизанский отряд разгромил стражу и провозгласил советскую власть в с. Маяки на Херсонщине. Через некоторое время маяцкие партизаны помогли восстановить власть Советов в соседних селах – Белявцы, Яськи, Граденицы, Троицкое[802].

Приходится только удивляться «находчивости» – на самом деле изворотливости – авторов соответствующего раздела «Очерков истории Украинской революции». Так, рост влияния большевиков в массах в 1918 г. они умудряются объяснить, так сказать, «от обратного» – кратковременностью существования советской власти, что не позволило внедрить в жизнь непопулярные решения[803], поэтому, дескать, не успели проявиться их негативные последствия.

Не меньшего удивления заслуживает вывод о том, что «в начале 1918 г. большевистское руководство в Украине еще не установило своего господства в советах, а лишь было на пути к этому»[804].

А как же быть с многочисленными документами, засвидетельствовавшими повсеместную большевизацию Советов и, как результат – установление их власти на местах практически по всей Украине? Противостоявшей им Центральной раде было не под силу сдержать этот процесс без вмешательства австро-германских войск, к услугам которых она и прибегла.

Подобные мотивы довлеют над авторами «Очерков» при интерпретации и многих других явлений и процессов. Так, по их версии, Москва использовала повстанческое движение, возникшее на почве недовольства Гетманатом и инициируемое Директорией «для овладения Украиной»[805]. Вновь муссируются вопросы о маскировке, вуалировании истинных целей предстоящих кампаний, «скрытом содержании» документов, об использовании с этой целью советского правительства «в национальной оболочке», отыскиваются (т. е. изобретаются) не столько прямые, сколько опосредованные, во многом сомнительные причины улучшения политического имиджа большевиков, раскрываются «факты» утаивания настоящих целей проводимого курса[806], а нередко – и публичного обмана относительно содержания осуществляемой политики.

Однако совершенно отрицать известные факты, документальные данные невозможно. Поэтому приходится признавать, что по всей Украине наблюдался переход повстанческих отрядов, нередко в полном составе, на сторону советской власти[807]. Это было прямым результатом не только активной агитационно-пропагандистской работы большевиков, но и выбором широких масс, осуществляемым на основе приобретаемого опыта, сопоставления политики различных политических противоборствующих сил.

Впрочем, борьба сил, ориентированных на советскую власть, была малоорганизованной, усилия восставших почти не координировались, а значит и успехи оказывались слишком краткосрочными и спорадичными.

В последние дни 1918 г. принимались решения, осуществлялись шаги, которые должны были привести к тем или иным результатам уже в следующем – 1919 г.

Казалось, что роль первой скрипки могла сыграть Антанта. Пребывая в эйфории после победы над Четверным союзом, она с размахом и степенно готовилась к овладению территориями крупнейшей страны мира, в которой разгорелись революционные изменения. Бывшую Российскую империю поделили на зоны, Украину отдали Франции. Слегка замаскировав свои намерения решениями конференции в Яссах (Румыния)[808] о приглашении войск государств Антанты в Украину, союзники выработали план: немедленно отправить в Одессу интервентов и двинуть их на оккупацию Киева и Харькова, координируя наступательные операции с действиями сил Англии, США, Японии и других стран, а также белогвардейцев во всех других регионах российского постимперского пространства.

22 ноября в Киев был назначен консулом с особыми полномочиями Энно, который взялся энергично «хозяйничать» в регионе. Среди прочих дипломатических акций было предупреждение немецким оккупантам об ответственности на контролируемой ими до прихода антантских сил территории за возможные революционные выступления и за продажу или передачу оружия повстанцам. Тогда же генерала Бертелло назначили командующим войсками Антанты на Юге России и Румынии. В его распоряжение для начала операций было предоставлено три французские дивизии с расчетом на последующее пополнение румынскими и другими войсками.

А уже 23 ноября на рейде Севастополя появилась антантская эскадра в составе 2 английских, 2 французских, 1 итальянского дредноутов и 16 других военных кораблей. На следующий день в Салоники из Севастополя отбыло 20 белогвардейских транспортных судов для доставки подкреплений. 27 ноября корабли Антанты появились в одесском порту. В город начали стягиваться французские, греческие, польские, сербские и белогвардейские подразделения. 9 декабря английские военные корабли вошли в порт Николаева.

Одесса была превращена в опорную базу сухопутных войск интервентов, а Севастополь – в военно-морскую базу. В Одесском порту находились французские, английские, итальянские корабли – броненосец «Мирабо», 4 крейсера, 5 миноносцев. Общее количество войск интервентов в Одессе составляло 45 тыс. человек, в Крыму – более 10 тыс.[809]

Однако количественно указанные силы на порядок уступали даже австро-германским оккупантам, которые, несмотря на свою мощь, за восемь месяцев так и не смогли овладеть Украиной. Кроме того, военные и моральные кондиции, настроения интервентов, привыкших за годы Первой мировой войны к неторопливым позиционным действиям, в ходе которых неизменно рассчитывали на поддержку союзников (оттягивание подавляющей части войск противника на Восточный фронт), изначально делали их планы оперативной оккупации основных центров Украины – Киева и Харькова проблематичными.

К тому же войска Антанты оказались на территории, население которой на протяжении двух лет находилось под влиянием радикальных идеологически-политических доктрин. Здесь действовали не только белогвардейские силы и элементы, которые их поддерживали и потому приветствовали приход интервентов, но и большевики со сторонниками власти Советов, борцами за мировую пролетарскую революцию. Они не только активно противодействовали иностранным пришельцам, поднимали население на борьбу против них, но и прибегли к широкой агитации во вражеских войсках, что сразу же дало свой эффект. Рядовой состав интервентов оказался восприимчивым к революционным идеям, по крайней мере, с интересом следил за «социалистическими экспериментами». Поэтому антантское командование в Украине чувствовало себя не слишком комфортно. Оно не могло, в частности, прийти к решению, что делать с повстанческим войском Директории, которое приблизилось к Одессе и 12 декабря вошло в город. Объявив в Одессе военное положение, интервенционные части остались в основном на кораблях, а белогвардейцы отступили в район порта. Однако, с прибытием 17 декабря 156-й французской дивизии, ее командир, генерал Бориус, приказал деникинским подразделениям очистить Одессу от повстанцев. При таких обстоятельствах командование войск УНР согласилось сдать оружие и увести свои силы из города.

Воспользовавшись смятением, неразберихой, рабочие, боевые дружины по приказу большевистского ревкома захватили богатые оружейные трофеи и 18 декабря заняли ряд ключевых пунктов Одессы. Однако не имея еще достаточных сил, большевики отдали приказ рабочим отрядам отступить в окрестные села, перейти на нелегальное положение и приступить к организации партизанской борьбы. По призыву большевиков встать на борьбу за восстановление власти Советов пришло немало жителей южного региона, и Одесса оказалась практически блокированной. Военный губернатор А. Гришин-Алмазов докладывал в штаб А. Деникина, что «Одесса находится в состоянии осажденной крепости»[810].

Попытки антантовцев расширить зону оккупации вокруг города встречали значительное сопротивление партизан, и им с большим трудом наконец удалось закрепиться лишь на некоторых железнодорожных станциях (Раздельная, Вознесенск и др.).

Следовательно, при всей военно-экономической и политической мощи стран Антанты, без поддержки других союзных сил, без изменения подходов к делу, в частности – существенного увеличения интервенционного корпуса, в конце 1918 г. реализацию первоначальных планов оккупации Украины следует признать весьма проблематичной.

Значительно оптимистичнее вырисовывалась перспектива планов восстановления власти Советов, которые вынашивались большевиками. Уже 14 ноября 1918 г. В. Антонов-Овсеенко, который хорошо знал положение в регионе, подготовил докладную записку в Реввоенсовет РСФСР «Об обстановке и ближайших стратегических планах на Юге (Украина, Дон)». Объективно оценив силы гетманцев, белогвардейцев и оккупантов, которые к тому моменту уже готовились к эвакуации из Украины (учет повстанческого потенциала Директории, естественно, в документе отсутствует), Антонов-Овсеенко посчитал, что отряды Красной армии «уже сосредоточены или сосредоточиваются в важнейших отправных стратегических пунктах и в количестве достаточном для активных операций»[811].

На первый взгляд, для такого вывода оснований практически не было. Ведь на тот момент речь шла лишь о двух повстанческих дивизиях в нейтральной зоне. Однако Антонов-Овсеенко имел в виду возможность трансформации политических настроений трудящихся Украины в военную организацию и проведение соответствующих действий. «На Украине, – подчеркивал он, – кроме двух повстанческих дивизий (3 500 и 500 человек), которые действуют возле Курска, существуют в ряде городов наши партийные органы, которые могут мобилизовать нам в поддержку значительные массы бедноты. Особенно революционно настроены крестьяне Черниговской губернии, особенно хорошо организованы и значительные революционные силы в Екатеринославской губернии»[812]. Таким образом, основной его расчет, который, по сути, определял стратегию борьбы за Украину, строился на перспективе поддержки движения за восстановление власти Советов широкими массами самого украинского населения.

Из трех главных направлений военных действий два касались непосредственно Украины: «1. Прикрываясь (очевидно, в тексте ошибка – скорее всего, данное слово следует читать как «прорываясь». – В. С.) от Брянска в Гомель с расчетом при малейшей возможности занять Гомель, следует развить серьезную диверсию в Киев из Курска, мобилизуя и формируя повстанцев (к этому привлекается и меньшая из двух повстанческих дивизий).

2. Удар на Харьков: от Курска и Н. Оскола на Белгород-Харьков, дивизия Ауссема – на Готню-Богодухов, от Н. Оскола и Лесок на Валуйки-Купянск (Волчанск)»[813].

Вместе с тем, Антонов-Овсеенко, как и другие политические и военные руководители РСФСР, счел необходимым главные силы из имеющихся в тот момент в регионе сосредоточить на Донском направлении с движением на Ростов – Новочеркасск и Царицын. После реализации первой очереди намеченного стратегического плана, в частности, после захвата Харькова, предусматривалось движение, с одной стороны – в направлении Полтава – Киев, с другой – к Донецкому бассейну, с третьей – на Екатеринослав – Николаев – Одессу и Крым.

При этом имелась в виду координация и комбинация ударов регулярных частей и повстанцев. А конкретные указания относительно действий последних были не менее тщательно разработаны, чем для красноармейских подразделений. В частности, предусматривалось проведение мобилизационных мероприятий в Черниговской губернии, захват ключевых железнодорожных станций на пути к Киеву, Конотопу, Бахмачу, Дарнице; разъединение неприятельских сил между Киевом и Харьковом через соответствующие действия возле Лубен и Полтавы, подготовка повстанческих сил на Екатеринославщине для поддержки наступления в двух направлениях – на Юг и через Старобельский уезд на Миллерово; создание специального партизанского отряда в районе Славянска или Никитовки с целью охраны и сохранения целостности Северо-Донецкой железной дороги (Харьков-Купянск), оперативные революционные действия в Донецком бассейне, подготовка к захвату военных заводов. Отдельно предусматривалось сопротивление вероятному десанту Антанты в Крыму[814].

Изложенные положения легли в основу Директивы Реввоенсовета группы войск Курского направления повстанческим организациям в Украине[815]. Следует сказать, что упомянутые документы были разработаны с основательным знанием ситуации в Украине, и в дальнейшем стратегический замысел воплощался в жизнь без серьезных отклонений или изменений. Необходимые тактические уточнения, конечно, не учитываются. Однако темпы реализации намеченной линии явно отличались от предусмотренных ее инициаторами.

Впрочем, можно предположить, что промедление с активными действиями на украинском фронте в результате сыграло на пользу советского лагеря внутри самой Украины. Приложив не так много непосредственных усилий для уничтожения гетманского режима и противоборства с оккупантами (в этом аспекте следует подчеркнуть огромные успехи пропагандистской роботы)[816], большевики и их союзники смогли накопить дополнительный потенциал (в т. ч. моральный) для противодействия повсеместному установлению и укреплению власти Директории, восстановлению УНР, налаживанию функционирования органов местной власти. Однако это не сразу стало явным.

В то время погруженные во внутрипартийные споры лидеры большевиков Украины находились под влиянием осторожных и осмотрительных московских руководителей, которые на первое место безоговорочно выдвигали интересы советской России («Путь на Киев лежит через Ростов!») и явно проигрывали в скорости принятия назревших организационных решений. Распустив Народный секретариат, они не имели руководящего советского центра для оперативного вмешательства в ход событий в Украине. На них психологически давили и поражения антигетманских восстаний, и осуждение политики их инициаторов. Да и ЦК КП(б)У, избранный ІІ съездом в последней декаде октября, состоял из преимущественно правых элементов, предопределял инерцию осторожности, выжидания. Впрочем, абсолютно бездеятельными в буквально мятежные дни оставаться было просто невозможно. И значительная группа лидеров КП(б)У переместилась в ноябре поближе к украинской границе – в район Курска. Здесь 17 ноября 1918 г. начал формироваться и ударный кулак для полностью «прозрачной» перспективы военных действий – группа войск Курского направления. К ее составу кроме украинских частей, которые создавались из повстанцев в нейтральной зоне (на севере Черниговщины), было решено включить и отдельные регулярные части Красной армии РСФСР. Командующим группировкой был назначен В. Антонов-Овсеенко. Однако он был подчинен Главкому И. Вацетису, который в соответствии с позицией партийно-советского руководства РСФСР запретил любые военные операции в Украине, кроме тех, которые попадали в зону Донского фронта. При этом учитывалось и тревожное осложнение ситуации на других фронтах, в частности в Латвии и Эстонии.

При таких обстоятельствах делу мог помочь лишь собственный властный центр. Большевики Украины убеждались в этом не то что с каждым днем, а буквально с каждым часом. По их настоянию в Москве было принято решение создать Временное рабоче-крестьянское правительство Украины. Достаточно красноречивые детали относительно мотивации этого шага раскрыл В. Затонский. Член ЦК КП(б)У вспоминал: «И мы, и петлюровцы одновременно стремились захватить в свои руки инициативу, так как ясно было, что на бой с гетманщиной пойдут за тем, кто выступит первым. И здесь, надо сознаться, нас петлюровщина опередила.

Был один момент, при первом известии о немецкой революции, когда можно было, объявившись в Киеве, легонько взять гетмана за шиворот и повести крестьянские массы за собой.

Тов. Мануильский, оставшийся тогда в Киеве заместителем Раковского для ведения мирных переговоров с гетманом (российская мирная делегация), шифровкой по прямому проводу известил ЦК РКП о такой возможности и требовал немедленного приезда в Киев для руководства активным выступлением тов. Пятакова и меня (т.т. Бубнов и Косиор уже находились в Киеве в подполье), но, пока расшифровывали его телеграмму, уже стало известно о начавшемся выступлении Директории, захватившей Белую Церковь (уездный город Киевской губернии) и объявившей поход на Киев. Стало ясно, что инициатива упущена и что драться нам придется уже не с гетманцами, а с петлюровцами. Сомнений в том, что гетман не выдержит, не было. Я попал в Москву случайно из Орла, где находился тогда ЦК КПУ, и не знаю поэтому, в каком порядке обсуждался тогда в ЦК РКП украинский вопрос; только помню, сказал мне Свердлов, что Сталин меня разыскивает, а от последнего я узнал как о телеграмме Мануильского, так и о намерении создать Временное Правительство советской Украины»[817]. Хотя ничего неожиданного в таком намерении не было (большевики постоянно готовились к возвращению в Украину), возникли новые разногласия между «левыми» и правыми. Последних, как и до этого, все еще поддерживал ЦК РКП(б), а, следовательно, с реализацией решения об образовании украинского правительства не спешили. И все же ситуация детерминировала сдвиг в направлении предложений «левых». По-видимому, В. Затонский прав, когда пишет: «ЦК РКП, боясь левого коммунизма российского и простого авантюризма со стороны левых украинских коммунистов, когда обстановка была не достаточно определена, когда нужно было выжидать и быть слишком осторожными, – опирался на правых. А когда следовало быстро и энергично ударить, использовав при этом вспыхнувшее крестьянское восстание, ЦК вызывало левых»[818].

Приобрела практическое воплощение и задача воссоздания украинского советского правительственного центра. Таким стало Временное рабоче-крестьянское правительство Украины. Повествуя о разговоре с В. Лениним относительно воссоздания украинского советского правительственного центра[819] (очевидно, 17 ноября 1918 г.), В. Затонский писал: «Встал вопрос, кто будет председателем. Я выдвинул кандидатуру Пятакова. К этой кандидатуре Ильич отнесся не очень-то благосклонно. Другого он никого не называл, но потом говорит: – Да ничего, теперь левые коммунисты не представляют собой опасности (речь, конечно, шла о российских левых коммунистах). Немецкая революция все покрыла, теперь каждый дурак понимает, что мы имели резон подписывать Брестский мир. По-видимому, кандидатура Пятакова предварительно обсуждалась на [заседании] ЦК, потому что Ильич здесь же с этим согласился окончательно»[820].

Первое документальное упоминание о Временном рабоче-крестьянском правительстве Украины датировано 20 ноября 1918 г. Реввоенсовет группы войск Курского направления назвал свои силы войсками этого правительства.

Интересные детали относительно формирования правительства, определения его председателя передает все тот же В. Затонский. Описывая совещание ЦК КП(б)У в Курске, в вагоне И. Сталина (нарком по делам национальностей России, член РВС Республики, он был на ІІ съезде КП(б)У введен в состав ЦК КП(б)У), украинский деятель сообщает: «К делу подошел он (И. Сталин. – В. С.) без какого-либо предисловия:

ЦК РКП постановил образовать Советское Правительство с… (здесь была пауза) с Пятаковым во главе.

Это известие было в такой мере неожиданностью для правых наших товарищей, что они просто остолбенели. Действительно, еще и месяца, кажется, не прошло с тех пор, как им посчастливилось, разбить “леваков”, как они нас называли, только – только они, казалось, покончили со всякими “авантюрами”, и вот на тебе: “ЦК РКП постановил”…

А когда ЦК РКП постановил: – возражать нечего…

Еще с ЦК КПУ можно было в деле партийной дисциплины спорить, а с ЦК РКП шутить не приходилось – относительно этого правила у нас всегда были суровы.

Было несколько секунд молчанки, наконец, тов. Артема, как человека наиболее экспансивного, прорвало. Что он думал, кто его знает, но вдруг изрек:

– Да, конечно, что Пятакова, он и чужие языки знает… – Это было так комедийно, что я не удержался и пошутил:

– И на рояле неплохо играет…

Пятаков пнул меня в бок, а сам закашлялся, т. Сталин, как будто ничего не случилось, спокойно продолжал дальше…»[821]

Хотя правительство было создано, официальное объявление об этом решили отсрочить, как, собственно, и превращение группы войск Курского направления в Украинский фронт. Последнее, в частности объяснялось тем, что нарком иностранных дел России Г. Чичерин начал переговоры с представителями Директории [822].

Такое положение, по утверждению Затонского, длилось около двух недель[823]. Очевидно, автор кое-что преувеличил. Если бы это действительно было так, то пришлось бы признать, что Временное рабоче-крестьянское правительство Украины образовали практически одновременно с Директорией. А он сам признает, что в темпе большевики уступили национально-демократическим силам, которые организовалась и начали антигетманское восстание первыми. Просто время для большевиков Украины тянулось слишком долго, и это отразилось на их психологическом состоянии. «Жизнь в те дни била ключом, – отмечал Затонский, – каждый день приносил событий больше, чем теперь целый месяц, мы, естественно, нервничали, требовали установления ясности, а ЦК РКП оттягивал, пока для него полностью выяснится обстановка, не торопясь, тем более что положение на Украине было для него недостаточно понятным.

…Сидя на границе, рядом со взметнувшейся в революционном порыве Украиной, мы все, независимо от настроений предшествующих месяцев, чувствовали необходимость быстрого и активного вмешательства. Это был как раз тот недолгий период, когда разногласия между правыми и левыми сгладились (вскоре они вспыхнули еще раз, чтобы после третьей партконференции – очевидно, автор имеет в виду ІІІ съезд КП(б)У. – В. С. – окончательно исчезнуть). В описываемый момент (в 20-х числах ноября 1918 года) ЦК КП(б)У и члены Временного Советского Правительства Украины действовали вполне единодушно, добиваясь от ЦК РКП разрешения приступить к активным действиям и доходя в своем нетерпении до угроз самостоятельного выступления.

Передавали потом, что тов. Ленин сердился, получая наши задорные, нетерпеливые телеграммы. Однажды Сталин в разговоре, помню, сказал: “Да уймитесь вы там: старик сердится…”»[824].

Между тем Г. Пятаков, В. Затонский, другие «левые» больше всего сетовали на позицию ЦК РКП(б) и СНК, засыпали Москву телеграммами и телефонограммами, считая, что центр тормозит деятельность большевиков Украины, чем очень вредит делу. В одной из них на имя И. Сталина говорилось: «Считаем своим долгом предварительно отметить, что все действующие на Украинском революционном фронте центральные организации порознь и вместе стараются выпутаться из созданного Центром хаоса и создать хоть какую-нибудь возможность для положительной работы. Но, несмотря на все добрые желания, благодаря, с одной стороны, неопределенности, с другой стороны, противоречивости указаний из Центра, ни одна из этих организаций не в состоянии функционировать нормально, в результате чего вместо предполагавшейся нами централизации работы под общим руководством ЦК РКП получается сплошная неразбериха.

Мы могли бы, конечно, положить конец этой неразберихе, внести ясность и организованность во всю работу, если бы со всех сторон не натыкались на распоряжения Центра, исполнять которые обязаны получающие их организации или учреждения. Ввиду этого мы считаем своей обязанностью довести до Вашего сведения о том фактическом положении, в котором мы сейчас находимся, и предложить Вашему вниманию ряд практических мер, которые должны быть, по нашему мнению, срочно предприняты Центром для того, чтобы дать возможность привести в порядок уже в достаточной степени дезорганизованную работу»[825].

Руководители КП(б)У пытались убедить московское руководство в том, что Украина – не только плацдарм для военных операций против Дона, на потребность которых забирались даже те немногочисленные украинские формирования, которые образовались из повстанцев в нейтральной зоне, а чрезвычайно важный регион для развития социалистической революции в международных масштабах. Однако этому в значительной мере мешало промедление с легализацией деятельности украинского правительства. «Сейчас на Украине для широких масс имеются два борющихся центра: петлюровцы и гетман, – говорилось в документе дальше. – Советский центр отсутствует, что дает возможность петлюровцам до известной степени привлекать на свою сторону те крестьянские элементы, которые недовольны режимом гетманщины, но недостаточно сознательны для того, чтобы самостоятельно разбираться в том, кто именно сейчас ведет борьбу с гетманом.

При таком политическом положении крайне важна ясность постановки всех политических вопросов. Советский центр должен был выявиться при первой же возможности, но этого не сделано до сих пор, что является нашим серьезным упущением. Ваше запрещение опубликовать манифест мы рассматриваем как крупную политическую ошибку, значительно затруднившую концентрацию сил за власть Советов против гетмана и против Рады.

Необходимость легализации Временного Правительства, однако, диктуется и другими соображениями. Будь то Временное Правительство или Краевой Ревком – безразлично, дело не в названии и не в форме, которая определяется соображениями другими, необходим такой орган советской власти, который мог бы распоряжаться, который являлся бы действительным центром советской работы на Украине, которому подчинялись бы все советские работники и который, таким образом, мог бы сосредоточить в своих руках всю эту крайне трудную, сложную работу по восстановлению советской власти на местах. Так как было решено, что Временное Правительство будет исполнять, в первую голову, именно эту работу, то отсутствие этого органа Рабоче-Крестьянской власти означает на деле отсутствие какого бы то ни было органа центра»[826].

Для примера, иллюстрировавшего путаницу как результат отсутствия властного органа, приводилась ссылка на постановку дела с военной мобилизацией. В одних местах представители КП(б)У ее осуществляли, в других – этому противодействовал военный комиссариат Орловского округа, в третьих – военачальники проводили мобилизацию на свой страх и риск. Нелегализированное правительство было неспособно ни издавать обязательные постановления, касающиеся мобилизации, ни противодействовать Орловскому военному комиссариату.

В таком же положении находилась и работа относительно организации власти на местах, учета, сосредоточения и распределения продовольствия, восстановления путей сообщения и тому подобное. Но наиболее тяжело неопределенность линии поведения отражалась в военной сфере, угрожая вообще потерять благоприятный шанс для возобновления власти Советов в Украине.

А, следовательно, руководящее ядро КП(б)У предлагало ЦК РКП(б) и СНК: «Во-первых, необходимо нам дать разрешение объявить себя в качестве Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины, издать манифест и действовать в качестве действительного Правительства Украины; во-вторых, всю политическую часть работы в очищаемых областях необходимо сосредоточить в руках Временного правительства». В-третьих, руководство КП(б)У считало необходимым установить единство командования, передав его в руки Военного Совета Курского направления (в будущем – Военного Совета Украинского фронта[827]), «ни коим образом не отдавать Украинский фронт политически чуждому нам человеку»; в-четвертых, подчинить все военные силы, оперирующие на Украинском фронте, Военному Совету Курского направления[828]. В-пятых, выдвигалось предложение к Главнокомандующему Красной армии РСФСР И. Вацетису «не распоряжаться военными силами нашего фронта, не сносясь с нами. Если он не может достаточно глубоко относиться к политическим событиям на Украине, то он должен считаться в своих действиях с тем учреждением, которое, и по обязанности и по существу дела, одно только в состоянии правильно сочетать военную и политическую работу на Украине. Таковым органом, по нашему мнению, является Временное Правительство Украины. В-шестых, в соответствии с этим необходимо выделить все воинские части, оперирующие на нашем фронте в качестве самостоятельной армии, именующейся армией советской Украины и находящейся только под общим руководством верховного главнокомандования; в-седьмых, необходимо приказать Орловскому Военному Округу не саботировать Украинский фронт и обслуживать нужды нашей армии вне зависимости от тех или иных соображений Семашко (А. Семашко – военный комиссар Орловского военного корпуса. -

В. С.), а в зависимости от потребности армии; в-восьмых, необходимо подчинить Глаголева (В. Глаголев – командующий резервной армией. – В. С.) Реввойсксовету, а Семашко убрать, заменив его менее капризным и самодержавным комиссаром. Ежели все это не будет сделано, то мы, на основании 10-тидневного опыта, должны снять с себя всякую ответственность за дальнейшую работу на этом фронте»[829].

Подобного содержания и характера документы по нескольку раз в сутки посылались в Москву, получали дополнительную эмоциональную аргументацию в многочисленных телефонных разговорах. По большей части адресатом был И. Сталин, а копии, как правило, предназначались В. Ленину. Сталина неоднократно просили приехать в Курск и на месте убедиться в невозможности продолжать гибельную практику, прекратить невероятную путаницу и бездеятельность. Отказ Сталина приехать (естественно, со ссылками на чрезвычайную занятость в столице), как и все поведение центра, раздраженно квалифицировали как «издевательство» и высказывались угрозы прибегнуть к «авантюре», то есть нарушить дисциплину и стать на путь самочинных решений[830], которые в то время означали одно – немедленное вооруженное восстание в Украине.

Очевидно, дальше медлить было просто невозможно, и украинским политикам поступило долгожданное согласие на легализацию правительства.

На первом его официальном заседании, которое состоялось 28 ноября 1918 г. в Курске, присутствовали члены правительства В. Антонов-Овсеенко, В. Затонский, Э. Квиринг, Г. Пятаков, Ф. Сергеев (Артем)[831]. Все они, за исключением Пятакова, входили в состав первого правительства советской Украины – Народного секретариата, а Затонский, Квиринг и Сергеев (Артем) были также и членами ЦИК Советов Украины, избранного ІІ Всеукраинским съездом Советов в марте 1918 г. Главой правительства стал Г. Пятаков. На этом заседании было обсуждено 15 вопросов. Прежде всего был решен «вопрос об объявлении Временного рабоче-крестьянского правительства Украины»[832]. Главное место в его деятельности сразу заняли проблемы государственного строительства, поскольку для организации революционной борьбы и осуществления коренных социальных преобразований в республике необходимо было в первую очередь создать советский государственный аппарат, как в центре, так и на местах. Формирование системы центральных отраслевых органов управления началось с организации отдела внутренних дел, на который возлагались обязанности по созданию органов советской власти на местах и охране порядка. Заведующим отделом назначили B. Аверина, его заместителем – М. Арсеничева, членом коллегии – C. Власенко. Кроме того, было признано необходимым сформировать отделы военных дел, народного хозяйства и финансов, иностранных дел. Заведующими этими отделами утвердили соответственно Ф. Сергеева (Артема), Э. Квиринга, Г. Пятакова[833]. Комиссаром железных дорог Украины стал О. Жарко. На этом же заседании правительство постановило создать Военный Совет Украинской Красной армии в составе В. Антонова-Овсеенко, Ф. Сергеева (Артема), В. Затонского[834].

На следующий день, 29 ноября 1918 г., Временное рабоче-крестьянское правительство переехало в определенное им самим место – г. Суджа, опубликовало «Манифест к украинскому народу», в котором именем восставших рабочих и крестьян объявило власть гетмана свергнутой и обратилось к трудящимся с призывом бороться за восстановление советской власти на всей территории республики. Все заводы, фабрики, банки, рудники, шахты должны были стать общенародной собственностью, все помещичьи земли, живой и мертвый инвентарь подлежали немедленной передаче крестьянству без какого-либо выкупа[835]. Манифест имел большое значение для возобновления и укрепления советской власти в Украине.

Уже первый протокол заседания правительства, датированный 28 ноября 1918 г., подписан Г. Пятаковым как главой правительства. Он возглавлял Временное рабоче-крестьянское правительство Украины 49 дней – до 16 января 1919 г. А какие то были дни! Со скоростью пожара распространялась борьба за возобновление советской власти в Украине, против немцев, гетманцев, Директории. Вместе с вопросами организации воинских сил, их боевых действий разрешались проблемы государственного строительства, создания центральных органов управления, налаживания связей с революционными комитетами и повстанческими силами в республике, осуществления безотлагательных социально-экономических мероприятий в жизни республики.

Стремясь к объективной оценке деятельности Пятакова, «левых» в КП(б)У и правительстве, видя настороженность официальной Москвы и правых в своей республиканской партийной организации, В. Затонский позднее отмечал: «Было много ошибок и с нашей стороны. Но в общем и целом мы оказались правы, создавая всеукраинское объединение и ведя работу в направлении поддержки революционного повстанчества. Факты показывают, что мы правильно учли историческую и политическую обстановку 1918 года, так как советская власть пришла на Украину не с регулярной Красной армией, а с партизанскими отрядами крестьянских революционеров, которые, правда, частенько превращались в банды… но и тогда в конце 1918 и в начале 1919 годов дали нам победу и над гетманом и над Петлюрой и сами в большинстве своем мало-помалу превратились в регулярные войска (червонный корпус, таращанцы, богунцы и прочие представители знаменитой нейтральной зоны)»[836].

Начало наступательных действий затянулось, и изначально было не слишком стремительным и мощным. Это и естественно, ведь В. Антонов-Овсеенко получил под свое командование лишь две повстанческие украинские дивизии – Богунскую и Таращанскую (всего около 4 тыс. человек с недостаточно высокими военными кондициями и распыленные на фронте почти на 300 верст). Поэтому командующий группой войск Курского направления после недоразумений с военным начальством вынужден был обращаться прямо к председателю СНК РСФСР В. Ленину [837].

Но сдвиги происходили очень медленно. Не получив в свое распоряжение ни одной военной единицы, Реввоенсовет группы войск Курского направления (30 ноября он был переименован в Реввоенсовет советской армии Украины; командующий – В. Антонов-Овсеенко; члены: В. Затонский и Ф. Сергеев (Артем); начальник штаба – В. Ауссем) к началу декабря 1918 г. мог разве что структурировать две украинские повстанческие дивизии, переформировав их соответственно в две бригады – первую и вторую, и определить им место для дислокации[838]. Однако все действия этих формирований осуществлялись за пределами Украины. Их силами были заняты Рыльск, Суджа, Хутор Михайловский и другие пункты Курской губернии[839].

Лишь 5 декабря поступило распоряжение начальника штаба Реввоенсовета РСФСР о передаче под начало В. Антонова-Овсеенко нескольких полков 8-й армии и отрядов и интернациональных частей[840].

6 декабря Особая повстанческая дивизия, которой командовал Н. Крапивянский, была переименована в 1-ю советскую украинскую дивизию, а командиром был назначен И. Локотош[841]. Мотивы последней реорганизации разъяснил командующий Украинской советской армией В. Антонов-Овсеенко в докладной записке Главкому И. Вацетису: попытка сосредоточения этой единицы, которая считалась наиболее боеспособной, в направлении Курск – Белгород «почти не удалась – организованные из черниговцев части отказались в большинстве подчиниться приказу перейти с Черниговщины в указанный район»[842]. Для укрепления организации, повышения дисциплины были направлены распоряжения о переформировании всех повстанческих отрядов в регулярные части советской армии Украины[843]. То же касалось и новообразованных отрядов.

В целом же к концу первой декады декабря 1918 г. в распоряжении командования Красной армии Украины было около 9 тыс. бойцов и 30 пушек[844]. До 6,5 тыс. бойцов и 7 орудий были сконцентрированы в Харьковском направлении[845]. Перспектива общего успеха здесь связывалась прежде всего с активностью повстанцев: решительная активизация повстанцев в Екатеринославской губернии, где целый ряд пунктов уже контролировали советские органы, острое противоборство сил на Полтавщине, Черниговщине и Киевщине не дали бы возможности противнику сосредоточить свои войска на Левобережье и устроить сколько-нибудь серьезную оборону.

Готовность к наступательным действиям Украинской красной армии вызрела к середине декабря 1918 г. 14 декабря, в день отречения гетмана П. Скоропадского от власти, Временное рабоче-крестьянское правительство Украины обратилось к рабочим, крестьянам и красноармейцам Украины с обращением, в котором дважды подчеркнуло, что время решающих боев за власть Советов приближается[846]. На следующий день, то есть 15 декабря 1918 г., командир 1-й Украинской советской дивизии И. Локотош отдал приказ полкам дивизии о начале боевых действий.

Собственно, с этого момента начинаются наступательные операции на украинскую территорию. Уже в полдень того дня 2-й Таращанский полк под командованием В. Боженка вступил в посад Большая Топаль Новозыбковского уезда Черниговской губернии[847]. Однако продвижение давалось нелегко. Лишь 30 декабря этот полк с боем взял Городню[848].

С началом военных действий силы, подконтрольные В. Антонову-Овсеенко, начали быстро расти. Уже 20 декабря в распоряжении Реввоенсовета Украинской советской армии находилось 10 тыс. штыков, 1 тыс. сабель и 18 пушек, принадлежавших украинским полкам. К ним были добавлены 3650 бойцов пограничной охраны и свыше 6 тыс. тех, кто спешно учился военному делу[849]. А через пять дней, 24 декабря, под руководством командующего советскими войсками на Украине насчитывалось уже 14 086 штыков, 1 350 сабель, 139 пулеметов, 20 орудий и 6 220 организованных, обученных, но невооруженных людей[850].

При этом намеченные еще в середине ноября основные направления военных действий и даже операций четко выдерживались, подтверждались и в основных документах. Основная забота Москвы – борьба с белогвардейским центром на Дону и Кубани – и в дальнейшем определяла особое внимание украинских военных сил, прежде всего их командования, – к Воронежско-Ростовскому региону.

21 декабря 1918 г. советские войска заняли Волчанск Харьковской губернии. Тогда же советские отряды вступили в Купянск. Командирами отрядов были левые эсеры Ю. Саблин и Сахаров. При их участии на занятой территории был создан уездный (Валуйский) ревком, в который вошли, кроме левых эсеров (основная, руководящая сила), максималисты, анархисты, беспартийные повстанцы.

Этот орган, собственно, принял эстафету от повстанческого ревкома, созданного под руководством левых эсеров еще в начале декабря 1918 г. Вскоре в Валуйках были сформированы левоэсеровский Центральный повстанческий штаб и Восточная украинская повстанческая армия – альтернатива Украинской советской армии. В состав повстанческой армии вошли Волчанский полк Сахарова и Валуйский полк Цветкова. В воззвании к повстанцам содержались призывы не подчиняться приказам большевистского командования и красных комиссаров. Левые эсеры предлагали населению устраивать сопротивление советской власти и продотрядам. Воззвание подписали Сахаров, Цветков и Ю. Саблин. Последний был членом ЦК партии левых эсеров и возглавлял упомянутый повстанческий штаб. В контакте с левыми эсерами на определенном этапе был и П. Дыбенко, но затем отошел от них.

Ревкомовцы рассчитывали, принимая во внимание огромное напряжение в Украине и невероятное кипение социальных и национальных страстей, на постепенное превращение региона в почти сплошную повстанческую территорию. 29 декабря был даже намечен состав нового правительства Украины.

Большевики, Временное рабоче-крестьянское правительство Украины квалифицировали создание левоэсеровского ревкома, его действия как мятеж. Поэтому ревком был разогнан, командиров отрядов арестовали, а подчиненные им два полка были разоружены[851].

Так или иначе, достичь желаемого темпа продвижения на Харьков не удалось. События же на Екатеринославщине, где восстание приобрело большой размах, развивались несинхронно с наступлением на Харьков и опередили военные действия регулярных войск. Собственно, еще с начала декабря ориентированные на восстановление советской власти части постепенно овладевали Александрийским, Павлоградским, Новомосковским, Верхнеднепровским, Нижнеднепровским, Кайдакским районами[852], охватывая таким образом губернский центр в «тиски».

28 декабря повстанцы (в их числе были и махновские подразделения) смелой операцией с Нижнеднепровска овладели мостом через Днепр и ворвались в город. Гайдамаки Директории с боем отступили.

Губернский военно-революционный комитет провозгласил восстановление власти Советов в Екатеринославе и губернии[853]. События захвата Екатеринослава и дальнейшего развития отношений советских повстанцев с махновцами с документальной точностью воспроизведены в романе А. Толстого «Хождение по мукам».

Хотя несогласованность в действиях частей Украинской советской армии и повстанцев еще приведет к немалым потерям, в самом конце 1918 г. инициатива начала переходить к советским силам.

V. Самый трудный год – девятнадцатый

1. Атаманщина и ее уродливые гримасы

За весь период Гражданской войны украинская земля безжалостно, яростно раздиралась фронтами, и больше всего именно в 1919 г. Ход событий можно сравнить разве что с мельканием картинок в калейдоскопе. Кажется, что исследователю не по силам даже в общих чертах синхронизировать протекание динамичных разновекторных процессов, уловить их логику, понять суть и содержание. И все же, учитывая все очевидные трудности, кажется целесообразным выделить в украинском общественном опыте весны-лета 1919 г. две одновременные, параллельные доминанты – феномен атаманщины и политику «военного коммунизма».

Если первое явление было концентрированной характеристикой положения в регионах, подконтрольных Директории, то второе – максимально отражало сущность того, что происходило на территориях, где функционировала советская власть.

Поскольку из-за постоянных изменений ситуации на фронтах и перманентного перераспределения подвластных территорий очертить границы Гражданской войны на сколько-нибудь длительный срок непросто, практически невозможно, следует хотя бы в общих чертах фиксировать внимание на ходе и результатах военного противоборства и потом уже накладывать соответствующие представления о наиболее выразительных чертах общественной жизни каждого отдельного промежутка времени на военно-политическую карту Украины.

Развитие военных событий происходило на фоне провалов дипломатических акций УНР. Безрезультатно закончилась миссия под руководством С. Мазуренко в Москву, обещавшая поначалу достижение мирного соглашения с РСФСР и даже установление союзнических отношений[854].

Сделав массу беспрецедентных уступок, Директория взамен не получила ровным счетом никакой помощи от Антанты. Впрочем, переговоры со стороны представителей «новых союзников», которые сами «висели на волоске» на юге Украины (в Одессе и Бирзуле), были чистым блефом. Кроме голых обещаний, они и не собирались хоть в чем-то помогать или даже сочувствовать УНР. Они делали ставку на А. Деникина, Белое движение, суливших реанимацию «единой и неделимой России», в которой никакого места украинской государственности не предполагалось. Более того, западные дипломаты еще пытались повернуть дело так, чтобы подчинить вооруженный потенциал УНР Добровольческой армии и способствовать осуществлению возрождения империи с помощью украинцев[855].

С течением времени становилось все более очевидным, что политическое руководство УНР, потратив немало драгоценного времени, идя на уступки, оправдать которые (многие понимали это уже тогда) будет проблематично, не только не получило поддержки со стороны Антанты, но и оказалось просто обманутым. Подавленное моральное состояние, разочарование, возможно, еще как-то можно было пережить. Однако несравнимо хуже было то, что неотвратимо и интенсивно надвигалась катастрофа на фронте.

Руководству УНР снова приходилось поспешно эвакуироваться уже из Винницы. А Директория и Рада народных министров продолжали терять поддержку. Участились случаи враждебного отношения к ним даже со стороны тех, кто еще недавно составлял костяк украинской армии – сечевых стрельцов. Их представители, в частности, 14 февраля 1919 г. заявили Киевскому исполкому Совета о поддержке рабоче-крестьянского Совета и попросили зачислить их в ряды Красной армии[856].

Бюро украинской прессы сообщало, что с начала февраля количество перебежчиков из петлюровских войск к красным достигало 300–500 человек ежедневно[857].

Факты перехода в советский лагерь, создания партизанских отрядов, подготовки и осуществления восстаний против власти Директории содержатся не только в документах большевистского происхождения, но и в многочисленных сообщениях, донесениях, отчетах военного командования различных уровней армии УНР. В архивных фондах сохранились такие сведения о событиях в местечках Коростышев, Радомышль и Малин Киевской губернии, городах Проскурове и Могилеве Подольской губернии, практически на всем Правобережье[858]. Угрожающую тенденцию не могли остановить даже жестокие репрессии. Массы переходили на сторону большевиков, а «армия Директории продолжала разлагаться не по дням, а по часам» [859]. Ситуация все больше складывалась в пользу советской власти.

Неспособность, а то и невозможность наладить строительство регулярной армии, разрушаемой партизанщиной, приобретавшей угрожающие, губительные размеры, – также характерная особенность гражданских войн. Этот «недуг» в полной мере довелось познать вооруженным силам УНР.

Сделав после захвата Киева двухнедельную паузу, подтянув и перегруппировав силы, советские войска во второй половине февраля 1919 г. осуществили успешные удары в направлениях Фастов – Белая Церковь и Кременчуг – Знаменка – Цветково. В начале марта были проведены операции по захвату Казатина и Бердичева, а вскоре – и Житомира.

Во второй половине марта войска УНР не смогли удержать Винницу и Жмеринку, вследствие чего фронт был разделен на две части: правофланговую (южную), в районе Вапнярки, где оперировала преимущественно Запорожская дивизия, и левофланговую (западную) преимущественно вдоль линий Могилев – Летичев – Хмельник, Житомир – Коростень – Сарны, где действовали войска УНР. Между этими частями и вклинились советские войска.

Однако, использовав концентрацию главных большевистских сил в направлении Казатин – Винница, войска Директории после соответствующей передислокации атаковали правый фланг красных и выбили их из Сарн, Коростеня и Житомира, создав непосредственную угрозу как Киеву, так и тылам 10-й украинской советской дивизии, которая под командованием Н. Щорса уже развернула наступление на Жмеринку. Под ударом корпуса сечевых стрельцов с запада, со стороны Полонного – Шепетовки, оказался Бердичев, тогда как с юго-востока на Казатин развернули наступление части Запорожского корпуса. Войска Н. Щорса, находившиеся в районе Винницы между Жмеринкой и Бердичевом – Казатином, в случае получения верными С. Петлюре силами двух узловых станций были бы отрезаны от Киева и оказались бы в окружении.

Заняв 23 марта станцию Бородянка, что в 50 км от столицы, украинские полки заставили серьезно поволноваться советское руководство. Последнее лишь ценой отчаянных мер, серьезного увеличения сил смогло отбить отряды С. Петлюры[860].

На моральном состоянии украинской армии ощутимо сказалась и катастрофа антантовских интервентов на Юге, которые именно в тот момент не выдержали первого же военного натиска. Здесь молниеносное наступление осуществила группировка бывшего петлюровского атамана М. Григорьева, перешедшего на сторону Красной армии. Его отряд насчитывал 5–6 тыс. человек[861] (в историографии встречаются и данные о 15–20 тыс. полупартизанского войска[862], однако, думается, это завышенные данные).

Им противостоял антантовский десант в 60 тыс. оснащенных всем необходимым военных[863]. Однако это не помешало отрядам М. Григорьева внезапным ударом 2 марта 1919 г. войти в Херсон (бои здесь продолжались до 10 марта), 12 марта захватить Николаев, а вскоре и железную дорогу Березовка – Веселиновка – Воскресенск, угрожая таким образом с севера Одессе, а с юга – незащищенному правому флангу южной группы войск Директории – Запорожскому корпусу. 14 марта (по другим данным – 15) французское командование объявило в Одессе осадное положение. За несколько дней был создан Комитет обороны, однако в течение следующих двух недель никаких активных действий против сил М. Григорьева войска Антанты и добровольцы (их было около 5 тыс.) не осуществляли. Это позволило советским войскам начать наступление на южную группировку сил Директории, заставляя ее отходить к Днестру. Вследствие этого все левобережье Днестра от Могилева-Подольского почти до Одессы в конце марта оказалось в руках большевиков.

3 апреля интервенты Антанты начали паническую эвакуацию из Одессы, а через 3 дня в город вошли войска М. Григорьева.

Между тем под натиском советской армии и в связи с неблагоприятной стратегической обстановкой войска УНР 7 апреля покинули Коростень, 12 апреля – Житомир, 17-го – Каменец-Подольский, 20 апреля – Гусятин и Новоград-Волынский.

Практически параллельно с этими событиями окончательное поражение потерпела и южная группировка армии УНР. Ее главная часть – Запорожский корпус (около 8 тыс. человек), в районе Тирасполя была оттеснена к Днестру.

16-17 апреля войска УНР были вынуждены отступить через Бендерский мост на румынскую территорию, где были интернированы, а их военное имущество стало добычей Румынии. Вторая часть (около 10 тыс. человек) избрала другой путь. Существенное полевение, практическая «большевизация» Юго-Западного республиканского фронта привели к созданию 21 марта 1919 г. Революционного комитета во главе с атаманом Волохом. Комитет в тот же день объявил на станции Вапнярка Универсал, в котором заявлял, что украинское войско становится на платформу советской власти и стремится к миру с советским правительством. Однако по разным причинам Революционный комитет не превратился в серьезный политический центр. Из его попыток договориться с советским войском ничего не вышло. В ответ на предложение мира большевики стали еще энергичнее наступать; отдельные украинские военные отделения, перешедшие на сторону большевиков, были разоружены, многие казаки были перебиты[864].

Военные поражения вынудили украинскую армию отступить на запад, прижаться к прежней австрийской границе на узкой полоске северной Подолии и Волыни. Надднепрянская армия расположилась в районах Луцка (Холмская группа), Сарн (Северная группа), Ровно (группа сечевых стрельцов) и Кременца (Запорожская группа)[865]. Мощь войска Директории была подорвана. За 5 месяцев войны армия УНР сократилось с 300 тыс. до 30 тыс. воинов, из которых не более 15 тыс. были боеспособными[866].

Безнадежность ситуации, беспомощность действий руководства УНР весной 1919 г. были почти полными: «Оказавшись без войска, потеряв связь с Одессой, оставленная революционным крестьянством и пролетариатом, остапенковщина (тогдашнее правительство под руководством С. Остапенко. – В. С.) разбежалась из Проскурова кто куда: Председатель Директории и Главный атаман Петлюра – на Волынь, где еще было немного республиканского войска под командой “атамана” Оскилка, члены Директории – А. Андриевский в Галицию, Швец и Макаренко – застряли на линии Ярмолинцы – Гусятин; два министра попали в Каменец, несколько оказались в Галиции, остальные исчезли куда-то без вести. Так же себя ликвидировала остапенковщина, а вместе с тем чуть не ликвидировала и украинскую государственность, возглавляемую Директорией»[867].

Однако даже при таких обстоятельствах лидеры Директории пренебрегли ультимативными требованиями ЦК УПСР (центрального течения) и социал-демократов немедленно прекратить переговоры с представителями Антанты и восстановить взаимоотношения с РСФСР на основе признания советского строя Украинской Республики Директорией и независимости и суверенности этой республики советской Россией[868].

«То, что началось после потери Жмеринки, было почти полной ликвидацией украинского фронта, – пишет И. Мазепа. – И если дальнейшая организованная украинская борьба еще долгое время не прекращалась, то наибольшая заслуга в этом принадлежит Петлюре. Он в этот критический момент не потерял голову и не впал в отчаяние. Напротив, с большим энтузиазмом и верой в дело, что было самой ценной чертой его как национального предводителя, он стойко продолжал работать для организации наступления против большевиков на северном фронте. Это, по моему мнению, спасло украинский фронт от окончательного распада. Без Петлюры, с его популярностью в остатках украинского войска, украинский фронт в это время или совсем пришел бы в упадок, или попал бы в руки отдельных, не объединенных между собой различных безответственных атаманов, которые заявлялись тогда сотнями»[869].

То состояние, которым характеризовалось положение территорий под официальным названием «Украинская Народная Республика», где верховодили атаманы «снизу – до верху», вплоть до Главного атамана включительно, и получило в историографии название атаманщины.

Сам термин вошел в политический лексикон уже в 1919 г. Им широко оперировали первые историки Украинской революции – В. Винниченко, П. Христюк, Н. Шаповал и др. Обобщая их наблюдения и выводы, как и рассуждения позднейших исследователей, представляется возможным следующим образом обрисовать параметры непростого общественного феномена. Атаманщина – это доминирование военного начала, вплоть до его практической абсолютизации в реальной жизни Украинской Народной Республики, в управлении всеми ее процессами, включая политические, государственного строительства, экономические, подмены военными властями функций любых других властей и, наконец, всех других регуляторов общественных отношений и процессов. Отчетливее всего этот украинский феномен проявился в неповиновении армейских командиров разных рангов государственному руководству, перманентных выступлениях против него, практике регионального сепаратизма, сопровождаемой военным террором, еврейскими погромами и т. п.[870] Атаманщина в историческом смысле стала злым роком всей национальной государственной организации (даже самой национально-освободительной революции), поскольку сорвала планы строительства республики трудового народа, поддержанные ведущими украинскими партиями, то есть большей частью тогдашнего политикума, Трудовым конгрессом Украины (в некотором приближении – «изданием» Учредительного собрания – идеала украинства всей революционной эпохи).

Атаманщина как сущность режима Директории, как определяющая и самая примечательная ее черта формировалась медленно. Ее истоки легко отыскиваются еще во времена антигетманского восстания, когда центральными политическими фигурами стали те, кто направлял военные действия. Это были, как известно, Главный атаман и когорта военных руководителей разных рангов, которые ему подчинялись. Последние смотрели на С. Петлюру как на ключевую фигуру в свержении гетманской власти и замену ею республиканской. А Главный атаман, все больше проникаясь верой в свою мессианскую роль, пытался обеспечить как можно больше преимуществ в реальной власти подчиненным ему атаманам.

Уже в приказе Штаба революционных войск УНР от 24 ноября 1918 г. речь шла о механизмах ликвидации власти Гетманата и закрепления ее в новых руках.

Призывая к повсеместной организации воинских частей, приказ определял: «Команду над народным ополчением берут в свои руки в каждом уезде (здесь и далее подчеркнуто мною. – В. С.) самые старшие по рангу военачальники украинской народности»[871]. Вот эти командиры и получили звание атаманов. К слову, приказ официально подписали сразу два атамана: Главный атаман С. Петлюра и начальник штаба, атаман Осецкий.

Далее говорилось: «Всем атаманам брать власть в свои руки, причем, во-первых: власть взять военную, административную, судебную, и последние две до тех пор, пока Директория не назначит соответствующих лиц; второе: всех предателей Украинского Народа арестовывать и поступать с ними по закону военному; третье: не допускать мятежа и предотвращать это немедленными военными расправами на месте; четвертое: Директория предоставляет полную власть во время боевых действий командирам отдельных частей, после боевых действий власть атамана земель такова: за главную измену украинскому государству, за военную измену, за невыполнение боевых приказов, за мародерство и грабежи исключительно к расстрелу после постановления военного Полевого Суда» [872].

К этому присовокуплялись весьма существенные уточнения: «Иметь в виду, что к власти административной относятся также железные дороги, почта, телеграф и другие институции в пределах земель, указанных атаманам по согласию между собой…Против предателей и врагов государственной независимости действовать решительно и беспощадно»[873].

При всей самоочевидности приведенного как своеобразной концентрированной модели атаманщины нельзя не обратить внимания хотя бы на три важнейших момента.

Во-первых, Директория никогда не принимала решения о передаче «полной власти… командирам отдельных частей». Следовательно, самовольно сформулированный тезис может быть квалифицирован как оформление узурпации власти военными, точнее атаманами, которые опирались на силу оружия.

Забегая немного вперед, следует сказать, что на попытки Директории (во время председательства в ней В. Винниченко) поставить атаманов под политическое государственное начало С. Петлюра реагировал очень нервно, резко, ревностно защищал своих подчиненных атаманов от любой ответственности, даже тогда, когда их вина была безусловна.

Во-вторых, концентрация всей полноты власти в одних руках явно диссонировала, более того – прямо противоречила декларируемым демократическим принципам возобновляемой УНР. Территориально же атаманы должны были делить власть «по согласию между собой». Естественно, на роль наиболее весомой фигуры в государстве при такой модели выдвигался Главный атаман.

В-третьих, можно предположить, что статус Главного атамана для С. Петлюры всегда значил больше, чем статус члена и даже председателя Директории. С этой точки зрения очень интересен принятый Кабинетом министров Закон о новом составе Директории от 7 мая 1919 г. Оставим за скобками весь алогизм, а если прямо, то всю абсурдность решения исполнительного органа власти – с юридической стороны он ни при каких обстоятельствах не имел полномочий принимать закон о формировании высшего органа государственной власти в УНР. Стоит упомянуть, что Директорию избрал высший представительный орган – Трудовой конгресс Украины.

К маю 1919 г. в составе Директории произошли изменения. Еще в феврале ушел в отставку В. Винниченко. А. Андриевского удалили из состава Директории за причастность к мятежу С. Оскилко против С. Петлюры в конце апреля. Вот тогда и был принят упомянутый закон, который гласил:

«1) Все постановления Директории Украинской Народной Республики действительны и законны только в том случае, если в заседании принимал участие Главный Атаман Петлюра.

2) Для законности постановлений и приказов Директории необходимы подписи двух членов Директории, в том числе обязательна подпись Главного Атамана.

3) Директория имеет право вынести постановление о выходе из состава Директории одного из ее членов, когда это будет признано необходимым в государственных интересах.

4) Для действительности постановления о персональных изменениях в составе Директории необходимы подписи 3-х членов Директории, в том числе Главного Атамана»[874].

Как видим, вес Главного атамана в любых комбинациях здесь исключительный, ключевой. Без его согласия любое решение было невозможным. В то же время этим как бы прокладывался путь к единоличной власти опять-таки не столько главы Директории, сколько Главного атамана.

Лапидарно и очень точно модель атаманщины охарактеризовал В. Винниченко (хотя писал он об этом с откровенным отвращением и, казалось, мог без конца нанизывать эпитеты негативного толка), однако не в состоянии был исчерпывающе охарактеризовать уродливое явление. «Бесконтрольность, безответственность, самовластность, неспособность к организации, беспринципность, малоросский патриотизм и бессмысленный шовинизм, словом, все те черты, которыми отличалась атаманщина с самого начала, но которые в лучших условиях сдерживались внешними факторами, теперь вылезли, обнажились, как смрадные раны, и отравляли вокруг себя все окружение»[875], – искренне возмущался политический деятель и художник, когда мысленно возвращался к периоду весны-лета 1919 г.

Большую долю ответственности за разгул атаманщины несли, по мнению В. Винниченко, руководящие центры УНР, в первую очередь Председатель Директории, Главный атаман С. Петлюра. «Атаманом мог стать всякий, кто хотел, – отмечал автор трехтомника о военной эпохе. – Главным атаманом выдавалось удостоверение, что такой-то должен формировать “отряд”, ему выдавалось несколько миллионов рублей, и новый атаман начинал свою деятельность. Никакого, разумеется, ни отчета, ни контроля, ни ответственности за деньги и за свою “деятельность” эти “национальные герои” по примеру “главного национального героя” не признавали. Формально они как бы и подчинялись “Главному Атаману”, но, по сути, эта славолюбивая “балерина” боялась этих атаманчиков, искала их милости и не смела ни за какие злодеяния наказать этих “героев”, чтобы не утратить среди них своей популярности.

И поэтому атаманы и атаманчики свободно разворовывали деньги, пьянствовали, безобразничали и осуществляли еврейские погромы» [876].

Важно иметь в виду, что в качестве политико-правовой конструкции атаманщина не имела никакого идейно-теоретического обоснования, не было даже попытки сделать нечто подобное. Как известно, политики с момента создания Директории потратили немало усилий, чтобы доказать преимущества одного из двух альтернативных путей развития УНР – на основе трудового принципа (трудовые Советы) или парламентской модели западного образца. И на Трудовом конгрессе, и на многочисленных государственных и партийных совещаниях, и на партийных съездах, и в прессе все время шли острые дискуссии, в ходе которых преимущество получал то один, то другой подход. Даже при многочисленных правительственных перестановках считалось, что очередную победу получают сторонники именно упомянутых несовместимых ориентаций. На самом же деле к идейно-теоретическим аргументам никто не прислушался, а принятые на их основании решения неизменно игнорировались. И если эта тенденция мощно проявлялась еще когда во главе Директории был B. Винниченко, то с его отставкой намерениям атаманов уже ничто не мешало.

Ввиду некоторой объективной обусловленности феномена атаманщина как своеобразная, специфическая, преимущественно конъюнктурная модель управления общественными процессами, по крайней мере, для отдельных моментов (скажем, критического военного положения) могла бы рассчитывать на оправдание или хотя бы восприниматься с определенной долей понимания. Однако исключительные, чрезвычайные приемы в политике и государственном строительстве приобрели самодостаточный вес и характер, а еще больше – ими были подменены все остальные, не менее важные направления функционирования общественного организма. Иными словами, атаманщина превратилась в государственную политику.

В историографии продолжают появляться публикации, преследующие цель хоть как-то «смягчить» впечатления от очевидных негативов атаманщины[877]. Наиболее распространенные приемы тут: стремление искусственно сузить проявление феномена, доказывая, что явление было имманентно только вооруженным силам УНР, попытки возложить вину за ошибки, просчеты и преступления на «низовых» атаманов, их анархические наклонности, бунтарское поведение; в других случаях – «разложить» вину на всю правящую верхушку; самое важное – ретроспективно вывести из зоны прямой ответственности Главного атамана войск УНР С. Петлюру. Подобные тенденции критически воспринимаются, находят соответствующую оценку в специальных тематических трудах[878].

Естественно, не просто сторонником, но главным вдохновителем и организатором в проведении соответствующего курса был C. Петлюра. И едва ли не наибольшие трудности в научном определении роли С. Петлюры в судьбе украинской нации, истории Украинской революции, Гражданской войны состоят в отношении к его личности и политике атаманщины. Весна 1919 – ноябрь 1920 г. – это период апогея политической карьеры Петлюры, время, когда он будучи сначала неформальным, однако бесспорным лидером УНР, стал затем законно избранным руководителем высшего государственного органа республики и, наконец, на завершающем этапе периода остался единственным функциональным членом Директории.

Однако личностные качества Петлюры, которые вряд ли можно отнести к выдающимся, вызывали у многих участников событий того времени недовольство и раздражение, нежелание подчиняться человеку с низкими профессиональными данными и обусловили череду заговоров против первого лица государства. Первый масштабный конфликт разразился уже в 20-х числах марта 1919 г. и привел к созданию в Каменце-Подольском «Комитета охраны республики». Название последнего говорит само за себя: многие авторитетные лидеры УНР (В. Чеховский, А. Степаненко, И. Лизановский, И. Мазепа, И. Романченко, М. Ткаченко и др.) сочли политику С. Петлюры, Директории угрожающей завоеваниям, достигнутым прежними усилиями[879], и пытались, пусть безуспешно, восстать против нее.

Весьма показательными были события, получившие в историографии название выступления атамана В. Оскилко. За ним стояли сторонники правых ориентаций, в частности член Директории, социалист-самостийник А. Андриевский. П. Христюк предлагает такую версию развития конфликта.

«Командующий Волынской группой республиканского войска “атаман” Оскилко (бывший народной учитель, соц. – самостийник, парнишка лет 25), окруженный старыми царскими генералами, также не признавал правительства, заявляя, что в Ровно, как на фронте, он сам себе хозяин и ни в никаком правительстве не нуждается. “Социалисты”-самостийники (Мацюк, Макаренко и другие) и народные республиканцы (А. Ковалевский, Архипенко), опираясь на Оскилка и отдавшись под его опеку, повели среди войска, устным словом и через свой орган, неистовую агитацию как против правительства, так и против С. Петлюры. Когда правительство захотело взять мелкобуржуазную прессу под цензуру, Оскилко заявил, что это его штабные фронтовые органы и он не допустит никакой цензуры их со стороны правительства. Мелкая буржуазия (и те генералы, которые окружали Оскилка) захлопала в ладоши, восхваляя “геройство” атамана» [880].

Так вызревал конфликт. Основной его причиной было нежелание правых украинских политических сил согласиться с закреплением предводительства социалистических (хотя бы и умеренных) партий, с перспективой перехода власти на местах к трудовым Советам, на которые они не имели влияния. Такой же была и позиция правительства ЗУНР, лично Е. Петрушевича. Оптимизм правым добавляло и то, что под их контролем находилась крупнейшая военная группа – Волынская (это, собственно, была единственная опора УНР), которой командовал социалист-самостийник В. Оскилко.

«Среди представителей правых украинских групп, съехавшихся в Ровно, господствовало недовольство Петлюрой, – разъясняет суть своего видения ситуации И. Мазепа. – В противовес его мероприятиям по реорганизации правительства самостийники-социалисты вели агитацию за передачу Петрушевичу председательства в Директории, а атам. Оскилко, своему единомышленнику, командовавшему Северной группой, обязанности главнокомандующего украинской армией. Как на мотивы этого указывалось на то, что, мол, Петлюра, как человек некомпетентный в военных делах, главным образом виноват в неудачах на украинском фронте. Ровенский фронт, говорили они, сохранился только потому, что Северной группой командовал ат. Оскилко, который, мол, не очень прислушивался к приказам главного командования, а делал так, как сам считал нужным. Тот факт, что от целого украинского фронта фактически остался только северный с группой ат. Оскилко и в Ровно переехал целый государственный центр, чрезвычайно вскружил голову как самому Оскилко, так и его единомышленникам. Самостийники-социалисты откровенно занимались возвеличиванием Оскилка, называя его “молодым украинским орлом”, на которого, мол, с благодарностью и надеждой смотрит вся Украина и т. д.»[881].

Когда В. Оскилко демонстративно стал игнорировать приказы С. Петлюры и делать публичные провокационные заявления, Главный атаман некоторое время медлил с решительными действиями, отказывался согласиться с рекомендациями близкого окружения об аресте мятежника. Напряжение каждый день возрастало[882]. Непосредственным поводом для восстания стал несколько запоздалый приказ Петлюры об увольнении Оскилко с военной должности. Это привело к существенному ослаблению правых, вырвало из их рук серьезную военную силу, что и ускорило выступление.

Оскилко, стянув перед этим в Ровно остатки войска с фронта, в союзе с самостийниками (во главе с представителями Центрального комитета партии А. Макаренко и О. Мацюком), генералом В. Агапиевым, полковником Е. Гемпелем и прочими «атаманами» и «полковниками», при моральном участии других украинских правых партий (прежде народных республиканцев, а затем и социалистов-федералистов) совершил 29 апреля 1919 г. попытку государственного переворота. Всех министров и некоторых политических деятелей, принадлежавших к украинским социалистическим партиям, арестовали. Атаман Оскилко объявил себя Главным атаманом войска Украинской Республики и назначил при себе комиссаром для дел гражданских (должность наподобие премьер-министра) народного республиканца Е. Архипенко. Отдельной грамотой он объявил членов арестованного правительства предателями, которые «продавали Украину большевикам и полякам», а также исключил из состава Директории С. Петлюру и А. Макаренко как сообщников арестованного правительства (С. Петлюра, А. Макаренко и Ф. Швец находились в тот момент в Здолбунове – на соседней с Ровно железнодорожной станции). О совершенном перевороте Оскилко сразу послал несколько телеграмм в Галицию – Е. Петрушевичу и А. Андриевскому, возвещая, что все, «слава Богу, идет успешно». В одной из этих телеграмм Оскилко выразил пожелание, чтобы Петрушевич скорее занял пост президента единой Украины.

В грамотах, которые обнародовали в день переворота В. Оскилко и Е. Архипенко (эти документы многим даже по форме напоминали грамоты П. Скоропадского, и возникает вопрос, случайным ли было осуществление переворота именно в годовщину провозглашения Гетманата), они обещали создать твердую власть, обеспечить спокойствие и порядок, восстановить нарушенные классовые отношения и право частной собственности и т. д.

Однако «оскилковщина» довольно быстро провалилась. Новым Главным атаманом подчиненному ему войску было приказано занять Здолбунов и «освободить из большевистского плена Петлюру с Директорией» (так говорил Оскилко казакам, опасаясь открывать им истинные причины переворота, свои намерения арестовать Петлюру и Макаренко). Узнав об обмане, войско вернулось в Ровно и учинило там беспорядки. Большинство воинов ровенского гарнизона объявили нейтралитет (во главе этой части войска стояла офицерская организация – так называемый Украинский военный клуб), меньшинство активно выступило против оскилковцев. Разбросанные из аэропланов прокламации Петлюры, в которых он обвинял Оскилко в государственной измене и желании вернуть гетманские порядки, окончательно деморализовали оскилковский тыл. Почва была выбита из-под ног. Увидев, что дело проиграно, Оскилко с горсткой своих сторонников бежал в Польшу, проатаманив неполный день[883].

Определенные штрихи к неприятному, хотя и естественному для атаманщины эпизоду добавил Тимофеев. Он считает, что главным виновником выступления В. Оскилко стал Штаб армии УНР, который начал плести интриги против командующего многочисленной, самой боеспособной ее частью (30 тыс. штыков из общего количества 35 тыс., подвластных Главному атаману), подстрекая против Оскилко Петлюру и вмешиваясь в командную работу. Была, в частности, навязана дискуссия, стоит ли держать польский фронт. Никаких директив при этом ни Главный атаман, ни Штаб не давали, а когда В. Агапиев приказал прекратить борьбу с поляками и стал перебрасывать солдат на антибольшевистский фронт, что было расценено как своеволие, и Петлюра издал приказ о снятии с должностей Оскилко и Агапиева, а те, уже как бы в ответ, арестовали членов правительства и направили военнослужащих в Здолбунов. В результате и та, и другая сторона для внутренних потребностей сняла части с фронта, приближая катастрофу[884].

Получая информацию о выступлении В. Оскилко, один из крупных украинских интеллектуалов, влиятельных общественных деятелей Е. Чикаленко пессимистично заключал: «Очевидно, на “нашей” Украине форменная анархия или “руина”, которая была после смерти Хмельницкого и которая и сейчас закончится, наверное, как и тогда, – разделением Украины между Польшей и Москвой»[885].

«Оскилкивщина» окончательно ликвидировала украинский фронт и привела к полной потере украинским правительством территории – таким был главный результат апрельских событий. Правительство Б. Мартоса 17 мая 1919 г. переехало в Галицию (по дороге из состава Директории вывели А. Андриевского, который отказался давать объяснения по поводу своего участия в оскилковском мятеже).

Очень критично оценивал тогдашнее состояние дел в руководящем ядре УНР В. Винниченко. В специальном параграфе «Вагонный цыганский табор» он пишет: «…и снова пошло “вагонное” прозябание, блуждания по станциям, местечкам, без крова, без порядка, без войска, без территории и с врагами со всех сторон. Бывали моменты, когда под властью украинского атаманско-“социалистического” Правительства было несколько верст железной дороги, занятой правительственными вагонами, в которых жило правительство, партии, чиновники и “войско”. Что-то вроде цыганского табора.

В это время я на основании рассказов “очевидцев” так записал в своих записках этот период атаманщины: «Беспорядки, дезорганизация, растерянность, деморализация. Директория живет в вагонах, вокруг которых кучи нечистот, мусора, грязи. Министры спорят, грызутся, жалуются, арестовывают друг друга. Войска нет, только одни штабы и атаманы во главе с “Главным Атаманом” – “балериной”. Этот смешной и шкодливый для всего нашего движения человек не смотрит ни на что и пока есть хоть пядь территории и два-три человека, перед которыми он может грациозно позировать, он чувствует себя в акции. Прочитал я в завезенной газетке одну его телеграмму «рескрипт», – и взял меня и смех, и отвращение. Тон телеграммы самодержавный, напыщенный, совсем гетманский: “мое и всех верных сынов Украины сердце исполнилось радости…”.

Кроме хаоса, беспомощности, безсудности и бесконтрольности больших и малых сатрапов нет никакой ни политической, ни экономической, ни вообще никакой организованной жизни.

Да и негде ей быть, ибо вся же Украина под советской властью, под Директорией только два-три уезда убогой Волыни, по которой ерзают эти несчастные кучки казаков»[886].

Бывший Председатель Директории, который для политических характеристик нередко прибегал к литературным эпитетам и гиперболам, в данном случае был недалек от истины.

* * *

Следует отметить, что на территориях, подконтрольных КП(б)У, правительству советской Украины, Гражданская война также не прекращалась. Здесь разворачивалась борьба национальных сил против советской власти. Национально-освободительные процессы здесь были связаны с деятельностью оппозиционных и враждебных большевикам партий, которые, оказавшись в УССР в подполье, не оставляли надежд на крах советской власти, на торжество идеалов Украинской революции и пытались своими действиями приблизить такую перспективу.

В конце марта (или в начале апреля 1919 г.) три украинские партии – УСДРП (независимых – официальное название партии с марта), УСДРП и УПСР (после того, как УПСР (левых) официально сменила название в апреле на УПСР (коммунистов), УПСР (центрального течения) отвергла уточняющее приложение из своего названия и впредь именовалась просто УПСР) – составили в Киеве проект договора «в деле совместной борьбы с оккупационным правительством Раковского».

В документе, в частности, отмечалось: «Указанные три партии (УСДРП, УПСР и УСДРП независимых), стоя на почве обороны интересов трудящих масс Украины, борясь за независимую и самостоятельную Украинскую Республику и исходя из необходимости самой решительной и активной борьбы с оккупационной российско-коммунистической властью, приняли для успешности претворения в жизнь указанных задач, особенно для наилучшей организации восстания трудящихся масс Украины против оккупантов, – решение объединиться на следующих условиях:

I. Взамен существующей сейчас Директории образуется единая для всей Украины верховная власть под названием – Рада Республики (или если по международным обстоятельствам менять сейчас название невозможно, то остается старое название – Директория).

II. Состоит верховная власть – Рада Республики (или Директория) из девяти человек, по три ответственных представителя от каждой партии, заключающей настоящий договор.

III. Раде Республики (Директории) временно до создания Верховного Законодательного Органа принадлежит верховная и законодательная власть в независимой национальной Украинской Республике.

IV. Исполнительная власть принадлежит Раде Народных Уполномоченных (или Раде Народных Министров), которая составляется Радой Республики (Директорией) и перед ней является ответственной до образования нормального Верховного Законодательного Органа.

V. Для управления всеми военными силами Украинской Республики Радой Республики образуется Главный Военный Совет с правами Главного Командования»[887].

Не ограничиваясь задачами создания органов для руководства восстанием и налаживания государственной работы в масштабах всей Украины, договор определял и план перестройки административной власти на местах с целью ее максимального приближения к интересам трудящихся масс[888].

После выполнения намеченного плана Рада республики (Директория) должна была созвать Конгресс рабоче-крестьянских Советов всей Украины, которому Рада республики должна была передать власть, прекратив после этого свое существование. На Конгресс Советов возлагалась задача принять конституцию Украинской Республики, установить «нормальный порядок», организовать центральную власть.

Для осуществления восстания предусматривались определенные организационные шаги – создание Центрального революционного комитета и губернского и уездных ревкомов. Последние должны были стать временными революционными органами власти на местах (до организации ими власти Советов) и проводниками распоряжений и законов центральной власти – Рады республики (Директории и Кабинета министров).

В волостях и селах конструкция власти могла временно оставаться той же, что существовала при коммунистической власти, за исключением некоторых персональных изменений (устранение назначенных комиссаров-коммунистов и др.), осуществление которых относилось к компетенции уездных ревкомов.

Главными принципами политического курса, который предполагалось осуществлять, определялись – укрепление и оборона независимости и самостоятельности национальной Украинской Республики; установление власти трудового народа; организация народного хозяйства в интересах трудящихся масс и планомерный переход от капиталистического строя к социалистическому с немедленной экспроприацией нетрудовой земельной собственности[889].

Реализация заключенного межпартийного договора сразу столкнулась с многочисленными трудностями. ЦК УСДРП не согласился с выработанными в Киеве условиями. А украинские социалисты-революционеры и социал-демократы (независимые), не дожидаясь окончательного решения дела о соглашении с правыми из УСДРП, начали восстание с твердой верой в то, что им удастся осуществить предводительство рабоче-крестьянскими массами и повести их по пути не только свержения «оккупационной российской Советской власти», но и создания независимой, суверенной Украинской Советской Республики.

Был создан Всеукраинский революционный комитет и Главный военный Совет при нем, а чуть позже – Главный повстанческий штаб. В своих воззваниях и приказах эти повстанческие организации призывали крестьян и рабочих к свержению правительства Раковского и созданию независимой Украинской Социалистической Республики. Наряду с этим содержались и призывы борьбы с реакционерами, с агентами «предательской Директории, которая ведет переговоры с французскими и другими империалистами» [890].

Восстание быстро приобретало все большие масштабы, и за три-четыре недели Революционный комитет более или менее устойчиво овладел несколькими уездами на Киевщине, а затем и на Подолии[891].

На юге Украины в мае успешно началось антибольшевистское восстание под руководством М. Григорьева, отвлекая на себя значительные советские вооруженные силы.

25 июня 1919 г. Главный штаб повстанческого войска во главе с независимым социал-демократом Ю. Мазуренко направил X. Раковскому в Киев ультиматум, в котором обвинял «так называемое украинское рабоче-крестьянское правительство» в «несоциалистической и некоммунистической оккупационной политике» и предлагал в течение 24 часов отречься от власти, передать ее повстанческим революционным комитетам и вывести московское войско из Украины[892].

После ультиматума, на который, конечно, положительного ответа получено не было, Главный повстанческий штаб начал наступление в двух направлениях: одни отряды двинулись на Киев, другие – через Жмеринку – навстречу войскам УНР. Прорвав возле Жмеринки большевистский фронт, повстанцы направлялись в Каменец-Подольский, чтобы встретиться с правительством УНР (куда последнее переехало 12–15 июня) и окончательно договориться с ним о совместных действиях.

Между тем ситуация чрезвычайно стремительно менялась. С юга неудержимо двигалась через Украину на Москву деникинская Добровольческая армия, из Каменца начался поход вглубь Украины республиканского войска. Учитывая это, УСДРП (независимых) приняла решение прекратить восстание, а впоследствии даже осудила повстанческую тактику[893].

Сказывалась и позиция Украинской социал-демократической рабочей партии (официальной) – главной правительственной силы УНР. Получив из Киева проект договора трех партий, ЦК УСДРП со многим не согласился. А «соглашаясь» с определенными положениями (требованием отмены Директории, например), предложил следующие пункты (установление диктатуры-«резидентуры» С. Петлюры), которые существенно меняли сущность и дух документа, придавали ему принципиально иной – соглашательско-правый толк. Сложные перипетии переговоров между УСДРП и УПСР в конце концов привели к сдаче эсерами позиций и победе в решениях Рады республики взглядов украинских социал-демократов, в результате чего дело согласия с «повстанцами», которое, казалось, должно было открыть новый этап в сотрудничестве украинских социалистических партий, зашло в глухой угол[894].

Политика правительства фактически пошла в направлении использования восстаний в тактических целях, а не принципиального соглашения с повстанцами, поскольку последние имели свой организованный центр в лице Всеукраинского революционного комитета (главная роль в котором принадлежала укр. с.-д. (независимым)).

А наглядным примером достигших критического предела внутренних противоречий в украинском лагере стал арест членов Главного штаба повстанческого войска Ю. Мазуренко, М. Ткаченко, А. Писоцкого (всеукраинские социал-демократы-независимые), Сердюка (украинского эсера) и других и расстрел командира повстанческой дивизии – украинского эсера Я. Дияченка после прорыва фронта и прибытия их 18 июля 1919 г. в Каменец [895].

Главное действующее лицо этой операции, начальник контрразведки петлюровской армии Н. Чеботарев детально рассказал, почему произошел инцидент, как он протекал. Его личное внимание привлекли внешний вид и снаряжение 200 прибывших казаков. Чеботареву показалось, что так хорошо оснащенными могли быть только воины действующей армии, а их независимое поведение только усилило подозрение.

Вот так, только по подозрению, что это была «авантюра Москвы», и потому хозяевам не понравилось поведение гостей, с согласия С. Петлюры была осуществлена акция[896], логику которой понять совсем непросто, если снова не отметить – это была типичная борьба за личную власть периода атаманщины.

В этой ситуации многие поняли, что для Петлюры, его атаманского окружения сохранение власти значило гораздо больше, чем интересы революции и государственности. С другой стороны, левые течения украинского социалистического движения, разойдясь с правыми силами партий, к которым ранее принадлежали УПСР и УСДРП, не находили понимания и со стороны большевиков, что заканчивалось для искренних, романтичных личностей страшными трагедиями.

Гражданская война в Украине обернулась кровавой трагедией для огромного количества евреев. Наибольшее число пострадавших в погромах приходится на 1919 г. – время разгула атаманщины.

Историки не смогли представить итоговые, систематизированные данные об общем количестве еврейских погромов в Украине в 1919 г., о числе жертв. Ориентировочной можно принять цифру в 120 тыс. загубленных жизней, что преимущественно и делают ученые[897]. Если учесть, что на 1919 г. приходится львиная доля антиеврейских эксцессов, то приведенные данные, кажется, корреспондируются с подсчетами председателя Всеукраинского комитета помощи жертвам погромов Е. Хайфеца: 150–200 тыс. жертв за 1917–1920 гг. [898]

Еще раз приходится отмечать, что речь идет о приблизительных цифрах. Так, по данным той же комиссии, за упомянутые четыре года в Украине произошло до 140 крупных еврейских погромов, хотя не понятно, что вложено в понятие «крупные». По другим подсчетам, в 1919 г. только украинские войска, или «элементы, которые очень близко стояли к украинскому национальному движению», совершили более 300 погромов[899].

Согласно «Еврейской энциклопедии»: «С декабря 1918 г. до августа 1919 г. петлюровцы устроили десятки погромов, в ходе которых по данным комиссии Международного Красного Креста были убиты около 50 тыс. чел.»[900]. Этими данными оперирует и известный российский писатель, публицист А. Солженицын[901], который в подтверждение приводит своеобразную хронологию самых кровавых эксцессов[902]. С этими подсчетами несколько диссонируют цифры, которые привели в одном из последних энциклопедических изданий Л. и В. Гриневичи: в течение 1917 – начала 1921 г. в 524 населенных пунктах Украины различными военными группировками было совершено 1236 погромов, от чего погибло от 30 до 60 тыс. человек[903].

Чьи данные точнее, сказать трудно. Однако любая из упомянутых здесь цифр, все равно масштабная и ужасающая, дает основание для того, чтобы характеризовать 1919 г., да и весь период революции и Гражданской войны как трагический для еврейства.

Безусловно, эта непростая, специфическая страница истории заслуживает особого разговора. Здесь же представляется возможным ограничиться констатацией лишь ряда принципиальных позиций.

Количество еврейских эксцессов и их жертв, при всей относительности имеющихся на сегодняшний день в распоряжении ученых данных, было, безусловно, намного превосходящим на территориях, где официальной считалась власть Директории УНР. Попытки свалить вину за погромы на другие силы – большевиков, деникинцев, провокаторов-черносотенцев, анархистов, кого-либо еще из политических противников С. Петлюры, его окружения, по большому счету, несостоятельны. Они входят в непреодолимые противоречия с имеющейся, хотя и весьма неполной и разнородной, документальной базой. Последняя довольно убедительно опровергает даже умозаключения, согласно которым надо ретроспективно предъявлять претензии за позорные явления – «побочный феномен» Гражданской войны – в равной степени всем противоборствовавшим сторонам.

Ощущая зыбкость подобных позиций, значительная часть современных авторов (С. Х. Литвин, В. И. Сергийчук, Т. Г. Гунчак, Б. Дорошенко-Товмацкий и др.) ищет оправдания неопровержимым фактам в том, что С. Петлюра не был антисемитом и стремился препятствовать (по крайней мере, на уровне призывов, правительственных документов) поднявшейся волне погромов, обещал наказывать виновников антиеврейских эксцессов. Однако он не мог ничего (или почти ничего) сделать в условиях, когда атаманы, выйдя из повиновения, не желали не только подчинятся главе Директории и Главному атаману, но даже слушать его не хотели[904].

С последним обстоятельством нельзя не согласиться. Однако и ставить на этом точку тоже нельзя. Закономерно возникают логичные, простые вопросы. А кто же еще несет большую, первоочередную ответственность за все, что происходит (как позитивное, так и негативное) в государственной системе, как не ее первое лицо – руководитель? И кто в конкретном случае инициировал, в буквальном смысле слова выпестовал такой режим атаманщины, что только ненаучная мотивация создает сомнительные возможности для продолжения бесперспективных, бесплодных споров?

2. «Военный коммунизм», повстанчество

На развитие Гражданской войны, ее протекание влияла огромная масса факторов. Среди них довольно непросто выделить определяющие или прямо сопряженные с масштабами и остротой военных действий.

Для 1919 г. в Украине одним из таких бесспорных моментов, оказавших сложное воздействие на события, явившимся их своеобразным катализатором, а может, – еще точнее – детонатором, стала политика «военного коммунизма», внедряемая на территориях, где восстанавливалась советская власть[905].

К толкованию сущности и значения политики «военного коммунизма» наука обращалась не раз. Собственно, отправными всегда были положения из ленинских произведений, партийных документов. И, возможно, потому, что уже в этих источниках историческая практика советской власти 1918–1920 гг. была объявлена временной, вынужденной, обусловленной экстремальными обстоятельствами мерой, а не сущностной природой нового строя, его принципиальными теоретическими кондициями, более того – сопровождаемой существенными критическими замечаниями и оценками в момент перехода к другому курсу – нэпу – политика «военного коммунизма» всегда получала сравнительно более объективное, всестороннее воспроизведение в историографии, чем другие приближенные по времени сюжеты[906].

«Военно-коммунистический» опыт достаточно активно исследуется и в новейшей российской[907] и украинской[908] историографиях. Продолжают проявлять повышенный интерес к нему и западные авторы[909].

С учетом новейших научных наработок, основные параметры политики «военного коммунизма» можно определить как систему временных, чрезвычайных, вызванных войной и разрухой политических и экономических мер советского государства, направленных на мобилизацию всех сил и ресурсов для обеспечения защиты завоеваний социалистической революции. Одной из важнейших черт политики «военного коммунизма» была ускоренная национализация не только крупной капиталистической собственности, но и среднего и частично мелкого производства. Этот процесс сопровождался строжайшей централизацией управления, милитаризацией производства, внедрением всеобщей трудовой повинности.

Важной составной частью политики «военного коммунизма» стали государственная монополия на продовольственные продукты и продовольственная разверстка, которые распространялись на основные продукты питания. По продразверстке у крестьян изымались (нередко принудительно) продукты продовольствия для удовлетворения потребностей рабочего класса, Красной армии, городского населения. Продовольственный вопрос был сердцевиной политики «военного коммунизма», именно ему в конечном счете подчинялось все остальное. Продразверстка и непосредственный продуктообмен, ставшие главными формами экономических связей между городом и селом в период Гражданской войны, обусловили упадок торговли, которая все больше вытеснялась системой государственного распределения. Углублялась натурализация хозяйственной жизни, сужались функции финансов, сворачивались кредитные операции.

«Военно-коммунистические» методы постепенно распространились на все сферы социально-экономической жизни. Осуществлялись они преимущественно административным, силовым путем, что привело к становлению строго централизованной административно-командной системы управления, чрезмерной централизации и военной дисциплины в государственных и хозяйственных сферах.

Впервые в мировой практике социалистическое государство превратило продовольственную и экономическую политику в оружие в борьбе против эксплуататорских классов. Однако, переступая логическую грань, излишками объявлялись продукты, необходимые самому государству. Поскольку грань между необходимыми для сельских семей объемами продовольствия и тем, что официально именовалось избытком, оставалась условной, создавались возможности для разного рода нарушений, мелкотоварное крестьянское хозяйство «в ответ» объективно попадало в состояние конфликта с властями. Последние же, в экстремальных условиях войны лишенные возможности иметь ресурс времени на разъяснительную работу, на неспешный поиск приемлемых умеренных действий, прибегали к принуждению, насилию.

В прессе не раз высказывались соображения-предположения (они принадлежат прежде всего российским публицистам и исследователям – Р. Медведеву, А. Бутенко, В. Сироткину), будто бы политика «военного коммунизма» вызвала Гражданскую войну, что это можно было бы предотвратить, если бы новая экономическая политика (нэп) вводилась не с 1921 г., а с 1918 г.

Следует заметить, что в данном случае все ставится с ног на голову. Ведь действительно, уже весной 1918 г. В. Ленин разработал фундаментальные принципы нэпа, однако реализации их тогда помешала эскалация Гражданской войны. Отмечая вынужденный характер «военного коммунизма», вождь большевиков подчеркивал: «Это была мера, вызванная условиями не экономическими, а предписанная нам в значительной степени условиями военными»[910].

Вряд ли можно согласиться с позицией современного украинского исследователя И. Хмеля, который считает, что политике «военного коммунизма» была вполне реальная альтернатива – нэп[911]. По его мнению, главную роль в выборе перспективы сыграл субъективный фактор. «Победила, однако, леворадикальная тенденция – отмечает во введении к своему исследованию И. Хмель, – которая предлагала решительным штурмом, одним ударом покончить с капитализмом и перейти к социалистическому производству и распределению. И закрутился маховик истории, в период перебоев которого применялись любые меры, чтобы предотвратить его остановку. Здесь и красногвардейская атака на капитал, и красный террор, и командно-административная система, и ускорения, и насилия, которые переросли в жестокую, кровопролитную гражданскую войну: сначала против буржуазии и помещиков, а затем и против собственного крестьянства»[912].

Следует сказать, что содержание книги в значительной мере противоречит сформулированному в слишком категоричной форме постулату. Не вдаваясь в его детальный разбор, стоит обратить внимание хотя бы на то, что Гражданская война в Украине шла еще с конца 1917 г., то есть на момент введения «военно-коммунистической» политики в регионе (начало 1919 г.) эта война, имея на самом деле совсем другие причины и мотивации, не просто набрала большие обороты, но и успела пройти ряд этапов.

Впрочем, И. Хмель в своих рассуждениях и выводах не оригинален. Подобной принципиальной позиции придерживается и B. Верстюк, который еще в начале 90-х гг. писал, будто «военный коммунизм был вызван не какой-то объективной необходимостью, связанной с гражданской войной, а идейно-теоретическими воззрениями большевистского руководства, его стремлением осуществлять быстрый переход к социалистическому обществу. Вводимый методами насилия военный коммунизм стал мощным катализатором гражданской войны. Он не только позволил приобрести массовый размах белому делу, но и породил специфическое антикоммунистическое повстанческое движение» [913].

Развивая эту логику в последующих работах, Верстюк также утверждает: «Современные историки склоняются к мнению, что “военный коммунизм” был первой непосредственной попыткой большевиков “строить коммунизм немедленно и построить его быстро”» (в данном случае для усиления собственной позиции взята сентенция C. Кульчицкого. – В. С.)[914]. «Отсюда, – продолжает историк, – другой вывод: “военный коммунизм” стал главной причиной гражданской войны, постоянно инспирировал ее, а не наоборот»[915] (это положение вряд ли можно признать непосредственно вытекающим из заключения С. Кульчицкого, уже подается со ссылкой на предыдущую работу самого автора)[916].

Думается, что причину и следствия здесь без должного обоснования и вопреки логике фактов поменяли местами. Воплощение в практику «военно-коммунистических» стандартов в Украине началось только в условиях второго этапа установления советской власти или, точнее, ее восстановления после краха австро-германской оккупации и по мере отвоевывания украинских территорий у Директории.

Это признает и В. Верстюк: «Активное внедрение политики “военного коммунизма” в Украине началось с начала 1919 г., когда Красная армия одержала ряд стратегических побед над армией УНР и взяла под свой контроль большую часть украинской территории»[917]. Неясным остается в данном случае, что подразумевается под неактивным внедрением политики «военного коммунизма» и могло ли оно иметь место до 1919 г. Ответ, конечно, может быть только отрицательным, так как Гражданская война в разных проявлениях (война между силами советской власти и Центральной рады в конце 1917 – начале 1918 г., крестьянская война против Гетманата и оккупантов, война между УНР во главе с Директорией и УССР во главе с Временным рабоче-крестьянским правительством Украины в конце 1918 – начале 1919 г.) предшествовала тем мерам, которые стали политикой «военного коммунизма».

Развивая далее избранную логику, авторы очерков по истории Украинской революции доходят до использования понятия «военный коммунизм» не в хронологически ограниченном и обусловленном обстоятельствами историческом отрезке осуществления соответствующей политики, а для характеристики всего периода после победы Октября. «После провала коммунистического строительства на начальный трехгодичный период советской истории, – говорится в академическом издании, – была наброшена маскировочная сетка из двух слов “военный коммунизм”. Этот неологизм должен был убедить всех, что большевики не собирались претворять в жизнь свою программу в эти первые годы советской власти»[918].

В осуществлении политики «военного коммунизма» допускались просчеты и грубые ошибки как на законодательном уровне, так и на практике.

Например, если конфискация земли помещиков проводилась неукоснительно, то наделение ею крестьян далеко не всегда осуществлялось последовательно. При этом центр внимания переносился на организацию коллективной обработки земли, на создание совхозов, образование на базе культурных хозяйств, особенно в бурякосейных районах и вокруг сахаропроизводительных, винокуренных предприятий, коммун.

Крестьянство с непониманием, а нередко и враждебно относилось к такому курсу, ратуя, прежде всего, за раздел земли и ее передачу в их руки. Именно такой подход воспринимался как торжество справедливости в назревших аграрных преобразованиях. Именно ради этого и осуществлялась, как считали крестьяне, революция, велась Гражданская война, участниками которых они и были (кто волей, кто неволей – однако это уже другой вопрос).

Не все было просто в сфере продовольственной политики, в осуществлении продразверстки, что вело к ограничению частной собственности, сворачиванию товарно-денежных отношений и натурализации хозяйственных, уравниловке в распределении продуктов среди населения. Не удавалось наладить и достаточно широкий, эффективный прямой товарообмен на селе. Конечно, существенно сказывался здесь (да и, собственно, был важнейшей причиной) товарный дефицит. Следовательно, приходилось концентрировать усилия на человеческом факторе – командировке в села отрядов агитаторов и заготовителей.

Хотя план продразверстки на 1919 г. для Украины был определен в 139 млн пудов (ровно половина излишка)[919], выполнение его оказалось делом непростым. Владельцы хлеба, естественно, оказывали значительное сопротивление (добровольная сдача, подчинение государственной дисциплине вообще происходили в исключительных случаях). Поэтому увеличивалось количество отрядов, которые отправлялись из городов. Достаточно высоким был удельный вес отрядов, отправленных из пролетарских центров РСФСР. Только из Москвы в конце 1918 – весной 1919 г. в южные губернии России и в Украину было направлено 210 продовольственных отрядов, в которые вошли свыше 6 тыс. рабочих[920]. В 1919 г. в республике действовало 87 отрядов из Петрограда, Москвы, Иваново-Вознесенска, Кронштадта, Шуи, Владимирской, Нижегородской, Смоленской и других губерний РСФСР, которые насчитывали свыше 2,5 тыс. человек[921].

Весной 1919 г. началось формирование рабочих продовольственных отрядов и в Украине. Вскоре они были созданы на Донбассе, в Екатеринославской, Киевской, Николаевской, Одесской, Харьковской, Черниговской и других губерниях Украины. Уже в первом полугодии 1919 г. партийные и профсоюзные организации Украины отправили в продовольственные отряды 5 тыс. рабочих [922].

В ответ крестьяне начали организовываться для противодействия. Их инициаторами были преимущественно кулаки, на которых ложилась основная часть выполнения планов продразверстки. Они, конечно, использовали свое влияние (в первую очередь экономическое) на селе для обороны корпоративных интересов, привлекая к сопротивлению властям значительные слои тех сельских жителей, для которых продразверстка и не несла, собственно, экономической угрозы или же сказывалась в очень ограниченных масштабах.

Все это создавало крайне напряженную ситуацию в украинском селе. Она все больше обострялась с наступлением белых армий Деникина. В прифронтовой полосе к заготовке хлеба привлекались воинские части, которые, как правило, игнорировали любой учет.

Совсем не с целью хоть как-то оправдать советскую сторону, а лишь для фактологической констатации следует вспомнить, что и другие субъекты военных действий (Добровольческая армия Деникина, армия УНР С. Петлюры, повстанческие отряды разных атаманов) прибегали в зонах, приближенных к боевым действиям, к неограниченным своевольным реквизициям. Многочисленные документы свидетельствуют, что у крестьян часто отбирался весь посевной материал, все продукты питания, фураж и, особенно, все сколько-нибудь пригодное для работы лошади[923].

Очевидным фактом Гражданской войны остается то, что, не имея возможности получить надлежащее материальное снабжение, продовольственное обеспечение (никакие органы не успевали за стремительным перемещением линий фронтов), военачальники, командиры прибегали к созданию собственных институтов с реквизиционными функциями и пользовались результатами их действий. Иногда между крестьянами и военными складывались такие отношения, как между побежденными и победителями[924]. Журнал «Продпуть» сокрушенно заметил по этому поводу «Красную Армию встречают с восторгом, а провожают озлобленно по карточкам и реквизиционным квитанциям»[925].

Да, собственно, не справляясь с задачами обеспечения армии всем необходимым, правительство УССР и само было вынуждено пойти на передачу заготовительных функций военному ведомству. Так, уже 20 февраля декретом СНК была создана чрезвычайная комиссия по снабжению Красной армии с широкими правами – вплоть до осуществления самостоятельных реквизиций [926]. По сути дела она становилась полновластным хозяином в заготовительной отрасли. Согласно подписанному 14 апреля 1919 г. соглашению между начальником центрального управления по обеспечению Красной армии РСФСР И. Межлауком и наркомом военных дел УССР Н. Подвойским, было решено иметь единый план поставок для обеих армий. В случае же невыполнения плановых заявок за военным ведомством оставалось право по соглашению с Чрезвычайной комиссией по снабжению «осуществлять самостоятельно невыполненную часть заказов»[927].

Это не только усиливало роль военных продовольственных организаций в Украине, но и вело к увеличению объемов продовольствия, которое изымалось на нужды обеих армий, а также к усилению роли военных продовольственных организаций в Украине, по сути милитаризовало продовольственное дело.

Можно согласиться с выводами современных исследователей, что в первой половине 1919 г. большевикам не удалось создать действенный аппарат для реализации выработанной продовольственной политики. В частности, различные заготовительные организации, снаряжавшиеся без всякого учета, часто действовали по собственному усмотрению, нарушали законы (их мало кто и знал) и моральные нормы[928]. В результате они не только не помогали укреплению советской власти, не способствовали решению насущных проблем, а объективно больше вредили, отрицательно влияли на имидж социалистической государственности.

Поэтому результаты осуществления продразверстки в Украине оказались далекими от запланированных. По некоторым подсчетам план был выполнен не более чем на 14 %[929].

Не имея возможности получить продовольствие из урожая предыдущих лет (крестьяне просто не успевали в связи с наступлением А. Деникина собрать хлеб 1919 г., хотя на это обращали особое внимание), Совнарком Украины 2 июля 1919 г. ассигновал советским хозяйствам на сбор и обмолот урожая 100 млн руб. Наркомзем с этого займа направил: в Подольский губземотдел 20 млн руб., Полтавский – 18, Волынский – 15, Херсонский – 15, Киевский – 10, Черниговский – 10, Одесский – 5. В резерве осталось 7 млн руб.[930]

Для координации работы органов советской власти на уборке урожая 3 июля была создана Всеукраинская чрезвычайная межведомственная комиссия (ВЧМК), состоящая из представителей наркомзема, наркомпрода и Укрсовнархоза, а на местах – губернские комиссии. Комиссия приступила к разработке системы подготовительных мероприятий для обеспечения своевременного сбора урожая. На заседании ВЧМК 6 июня было принято решение «запросить телеграфно» от уездных земельных отделов данные о количестве рабочих, необходимых для жатвы в советских хозяйствах, создать наборные пункты для мобилизации рабочей силы на уборку, ибо, как выяснилось, в совхозах насчитывалось всего по одному рабочему на 10 дес. (т. е. около 63 тыс. или только 24,5 % от необходимого числа), тогда как, согласно утвержденным нормам, постоянных рабочих для обеспечения нормальной работы совхозов нужно было 120 911, а на период жатвы – 256 515 человек[931]. На Киевском уездном съезде комитетов бедноты 21 августа выяснилось, что земельный отдел организовал в уезде 9 наборных пунктов для сбора урожая[932].

Из доклада заведующего подотделом советских хозяйств Личко на заседании ВЧМК о количестве совхозов и рабочих рук в них следовало, что сбор придется вести преимущественно ручным способом из-за плохой технической базы. Даже то небольшое количество имеющихся машин в хозяйствах невозможно было использовать из-за отсутствия горючего и смазочных материалов.

Недостаточное количество рабочих рук, резко уменьшившееся в военное время, нехватка техники и финансов были характерны для всей территории Украины, где функционировала власть Советов. Однако еще важнее было то, что под напором Белой армии приходилось оставлять несобранным более % урожая.

Среди причин неудач продовольственной политики советской власти следует выделить колебания крестьянства между политическими ориентациями, слабую сплоченность деревенской бедноты, ее идейную и экономическую зависимость от более состоятельных слоев. В. Ленин прямо признавал: «Диктатура пролетариата не понравилась крестьянам особенно там, где больше излишков хлеба, когда большевики показали, что будут строго и властно добиваться передачи этих излишков государству по твердым ценам. Крестьянство Урала, Сибири, Украины поворачивается к Колчаку и Деникину»[933].

Недостаточное выполнение продразверстки обусловливалось также слабостью аппарата Наркомпрода, нечеткой его работой и др.

Если «военный коммунизм» оказался вынужденным феноменом Гражданской войны, то не в меньшей степени ее имманентной неизбежностью стало повстанчество. В нем было воплощено активное проявление морально-психологического неприятия и деятельного протеста против любого властного, прежде всего государственного принудительного начала, стремления (во многом стихийного, слабо осознаваемого, а, следовательно – необоснованного, иллюзорного и утопического) найти и применить на практике принципы общежития достаточно широкого слоя общественных низов, представлявшиеся справедливыми, открывающими путь к индивидуальной воле и свободе.

Массовой питательной средой повстанческих движений служило крестьянство, хотя в их орбиту попадали и другие слои населения. Нередко случалось так, что стихийными протестными настроениями и устремлениями ловко пользовались люди, которые в действительности не имели и не могли иметь сколь-нибудь четкой цели предполагаемых действий, просто были неспособны спрогнозировать развитие общественной перспективы. Следовательно, быть в полном смысле самодостаточной силой и повлиять в решающей степени на результаты войны повстанчество в итоге не могло, хотя, естественно, в определенные отрезки времени и в отдельных ситуациях от него немало зависел ход событий, а чаши весов противоборствующих сторон нередко склонялись в ту или иную сторону в зависимости от того, каким оказывался вектор движения массовой стихии.

Хотя в документах враждовавших, и даже конкурировавших, сил можно встретить различные термины – «повстанчество», «политический бандитизм», «партизанщина», – это, в общем, явления почти одного порядка, имеющие очень похожую природу происхождения. А отличие дефиниций является порождением идеологического противостояния, сложившегося в годы Гражданской войны, которое передалось идеологическим и историографическим лагерям последующих десятилетий.

Летом 1919 г. проявилась устойчивая тенденция противоправительственных выступлений. Если с 1 по 15 мая их было зафиксировано 28, то с 1 по 19 июля – уже 207[934].

Наиболее масштабным проявлением повстанчества считается махновщина (иногда с целью придания определенной идейно-политической окраски используется термин анархо-махновщина). Это справедливо. Как движение, начавшееся еще в конце 1917 г., оно приобрело достаточно мощные потенции во времена австро-немецкой оккупации и Гетманата, а во всей полноте проявилось в 1919 г., когда Украина стала ареной самых ожесточенных и кровавых за годы революции и войны сражений различных сил: белых, красных, антантских, польских, петлюровских.

Живое тело Украины безжалостно разрывалось смертоносными фронтами, а в промежутках между ними (отчасти вкрапленными в них), а еще больше – в тылу регулярных армий оказывались и разворачивали деятельность отряды несогласных с доминантными властными тенденциями, не покоренных обстоятельствами и готовых отстаивать личную независимость и человеческое достоинство.

Изучению опыта украинского повстанчества, различных его проявлений, прежде всего махновщины, идейным влияниям на него партийных и политических сил, а среди них – на первом месте, разумеется – анархистов, посвящено огромное количество публикаций.

Предметно разбираться в уникальности интересного, однако очень противоречивого феномена начали еще в 20-е гг. Для советской историографии характерна квалификация повстанчества как «кулацкого бандитизма». Именно так оно именовалось и толковалось как в обобщающих трудах по истории революции и Коммунистической партии [935], так и в специальных, авторами которых являлись, в частности, активные участники событий Гражданской войны[936]. Среди большого массива изданий, посвященных махновскому движению, научным характером и основательностью выделяются работы М. Кубанина и В. Руднева[937].

Большое внимание как советских[938], так и эмигрантских авторов[939]уделялось выяснению сущности анархизма, особенно в его непосредственной связи с повстанческим движением, которое приобрело особые масштабы в Украине[940].

Почти никаких сдвигов в исследовании обозначенных проблем в течение последующих десятилетий, практически до конца 60-х гг. не наблюдалось. Постепенное возрождение интереса к явлению, без анализа которого развитие общественных, революционных процессов на Юге России и, прежде всего, в Украине было бы неполным, неисчерпывающим, произошло в ходе углубления изучения опыта 1917–1920 гг. на историко-партийном срезе[941].

Со второй половины 80-х гг. усилия историков активизировались, приведя вскоре к существенному повышению качества труда[942]. Особенно притягательной стала фигура «батьки Махно». Среди значительного ряда публикаций, в том числе документальных и мемуарных[943], особое место среди которых занимают воспоминания самого Н. Махно[944], нужно выделить прежде всего наследие В. Волковинского[945]. Его отличают чрезвычайно глубокое знание всей источниковой базы касающейся проблемы, корректное, критическое оперирование ею, стремление добиться фактологической точности.

В последнее десятилетие появилось несколько интересных публицистических трудов В. Савченко, посвященных как отдельным повстанческим эпизодам[946], так и атаманам[947]. Одна из книг повествует о Н. Махно[948]. Хотя труды этого автора носят научно-популярный характер, ему удается вводить в оборот новые, неизвестные до того факты, благодаря которым, наряду с критическим использованием трудов предшественников, Савченко формирует свои подходы, отличающиеся оригинальным толкованием непростых явлений и процессов, небанальными оценками участников, руководителей повстанческого движения.

Немалый вклад в исследование проблемы внесли российские ученые В. Голованов и А. Шубин[949].

Среди новейших публикаций привлекают внимание обстоятельностью научных трактовок главы из книги «История Новороссии», принадлежащие российскому историку В. Кондрашину. Его материалы отличает серьезный анализ с проникновением в специфику крестьянской жизни, быта, обычаев в сочетании с регионалистскими факторами. В итоге это дает более глубокое понимание причин, размаха и содержания повстанческо-махновского движения, как наиболее яркой, показательной слагаемой Гражданской войны[950].

Наряду с собственно научными, правдивыми в своей основе выступлениями, к сожалению, приумножается вал публикаций, авторы которых в погоне за сенсационно-спекулятивным эффектом (здесь свой вклад делают и представители телевидения, кинематографии)[951]эксплуатируют не истинное знание, а мифы, предлагая в результате схемы и оценки, очень далекие от реального исторического опыта.

Однако, при всем разнообразии мнений, выводов, оценок относительно сущности, исторической роли повстанчества и результатов его усилий, можно составить достаточно наглядные представления о движении в целом, о его тенденциях и особенностях.

На определенных этапах, решительно выступив против откровенных олицетворений старого мира, неприкрытой реакции (австро-германских оккупантов и антантских интервентов, гетманцев и белогвардейцев), повстанческие элементы (в том числе и в организованном виде – военными формациями) вливались в ряды социально радикальных лагерей.

Так, в первые месяцы 1919 г. достаточно показательным воплощением данной тенденции стал переход на сторону Красной армии целых объединений под руководством Н. Махно и М. Григорьева, составлявших большую часть солдат и офицеров Заднепровской дивизии под командованием П. Дыбенко.

Бесспорно, здесь проявлялись и симпатии значительной части крестьянства к концепциям, предлагавшимся большевиками, надежды на то, что только советская власть принесет желанное решение земельного вопроса.

При этом повстанческая масса (а еще больше – ее предводители), морально солидаризируясь с общими устремлениями к преодолению эксплуататорских моделей общественного устройства, при малейших разногласиях (а то и трудностях) готова была резко свернуть с пути, который прокладывался силами, олицетворявшими в то время социальный прогресс. Отсюда невероятные, труднопостижимые, на первый взгляд, шарахания, противоестественные компромиссы и союзы, затем неожиданные их разрывы и т. д.

Взяв в руки оружие для защиты своих интересов (на первом месте здесь, несомненно, был имущественный фактор), повстанцы не могли разорвать пуповину, удерживающую их при земле, на которой они родились, жили, работали. И, если даже обстоятельства заставляли их на короткое время удалиться от родных домов, они непременно искали возможность любой ценой вернуться обратно. Что творилось за пределами малой родины, их почти не беспокоило, хотя окружение практически всегда оставалось враждебным (по крайней мере, недружественным, потенциально малодружественным), обусловливая неотвратимое военное столкновение в ближайшей или дальнейшей перспективе. И трезвый анализ соотношения сил никак не мог внушать обнадеживающие ожидания будущего.

Бесспорно, земля оставалась основным вопросом для крестьян. Они стремились к ней инстинктивно и готовы были защищать свои права против любой власти, даже той, которая инициировала революционные преобразования на селе, однако проявляла то ли непоследовательность, то ли ошибки и просчеты.

Так II съезд представителей от крестьянских и рабочих Советов 35 волостей Гуляйпольского района и повстанцев-махновцев (1216 февраля 1919 г.) требовал безусловного перехода земли в руки трудового крестьянства на следующих принципах: «земля ничья» и «пользоваться ею могут только те, кто трудится на ней, кто обрабатывает ее, земля должна перейти в пользование трудового крестьянства Украины по норме уравнительно-трудовой»[952].

А 10 апреля 1919 г. в Гуляй-Поле состоялся III съезд, на который собрались посланцы почти 2 млн крестьян от 72 волостей Александрийского, Бердянского, Бахмутского, Павлоградского уездов, а также от 3-й Заднепровской бригады и еще трех повстанческих полков Красной армии. Делегаты сочли, что III Всеукраинский съезд Советов не стал «настоящим и свободным выразителем воли трудящихся», и в принятой резолюции требовали проведения социализации земли, заводов и фабрик, существенного изменения продовольственной политики, «замены реквизиционных отрядов правильным системным товарообменом между городом и деревней, создания широкой сети потребительских обществ и кооперативов»[953]. Там же отмечалось, что «положение на Украине и Великороссии характеризуется захватом власти политической партией “коммунистов-большевиков”, которая не останавливается ни перед какими мерами удержания и закрепления за собой государственной власти». Поэтому, с учетом таких выводов резолюция III съезда повстанцев гласила: «Диктатуры, какой бы то ни было партии, категорически не признаем. Левым социалистическим партиям предоставляем право свободно существовать лишь как проповедникам различных путей к социализму, но право выбора путей оставляем за собой»[954].

Подобно тому, как после провозглашения власти Директории на территориях распространения ее юрисдикции возникали очаги протеста, волнения, повстанческие движения (хотя республиканские власти еще не успели проявить себя в такой степени, чтобы массы получили более или менее полное, всестороннее представление о ее преимуществах перед предыдущим режимом), с приходом красных отрядов довольно быстро проявились такие же тенденции к сопротивлению уже против советской власти. Так, за считанные недели в Киевской, Черниговской, Полтавской губерниях появились различные по численности (от 25 до 2 тыс. человек) отряды Зеленого (Д. Терпило), А. Соколовского, Е. Гончара, Орловского, Ю. Мордалевича, Волынца, Климента, Коломийца, И. Струка, Ангела, Ковтуна, Вершигоры, Гуленко и других руководителей, имена которых в истории не сохранились. Уже в апреле 1919 г. органы НКВД зарегистрировали 93 выступления против власти[955]. А в первой декаде июля в Украине произошло уже 207 выступлений [956].

Советское руководство, командование Красной армии начинали решительную борьбу с повстанчеством – «бандитизмом» буквально с первых дней овладения тем или иным регионом и, естественно, в зависимости от степени активности действий последних[957]. При этом делались попытки осуществлять дифференцированный подход, с пониманием относиться в частности к тому, что в повстанческие отряды также проводились мобилизации, то есть не все попадали в военные формирования добровольно и совершали преступления[958].

Большевики считали главной причиной явления, приобретавшего массовый характер, поведение кулачества, которое активно влияло и на другие слои сельского населения[959]. Следовательно, основным направлением преодоления опасности считалось углубление классового противостояния в крестьянской среде на основе имущественного неравенства и противоречий, а также организация бедняцких элементов (через создание комбедов) на борьбу с «кулацкой контрреволюцией».

Можно попутно высказать определенное несогласие с соображениями В. Верстюка, который прибегает к логичным в целом критическим замечаниям относительно положений резолюции апрельского (1919 г.) пленума ЦК КП(б)У «Кулацкая контрреволюция и задачи партии». В частности, одним из наиболее существенных недостатков документа (как, впрочем, и других партийных документов и ленинских произведений) он называет отсутствие четких определений категории кулачества, критериев его вычисления[960]. Однако, думается, эти замечания к реальной практике имели весьма опосредованное отношение, поскольку крестьяне в своем поведении руководствовались не бумажными циркулярами (о сущности и даже наличии которых мало кто из них вообще знал, подозревал), а конкретным материальным положением и естественным стремлением изменить его к лучшему. И потому кто есть кто на селе, бедняк хорошо понимал, не согласно каким бы то ни было дефинициям, а чувствовал на уровне бытового сознания. Однако в данном случае важнее выяснить другое – теоретическое несовершенство, незавершенность большевистских резолюций, как и упомянутой, все же определяющей роли не играло. Она, скорее, недостаточно адекватно (во многих смыслах, в том числе идеологическом) отражала те процессы, которые объективно развивались в крестьянской среде.

Чтобы развенчать правомерность употребления в политическом лексиконе того времени, в том числе в ленинских работах, термина «кулачество», в очерках истории Украинской революции приводится статистика согласно критерию использования в хозяйствах наемной силы. В принципе ход мысли очень правильный. Однако, к сожалению, нет ссылки на источник, что уже вызывает определенные вопросы – можно ли доверять приведенным данным. Подобные вопросы вызывают и содержащиеся в академическом издании сведения об уровнях урожайности, доходности в разных регионах Украины.

Не подкреплены ссылками на источники и данные о масштабах крестьянских выступлений, удельном весе украинского (равной мерой – инонационального) элемента в воинских подразделениях Красной армии, чекистских отрядах, сведения о репрессивных акциях против политических противников, в первую очередь – повстанцев [961].

Наверное, определенная доля погрешности допускается и тогда, когда естественные несовершенства представлений (а соответственно и документов, в которых они воплощены) о четких гранях между категориями бедняк / середняк / кулак рассматриваются как основание для квалификации политики советской власти как в целом антикрестьянской, чем и объясняется участие в сопротивлении официальным властям не только зажиточной верхушки деревни, но и достаточно широких низов. Здесь, пожалуй, стоит вспомнить, что во все времена и в любых обществах экономически сильные слои всегда находили возможность использовать свои преимущества для разного рода влияния (финансового, идеологического, политического, организационного) на зависимые в том или ином отношении элементы общества. Точно таким же образом всегда эксплуатировались политическая необразованность, низкий уровень общего развития и элементарной культуры, темнота, забитость последних. Поэтому не учитывать внутреннюю неоднородность участников протестных действий (во всех их проявлениях – от морально-осуждаемых и саботажных до военно-политических) кажется неоправданным.

В равной степени это касается обобщающих сентенций-соображений (порой они перерастают в достаточно категоричные выводы-утверждения), согласно которым процесс общественно-политических трансформаций в украинском селе в действительности был исключительно силовым, противоречащим воле граждан, насаждением советского режима[962], и будто совсем не случайно большевики исходили из того, что лишь «затерроризировав село, удастся преодолеть его сопротивление»[963].

Не ставя перед собой цель отрицать то, что сопротивление советской власти в деревне в годы Гражданской войны имело место и приобретало время от времени действительно угрожающие масштабы, для выяснения сути дела оправданным и вполне уместным представляется постановка хотя бы таких вопросов. А была ли у советской власти опора в крестьянской среде? И можно ли было без массовой крестьянской поддержки, более того – заинтересованного содействия, добиться военной победы над многочисленными политическими врагами, на стороне которых были масштабные усилия самой могущественной в то время межгосударственной коалиции?

Учитывая неединичные факты сопротивления советской власти даже внутри Красной армии (в зависимости от авторской позиции в одних случаях они именуются «партизанщиной», а в других – «проявлениями антикоммунизма»)[964], все же не стоит гипертрофировать их истинные масштабы. Иначе нельзя будет объяснить, кто, в конце концов, осуществлял «насаждение советского режима в украинском селе», кто «терроризировал» украинство, почти сплошь крестьянское. Ведь в борьбе за выбор общественной перспективы (в том числе в исключительно военном измерении) удельный вес элемента инонационального, «пришлого» в регионе был незначительным, во всяком случае, далеким от решающего, как констатируют все объективные исследователи[965].

Конечно, было бы абсолютно безосновательным сбрасывать со счета такие непростые колебания командиров, а вслед за ними и их подчиненных, как это было с бригадой А. Богунского (А. Шарого). Сделав свой вклад в борьбу с антисоветскими силами, молодой комбриг в ответственный момент борьбы с деникинским нашествием совершил действия, которые привели его самого (он был расстрелян по обвинению в дезертирстве согласно приказу Л. Троцкого) и подразделение, которым он командовал, к трагедии. Не ставя вопрос о правомерности наказаний (историки здесь имеют разные точки зрения), важно иметь в виду то, что в регулярной армии (не только Красной) проявление неповиновения со слабо мотивированными объяснениями воспринималось как недисциплинированность, нежелание отстаивать интересы за пределами «родного региона», то есть как типичная партизанщина[966].

М. Григорьев, который со своей повстанческой дивизией оставил армию С. Петлюры и перешел в лагерь красных и сыграл первостепенную роль в изгнании из Юга Украины антантских интервентов, получил за это награду – орден Красного Знамени, вдруг 9 мая 1919 г. издал Универсал к украинскому народу, которым фактически объявил выступление против правительства Х. Раковского. Распространяемая в листовках платформа Григорьева особо не отличалась от позиций других повстанческих атаманов. С одной стороны – отрицание советской власти и государственности («Народ украинский! Бери власть в свои руки… Пусть не будет диктатуры ни отдельного человека, ни партии!»). С другой – отрицание всякой государственности вообще («Долой политических спекулянтов! Долой насилие справа! Долой насилие слева!»). И, наконец, абстрактный призыв: «Да здравствует диктатура работающего народа, пусть живут мозолистые руки крестьянина и рабочего!», который планировалось реализовать с помощью действительно народной власти. Эта же диктатура представлялась как свободно избранная народом система Советов, вплоть до Всеукраинского съезда Советов, который «даст нам правительство, которому мы подчинимся и свято выполним волю его»[967]. Своей внутренней противоречивостью григорьевский паллиатив очень напоминал махновскую пропаганду, что, возможно, в итоге и привело М. Григорьева к Н. Махно.

Однако, несмотря на всю свою сбивчивость и стратегическую беспомощность, подобные лозунги находили отклик в протестной народной душе. На сторону Григорьева перешло даже несколько красноармейских частей, бойцы которых до того плечом к плечу сражались против иностранных интервентов, противостояли белым. Под руководством Григорьева и его штаба, который располагался в Александрии, находилось до 15 тыс. бойцов, 52 орудия, 700 пулеметов, 10 бронепоездов[968].

Сравнительно нетрудно и быстро григорьевцам удалось овладеть достаточно широким районом с такими крупными городами, как Екатеринослав, Черкассы, Кременчуг, Николаев, Херсон. Однако уже к концу мая (т. е. буквально через две декады) выступление Григорьева захлебнулось, было повержено, подавлено частями красных под командованием К. Ворошилова. В боевых действиях против григорьевщины приняли участие группа советских войск под командованием П. Дыбенко, корабли Днепровской военной флотилии. 13 мая 1919 г. от повстанцев был освобожден Елисаветград, 14 мая – Екатеринослав, 19 мая – Кременчуг, 21 мая – Черкассы. Развивая наступление, 22 мая советские войска вступили в Александрию – столицу атамана.

Таким образом, повстанчество, несмотря на его различную квалификацию, проявляло себя в разных лагерях, имея склонность к миграции между ними. При этом, пожалуй, наиболее оперативно и радикально отреагировали на его подъем советские государственные органы. Оценивая положение Украинского фронта, руководитель военного ведомства страны Советов Л. Троцкий резюмировал: «Сейчас настал момент, когда нужно твердо и ясно сказать: от импровизированных повстанческих отрядов революция взяла все, что могла взять, далее эти отряды становятся не только опасными, но просто губительными для дела революции» [969]. А вскоре, как раз в разгар борьбы с М. Григорьевым, в статье «Украинские уроки» председатель Реввоенсовета советской России заявил с еще большей решимостью: «Период партизанщины затянулся на Украине. Именно поэтому ликвидация ее приобрела такой болезненный характер. Сейчас уже приходится применять раскаленное железо. Но эту работу надо выполнить. Надо покончить с авантюристами не на словах, а на деле»[970].

Совсем иначе вел себя С. Петлюра, который лишь после мятежей против него лично отдавал приказы об арестах бунтовщиков, продолжая потакать другим атаманам.

И если результатом политики большевиков, несмотря на все справедливые упреки в ее жестокости, было укрепление регулярной Красной армии, а с ней, естественно, и советской государственности, то расцвет атаманщины, наоборот, закрывал перспективу создания полноценного национального войска, дестабилизировал изнутри все государственное строение УНР.

Политика советской власти была рассчитана, конечно, не только на искоренение рецидивов партизанщины в рядах Красной армии. Она в еще большей степени была направлена против повстанческого движения, которое приобретало антигосударственный характер и квалифицировалось как «кулацкий бандитизм», «повстанческий бандитизм» и т. д. Это нашло свое воплощение в отношениях с Н. Махно.

Находясь в состоянии перманентных переговоров и соглашений с большевиками и командованием Красной армии (особые отношения сложились с П. Дыбенко, как известно, склонным к авантюрным действиям), комдив Н. Махно смог утверждать свою власть в достаточно обширном районе, в котором располагались города – Александровск, Мелитополь, Бердянск. В последних доминировали большевики, что очень не нравилось махновцам, и шла постоянная скрытая борьба за влияние. Избранный II районным съездом Советов Военнореволюционный Совет (в его состав вошли анархисты, левые эсеры, большевики и беспартийные) выполнял, по сути, правительственные функции[971]. На местах исполнительная власть сосредотачивалась в руках самоуправляющих Советов, которые в свою очередь подчинялись только военным властям.

Полновластными хозяевами на селе считались крестьяне – общинники. Помещики и колонисты были подавлены, изгнаны, а их земли разделены среди членов общин. Земля была объявлена собственностью народа, пользоваться ею имели право только крестьяне-труженики, которые не прибегали к наемному труду. Существенно были ограничены и кулацкие наделы, а их владельцы уравнены в имущественном отношении с другими крестьянами. Те, кто добивался при равных условиях сравнительно более высоких успехов, выдвигались в крестьянскую элиту и, как правило, избирались в руководство местных Советов.

Такая линия поведения, естественно, вошла в противоречие с большевистской политикой 1919 г., в частности с мерами по национализации земли, создания на базе бывших крупных владений колхозов, коммун и т. д. Махновцы в большинстве «втихую» саботировали требования советских властей, все больше конфликтовали с органами ЧК[972], хотя до поры до времени не прибегали к открытым выступлениям. Они еще пытались действовать согласно своему старому лозунгу: «Идти отдельно, бить вместе». «Военно-коммунистические» меры, особенно проведение продразверстки, ускорили конфронтационные тенденции, а сфера махновского влияния возросла до 5 уездов – Александровского, Бердянского, Мелитопольского, Мариупольского, Павлоградского, а также части Бахмутского, где народонаселение достигало 2,5 млн человек.

Антисоветское выступление атамана М. Григорьева было встречено Н. Махно, который именовал себя революционером и «свободным коммунистом», без энтузиазма и даже с понятным осуждением (кстати, шаг Григорьева осудили все организации анархистов в Украине). Ведь григорьевцы не только провоцировали батьку на антисоветскую борьбу, но и пытались втянуть махновцев в боевые действия, сознательно вплотную приблизившись к расположению последних (для этого Григорьев сменил объявленное киевское направление движения на екатеринославское). Однако воины Махно вели в то время чрезвычайно тяжелые бои с Белой армией, и втягивание в борьбу на втором фронте, естественно, считали самоубийственным. А быстрый разгром Григорьева вывел красных в непосредственную близость, во фланг махновцам, которые казались советскому руководству мало чем отличающимися от григорьевцев. Так Махно попал меж двух огней. Правда, советская власть, наградив честолюбивого бойца, который не только не поддержал Григорьева, но и в очередной раз перезаключил союз с красными, орденом Красного Знамени, казалось, подавала сигналы дружественного миролюбия. Но принципиальные расхождения этим не снимались, и столкновения были лишь делом времени.

Хотя «батька» со своими казаками оказал не одну услугу советской власти, включая и последнюю военную кампанию – сдерживание стратегически важного, очень опасного наступления деникинцев в Приазовье в мае 1919 г., это не предотвратило тайного постановления Совета рабоче-крестьянской обороны УССР от 25 мая о ликвидации махновщины в кратчайшее время. Это решение было принято по инициативе и даже под давлением Л. Троцкого, как раз прибывшего на Южный фронт и вполне в своем стиле военного руководства искавшего «виновных», то есть очередную жертву. Правда и Махно вел себя так, что советские военачальники не раз жаловались на него, требовали его наказания[973].

Троцкий и его окружение спокойно наблюдали, как под ударами кавалерии Шкуро без надлежащего количества боеприпасов погибают бойцы махновской дивизии (из 50 тыс. повстанцев 30 тыс. вообще не имели оружия)[974]. Ослаблением позиций дивизии обернулся и приказ Троцкого от 4 июня о передислокации некоторых ее частей на северный участок фронта, где произошел масштабный прорыв белых. Понимая это, Махно в грубой форме ответил руководителю военного ведомства РСФСР отказом.

Ситуация осложнялась тем, что неповиновение Н. Махно проявлял в условиях создания Военно-политического союза советских республик (соответствующее решение было принято 1 июня 1919 г.). Объединение военных потенциалов сопровождалось ликвидацией собственного командования армий УССР, армий Украинского фронта. Реввоенсовет республики переформировывал украинские части в новые армии и подчинял их Южному фронту. Демарш Махно выглядел угрожающим прецедентом.

Поэтому Л. Троцкий и Х. Раковский спешно объявили батьку вне закона. Немедленной реакцией стало сообщение красного командования об отставке Махно с должности комдива. К тому же он призвал своих бойцов не подчиняться в дальнейшем руководству Красной армии (единственный из высших командиров, с которым находилось взаимопонимание и сохранилось взаимоуважение, оставался В. Антонов-Овсеенко)[975] и вернуться в родной район Гуляй-Поля, откуда казаки в результате изменения военной ситуации также вынуждены были спешно отступать, не успев провести очередной, IV съезд повстанцев, запланированный на 15 июня, и открыв белым дорогу в тылы красных.

Последнее стало поводом для громкого дела «Штаба имени батьки Махно». Специально созданный Чрезвычайный военно-революционный трибунал Донецкого бассейна (председатель – Г. Пятаков, члены – С. Буздалин и Р. Фарбман), рассмотрев дело, именем РСФСР постановил: «Так называемый “Штаб Махно” виноват в дезорганизации советской власти в Гуляй-Польском районе, то есть именно в одном из важнейших районов прифронтовой с белыми полосы. Это создало слабое место, которое быстро нащупали белые (что доказывается письмом ген. Шкуро к Махно), по которому при наступлении белые ударили прежде всего. Здесь образовался прорыв, ворвавшись через который, белые ударили Красной Армии во фланг и в тыл. Во время начавшегося панического отступления махновских частей штаб после взятия белыми Гуляй-Поля разбежался…»[976] Членов штаба Михалкова-Павленко, Бурбигу, Олейника, Коробка, Костина, Полунина и Добролюбова по обвинению в измене революции и «махновском раскладе» приговорили к расстрелу[977].

Сам Н. Махно во главе нескольких сот человек прибыл в Великий Токмак. Здесь произошла встреча с группой анархо-террористов Маруси Никифоровой. Последняя выпросила у «батьки», который был переполнен жаждой мести, кругленькую сумму (по некоторым данным 500 тыс. руб.) на организацию убийств большевистских вождей в Москве, Харькове и Киеве (в частности, В. Ленина, Л. Троцкого, Г. Пятакова, Х. Раковского и др.)[978].

Удачно маневрируя между линией фронта, разделявшей белых и красных, нанося по одним и другим внезапные чувствительные удары и быстро исчезая, отряд Н. Махно наконец оказался в советском тылу и возле с. Компанеевка объединился с бойцами М. Григорьева. Формацию численностью менее 2 тыс. человек именовали Революционно-Повстанческой армией Украины. Ее главнокомандующим стал Григорьев. Он должен был подчиняться решению армейского РВС, председателем которого избрали Махно. После острых споров идеологией движения был признан анархизм, а с Григорьева взяли обязательство прекратить еврейские погромы.

Однако прочного объединения двух повстанческих отрядов не произошло в силу различных ориентаций их командиров. Если Григорьев стремился объединиться с деникинцами и допускал союз с Петлюрой, то Махно порывался воевать с белыми (в том числе из-за личной трагедии – гибели в боях с последними его брата Григория – начальника общего штаба) и не доверял Петлюре. Последнего «батька» подозревал в двойной игре, желании добиться взаимопонимания с А. Деникиным, несмотря на достигнутое соглашение между УНР и РПАУ. В связи с этим Махно вроде бы вступил в сговор с некоторыми офицерами для убийства атамана войск УНР. Однако план покушения при личной встрече Махно с Петлюрой сорвался, поскольку прямого контакта между ними не произошло[979]. А в дальнейшем какое-либо сотрудничество, конечно, было невозможным.

Противоречия с М. Григорьевым разрешились убийством последнего и его сторонников прямо во время съезда повстанцев и крестьян Херсонщины в с. Санто 27 июля 1919 г.[980] Через три дня в с. Добровеличевка к «батьке» присоединились старые махновские части, которые до того времени находились под красноармейским командованием в составе 58-й стрелковой дивизии, однако под воздействием антисоветской пропаганды подняли бунт и вернулись поближе к родным очагам. Последний фактор следует особо подчеркнуть – типичной чертой повстанчества было нежелание воевать за страну, за народ в целом, неумение вести боевые операции в составе регулярных армий. Хотя свои действия махновцы объясняли тем, что Красная армия бросает Украину на произвол судьбы (в действительности она отступала под натиском белых), а они готовы воевать и против белых, и против красных, однако, конечно, «в родных местах».

Оперативно были проведены изменения: избран новый состав РВС, утверждена новая структура армии, которая теперь должна называться РПАУ(м), то есть махновской, чтобы не путать с объединенной с григорьевцами. Общее количество бойцов достигало 15 тыс., а вместе с обозами – свыше 30 тыс. В обозе насчитывалось 12,5 тыс. бричек и подвод[981]. Войсковая формация потеряла мобильность, подвижность, а сила Добровольческой армии оказалась такой, с которой махновцы еще не сталкивались. Началось отступление с одновременным нарастанием противоречий с красными. Последние, чувствуя трудности, после того как Н. Махно уничтожил М. Григорьева, пытались привлечь РПАУ(м) к борьбе с Добровольческой армией. Махно же больше не хотел идти на контакт и боевые соглашения. Более того, участились столкновения, а то и серьезные бои с красноармейцами за доминирование над железными дорогами, станциями. Но еще больше Махно не хотел отступать с красными в северном направлении. Он не только отказался выполнять соответствующие приказы, но и пытался воспользоваться осложнениями в фронтовой обстановке, прибегал к попыткам разоружения тех частей, которые отступали, а их личный состав убеждал в необходимости присоединения к повстанцам.

Параллельно батька требовал от советских властей своего назначения командующим Красной армией Юга Украины – то есть всеми войсками красных, которые еще оставались на Херсонщине[982]. Постепенно он смог неплохо разобраться во фронтовой ситуации, поняв, в частности на основе разведывательных данных, что тылы у белых практически не защищены, там создается вакуум, прорвавшись в который, можно не только самосохраниться, но и стать хозяином в регионе. Белогвардейцы же, занятые на театре военных действий с Красной армией, вряд ли найдут нужные резервы для противодействия. Удачно выйдя несколько раз из окружений, махновцы в решающем бою у с. Перегоновки одержали блестящую победу и быстро пошли передвигаться по тылам белых. Были взяты Кривой Рог, Никополь, Александровск, Гуляй-Поле, Токмак, Бердянск, Мелитополь, Мариуполь, Юзовка, Гришино.

Армия быстро росла, пересекая черту в 100 тыс. человек. По признанию военачальников разных лагерей, воевали махновцы удачно. В целом это не удивительно. До 70 % повстанцев имели опыт участия в боях Первой мировой войны, применяли различные ухищрения, к которым были не готовы соперники. Но еще больше значила самоотверженность, замешанная на вере в торжество дела, за которое боролись – земля, воля, свобода. Рос и авторитет Махно, о котором распространялись легенды. А его армия контролировала территорию размером в две губернии. Деникинский тыл подвергся огромным разрушениям. Более того, правы те исследователи, которые считают, что глубинный уездный центр, село Гуляй-Поле, оказывал такое влияние на развитие событий, которое выходило за рамки региональных границ и не могло не учитываться в планах и политике крупных военно-государственных сил. В общем, это уникальное явление не только отечественной истории[983].

Немалую роль, безусловно, играли и незаурядные личные качества Н. Махно. Он обладал бесспорным даром влияния на людей, находчивым мужицким умом, исключительной выносливостью, врожденным военным талантом. Эти качества сочетались с нехваткой системного образования, психической неуравновешенностью, припадками убийственного гнева, маниакальной подозрительностью, периодической склонностью к пьянству, банальной пошлостью. Синонимом махновщины был анархизм – не столько как идеологическое обоснование путей достижения безгосударственной организации общества («система власти общественной»), сколько как проявление абсолютного беспорядка («анархия – мать порядка»).

Неспособность предвидеть стратегическую перспективу, неумение даже существенно приблизиться к попытке ее хоть сколь-нибудь предметного (пусть не в полном смысле – теоретического) обоснования были имманентной чертой не только махновщины, но и всех других проявлений повстанчества.

Явным преувеличением представляется утверждение А. Нестерова, согласно которому, не имея в начале 1919 г. четко очерченной идеологии и цели, «борясь с большевиками и деникинцами под лозунгами социальной справедливости и колеблясь между двумя идеологиями, повстанчество избрало свой самостоятельный путь – государственного строительства, который имел целью освобождение Украины от иностранных оккупантов»[984].

Повстанчеству не суждено было дойти не то что до самостоятельного государственного строительства, но и приблизиться к пониманию исторической миссии государства вообще, осознанию, что государство, в том числе национальное, – категорический императив времени. Выступая против государства как такового, повстанчество ограничивало свою цель узкорегиональными задачами, реализовать которые без государственных рычагов было практически невозможно. Следовательно, оно неизбежно попадало в тупик и было обречено рано или поздно на поражение.

Что же касается иностранных оккупантов, то, не выдвигая задачу борьбы с ними на межгосударственном уровне, ограничиваясь противоборством на ограниченных «родных» территориях, достичь конечного успеха было также нереально. Следовательно, выводы историка кажутся искусственными, надуманными.

Вряд ли можно согласиться и с внутренне противоречивым тезисом В. Чопа, что повстанчество в лице махновщины было «отличной от государственнической формой национального пробуждения, поставившей в основу своей идеологии анархизм»[985]. Искусственным, декларативным выглядит тезис автора о том, что Революционно-повстанческая армия Украины (махновцев) – это один из «национальных центров», который хоть и стоял на отличных «общественно-политических позициях», не может быть причисленным к «антиукраинским» движениям, «хотя она (махновщина. – В. С.) противостояла политическим стремлениям, очевидно, большей части национально сознательного населения»[986].

И уж совсем запутывает вопрос следующее рассуждение, противоречащее и вышеприведенному, и самому себе: «Махно блестяще разыграл карту украинской безгосударственности. Националисты считают свойственное украинский массе отсутствие государственнического чувства большой слабостью и бедой, проклятьем крестьянского индивидуализма. Махно своей идеологией превратил Украинскую безгосударственность в силу, облагородил ее европейской социальной теорией и повел через ад гражданской войны в боях за крестьянское счастье». Никакой пафос не в состоянии заслонить логической беспомощности, разоблачительности написанного. Еще больше это было доказано исторической практикой, что хорошо осознает и В. Чоп, продолжая: «До него (крестьянского счастья. – В. С.) не дошел ни сам Махно, ни люди, которых он вел. Но их нельзя упрекать в том, что они недостаточно сильно желали сделать это». Подобной логикой можно не только оправдывать, но и восторженно расхваливать любой, самый безрассудный фанатизм. И, похоже, Чоп склонен к этому, сожалея, что у махновской, далеко небезупречной практики не оказалось последователей. «Махновский район, – вынужден констатировать автор, – понес за четыре года войны колоссальные человеческие и экономические потери. Роковое значение приобрел факт того, что махновскую идеологию отказалось (подчеркнуто мною. – В. С.) глубоко воспринять (уместно задать вопрос, который волнует В. Чопа – почему? – В. С.) крестьянство других местностей Украины, исповедующее индивидуальные формы ведения хозяйства»[987].

В своей публикации запорожский историк не раз возвращается к вопросу о том, была ли «форма махновского общества (?) государством?» (очевидно, чувствует слабость аргументации и отсутствие собственной убежденности в том). Однако его импровизации доводят до следующих ответов: «Согласно одним определениям, была – обладала суверенитетом (что конкретно имеется в виду, сказать трудно. – В. С.) и признаками всеобщей общественной организации (то же самое. – В. С.).

С другой стороны, принцип организации общества был совсем иным, чем у государства, направленного не сверху вниз, а снизу вверх, и не существовало государственного аппарата публичной власти. Однако на время войны его заменяла военная власть (подчеркнуто мною. – В. С.). Она должна была уйти с политической арены после завершения боевых действий и, как следствие, унести с собой государственность (подчеркнуто мною. – В. С.). Учитывая, что из состояния войны махновцам так выйти и не удалось, правомерно сделать вывод о том, что во время своего существования махновское движение приобрело форму государства»[988].

Можно согласиться с тем, что военная власть в условиях Гражданской войны может подменить собой государственность, возможно – несколько точнее – стать своеобразной государственной политикой, что демонстрировал С. Петлюра. Однако довести до победного конца свои боевые действия такое «государство» никогда бы не смогло из-за неустранимых антагонистических противоречий со средой, которая его плотно окружала.

Как ни странно, В. Чоп со всей серьезностью пытается доказывать, будто махновское «государство» имело особые характеристики: «республиканская форма правления, которая сочеталась с определенными авторитарными тенденциями, основанными на высоком авторитете лидера; открытый характер общества, отсутствие частной собственности на землю, присутствие элементов “рыночного социализма”, товарное зерновое земледелие, а также отсутствие четких границ»[989].

Кажется, стоит хотя бы на мгновение задуматься над последней характеристикой, чтобы сделать вывод о полной беспредметности, алогичности ведения дальнейшей речи о какой-либо махновской государственности. Для Чопа же самоубеждения, очевидно, достаточно, чтобы не останавливаться на вышеизложенном. Констатируя, что характерной особенностью упомянутого государства было «исповедование идеологии, направленной на преодоление в будущем государственного состояния общества», он замечает: «Давая себе отчет в подобном положении дел, Махно с единомышленниками прилагал усилия для сокрытия внешних проявлений государственности» [990].

Беспомощность аргументации Чопа достигает крайних пределов, когда он заводит речь о том, что «махновщина – это в значительной степени последний бой крестьянской земледельческой цивилизации с индустриальной», это «противостояние Города и Села»[991]. Остается загадкой, как можно склоняться не только к определенным историческим оправданиям таких явлений, как махновщина, но и прибегать к обобщающим оценкам вроде такой, будто «трагедия Махно не в том, что он хотел выиграть свою партию в гражданской войне, а в том, что он едва не преуспел»[992]. Неосознание того, что успех в принципе был невозможен, создает ложную систему координат, в которой в последнее время пытаются исследовать непростое противоречивое явление и некоторые другие историки. Тем более непонятным выглядит несогласие с данной позицией А. В. Шубина, переводящего дискуссию с конкретно-исторического хронологического отрезка 1917–1920 гг., с его доминантными детерминированными тенденциями краха империй и возникновения национально-государственных образований в абстрактно-временную плоскость, вплоть до «сегодня» и «сейчас», противопоставляя оценке действий в реальных, ситуативных обстоятельствах времени (революционной эпохи) рассуждения о возможности или невозможности (абсолютности и относительности) политических движений вообще[993].

Все же, думается, отмеченное выше вполне относится не только к махновщине, но и другим проявлениям повстанчества.

В 1919 г. повстанческая стихия приобрела действительно огромные масштабы. Сводить причины явления к действию одного-двух факторов, как уже отмечалось, было бы неверно, привело бы к одностороннему, упрощенному подходу.

Среди прочего, очевидно, следует выделить настроение отчаяния, рождавшегося в крестьянской душе, когда она не чувствовала, не видела выхода, перспективы, когда в действиях любой власти подозревала (оправданно или нет) недоверие к себе, желание лишь воспользоваться крестьянской силой в борьбе враждующих лагерей, использовавших для поддержания своих потенций результаты труда сельских тружеников.

Немало значило и то, что в условиях Гражданской войны с калейдоскопичностью изменений ситуации у основного источника пополнения повстанчества-крестьянства, элементарно не хватало времени, чтобы на собственном опыте убежденно уяснить преимущества или, наоборот, недостатки одних политико-правовых моделей над другими, а главное – отвечают ли они интересам широкой общественности. Не хватало времени, сил и у тех, кто желал скорейшего (и часто любой ценой) укрепления собственной общественной организации, считая ее самой справедливой, самой полезной и самой прогрессивной или же ситуативно оправданной. Так, большевики в борьбе с повстанчеством часто подменяли методы идеологического воздействия, воспитания, просвещения силовыми акциями, оправдывая в целом осознаваемые ими негативные последствия подобных действий условиями военного времени, объясняя вынужденность поведения нежеланием уступить классовому врагу, заинтересованному в дестабилизации положения в советском тылу.

В ликвидации антисоветских выступлений все чаще применялись регулярные воинские части. В частности, уже в апреле 1919 г. на так называемом внутреннем фронте (термин, с одной стороны, вроде затушевывал антикрестьянскую направленность действий красноармейцев, а с другой – отражал масштабы угрозы – фронт) было задействовано 21 тыс. бойцов и командиров[994].

На подавление мятежа М. Григорьева (5-15 тыс. бойцов) было брошено 30 тыс. военных[995]. В ликвидации восстания Зеленого (Д. Терпило), под началом которого было до 12 тыс. штыков, в район Триполья – Обухова были направлены пехота, конница, артиллерия и даже использованы корабли Днепровской военной флотилии. Значительные силы понадобились и для обуздания повстанцев под руководством атамана Гончара в Васильковском уезде Киевской губернии (до 8 тыс. бойцов)[996]. Несмотря на то, что другие отряды (Ангела, Орловского, Соколовского, Струка, др.) численно значительно уступали формациям Н. Махно, М. Григорьева, Зеленого (в основном по несколько сотен человек)[997], и они оттягивали на себя значительные силы Красной армии. После принятия 17 июля 1919 г. Советом рабоче-крестьянской обороны УССР постановления «О подавлении кулацких и белогвардейских мятежей в деревне» к этому делу все шире привлекались отряды ВУЧК (Всеукраинской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и военными преступлениями). Кроме территориальных (губернские и уездные), их отделы создавались на транспорте – железных дорогах, флотах и т. д. В арсенале их функций большое место отводилось карательным акциям.

Среди последних случались и крайне жестокие, такие как сожжение деревень, где дислоцировались повстанцы. Например, еще в апреле 1919 г. были сожжены села Романовна и Ходовцы неподалеку Фастова[998]. Без особого промедления (16 апреля 1919 г.) члены ВУЦИК Г. Петровский, С. Косиор и В. Затонский на своем заседании (с участием К. Ворошилова) опротестовали такие действия перед командованием внутреннего фронта. Была принята резолюция «О недопустимости сжигания сел во время подавления кулацких восстаний». В ней, в частности, отмечалось: «Из-за неоднократных случаев сожжения целых деревень во время подавления кулацких восстаний, что является совсем нецелесообразным и крайне вредным для дела советской власти, предложить Совнаркому в срочном порядке издать всем надлежащим ведомствам распоряжение о полном прекращении под страхом суровой ответственности сожжения сел и о принятых мерах сообщить ЦИК»[999].

Хотя документы о выполнении упомянутой резолюции не найдены, случаи сожжения деревень, очевидно, стали реже. Во всяком случае, в историографии о подобных акциях речь идет или в общих выражениях, или со ссылками на исследование С. Кульчицкого[1000], который называет лишь один факт сожжения деревни Щербиновки под Обуховом при подавлении восстания Зеленого[1001].

Советские органы прибегали и к практике взятия заложников из населенных пунктов, находившихся в местах действий повстанцев. В случае отказа выдать властям организаторов и оружие, заложникам грозил расстрел. Предусматривались и контрибуции на мятежные села, депортирование главарей бесчинств с конфискацией их имущества. Указанные методы противодействия повстанцам порой не только не позволяли локализовать или искоренить крестьянское сопротивление, но и затягивали решение проблемы, иногда даже обостряли ее.

И все же масштабы повстанчества 1919 г. не могут быть отнесены к доминанте общественной жизни Украины. Имеющаяся сумма фактов не позволяет согласиться с выводами о том, что «с марта Украину охватывает пламя восстаний, сравнимое по масштабам с крестьянской войной 1918 г.», и что «летом 1919 г. УССР пала под ударами не столько деникинских армий, сколько крестьянских восстаний»[1002].

Считая степень изученности проблемы украинского повстанчества, борьбы с ним на сегодня недостаточной, хотелось бы одновременно предостеречься от необоснованных, преждевременных конъюнктурных искажений очень непростых, противоречивых, в конце концов, драматических и трагических страниц исторического опыта.

VI. В калейдоскопе фронтов

1. Соборный фронт

Лето и осень 1919 г. стали наиболее ответственным и наиболее критическим периодом Гражданской войны в Украине. Очевидно, именно тогда в решающей степени преобразились ее судьба и исход. Основные события логически укладываются в несколько главных тенденций. С одной стороны, набирал неоспоримую мощь социалистический советский лагерь. С другой – внутренние противоречия, раздиравшие национально-демократический лагерь, делали его все более аморфным и уязвимым, все менее дееспособным в противостоянии и противоборстве как с приверженцами социалистической революции, так и с любой другой сколько-нибудь весомой политической силой. С третьей стороны, все настойчивее заявляло о себе как о влиятельном общественном факторе повстанческое движение. С четвертой – Украина превратилась в главный плацдарм, где в генеральном сражении сошлись белые и красные, единонеделимцы и национал-патриоты. Весьма трудно прогнозируемый результат этого общественного катаклизма выходил далеко за пределы Украины и мог повлиять на судьбы всей Европы.

Вторая половина 1919 г. стала временем, когда украинские вооруженные силы «впервые за несколько веков сошлись со всех украинских земель для совместной борьбы за независимую Украину. Но тут же, в этот период, произошло фатальное преломление объединенного украинского фронта вследствие внутренних разногласий украинских сил, которые выросли на разных частях украинской земли и в разных исторических условиях, а потому в результате пошли разными путями. Украинская борьба соборным фронтом, достигнув своей наивысшей точки летом 1919 года, когда наша армия взяла столицу Украины – Киев, уже через два месяца закончилась катастрофой»[1003].

Правая оппозиция не отказывалась от борьбы с социалистическими партиями. Она и дальше пыталась сделать Е. Петрушевича диктатором всей Украины и отменить принятое в Черном Острове решение о трудовых Советах. Но после провала мятежа П. Балбочана правые изменили тактику. Они начали использовать легальные методы борьбы – совещания, меморандумы, чтобы доказать необходимость изменения состава правительства и создания «делового кабинета» для отмены предыдущих решений о земле, трудовых Советах и тому подобное.

Кардинальная и сквозная проблема периода – отношения в соборном украинском лагере, вернее, перманентное нарастание противоречий, преодоление которых только и позволило бы хоть каким-то образом надеяться на благоприятную для дальнейшей борьбы перспективу. Начатый 22 января 1919 г. процесс слияния двух ветвей украинского народа протекал вяло, на правительственном уровне сопровождался непрерывными осложнениями, сознательным нежеланием политических сил идти навстречу друг другу и обоюдно решать назревшие проблемы.

Возможно, непосредственного сближения и создания единого фронта в 1919 г. (да и позже) вообще так и не произошло бы, если бы не сложные обстоятельства. Вследствие поражений в различных битвах Гражданской войны вооруженные силы УНР и ЗОУНР, а также их политическое руководство оказались в одном регионе и, прижатые друг к другу, волей-неволей вынуждены были искать общий ответ на насущные вопросы, пытаться скоординировать усилия, направленные на продолжение борьбы за сохранение национальной государственности.

В поисках справедливых, объективных оценок усилий лидеров Украинской революции по сохранению летом 1919 г. хотя бы остатков ее завоеваний следует учитывать массу факторов, стараться не только обосновать общие негативные характеристики (это сделать легче всего), но и попытаться выяснить всю сложность, практически безысходность возникшей ситуации, понять мотивы расчетов и сущность действий различных лагерей, участников борьбы.

Катастрофической была прежде всего военная ситуация.

Покидая под натиском красных Большую Украину, военное руководство УНР осознавало, что не менее сокрушительной для Надднепрянской армии является перспектива быть втянутой в боевые действия еще и против поляков. С целью ликвидации Западного фронта (не было сил, чтобы воевать хотя бы на одном фронте) С. Петлюра еще с мая 1919 г. зондировал почву в Польше, командировав туда одного за другим нескольких эмиссаров[1004]. Не имея ни прочных позиций, ни какого-либо союзника, представители УНР видели единственное спасение в обещаниях полякам территориальных уступок в Западной Украине, то есть в ЗОУНР. Ничем иным за компромисс Польши по отношению к УНР петлюровская власть заплатить не могла, да и поляки ни на что другое не согласились бы. Поэтому, не отвергая критических упреков в адрес С. Петлюры и его сторонников (кстати, судить о достаточно деликатных вещах приходится лишь по фрагментам документов, отдельным субъективным показаниям), следует одновременно учесть, что с польской армией удалось найти определенное согласие. Поляки не вели активных действий против петлюровских сил, медленно продвигаясь за отступающими украинскими частями на Волынском фронте. Абсолютно очевидно, что в тот момент при желании польского командования армию УНР можно было быстро и без труда уничтожить. Да, цена действительно была очень дорогой, но хотя бы временно украинские тылы были в безопасности.

В свою очередь, только безысходное положение вынудило Украинскую галицкую армию продолжить борьбу за выживание вне пределов собственной территории, на землях УНР. Не веря в способность Украинской Народной Республики противостоять деникинцам, которых поддерживала Антанта, лидеры ЗУНР ни за что не могли примириться с Польшей (неуступчивая позиция последней также была хорошо известна), а достичь взаимопонимания с Антантой и Белым движением они могли только при условии предательства интересов надднепрянцев.

Все это, конечно, не снимает с деятелей обоих региональных политических лагерей ответственности за их субъективные поступки. Однако дает возможность лучше представить систему координат: объективные обстоятельства, которые во многом определяли конкретное поведение, движение, шаги облеченных властью, но отнюдь не всесильных людей.

Ликвидация фронта с поляками позволила Надднепрянской армии перегруппировать силы, попытаться перехватить инициативу и, воспользовавшись не вполне удачным расположением советских войск, осуществить контрнаступление. Командование армией решило атаковать врага и выйти на линию Староконстантинов – Балта – Новая Ушица, после чего воспользоваться железнодорожным путем Староконстантинов – Проскуров – Каменец-Подольский для перебрасывания войск вдоль фронта. Линия Волочиск – Проскуров – Деражня позволила бы вывезти из Тернополя и Волочиска остатки военного имущества, которое в случае отступления УГА могло попасть в руки поляков. Для обеспечения наступления с севера планировалось выдвинуть активный заслон со стороны Заславль – Шепетовка. Для прикрытия тыла наступающих войск от поляков необходимо было оттянуть Западный фронт на реку Горынь. Чтобы облегчить форсирование Збруча, Запорожский и Сечевой корпуса должны были нанести удар по Староконстантинову и Проскурову. Опорой тыла становилась граница с Румынией, поскольку все данные свидетельствовали о желании румынского правительства поддерживать добрососедские отношения с руководством УНР, ведь румынское командование было обеспокоено угрозой со стороны большевиков относительно Бессарабии[1005].

1 июня 1919 г., согласно приказу Главного атамана С. Петлюры, Украинская армия перешла в общее наступление против Красной армии на фронте в 140 км. Сначала наступление развивалось по плану и успешно: прорвав фронт красных, украинские войска захватили Каменец-Подольский, Дунаевцы и на короткое время вошли в Проскуров.

Между тем польская армия, заняв Ровно – Здолбунов – Броды, приостановила свое движение на восток, что предоставило Армии УНР новые возможности для передислокации своих частей и усиления антисоветского фронта. В течение июня бои продолжались с переменным успехом, с большими потерями. Ни одной из сторон не удалось завладеть стратегической инициативой[1006]. Однако для большевиков ситуация становилась все более неблагоприятной.

К тому времени начались масштабные операции белогвардейцев с целью захвата Левобережья, Харьковщины. В тылу красных прокатилась волна восстаний и заговоров: М. Григорьев поднял мятеж в Причерноморье и на Екатеринославщине; в районе Гуляй-Поля прочно обосновался Н. Махно, который теперь выступал уже против красных; атаман Ангел терроризировал черниговчан вблизи Прилук и Бахмача; на Волыни действовали партизаны под командованием Соколовского; в районе Таращи орудовал атаман Зеленый.

Однако, истощив деникинцев в тяжелых боях, заставив их на время приостановить наступление, красные в конце июня – начале июля 1919 г. нанесли серьезный удар по украинской армии, сведя на нет ее месячные усилия, вынудив к отступлению[1007] и к изнурительным оборонительным боям за Каменецкий плацдарм[1008].

Неудачи преследовали и Галицкую армию. Соединения польского генерала Галлера без особого труда теснили галичан, выигрывая битву за битвой. Командование УГА пыталось заключить перемирие с командованием польской армии, но безуспешно. Генерал Галлер требовал от Галицкой армии полной капитуляции, что, разумеется, не устраивало ее командование и руководство ЗУНР. Поэтому положение УГА становилось все более трагическим. Оставалось два выхода – или уйти за реку Збруч, на территорию Большой Украины, или использовать все возможности для борьбы на землях самой Галиции. Командование Галицкой армии склонилось ко второму варианту и решило собрать корпуса в треугольнике между реками Збруч – Днестр примерно на линии Гусятин – Чертков – Бучач – Нижнев. Корпуса начали отступать, однако неожиданно 23 мая 1919 г. Румыния поставила Галицкой армии ультиматум с требованием вывести войска из района Снятин – Коломыя – Хриплин, Делятин – Хриплин. Не имея сил ввязываться в войну еще и с Румынией, галицкому правительству пришлось согласиться на требования румын. Без сопротивления со стороны УГА румынские войска в течение 24–25 мая захватили полосу, обозначенную указанными пунктами. Свой ультиматум румыны объяснили необходимостью занять железнодорожные пути в этом районе для ведения операций против венгерских большевиков.

Попав в тиски между румынами и поляками, УГА, насчитывавшая 30 тыс. человек, решилась на отчаянный шаг: наступление на польскую армию по всему фронту. И хотя на некоторых участках это принесло кратковременный успех, в течение 20 дней боев (8-28 июня) Галицкая армия настолько обессилила, что вынуждена была отступить в тот же треугольник, с которого начинала свое смелое, но малоперспективное наступление[1009]. Тогда же поступило и сообщение о решении Высшего Совета Антанты от 25 июня 1919 г.: «Чтобы охранить личную безопасность и имущество мирного населения Вост. Галиции перед зверствами большевистских банд, Высший Совет Антанты и ее союзников решил уполномочить руководителей [предводителей] Польской республики продолжить свои операции аж по Збруч» [1010].

Это был чувствительный удар по расчетам Е. Петрушевича и его окружения. Возможность соглашения с Польшей отпадала окончательно. Оставались две возможности: перейти с армией на румынскую территорию или отойти за Збруч на Большую Украину.

Петрушевич прежде всего принял меры для выяснения первой возможности – перехода на территорию Румынии. «Нежелание сотрудничества с Надднепрянским правительством было у лидеров Галицкого правительства столь велико, что они даже в этот критический момент не думали об объединении украинских сил, а искали взаимопонимания с румынами для общего наступления против большевиков, – замечает И. Мазепа. – Галицкие правые лидеры все еще не утратили надежду на Антанту. Они говорили: “Если пойдем с румынами, то покажем Антанте, что мы – не большевики. А если объединимся с Надднепрянской армией, то кто знает, не повредит ли это нам в глазах Антанты?”»[1011] Лишь после того, как румыны отказались пропустить УГА на свою территорию, у Петрушевича не оставалось другого выхода, как искать спасения за р. Збруч.

Галицкому руководству сразу же предстояло решить следующий вопрос: кому отдать предпочтение: Надднепрянской армии или большевикам. Вариант согласия с последними не просто не исключался, он некоторое время даже всерьез обсуждался. Однако выдвинутые большевиками условия оказались неприемлемы: разрыв с Надднепрянской армией и изъятие из ее рядов всех галичан; провозглашение УГА частью советских армий России, Украины, Венгрии и Словакии (т. е. ее фактическая ликвидация). Поэтому командование Галицкой армии направило 4 июля 1919 г. С. Петлюре телеграмму: «Под сильным напором польских сил, при недостатке амуниции и других материалов, Галицкая Армия будет вынуждена перейти реку Збруч и искать опору и охрану на широких полях Большой Украины. По этим причинам Начальная Команда Галицкой Армии обращается с просьбой к Главному Атаману назначить район исключительно для Галицкой Армии… где она отдохнула бы и упорядочилась бы». Командование Надднепрянской армии на это ответило, что «принимает Галицкую Украинскую Армию, как братскую, и всем ей поможет, что в ее силах. Главный Атаман дает распоряжение в этом деле надлежащим учреждениям и имеет твердую надежду, что временное бедствие сменится и обе армии, соединившись в одно неразрывное целое, в скором времени увидят лучшие дни»[1012].

Этот, безусловно, непрогнозируемый поворот событий спас ситуацию под Каменцем. Уже 8 июля 1919 г. первая галицкая бригада перешла Збруч и начала движение на Проскуров. Большевики, которые были уже под Каменцем, могли попасть в окружение между галицкими и петлюровскими войсками и вынуждены были остановиться. Между тем началась переброска войск УГА в район Гусятина.

Правда, Петрушевич еще неделю колебался, не спеша переводить через Збруч основные силы УГА. Только после многочисленных буквально ежедневных переговоров он 14 июля наконец склонился к окончательному решению, которое на следующий день через Начальную команду Галицкой армии было передано в штаб Надднепрянской армии: «Взирая на неблагоприятные обстоятельства, которые сложились на фронте Галицкой армии (преимущество сил на стороне поляков, а главное недостаток мушкетных и пушечных зарядов), вся Галицкая армия и Галицкое правительство, начиная с 15 июля, переходят на восточный берег Збруча, т. е. на Приднепровье, чтобы все силы использовать для совместной борьбы с большевиками и освободить от них Надднепрянскую Украину. Вопрос о судьбе Галиции должен быть передан на решение мировой конференции»[1013].

Так началась борьба против большевиков соборным фронтом.

Следует отметить, что проблемы реализации соборнической идеи, создания и функционирования соборнического воинского фронта, исторической судьбы Украинской галицкой армии имеют огромную историографию, во многих случаях контраверсийную. Это, безусловно, предмет отдельного разговора, которого автор данной книги уже касался в целом ряде публикаций [1014].

Переход УГА через Збруч сразу усилил позиции армии УНР. Имея в своем составе 60–85 тыс. штыков[1015] (данные здесь различаются, М. Лозинский считает, что в Большую Украину перешла 100-тысячная армия галичан, из них 40 тыс. – боеспособного войска)[1016], галичане получили численное преимущество над красноармейцами. Всего на 1 июня 1919 г. насчитывалось 90 тыс. красноармейцев и около 5 тыс. командиров и политработников[1017]. На украинском фронте, естественно, находилась лишь часть. Так, на главном в то время Каменецком направлении – около 12 тыс. штыков, 800 кавалеристов, 40–50 орудий[1018].

Несмотря на то что 1 июня 1919 г. был образован Военнополитический союз советских республик – России, Украины, Белоруссии, Латвии и Литвы[1019], единое военное командование бросало основные силы на деникинский фронт и к тому времени еще не могло эффективно помочь УССР в борьбе с армией УНР.

Общая военно-политическая ситуация и перспективы ее развития представлялись очень сложными. Возможно, наиболее лапидарно обрисовал тогдашние стратегические и тактические расчеты внутри разнородного и различно ориентированного украинского лагеря М. Лозинский: «Вынужденное отступить перед Польшей и Антантой с Галиции, галицкое правительство пошло с армией на Большую Украину под кличем: “Через Киев во Львов”. Побить большевиков и укрепить украинскую государственность на Большой Украине, а тогда обратить все силы украинского государства против Польши за освобождение Галиции. А может, победа над большевиками и укрепление украинской государственности заставит Антанту признать украинское государство и отдать ему Галицию при улучшении отношений между Польшей и Украиной.

Когда галицкое правительство хотело воевать с большевиками и укреплять украинскую государственность для освобождения Галиции, то правительство Директории… думало также воевать с большевиками и укреплять украинскую государственность ценой Галиции. А именно думало оно за счет Галиции помириться с Польшей, через Польшу добыть признание Антанты и так удержаться против большевиков. Для войны с большевиками оно крайне нуждалось в галицкой армии, однако для заключения мира с Польшей ценой Галиции ему мешало галицкое правительство. Поэтому правительство Директории при помощи левых галицких групп повело упорную борьбу против существования отдельного галицкого правительства, за достижение полного соединения под одной властью. Когда бы упреки против галицкого правительства, как препятствия для полного осуществления идеи объединения, достигли успеха, когда бы галицкое правительство утратило доверие своей армии и вынуждено было уступить, отдавая всю власть Директории, тогда Директория, с одной стороны, получила бы галицкую армию в свое полное распоряжение, с другой же стороны, имела бы свободные руки относительно Галиции в переговорах с Польшей»[1020].

Конечно, конкретного плана военно-политической деятельности не существовало. Это были только его главные положения, которые надлежало уточнять в соответствии с той или иной ситуацией. Для объединения операций обеих армий, в согласовании с Е. Петрушевичем, в начале августа 1919 г. был образован Штаб Главного атамана во главе с начальником штаба генералом Н. Юнаковым и генералом В. Курмановичем (представителем от Галицкой армии) – генерал-квартирмейстром штаба.

Достичь однородности двух частей армии УНР, а затем – их органического соединения – с самого начала было непросто, если вообще возможно.

УГА сформировалась под влиянием традиций австрийской армии, и ее отличали: «организованность, склонность к муштре и наказуемость даже в мелочах, аккуратность, упрямство и выносливость в боях сплошным фронтом с обеспеченными крыльями, порыв в атаке, однако без должного рвения и настойчивости довести ее до конца любой ценой… Отрицательные: страх за свои фланги и тыл, большая осторожность в маневрах на отшибе, отсутствие взаимной выручки (разноязычие армии и вражда между представителями разных наций), к тому же, при отступлении австрийцы быстро теряли всяческую стойкость, достаточно легко поддавались панике и боялись конных атак…

Окруженные, они легко и охотно сдавались в плен, что объясняется политическими и национальными факторами.

Еще замечалось у них отсутствие широкой инициативы и ожидание детальных предписаний и приказов сверху…»

Галицкая армия выработала и некоторые другие положительные качества, а главное: «однообразный, национально воспитанный, с пылкой любовью к своему краю элемент… Вообще это была крестьянская армия, еще не захваченная заразительным и разлагающим духом революции “социалистических свобод”. Казаки-мужичье много не требовали и радостно слушали своих старшин и были мягким воском в руках своих начальников…»

Значительный процент высшего командного состава и офицеры генштаба составляли «немцы-австрияки, элемент знающий, трудолюбивый, энергичный, они честно исполняли свои обязанности до Галицкой армии и желали добра своей новой родине. Остальная часть офицерства была разнообразной. Значительный процент из них имел боевой опыт, немалый процент был с высшим общим образованием… К сожалению, большинство не имело должного стажа и опыта для управления большими отрядами, во главе которых им пришлось встать…»

Таким образом, Галицкая армия «представляла собой боеспособную регулярную армию с не совсем соответствующим командным составом; в ней господствовал лад, порядок, наказуемость и очень хорошо был организован тыл… С национальной стороны это была однообразная масса с приподнятым национальным чувством»[1021].

Что касается армии УНР, она значительно отличалась. Генерал М. Капустянский (в 1919 г. – полковник) считал, что ее воины впитали в себя традиции русской армии. «В мирное время “хахлы”, как их называли в армии, были самым желанным элементом в каждой части. Это в основном крестьяне, послушные, нерасхлябанные, умные. Большой процент из них шел в фельдфебели, вахмистры и оставался на сверхсрочной службе. Также значительное количество “малороссов” (малорослых) на деле являлось “великорослыми” и комплектовало гвардию, флот и конницу. Вообще украинцы составляли чудесный боевой элемент. Таким образом, Украинская Армия должна быть относительно казачьего состава образцовой. К сожалению, часть из бывших “салдат” испортилась из-за революции и славных свобод без обязанностей; некоторый, правда, незначительный процент, особенно в коннице и тыловых учреждениях, приобрел склонность к грабежам. Однако с этим легко можно было управиться, увеличив наказуемость, ибо значительное большинство было склонным к согласию с собой. А к тому же, еще казаки прониклись традициями Запорожья с его суровой наказуемостью в походе и в бою…

Наконец, в армии остался, так сказать, воинственный, убежденный и национально образованный элемент.

Офицерство представляло разнообразный элемент. Наряду с выдающимися боевыми, национально воспитанными офицерами с большой инициативой и отвагой еще оставалась кучка или авантюристов, или расхлябанных людей, которым не хватало соответствующей школы, муштры и воспитания… Офицеров Генштаба, за небольшим исключением, приспособили к обстоятельствам современной войны…

Надднепрянская армия уже в период Проскуровской операции представляла собой почти регулярную армию с некоторыми особенностями, вызванными революцией и национальным движением. Она имела разнообразный офицерский состав со здоровым боевым центром, прекрасный казачий элемент, слабенькую наказуемость и неустроенный тыл со слабыми и недостаточными мобилизационными аппаратами. Боевая способность в условиях партизанско-большевистского фронта и рвение – в целом высокие»[1022].

Наблюдения одного из строителей вооруженных сил Украины довольно интересны, а выводы позволяют лучше понять, какие черты были присущи армии УНР, как они впоследствии сказались на ходе Гражданской войны и ее результатах.

Если сравнить обе армии, завершает Капустянский, то армия УНР «была меньше организованной и упорядоченной, чем Галицкая, наказуемость имела тоже более слабую, тыл и снабжение были плохо налажены. Отчасти это можно объяснить слишком динамичной войной…

Со стороны чисто боевой, по части способности маневрировать на широких фронтах, биться на все четыре стороны света белого, проявлять персональную инициативу, надднепрянцы были сильнее галичан, особенно в условиях партизанско-большевистского фронта… Сами методы борьбы, полупартизанские, лучше известны надднепрянцам, чем надднестрянцам.

На мой взгляд, прекрасной является комбинация соединения аккуратности, умеренности в желаниях, навыка, послушания и порядка галичанина с инициативой, воинственностью и широким размахом надднепрянца»[1023].

Следует учитывать, что одновременно позиции большевиков в Украине несколько ослабли, и летом 1919 г. ситуация складывалась в целом благоприятно для развития украинского дела. Чувствовалось нарастание в массах недовольства и протеста против большевистской политики, в частности их склонности экспроприировать материальные ресурсы и проводить политику кровавого антиукраинского террора. Последний в то время приобрел бо́льшие размеры, чем в конце 1917 – в начале 1918 г.

В вооруженную борьбу против РКП(б) – КП(б)У втянулись все украинские партии, кроме боротьбистов и самостийников. Однако эффективно воспользоваться объективно благоприятными обстоятельствами было не суждено. Одним из непреодолимых препятствий стали разногласия внутри соборного украинского лагеря. И мелочей здесь, как оказалось, не было. Отрицательно сказывался каждый невзвешенный, несогласованный шаг, всякое амбициозное решение, непродуманное, неосторожное высказывание и тому подобное.

В этом плане стоит обратить внимание на момент, связанный с провозглашением Е. Петрушевича диктатором ЗОУНР, на способ, которым это было осуществлено. Кроме принципиального неприятия надднепрянскими демократами и социалистами самой идеи диктатуры, предводители УНР были поражены тем, что в данном случае даже формально пренебрегли коллективным мнением галицкого центра, а провозглашение вылилось в крайне циничные действия четырех человек. Собственно, эти действия также были странным образом оформлены в Акте Президиума Украинской национальной рады и Государственного секретариата от 9 июня 1919 г. в Залещиках: «Учитывая важность момента и опасность, которая грозит отчизне, для скрепления и единодушия государственной власти Президиум Отдела Украинской Национальной Рады З.О.У.Н.Р. и Государственный Секретариат постановляют сим предоставить право исполнять всю военную и гражданскую государственную власть, которую доселе на основе конституции исполнял Отдел Украинской Национальной Рады и Государственный Секретариат, Др. Евгению Петрушевичу. Это полновластие действительно до отзыва.

От Президиума Отдела Украинского Национального Совета: Др. Е. Петрушевич. От Совета Государственных Секретарей: Др. С. Голубович, Др. И. Макух, Инж. Иван Мирон»[1024].

Действия Петрушевича вызвали бурную реакцию надднепрянцев. «Тот факт, что из членов Отдела Национальной Рады никто не принимал участия в провозглашении диктатуры Петрушевича, кроме него самого, помнится, вызвал среди членов нашего правительства и Директории большое удивление и даже возмущение, – эмоционально вспоминал И. Мазепа. – Мы никак не могли оправдать такой шаг со стороны ответственных представителей галицкой общественности, которая проводила свою национально-освободительную борьбу под лозунгами народоправства. Поэтому мы считали, что акт 9 июня был незаконный. Иными словами: Директория и правительство увидели в акте провозглашения диктатуры государственный переворот и поэтому не признавали диктатуру Петрушевича правовым учреждением. Считалось, что из-за образования диктатуры Украинская Национальная Рада перестала исполнять власть, поэтому функции Национальной Рады должны были перейти к Директории, которая, как суверенная власть обеих соединенных республик, должна была выполнять те функции через отдельное, созданное для этого министерство галицких дел» [1025].

4 июля 1919 г. Директория утвердила закон об образовании Министерства по делам Западной области Украинской Народной Республики. В этом законе говорилось: «Согласно актам с 3-го и 22-го января 1919 года об объединении Украинской Народной Республики с Галицией, в составе министерств Украинской Народной Республики образовать министерство Западной Области республики (Галиции), через которое происходят все правительственные отношения с Галицией»[1026]. Кандидатом на должность министра галицких дел был намечен С. Витык – заместитель президента Украинской национальной рады.

Итак, на провозглашение диктатуры Петрушевича Директория ответила образованием отдельного министерства для Галиции, а самого Петрушевича считала выбывшим из состава Директории. Когда позднее в Каменце проходили совместные заседания обоих правительств, то Петрушевич в них участвовал уже не в качестве члена Директории, а лишь как председатель галицкого правительства.

Учитывая вышесказанное, нельзя обойти вниманием попытки правых сил, олицетворяемых Е. Петрушевичем, захватить власть в УНР после перехода УГА на территорию Большой Украины. Речь идет об организации в Каменце Украинского национально-государственного союза[1027], который поставил перед собой задачу вытеснить из руководства УНР социалистов и персонально С. Петлюру.

Глубинную природу недоразумений, которые не позволяли украинцам достичь желанной целостности, П. Христюк усматривал в перманентном росте напряженности и даже проявлении враждебности в отношениях «между двумя правительствами, которые “вырастали” на почве неодинаковой их социальной структуры. Галицкое правительство было типичным мещанским, мелкобуржуазным, и потому даже политику соц. – демократов и Петлюры считало большевистской. У себя дома, в Галичине оно враждебно относилось к движению рабочих и крестьян и воевало против галицких соц. – демократов. До чего доходила буржуазная заскорузлость галицкого правительства, видно, между прочим, из запрета Государственного Секретариата галицким рабочим сформировать железнодорожный рабочий полк, созданный в то время (24 мая 1919 г. в Станиславове), когда польская армия уже окружала Станиславов и грозила занять остатки галицкой территории, остававшейся еще под властью Секретариата»[1028].

Отстаивая государственную самостоятельность «галицкого княжества» (любимый термин галицких социал-демократов), Петрушевич и его окружение оказывали всяческое сопротивление переходу УГА под верховенство Главного атамана, не соглашались распространить на галицкие военные подразделения единую государственную инспектуру, вели собственную оперативную политику.

При всем этом, серьезным пунктом разногласий оставалось отношение к самой опасной для украинской государственности силе – белогвардейскому движению. Галицкие лидеры считали нецелесообразным и даже опасным бороться с деникинцами, которые значительно превосходили украинский военный потенциал и могли просто уничтожить его в случае конфликта. Поэтому предпочтение отдавалось поиску путей взаимопонимания с Деникиным, за которым, к тому же, стояли страны Антанты, ссориться с которыми также считалось бесперспективным.

Домогательства Петрушевича и правой оппозиции образовать правительство, «с которым Деникин мог бы разговаривать», означало исключение из Рады народных министров социалистов. Они же, учитывая еще свежий в памяти опыт февраля 1919 г., когда им пришлось покинуть свои собственные посты в расчете на то, что украинским «буржуа» удастся договориться о помощи Антанты, не желали повторять досадные ошибки. Соглашение с Деникиным, против которого разворачивалось восстание украинских масс, они считали хуже военного поражения.

К концу августа 1919 г. все же вызрела проблема смены правительства. 28 августа председатель Рады народных министров Б. Мартос подал в отставку. Главная причина, несомненно, заключалась в невозможности сотрудничества премьера УНР с диктатором Е. Петрушевичем. Социал-демократ Мартос принципиально отказывался делать какие-либо шаги навстречу последнему. Большую роль сыграла и эволюция взглядов С. Петлюры в сторону принципов парламентаризма, что неизбежно должно было привести к усилению позиций правых сил.

Однако достичь согласия между партиями и лично с Петлюрой относительно конкретных претендентов не удалось. В новое правительство в результате вошли: председатель Совета министров и министр внутренних дел – И. Мазепа (УСДРП), министр земледелия – Н. Ковалевский (УПСР), министр финансов – Б. Мартос (УСДРП), министр труда – А. Беспалко (УСДРП), исполняющий обязанности военного министра – полковник В. Петрив (беспартийный), министр юстиции и исполняющий обязанности министра иностранных дел – A. Ливицкий (УСДРП), министр путей – С. Тимошенко (УСДРП), министр народного хозяйства – Н. Шадлун (УСДРП), министр здоровья и опеки – Д. Одрина (УПСР), начальник почт и телеграфов – И. Паливода (УПСР), министр печати и пропаганды – Т. Черкаский (УПСР), министр культов – И. Огиенко (УПСФ), министр еврейских дел – П. Красный (Фолькспартай), исполняющий обязанности министра образования – Н. Григориев (УПСР), государственный секретарь – Л. Шрамченко (УПСР). Впоследствии полковника B. Петрива сменил полковник В. Сальский, исполняющим обязанности министра земледелия вместо Н. Ковалевского стал А. Степаненко (УПСР), а на должности заместителей министров были назначены: земледелия – И. Часник (УПСР), внутренних дел – П. Христюк (УПСР).

Конечно, задачей правительства была победа в продолжавшейся Гражданской войне, как важнейшая предпосылка для осуществления замышляемых преобразований.

2. Петлюровцы – белые – красные:

череда побед и поражений

Политическая борьба в УНР проходила на фоне благоприятного развития событий на фронте. После перехода УГА за Збруч командование объединенными вооруженными силами УНР считало перспективной организацию наступления против Красной армии с целью захвата Проскурова, Жмеринки, Вапнярки. Ведь советская сторона в условиях нарастания масштабности операций со стороны деникинцев (а в их распоряжении была 100-тысячная армия) могла выделить для обороны Проскуровского района не более 6,5 тыс. штыков и сабель)[1029].

Наступление, которое началось 26 июля, развивалось по плану. Красные, сдав Проскуров, отошли за реку Бужок. Однако с востока стремительно продвигалась Добровольческая армия (3 июля 1919 г. А. Деникин издал приказ о наступлении на Москву[1030], и это нужно было учитывать в разработке линии дальнейшего поведения.

Петлюра и его окружение понимали, что собственными силами с большевиками им не справиться, и были не против того, чтобы А. Деникин не переходил через Днепр, а продолжал наступать с Левобережной Украины на Москву, оставив войскам УНР возможность овладеть Правобережьем. Крайне необходимым представлялось создание общего фронта с белогвардейцами против советских сил[1031].

Англия, Франция, США также осуществляли неоднократные попытки объединить деникинские силы с военным потенциалом УНР, а также ЗУНР и Польши для совместной борьбы против советской власти, большевиков. Особенно желательным считалось примирение между А. Деникиным и С. Петлюрой[1032]. Однако из-за неприятия возможными партнерами друг друга договоренности достичь не удалось [1033].

После перехода Галицкой армии на Приднепровье и ее формального объединения с Деёовой армией УНР (официально соборная формация имела название Деёовой (Дієвої – укр.) армии УНР) возникла проблема выработки стратегической линии для продолжения вооруженной борьбы за украинскую государственность. Основные противоречия разгорелись по поводу определения направления наступательной операции. Этот важный эпизод Гражданской войны по-разному освещается в исторической и мемуарной литературе. Среди многих авторов, придерживающихся галицкой концепции в освещении событий Украинской революции, распространен взгляд, будто политическое и военное руководство ЗУНР рассматривало три возможных варианта нанесения главного удара – на Галицию, на Киев или на Одессу. Такой подход привлекает исследователей внешней простотой и логикой, но при его обосновании часто фигурируют искусственные, изобретенные позднее конструкции, которые далеко не всегда согласуются с тогдашними реалиями.

Во второй половине июля 1919 г. Начальная команда действительно вынашивала проект, связанный с восстановлением борьбы против Польши. Он основывался на расчетах по привлечению к военным действиям 20 тыс. пленных галичан, которые находились в Италии, и предусматривал направление острия наступления на Чертков – Стрый. Однако эти планы даже не выносились на официальное обсуждение – настолько было очевидно, что они никогда не нашли бы поддержки Директории. Вместо этого, сразу после перехода через Збруч, галицкие части стали использоваться для реализации замысла по захвату Киева. Воины-галичане, правда, не принимали непосредственного участия в боевых действиях 18–24 июля на вапнярском и жмеринском направлениях, но прикрывая фланги надднепрянцев, добавляли им уверенности и сковывали инициативу противника[1034].

После некоторых колебаний Начальная команда была вынуждена согласиться на участие II галицкого корпуса совместно с сечевыми стрельцами и Запорожской дивизией в наступлении на Проскуров, которое началось 26 июля. Отметим, что это была фактически первая масштабная операция, проведенная совместными силами двух украинских армий. Немногочисленные морально неустойчивые подразделения Красной армии не могли оказать сопротивление, поэтому на следующий день они покинули город, не успев вывести значительные запасы оружия и имущества[1035]. Почти не встречая препятствий, галицкие части продвигались медленно и осторожно, поэтому только после второго приказа штаба армии УНР переместились в район Староконстантинова – Шепетовки. Сказывались усталость и неприспособленность к ведению боевых действий в незнакомом регионе. Таким образом, галичане приобретали опыт ведения полупартизанской войны. Наконец, большую моральную и идейную значимость имел сам факт их участия в борьбе за украинскую государственность на Приднепровье: впечатлительную душу стрельцов охватывало стремление к новым победам.

В историко-мемуарной литературе галицких авторов преобладает мнение, что план С. Петлюры был выгоден только с точки зрения внутренней и внешней политики, а в военно-стратегическом отношении он был «нереальным», «фантастическим», «заранее невыполнимым» по сравнению с «дальновидной» и «целесообразной» перспективой похода на Одессу[1036]. Но в действительности такие утверждения выглядят убедительно лишь с высоты времени, ибо ввиду сложившейся на антибольшевистском фронте ситуации захват Киева молниеносным наступлением был вполне реальным. Освобождение украинской столицы – важного административного и транспортного центра – способствовало бы укреплению авторитета УНР, консолидации украинских национальных сил, подъему морального духа, а также давало веские аргументы в международной деятельности.

Свои сильные стороны имел и предложенный Начальной командой план наступления на Одессу, хотя следует признать, что он отвечал прежде всего стратегическим интересам Галицкой, а не обеих объединенных украинских армий. В случае его реализации лидеры УНР и ЗУНР могли рассчитывать на возврат около 40 тыс. украинских пленных из Италии, а также на получение материальной помощи от Антанты для ведения антибольшевистской борьбы. Таким образом, учитывая человеческие ресурсы, согласно заявлению С. Петлюры, украинские вооруженные силы могли вырасти до 500 тыс. и даже миллиона воинов, что должно было обеспечить торжество украинской государственности.

Однако следует учитывать, что западноевропейские политики совсем иначе видели решение украинского вопроса, а кажущееся военно-стратегическое преимущество «одесского проекта» все уменьшалось вследствие овладения югом Украины добровольческими частями.

Общая военно-политическая ситуация, сложившаяся в июле-августе 1919 г. на территории построссийской империи, была благоприятной для похода объединенной украинской армии на Киев.

Плюс ко всему здесь одновременно имели влияние еще три крупных военно-политических фактора. Главные силы Красной армии были сосредоточены тогда на востоке против адмирала А. Колчака, который, кстати, довольно толерантно относился к национальным движениям угнетенных народов, и украинского в частности. С Юга (Украина, Дон, Кубань, Кавказ) наступала Добровольческая армия генерала А. Деникина, которая потенциально могла существенно повлиять на судьбу украинского освободительного движения.

На Юго-Западном фронте, который проходил почти через всю Правобережную Украину, большевистское командование держало незначительные силы. Сосредоточенные в районе Жмеринки и Вапнярки, 1-я и 44-я дивизии И. Дубового, входившие в состав 12-й армии, имели в общем до 11 тыс. солдат, а расположенная в окрестностях Вапнярки 45-я дивизия И. Якира (относилась к 14-й армии) – 6,5 тыс. штыков. На Херсонщине и Николаевщине 58-я советская дивизия вела борьбу с частями А. Деникина и Н. Махно. Численность личного состава этих четырех дивизий постепенно возросла с 17–18 до 40–60 тыс. красноармейцев[1037]. Они отличались достаточно высокой мобильностью, благодаря наличию конных подразделений и активному использованию бронепоездов.

Военные специалисты также отмечают, что по сравнению с Красной армией ни одна из действующих в Восточной Европе антибольшевистских сил не имела такой продуманной тактики и стратегии. Всем им, как правило, не хватало понимания, что ведется не регулярная война с фронтами и диспозициями, а революционная борьба за массы, Гражданская война. В частности, и военное руководство армии ЗУНР и УНР зачастую использовало закостенелые шаблоны ведения военных действий, которые укоренились под влиянием характера и методов ведения Первой мировой войны[1038].

Огромным просчетом украинской стратегии стало одновременное проведение наступательных операций в двух направлениях: генеральном – на Киев и второстепенном – на Одессу. Такое компромиссное решение в период, когда решалась судьба Украинской революции, предопределило итоги Гражданской войны, привело к распылению сил и вскоре стало одной из причин поражения украинских войск.

Пытаясь любой ценой сохранить целостность Галицкой армии, Диктатор и Начальная команда согласились направить все ее части на Киев, против большевиков. Таким образом, возобновление борьбы против Польши переносилось на «более удобное время». Это нашло выражение и в пропагандируемом среди галицких воинов новом программном лозунге: «Через Киев – на Львов!»

Целесообразность выступления соборным фронтом объяснялась и необходимостью подъема престижа украинской национально-освободительной борьбы перед мировой общественностью. При этом на официальном уровне политическое и военное руководство ЗУНР четко и последовательно проводило соборническую линию, по крайней мере, документально ее оформляло. Еще в приказе-обращении к Галицкой армии от 13 июня 1919 г. М. Греков отмечал необходимость обеспечения «единства и уважения» в единой украинской армии, которая в своей деятельности должна опираться на общие исторические традиции и цели. «Мы не должны забывать, – подчеркивалось в этом документе, – что на нас обращены взгляды всей Европы, перед которой наши враги представляют нашу украинскую армию, как большевистскую банду»[1039].

При вступлении в должность командующего войсками ЗУНР 7 июля 1919 г. М. Тарнавский призывал к борьбе «рука об руку с приднепровскими братьями, вплоть до достижения самостоятельной и Соборной Украины»[1040]. А в приказе Начальной команды от 29 июля уже отчетливо очерчивалась смена приоритетов: «Время для освобождения земли еще не пришло», однако «не смеем бесчинно почивать… мир должен знать о существовании Галицкой армии и широко слышать о ее деяниях».

Итак, победа над Польшей оставалась главной целью, менялся лишь путь ее достижения: «Вырвать мать украинских городов – Киев, а оттуда двинуться победно на галицкую столицу – Львов»[1041].

Принципиальное согласие о совместном наступлении на Киев было достигнуто на совещании руководящих деятелей УНР и ЗУНР 30 июля 1919 г. в Каменце-Подольском. Это решение во многом стало демонстрацией обоюдной воли перед присутствующими на собрании представителями французской, английской и американской миссий. С. Петлюра со свойственной ему экспрессивностью обрисовал грандиозные планы борьбы украинской армии с большевизмом, хотя оставил без внимания вопросы выработки реального механизма и осуществления конкретных мероприятий по реализации далекоидущих замыслов. Уже 31 июля 1919 г. штаб армии УНР, фактически без согласования с Начальной командой, утвердил генеральный план наступательных операций на Киев и Одессу, которые должны были начаться 2 августа. В частности, на первом этапе киевской операции предусматривалось продвижение двух надднепрянских групп на Жмеринку, II галицкого корпуса вместе с сечевыми стрельцами – на Староконстантинов – Тульчин. На втором этапе I и II корпусы должны были взять линию Казатин – Бердичев – Житомир, а части армии УНР направлялись на Коростень, Шепетовку, Христиновку. Предусматривались обходные маневры вокруг важных транспортных и экономических узлов для захвата живой силы и имущества противника. В резерве оставались УСС и Волынская группа. Важной слагаемой этого плана был расчет на динамичность и молниеносность наступления. Предполагалось, что после овладения пространством Казатин – Бердичев, в условиях обеспечения прикрытия флангов, 22–24 августа Киев будет взят. После этого «свободные» части должны быть переброшены на помощь немногочисленным войскам, действовавшим на одесском направлении[1042].

Однако названный план вызвал решительную и, в общем-то, оправданную оппозицию со стороны Начальной команды, которая в ультимативной форме заявила, что галицкие войска не будут участвовать в наступлении, пока не будет создан совместный орган руководства обеими украинскими армиями.

Галичане выразили откровенное недовольство тем, что они должны выполнять приказы молодого начальника штаба армии УНР В. Тютюнника, который даже не имел высшего образования и боевого опыта [1043]. Опасения, что Начальная команда будет полностью устранена от военно-стратегического руководства, были небезосновательными. Не способствовало нормализации и без того напряженной атмосферы вмешательство в решение профессионально-военных вопросов как галицких, так и надднепрянских партийно-политических структур.

Очевидно, менее оправданными были упреки Начальной команды по поводу того, что маршруты наступления галицких корпусов на Киев проходили в некотором отдалении от железнодорожных путей и только грунтовыми дорогами. Такая тактика мотивировалась расчетом на захват материальных ресурсов противника. Однако это потребовало дополнительных усилий и неминуемо привело бы к усталости и даже к переутомлению воинов. Но серьезные наступательные операции без того вообще вряд ли были возможны. Обоснованным было замечание о нецелесообразности направления сечевых стрельцов Е. Коновальца на левое крыло фронта, в район Шепетовка – Звягель, а не непосредственно на киевский путь, который был им известен по предыдущим боям.

Согласование этих противоречий забрало драгоценное время, что негативно сказалось на ходе и последствиях всей кампании. В частности, из-за несогласованности действий и запоздалого реформирования надднепрянской группы «Запорожская Сечь» не произошло запланированного на 2–5 августа 1919 г. наступления на Жмеринку – главный железнодорожный узел Правобережья, где враг тем временем сосредоточил значительные силы.

Осознание этого просчета, вероятно, ускорило достижение 5 августа 1919 г. компромисса между политическим и военным руководством УНР и ЗУНР. Начальная команда соглашалась начать наступательные действия после того, как будет создан совместный оперативный военный орган – штаб Главного атамана, а также после передачи в его распоряжение I и II корпусов Галицкой армии. После захвата двух главных магистралей – Казатин – Жмеринка и Шепетовка – Проскуров – они должны были перейти под контроль галицких частей[1044]. В течение двух последующих дней наблюдалось их слабое перемещение на определенные позиции в район Бара.

Лишь 8 августа началось наступление украинских войск на Жмеринку, которая на следующий день была захвачена. В исторической литературе, вслед за А. Кравсом, бытует утверждение, что город захватили без «существенного сопротивления большевиков» и значительных потерь, а самого военачальника удивляет, что этого не сделали раньше [1045]. Однако это свидетельство является попыткой скрыть собственные просчеты. Наступление на Жмеринку происходило с севера и юга обходными маневрами галицких частей и группы

B. Тютюнника, которые завершились полным окружением города. При этом значительно более слабый большевистский гарнизон (иногда украинские исследователи, в частности Л. Шанковский, склонны преувеличивать его численность, доводя до 20 тыс. бойцов) проявил чрезвычайную боевую удаль.

В ночь с 8 на 9 августа, когда украинские войска, прекратив наступление, перешли к позиционным боям, красноармейцы восстановили разрушенную колею. Под фронтальным обстрелом трех галицких бригад все семь бронепоездов с пехотой вырвались из окружения, отступив на север. В Жмеринке осталось 700 вагонов с имуществом, а также 123 паровоза, из которых часть была сломана[1046]. Кстати, за право владения добычей в городе между галицкими и надднепрянскими частями возник острый спор, который чуть не привел к кровопролитию. В этом, кажется, локальном эпизоде ярко проявилось то, что на совместном антибольшевистском фронте украинские армии продолжали чувствовать себя отдельно, поэтому собственные интересы часто брали верх над общими.

Утром 10 августа Запорожская группа развернула наступление на Винницу, но оно завершилось неудачей из-за отчаянного сопротивления местного большевистского гарнизона, который укрепили беглецы из Жмеринки. Ход этой операции решил неожиданно мощный удар с юга 10-й галицкой бригады. Винница была объявлена столицей УНР, здесь состоялся первый совместный парад надднепрянских и галицких войск.

Развертывание наступательной операции украинских войск в Шепетовском направлении вновь осложнили внутренние противоречия. Начальная команда и дальше не соглашалась на выступление II галицкого корпуса при отсутствии общего оперативного штаба, но бригады корпуса по просьбе Е. Коновальца фактически самовольно присоединились к сечевым стрельцам. К этому их обязывало воинское братство. Уже 2 августа эти военные силы захватили модерные броневики и много другого имущества, 4 августа был взят Староконстантинов[1047].

Во второй фазе военной операции, которая началась на этом отрезке 7 августа, галицкие части приняли участие уже с официального разрешения Начальной команды. Преодолевая сопротивление противника, они вместе с сечевыми стрельцами медленно, но уверенно продвигались вперед. Однако, получив подкрепление, 1-я советская дивизия неожиданно нанесла сильный контрудар четвёртой галицкой бригаде, выдвинушейся на север. Под угрозой окружения войска II галицкого корпуса спешно отступили, оставив Староконстантинов. В связи с этим были вынуждены отойти и сечевые стрельцы[1048]. Эти неудачи имели негативные последствия не столько оперативно-тактического, сколько морального характера.

Бои первой декады августа 1919 г. за Жмеринку, Винницу, Староконстантинов имели огромную военно-стратегическую и морально-политическую значимость. Хотя задача по окружению и уничтожению врага и захвата его баз не была полностью выполнена, путь для генерального наступления на Киев был открыт. Овладев стратегически важными Жмеринским и Вапнярским железнодорожными узлами, украинские войска вышли на Буг и Десну. Накапливая первый военный опыт на антибольшевистском фронте, Галицкая армия приспосабливалась к полупартизанским методам борьбы. Главные просчеты при проведении военных действий были связаны, прежде всего, с отсутствием единого командного органа. Но между галицкими и надднепрянскими боевыми частями, несмотря на отдельные недоразумения, взаимопомощь и солидарность возрастали.

Для выяснения военно-оперативной ситуации и определения планов последующей борьбы 10 августа 1919 г. в Виннице состоялось совещание представителей правительств УНР, ЗУНР и командования обеих армий. Галицкая сторона вновь предложила направить главный удар на Одессу, но в связи с овладением белогвардейским генералом Шиллингом частью черноморского побережья, что сужало возможности для маневра, она уже не так упорно отстаивала этот план. Итак, Начальная команда наконец также признала необходимость проведения генерального наступления на Киев [1049].

После почти месячного промедления 11 августа 1919 г. на паритетных началах был создан высший орган совместного руководства обеими украинскими армиями – Штаб Главного атамана. Его шефом (начальником) стал 48-летний генерал-поручик Николай Юнаков, бывший профессор военной академии, получивший признание благодаря предложенной им системе преподавания военных наук. Заместителем начальника Штаба был назначен генерал Виктор Курманович. Однако этот шаг не мог удовлетворить притязаний галицкого командования. Во-первых, компетенция Штаба ограничивалась ведением оперативных дел, поэтому генералитет постоянно сетовал на отсутствие совместного органа, который занимался бы внутренними организационными проблемами. Во-вторых, вся полнота военно-политической власти по-прежнему оставалась в руках С. Петлюры, а Начальная команда, которая несла на себе всю тяжесть тактического управления военными действиями, фактически не могла влиять на решение стратегически важных вопросов. Следовательно, Начальная команда, по сути, была вынуждена выполнять роль посредника между Штабом Главного атамана (С. Петлюрой) и галицкими войсковыми частями.

Для оперативно-тактического обеспечения киевской операции были созданы три главные ударные армейские группы. Самая мощная – Средняя (Центральная) группа, состоявшая из I и II галицких корпусов и Запорожского соединения под командованием генерала A. Кравса, направлялась на захват столицы.

На ее левом крыле под командованием полковника А. Вольфа действовала Северная группа (II галицкий корпус и Корпус сечевых стрельцов). Восточная группа, в которую, кроме Запорожской дивизии и сечевых стрельцов, вошли все остальные надднепрянские части и 11-я галицкая бригада, должна была продвигаться в одесском направлении[1050].

Отведение для Галицкой армии решающей роли в наступательной операции на Киев, а также увеличение влияния генерала

B. Курмановича на руководство оперативными действиями вызвало открытое недовольство со стороны надднепрянских правительственных, особенно, военных кругов. В частности, И. Мазепа эти решения высшего командования считал «большой ошибкой»[1051]. Все это в решающий момент Гражданской войны грозило очередным обострением внутренних противоречий в украинском соборническом движении. Соотношение сил на основных стратегических направлениях было разным. В частности, на киевском направлении украинским войскам, насчитывавшим 30 тыс. солдат, 260 орудий, 700 пулеметов[1052], противостояли значительно более слабые части Красной армии. При таких обстоятельствах решающее значение приобретала скорость наступления. Следовало действовать настолько молниеносно, чтобы противник не успел получить помощь.

Совсем иной была ситуация на одесском направлении, где против Восточной группы (8 тыс. пехоты и кавалерии) стояли советские дивизии, превосходящие ее в 2,5 раза[1053]. В резерве украинской армии оставалась самая боеспособная бригада УСС (2 тыс. штыков).

В приказе Штаба Главного атамана от 12 августа 1919 г. подчеркивалась необходимость «освободить Правобережье от большевиков раньше, чем наспеют новые вражеские силы» [1054]. В течение двух последующих дней части I и II галицких корпусов сосредоточились в районе Винницы, на их восточном крыле расположилась Запорожская группа. Войска Северной группы 13 августа захватили Острополь, а потом ударили по Староконстантинову, где захватили 200 пленных и большую военную добычу[1055]. В этих боях отличилась 7-я галицкая бригада полковника А. Бизанца. В результате сечевые стрельцы, две галицкие бригады и повстанческие отряды разместились вокруг Староконстантинова. Однако общая передислокация украинских войск неоправданно затянулась вплоть до 17 августа[1056], что отрицательно сказалось на проведении первого этапа киевской операции.

Общее наступление объединенных украинских армий началось 14 августа. Продвигаясь вперед с незначительными потерями, 17 августа группа полковника Вольфа сосредоточилась в районе Полонное – Мирополь. Ей удалось избежать столкновения с поляками под Шепетовкой: вследствие переговоров В. Тютюнника со штабом польских войск между ними и сечевыми стрельцами была проведена демаркационная линия. Галицкие и надднепрянские части, благодаря удачной координации действий, в этих боях достигли значительных успехов. В частности, при поддержке бронепоезда «Свободная Украина» на станции Великие Пузырьки они захватили в плен отряд особого назначения 2-го советского полка и много оружия, а в районе Полонного взяли в плен 400 красноармейцев и получили много пулеметов[1057].

По приказу Штаба Главного атамана, 18 августа II галицкий корпус выступил двумя колоннами на Житомир. Из-за повреждения телефонной связи его войска продвигались довольно медленно, но 21 августа почти без боя вошли в город, только что оставленный красноармейским отрядом (1,8 тыс. бойцов). Из-за неповоротливости украинских частей он успел вывести большие запасы имущества[1058].

Преодолевая слабое сопротивление противника, в течение 1416 августа Центральная группа продвигалась вдоль железнодорожных линий Казатин – Бердичев и Шепетовка – Умань. Крупнейшим ее успехом в это время стал захват Калиновки, куда враг стянул крупные силы, пытаясь здесь закрепиться. Приближение к Киеву I и III галицких корпусов было довольно быстрым в значительной степени благодаря удачным действиям Запорожской группы, наступавшей широким фронтом. Комбинированным ударом 18 августа войска этих подразделений овладели Казатином, где красноармейцы понесли значительные потери. В городе также был разоружен венгерский отряд (1 тыс. человек). На следующий день, 19 августа, украинские войска вошли в Бердичев. В течение этих шестидневных боев они захватили 5 бронепоездов, 11 орудий, 50 пулеметов, тысячу вагонов с имуществом[1059], хотя основную часть оружия и техники противоборствующей стороне удалось вывезти.

Восточная наступательная группа в результате успешного недельного похода 19 августа вышла на линию Христиновка – Умань. Значительную поддержку ей оказывали многочисленные группы повстанцев, среди которых наибольшей воинственностью отличался возросший до 2,5 тыс. человек отряд атамана Зеленого.

На вапнярском направлении в трудном положении оказалась 3-я дивизия полковника Удовиченко (2,5 тыс. штыков и сабель, 18 орудий). Здесь ей противостояла 45-я советская дивизия (4,6 тыс. человек, 15 орудий, 7 бронепоездов), которая постоянно получала свежее пополнение[1060]. При таких обстоятельствах украинские войска были вынуждены сдать только что захваченные Бирзулу, Рудки, а затем и Крыжополь, но с прибытием 19 августа 11-й галицкой бригады эти населенные пункты были отвоеваны.

Таким образом, на 20–21 августа 1919 г. первый этап наступательной операции на Киев был завершен. Его важным следствием стало поднятие морально-боевого духа украинских войск, а также улучшение их материально-технического положения благодаря захваченным трофеям. Отступающим на Киев и Коростень частям Красной армии не удалось сконцентрировать силы, чтобы организовать длительную защиту.

Учитывая эти достижения, Штаб Главного атамана не уделял должного внимания тяжелому положению украинских частей, которые продвигались в одесском направлении. Особое беспокойство у Начальной команды вызывало переутомление личного состава, а также изменения на других фронтах Гражданской войны.

В то время, когда объединенное украинское войско завладело большей частью Правобережья, Левобережьем Украины быстро овладевала Добровольческая армия. Ее главные силы двигались через Харьков на Курск и Орел. Захватив Полтаву, корпус генерала Н. Бредова повернул на Киев. Войска генерала Шкуро форсировали Днепр в районе Екатеринослава и 21 августа появились под Белой Церковью. Тогда же у Христиновки белогвардейские части впервые столкнулись с украинскими подразделениями, в частности группой В. Тютюнника. На Николаевщине и Херсонщине три дивизии 14-й армии были отрезаны и окружены добровольческими частями, что грозило их полным разгромом. С тыла болезненные удары наносил Н. Махно. Благодаря развернутой махновцами широкой агитационной работе, начался активный переход красноармейцев, главным образом кавалерии, к повстанческой армии, которая, таким образом, выросла до 40 тыс. бойцов и 11 тыс. тачанок и повозок[1061].

Однако, даже находясь в катастрофическом состоянии, большевистские войска продолжали защищаться с исключительной настойчивостью. В отправленной 9 августа В. Лениным телеграмме на Украинский фронт им предписывалось сражаться «до последней капли крови»[1062]. Прорываясь на север, для соединения с 12-й армией, окруженные дивизии 14-й армии нанесли чувствительные удары украинским войскам под Вапняркой, Бирзулой и Херсоном. Вместе с тем, с перебрасыванием подкрепления с Кавказского фронта началась концентрация красноармейских частей в районе Мозырь – Гомель для нанесения контрудара. Однако эта группировка не спешила с выступлением, рассчитывая на столкновение украинской и белогвардейской армий и их взаимное обескровливание.

Предвидя возможность возникновения такого варианта развития событий, еще накануне киевского похода Начальная команда обратилась к Штабу Главного атамана с запросом об определении характера отношений между украинскими и деникинскими войсками на случай их столкновения. Запрос переадресовали С. Петлюре, который его проигнорировал[1063].

Проблема взаимоотношений между объединенным украинским войском и Добровольческой армией вобрала в себя ряд не только военных, но и внешне– и внутриполитических противоречий. Одновременно в ней отчетливо проявилось различное видение перспектив борьбы за украинскую государственность. Галицкий лагерь в лице Е. Петрушевича выступал за союз с А. Деникиным и требовал создания правительства, способного вести переговоры в этом направлении. Такая позиция, как справедливо заметил И. Мазепа, обусловливалась не столько верой в победу А. Деникина над большевизмом и убеждением в нецелесообразности борьбы украинских войск с Добровольческой армией[1064], сколько верой, что предотвращение такого конфликта увеличит шансы получить помощь от Антанты. Диктатор был убежден, что она «прикажет Деникину кооперироваться с украинской армией» [1065].

Симон Петлюра категорически отвергал возможность ведения переговоров с большевиками, к чему склонялась часть Директории. Мазепа постоянно убеждал Петлюру не допускать в правительство правые партийные группы, ибо благодаря им «утратим ясную национальную линию… пойдем следом за оппозицией… на более тесное взаимопонимание с Деникиным, а это будет для нашей армии страшнее любого поражения на фронте»[1066]. Итак, по отношению к Добровольческой армии Главный атаман занимал неопределенную позицию, хотя, вероятно, и не отвергал возможность взаимопонимания с ней, но на практике он все определеннее делал ставку на Польшу. Ее лидер Ю. Пилсудский, в свою очередь, был убежден, что в случае победы над большевиками А. Деникин не признает независимости Польши, которой, таким образом, придется бороться с белогвардейщиной[1067]. Этим во многом объясняется осторожность поляков в тогдашних военно-революционных событиях в Украине.

При таких обстоятельствах 22 августа 1919 г. начальник Штаба Главного атамана генерал Н. Юнаков издал приказ украинским войскам, которые наступали на Киев. В нем, в частности, отмечалось: «1) надлежит безусловно не вдаваться во враждебную акцию с Деникиным, при встрече с его боевыми частями; 2) предлагать, чтобы деникинцы не занимали тех местностей, которые есть в руках украинского войска. Для этой цели надлежит установить между обоими войсками демаркационную линию»[1068].

В течение 22–28 августа 1919 г. почти на всем фронте царило спокойствие, только поляки, выступив против украинских войск в Славуте, стали продвигаться на Шепетовку. Галицкие части перемещались на определенные позиции, готовясь к решающему штурму Киева. Потребность в ускорении этой акции диктовалась продвижением в столицу Добрармии, а также стремлением захватить расположенные на запланированном маршруте продвижения станции, которые были забиты вагонами с имуществом.

Вскоре затишье сменили позиционные бои за создание плацдарма для взятия столицы. Войска III галицкого корпуса 24 августа почти без сопротивления овладели Фастовом, где враг оставил 200 вагонов и четыре паровоза, на следующий день совместно с Запорожской группой была захвачена Белая Церковь[1069]. До столицы оставалось 40 км.

По приказу Штаба Главного атамана, 26 августа провели очередную реорганизацию украинских войск. В связи с тем, что наступательная операция входила в заключительную стадию, Северная и Средняя группы, основу которых составляли II галицкий корпус и сечевые стрельцы, превращались в одну мобильную армейскую группу. Под командованием полковника А. Вольфа она направлялась на Коростень, где стояла девятитысячная дивизия Н. Щорса. Части Галицкого корпуса и Запорожского корпуса были соединены в другую армейскую группу под командованием генерала А. Кравса, которого назначили руководителем всей киевской операции. Согласно изданному тогда же приказу, команда этапа должна была начать набор добровольцев в Галицкую армию [1070]. Однако пополнение боевых частей новобранцами постоянно ограничивалось из-за нехватки оружия. Они могли вливаться во фронтовые подразделения, только если добывали винтовки убитых или раненых воинов, или же когда получали трофейное оружие.

Конкретные исторические обстоятельства сложились так, что в условиях ограниченных возможностей для маневра руководство УНР соглашалось на все бо́льшие уступки и подпадало под влияние галицких политиков. Очевидным просчетом, в частности, стало назначение командующим Киевской группой войск генерала А. Кравса, выходца из Галичины, который руководствовался в своих действиях преимущественно региональными, а не общенациональными интересами.

В решающий момент завершающей стадии киевской операции в очередной раз проявились недостатки С. Петлюры как военного стратега. Вместо того чтобы сразу направить армейскую группу Кравса на штурм столицы, он приказал ожидать присоединения к ней I галицкого корпуса, который после захвата Бердичева был вовлечен в тяжелые бои и находился в 100 км от столицы. Такое неоправданное промедление довольно эффективно использовало командование Красной армии, которое стянуло в Киев 20-тысячный военный отряд под командованием бывшего царского генерала П. Солодуба. Уняв пыл забастовавших железнодорожников, большевики успели вывезти из столицы основную часть материальных ресурсов. Вокруг Киева были созданы два оборонительных кольца: первое имело длину 90 км и простиралось от Козина к западу до устья р. Ирпень и поворачивало обратно к Днепру, второе, более узкое, имело длину 40 км. На работы по возведению укреплений были привлечены десятки тысяч местных жителей. Расположение этих колец соответствовало контуру железнодорожных путей вокруг Киева; движение по ним десятков бронепоездов превращало столицу в крепкий бастион[1071]. Таким образом, взятие Киева становилось более трудным, чем раньше, когда даже без I галицкого корпуса украинские войска имели вдвое большие силы, чем большевистский гарнизон.

В то же время к Киеву, несмотря на чувствительные удары повстанческих отрядов в тылу, быстро приближалась Добровольческая армия. Первый конфликт между ней и украинскими частями возник 28 августа на станции Рокитно. Белогвардейский офицер отказывался вести переговоры с руководством Запорожской группы, заявляя, что Петлюра является «только бандитом», он ультимативно потребовал вывести войска из Белой Церкви и Фастова. Тогда из штаба III галицкого корпуса направили сотника Купчака для ведения переговоров с генералом Белозерцевым, который утверждал, что не знал о расположении здесь галицких частей, а только выполнял приказ о ликвидации повстанческих отрядов Ангела и Зеленого, действовавших в этом районе. В результате между украинскими и белогвардейскими войсками была установлена демаркационная линия, проходившая через Белую Церковь и Триполье. Такое соглашение поспешно утвердил Штаб Главного атамана [1072]. Однако этот локальный эпизод имел далеко идущие последствия, ибо усиливал среди украинского командования убеждение о возможности соглашения с А. Деникиным. Добровольческие войска заняли Пирятин и начали реально угрожать Киеву.

Суть разработанного А. Кравсом плана штурма столицы заключалась в одновременном выступлении трех ударных групп, которые при поддержке повстанческих отрядов наносили комбинированные удары с центра, флангов и тыла. С прибытием 28 августа I галицкого корпуса общая численность украинских частей возросла до 40 тыс. штыков, 2 тыс. сабель, 41 орудия. Отряд атамана Зеленого (3 тыс. штыков) должен был прикрывать их правый фланг у Триполья, а группа атамана Ангела в случае необходимости должна была сдерживать деникинцев под Белой Церковью[1073].

Из-за упомянутого выше промедления украинской стороны соотношение сил на подступах к Киеву сложилось в пользу Красной армии, поэтому ее командование решилось на превентивный удар. После полудня 28 августа войска 12-й армии неожиданной атакой выбили Запорожскую группу с только что занятого района возле Василькова. Таким образом, она не смогла поддержать запланированное на утро 29 августа наступление 2-й галицийской бригады, которая, понеся потери, также была вынуждена отойти. Но вечером того же дня, благодаря оказанной помощи, украинским войскам удалось исправить ситуацию и занять определенные им позиции на подступах к Киеву [1074].

На рассвете 30 августа 1919 г. начался решающий штурм украинской столицы. Участники событий довольно ярко передают огромное стремление к победе и невиданный морально-психологический подъем, охвативший украинское воинство: «Неслись вслепую, пьяные победой, пренебрегая или забыв об обязательнейших средствах защиты»[1075]; «опасность войны и все возможные преграды перестали для них (воинов. – В. С.) существовать»[1076]. Общую атмосферу этого события также образно выражают лирические строки Романа Купчинского: «Словно бы кто-то всесильный сделал из небес колокол, раскачал его и ударил… Галицкая армия, в драных ботинках перешедшая Збруч, дошла до Киева босая, но победная, ободранная, дисциплинированная, окровавленная, но бодрая… Надднепрянская армия… дошла до Киева здоровая и обновленная… Через Киев ко Львову! – неслось по галицким полкам. Через Киев к самостоятельности – шумело по надднепрянским»[1077].

Украинские войска продвигались вперед плотными рядами в форме полумесяца. В полдень разгорелись жестокие бои в предместьях Крюковщины, Жулян, Виты, Гатного, Хутора Монастырского, Пост-Волынского. Главным средством упорной обороны противника стали оснащенные по последнему слову военной техники броневики «Коммунист», «Троцкий – Ленин», «III Интернационал», «Новоград-Волынский» и др.[1078] Но большевистские отряды не могли выдержать напор украинского войска, поэтому, предотвращая возможное окружение, были вынуждены оставить Киев. К вечеру 30 августа в столицу вошли передовые части группы генерала А. Кравса.

Взятие Киева объединенной украинской армией многие исследователи и мемуаристы оценивают как один из кульминационных пунктов Украинской революции, наибольший успех соборнических усилий в Гражданской войне, а последовавшую за этим быструю потерю столицы – как самую обидную, самую черную их трагедию.

Это хрестоматийно известное историческое событие широко и до мельчайших подробностей отражено в исторической литературе[1079], однако ему даются разные, часто противоречивые интерпретации. Исходя из этого, кроме общего военно-политического положения важно выяснить чисто техническую сторону дела: как могло случиться, что победой, щедро окропленной украинской кровью, воспользовались враждебные к украинской государственности силы?

Прежде всего следует отметить, что распространенная версия, будто галицкие корпуса и войска деникинского генерала Н. Бредова одновременно вступили в Киев, не соответствует действительности. Анализ доступных материалов, включая и мемуары А. Деникина, которые стали основой для подобных домыслов[1080], позволяет утверждать, что украинские части, по крайней мере, на 12 часов раньше вошли в Киев, следовательно, именно они фактически завладели городом.

В освещении дальнейших событий в историко-мемуарной литературе одну из версий – «надднепрянскую» – иногда называют официальной, так как она следует из выводов расследования правительством УНР дела о сдаче Киева[1081]. Вторая – «галицкая» – сформировалась на основе свидетельств участников тех событий и не лишена внутренних противоречий[1082].

Очевидно, при выработке принципиального, взвешенного подхода к оценке действительно непростого исторического эпизода следует учесть всю совокупность известных фактов и беспристрастно их сопоставить, объединить, чтобы получить как можно более объективную картину.

Прежде всего стоит обратить внимание на замечание мемуариста А. Станимира о том, что сразу после вступления украинских войск в Киев «состояние наступательного психоза» сменилось на «состояние ошеломления успехами», военных охватила ничем неоправданная «беспечность», поскольку в город даже не стянули штабные и интендантские структуры[1083]. Основной заботой командования стало исполнение полученного около девяти часов вечера 30 августа приказа о подготовке парадного въезда в столицу Главного атамана С. Петлюры, который должен был состояться на следующий день. Таким образом, главное внимание руководства было приковано к формированию из лучших подразделений парадной бригады, которую наутро отправили к центральному вокзалу. В таких условиях следующие приказы о занятии почты, телеграфа, завода «Арсенал», Городской думы и других важных объектов выполнялись небрежно, для обеспечения их охраны отправили незначительные силы.

Однако и парад пришлось отменить в связи с тем, что утром 31 августа деникинцы начали переправляться на лодках через Днепр, а главные их силы были сосредоточены возле мостов. В этой ситуации, требовавшей четкой координации действий, из Штаба Главного атамана поступил очередной, противоречивый по своему содержанию, приказ: украинские войска должны были окружить главные объекты города, но при возникновении недоразумений и конфликтов с деникинцами им запрещалось прибегать к оружию (в документе это звучало так: «окружить, но не стрелять»). На следующие запросы полевых командиров последовали дополнительные разъяснения о том, что части деникинцев следует останавливать и вступать с ними в переговоры «для выяснения ситуации». Итак, осталась невыясненной главная проблема: как действовать в случае, если к силовым мерам прибегнет новый противник.

В довольно многочисленной историко-мемуарной литературе украинского зарубежья, посвященной киевскому походу, немало усилий потрачено для выяснения проблемы, каким образом деникинцы вошли в город, овладели им, в частности, через какой мост они прошли, кто именно их пропустил и тому подобное. Хотя приводились весьма противоречивые показания, которые питали незатухающие острые дискуссии[1084], однако в действительности затронутый вопрос является не главным, а производным: бессмысленная сдача столицы стала во многом логическим следствием общей военно-политической стратегии. Как будто в ответ на него в надднепрянских правительственных кругах зародился и был выработан тезис о «предательстве галичан», который впоследствии усиленно тиражировался.

Опираясь на доступные материалы, трудно дать точную интерпретацию упомянутых событий (архивных материалов почти не сохранилось), но можно, по крайней мере, опровергнуть некоторые недостатки в их освещении. Вопрос, через какой именно из мостов попали деникинцы в Киев, для общего хода событий не имеет принципиального значения, поскольку, выполняя упомянутый приказ «окружить, но не стрелять», украинские военные не могли оказывать белогвардейцам вооруженное сопротивление. Вероятно, что ситуация могла сложиться совсем по-другому, если бы этого приказа не было. Это, в частности, может подтвердить хоть и единичный, однако достаточно красноречивый факт готовности галицкого гарнизона во главе с сотником И. Подюком, который еще не знал об известном распоряжении, защищать Цепной мост вооруженными средствами. Поэтому белогвардейцы через него не прошли [1085].

Гипотетически нетрудно предположить, что деникинцы взяли бы Киев и в любом другом случае (выбили бы из него будь-то красные или украинские армии) – столь убедительным было их преимущество на общем театре военных действий. Этот момент также следует учитывать, сознательно ограничивая эмоциональное отчаяние, которое вообще-то серьезного логического продолжения для конструктивной линии поведения украинских сил, хотя бы в первые дни сентября 1919 г., не имело.

Значительное влияние на развитие событий в украинской столице имело гражданское население, в среде которого преобладали пророссийские ориентации. Пребывание в городе украинской и белогвардейской армий обусловило стихийный взрыв двух демонстраций, которые таким образом выражали военным свою поддержку. Одна из них, двигаясь под трехцветными флагами и распевая «Боже, царя храни!», наполняла улицы транспарантами типа: «Киев русский город!», «Русь великая и неделимая!» и т. д. Вторая была менее многочисленной (этот неудобный, однако объективный факт не хотят признавать многие историки), она, словно противостоя первой, выкрикивала «Слава Украине!», «Слава воинам-галичанам!», «Да здравствует атаман Петлюра!» и тому подобное.

Мемуаристы подробно передают историческую уникальность военно-политической ситуации и психологической атмосферы, сложившейся 31 августа на Крещатике, где собралась стотысячная народная толпа. Картина действительно впечатляет: среди толпы верхом, на подводах, пешим маршем «гордо дефилировали… вооруженные разного рода повстанцы и деникинцы, и украинские войска». На волне общего подъема непримиримые враги выступали в глазах человеческой массы как герои, поэтому «их всех киевляне одинаково приветствовали как своих спасителей». В безбрежном человеческом море привлекает к себе внимание «бедная старенькая женщина, которая молча и без слез, подавляя свои чувства, опустилась на колени и раз за разом подымала свои руки к небу…» Она благодарила Бога, что дождалась все-таки светлого дня – восстановления Украинской власти. С другой стороны, бросаются в глаза надменные деникинцы, которые в ответ на попытки украинских воинов остановить их передвижение нагло заявляют: «Мы не идем, нас народ несет»[1086] и др.

Между тем, ситуация начала меняться. И менялась она отнюдь не в пользу украинского войска. Количество белых солдат неуклонно росло, и они начали растекаться по всему городу. Украинские военные не могли ничего сделать, хотя и пытались не выпустить из-под контроля ключевые пункты. Поступили сообщения, что добровольцы приступили к разоружению галицких отрядов. Тревога все нарастала. Казалось, вот-вот взорвутся вооруженные конфликты… В таких условиях 31 августа после полудня состоялись переговоры между представителем III галицкого корпуса сотником Вернишем и комендантом деникинской бригады полковником Штесселем. Их результатом стала договоренность о прекращении передвижения украинских и деникинских войск по городу и обоюдном воздержании от всяких силовых действий, пока не встретятся представители высшего командования[1087]. В тот же день, около 16 часов, в помещении Думы состоялись переговоры между украинской и деникинской делегациями, которые возглавляли генерал А. Кравс и полковник О. Микитка и, соответственно, генерал Штакельберг. Достигнутые между ними договоренности сводились к следующему: на здании Думы рядом с украинским должен быть вывешен российский трехцветный флаг; деникинские войска отходят за демаркационную линию, которой служит Днепр; дальнейшие переговоры будут вестись с генералом Н. Бредовым, являвшемся высшим должностным лицом Добрармии в Киеве[1088].

Ситуация непрочного двоевластия, сложившаяся в Киеве, была похожа на пороховой склад, где даже малейшей случайной искры было достаточно для того, чтобы все изменилось. Сразу после того как А. Станимир, выполняя приказ, вывесил на здании Думы российский флаг рядом с украинским, из толпы раздались крики: «Долой галичан-предателей!» Но речь известного сотника о том, что Галицкая армия кровью залила путь из Львова в Киев, по его же словам, «мгновенно изменила настроения», ее снова стали приветствовать [1089].

Однако вскоре на площади перед Думой появился конный отряд генерала В. Сальского. По его приказу российский флаг содрали и бросили в толпу. Из противоречивых показаний историков-мемуаристов трудно выяснить, кто начал (или спровоцировал) стрельбу: казаки-запорожцы или переодетые большевики.

Реальным фактом стало то, что многотысячная толпа панически бросилась врассыпную. В условиях всеобщего хаоса галицкие части начали вытесняться из центра города и контролируемых ими стратегически важных пунктов[1090]. Попытки стрельцов открыть огонь по деникинцам сдерживались офицерами. К вечеру 31 августа был разоружен штаб II галицкого корпуса, а также его подразделения, занимавшие опорные пункты столицы. Главным следствием этих событий стало то, что значительно превосходящие по численности украинские войска без боя, безо всякого сопротивления, фактически добровольно отдали Киев трем деникинским полкам.

Ход событий, вероятно, мог переломить А. Кравс, отдав приказ оказывать вооруженное сопротивление, но он сам надеялся на соглашение с А. Деникиным. В ночь с 31 августа на 1 сентября 1919 г. генералы А. Кравс и Н. Бредов заключили договор об отношениях между Добровольческой и Галицкой армиями. В документе подчеркивалось, что он носит «чисто военный характер и не имеет никакого влияния на позднейшие политические условия». Согласно условиям договора, Украинская Галицкая армия (УГА) определялась как «экстерриториальная», которая «воюет с большевиками и признает Добрармию». Она должна была «оставить город Киев и отойти на линию р. Стугна – Васильков – Кожуховка – Даниловка – Заборье – р. Ирпень». Галичанам возвращались конфискованные оружие и имущество. Для поддержания связи между армиями при белогвардейском штабе оставались украинские офицеры (следует при этом заметить, что текст договора несколько по-разному передают разные источники)[1091].

Имеющаяся информация позволяет утверждать, что в этом документе фактически впервые было употреблено название «Украинская Галицкая Армия» для определения ее национального характера, которое и в дальнейшем оставалось в употреблении, а затем стало практически официальным и преобладает в современной исторической литературе.

Имеющиеся материалы не позволяют дать однозначный ответ на принципиальный вопрос о том, каким именно образом Кравс заключал договор с генералом Бредовым: самочинно, односторонне, или все же этот акт был осуществлен при взаимосоглашении с высшим украинским военно-политическом руководством. О поступлении каких-либо приказов со Штаба Главного атамана ничего не известно. После событий на Думской площади Кравс сразу поехал в штаб Полтавской группы Добрармии, где, по его собственному признанию, он фактически оказался в роли заложника. На предложение заключить «справедливую сделку» Бредов якобы ответил, что Киев – мать городов русских, украинским он никогда не был и не будет. Белогвардейцы в ультимативной форме заявили, что галицких офицеров не выпустят из помещения, пока не будут приняты предложенные условия [1092]. Если учитывать такое откровенное силовое давление, то исходя из международных правовых норм, заключение договора вообще можно считать не действительным или, по крайней мере, очень сомнительным.

Поскольку данное соглашение было подписано от имени Галицкой армии, оно, по крайней мере, формально, не касалось собственно армии УНР. Действительно, генерал Кравс взял на себя ответственность как командующий одной частью вооруженных сил Украины, а именно – Галицкой армией (об армии УНР, условно – петлюровской, об объединенных армиях и т. п. вообще не упоминается). В этом можно усматривать как проявление сепаратизма (несмотря на конкретные мотивации), так и определенный дипломатический расчет: оставить возможность для официального выяснения отношений между украинской властью (УНР) и Добровольческой армией. Тем более, что выбора у Кравса (подписывать или нет предложенный документ) практически не было. Можно было за непокорность поплатиться жизнью, так ничего и не добившись.

Так или иначе, но для взаимопонимания с Добрармией Главный атаман направил свою делегацию во главе с командующим М. Омельяновичем-Павленко. Он вез предложения по достижению согласия о совместной борьбе против большевиков, а также об окончательном решении судьбы Украины Учредительным собранием. Но по дороге, вблизи Киева, делегация УНР встретилась с М. Тарнавским, который сообщил о категорическом отказе генерала Н. Бредова вести любые переговоры с армией Петлюры, а также о его угрозе сразу расправляться с петлюровцами, если те появятся. После этого надднепрянская миссия вернулась обратно[1093]. Позиция генерала Бредова относительно согласия с УНР четко определялась в посланной после этого телеграмме. В ней шла речь о возможности вести переговоры только с галичанами, которые являются гражданами другого государства, которые были вынуждены покинуть свою территорию. От армии и руководства УНР в ультимативной форме требовалось сложить оружие и признать «единую и неделимую Россию». Поскольку у представителей УНР не было возможности достичь соглашения с деникинским командованием, то подписанный договор стал прологом (и весьма удобным) для создания надднепрянским лагерем легенды о галицкой измене.

Следовательно, далеко небезупречными выглядят обвинения, в частности из уст бывшего премьера УНР И. Мазепы, что, несмотря на «недостатки и ошибки, допущенные Надднепрянским правительством и командованием», киевские события стали «следствием “политического деникофильства” галицкого правительства и командования». Он упрекал, что приказ «не прибегать к враждебной акции с Деникиным», при всех его недостатках, не означал, что надо отдать врагу столицу без боя[1094]. Непонятно, правда, как можно было бороться с вооруженным врагом, не применяя оружия.

Во время столкновений между украинскими и белогвардейскими частями в Киеве сотни галичан были взяты в плен и отправлены в лагерь возле Дарницы. В начале сентября большинство пленных освободил отряд атамана Зеленого, после чего, перейдя с помощью местного населения фронтовую линию, которой служил Днепр, они добрались до расположения украинских войск[1095]. Эти события свидетельствуют, что добровольцы не выполняли договоренности с Галицкой армией. В походе украинских армий на Киев эпохальным стал факт соединения надднепрянских и галицких сил, которые впервые за несколько веков выступили соборным фронтом за украинскую независимость и государственность. Хотя командование прибегло к неоправданному разделению украинских армий, направив одну часть на Киев, а другую – на Одессу, с точек зрения военно-стратегичекой, политической, нравственной киевская операция имела очень большое значение. Она сразу стала вдохновляющим примером для всех национально-патриотических сил, одновременно – поучительным уроком накануне новых огромных испытаний Гражданской войны, перед которыми оказалась нация, следовательно, и Украинская галицкая армия.

«Так славно начался и так бесславно закончился поход объединения украинской армии на Киев, – заключает И. Мазепа. – Захватив украинскую столицу ценой больших жертв в борьбе с большевиками, мы уже на второй день без всякой пользы для украинского дела сдали ее новым врагам.

Обходя упомянутые выше недостатки и ошибки, допущенные Надднепрянским правительством и командованием, надо сказать, что киевские события были логичным следствием того политического москвофильства, точнее деникинофильства, которым жили уже в то время Галицкое правительство и командование. Отсюда та легкость, с которой руководители Галицкой армии при первой же встрече с деникинцами безоглядно бросились к ним в объятия»[1096]. К такому повороту событий оказалось не готовым и окружение Петлюры. Попытки последнего исправить положение оказались запоздалыми и неэффективными [1097].

Более того, из галицкого лагеря, со страниц каменецкого журнала «Стрелец» – органа галицкого правительства и Начальной команды УГА – в С. Петлюру полетели критические стрелы. Автором появившихся тогда статей «К булаве необходима голова» и «О военных специалистах» был О. Назарук – министр печати и пропаганды в правительствах В. Чеховского, и С. Остапенко, который позднее стал правой рукой Е. Петрушевича, его авторитетным советником. В упомянутых статьях главная вина за киевский «позор, который… не имеет себе равного в нашей истории», как и за провалы в военном строительстве вообще, возлагалась на людей, «которые и подпрапорщиками никогда не были и даже военной карты не умеют прочесть»[1098]. Все легко угадывали «в тех людях» Главного атамана Петлюру, других атаманов.

В историографическом смысле стоит хотя бы бегло упомянуть о памфлете Назарука «Год на Большой Украине», изданный в 1920 г., где преимущественно в черных тонах изображается надднепрянское руководство (несколько мягче – правительства В. Чеховского и С. Остапенко, но, очевидно, из-за причастности к ним самого автора) и всячески оправдывается политика галицкого руководства.

Анализируя причины позорной сдачи Киева врагу, Мазепа останавливается и на моменте, который обрел концептуальный характер в объяснении сущности Украинской революции и причин ее поражения в Гражданской войне. Историк прибегает к статистическим данным, по которым более трех четвертей жителей города были неукра-инцами и симпатизировали преимущественно великодержавникам и даже черносотенцам. Приводятся и свидетельства очевидцев, которые конкретными фактами доказывают доминирующие антиукраинские настроения в Киеве[1099]. Завершается сюжет выводом: «Это показывает, что, кроме фронта внешнего, наша армия имела на Украине еще фронт внутренний, фронт борьбы украинского села с неукраинским городом, где, словно в том троянском коне, прятались злейшие враги нашего народа.

Будущие украинские поколения не должны забывать, что без своего собственного украинского города, с его более активными и подвижными слоями населения, невозможна ни совершенная организация своих национальных сил, ни успешная оборона Украины от ее врагов»[1100]. Хотя в подтверждение выводов о преимущественно недружественном, а то и враждебном отношении населения Киева, как и других городов, к украинским войскам на национальной почве приводятся многочисленные высказывания других участников событий, они не вполне убеждают. Точнее, складывается впечатление, что на острие объяснений неудач украинского движения все время (как и в эпоху Центральной рады) выдвигаются моменты, призванные несколько затушевать просчеты его лидеров, несовершенства политических усилий, ошибки военной стратегии и тактики.

Однако автор, очевидно, и сам это чувствует и сразу добавляет другие соображения и факты, в частности, о падении авторитета С. Петлюры и всего украинского руководства среди общественности Украины, о нарастании недоверия к их лозунгам и политической линии.

Оставив Киев, украинские части под командованием генерала А. Кравса отошли сначала на линию Игнатовка – Васильков, а впоследствии – к Попельне и Казатину, а ІІ галицкий корпус и сечевые стрельцы безуспешно атаковали Коростень и впоследствии отступили в сторону Житомира и Новоград-Волынского. К концу второй декады сентября ІІ галицкий корпус расположился вблизи Бердичева, а сечевые стрельцы – в районе Полонное – Шепетовка[1101].

Чтобы поднять дух войска и народных масс после сдачи Киева, государственный центр УНР решил публично провести торжественную присягу правительства и войска на верность УНР. Это произошло в Каменце 14 сентября 1919 г., но присяги не приняли ни Е. Петрушевич, ни галицкие правительство и войско.

* * *

К самым драматичным эпизодам Гражданской войны относится поход через Украину в 1919 г. Добровольческой армии, устанавливавшийся деникинцами режим. Впрочем, фактологическая сторона (боевые действия, сущность политики) многократно изучалась и достаточно хорошо известна, и, как правило, крупных научных дискуссий у специалистов не вызывает.

Особую роль здесь играют прежде всего широко известные, основанные на серьезной документальной базе пятитомные мемуары генерала А. Деникина.

После появления в Париже и Берлине в 1924–1926 гг. они в полном объеме и в сокращенных вариантах не раз, начиная с 1928 г., переиздавались в СССР и в государствах, образованных после распада последнего. Кроме отдельных изданий[1102] пространные перепечатки осуществляли такие многотиражные журналы, как «Вопросы истории» (1991–1994) и прочие. Если и находятся желающие немного подправить выводы и оценки руководителя Белого движения (надо сказать, во многих случаях жесткие, но объективные и самокритичные), то наиболее эффективно опровергает схемы и аргументы тех, кто хотел бы как-то украсить (если не обелить) усилия, поведение идейных монархистов-единонеделимцев, сам А. Деникин.

Ссылка на его в общем-то доступный труд позволяет не останавливаться на подробном изложении хода событий с позиций белых и на их интерпретации сквозь призму настоящего. Значительно более важным представляется выяснение того, как разворачивалась и осуществлялась борьба с деникинским нашествием жителями Украины, которые были разбиты на несколько лагерей (в большинстве непримиримых, не готовых к совместным действиям даже перед перспективой и непосредственной угрозой смертельной опасности).

В 1919 г. для большевиков наибольшей угрозой сначала являлся адмирал А. Колчак, реально угрожавший советской власти из Сибири. Постепенно приобретал силу очаг сопротивления на Дону и Кубани, где сформировалась Белая гвардия под руководством генерала А. Деникина. В стратегическом отношении последний имел возможность либо идти через Царицын на соединение с колчаковцами для совместного удара по красным, или, пользуясь территориальной близостью к революционным центрам, направить острие удара на Москву.

Поколебавшись некоторое время в принятии ответственного решения, направив к Волге не очень значительные силы, главную свою мощь командование Добровольческой армии бросило на Донбасс, где ей сначала противостояли войска Южного и Украинского фронтов. 13-я армия Южного фронта под командованием И. Кожевникова, в состав которой входили 3-я и 4-я повстанческие дивизии, впоследствии реорганизованные в 41-ю и 42-ю дивизии, держала фронт протяженностью 350 км по линии Гундоровск – Митякинск – Луганск, севернее Дебальцевого, южнее Бахмута и дальше на юг – до ст. Волноваха. От Волновахи до побережья Азовского моря действовала 3-я бригада Заднепровской дивизии 2-й Украинской советской армии.

К тому времени достаточную интенсивность приобрел процесс объединения в одно целое военных сфер общественной жизни советских республик. Руководство последних все больше понимало, что самостоятельно справиться со сверхсложными проблемами обороны они просто не в состоянии, а потому и делало шаги навстречу друг другу.

Чрезвычайно сложные условия Гражданской войны требовали прежде всего тесного сотрудничества в военных делах. С этой целью армии, существовавшие в каждой советской республике, подчинялись единому оперативному командованию – Реввоенсовету РСФСР и главнокомандующему вооруженными силами РСФСР. Назначения на высшие командные должности производились Реввоенсоветом РСФСР с согласия правительств советских республик.

В Положении о Красной армии УССР подчеркивалось, что военный отдел правительства, прорабатывая инструкции для армии, должен исходить из принципов строительства Красной армии в РСФСР. 7 января 1919 г. было принято специальное постановление о распространении на территории Украины действия всех декретов и распоряжений правительства РСФСР по вопросам военного строительства. В советских военных соединениях России и Украины действовали единые уставы – полевой, строевой, внутренней и гарнизонной службы. Таким образом обеспечивалась единая военная политика, хотя каждая республика имела свою армию.

Жизнь требовала углубления экономического сотрудничества, в основе которого лежала бы единая денежная система, пути сообщения, связи и т. д. Исходя из военно-политических и экономических реалий, общественных тенденций, правительство УССР еще 28 января 1919 г. поставило перед советскими социалистическими правительствами России, Латвии, Белоруссии, Эстляндии и Литвы вопрос о заключении прочного оборонительного союза против всяких попыток уничтожить власть рабочих и крестьян, установленную ценой таких жертв.

Такие же пожелания высказывали и другие республики.

1 июня 1919 г. на сессии ВЦИК при участии представителей Украины, Латвии, Литвы и Белоруссии был принят документ о создании военно-политического союза советских республик. В соответствующем декрете говорилось: «Стоя вполне на почве признания независимости, свободы и самоопределения трудящихся масс Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма и учитывая резолюцию Украинского Центрального Исполнительного Комитета, принятую на заседании 19 мая 1919 г., так и предложений советских правительств Латвии, Литвы, Белоруссии, Всероссийский Исполнительный Комитет Советов признает необходимым провести тесное объединение:

1) военной организации и военного командования; 2) Советов народного хозяйства; 3) железнодорожного управления и хозяйства; 4) финансового и 5) комиссариатов труда советских социалистических республик… с тем, чтобы руководство этими отраслями народной жизни было сосредоточено в руках единых коллегий»[1103].

Декрет ВЦИК от 1 июня 1919 г., законодательно оформил военно-политический союз республик, полностью соответствующий их интересам. 14 июня 1919 г. ВУЦИК обсудил этот декрет, одобрил его и дал указание всем правительственным органам Украины о немедленном претворении его в жизнь.

Важным моментом в реализации декрета от 1 июня была реорганизация войск Украинского и Западного фронтов. Реввоенсовету РСФСР было предложено в кратчайший срок привести вооруженные силы республики в соответствие с общей структурой Красной армии РСФСР.

4 июня 1919 г. Реввоенсовет издал приказ о ликвидации Украинского фронта. 2-я Украинская советская армия была переименована в 14-ю и подчинена Южному фронту. Из войск 1-й и 3-й Украинских армий была сформирована 12-я армия, подчиненная Западному фронту. Армия советской Латвии была переименована в 15-ю, Белорусско-Литовская – в 16-ю армию. Все армии подчинялись единому военному командованию – Реввоенсовету РСФСР. Проводилась значительная работа и по объединению экономической жизни республик. Военно-политический союз советских республик стал важной предпосылкой укрепления страны советов, ее побед на фронтах Гражданской войны.

Естественно, консолидировали свои усилия и враги социалистической революции, советского строя.

В частности, деникинцы рассчитывали на значительную помощь со стороны Антанты, с которой их связывали союзнические узы еще со времен царской России, боевая солидарность годов Первой мировой войны. Страны Антанты, прежде всего Англия и Франция, потерпев сокрушительное поражение с интервенцией на Юге в начале 1919 г., стремились во что бы то ни стало поквитаться с большевистским режимом, однако уже не столько усилиями собственных солдат, сколько поставками вооружения добровольцам, которые казались потенциально достаточно сильными (во всяком случае, многочисленными). По определению тогдашнего военного министра Великобритании У. Черчилля, его страна отправила А. Деникину 250 тыс. винтовок, 200 орудий, 30 танков и огромное количество боеприпасов[1104]. Факт получения большого количества оружия от Англии подтвердил и сам Деникин. Он, в частности, сообщал, что с марта по сентябрь 1919 г. белогвардейцы получили от Англии 558 орудий, 12 танков, свыше 1,5 млн снарядов и 160 млн патронов[1105]. США поставили деникинцам 100 тыс. винтовок, более 3 млн патронов, около 300 тыс. пар сапог, много другого обмундирования[1106]. Кроме того, страны Антанты усилили экономическую блокаду советских республик, начатую еще осенью 1917 г. Вместе с тем они принимали меры по организации против социалистической революции так называемого похода 14 государств, в котором должны принять участие Финляндия, Эстония, Литва, Польша, Румыния и другие страны.

Весной 1919 г. на юге начал завязываться главный узел Гражданской войны. В результате ожесточенных боев советские войска значительно потеснили белогвардейцев и вступили в центральную часть Донбасса. Особенно активные боевые операции велись в районе важного железнодорожного узла Дебальцево. Однако положение в Донбассе значительно осложнилось в связи с поражением на Северном Кавказе 11-й советской армии, которая отступила в Астрахань. Воспользовавшись этим, А. Деникин начал перебрасывать на Донбасс новые части, особенно кавалерию. Если в марте 1919 г. общая численность его войск здесь не превышала 21 тыс., то в апреле она увеличилась до 38 тыс. Белогвардейцы усилили натиск в направлении Луганск – Дебальцево.

На луганском направлении советские войска под давлением превосходящих сил врага с боями отошли к Луганску. Определенного успеха достигли части Заднепровской дивизии под командованием П. Дыбенко, которые 1 апреля 1919 г. освободили Мариуполь и в последующие дни продвинулись на 30–40 км в направлении Таганрога. Успешное наступление на Таганрог и Ростов с запада угрожало окружением донецкой группировки белогвардейских войск.

Советское руководство, командование Красной армии считало двумя главнейшими задачами того момента на Юге освобождение Донбасса и помощь революции в Венгрии[1107]. Однако вскоре выяснилось, что освободительный поход на Запад оказался призрачным (правда, сторонники лозунга мировой революции не так быстро сдавали позиции)[1108], а ситуация в Донбассе очень быстро, практически ежедневно усложнялась. Ко всему прочему добавлялись и не до конца изжитые отдельными деятелями бывшей Донецко-Криворожской Республики элементы местничества. Они предлагали создать отдельное донецкое воинское соединение. Этот вопрос рассмотрел ЦК РКП(б) и 1 июня телеграммой, подписанной В. Лениным на имя К. Ворошилова и В. Межлаука (копия Артему и др.), сообщил, что Политбюро ЦК РКП(б) «решительно отвергает план объединять украинские 2-ю, 8-ю и 13-ю армии, создавать отдельное донецкое соединение»[1109].

После довольно длительной, кровопролитной обороны красные вынуждены были сдать стратегически важный Луганск. Следовало предпринимать экстренные, радикальные меры. Привычными стали партийные мобилизации на фронт, которые проводились многими первичными ячейками и целыми городскими и районными организациями[1110]. Массовыми стали добровольные записи комсомольцев в ряды Красной армии.

Но в течение июня 1919 г. положение на Южном фронте продолжало стремительно ухудшаться. Добровольцы очень ловко и эффективно воспользовались несогласованностью действий и противоречиями между собственно красными частями и махновскими повстанцами в Запорожской дивизии, совершив глубокий прорыв в месте стыка разнородных формирований. Открывался путь на Харьков и Киев. Отчаянные попытки большевиков Харькова и Екатеринослава поднять в защиту ключевых городов Левобережья как можно больше жителей не помогли. 24 июня белые взяли Харьков, 28 – Екатеринослав.

На дальнейшие планы деникинцев повлияли изменения на восточном театре военных действий. Несмотря на успехи добровольцев, взятие Царицына, выход к Волге, это не приблизило их к армии А. Колчака, части которой красные сумели отбросить за Урал.

М. Стахов, очевидно, резонно утверждает, что добровольцы в своей стратегии учитывали (должны были учесть), что на территории Украины развивалось повстанческое антисоветское движение, что немалый регион контролировался махновцами, которые имели специфические настроения и поведение и не могли быть, несмотря на взятые обязательства, надежными союзниками красных. Наконец, на Правобережье проявляла активность армия Петлюры, отвлекая на себя значительные силы советских войск [1111]. Собственно, приведенные рассуждения имеют и фактологические подтверждения[1112], и уже высказывались советскими историками[1113].

Следовательно А. Деникин решил, что теперь будущее России вполне зависит от белогвардейцев, и 3 июля 1919 г. отдал приказ об общем наступлении на Москву, начав его в трех направлениях. Кавказская армия барона Врангеля наступала вдоль Волги, пытаясь отрезать Центральную Россию от хлебных районов Заволжья. Достигнув района Саратова, она должна была осуществить глубокий обходной маневр и двигаться на Москву. Донская армия под командованием генерала В. Сидорина, имея в авангарде два ударных конных корпуса, действовала в центре – на воронежском направлении. На левом фланге наступала Добровольческая армия под командованием генерала В. Май-Маевского. Ее ударный офицерский корпус двигался на Курск, Орел, Тулу, чтобы захватить Москву.

Планы относительно двух последних направлений были невыполнимы без захвата в сферу военных действий обширных регионов Украины. Как показало дальнейшее развитие событий, первоначально запланированный ареал должен был расшириться.

Натолкнувшись на стойкое сопротивление Красной армии на курском и воронежском направлениях, деникинское командование направило острие давления вглубь Украины. Стахов задним числом упрекает деникинских стратегов за безрассудные решения. Объединенные армии УНР они должны были рассматривать, если не как дружественные, или союзные, то, во всяком случае, как определенно антисоветские. Поэтому вместо того, чтобы воевать против УНР, куда логичнее и перспективнее было сразу идти на Москву без страха за свой левый фланг[1114].

Добровольческая армия, составлявшая костяк вооруженных сил А. Деникина, развернула наступление на Левобережье из районов Лебедина, Ахтырки, Константинограда на Полтаву, Ромодан, Киев. На Правобережной Украине наступление велось из района Екатеринослава на Знаменку, Елисаветград, Умань. После овладения этими пунктами деникинцы планировали развернуть дальнейшие наступательные операции в двух направлениях – на Киев и на Николаев – Одессу. К Херсону и Николаеву белогвардейцы подступали также по Черноморскому побережью.

Проведенный 3–4 июля 1919 г. пленум ЦК РКП(б), изучив положение на фронтах Гражданской войны и причины успеха А. Деникина на Южном фронте, наметил ряд мер по отражению вражеского натиска.

Южный фронт, командующим войсками которого ЦК утвердил

A. Егорова, был признан главным. Был также рассмотрен и утвержден разработанный главнокомандованием Красной армии план контрнаступления на Южном фронте, согласно которому основной удар должна была нанести особая группа В. Шорина в составе 9-й и 10-й армий из района Камышина, Балашова, Царицына в направлении на Новочеркасск. В случае успешного контрнаступления советские войска вышли бы на Дон и Кубань к основным базам белогвардейщины. Для вспомогательного удара, направленного на Купянск, предназначалась группа войск в составе 8-й и 13-й армий под командованием B. Селивачева. Основной задачей этой группы было оказание помощи советской Украине.

Мероприятия, намеченные пленумом ЦК РКП(б), были изложены в письме В. Ленина «Все на борьбу с Деникиным!» от 9 июля 1919 г. «Наступил один из наиболее критических, пожалуй, даже самый критический момент социалистической революции, – предупреждал глава советского правительства. – Все силы рабочих и крестьян, все силы Советской республики должны быть напряжены, чтобы отразить нашествие Деникина и победить его, не останавливая победного наступления Красной Армии на Урал и в Сибирь»[1115]. Центральный Комитет обязал все партийные организации усилить разъяснительную работу в массах, разоблачать буржуазно-помещичью природу деникинщины, которая несет закабаление страны иностранными империалистами, поднимать трудящихся на борьбу с белогвардейщи-ной. Партийные организации и советские государственные органы должны были значительно улучшить снабжение фронта, мобилизовать максимум населения как на военную службу, так и на работу для фронта. Одновременно надо было усилить борьбу с контрреволюцией в тылу. ЦК требовал беспощадно бороться с деятельностью партий меньшевиков, эсеров, а также украинских националистов.

Выслушав доклад комиссии о мерах по укреплению фронта и прифронтовой полосы, ВУЦИК в начале июля 1919 г. постановил провести срочную мобилизацию коммунистов и членов профсоюзов; милитаризировать партийные организации прифронтовой полосы и создать из них воинские подразделения, обязав их принимать участие в охране вокзалов, железнодорожных мостов, резко сократить штаты учреждений, особенно тех, которые не имеют значения для дела обороны.

В начале августа пленум ЦК КП(б)У снова обсудил вопрос об обороне республики и наметил меры по усилению партийно-политической работы в воинских частях. Пленум подчеркнул, что сложилась благоприятная обстановка для укрепления союза рабочих и крестьян – бедняков и середняков, поскольку «генеральский натиск поднимает пролетарские и полупролетарские массы города и деревни, толкает середняка в сторону поддержки Советской власти и пролетарской партии…» [1116]

В соответствии с директивами Коммунистической партии ВУЦИК под председательством Г. Петровского 6 августа 1919 г. принял решение сократить штаты на 25 % (Наркомпочт, Наркомдор, Наркомпрод, Окрвоинском) и 75 % (Наркомюст, Наркомпрос, Наркомфин, Наркоминдел). В остальных наркоматах штаты сокращались на 50 %. Также наполовину должен был уменьшиться аппарат местных Советов. 5 августа Совнарком УССР принял постановление о мобилизации в Красную армию мужчин в возрасте до 45 лет[1117]. В сентябре 1919 г. в Красную армию было направлено 20 тыс. коммунистов, что составляло примерно 60 % всего состава КП(б)У. Значительная часть руководящих партийных работников, в том числе Г. Пятаков, А. Бубнов, В. Затонский, С. Косиор, Н. Скрыпник и другие, были направлены на ответственную работу в Красную армию. Мобилизация проводилась не только в городах, но и в селах. На настроения крестьян существенно влияла политика А. Деникина, который восстанавливал господство помещиков и их собственность на землю. Крестьянство осознало опасность, угрожавшую ему в случае победы белогвардейщины, и стало активнее помогать советской власти. Это нашло свое выражение в прекращении дезертирства, которое в середине 1919 г. достигло угрожающих масштабов. Начался обратный процесс – добровольное возвращение дезертиров в Красную армию. Объявленная советским правительством мобилизация встретила поддержку крестьянства Украины. В трех военных округах к июлю 1919 г. было принято более 155 тыс. мобилизованных, из них на Южный фронт отправлено около 31 тыс. рабочих, а остальные были приняты в части, сформированные в соответствующих военных округах[1118]. С мест поступали сообщения не только об успешном ходе мобилизации, но и о массовом движении за добровольное вступление в ряды Красной армии[1119].

Большевистское и советское руководство пыталось переломить ситуацию, подготовить контрнаступление на Южном фронте. Сюда перебрасывались войсковые части с Восточного фронта, принимались меры по усилению партийно-политической работы среди войск. С этой целью были мобилизованы руководящие партийные и советские работники. В действующие войска были направлены сотни политработников. В конце июля войска Южного фронта насчитывали около 172 тыс. штыков и сабель против 152 тыс. штыков и сабель противника[1120]. Контрнаступление советских войск должно было начаться 1 августа 1919 г.

Однако военную операцию не удалось подготовить должным образом, началась она с опозданием, велась недостаточно организованно и успеха не имела. Более того, 30 августа пришлось отступать из Киева. Вблизи Одессы в окружение попала Южная группа войск (бывшие 45-я, 47-я и 58-я дивизии) под командованием И. Якира (члены РВС В. Затонский и М. Голубенко).

Южная группа (свыше 20 тыс. бойцов с большим количеством имущества в обозе) прошла походным порядком более 600 км по деникинским и петлюровским тылам и почти ежедневно вела бои[1121]. После окончания похода командование докладывало: «В течение почти трех недель войска Южной группы рассеяли все встречные банды, разбили в районе Умани две петлюровские дивизии, затем разбили значительные петлюровские силы при переходе через железную дорогу Киев – Казатин, в районе ст. Каменка»[1122]. Успех этого похода стал возможным потому, что население местностей, через которые проходили советские войска, оказывало им поддержку и помощь.

Совершив чрезвычайно тяжелый рейд, части 45-й и 58-й дивизий освободили Житомир и развернули наступление на Киев, 14 октября прорвались уже на его западные окраины. Однако через три дня упорных, кровопролитных боев белогвардейцы, подтянувшие серьезные подкрепления, оттеснили красноармейцев к г. Ирпень.

Захваченные в Украине территории стали основным достижением Добровольческой армии и плацдармом для развертывания дальнейшего наступления на Москву. А. Деникин перенес в Екатеринослав свою резиденцию и создал в августе правительство – Особое совещание. Именно здесь Деникин, приняв на себя командование Вооруженными силами Юга России, объявил цели и задачи Белого движения: реставрацию монархического строя и возрождение великой империи в довоенных границах; установление дисциплины и порядка; защиту православной веры; введение диктатуры; восстановление смертной казни – за участие в бунтах, большевистских и других подрывных организациях, дезертирство в армии; объединение казачества; разработку законов о земле, кооперативах, земствах, профсоюзах и т. д.

В ряде законодательных актов А. Деникин детализировал основные направления своей политики. Так, «Временное положение о гражданском правлении» устанавливало схему территориально-административного деления. Согласно этому документу, были образованы Киевская, Харьковская, Новороссийская области, Терско-Дагестанский край, во главе которых назначались главноначальствующие – должностные лица наподобие генерал-губернаторов с диктаторскими полномочиями. Им подчинялись губернаторы, начальники уездов и волостей.

Декларируя стремление к установлению гражданского мира, деникинская власть на самом деле провела целый ряд непопулярных акций. Прежде всего, это – жестокие репрессии по отношению ко всем, кто подозревался в оппозиции к режиму. В Юзовке по обвинению в сотрудничестве с большевиками белогвардейцы вешали местных рабочих. Без суда и следствия в Одессе расстреляли более 3 тыс. человек, в Харкове – около 2 тыс., в Екатеринославе – 3 тыс. человек. К середине сентября 1919 г. в Киеве по политическим мотивам было арестовано 1700 человек. И хотя в годы Гражданской войны подобные репрессивные акции сопровождали установление любой власти, население воспринимало меры белогвардейцев особенно болезненно, так как они имели не только партийный, но и национальный подтекст.

Руководители Белой гвардии принципиально не воспринимали любые сепаратистские проявления, не признавали государственные образования, возникшие на обломках империи. Гонения на украинскую культуру проявились в закрытии украинских газет и журналов, изъятии книг на украинском языке из книжных магазинов Киева. Восстановление дореволюционного законодательства в области образования лишало учебные заведения с «малороссийским языком обучения» финансовой поддержки государства. Подобные указания были даны земствам. Отменялось преподавание украиноведческих предметов (истории, географии, литературы, языка) как вредоносных и ненужных. Специальным распоряжением было приказано снять во всех учреждениях портреты Т. Шевченко. Черносотенцы сбросили с пьедестала бюст Кобзаря и разбили его.

Еще одним неотъемлемым признаком режима стало попустительство черносотенству, разжигание антисемитизма. В этом усматривалось стремление к мести, ведь в составе социалистических партий, в частности большевистской, было много евреев. Белогвардейцы инспирировали около 400 еврейских погромов, направляя гнев шовинистически настроенных маргиналов, люмпенов не только на состоятельные слои еврейства, но и на ремесленников, торговцев, мелких собственников. Попытки еврейской буржуазии Екатеринослава, Киева, Харькова войти в контакт с деникинской властью (с целью прекращения погромов) существенных результатов не дали.

На освоенных деникинцами территориях реставрировались старые, дореволюционные порядки[1123], восстанавливалась частная собственность на средства производства. Возвращая утраченные предприятия, их бывшие владельцы ликвидировали 8-часовой рабочий день, который теперь длился 11–12 часов, а заработок не обеспечивал полуголодного пропитания прожиточного минимума.

Еще более тяжелым стало положение и трудящегося крестьянства. Возобновив помещичью собственность на землю, деникинцы обязали крестьян сдать помещику половину собранного на его землях сена, треть урожая хлеба, одну шестую – картофеля и овощей. Кроме того, каждый крестьянин должен был внести до 1 сентября 1919 г. как единовременный налог на нужды белогвардейской армии 5 пудов зерна с каждой десятины земли из собранного в этом году урожая. В случае несвоевременной сдачи налога хлеб отбирали в принудительном порядке, но уже в двойном размере. Возвращаясь в свои экономии, помещики с помощью карательных отрядов заставляли крестьян сносить обратно имущество, изъятое в свое времена комбедами, или платить за него непомерно огромные суммы.

Наезды карательных отрядов сопровождались массовыми расправами над крестьянами, расстрелами сочувствующих советской власти, на которых указывали кулаки, поддержавшие белогвардейцев. Время господства Добровольческой армии не только левые силы квалифицировали как период самой черной реакции и жестокого белого террора.

Пока из-за «галицкого фактора» чрезвычайно сложно и противоречиво развивались отношения между УНР и деникинцами, а военные действия между ними порой вообще невозможно истолковать логически, Белое движение начало испытывать все более ощутимые кризисные явления, быстро ослабляясь изнутри. Нарастали масштабность и сила ударов Красной армии, сконцентрировавшей значительный военный потенциал для операций на Деникинском фронте.

В тылу у белогвардейцев поднималась все более мощная волна массового недовольства и сопротивления. Стихийное движение пытались возглавить и направить в организованное русло большевистские организации. Загнанные в подполье и жестоко преследуемые, коммунисты, тем не менее, уверено умножали свои ряды и усилили свое политическое влияние. Руководило их работой созданное в начале июля 1919 г. ЦК КП(б)У Зафронтовое бюро (Зафронтбюро) во главе с секретарем ЦК КП(б)У С. Косиором. Оно сыграло большую роль как в руководстве партийным подпольем, так и в развертывании повстанческо-партизанской борьбы.

Работая сначала в Киеве, затем в Брянске, Москве, Серпухове, Зафронтбюро через своих агентов поддерживало постоянную связь с местными подпольными партийными организациями, руководило их деятельностю, оказывало необходимую помощь в обеспечении подпольщиков соответствующими документами, устройстве явочных квартир, создании нелегальных типографий и т. п. За лето-осень 1919 г. Зафронтбюро командировало в 108 городов Украины и Крыма более 1,5 тыс. коммунистов, (а были еще и боротьбисты, анархисты, представители еврейских партий, предпринимавшие похожие усилия).

Нелегальные партийные организации проводили устную и печатную пропаганду и агитацию, разоблачая деникинский режим, информируя трудящих о действиях Красной армии на фронтах, призывая их саботировать мероприятия белогвардейской администрации. Особенно активно в этом направлении работали в Горловском, Константиновском и других районах Донбасса. В городах действовали подпольные типографии, которые выпускали листовки и даже печатали газеты: в Екатеринославе («Молот»), Харькове («Донецкий пролетарий»), Одессе («Одесский коммунист»), Киеве («Коммунист»), Кременчуге («Дело революции»)[1124].

Вместе с тем, большевиков подстерегали новые испытания, которые происходили не только от внешних факторов, но и внутрипартийных. Речь идет о результатах политики, осуществлявшейся весной-летом 1919 г., некоторые важные составляющие которой вызвали недовольство не только в массах, но и в собственно большевистской среде. Особое значение приобрели национальные аспекты. Оппозиционные, по сути, взгляды нашли идейное и организационное оформление в выступлениях группы коммунистов-федералистов (Г. Лапчинский, П. Попов, Я. Ландер и др.).

Осенью 1919 г. в меморандуме к ЦК РКП(б) и в материалах к Гомельскому совещанию партработников они сформулировали свою политическую платформу. Главные ее положения сводились к обвинениям ЦК РКП(б) и ЦК КП(б)У в игнорировании национальных особенностей Украины: партийный центр никогда не был органически связан с украинской революционной стихией, не учитывал различий в условиях Украины и России; проявлял постоянное недоверие к украинским группам и одновременно открывал двери для мещанских русских и еврейских элементов; проводил акции, оценивая происходящее с точки зрения московского центра и т. д. Выход из создавшегося положения они видели в немедленном объединении двух партий – большевиков и боротьбистов, в образовании авторитетного и независимого украинского партийного центра, который бы вошел в федеративные связи с РКП(б).

Эти взгляды имели несколько истоков. Во-первых, рост национального самосознания украинского крестьянства, интеллигенции, части рабочих; доминирование в общественном сознании формы национально-государственного строительства, основывающегося на федеративных началах; быстрая эволюция в сторону советской власти отдельных украинских социалистических партий, их растущее стремление олицетворять коммунистическую революцию в Украине.

Во-вторых, проявления национального нигилизма в среде КП(б)У – политической партии преимущественно интернациональных пролетарских слоев. Отдавая приоритет решению социальных вопросов, КП(б)У нередко отодвигала на второй план национальный момент. Сказывался и интернациональный состав руководящего ядра КП(б)У, в котором украинцы оставались немногочисленными, вера многих руководящих работников в скорую мировую революцию, недалекое уже слияние всех компартий в Коминтерне[1125].

Анализ положения в Украине и выработка перспективной политики заняли особое место в деятельности В. Ленина, ЦК РКП(б), руководящих работников КП(б)У. Действия федералистов, несомненно, придали этой проблеме определенную остроту, интенсифицировали принятие важных партийных документов. 20 ноября 1919 г. на объединенном заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б), на которое была приглашена большая группа украинских партработников, были рассмотрены основные положения о политике в Украине. Наряду с Х. Раковским и Д. Мануильским доклад сделал и представитель федералистов П. Попов. На основе обобщения этих материалов на следующий день Политбюро приняло тезисы В. Ленина «О нашей политике на Украине». Этот документ составил основу принятой 29 ноября 1920 г. пленумом ЦК РКП(б) резолюции «О Советской власти на Украине». Подвергнув критическому анализу предшествующую политику, учтя допущенные ошибки, ЦК РКП(б) выразил свое отношение к проблемам, от решения которых зависело дальнейшее течение Гражданской войны, восстановление и утверждение советской власти в Украине.

Главное место отводилось национальному вопросу: признавалась самостоятельность УССР, право украинского народа на определение форм связи с РСФСР и другими республиками, подчеркивалась необходимость как можно большей терпимости и осторожности по отношению к национальным чувствам, заботы о развитии украинской культуры и языка.

В земельном вопросе предусматривалась передача помещичьих владений безземельным и малоземельным крестьянам, ограничивалась практика образования совхозов, объединение в коммуны и артели должно было проводиться только на добровольной основе. Изъятие хлебных излишков для поставок украинской бедноте, рабочим и Красной армии намечалось только в строго ограниченных размерах. Важнейшие положения этой резолюции были подтверждены решениями VIII конференции РКП(б), а также изложены В. Лениным в «Письме к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным».

Несмотря на внимание со стороны ЦК РКП(б) к предложениям относительно решения национального вопроса, федералисты образовали свой руководящий центр: Организационное бюро украинских коммунистов-федералистов. Кроме того, напечатали в газете боротьбистов, а также отдельной брошюрой текст доклада, с которым выступал в ЦК РКП(б) их представитель П. Попов. Учитывая эти фракционные действия, в декабре 1919 г. Оргбюро ЦК РКП(б) по предложению В. Ленина, объявило 32 членам группы федералистов выговор за безответственное политиканство и нарушение партийной дисциплины. Попов вышел из КП(б)У и присоединился к боротьбистам.

Лидеры федералистов и в дальнейшем продолжали политическую и организаторскую работу по отстаиванию своих взглядов.

Отличительным фактором периода Гражданской войны была реальная многопартийность, которая распространялась и на советскую государственность. Это потребовало от большевиков обоснования тактической линии по отношению к другим партиям. И следует констатировать, что в этом вопросе ЦК КП(б)У не всегда занимал четкие позиции, допускал нарушения демократических принципов. Тому было немало причин. Но, пожалуй, самая главная заключалась в твердой убежденности большевиков, что только их партия являлась настоящим выразителем интересов «революционных трудовых масс».

Под влиянием изменения политических настроений, поворота широких, в частности, крестьянских масс в сторону советской власти некоторые партии путем раскола и образования новых парт-объединений эволюционировали в сторону коммунистической идеологии, воспринимая ее через призму своих национальных представлений. Наиболее отчетливо этот процесс проявился в феномене партии боротьбистов, организационное оформление которой завершилось в результате объединения в августе 1919 г. УПСР (коммунистов) с левой группой УСДРП (независимых). Новое образование получило название Украинская коммунистическая партия (боротьбистов)[1126].

Несмотря на признание этой партией советской власти и готовности к сотрудничеству, в силе оставалась резолюция III съезда КП(б)У об отношении к мелкобуржуазным партиям, которая фактически закрывала путь к сотрудничеству. Главной преградой служило неприятие боротьбистами «диктатуры пролетариата со всеми ее последствиями». ЦК РКП(б) отменил это ошибочное решение. Представители боротьбистов получили должности наркомов и их заместителей, были введены в коллегии ряда госучреждений и органов печати.

Успешным было сотрудничество большевиков и боротьбистов в период деникинщины. Немало членов УКП(б) ушли на политическую работу в Красную армию, возглавили повстанческие штабы и партизанские отряды. Со временем было заключено соглашение между ЦК КП(б)У и ЦК УКП(б) о вхождении боротьбистов во временный орган – Всеукраинский ревком, осуществлявший руководство восстановлением в республике советской власти. Боротьбисты обязались укреплять единый фронт борьбы.

Левые партии не просто принимали коммунистические названия, они реально усиливали советский лагерь, помогали действенно организовывать и проводить работу против его врагов. Наряду с коммунистическим с каждым днем активизировалось также комсомольское подполье [1127].

Несмотря на относительную малочисленность, большевики усиливали политическую и организаторскую работу на селе, куда направлялись агитаторы-организаторы, распространявшие большевистские воззвания, листовки. Крестьян призывали не являться на мобилизацию в деникинскую армию, не выполнять распоряжения по хлебопоставкам, а пополнять ряды партизан.

Отчасти поэтому объявленная А. Деникиным на украинских землях мобилизация в армию не принесла желаемых результатов. Крестьяне под разными предлогами уклонялись. Провал мобилизации на Харьковщине вынуждены были признать сами деникинцы. В одном из приказов прямо отмечалось массовое уклонение от мобилизации и предлагалось «принять к указанным лицам принудительные меры по привлечению их на службу». Провалилась мобилизация и на Херсонщине. 13 тыс. мобилизованных крестьян, собранных в с. Олешки Днепровского уезда, подняли восстание. Под единогласные возгласы: «Да здравствует советская власть!», «Долой золотопогонников!» они разгромили белогвардейские учреждения, после чего разбежались. В Ананьеве мобилизация тоже была сорвана. Только вооруженной силой деникинцам удалось привлечь в армию часть крестьян. Но мобилизованные против своей воли не только не укрепили белогвардейскую армию, а наоборот, своим нежеланием воевать за чуждые им интересы внесли сумятицу в ее ряды.

Напряженная борьба развернулась вокруг выполнения распоряжений по налогу на хлеб. Никакие деникинские карательные экспедиции не могли сломить упорного сопротивления крестьянства, саботировавшего приказ о сдаче хлеба белогвардейцам. В информационной сводке ЦК КП(б)У сообщалось: «Крестьяне страшно недовольны властью и всячески пытаются противодействовать ей. Хлебный сбор с десятины некоторые крестьяне отказывались сдавать. Туда посланы карательные отряды, которые чуть ли не поголовно секли людей»[1128]. Крестьянство поднималось на активную борьбу против реставрации помещичьих порядков и грабительской продовольственной политики белогвардейцев. Подпольщики Донбасса сообщали: «Недавно было восстание в Ровеньках по поводу того, что у церкви повесили 5 крестьян, которые отказались сдать хлеб по реквизиции»[1129].

Параллельно с крестьянской борьбой развивалась забастовочная борьба рабочих. В авангарде здесь шли металлисты, горняки, парово-зостроители, к которым постепенно присоединялись работники других отраслей промышленности.

По призыву подпольных большевистских организаций развернули широкую забастовочную борьбу пролетарии Донбасса, в частности шахтеры основных угольных районов. Несмотря на то что им приходилось работать под усиленным наблюдением белогвардейцев, рабочие прекращали работу то в одном, то в другом месте. Многолюдные забастовки прошли в октябре 1919 г. в Енакиевском, Макеевском, Горловском, Марьевском, Лозово-Павловском и Успенском районах. Газеты сообщали: «В Марьевском угольном районе забастовали рабочие Григорьевского, Берестово-Богодуховского рудников общей численностью 2 000 человек»[1130]. Добыча угля в Донбассе резко сократилась, железнодорожный транспорт на территории, захваченной Деникиным, чувствовал острую нехватку топлива.

Возглавляемые подпольными партийными организациями рабочие и крестьяне Украины боролись с деникинщиной разными способами: от саботажа мероприятий белогвардейской администрации, забастовок, до наивысшей формы борьбы – вооруженных восстаний и массового партизанского движения.

Специально для развертывания этой борьбы военный отдел ЦК КП(б)У в июле-августе 1919 г. создал на территории Полтавской, Киевской, Екатеринославской и Херсонской губерний 12 повстанческих штабов, укомплектовав их руководящий состав коммунистами и проверенными организаторами партизанской борьбы из местных беспартийных крестьян. В то же время он организовал в Лубенском, Миргородском, Лохвицком и Пирятинско-Прилуцком районах базы оружия и боеприпасов, запасы которых хотя и были небольшими, но их хватало для начала боевых операций. Для политического руководства повстанческо-партизанским движением параллельно с губернскими партийными комитетами создавались губревкомы, которые олицетворяли советскую власть на освобожденной повстанцами и партизанами территории.

В начале июля 1919 г. Зафронтбюро утвердило опытного организатора повстанческо-партизанской борьбы коммуниста Г. Колоса командующим группой войск Лозово-Синельниковского района. Штаб группы, находясь в Самарском лесу (Новомосковский уезд Екатеринославской губернии), быстро установил контакты с подпольными партийными организациями и распространил свое влияние на довольно значительную территорию – Донбасс, Екатеринославскую и Полтавскую губернии[1131].

Отдельные партизанские отряды объединялись в полки и бригады: 1-я Новомосковская (комбриг Н. Никитин-Макаров) численностью около 3 тыс. бойцов; 2-я Екатеринославская (комбриг

А. Николашин (И. Лантух) – 2 тыс. бойцов; 3-я Полтавского района (комбриг З. Покус) – 4 тыс. бойцов; 4-я Славянского района (комбриг Г. Успенский) – 1,5 тыс. бойцов; 5-я Александровского района (комбриг Зубенко)[1132]. Всего в юго-восточной части Левобережья летом 1919 г. активно оперировало не менее 11 тыс. партизан. Это были хорошо организованные отряды, которые взаимодействовали с частями Красной армии.

Рабочие партизанские отряды Донбасса, которыми командовали коммунисты Н. Ачкасов, М. Карнаухов, И. Чаплин, взрывали мосты, разрушали железнодорожные пути на участках Лиман – Святогорск и Лиман – Яма, пускали под откос военные эшелоны, препятствовали вывозу угля из шахт. Отдельные партизанские отряды были довольно многочисленными. Так, в Краматорском районе действовал отряд из 150 бойцов, Лисычанском – из 400 человек[1133].

Значительный размах партизанское движение приобрело на Харьковщине. В с. Печенеги восставшие крестьяне уничтожили карательный отряд белогвардейцев. После этого активная часть повстанцев ушла в лес и продолжила борьбу. Партизанские отряды оперировали в Змиевском, Изюмском, Купянском уездах.

Наиболее массовым повстанческое движение стало в южных и восточных губерниях Украины: в Херсонской сосредоточивалось 24 тыс. повстанцев, на Черноморском побережье – 12 тыс., в Екатерино-славской губернии и Донбассе действовало 45 партизанских отрядов общей численностью 35 тыс. человек [1134].

Рост партизанского движения (силы только одного штаба Лозово-Синельниковского района превышали 35 тыс. партизан)[1135] требовал системного политического и оперативно-тактического руководства. С этой целью ЦК КП(б)У постановлением от 28 июля создал Военнореволюционный Совет повстанческих советских войск Левобережной Украины и Главный повстанческий штаб. Командующим повстанческо-партизанскими войсками был назначен Г. Колос[1136]. Проведя большую организационную и политическую работу, повстанческо-партизанский реввоенсовет в середине сентября 1919 г. издал приказ об усилении боевых действий в тылу врага. Особое внимание уделялось проведению операций на железнодорожных коммуникациях деникинцев. Командирам отрядов предписывалось создать специальные подрывные команды численностью от 5 до 25 человек, которые должны были разрушать телеграфную и телефонную связь противника, железнодорожные сооружения и пути, поджигать склады, взрывать небольшие мосты. Железнодорожные мосты через Днепр разрешалось разрушать только по особому приказу.

Партизанская борьба приобретала все более организованный характер, действия партизанских отрядов становились планомернее, согласованнее, охватывали все более значительную территорию. Как пример можно привести штаб Лозово-Синельниковского района, командование которого в сентябре 1919 г. объявило о начале восстания в Новомосковском и Павлоградском уездах Екатеринославской губернии. После продолжительных боев повстанцы овладели Новомосковском, установили связь с Нижнеднепровской (левобережный рабочий район Екатеринослава) подпольной большевистской организацией и с ее помощью развернули наступление на Павлоград. На железнодорожной магистрали Екатеринослав – Харьков поезда курсировали только днем, да и то под усиленной охраной. Партизаны наносили систематические удары по значительной части Южной железной дороги, особенно на участке Александровск – Мелитополь.

Массовое партизанское движение развернулось и на Херсонщине. В середине сентября 1919 г. в результате деятельности подпольной партийной организации с. Полтавки (Баштанки) Николаевского уезда, в состав которой входили братья В. и С. Гайдуки, М. Прядко, И. Руденко, вспыхнуло восстание. К нему присоединились села Балицкое, Привольное, Пески, Христофоровка, Сергеевка. Так возникла Баштанская республика, на территории которой была провозглашена советская власть. Под советские знамена встали более 4 тыс. вооруженных бойцов, еще около 20 тыс. находились в резерве. Они в течение двух месяцев отбивали наступление деникинцев. Лишь 12 ноября 1919 г., сосредоточив крупные силы – целый корпус – деникинцы овладели Баштанкой. Белогвардейцы жестоко расправились с революционными крестьянами, только в Баштанке расстреляли 852 мужчин и сожгли более 300 изб[1137].

В сентябре в поселке Высунске на Николаевщине возник еще один центр массового крестьянского восстания. Трудящемуся крестьянству Высунска оказала помощь Николаевская подпольная большевистская организация. Сюда прибыли коммунисты С. Аносов, Д. Нарижный, М. Шевченко. В конце сентября крестьяне нанесли поражение белогвардейскому карательному отряду, который пытался ворваться в Высунск. В ближайшие восставшие села разослали представителей с призывом присоединиться к ним. А 2 октября 1919 г. была провозглашена Висунская советская республика, правительство которой возглавил левый эсер-борьбист Ф. Юхименко, впоследствии ставший коммунистом. В рядах повстанцев насчитывалось около 3,5 тыс. бойцов, многие невооруженные составляли резерв. Их отряды овладели железнодорожной станцией Явкин, где захватили богатые трофеи, а в конце октября приблизились к Херсону и обстреляли его из пушки. Белогвардейское командование направило сюда значительные силы, которые 21 ноября захватили Высунск и совершили жестокую расправу над мирным населением. Основные силы повстанцев отступили и, соединившись с отрядами Баштанской республики, продолжали борьбу против деникинцев до освобождения Херсонщины Красной армией[1138].

Активно действовали партизаны Елисаветградского уезда. Большой размах приобрело партизанское движение на Киевщине и Полтавщине.

Повстанческо-партизанское движение в Украине в то время было политически неоднородным. Кроме партизан, в тылу деникинцев действовали отряды анархо-махновской, боротьбистской и левоэсеровской ориентаций. Обусловлено это было не только социальной структурой населения, но и тем, что процесс политического расслоения деревни еще не закончился.

Большевики Украины при таких обстоятельствах выработали гибкую тактику взаимоотношений с партизанскими отрядами, которые не были под их влиянием, стараясь не делать при этом идейных уступок.

Значительную силу представляли отряды Н. Махно. После того как в сентябре в районе Голта-Умань они были окружены деникинцами и понесли большие потери, повстанцы вынуждены были повернуть на юг. Во время этого рейда к Махно присоединялись добровольные крестьянские отряды. По сведениям Екатеринославского губпарткома, осенью махновские отряды насчитывали более 25 тыс. повстанцев, из них 6 тыс. – кавалеристов. В вооружении они имели 51 пушку, 4 бронепоезда, 4 бронеавтомобиля, много пулеметов[1139].

С конца октября и до начала декабря повстанцы удерживали Екатеринослав, Кичкас, Никополь, Апостолово. Под командованием Н. Махно были и отдельные советские отряды. Это обстоятельство в определенной степени облегчало проведение среди махновцев политико-воспитательной работы коммунистами, которые придерживались строгой конспирации, поскольку махновское командование беспощадно уничтожало выявленных большевиков.

Контрразведке Махно удалось арестовать члена Александровского ревкома Д. Полонского, члена Екатеринославской большевицкой организации Н. Азарова и других. Всех их расстреляли, но проводимая ими пропаганда не была напрасной. Значительная часть повстанцев из махновских отрядов после изгнания деникинцев вступила в ряды Красной армии.

Наряду с большевиками активизировалась деятельность других левых политических сил. Во время деникинщины боротьбисты и российские левые эсеры, а в Украине – борьбисты перешли на нелегальное положение. Боротьбисты имели свои отряды на Херсонщине, члены их партии участвовали в Баштанском и Высунском восстаниях. Боротьбисты создали несколько ревкомов и партизанских отрядов на Полтавщине и Екатеринославщине.

Зафронтбюро ЦК КП(б)У с целью использования всех антиденикинских сил ориентировало местные партийные организации и командование краснопартизанских отрядов на установление тесных контактов с бойцами-боротьбистами и боротьбистскими отрядами, которые в своей массе не были знакомы с политическими программами и планами своих командиров. Работа в боротьбистских отрядах особенно усилилась после разгрома деникинцами Всеукрревкома, созданного ЦК УКП(б), расстрела одного из его членов, поэта В. Чумака[1140].

Преодолевая огромные трудности, коммунисты Украины достигли сплочения вокруг советских органов основной повстанческо-партизанской массы, которая верила, что только советская власть обеспечит разгром белогвардейщины, получение земли и свободную жизнь без помещиков и капиталистов.

Итак, с завоеванием Украины внутриполитическое и военное положение режима А. Деникина, вопреки расчетам, значительно усложнилось. Объявленная мобилизация способствовала разложению Добровольческой армии. Линия фронта стала намного длиннее, и для активных операций необходимы были все новые силы, которых А. Деникин уже не имел. Борьба с массовым партизанским движением также требовала дополнительных усилий, тогда как все резервы были исчерпаны. Крах деникинщины стал делом ближайшего времени, особенно в условиях, когда Коммунистическая партия во главе с В. Лениным принимала решительные меры по укреплению сил Красной армии на Южном фронте.

Накапливая силы, необходимые для изменения ситуации на деникинском фронте, РКП(б) приняла меры для укрепления Красной армии коммунистами, ответственными партийными и советскими работниками. Для лучшего оперативного руководства войсками было решено разделить Южный фронт на два: Южный, в состав которого вошли 8-я, 13-я и 14-я армии, ударная группа и конный корпус С. Буденного и Юго-Восточный в составе 9-й и 10-й армий. Командующим Южным фронтом был утвержден А. Егоров, членами РВС – И. Сталин и Л. Серебряков, командующим Юго-Восточным фронтом – В. Шорин, членами РВС – И. Смилга, В. Трифонов. На новый Южный фронт партия направила К. Ворошилова, Г. Землячку, Г. Орджоникидзе, В. Потемкина, П. Солодухина и других опытных работников. Центральный комитет решил перебросить на Южный фронт максимальное количество закаленных в боях войсковых частей, в том числе Латышскую стрелковую дивизию и кавалерийскую бригаду Червонного казачества под командованием В. Примакова, которые составили ядро ударной группы.

ЦК партии обратился к партийным организациям с призывом все усилия направить на дело защиты советской страны, особое внимание уделив созданию кавалерийских частей: взять на учет всех коммунистов-кавалеристов и послать их в красную конницу. В средине ноября 1919 г. была создана 1-я конная армия под командованием С. Буденного (члены РВС – К. Ворошилов, Ю. Щаденко). Так было преодолено превосходство белогвардейцев в этом роде войск.

К середине октября силы нового Южного фронта насчитывали 104 тыс. штыков, около 15 тыс. сабель, 2 тыс. 765 пулеметов, 607 пушек[1141], что обеспечивало численное превосходство советских войск. Южный фронт стал главным фронтом Гражданской войны для страны советов, а Орловско-Курское направление – центральным его участком.

Огромное внимание уделялось морально-политическому аспекту подготовки к контрнаступлению. Большую роль в этом сыграла проведенная в октябре 1919 г. партийная неделя, в ходе которой в ряды коммунистов влилось в губернских организациях свыше 200 тыс., а в частях действующей Красной армии – около 70 тыс. человек. Например, в 44-й стрелковой дивизии 12-й армии в партию вступило 900 чел., в 60-й стрелковой дивизии – 1 тыс. чел., в 58-й стрелковой дивизии – 475 чел. В 14-й армии подали заявления о вступлении в ряды коммунистов более 11 тыс. человек [1142].

Главный удар советских войск был осуществлен в направлении Харьков – Донбасс – Ростов-на-Дону. На Южном фронте была сформирована Ударная группа в составе Латышской дивизии (начдив А. Мартусевич), бригады Червонного казачества, стрелецкой бригады П. Павлова.

В октябре в районе Орла завязались жестокие и кровопролитные бои. Деникинцы сражались упорно, стараясь удержать в своих руках инициативу. Но ситуация бесповоротно изменилась. Теперь главнокомандование Красной армии навязывало противнику свою волю, нанося один за другим неожиданные и сокрушительные удары. 20 октября советские части вступили в Орел. Одновременно конница С. Буденного выиграла на подступах к Воронежу бои с кавалерийскими корпусами А. Шкуро и К. Мамонтова и 24 октября освободила город Воронеж. Развивая достигнутый успех, красная конница приблизилась к Касторной, которая была на стыке Добровольческой и Донской казачьей армий. В результате ожесточенных боев советские войска овладели Касторной, разъединив вражеские силы, и обеспечили себе выход на донбасское направление.

4 ноября части 44-й и 60-й дивизий перешли в наступление на Чернигов. Противник оказывал упорное сопротивление, но не выдержал натиска советских воинов. 6 ноября подразделения 392-го Таращанского полка 44-й дивизии первыми вошли в Чернигов. Храбро сражались с врагом 532-й стрелковый и кавалерийский полки 60-й дивизии, которой командовал Н. Крапивянский. Войска 12-й армии, преследуя противника, форсировали Десну юго-западнее и восточнее Чернигова и создали плацдармы для дальнейшего наступления. 19 ноября советские части овладели важным железнодорожным узлом Бахмач и приблизились к Конотопу и Нежину. Боевые операции 12-й армии способствовали успешному наступлению на главном направлении Южного фронта.

Инициатива окончательно перешла к советскому командованию. Согласованные действия частей 13-й и 14-й армий обеспечили освобождение Харькова. В ночь на 12 декабря 1919 г. подразделения 8-й Червоноказачьей и Латышской дивизий вступили в город. Главные силы деникинцев были рассечены на две части, которые вынуждены были отступать в разных направлениях, с каждым днем все больше теряя взаимодействие. Одна часть уходила в юго-восточном направлении на Ростов, а вторая – на юг, в Крым и к Одессе. Успешное осуществление Харьковской операции позволило советским войскам перейти в решающее наступление на Донбасс.

Во время боев против деникинских соединений Зафронтбюро ЦК КП(б)У и Реввоенсовет повстанческих советских войск Украины стремились оказать максимальную помощь Красной армии. 11 октября 1919 г. партизанским войскам, оперировавшим в южных районах Украины, было приказано двигаться в северном направлении, устраивать непрерывные налеты на деникинские части, штабы, склады боеприпасов и т. п., проводить боевые операции на железнодорожных магистралях, выводить из строя телефонную и телеграфную связь противника.

Наиболее активные операции развернулись на Левобережной Украине, где проходили стратегически важные железнодорожные коммуникации и сосредоточивались основные силы белогвардейцев. Советские партизаны помогали частям Красной армии выбить деникинцев из Ромен, Гадяча, Кобеляк, Полтавы. Они систематически устраивали аварии поездов на узловой станции Лозовая, взорвали железнодорожные мосты в районе Константинограда.

На многих участках железных дорог, таких как Никитовка – Харьков, Кременчуг – Полтава, Ромодан – Гребенка, Ромодан – Бахмач, Гребенка – Круты, Никополь – Кичкас, Пологи – Чаплино, движение поездов было расстроенно полностью, а в некоторых местах оно вовсе прекратилось.

Налет трехтысячного отряда партизан 3 октября на Полтаву привел к большой панике. Его удалось отбить, только подтянув значительные силы белых. Не давали покоя добровольцам партизаны Донбасса и Харьковщины, Киевщины и Черниговщины.

Дезорганизация белогвардейского тыла была настолько ощутимой, что практически не существовало места, где деникинцы чувствовали бы себя в безопасности. Все это означало, что освобождение Украины было лишь делом времени. И как бы ни пытались белогвардейцы закрепиться на тех или иных рубежах, они неудержимо теряли позиции.

16 декабря богунцы освободили Киев, 1 января 1920 г. – Черкассы. В последние дни старого года освободительная волна докатилась и до Донбасса, который деникинцы под ударами Красной армии спешно покидали.

VII. Сползание в пучину кризиса

1. В водовороте безысходности

Хотя с легкой руки военного теоретика и историка К. Клаузевица давно уже хрестоматийным стало определение войны как продолжения политики иными средствами, подчас эта формула приобретает непростое конкретное проявление. Наверное, это особенно ощутимо в процессе развития гражданских войн, когда недостаточно интенсивное, последовательное, технически оснащенное ведение собственно вооруженных операций, направленных на победу над противником или же, наоборот, на достаточно эффективную оборону от его агрессивных посягательств, активно сочетается, дополняется, а то и в значительной степени компенсируется поисками вариантов достижения желаемой цели невоенными (мирными, дипломатическими и иными, так сказать, в чистом виде – политическими) действиями. Наглядный и убедительный тому пример – развитие событий на полях Гражданской войны в Украине осенью-зимой 1919 г.

Именно в это время, время дальнейшего обострения общей военной ситуации, попытки Украинской Народной Республики выстоять, самосохраниться выглядели все более безнадежными.

Деникинщина стала чрезвычайно серьезным испытанием для украинской национальной государственности, в частности для прочности ее соборнического фронта, поскольку обороноспособность УНР больше зависела от многочисленной и самой боеспособной ее формации – Украинской галицкой армии[1143].

Со времени перехода за Збруч и вплоть до осени 1919 г. боевые потери галичан составляли около 2 тыс. воинов, но их пополнили за счет рекрутов из Приднепровья. Итак, УГА не утратила своей боеспособности. Однако сдача Киева крайне негативно сказалась на общем состоянии всей украинской военной формации, а особенно УГА. Киевские события практически все исследователи и мемуаристы склонны считать «началом трагедии». Для стрельцов это был болезненный морально-психологический удар, ведь украинскую столицу, которую взяли столь значительными усилиями, сразу, молниеносно, без сопротивления отдали противнику, который, по крайней мере, в тот конкретный момент, численно значительно уступал украинским силам. Среди галичан снова начали распространяться разочарование, сомнения в целесообразности дальнейшей борьбы на Приднепровье, и на этом фоне усиливалось стремление любой ценой вернуться в родной регион. К этому подталкивало и очередное обострение противоречий между надднепрянским и галицким политическим руководством. Наиболее ярко недоверие проявилось в том, что в начале сентября 1919 г. в Каменце-Подольском было фактически введено военное положение, хотя городу не угрожали внешние враги. Однако именно для обеспечения «внутренней безопасности» галицкого и надднепрянского руководства, сюда перебросили с фронта наиболее боеспособные части – 1-ю бригаду УСС и группу атамана Волоха.

После киевской катастрофы шансов на восстановление борьбы украинским соборническим фронтом становилось все меньше. Заключенное в таких условиях 1 сентября 1919 г. общей галицко-надднепрянской делегацией перемирие с Польшей стало демонстративным актом украинской солидарности перед потенциальными союзниками и врагами. Согласно условиям этого акта, стороны обязывались воздерживаться от враждебных акций и осуществить обмен военнопленными. Устанавливалась «нейтральная зона» между речками Збруч и Жванчик[1144]. После окончания месячного срока перемирия оно возобновлялось каждые последующие десять дней.

Украинская галицкая армия снова оказалась между большевистским и деникинским фронтами. В этих обстоятельствах Начальная команда взяла курс на сохранение организационной целостности подконтрольных ей сил как главного фактора для продолжения борьбы. Чтобы предоставить стрельцам необходимый отдых, почти все галицкие части 2–4 сентября 1919 г. были отведены в районы Игнатовка – Васильков и Казатин – Бердичев [1145]. Настроения, царившие тогда среди политического и военного руководства, в определенной степени передает изданный М. Тарнавским 6 сентября приказ. В нем отмечалось: не следует «поддаваться настроению», «руководство должно все спокойно обдумать», чтобы, выбрав момент, снова идти вперед[1146]. Но вектор его взглядов явно обращался в сторону А. Деникина. В частности, отвод войск в указанные районы диктовался стремлением избежать возможного столкновения с наступающей Добровольческой армией. Одновременно Начальная команда направила делегацию во главе с атаманом П. Бубелой для переговоров с генералом Н. Бредовым относительно совместного владения Киевом [1147], но переговоры не принесли никаких положительных результатов.

Исходя из общих изменений в военно-политической ситуации, в Украине все отчетливее очерчивалась перспектива создания украинско-деникинского антисоветского блока. К этому же подталкивали английские и французские правительственные и дипломатические круги, которые пытались сплотить весь потенциал антисоветских сил.

Правда, исследователь М. Ковальчук считает несколько преувеличенным стремление официальных кругов Лондона и Парижа добиться взаимопонимания между А. Деникиным и С. Петлюрой[1148]. Вернее, такое стремление существовало, и определенные дипломатические усилия осуществлялись, однако конечной целью они имели не установление равноправных отношений двух антибольшевистских субъектов, а подчинение армии УНР Вооруженным силам Юга России для укрепления их потенциала и реализации планов возрождения единой, неделимой России.

Последний момент был решающим и перевешивал даже трезвое понимание того, что раздор между возможными антисоветскими силами и конфликтные отношения между ними ослабляют оба лагеря, что объективно сработало на усиление Красной армии, большевиков. Абсолютной нелепостью выглядела перспектива войны между белыми и УНР. Однако и этот аргумент отступал перед жаждой разгрома красных и ликвидации всех завоеваний революционной эпохи. Исходя из идейных основ белогвардейского движения и под влиянием своих первоначальных громких побед А. Деникин демонстративно отвергал любую возможность примирения с украинцами, какие бы взгляды они ни исповедовали – автономистско-федералистские или самостийницкие. Он прямо заявлял, что если «петлюровцы» не капитулируют и не присоединятся к нему, то они будут считаться такими же врагами, как и большевики[1149].

Эта позиция нашла отражение и в военно-политических документах. Так, в распоряжении главнокомандования Вооруженных сил Юга России штаба войск Новороссийской области от 1 сентября 1919 г. прямо говорилось: «Мы Украинской республики не признаем – воюем за единую Россию и никаких сил, кроме российских армий, на территории России не допускаем. Поэтому петлюровцы должны или разоружиться, или оставить пределы России»[1150]. Ввиду этого перспектива заключения УГА союза с Добровольческой армией могла быть реализована только ценой разрыва соборнического фронта.

После киевской катастрофы в оперативном отношении УГА фактически уже начала действовать отдельно от армии УНР. Это обуславливалось необходимостью проведения очередной внутренней реорганизации Галицкой армии. Для удержания фронта между бывшими Восточной и Центральной группами было создано новое армейское соединение. Группа А. Кравса была вновь разделена на I и III корпуса, которые должны были прикрывать наступление потенциального противника со стороны Киева и Казатина.

На Правобережье Украины продолжали дислоцироваться три главные военные силы – большевистская, белогвардейская и украинская. Но главная особенность военно-политической ситуации в сентябре 1919 г. заключалась в том, что каждая из них пыталась избежать лобового удара, ожидая возможного столкновения и взаимного обескровливания двух других противников.

Первыми такой ситуацией удалось воспользоваться Южному соединению Красной армии, об удачном рейде которой говорилось выше.

В то же время, несмотря на маневрирование, УГА оказалась в трудном положении. На отрезке фронта между нею и частями Добрармии 13–14 сентября началось проникновение отступающей группы И. Якира. Заняв Сквиру и перейдя железнодорожный путь между Попельней и Фастовом, она прорывалась к Житомиру, который был занят 17 сентября. Сохраняя силы, деникинские войска отступили в район Фастова – Белой Церкви, а три галицких корпуса в ходе жестоких пятидневных боев с красноармейскими дивизиями израсходовали почти весь запас боеприпасов и амуниции. Но и большевистские части понесли немалые потери, в особенности в районах Тулина и Котельни, а также Иляшей – Луки, где был наголову разбит трехтысячный отряд матросов. Ввиду высокой концентрации красноармейских сил под Коростенем и их готовности к упорной борьбе Начальная команда отказалась от активных действий на этом направлении.

Войска II галицкого корпуса смогли отстоять Бердичев. Но попытки отбить Житомир закончились неудачей, главным образом из-за внутренних противоречий и несогласованности действий. Для реализации этого задания Начальная команда из отдельных частей I и II корпусов создала ударную группу под командованием полковника О. Микитки, который, однако, отказался сотрудничать с полковником А. Вольфом. Пока выяснялись причины недопонимания, большевики подтянули значительные резервы к Житомиру, поэтому операция УГА по его занятию стала нереальной[1151].

Кроме того, положение УГА стало осложняться из-за обострения отношений с Добрармией: шаткий нейтралитет начал перерастать в открытые локальные столкновения между их отдельными частями. Об их характере, в частности, свидетельствует захват деникинцами 9 сентября украинского бронепоезда «Черноморец» в Фастове. В свою очередь, 18 сентября артиллерийским огнем галицких пушек был остановлен деникинский отряд, пытавшийся занять Верховню. Участились случаи нападений на поезда и перестрелок на железных дорогах. Все это грозило перерастанием в широкомасштабные военные акции. Отмечая, что потенциальные противники таким образом «будто примерялись», автор «Дневника Начальной Команды Украинской Галицкой армии» так передает тогдашние переживания галицкого воинства: «Непримиримое положение добровольцев побудило нас бросить все силы против них. А. Деникин со своей армией перерастал постепенно… в нового важного врага Украины, которому в примирение мы можем протянуть только меч»[1152].

Такие метаморфозы Гражданской войны были обусловлены исчезновением важного сдерживающего фактора. Во время пребывания Красной армии на территории размещения украинского и деникинского войска в случае приближения белых и галицких частей преимущественно прибегали к установлению демаркационной линии, а теперь, когда большевики исчезли с театра военных действий, Добровольческая армия и УГА оказались лицом к лицу на линии фронта.

В таких условиях Начальная команда, с согласия штаба Главного атамана, приняла решение об окончательном прекращении боевых действий против большевиков, направив главные силы УГА на антиденикинский фронт. В связи с этим произошло очередное сближение Галицкой и Надднепрянской армий, проявившееся в соответствующей передислокации их частей. Для лучшей координации действий с армией УНР I галицкий корпус перевели в Казатин, а III корпус – на линию Погребище – Липовец. Сечевые стрельцы должны были прикрывать их левое крыло от возможного удара Красной армии в районе Полонного и Шепетовки.

Однако в сентябре 1919 г. Красная армия по существу прекратила военные действия против петлюровцев. И это понятно. Она сконцентрировала силы для противодействия главному врагу – деникинцам, а также учитывала, что ей выгодно обострение конфликта между белыми и УНР. Поэтому следовало не отвлекать петлюровцев на себя, а давать им побольше возможностей для определения главным вектором борьбы противодействие Вооруженным силам Юга России.

Пытаясь восстановить влияние на УГА, лидеры УНР убеждали Диктатора ЗУНР Е. Петрушевича, что он находится в полной безопасности. Вместе с тем, следует согласиться с мнением исследователей, что в то время ни С. Петлюра, ни Е. Петрушевич «не открывали всех своих карт»[1153].

Петрушевич поддержал выдвинутую на совещании 15 сентября членами Директории новую стратегическую программу действий, суть которой сводилась к «неизбежности» борьбы с А. Деникиным и необходимости подготовки наступления на Одессу.

22 сентября на заседании Рады народных министров с участием членов Директории было принято решение начать военные действия («акции») против Добрармии. Основания для этого давало перехваченное украинской разведкой донесение о планах последней. В обнародованном через два дня воззвании Директории и правительства к народу Украины определялась программа дальнейшей борьбы. В нем отмечалось, что «широкие просторы нашей плодородной земли забрал кацапский царский генерал Деникин», который «возвращает панам добытую крестьянской кровью землю и отбирает общественные права у рабочего», «жестоко преследует украинских деятелей» и «несет новое порабощение Украине». Документ призывал: «Все, кто имеет силу и любовь к свободе… кому дорога демократичная единая свободная Украинская Республика, вставайте на последний решительный бой с нашим врагом» [1154].

Трудно сказать, какие чувства пробуждало в народной душе официальное объявление очередной войны, теперь против Белого движения. Скорее всего, оно воспринималось уже без особого энтузиазма, поскольку простые люди интуитивно ожидали очередной смены власти. А то, что каждая новая власть приносила свои испытания и беды, стало уже привычным. Следовательно, доминировали тревога, страх, отвращение к любой власти, нежелание ее поддерживать, надежда «переждать» до тех пор, когда вселенская бойня утихнет и можно будет вернуться к привычному мирному течению жизни, к работе, по которой скучали все трудолюбивые руки. В то же время воззвание к украинскому населению от 24 сентября 1919 г. стало первым проявлением реальных соборнических устремлений, ведь два украинских правительства публично подняли голос в деле общенационального значения. Тогда многим казалось, что наконец-то «лед взаимного недоверия… сломлен, и найдена совместная линия продолжения борьбы за независимую Украину»[1155].

Но эти надежды быстро развеялись, очередная попытка возобновить соборный фронт оказалась неудачной.

Военно-политическая ситуация в Украине во второй половине сентября 1919 г. оставалась сложной, хотя, при условии умелых действий, перед украинскими армиями открывалась определенная перспектива продолжения борьбы. Деникинские войска насчитывали в Украине около 40 тыс. добровольцев, главные их силы были направлены на Жмеринку и Балту. Сконцентрированным в районе Житомира – Коростеня красным войскам (18–20 тыс.) с левого крыла (со стороны Киева) угрожали добровольческие части, а с правой – поляки, главные силы которых находились под Ровно. Следовательно, украинские войска были вынуждены удерживать почти 400 км фронта. При такой расстановке сил, согласно планам командования, I и II галицкие корпуса стали передислоцироваться на линию вдоль железной дороги Казатин – Христиновка, II корпус перемещался под Бердичев, Запорожская группа – в район Вапнярки, а Волынская оставалась в резерве.

По приказу Штаба Главного атамана от 28 сентября было официально ликвидировано уже фактически несуществующее разделение на армейские группы.

Таким образом, Запорожская группа возвращалась в распоряжение командования войск УНР, а 2-я галицкая бригада подчинялась Начальной команде. Линия стыка между УГА и армией УНР проходила в районе Браилов – Липовец. Как часто бывает, на первый план выходили не столько отвлеченные количественные характеристики, а качественные: боеспособность, моральное состояние солдат, осознание необходимости борьбы. А между тем, общее состояние украинской армии ухудшалось. Широких масштабов достигло дезертирство. Объявленная мобилизация дала скудные результаты. Кроме дефицита боеприпасов, с приближением холодов не менее угрожающей опасностью становилась нехватка одежды и медикаментов. Комментируя такое положение, историк-мемуарист отмечал, что ни с политической, ни с военной стороны эта война не давала надежд на победу, только «честь молодой Украинской армии диктовала: или умереть, или победить»[1156]. Поддерживаемая Антантой, Деникинская армия пыталась перехватить стратегическую инициативу.

Однако продвигаясь по северной части Левобережной Украины, она ощутила довольно сильные удары со стороны Красной армии. На военно-политическое положение Добрармии в Украине все больше влияли ее взаимоотношения с местным населением. Не секрет, что в ходе Гражданской войны каждая воинская формация удовлетворяла свои продовольственные потребности за счет крестьянства, следовательно, суть проблемы заключалась в том, какими методами это осуществлялось и какие потери и бедствия испытывало население вследствие «экспроприаций».

Кстати, сам А. Деникин в своих мемуарах довольно рассудительно и самокритично подходит к этому мучительному вопросу. В частности, он определил, что «за гранью, где заканчивались “военная добыча” и “реквизиции”, открывалась печальная бездна морального падения. Насилие и грабежи. Они… совершались красными, белыми, зелеными – наполняя новыми слезами и кровью чашу страданий народа…» И таким образом часто стирались границы, которые «отделяли образ спасителя от врага», но «бороться с болезнью» было «бесполезно».

А посему и “освободители” от советской власти принесли очередные разочарования и потери…» [1157]

Пытаясь найти в сложном переплетении социально-экономических, политических, национальных, идеологических процессов наиболее удобную, «выигрышную» линию поведения, Штаб Главного атамана 27 сентября 1919 г. издал директиву, согласно которой во время столкновений между большевиками и «добровольцами» украинские войска должны были занимать выжидательную позицию для того, чтобы враждующие стороны как можно больше себя обескровили[1158]. Однако приложение к приказу, в котором говорилось о возможной поддержке украинскими войсками наступления поляков на Коростень, вызвало открытое недовольство со стороны галицких частей. Между тем, в конце сентября украинские войска в силу обстоятельств начали втягиваться в активные военные действия, им не удалось сохранить желаемый для них нейтралитет. Сначала наступление вражеских частей пришлось сдерживать армии УНР и УСС, пребывавшим в районе Христиновки, которая находилась в месте расположения Добрармии. Боевые действия продолжались с переменным успехом: 25 сентября деникинцы заняли Балту, но 2 октября их выбили из Монастырища. Пытаясь помочь армии УНР, УГА заняла отрезок фронта между Монастырищем и Севастьяновкой, так что линия стыка между ними передвинулась к Брацлаву. К этому времени галицкие части выглядели очень переутомленными от постоянных передислокаций. Из-за фактической потери боеспособности на антибольшевистском фронте войска II корпуса вообще отвели в резерв.

Противостояние между украинскими и деникинскими войсками имело важные особенности. Анализ начала боевых действий между ними дает основания для вывода, что ни одна из сторон не считала другую главным врагом, а потому в случаях столкновения они больше стремились сохранить человеческие и материальные ресурсы для последующей борьбы. Так, Добрармия не спешила достичь решающего превосходства над украинскими войсками, которые, в свою очередь, не очень опасались прорыва белогвардейцами фронта обороны. Хроника свидетельствует об успехах галицкого оружия лишь в некоторых локальных операциях, как, например, в бою 10 октября в Цыбулеве, а также в бою под Монастырищем, где конный взвод УГА разбил гарнизон из 150 пехотинцев и 30 всадников, захватив военнопленных и немало имущества[1159].

Рассчитывать при таких обстоятельствах на перехват стратегической инициативы было, конечно, бесполезно, хотя 12 октября 1919 г. началось совместное наступление армии УНР и III галицкого корпуса. Бригады УСС сразу захватили Мишков, но уже на следующий день потеряли этот населенный пункт. Продвигаясь в это время вдоль железной дороги, галицкие части под командой А. Кравса овладели Монастырищем[1160]. Однако направленные на Чечельник и Бершадь надднепрянские войска не смогли выполнить поставленные задачи. Одной из причин этой неудачи стали действия повстанческих отрядов, которые по своему усмотрению, ради собственной выгоды стали осуществлять произвольные незапланированные выступления. Так, отряд атамана Нечая, состоявший из тысячи пехотинцев и кавалеристов, неожиданным ударом 13 октября захватил Житомир. Это событие изменило планы украинского командования, которое собиралось овладеть городом несколько позже. Однако атаман Нечай не принял предложения о подчинении своего отряда Штабу Главного атамана и совместном владении Житомиром[1161]. Воспользовавшись внутренними трениями, деникинцы легко отбили город.

Активизация украинских войск вызвала решительное противодействие белогвардейцев. С целью дробления сплошного фронта украинских армий для дальнейшего разгрома их по отдельности 14 октября 1919 г. части Добрармии прибегли к мощному контрнаступлению. В ходе упорных боев надднепрянские подразделения отошли к Бугу, поэтому главный удар врага пришлось сдерживать частям III корпуса УГА. Приспособленные к европейским методам полевой войны, галицкие стрельцы теперь непосредственно столкнулись со степной тактикой ведения борьбы донских казаков. Пехотные подразделения с большим трудом противостояли вражеской коннице. Не только ее неожиданные набеги, но даже постоянная угроза нападения морально и физически истощали галицкое воинство. Преимущество деникинцев в кавалерии обеспечивало высокий уровень разведывательной службы, а главное – они могли лучше маневрировать на ограниченном пространстве. В результате войска генерала А. Кравса были вынуждены отойти к Калиновке. О наиболее обескровленных тогда 2-й и 8-й бригадах стрельцы составили песню: «Под Дашевом, под Сорокой восьмая бригада пропала…»

В жестоких боях понес огромные потери III галицкий корпус. 16 октября он был переведен в район Ильинцов, чтобы таким образом ликвидировать опасность деникинского удара на Брацлав, что могло привести к окончательному расчленению украинских войск. Хотя этот маневр в основном достиг цели, противник не отказался от своего замысла. В то же время войска I и II корпусов вели позиционные бои. После очередной, проведенной на скорую руку перегруппировки сил 20 октября украинские войска были брошены в авантюрное с военно-стратегической точки зрения контрнаступление. Этим шагом С. Петлюра отчаянно пытался прекратить агонию надднепрянской армии и не допустить ее отрыва от УГА.

Накануне этих событий Начальной команде в лице М. Тарнавского удалось убедить Штаб Главного атамана окончательно ликвидировать противобольшевистский фронт на севере. Однако переброска оттуда сечевых стрельцов и галицких частей затянулась из-за дезорганизации на железнодорожном транспорте. Кстати, командование неоднократно предлагало подчинить железнодорожные службы в прифронтовой полосе военным органам, однако из-за сопротивления гражданских структур это не было сделано. Как следствие, расстояние в 200 км эшелоны с украинскими воинами преодолевали более трех суток. За это время деникинцы успели укрепить свои позиции.

Начало наступательной операции 20 октября оказалось успешным для украинского оружия. Части II корпуса захватили Немиров, но, несмотря на неоднократные штурмы, они не смогли взять Брацлав, деникинский гарнизон которого постоянно получал пополнения. Чтобы спасти надднепрянские войска в критическом положении, из 4-й и 7-й галицких бригад была создана ударная группа под командой подполковника А. Бизанца. Энергичным ударом она овладела переходами через Буг и отчаянно их удерживала. Но 26 октября деникинские войска выбили части армии УНР из Вапнярки, и она окончательно потеряла территорию стыка с УГА[1162].

В этой наступательной операции незначительных успехов достиг лишь корпус генерала А. Кравса, который, продвигаясь на Брацлав, в горячих боях демонстрировал рвение и военное искусство. В частности, широкий резонанс среди враждующих сторон получил бой 21 октября под хутором Романовым, который трижды переходил из рук в руки. Здесь были разбиты два добровольческих полка и три кавалерийские сотни, а в общем деникинские войска потеряли 266 воинов, тогда как украинские – 114. Но успехи корпуса Кравса, безусловно, не могли переломить общий ход событий. Последним достижением украинского оружия на противобольшевистском фронте стал захват группой атамана Шлёсера 28 октября Брацлава, а на следующий день села Кулеметова [1163].

Тяжелую фронтовую жизнь в это время разрядили два особых события. В целях подъема морально-боевого духа 6-10 октября 1919 г. Е. Петрушевич посетил галицкие части. Встречи Диктатора с полевыми подразделениями носили деловой характер, хотя проходили иногда, как, например, в Виннице, довольно помпезно, с многочисленными эскортами, под национальными флагами. Эти события в целом свидетельствовали, что войско с искренним уважением и верой относится к Диктатору, видя в нем суверена своего государства. Начиная с 27 сентября в течение месяца в частях УГА выступал созданный при Начальной команде театр. Основу его труппы составили бывшие артисты украинского театра во Львове – Иван и Ольга Рубчаки, Марьян Крушельницкий, Иосиф Гирняк и др., а в репертуаре преобладали произведения украинских классиков[1164].

Внести перелом в крайне неблагоприятную ситуацию ни упомянутые, ни, наверное, любые другие масштабные и радикальные мероприятия уже не могли. Истощенная в жестоких боях Галицкая армия уже не сопротивлялась. Украинские войска не могли удержать занятых позиций, поэтому в начале ноября 1919 г. были вынуждены отступать на запад. Вследствие переговорных акций Добровольческая армия прекратила военные действия против УГА, оказавшейся на грани полной катастрофы.

Одним из главных факторов, который обусловил резкое уменьшение численности и окончательную потерю боеспособности УГА, стало начало невиданной эпидемии тифа. В мировой истории немного найдется примеров того, как многочисленная, дисциплинированная армия теряла дееспособность и гибла не на поле боя, а таяла, исчезала вследствие действия «второстепенных», невоенных обстоятельств. Эпидемия тифа не обошла стороной также и Надднепрянскую, Красную и Добровольческую армии, но все они, как оказалось, смогли предоставить своим бойцам лучшие материальные и санитарногигиенические условия. Кроме того, их солдаты, особенно казачество, имели более сильный иммунитет к этой болезни, они легче переносили осеннюю непогоду, чем переутомленные галичане, которые оказались в несколько непривычной для них природно-климатической среде. Опасность тифа не была полной неожиданностью, ибо за два предыдущих года только в Подольской и Волынской губерниях в осенне-зимний период насчитывалось, по крайней мере, по десять тысяч человек, страдавших от страшного недуга. Но в 1919 г. эпидемией была охвачена почти половина Правобережья. Войско, как большое сосредоточение людей, объективно оказывалось наиболее подверженным распространению инфекционных болезней. К этому следует добавить и отсутствие элементарных гигиенических условий: мыла, бань, сменных комплектов белья и т. п.

В Галицкой армии первые больные тифом появились еще в середине августа 1919 г., а через месяц в ее подразделениях уже свирепствовала настоящая эпидемия. Больше всего пораженных болезнью было во II галицком корпусе и группе сечевых стрельцов, которые находились на том же отрезке фронта, где стояли польские дивизии генерала Ю. Галлера, заранее отведенные к Познани. На основании этого некоторыми авторами исторических трудов выдвигается предположение, что поляки могли каким-то образом посодействовать усилению эпидемии тифа среди галицкого воинства. Высказывается мнение, что больше света на эту проблему может пролить экспертиза взятых тогда образцов тифозной сыворотки, которые находятся в архиве Бактериологического института в Париже[1165].

Основания для появления таких версий дает и тот факт, что во время Первой мировой войны Украина была территорией, где по обе стороны фронта в боевых действиях участвовали сотни тысяч солдат австрийской и русской армий. Объективно в экстремально неблагоприятных условиях они были носителями возбудителей различных болезней, однако среди них эпидемии никогда не достигали таких размеров. Кстати, в 1919 г. в Украине собрали относительно неплохой урожай, оставались запасы и от предыдущего, очень урожайного 1918 г. Следовательно, голода, который всегда был спутником распространения различных болезней, в том числе и тифа, не было. Таким образом, проблема, связанная с причинами тифозной эпидемии в Галицкой армии, еще ждет своего окончательного решения.

Остановить эпидемию вовремя оказалось невозможно. Множество воинов были обречены на страдания и смерть. К сентябрю 1919 г. в Галицкой армии осталось всего 30 человек квалифицированного медицинского персонала, однако и среди них большинство было не в силах исполнять свой долг. Врачи-офицеры жертвенным трудом спасли от смерти сотни стрельцов, но многие из них поплатились за это жизнью. Попытка мобилизовать в УГА гражданских врачей не увенчалась успехом, а функции санитаров часто выполняли сами стрельцы, перенесшие тиф. Но и их не хватало: согласно установленным нормам, один санитар должен был обслуживать до тридцати больных, а на самом деле они опекали в два-три раза больше тифозников.

Вторым бедствием стало отсутствие необходимых лекарств и медикаментов. Особенно болезненно сказывался недостаток камфоры, йода, опиума, бинтов, неосальварсана и др. Кстати, предвидя возможность эпидемии, санитарный шеф УГА А. Бурачинский и его помощник сотник Гайдукевич заранее били тревогу, но украинское правительство не приняло необходимых мер, чтобы предотвратить беду. Такая ситуация в определенной степени обусловлена бойкотом украинских военно-санитарных миссий за границей. Впрочем, как отмечал компетентный в этих делах И. Мазепа, украинские вожди имели все необходимые полномочия и средства, чтобы спасти ситуацию, но все же не приложили должных усилий для исполнения своих обязанностей[1166].

В частности, закупленное в июне 1919 г. у Американской ликвидационной комиссии в Париже имущество на сумму 8 млн долл. могло спасти жизни тысячам украинских воинов, но не столько из-за «внешней блокады», сколько из-за преступного для условий военного времени промедления оно так и не попало в место назначения. По этой же причине только в конце октября 1919 г. в распоряжение Начальной команды в Винницу прибыл санитарный поезд с госпиталем на 200 коек, который галицкое правительство приобрело еще в январе. Обескровленной Галицкой армии почти не оказал помощи международный Красный Крест, который осуществлял напряженную эффективную деятельность по всей Европе.

Отговорки государственных служащих, что якобы «при всех усилиях» они «не имели, откуда достать» санитарное оборудование, также не соответствуют действительности. На «черном рынке» лекарства продавали в достаточном количестве, но цены на них были безумно высоки[1167]. Следовательно, медикаменты все же были, а поскольку в частных условиях они не изготавливались, то, вероятно, их просто разворовывали, а затем продавали по «спекулятивным ценам».

«Экстраординарные меры» правительства УНР, направленные на борьбу с эпидемией, также не давали желаемых результатов. Так, по его решению, в сентябре-октябре 1919 г. планировалось повсеместно произвести так называемые недели казака, целью которых был сбор добровольных пожертвований в пользу войска. Они могли реально улучшить положение дел в армии, но на практике обернулись «узаконенными» реквизициями имущества среди городского населения. Власть сама вынуждена была прекратить проведение этих акций, которые так и не дошли до села.

В «зазбручанский» период УГА имела восемь общевойсковых госпиталей. Кроме того, каждая фронтовая или тыловая часть в местах своего расположения открывала собственные «госпитальки».

В них главным образом находились лица, получившие ранения во время боевых операций. Однако больных тифом сразу не изолировали от солдатской массы, что повлекло за собой быстрое распространение эпидемии. При постоянных передислокациях всех больных и раненых везли вместе, поэтому галицкие обозы все чаще становились похожи не на боевые, а на санитарные колонны. В лучшем положении оказывались те больные бойцы, которые находили приют у крестьян или в гражданских больницах.

Самый «тифозный след» оставил после себя, как уже упоминалось, II галицкий корпус, который уже в октябре потерял четверть личного состава. В Проскурове было оставлено 1600 его воинов, в Деражне – 500, в Дунаевцах – 200, в Иванчике – 100, в Кушалевке-Глушке – 200, в Новой Ушице – 100, в Глебове – 150, в Могилеве -400, в Лучинцах – 300, в Ялтушкове – 200, в Манковцах – 150, в Летичеве и в Жмеринке – по 500, в Баре – 2 500 и т. д.[1168] Не намного лучшим было положение и в других корпусах.

Правительство УНР почти не финансировало содержание больных галичан, поэтому воинским подразделениям пришлось спасаться собственными силами и средствами. Это породило партикулярноэгоистичную хозяйственную политику в корпусах и бригадах УГА, что негативно сказывалось на ее общем положении. Больных тифом кормили низкокачественной пищей, которая, в лучшем случае, состояла из фасоли и капусты. Их размещение на т. н. сеновалах (набитых соломой мешках из-под сахара) считалось наибольшим комфортом. За неимением дров повсеместно царил холод. Такие условия существенно уменьшали шансы больных на полное выздоровление.

Просто ужасным было положение, господствовавшее в военных больницах, переполненных в подавляющем большинстве в 20–40 раз.

Общую картину в полной мере передает описание винницкой больницы: «Представьте себе большие залы и коридоры… На полу скупо расстелена старая, стертая солома. На ней в рваных, изношенных одеждах больные, некоторые прикрыты плащами, многие безо всякого покрывала. Покотом лежат больные, так что пройти между ними невозможно. Издали видно вшей, которые лезут по больным, стенам, рамам под окном. Больные в горячке – воздух холодный как на улице. Со всех сторон тянутся к вам руки: один умоляет дать воды, второй – чая, иной одеяло или хотя бы соломы… Несколько лежало, не шелохнувшись. Их муки уже закончились…»[1169] Все это порождало панический страх перед больницами, поэтому воины массово бежали оттуда, ища убежища в любых других местах – на вокзалах, в подворотнях и тому подобных местах. Только из подвалов железнодорожного вокзала в Жмеринке в конце сентября 1919 г. было вывезено 600 трупов стрельцов[1170].

Общее число умерших от тифа многие исследователи выводят путем простых арифметических действий, поэтому такого рода подсчеты вызывают серьезные сомнения. Из анализа доступных материалов следует, что на начало ноября 1919 г. личный состав УГА сократился на 10–11 тыс. чел. (22 %), так что в некоторых бригадах осталось по 80–90 солдат.

В течение зимы 1919–1920 гг. общая численность Галицкой и Надднепрянской армий уменьшилась до 25 тыс. воинов, а их боевой состав составлял всего 6 тыс. штыков[1171].

Однако приведенные данные фиксируют не столько число умерших от тифа, сколько общее уменьшение личного состава Галицкой армии. Дело в том, что факты смерти официально почти не фиксировались. Трупы умерших не забирали по нескольку дней, а затем сбрасывали их десятками в выкопанные в мерзлой земле рвы. С другой стороны, многие больные, особенно те, которые оставались по крестьянским избам, выживали, однако мало кто из них возвращался в свои боевые подразделения… Таким образом, дезертирство выросло до невиданных размеров. Единственное, что можно отметить: в тех условиях явление дезертирства не вполне соответствовало привычному определению, ибо юноши бежали не от врага, не с поля боя, а от страшной эпидемии, которая застигла их при исполнении воинского долга.

Итак, в сентябре-октябре 1919 г. Галицкая армия оказалась «между трех огней» – Добровольческой и Красной армиями, а также эпидемией тифа, которая нанесла окончательный удар по ее боеспособности. Такое положение стало следствием целого комплекса субъективных и объективных факторов, из которых главным было углубление военно-политических противоречий между галицким и надднепрянским лагерями. В это время сугубо политические факторы фактически стали определять все военно-оперативные цели, а правительство Директории и Штаб Главного атамана все меньше считались с потребностями и реальными возможностями УГА. Она нуждалась в отдыхе еще до наступления на Киев, но не получила его и после оставления столицы, когда оказалась в состоянии крайнего истощения. Нужен был лишь один месяц, чтобы упорядочить военные и тыловые формации. В то же время в Начальной команде существовало мнение в необходимости переоценить ситуацию, в частности – подождать, пока враждующие стороны истощат друг друга, а не «втискиваться» между ними, подвергаясь опасности, перспективе ненужных потерь.

Оставалась невыясненной и стратегическая линия отношений с А. Деникиным.

2. В поисках спасения

Исходя из критического положения, в котором оказалась украинская Галицкая армия в осенне-зимний период 1919–1920 гг., многие исследователи делают вывод, что единственным спасением был союз с Добровольческой армией А. Деникина. Именно этим путем и пошло военное, а впоследствии и политическое руководство Западно-Украинской Народной Республики.

В начале ноября 1919 г. сложилась настолько сложная военно-стратегическая ситуация, что в течение буквально нескольких дней УГА могла либо окончательно погибнуть, исчезнуть, либо какими-то неординарными шагами попытаться осуществить уже трудновозможное и даже маловероятное – сохранить хотя бы свое ядро в надежде на грядущее возобновление всей формации. Ни правительство Директории, ни Штаб Главного атамана в это время не могли предложить какого-либо выхода из кризиса.

Хотя союз с А. Деникиным обуславливался действительно безвыходным положением, в котором оказалась УГА в Надднепрянской Украине, его все же вряд ли можно считать неотвратимым. Тем более этот факт не следует рассматривать как смену (или же измену) идейных убеждений воинства. Просто в стратегических взглядах командования этот союз оказался наиболее целесообразным выходом из конкретной критической ситуации. В данном случае, очевидно, можно согласиться с утверждением И. Мазепы, что если бы против галичан стояли поляки, то никакие ужасы тифа и другие неблагоприятные условия борьбы не подтолкнули бы их к такому шагу. Он обуславливался «особой психологией»: «Хоть с чертом, только не с поляком!»[1172]

Галицкому политическому и военному руководству уже после сдачи Киева постоянно ставилось в упрек «деникинофильство», а заключение договора между УГА и Добрармией дало надднепрянским политикам «неопровержимые аргументы» в пользу того, что галичане в действительности являются «предателями». Однако следует признать, что надднепрянский лагерь сам подталкивал галичан к такому трагическому шагу. Об этом, в частности, свидетельствуют известные директивы Штаба Главного атамана об отношении к Добрармии, которые он издал накануне и после похода объединенных украинских армий на Киев. С одной стороны, события 31 августа и 1 сентября стали первым свидетельством взаимопонимания между командованием галицкой и деникинской армий, а с другой, сам С. Петлюра высылал свои делегации с целью поиска взаимопонимания с Добрармией. И только высокомерная несговорчивость А. Деникина и его генералов стала непреодолимым препятствием на пути к реализации планов председателя Директории и Главного атамана войск УНР. Крайне негативное личное отношение Деникина к Петлюре сложилась еще в 1917 г., когда генерал был Главнокомандующим Юго-Западного фронта, а Петлюра, как председатель Украинского генерального войскового комитета, возглавлял украинизацию армии[1173]. Следует сказать, что последний, по свидетельству того же И. Мазепы (ему нет оснований не доверять), готов был в трудные моменты и на примирение и союз с большевиками [1174]. И снова «виновной» в срыве намерений С. Петлюры была противная сторона. Так что, принимая во внимание вышесказанное, у надднепрянцев было немного оснований выступать в роли судей галичан, что следует обязательно учитывать беспристрастным исследователям.

Согласно утверждениям хорошо осведомленного в делах А. Левицкого, мысль о необходимости установить контакты с командованием Добрармии для заключения сепаратного перемирия зародилась в Начальной команде еще во второй половине октября 1919 г.[1175]Это косвенно подтверждается следующими фактами. Во-первых, 14 октября Начальная команда издала приказ о прекращении антиденикинской агитации среди галицких частей, хотя активная работа в этом направлении продолжалась среди надднепрянского воинства. Во-вторых, Начальная команда настойчиво добивалась от Штаба Главного атамана разрешения на прекращение боевых действий УГА на деникинском фронте[1176].

«Дневники Начальной Команды Украинской Галицкой армии» и другие материалы свидетельствуют, что в течение октября 1919 г. Начальная команда постоянно посылала в канцелярию Диктатора отчеты о катастрофическом состоянии Галицкой армии. Их смысл сводился к тому, что большинство солдат – 30 тыс. – были больны тифом, а остальных – 20 тыс. стрельцов из боевых и тыловых формаций – неизбежно ожидает такая же участь. Однако политическое руководство ЗУНР не осуществило реальных шагов для улучшения ситуации. На посланное военным командованием 20 октября предложение направить галицкую делегацию к командованию Добрармии для переговоров о заключении перемирия Е. Петрушевич ответил, что для этого «нет причин», поэтому она «не высылается и не вышлется». Получив вторую, более настойчивую телеграмму, Диктатор «решительно запретил» ведение «всяких переговоров»[1177].

Таким образом, Начальная команда оказалась перед альтернативой: продолжать отступление, что неизбежно привело бы к потере армии, или же самовольно, вопреки директивам политического руководства, принять меры для заключения сепаратного перемирия с неприятельской стороной. Командующий УГА генерал М. Тарнавский выбрал второй путь, чем взял на себя тяжкий груз огромной исторической ответственности. Главный мотив, которым он руководствовался, принимая такое решение, в своей основе выглядит довольно убедительно: без сохранения войска невозможна дальнейшая борьба за украинскую государственность.

Важно отметить, что поиск выхода из кризисного положения велся параллельно в двух разных направлениях: через восстановление соборного фронта с надднепрянцами и путем заключения сепаратного договора с деникинцами. О попытке и перспективах возобновления борьбы соборным фронтом свидетельствует совещание надднепрянского и галицкого политического и военного руководства, состоявшееся 28 октября 1919 г. в Виннице.

Указав на рост дезертирства, на тяжелое материальное положение и другие негативные явления, охватившие армию, представители Начальной команды выступили с острой критикой Главного атамана и его партийного окружения, требовали провести кадровые изменения в правительстве и ввести туда представителей военного командования. Выразив удивление, что УГА выдвигает требования политического характера, С. Петлюра заверил, что ситуация не безнадежна, ибо большевики склонны к переговорам, а кроме того, на помощь украинцам с Запада якобы приближается транспорт. Из-за невозможности найти компромиссную платформу для согласования действий на этом совещании не было принято никаких конкретных решений[1178].

Сложность и драматичность ситуации в украинском лагере заключалась в том, что как галицкая, так и надднепрянская сторона отдельно друг от друга проводили сепаратные переговоры со своими противниками – белогвардейцами или большевиками. Многие факты свидетельствуют об осуществлении галицкими военными действий, направленных на достижение договоренностей с А. Деникиным. Однако упреки, будто они велись в «строгой тайне» от надднепрянцев[1179], не в полной мере отвечают действительности. Хотя делегации галичан и в самом деле высылались без согласования с Главным атаманом и его окружением, последних информировали о таких намерениях. В частности, еще 18 октября Е. Петрушевич сообщал С. Петлюре о контактах такого рода Начальной команды и своем тогдашнем несогласии с шагами, которые делались без его разрешения[1180]. Позже, на упоминавшемся уже винницком совещании, Начальная команда УГА подала два «совершенно секретных меморандума», в которых просила рассмотреть возможность и целесообразность подобных акций, но ответа на них не получила[1181].

Диктатор проявлял постоянные колебания в деле ведения сепаратных переговоров. После упомянутого запрета Начальной команде предпринимать любые действия в этом направлении военным все же удалось убедить Е. Петрушевича согласиться на отправку специальной миссии к деникинскому командованию. Об этом, в частности, свидетельствуют секретные депеши от 21 и 24 октября, в которых уже шла речь о технических деталях и ключах для связи с Добрармией.

Но в последний момент Петрушевич снова выслал телеграмму о том, что данная акция является «излишней». Никаких комментариев в телеграмме не давалось[1182].

В этих обстоятельствах на следующий день генерал М. Тарнавский самовольно выслал к деникинцам делегацию в составе атамана О. Лисняка и сотников А. Левицкого и К. Курица. Она имела «формально-официальное» поручение обсудить возможности для обмена пленными, но на самом деле главная задача состояла в согласовании платформы для заключения перемирия.

Из-за трудностей, связанных с переходом линии фронта, встреча украинских парламентариев с уполномоченным Добрармии, командующим группы генералом Я. Слащевым состоялась лишь утром 1 ноября на железнодорожной станции Зятковцы.

Ход переговоров и поисков платформы для заключения сделки подробно освещается в дневниках присутствовавших на них А. Левицкого и сотника Начальной команды Г. Коха[1183]. Галицкая делегация предложила деникинцам заключить перемирие с обеими украинскими армиями, мотивируя это тем, что их части «перемешаны» на фронтах и они совместно воюют против большевиков. В ответ Я. Слащев заявил, что, согласно приказу командующего Правобережным фронтом генерала Н. Шиллинга, он имеет право вести переговоры только с Галицкой армией как «экстерриториальной» формацией, которая силой обстоятельств оказалась оторванной от территорий своего национально-государственного образования, за пределами своего государства.

Зато армия Петлюры считалась «группой повстанцев», в которой служат «граждане России», поэтому они должны сложить оружие, разойтись по домам и ждать мобилизационных приказов. После выяснения позиций обеих сторон деникинцам передали проект документа, предложенный М. Тарнавским, который мог стать основой для дальнейших переговоров.

Весьма вероятно, что деникинский штаб готовился к такому повороту событий, поэтому уже 2 ноября в Начальную команду были доставлены телеграммы с проектом договора. В первой из них сам командующий А. Деникин «всем сердцем» приветствовал «родную по крови» Галицкую армию в ее стремлении закончить борьбу и «перейти на сторону Добровольческой армии». Во второй он уверял галичан в выполнении условий союза, которые сводились к следующему:

1) УГА переходит со всеми частями на сторону русской Добрармии и подчиняется ее командованию;

2) после подписания перемирия для отдыха и переформирования УГА переводится в район Гайсин – Балта – Умань – Ольгополь;

3) целостная организация и язык УГА будут сохранены, но Главное командование Добрармии оставляет за собой право на осуществление некоторых изменений в ее руководящих структурах, в которые также будут назначены российские контрольные органы Добрармии;

4) части УГА не могут использоваться для борьбы против войск атамана С. Петлюры;

5) между Начальной командой УГА и командой Новороссийской области будет немедленно установлено телеграфное сообщение (Винница – Христиновка);

6) из-за отсутствия собственной территории галицкое правительство временно прекращает свою деятельность и переезжает в Одессу под опеку и охрану главнокомандующего вооруженными силами Южной России генерала А. Деникина;

7) ответ Начальной команды УГА должен быть передан не позднее, чем до полуночи 3 ноября, к этому времени уполномоченная делегация Галицкой армии должна перейти линию русского фронта[1184].

В это же время правительство УНР провело сепаратные переговоры с большевиками.

Пожалуй, есть смысл отметить, что в истории было немало случаев, когда под давлением (или с учетом) обстоятельств (хотя нередко и вопреки им) политики прибегали к решениям, приводившим к непостижимым поворотам, о которых и современники, и последующие поколения, в том числе исследователи, не могли и не могут договориться. И это естественно, если понять, что простых, ясных, однозначных решений в сложных, противоречивых, экстремальных ситуациях не бывает. А именно таково было положение в Украине во второй половине 1919 г.

Не достигнув взаимопонимания с деникинцами, чувствуя их непримиримое отношение к украинскому движению, Директория, включая С. Петлюру и Е. Петрушевича, в один момент была готова пойти на контакт с Москвой, с советской Россией. Помог случай – в Каменец-Подольский попал швейцарский коммунист, друг В. Ленина, Ф. Платтен, который предложил свое посредничество в заключении военной конвенции против Деникина [1185].

Он отправился в Москву, где после соответствующего рассмотрения вопроса Политбюро ЦК РКП(б) 11 октября 1919 г. было приняло секретное постановление:

«1) Соглашение с Петлюрой, как политическое, так и военно-техническое, признается желательным.

2) Соглашение это с целью компрометации Петлюры перед Антантой должно быть гласным. Однако не ставить этого ультимативно (это не касается условий военной сделки).

3) Военная сделка заключается на условиях, выработанных Реввоенсоветом Республики.

4) В случае, если Петлюра будет требовать политических переговоров в качестве условия военной сделки, от них не отказываться, предлагая ему военную сделку (и, прежде всего, перемирие) немедленно.

5) Все переговоры вести как соглашение с буржуазией угнетенной нации против великорусского монархизма и империализма»[1186].

25 октября 1919 г. Платтен вернулся в Каменец. На встрече с председателем Рады народных министров УНР И. Мазепой эмиссар сообщил, что РНК готов к совместной борьбе с Деникиным на следующих условиях:

1. Советская Россия соглашается на военную конвенцию против Деникина как первый шаг на пути к достижению взаимопонимания с УНР.

2. Советская Республика готова оставить определенные территории для занятия их украинскими войсками; на этих территориях большевики не должны преследоваться.

3. В случае согласия обе стороны должны выслать уполномоченных для переговоров.

4. После этого должны начаться политические переговоры[1187].

Интересно, что, хотя и с некоторым опозданием, информацию о контактах и переговорах Петлюры с большевиками получало и командование деникинской армии. В одном из сообщений, в частности, говорилось следующее: «Петлюра меняет окраску в зависимости от обстоятельств… Заигрывая с Антантой, он тайно ведет переговоры с большевиками и около 20/Х в Каменец приезжала большевистская делегация под строгим инкогнито в количестве 4-х персон и остановилась недалеко от дома Директории по Петроградской улице, под видом повстанческих атаманов.

Пребывание в Каменце этой делегации позволило перебросить почти все войска с большевистского фронта на помощь 3-му галицкому корпусу, разбитому Добрармией около 28.Х. Она пробыла около недели и отбыла за линию большевистского фронта через Бердичев с 4-мя петлюровскими делегатами…»[1188]

Большевистские предложения ненадолго консолидировали украинский лагерь. На созванном в Каменце государственном совещании к ним на словах, хотя и с определенными оговорками, присоединился даже Е. Петрушевич. Но к тому времени это уже не имело значения и практических результатов не дало.

Против Диктатора все активнее начало выступать командование УГА, «обиженное» расследованием дела о сдаче Киева 31 августа 1919 г. «Подогревали» отношения и острые всплески полемики между надднепрянскими и надднестрянскими изданиями[1189], а также взаимная критика, претензии и обвинения, время от времени раздававшиеся из военных штабов Главного атамана и Начальной команды УГА [1190]. Между тем ситуация на фронте с каждым днем становилась все более угрожающей и трагичной.

После провала переговоров с большевиками 4 ноября в Жмеринке было созвано новое совещание украинского военного и политического руководства. На нем снова вспыхнула искра надежды на сохранение соборнического фронта, потому что среди галицкого руководства еще не было единства по вопросу об отношении к Добровольческой армии. Об этом, в частности, свидетельствовало затягивание Начальной командой переговорного процесса. В посланной генералу Я. Слащеву телеграмме говорилось, что Начальная команда «в целом согласна» и дальше искать договоренности на основе предложенных условий, но в силу «необходимости согласования с собственным правительством» окончательный ответ будет дан 5 ноября[1191].

Конечно, лидеры ЗУНР действовали, «оглядываясь» на руководство УНР. Иначе, собственно, и быть не могло. Однако галичане чувствовали себя все более некомфортно. Е. Петрушевич в одной из бесед якобы признался Г. Коху, что в Каменце-Подольском он «словно заключенный»[1192]. Скованный в действиях Диктатор сначала действительно не проявлял активности в разрешении «деникинской проблемы», но впоследствии под давлением неотвратимого обострения ситуации в его взглядах произошел перелом. М. Тарнавский, в свою очередь, был убежден, что из-за тяжелого состояния Добрармии союзнические отношения с ней будут непродолжительными, однако в сложившейся ситуации именно они могут спасти УГА. Сепаратный характер переговоров угнетал командующего, однако он отказался от участия в Жмеринском совещании и ультимативно заявил Петрушевичу, что в случае непринятия им конкретного положительного решения будет от собственного имени вести переговоры с Деникиным[1193].

Представительное совещание в Жмеринке широких военных и политических кругов еще отчетливее обнажило трагичность ситуации украинских армий, однако вновь не указало конкретного выхода из критического положения. Теперь уже не только галицкие, но и большинство надднепрянских военных признали необходимость поиска взаимопонимания с Деникиным. Такие настроения отразил в своей речи командующий армии УНР генерал В. Сальский: «Мы, представители войска, должны сказать правду. Роль стратегии окончена. Мы побеждены врагами, а враги эти – тиф, голод, отсутствие обеспечения армии материалами… Теперь политика должна уберечь армии от физического истребления». Обращаясь к членам правительства, он отметил: «Если вы не дадите им ничего, галичане сами пойдут на такой шаг. Мы должны идти на переговоры с Деникиным». Это мнение поддержал генерал М. Капустянский и другие военные авторитеты и политики.

Участники совещания, впоследствии историки-мемуаристы, на основании стенографических и собственных записей достаточно полно и подробно передают ход собрания[1194]. Правда, встречаются и противоречия, обусловленные, возможно, более поздним переосмыслением событий, которые привели к определенной коррекции происшедшего на самом деле. В частности, А. Доценко утверждает, что выступление генерала В. Сальского поддержал премьер-министр УНР И. Мазепа, но последний в своем трехтомнике отрицает этот факт и т. п.

В атмосфере всеобщего уныния резким диссонансом звучали попытки начальника военной канцелярии Диктатора К. Долежаля убедить собравшихся, что ситуация не безнадежна, поэтому не следует отчаиваться, а, перегруппировав силы, продолжить борьбу всеми возможными средствами. Даже С. Петлюра уже не выглядел таким уверенным, как раньше. В частности, Главный атаман был «лично не против понимания с Деникиным», но со свойственным ему упорством продолжал уверять собравшихся, что «позднее он сам придет к нам» и тогда это будут переговоры «равного с равным». Для решения насущных проблем армии Петлюра советовал провести новые реквизиции у населения. Несмотря на различные ориентации и стремления, участники этого совещания были потрясены трагической перспективой украинского дела. По выражению Д. Палиева, адъютанта М. Тарнавского, развязка зависела «исключительно и только от времени вражеского наступления… А когда отступление сменится паническим бегством, это вопрос часов». Галицкая армия не была способна даже на организованное отступление, ибо в таком случае пришлось бы оставить все имущество и массу больных и раненых.

Жмеринское совещание фактически стало последним представительным собранием надднепрянского и галицкого руководства. Несмотря на господствовавшую на нем атмосферу, Петлюра добился отсрочки переговоров с Деникиным, пока не состоится встреча с очередной миссией Антанты, которая должна была прибыть через два дня. Кстати, есть немало свидетельств, когда различные «миссии» служили лишь прикрытием для шпионской и пропагандистской работы.

Слепая вера во внешнюю помощь в очередной раз помешала поиску путей оперативного и эффективного решения насущных общенациональных проблем, исходя из внутренних потенций. Трудно даже объяснить, как Директория УНР не могла осознать, казалось бы, очевидного, не раз подтвержденного: самостоятельное украинское государство не входит в планы Антанты, которая отстаивает целостность и неделимость России. Трезво мыслили, критически оценивали расчеты на благоприятный внешний фактор лишь отдельные личности. Так, офицер Е. Бородиевич, волею судьбы ставший дипломатом, на основе анализа международной политической ситуации доказывал, что Антанта шла навстречу притязаниям поляков, Деникина, Колчака… «которым предоставляла огромную помощь». Следовательно, именно эта сила окончательно сломала и борьбу украинского народа за свободу[1195].

Продолжая самостоятельную политику, командующий УГА М. Тарнавский, как и обещал, 5 ноября 1919 г. направил вторую делегацию во главе с атаманом А. Эрле на возобновление переговоров с Добрармией. После согласования встречных предложений галичан на следующий день был подписан (с украинской стороны это сделали майоры А. Эрле, О. Лисняк и сотник А. Левицкий) протокол договора.

Учитывая важность документа (архивный отпечаток оригинала на русском языке [1196], как и его публикация[1197], существенно ничем не отличаются от украинского варианта), стоит привести его главные положения:

• Галицкая армия переходит в полном своем составе с этапными учреждениями, складами и железнодорожным имуществом на сторону русской Добровольческой армии и отдается в полное распоряжение главного коменданта вооруженных сил Юга России через коменданта войск Новороссийской области.

• Галицкая армия во время пребывания под упомянутой командой не будет использоваться в борьбе против находящейся на фронте армии С. Петлюры; до момента получения дальнейшего задания она выводится в тыл.

• Галицкое правительство приостанавливает временно свою деятельность и переходит под опеку российской добровольческой команды. До времени определения его расположения галицкое правительство немедленно переедет в Одессу.

• При высшем штабе галицких войск будут прикомандированы представители российской добровольческой команды в целях решения на месте всех текущих вопросов оперативного, административного и хозяйственного характера.

• Протокол набирает силу со дня его подписания. С этого дня Галицкая армия исполняет все распоряжения добровольческой команды.

• Галицкая армия, начиная с 25 октября (ст. ст.), сосредотачивается в районе Погребище – Липовец.

• Вопросы, поднятые галицкими представителями, о внутренней жизни Галицкой армии и праве сношений Галицкого правительства с зарубежными государствами остаются нерешенными до времени получения объяснений от ген. Деникина. С этой целью галицкая делегация, выделив одного представителя для вручения этого протокола Начальной команде Галицкой армии, высылает двух других представителей в Одессу, в штаб войск Новороссийской области.

Для облегчения взаимных сношений обе стороны обязались оперативно провести совместную телеграфную связь по Морзе, причем линию до с. Липовец должны были установить добровольцы, а дальше до Винницы галичане[1198].

Премьер правительства УНР И. Мазепа лаконично констатировал по поводу соглашения: «Содержание договора было страшным» [1199].

Как факт заключения договора, так и его содержание множество раз становились предметом анализа и споров историков. Воспроизводятся почти почасово все детали (кто, куда, когда уехал, кого не дождались, кому не сообщили, почему и т. д.), анализируется поведение политического и военного руководства на практически непрерывных совещаниях, устанавливается степень их искренности и т. д. С максимальной полнотой, во всех деталях это сделано в новейшем исследовании М. Ковальчука[1200]. Однако за подробностями на второй план часто отходит сущность происшедшего.

От поверхностного взгляда на проблему пытается отойти Н. Шаповал. Он считает нужным выяснить, насколько объективными, обоснованными являются распространенные утверждения, что в тех условиях «другого выхода не было».

Ученый и политик анализирует, в частности, речи на правительственном совещании в Жмеринке 4 ноября 1919 г. с участием С. Петлюры, И. Мазепы, Е. Петрушевича, А. Макаренко и других политических и военных деятелей. Он отдельно останавливается на заявлении генерала В. Сальского: «Армия находится в невозможном оперативном положении. 5 деникинских дивизий вышли в тыл, и галичане не хотят идти на прорыв. Мы здесь болеем душой… на фронте кровь проливается, но где же население? Оно до сих пор называет нас “петлюровцами”, а галичан “австрийцами”; активно никто не помогает. Причина наших неуспехов в том, что у нас нет постоянного контакта и организованной связи с народом, который сам, иногда вполне самостоятельно и независимо от нас, партизанкой ведет борьбу против своих врагов. А если бы мы, выйдя из народа, да в народ и пошли – все вместе – и войско, и правительство – и вместе с ним работали, чтобы он нас узнал и не считал чужими для себя, то тогда бы народ был бы более чутким к потребностям нашей армии и сам пришел бы активно ей на помощь» [1201].

Н. Шаповал подчеркивает, что эти дельные, но запоздалые признания принадлежат командующему Украинской армии (военному министру). Взяв их как ключевые, историк продолжает: «Но всякий может спросить: как же это случилось, что вы потеряли связь с народом? Почему это уже вас называют “петлюровцами”, а не революционным войском украинских трудовых масс? Та же Украина вся встала в ноябре 1918 г. на ноги под лозунгом УНР и трудовой власти, а теперь у вас уже нет контакта с народом? Почему же это сам народ восстает против большевиков, но вместе с тем не поддерживает вас, идет путем, от вас независимым? А разве не вы в июле месяце предали повстанцев, которые шли под предводительством с-ров и независимых социал-демократов и под лозунгом украинской крестьянско-рабочей советской власти против Москвы? Повстанцы эти, помня декларацию Директории от 26 декабря, думали, что вы стоите за трудовую власть, а вы предательски и коварно арестовали их, а героя-повстанца Дияченко убили. Вы прокламировали взамен трудовой власти, лозунги которой употребляли лицемерно почти 10 месяцев, буржуазный парламентаризм, то есть от союза с крестьянством и рабочим классом перешли уже открыто на сторону буржуазии, как поклонники Антанты, как люди, ищущие союза с польской шляхтой или с российско-деникинскими монархистами»[1202].

Анализируя один за другим факты непрерывной эволюции руководства УНР в течение 1919 г. вправо, все дальше и дальше от народных интересов, Шаповал заключает: «Отбросив от себя революционный народ, вы теперь удивляетесь, почему он отвернулся от вас, почему Повстанческий Штаб отозвал 18 июля восстание, потому что он выбрал между двумя бедствиями в то время меньшее – большевиков, с которыми уже ушла партия с-ров-боротьбистов. Туда ушли революционные независимые социал-демократы и часть с-ров. Этот факт решил вашу судьбу: народ мысленно пошел за ними, за революционными украинскими партиями, а не за вами, союзниками буржуазии. Те члены Директории, которые подписывали еще недавно декларацию 26 декабря о власти трудового народа (Петлюра, Швец, А. Макаренко, Андриевский), они же подписали декларацию об ориентации на буржуазию. Петлюра от их имени посылал миссии в Варшаву (в августе), он на совещаниях уже теперь высказался за переговоры с Деникиным (через месяц после объявления ему войны!). Но галицкая Начальная команда перебежала ему дорогу, зная, что деникинцы с надднепрянцами говорить не будут, и заключила тайно 5 ноября договор.

Вот до чего докатились те, кто остался без народа, те, кто отверг в июле программу украинской революции» [1203].

Обращаясь, наконец, к логике деятелей, которые считали, что отсутствие народной поддержки следует компенсировать союзом с великодержавником, монархистом А. Деникиным, один из бывших лидеров УПСР с крайним осуждением заявляет: «Это была своеобразная, уголовная логика: когда уже народ нас бросил, так бросим и мы его и пойдем к Деникину»[1204].

«Это предательство нанесло последний и самый сильный удар правительству УНР и украинской революции вообще, показав перед народом ужасное лицо буржуазной реакции, – отмечает Шаповал. – По сути уже все было кончено. Дух упал. Надднепрянская армия начала спешно отступать под натиском деникинской. Испуг, обида, сожаление, гнев разрывали грудь всем честным революционерам и борцам за освобождение Украины, которые были в обеих несчастных армиях, но что могли поделать эти лучшие люди?[1205]

Не только удивление, но и острое осуждение вызвал у многих момент подписания галичанами капитулянтского соглашения. Под натиском Красной армии деникинцы отступили. Подписанный галичанами договор позволил белым без особых трудов захватить Правобережную Украину – ареал национальной революции.

Договор военного руководства УГА с Добровольческой армией привел к полному краху украинского фронта, военной катастрофе, непоправимой беде. И какое бы количество аргументов ни приводилось его инициаторами для объяснения тяжелого, безвыходного положения, в котором оказалась УГА, сколько бы они ни твердили о стремлении сохранить военные силы ради высокой перспективы – неизбежно грядущей борьбы за украинскую государственность, о коварных интригах международной дипломатии, все эти объяснения не способны даже смягчить общий вывод: ситуация осложнилась до предела, договор о союзе с А. Деникиным вызвал растерянность, даже шок, среди руководства Украинской революции [1206].

Пожалуй, трудно найти сколько-нибудь убедительные однозначные толкования таких событий: осуществленной наспех попытки совместного военного командования подписать новое соглашение с А. Деникиным вместо сепаратного; попытки Е. Петрушевича перезаключить договор с другой галицкой делегацией, но уже с его санкции; организации «суда» над виновниками сдачи Киева белогвардейцам 31 августа 1919 г.; проведения перманентных совещаний с целью поиска выхода из кризиса и пр.[1207]

Следует обратить внимание на то, что с формальной точки зрения заключенный между представителями УГА и деникинцами договор не имел надлежащей правовой силы. Дело в том, что 5 ноября 1917 г. Е. Петрушевич отстранил генерала М. Тарнавского и полковника А. Шаманека от руководства Галицкой армией. Ее новым командующим был назначен О. Микитка, командующий I корпуса, а начальником штаба – Г. Цириц. Одновременно им присваивались звания генералов. Эти меры стали уступкой Директории и показательным наказанием военных за их инициативные действия.

Однако становилось все более очевидным: катастрофа практически неминуема. Нервное напряжение военных, их спешку можно понять, хотя стоит признать и то, что без согласования с политическим руководством командование не смогло выработать оптимальной платформы для ведения переговоров, и это привело в итоге к непро-думанности некоторых условий договора.

С другой стороны, все меры, направленные на заключение договора, держались в тайне, так что не только воинская общественность, но и командиры главных подразделений не были надлежащим образом проинформированы. Следовательно, они были потрясены известием о переговорах с деникинским командованием и возможными условиями союза. Большинство в армии понимало необходимость заключения перемирия, особенно активно за него выступал II корпус, где положение было самым трудным. Но когда стало известно, каким образом решалась судьба Галицкой армии, то даже среди вчерашних сторонников договора появилось немало «обиженных оппозиционеров».

Росло и число сторонников поиска взаимопонимания с большевиками. В частности, О. Микитка, будучи еще командиром I корпуса, утверждал, что «соглашение с красными» имело бы менее негативные политические последствия, чем сделка с белогвардейцами[1208]. Только «польская перспектива», с предложением которой выступал Главный атаман С. Петлюра, не находила среди галичан никакой поддержки.

На фоне такого разнообразия ориентаций и убеждений новона-значенное командование УГА в лице О. Микитки и Г. Цирица сразу заявило о продолжении переговоров с А. Деникиным при условии, что их дальнейший ход будет согласовываться с политическим руководством. Между военными и Диктатором начались активные совещания. На одно из них, 8 ноября 1919 г., в Деражне, неожиданно прибыли С. Петлюра, генерал В. Сальский и еще несколько членов украинского руководства. Они были неприятно поражены господствующими среди галичан настроениями, публично выступили с их осуждением, начав громкую кампанию о «черной измене галичан». Примечательно, что сначала даже часть ближайшего гражданского окружения Е. Петрушевича разделяла версию о «предательстве военных»[1209].

Главный атаман требовал немедленно, без следствия и суда расстрелять «зачинщиков измены» или передать их полевому суду армии УНР, что, впрочем, не повлияло бы на результат. Под его давлением Диктатор Петрушевич изменил предыдущее решение об отправке Тарнавского в трехмесячный отпуск и передачу Шаманека в распоряжение нового начальника штаба. Петрушевич и Петлюра подписали совместный приказ об аресте «всех заговорщиков» и передаче их чрезвычайному суду. Против них выдвигалось тяжкое обвинение в «государственной измене»[1210]. Трудно полностью отрицать утверждения отдельных мемуаристов и исследователей, будто Петрушевич согласился на этот шаг, чтобы предать широкой публичной огласке действительное положение дел в армии. Реальным мотивом этих мероприятий также могло быть и то, что перед отъездом за границу Диктатор не хотел допустить окончательного разрыва отношений с политическим руководством УНР.

Петрушевич все еще колебался, поэтому результатом его переговоров с новым командованием УГА стало следующее небесспорное решение: «зятковское соглашение» не признавать, но переговоры с деникинцами продолжать. Предоставляемые при этом инструкции свидетельствуют об общем видении Диктатором характера переговорного процесса и перспектив борьбы.

Начальная команда должна основывать свою деятельность на том принципе, что «перемирия» желает «не побежденная, а требующая отдыха армия». Соглашение следовало заключить на «как можно более длительный срок», а его условия должны быть таковы, чтобы обеспечить «жовнирскую честь» для УГА, а если будет возможно, то и для Надднепрянской армии. Следовало добиваться, чтобы Добрармия взяла под свою опеку как можно большее количество больных и раненых. Демаркационная линия и расположение украинских войск должны быть удобными для возобновления боевых операций[1211].

Попытка инициировать переговорный процесс на совместной га-лицко-надднепрянской платформе была еще раз категорически отвергнута командованием Добровольческой армии. На встрече 9 ноября 1919 г. в Виннице его представители отрицали возможность достижения договоренностей «от имени целой Соборной Украинской армии» и опротестовали участие надднепрянцев в переговорах. Поскольку на основании дополнения к известному «зятковскому соглашению» добровольческие части уже осуществили передислокацию на фронте, то тогда же, 9 ноября, было заключено соглашение о 48-часовом перемирии между УГА и Добрармией[1212].

Апелляции окружения С. Петлюры к патриотическим настроениям и соборническим идеалам[1213] практически никакого эффекта не имели, как не имели последствий и распоряжения и приказы штаба Главного атамана, направленные подразделениям УГА[1214].

На основании предварительных договоренностей деникинцы вошли в Жмеринку, где стояли украинские сечевые стрельцы, а также начали занимать другие соседние местности. Ссылаясь, в свою очередь, на заключенное перемирие, которое было продлено еще на двое суток, галицкие гарнизоны потребовали вывода добровольческих подразделений из районов, где они успели расположиться. Но оперативным штабам все же удалось достичь взаимопонимания и ликвидировать напряженность на жмеринском отрезке фронта.

Переговорный процесс вступил в завершающую стадию с прибытием 11 ноября 1919 г. в Одессу совместной галицко-надднепрянской украинской делегации. Начальная команда еще надеялась, что переговоры все же удастся вернуть в общее «соборническое русло», но руководитель деникинской миссии генерал Н. Шиллинг категорически отказался разговаривать с представителем армии УНР А. Каменским[1215]. Тогда украинская делегация подала запрос командующему УГА О. Микитке о возможности заключения соглашения на основе договора от 5 ноября «только в интересе Галицкой армии»[1216]. После консультаций с Е. Петрушевичем пришел ответ: «Переговоры вести только для двух армий и для них вместе может быть заключено перемирие»[1217]. Казалось, переговоры окончательно зашли в тупик, а договоренностей так и не удастся достичь.

Перед выездом за границу 12 ноября 1919 г. Петрушевич провел последнее совещание с правительством и военными. Но и тогда в ответ на предложенную О. Назаруком альтернативу: умирать отдельно или вместе с надднепрянцами – Диктатор, по его же словам, выбрал «для истории» второй путь[1218].

Впрочем, положение УГА все ухудшалось, поэтому снова усилилось стремление Начальной команды заключить (уже вторично) договор без согласия политического руководства. Об этом свидетельствует ее ответ, поступивший на запрос С. Петлюры, который хотел узнать, будет ли УГА биться в пользу Соборной Украины. В этом документе, датированном 14 ноября, прежде всего отмечалось, что от Надднепрянской армии остались «только деморализованные группы мародеров» (это подтверждалось тем фактом, что отряд из 17 добровольцев разоружил 700 надднепрянских «воинов» и др.). Главному атаману сообщалось, что с целью «возвращения Галицкой армии вновь к боевой силе» одесской делегации было предоставлено право ведения сепаратных переговоров[1219].

Наконец, уже готовый к отъезду Е. Петрушевич вечером 14 ноября 1919 г. издал долгожданное распоряжение, которым также показал свое видение перспектив последующей военно-политической стратегии. Позволив вести переговоры только в «интересах Галицкой армии», Диктатор подчеркивал необходимость сохранения ее полной организационной и административной автономии, а также контроля над ней со стороны галицкого правительства. Главную цель этих мероприятий он видел в том, чтобы «в ближайшем будущем… отвоевать Восточную Галицию от Ляхов силой» и обеспечить ее федеративное устройство. В этой доктрине деникинской армии отводилась роль сдерживающего фактора против поляков [1220].

Опираясь на такую официальную платформу политического суверена ЗУНР, 17 ноября 1919 г. делегация УГА подписала окончательный текст договора между Галицкой и Добровольческой армиями, который, с незначительными поправками, представлял собой уже известный «зятковский» вариант. В исторической и мемуарной литературе этот акт иногда определяется как «перемирие», которое предусматривало лишь прекращение на определенный срок боевых действий между сторонами. Этим пытаются несколько уменьшить прежде всего негативное впечатление от документа, который, с любой точки зрения, все же имел принципиальное значение для всего последующего хода Гражданской войны. Он предусматривал достаточно радикальные и далеко идущие шаги: фактическое соединение двух военных формаций. УГА со всей материальной базой переходила «на сторону» российской Добровольческой армии и в «полное распоряжение» ее главнокомандующего. При этом УГА сохранила «свою организацию, командный состав, язык, уставы и все военное имущество», а также до 75 % личного состава войсковых частей[1221].

Не следует преуменьшать не только военное, но и политическое значение достигнутого соглашения. Многие авторы подчеркнуто повторяют утверждение составителей договора, якобы он имел «чисто военный характер». В частности, в окончательном, принятом 17 ноября варианте положение о прекращении деятельности галицкого правительства и выезде Диктатора Петрушевича за границу было изменено и формулировалось так: «Политические вопросы относительно взаимных отношений Галицкого Правительства и Правительства Добровольческой армии, как и относительно будущей судьбы Галиции, не разбираются, а остаются до решения политических переговоров. Вплоть до решения этих вопросов в стане генерала Деникина, Диктатору Галичины обеспечивается право ведения и контроля внутренней жизни Галицкой армии». Очевидная неопределенность, противоречивость приведенных положений таили в себе основания не только для военного, а и, в не меньшей мере, для политического конфликта. Наконец, сам факт примирения и переподчинения армий уже нельзя считать «чисто военным актом». Кроме того, он закрепил существенные изменения в государственных внешнеполитических ориентациях, которые до того носили дискуссионный характер, а также ощутимо повлиял на внутреннее положение армии и морально-боевой дух галицкого воинства, всего галицкого украинства.

Очевидно, что для объективной оценки тогдашней ситуации большое значение имеет воззвание Директории и Рады народных министров к украинскому народу от 2 декабря 1919 г. В документе – не рассуждения «задним числом» и не эквилибристические упражнения позднейших историков, а честная квалификация положения вещей, без чего принятие решения о любых последующих шагах политического и военного руководства было бы просто невозможным.

«Переход Галицкой Армии на сторону Деникина, – отмечается в документе, – поставил нашу армию в чрезвычайно тяжелое стратегическое и материальное положение, поскольку одновременно с передачей врагу множества военного имущества для его наступления была открыта наша большого количества коммуникационная линия. Это заставило государственный аппарат нашей Республики и войско покинуть район Каменца, Проскурова и Староконстантинова и перейти в местность, где бы наша армия могла отдохнуть, поправиться и вновь, как организованная и дисциплинированная сила, пойти в наступление против врага. Отступление армии в тяжелых условиях расстроило наш государственный правительственный финансовый аппарат и разрушило снабжение армии…»[1222]

Военный суд над генералом М. Тарнавским, полковником А. Шаманеком и сотником О. Лисняком состоялся 13–14 ноября 1919 г. в Виннице. На нем председатель трибунала атаман С. Шухевич выдвинул им обвинение в заключении позорного договора с вражеской деникинской армией вопреки приказам правительства. Адвокаты, в лице сотника С. Шалинского и атамана Ю. Шепаровича, сделали запрос об уровне боеспособности Галицкой армии в сентябре-октябре 1919 г. и, опираясь на собранные самостоятельно данные, начали довольно энергичную защиту подсудимых[1223].

Свидетелями ужасного положения УГА выступили шеф-врач А. Бурачинский, начальник разведки Р. Ковальский, интенданты П. Хомич, М. Гарасевич, а также Д. Палиев и др. Категорически отрицая все обвинения в свой адрес, М. Тарнавский отвечал прямо, резко, хотя и не всегда искренне. В целом он вел себя не как обвиняемый, а скорее как обвинитель.

В частности, экс-командующий утверждал, что «армия желала уже давно покончить борьбу» и другим путем спасти ее было невозможно. Он уверял, что не ушел в отставку лишь из-за груза ответственности и убеждения, что действует «в интересах государства».

Отвергая утверждения трибунала, что якобы одностороннее перемирие могло негативно сказаться на положении армии УНР, М. Тарнавский дал довольно пессимистическую, больше – критическую, оценку ее положения и изложил очень субъективный взгляд на отношения между Галицкой и Надднепрянской армиями. Правда, при этом он неоднократно ссылался на собственную неосведомленность о деятельности политического руководства, хотя факты невыполнения приказов последнего отрицал.

Суд освободил М. Тарнавского, А. Шаманека и О. Лисняка от наказания, даже не признав за ними «преступления непослушания» (не-субординации), ибо они якобы «хотели», но в силу обстоятельств, от них не зависимых, «не смогли» выполнить приказы штаба Главного атамана. Единственным следствием судебного процесса стало понижение обвиняемых в званиях и должностях. Следует согласиться с мнением, что процесс имел формальный характер и приговор был заранее определен[1224], ибо если бы суд на самом деле следовал букве закона, то действия галицкого командования можно было трактовать значительно строже.

Однако приговор соответствовал настроениям военной общественности, хотя сам судебный фарс и оставил ощутимый привкус горечи. После публичного оправдания еще больше возрос авторитет М. Тарнавского, так что его даже стали называть «украинским Гарибальди». Уже 16 декабря из-за болезни генерала О. Микитки он снова начал исполнять обязанности командующего украинской Галицкой армии, а затем воплощать в жизнь условия договора, за заключение которых недавно стоял перед судом. Полковник А. Шаманек был назначен комендантом I корпуса[1225].

По случаю «братания» Украинской галицкой и российской Добровольческой армий 22 ноября состоялось торжественное богослужение. Украинское население внешне никак не отреагировало на необыденное политическое событие. Уже привыкнув к постоянным сменам власти и заботясь о выживании, оно, наверное, и не пыталось разобраться в «тонкостях военной дипломатии». Самым трагическим последствием ноябрьских событий 1919 г. стал открытый раскол украинского соборнического фронта, когда обе стороны открыто обвинили друг друга в «предательстве». Напряженность в отношениях и противоречия между правительствами, а особенно межпартийная потасовка, теперь уже в полной мере охватили Галицкую и Надднепрянскую армии. Печатный орган Начальной команды «Казацкий голос» проводил линию, в соответствии с которой договор с А. Деникиным имел исключительно военный характер, был продиктован тяжелым положением армии и необходим для продолжения борьбы. Особо настойчиво доказывалась неизменность идейной платформы УГА: «Договор дает… возможность обеспечить потребности армии при одновременном неотречении от наших идеалов», а «галицкий стрелец до смерти останется верным идее, за которую умерло столько его товарищей» [1226].

На противоположных, даже откровенно враждебных позициях стоял печатный орган штаба Действующей армии УНР «Украина», который постепенно превращался в главный рупор антигалицкой кампании. В серии статей с красноречивыми названиями «Как готовилась измена», «Предательский акт», «Государственная измена» и др. генезис политического поведения руководства ЗУНР и УГА выводился еще с киевских событий и последующих военно-оперативных просчетов, вся вина за которые сваливалась на Начальную команду. Звучали горькие упреки и обвинения в том, что галичане постоянно и сознательно вели «двойную игру». «Случилось то, от чего при одной мысли кровь стынет в жилах, – настаивали идеологи надднепрянцев. – Нас предали не только генерал Тарнавский и его военные единомышленники – это предательство подготовили, выполнили и дальше поддерживают галицкие верховоды, которые на нашем хлебе-соли пригрелись…»[1227]

Таким образом, главным виновником поражений правительства и армии УНР объявлялась «Диктатура» (власть Диктатора), которая «погубила наш национальный идеал, собственными руками разрушила то, чего не могли доконать ни большевистские, ни деникинские армии». «Украина» доказывала, что именно галицкое политическое руководство вместе с Начальной командой «разграбили наше имущество, довели до нищенской сумы нашу надднепрянскую армию, опустошили нашу военную казну…»[1228] Самым ужасным в этом противостоянии стало создание нового образа врага: «В то время, когда дни Деникина на Украине уже сочтены, – отмечалось в одной из передовиц «Украины», – на пути в Киев стоит только одна преграда – штыки галицкой армии, обращенные против нас диктатурой»[1229].

Такая слепая ненависть и откровенная враждебность усиленно навязывались надднепрянскому воинству. Однако немного оправившись от приступа гнева, военное руководство УНР несколько смягчило тон выступлений. В статье «Исторический момент», напечатанной в той же газете «Украина» от 14 ноября 1919 г., оно уже «заявляло публично», что «сама Галицкая армия в своей целости и в том нашем национальном общем несчастье ничем не провинилась», что она стала «жертвой обдуманной измены, как и мы, Надднепрянцы», так что обвинения «братской Галицкой армии» было бы «страшной несправедливостью» и «бросило бы меж нами страшную эпидемию недоверия».

В ноябре 1919 г. галицких стрельцов ошеломила «утечка информации» (конечно, провокационная) о том, что якобы в руки деникинцев попало «сокровище Петлюры», которое состояло из большого количества золота и ценных бумаг европейских и американских фирм. Это создало почву для распространения слухов о том, что лишь небольшой части этого сокровища могло хватить на удовлетворение всех потребностей Галицкой армии[1230]. Так обоюдно углублялись неприязнь и враждебность в отношениях между галицкими и надднепрянскими воинами.

Заключение договора с А. Деникиным, как вскоре выяснилось, не решило проблем, стоявших перед УГА. Особенно призрачными стали надежды на возвращение в Галицию.

Единственное, что вырисовалось со всей трагической очевидностью – соборные усилия, попытка создания единого украинского государства, оборона его от враждебных посягательств исчерпали себя окончательно, потерпели неудачу и не имели сколь-нибудь оптимистической перспективы.

Считая деникинский фронт главным, концентрируя основные усилия на южном и юго-восточном направлениях, командование Красной армии нашло возможность одновременно активизировать наступательные действия и в борьбе против армии УНР. Ситуация для приверженцев советской власти казалась все более благоприятной из-за усиления внутренних противоречий между С. Петлюрой и Е. Петрушевичем, галичанами и надднепрянцами, их военными формациями.

К тому же акция УГА (переход в белогвардейский лагерь) не привела к снятию напряжения между УНР и деникинцами, которые имели на Правобережье более 25 тыс. своих войск.

Красная армия, сосредоточив главные силы в районе Житомир – Коростень, все внимание обратила на удержание своего левого фланга со стороны Киева. На правом же крыле, против поляков, она держала заслон вблизи Звягеля. Весь ее фронт проходил по линии Киев – Бердичев – Шепетовка. Свое движение на юг она сдерживала, ожидая последствий событий в Левобережной Украине[1231].

Наконец, польские войска на границе после продолжительных переговоров с украинским командованием и правительством взяли курс на нейтралитет относительно армии УНР, хотя польские разъезды изредка оказывались в полосе расположения украинских войск, вызывая многочисленные недоразумения.

Украинское правительство отправило специальную делегацию в Варшаву, чтобы окончательно объясниться с поляками, предоставив делегации полную свободу действий в случае, если появится возможность договориться о совместных действиях против красных. Первый этап переговоров проходил в не вполне благоприятной атмосфере, хотя уже тогда закладывалась почва для дальнейших соглашений с поляками.

Переход УГА в лагерь деникинцев еще больше активизировал противоборство между надднепрянским и галицким руководством.

Лидеры ЗУНР требовали, чтобы в Директорию немедленно был назначен один галичанин, чтобы С. Петлюре была оставлена только должность Главного атамана, но его устранили от оперативных дел, чтобы был изменен состав правительства, и министром финансов стал галичанин. Когда Петлюре стало известно об этих притязаниях, он ответил: «Отойти всегда легче, а ответственность? Я ее беру на себя и в нужный момент сам дам деловой отчет о своей работе перед народом.» И закончил: «Я сегодня так поступаю, я сам и отвечу, когда это будет нужно, за свою деятельность»[1232].

12 ноября 1919 г. Рада министров предложила Е. Петрушевичу, чтобы он подчинил УГА Главнокомандующему УНР, то есть С. Петлюре. «Петрушевич лежал больной, с двумя револьверами рядом с собой, а дом его был окружен верными стрельцами с пулеметами и т. п., ибо он боялся ареста, – сообщает Н. Шаповал. – Длинные разговоры не привели ни к чему, потому что Петрушевич отказался категорически передать командование Петлюре, говоря, что он не может отважиться передать армию людям, которые ее окончательно разрушат, ибо он им не верит и т. п. Закончилось ничем» [1233].

На заседании Рады министров 14 ноября 1919 г. было решено сдать Каменец полякам и пробиваться к Днепру отдельными отрядами.

Члены Директории А. Макаренко и Ф. Швец добились разрешения на отъезд за границу. С. Петлюра, видимо, не очень возражал против «командировки». Отдельным постановлением Макаренко и Швецу были предоставлены широкие полномочия:

«1. Участвовать в Мирной Конференции в Париже и других международных конференциях для защиты интересов У. Н.Р.

2. Иметь высший контроль за деятельностью всех правительственных учреждений У. Н.Р. за рубежом и отдельных правительственных лиц с правом сокращения штатов этих институтов и изменения размера содержания персонала.

3. Заключать премилитарные договоры и политически-милитарные договоры от имени У. Н.Р. с другими государствами и т. д.»[1234].

На этом же заседании было принято постановление по письменному докладу председателя варшавской миссии А. Ливицкого в деле предоставления ему окончательных директив. В документе, который некоторое время должен был оставаться тайным, говорилось: «Имея в виду все условия и обстоятельства, в которых находится У. Н.Р. в текущий момент, признать необходимым дать согласие на установление пограничной линии между У. Н.Р. и Республикой Польской по линии Бартелеми через территорию Галичины и по речке Турии через территорию Надднепрянской Украины, а в случае необходимости – по речке Стырь. Указанная территориальная граница является тем максимумом, на который может пойти правительство. Относительно выдвинутого требования немедленного принципиального признания правительством в деле аграрном – принципа собственности, то признать возможным лишь заявить, что окончательное решение принципиальных и других основ, на которых должна быть проведена аграрная реформа, принадлежит только парламенту У. Н.Р.»[1235].

15 ноября 1919 г. состоялось очередное решение Директории: «Учитывая выезд за границу по государственным делам членов Директории А. Макаренко и Ф. Швеца, Директория постановила:

1) На время отсутствия на территории Украинской Народной Республики членов Директории А. Макаренко и Ф. Швеца верховное руководство делами Республики возлагается на председателя Директории пана Главного Атамана Симона Васильевича Петлюру, который именем Директории утверждает все законы и постановления, принятые Советом Народных Министров.

2) На случай его смерти все верховное управление государственными делами Республики и ее вооруженными силами возлагается на оставшихся в живых членов Директории, или одного из них с тем, чтобы они осуществляли внешнюю и внутреннюю политику Республики на основе ее самостоятельности ко времени созыва представительства от украинского народа» [1236].

По оценке Н. Шаповала, постановление стало тем документом, «которым Петлюра во время паники оформил свое самодержавие… Директория перестала существовать, и формально началась “петлюровщина”, которая фактически началась раньше»[1237].

Вообще, 15 ноября 1919 г. стало заметной вехой в истории Украинской революции и Гражданской войны. В этот день, по саркастической оценке того же Шаповала, «вместе с Директорией скончалась и галицкая диктатура. Петрушевич заявил своим людям на совещании: “Я лично за то, чтобы наша армия переходила к Деникину, поскольку это довершенность. Ни на что другое надежды нет”… Ночью он выехал к румынской границе и дальше отправился со своими сторонниками в Вену, к старой милой обстановке, где так красиво когда-то творилась политика»[1238]. Галицкий гарнизон той же ночью отправился на соединение с частями УГА. 17 ноября 1919 г. и С. Петлюра с правительством и войсками оставили Каменец, который уже осадило польское войско.

Галицкие части шли на восток, к Деникину, а надднепрянские отступали с востока на Волынь. Петлюра, правительство и военные части, которые выехали из Каменца, прибыли в Проскуров, а оттуда двинулись на Староконстантинов. Но путь им преградила «Пашковская республика», то есть крестьяне Пашковской волости, которые нападали на государственные поезда и грабили их, особенно же на вагоны с государственными ценностями. После переговоров с крестьянами руководство УНР отправилось в направлении Черный Остров – Волочиск, где уже находились поляки, взаимопонимания с которыми не было. Военное министерство и генеральный штаб с имуществом, архивами, деньгами последовали к Гусятину, но там поляки всех разоружили, а деньги, имущество и архивы конфисковали. Возле Проскурова были разбиты вагоны с имуществом и государственными ценностями. Грабили тогда уже все, кому было не лень.

Погибло множество документов, которые могли бы пролить свет на непонятные и по сей день критические моменты Гражданской войны.

Один из зачинателей второго этапа национально-демократической революции Н. Шаповал с огромной болью вынужден констатировать неумолимые реалии: «Славно началась и развилась Великая Украинская Революция 16 ноября 1918 года, но уже через год, ровно же 16 ноября 1919 года, украинская власть передала добровольно свою последнюю столицу – Каменец-Подольский, польской шляхте, которая со своими флагами вступила на пепелище украинской революции. Бесславно закончили свои дни Директория и последнее вялое, шаткое правительство УНР и правительство ЗУНР» [1239].

Конечно, неутешительный для УНР результат военного противоборства был обусловлен действием множества факторов, из которых Шаповал выделяет такие: «Большевистская Москва, наступая на Украину, подпитывала Украинскую мелкобуржуазную реакцию, которая вместе с Антантой столкнула первое революционное правительство с позиции, вытолкнула Винниченко из Директории. Правительство Остапенко было первым появлением мелкой буржуазии на украинской сцене, потом пришла украинская керенщина под руководством социал-демократов (правительства Мартоса и Мазепы), которые отреклись от принципов, оповещенных революцией, оттолкнули революционную украинскую советскую демократию и боролись за буржуазную коалицию. Буржуазная коалиция привела к победе реакции, уперлась лбом в деникинщину»[1240].

С. Петлюра, И. Мазепа, члены правительства, украинские военные переезжали с места на место, однако везде их преследовали только новые беды. Так было и в Гречанах, и в Проскурове [1241].

На настроения, выбор линии поведения в то время очень повлиял польский эмиссар Чарноцкий. О его деятельности можно судить по воспоминаниям И. Мазепы: «В моем присутствии Чарноцкий сделал доклад Петлюре, смысл которого был примерно такой. Мы, поляки, вас не ликвидируем, хотя этого добивается Антанта. Скрывая от государств Антанты свое благосклонное к вам отношение, мы вынуждены идти на такие условия перемирия с вами, каковыми являются последние, чтобы показать, что мы на вас наседаем. Поэтому на счет взаимопонимания с нами не волнуйтесь – все будет. Условия мира будут окончательно установлены через шесть недель, когда Пилсудский должен решить дело целой России. [Вы] должны продержаться эти несколько недель. Пилсудский обещал помочь вам всем, чем только сможет.

Продолжая свои информации, Чарноцкий сказал, что польское командование соглашается занять линию Каменец – Проскуров с тем, что наше войско может расположиться в районе Проскуров – Шепетовка – Чуднов. Кроме того, нам обеспечивался свободный транзит по линии Шепетовка – Новоград-Волынский (Звягель) – Коростень – Житомир. С большевиками, говорил Чарноцкий, заключайте пока только военный союз. Деникин погибает. При встрече с польским войском он сражаться не будет. Только заявит протест по поводу того, что поляки заняли Волынь и Подолию, и на том конец. Вы должны поддерживать контакт с Румынией.

…Но скоро оказалось, что все эти сладкие слова Чарноцкого были неискренними. В любом случае они обошлись нам очень дорого»[1242].

Хотя Мазепа и не акцентирует на этом внимания, однако нельзя не заметить, что украинскому руководству в реализации намеченных планов все время мешали: железнодорожники – саботажем, крестьяне – восстаниями, деникинцы – диверсиями. Те же замечания, согласно которым препятствия чинили «преимущественно неукраинские элементы, в руках которых фактически находились почти все организационно-технические средства нашей борьбы»[1243], воспринимаются скорее как неуклюжие попытки не столько прояснить ситуацию, сколько хоть что-то сказать, даже если сами их авторы в это, кажется, не верят.

Доверившись польскому связному Чарноцкому, украинское правительство и Петлюра доехали в конце концов до Черного Острова и оказались в тупике. Польские войсковые части отступали за Збруч, а украинский фронт уже фактически не существовал. «После короткого заседания Рады министров с участием Петлюры решено немедленно бросить вагоны и, сократив правительственный аппарат до минимума, переезжать автами и лошадьми на Староконстантинов, – пишет И. Мазепа. – Правительство сокращено до пяти человек: Мазепа, Черкасский, Шрамченко, Беспалко и Красный. Одновременно Петлюра издал приказ армии, чтобы все части собирались в Староконстантинове и отходили в направлении на Шепетовку. Относительно штаба армии было приказано: всем, кто желает, отправиться походом с армией, остальных расформировать.

Петлюра в тот же день уехал на автомобиле в Староконстантинов. Почти все члены правительства и штабные старшины, между ними оф. Синклер, полк. Капустянский и начальник снабжения Бондаровский, под общим управлением товарища министра внутренних дел П. Христюка и товарища министра образования Н. Григориева, выехали в Волочиск и далее в Польшу. Последними на следующий день покинули Войтовцы члены правительства и около 30 человек чиновников, которые машинами и лошадьми отправились в Староконстантинов. Все архивы, которые нельзя было вывезти, сожгли»[1244].

Убедившись, что в отношениях с поляками украинцы попали в ловушку, С. Петлюра и правительство поняли, что надо искать пути сохранения войсковых частей, которые еще пытались найти место, куда можно было бы отступить и, перегруппировавшись, отдохнув, восстановить боеспособность.

Несмотря на это, «правительство считало, что еще не настало время для ликвидации регулярного фронта. Был проект расположить войско подальше на северо-восток и там дать ему отдохнуть. Поэтому по приезде (26 ноября) в Староконстантинов, на совместном заседании правительства и Петлюры, с участием Юнакова, было решено продолжить отступление в направлении на Бердичев, чтобы оторваться от деникинцев и как можно быстрее войти в непосредственную связь с большевистским войском, наступавшим с севера против армии Деникина. Все мы смотрели на этот план как на последний шаг для продолжения борьбы регулярным фронтом»[1245].

Интересно, что это был уже второй за короткое время случай (первый – это переговоры через Ф. Платтена), когда Петлюра соглашался войти в контакт с большевиками ради общей борьбы с белогвардейцами.

Причем был момент, когда, по свидетельству Мазепы, Петлюра был готов пойти на личную жертву – отойти от дел именно для того, чтобы снять препятствия на пути скорейшего достижения соглашения с советской властью[1246]. Видимо, в этом эпизоде можно найти и другие аспекты, другие мотивы намерений Петлюры и его окружения (сечевых стрельцов, А. Мельника и др.). В частности, все нагляднее сказывалась невозможность удержать новый всплеск атаманщины.

Несмотря на практически безвыходное положение, ежедневную потерю все новых и новых позиций, руководство УНР продолжало бесконечные совещания «для информирования и для ободрения»[1247]. Полный беспорядок, всеобъемлющее разложение Н. Шаповал передает, приводя ряд скупых фактов, красноречивее любых эпитетов воспроизводящих тогдашнюю атмосферу: «С востока оказывали давление большевики, с юга деникинцы, с запада поляки, а остатки украинской армии сбились в мешок, или так называемый четырехугольник смерти. В местечке Любар случилась последняя катастрофа. “Героями” ее были повстанческие атаманы, которые со своими частями входили в состав армии УНР: Данченко, Волох и Божко. Волох и Данченко пришли в штаб Петлюры и заявили, что роль главного атамана кончена, что из трех врагов (большевиков, деникинцев, поляков) надо выбирать для мира одного, ибо со всеми драться невозможно.

Они требовали, чтобы Петлюра передал им власть, а они перейдут к большевикам. Они были изгнаны. Петлюра дал затем приказ арестовать их, а их части обезоружить, но, захватив на почте государственную военную казну, атаманы с 1-го на 2-е декабря перешли со своими частями на другой берег речки Случ и оттуда снова начали требовать свое. Некому было их унять, и Петлюра 2 декабря выехал на автомобиле в г. Черторый. Сечевые стрельцы, отступая перед наступлением деникинцев, 2 декабря были распущены постановлением стрелкового совета “до лучших времен”»[1248].

Петлюра тяжело переживал случившееся в Любаре. Он не раз возвращался мысленно к тем дням и, видимо, совсем не случайно в работе итогового характера, посвященной патриотизму, с горечью поднимал перед всей нацией риторический вопрос: «Разве не в том трагедия Украины, что одни умирают голодной смертью в холодную зиму под Любаром, а другие обворовывают мертвых и убегают во главе с черной совестью нашей истории – Волохом – к врагу, пополняя ряды палачей Украины?..»[1249]

Непосредственный участник всех этих событий – с переездами, совещаниями, игрой на перехват инициативы – И. Мазепа подробно описал увиденное, пережитое. Но его труд не меняет общей картины, набросанной Н. Шаповалом, а скорее делает ее еще фатальнее[1250].

Так называемая Любарская катастрофа произошла именно в тот день (такой уж фатум истории!), когда миссия А. Ливицкого в Варшаве задекларировала «союз с Польшей».

Стало ясно, что единственным дальнейшим маршрутом председателя Директории и Главного атамана войск УНР оставалась та же Польша[1251]. При этом стоит заметить, что О. Назарук, не вдаваясь в подробности (он давал слово не разглашать их), утверждает: «Петлюра имел связь с Пилсудским уже тогда, когда об этом никому не снилось»[1252].

Шаповал и Мазепа считают, что Петлюра готовился к отъезду из Украины заранее. Так, еще 1 декабря 1919 г. он предоставил широкие полномочия своему адъютанту сотнику Ф. Крушинскому, которого отправил в Варшаву[1253]. Сам Главный атаман для вида проявлял нерешительность и ждал настоятельных «требований». Позже в одном из дипломатических писем С. Петлюра утверждал, что вопрос о его отъезде за границу был решен на совещании в Любаре 3 декабря 1919 г. Мазепа отрицает это и заявляет, что такое правительственное совещание с участием военных проходило в Черторые 5 декабря 1919 г.[1254]

Мазепа, который все последние дни пребывания Петлюры в Украине был рядом с Главным атаманом и, собственно, перенял от последнего полноту власти в украинском руководстве, опровергает данные, содержащиеся в труде А. Доценко. Бывший адъютант Петлюры писал, что Главный атаман, уезжая за границу, «давал последние распоряжения правительству о том, что должны делать на Украине, о связи и о плане своей работы за границей»[1255].

Глава правительства отмечает: «Какие он (Петлюра. – В. С.) имел планы, покидая Украину, мне осталось неизвестным. Отъехал спокойный, молчаливый. Ни слова не сказал ни о том, что должны делать на Украине, ни о том, какая именно цель его поездки за границу» [1256].

В позорном финале «атаманства» Петлюры Шаповал ничего странного не видит. Напротив, он считает его вполне логичным, учитывая политическую эволюцию этого деятеля: «Так кончилась боевая карьера Главного атамана, которую он начал как революционный атаман, социал-демократ – марксист, а закончил беспартийным патриотом, националистом и диктатором, который “сам” принял на себя ответственность “за все”. Потеряв союз с украинскими крестьянами и рабочими, он нашел союз с Пилсудским и польской шляхтой. Новым своим союзникам он остался верен значительно дольше, чем первым, а собственно, до трагической смерти…

5 декабря в Черторые окончилась легенда Главного атамана С. Петлюры уничтожением УНР. Когда руководство УНР отреклось от революционных принципов и лозунгов и отреклось от союза с революционными повстанцами – это было началом перехода его к упадку. Объективно этот факт был отречением от принципов украинской революции. Новая политика предводителей УНР (Петлюры, с-деков и военных) очень отличалась от гетманщины и деникинщины как политика буржуазной демократии, но все же была уже контрреволюционной. Не потому, что она шла против московских большевиков, а потому, что шла против основ трудовой власти, против закона Трудового Конгресса, против Трудового Совета, против власти украинских крестьян и рабочих, под флагом которой проходили восстания крестьян, сражавшиеся “против большевиков за свою советскую власть”. Народ покинул руководство УНР…

Но за что? Почему? За переход УНР вправо»[1257].

Ноябрьская катастрофа, вне всякого сомнения, – самая трагическая страница истории Украинской революции, одна из важнейших вех Гражданской войны в регионе. Многие историки вообще считают ее окончательной гранью борьбы за национальное возрождение, собственную государственность, независимость Украины.

Отступление деникинской армии создало новые проблемы для УГА. Расчет на то, что благодаря примирению с белогвардейцами удастся получить хоть временную передышку, подлечиться, переформироваться, оказался безосновательным. Уже в начале декабря части украинской Галицкой армии начали переводиться для отдыха в новоназначенный район Балта – Николаев – Херсон – Одесса. Такая передислокация создавала в целом благоприятные возможности для восстановления сил воинов (наличие продовольственных ресурсов, благоприятный климат, незараженные тифом земли и др.), но ухудшала военно-стратегическое положение УГА, отдаляя ее от Галиции.

В конце концов, даже этот план удалось реализовать лишь наполовину. С приходом деникинцев движение паровозов на железных дорогах из-за отсутствия топлива почти прекратилось, поэтому быстрая передислокация крупного военного контингента стала практически невозможной. Возникла реальная опасность распыления сил. Стало очевидным, что «растянутые» на длиннющих коммуникациях части стрельцов (с большим количеством больных), обозы и технику в случае необходимости было бы очень трудно, а скорее всего невозможно собрать воедино. Поэтому Н. Шиллинг отдал приказ прекратить передислокацию. Поскольку Добрармия и сама распоряжалась весьма ограниченными ресурсами, УГА получила от нее лишь незначительную, очень далекую от удовлетворения насущных потребностей помощь в лекарствах, обмундировании и продовольствии. С поражениями деникинцев, которые и дальше нарастали, автоматически уменьшалась и материальная помощь со стороны Антанты.

При таких обстоятельствах к концу 1919 г. остановить эпидемию тифа не удавалось. В течение двух недель после заключения галиц-ко-деникинского договора в штаб войска Новороссии постоянно поступали сообщения, что около 50 % личного состава УГА охвачены страшной болезнью, а врачей в ней почти не осталось. Лишь во II корпусе с 28 ноября по 9 декабря количество больных офицеров возросло со 100 до 144 человек, а стрельцов – с 3 290 до 4 000. Такая же тенденция наблюдалась и в III корпусе, где к концу декабря число «тифозников» достигло 1,9 тыс. Особенно ухудшилось положение в бригаде УСС, где ранее эпидемия свирепствовала сравнительно меньше. Здесь от тифа ежедневно умирали один офицер и шесть стрельцов. Наряду с этим возникла новая угроза – распространение вируса черной оспы и дизентерии[1258]. Несмотря на улучшение медикаментозного обеспечения, спасать больных и остановить эпидемию было трудно из-за невозможности передислокации в непораженные болезнью районы. Кроме того, при транспортировке умирал один из трех-четырех больных стрельцов.

В 1918–1919 гг. галицкое правительство многократно поднимало вопрос о возвращении украинских пленных из Италии, Чехословакии, Венгрии, Австрии и других стран Европы, где они оказались, когда были мобилизованы и воевали в составе австро-венгерской армии во время Первой мировой войны.

Некоторую надежду на частичное решение проблемы давали переговоры между О. Микиткой и Г. Цирицом, с одной стороны, и представителями английской и американской миссий, с другой, проведенные 9-13 декабря 1919 г. в Одессе при посредничестве командования Добрармии. Вследствие достигнутых на них договоренностей в европейские правительства направили соответствующие декларации, а также был разработан комплексный план помощи Галицкой армии[1259]. Однако вскоре Антанта потеряла интерес к этой проблеме, и упомянутые договоренности не были реализованы.

После заключения договора структурная реорганизация и перевооружение УГА в составе российской Добровольческой армии осуществлялись медленно и имели незначительные последствия. Поэтому галицкие части фактически сохранили свою организационную целостность. Лишь в середине декабря галицкие корпуса начали превращаться в дивизии, а бригады в полки, которым, однако, оставили старые порядковые номера.

Чтобы предотвратить возможные конфликты в местах совместной дислокации галицких и добровольческих частей, вводилось четкое разграничение их компетенций. Независимо от принадлежности к той или иной армии их командирами становились старшие по званию офицеры, которые, в случае необходимости, также могли выполнять функции гражданской власти.

Глубочайшие изменения, осуществлявшиеся на основе договоренностей о «налаживании связи» между штабами армий, произошли в руководящих органах УГА. Вся деятельность Начальной команды была поставлена под контроль группы из девяти деникинских офицеров во главе с полковником Самборским, и в ней началось «двоевластие». Наряду с этим по три представителя Добрармии появились в руководящих структурах галицких корпусов и бригад, а также в меньших подразделениях [1260]. Засилье деникинцев в галицких частях возрастало, что усиливало недовольство со стороны стрельцов. Далеко не во всем отвечают действительности утверждения некоторых мемуаристов, что якобы деникинское командования «знало сущность души Галицкой армии» и проявляло «большое понимание и желание к оказанию помощи»[1261]. Несмотря на внешнюю приверженность, оно решительно и целенаправленно проводило курс на полное подчинение УГА, которая вскоре могла полностью «слиться» с Добрармией, точнее – раствориться в ней.

С ухудшением ситуации на деникинско-большевистском фронте надежда на соблюдение соглашения между Добрармией и УГА все уменьшалась, что, в свою очередь, предоставляло галицкому командованию больше моральных оснований для свободы действий. В таких условиях по приказу начальника штаба генерала Г. Цирица от 20 ноября 1919 г. началась реорганизация Начальной команды по немецкому образцу. Команда была разделена на три отдела: оперативный, материальный и общий, которые возглавили соответственно атаманы Н. Циммерман, В. Зеегорш и О. Лисняк. По соответствующему типу начала осуществляться перестройка корпусной структуры, однако ее не успели завершить.

С отъездом галицкого правительства за границу Начальная команда была вынуждена взять на себя, помимо военно-стратегических, выполнение еще и политических функций. Когда М. Тарнавский временно заменил на посту командующего армией О. Микитку, первым его приказом от 17 декабря 1919 г. стало создание при Начальной команде «на время отсутствия Диктатора» политической референтуры «как совещательного органа Начальствующего Вождя». Ее возглавил председатель радикальной партии, известный галицкий деятель И. Макух.

Наряду с этим Начальная команда была вынуждена принимать активные меры для выяснения места нахождения Е. Петрушевича и установления с ним постоянной связи. 2 декабря 1919 г. в Вену на имя посла В. Сингалевича была направлена телеграмма с просьбой предоставить сведения, где находится Диктатор. В послании говорилось, что он или другой облеченный соответствующими правами член правительства «должен как можно скорее прибыть в Одессу для дальнейшего проведения политических переговоров с правительством Деникина» [1262]. И в дальнейшем – в переписке и через специальных курьеров – военные чины убеждали политическое руководство ЗУНР в необходимости пребывания его представителей в Одессе для ведения переговоров с Антантой по вопросам возвращения украинских пленных, материального обеспечения армии и по другим проблемам военно-политического характера. Документальные материалы позволяют утверждать, что Петрушевича регулярно информировали о состоянии Украинской галицкой армии, изменениях в командовании, настроениях воинства и т. п., но он практически самоустранился от руководства войсками[1263].

С середины ноября 1919 г. военно-стратегическое положение УГА становилось все более критическим. С востока деникинский фронт таял под давлением Красной армии, с запада начали снова угрожать польские войска. На юге стояли «нейтрально-враждебные» румыны. Толерантные ранее отношения с отрядами повстанцев теперь сменились откровенно враждебными.

Особенно настороженно галицкое командование следило за поляками, которые, опираясь на договоренности с С. Петлюрой, А. Ливицким и другими ведущими деятелями УНР, в конце 1919 г. стали проявлять не только политическую, но и военную активность.

Чтобы «избежать кровопролития и беспорядков», уже 16 ноября поляки вошли в Каменец-Подольский. В городе было арестовано более сотни галицких офицеров. Предотвращая возможные столкновения на фронте, генерал Н. Шиллинг приказал, чтобы в случаях встречи с польскими частями галицкие подразделения «не вступали с ними в бой», а сообщали, что они являются «частью вооруженных сил Юга России» и считают поляков «союзниками в общей борьбе с большевиками». После этого по просьбе Начальной команды была издана еще одна директива, ориентировавшая на такое планирование военных операций, которое предотвращало бы столкновение УГА и польских частей [1264].

Союз с А. Деникиным изменил отношение к УГА со стороны украинского населения Приднепровья. На почве взаимной неприязни вновь стали возникать вооруженные столкновения. Крестьян строго наказывали за нападения на солдат. Например, за убийство жителями сел Беликовка и Майдан Головчинский четырех галицких стрельцов и кражу военного имущества здесь было разрушено три дома и выстреляно до 120 патронов (следовательно, не исключено, что были человеческие жертвы). Высланная после этого делегация крестьян заверила командиров в своей лояльности к Галицкой армии[1265].

На этом же фоне периодически вспыхивали и вооруженные конфликты с повстанцами, объединенными в многочисленные «самостоятельные республики». Об этом красноречиво свидетельствует конфликт с «батьком» Шепелем, который, собрав отряд из около 2 тыс. штыков, 50 пулеметов и 6 орудий, начал грабить расположенную в Хмельнике базу УГА. По приказу штаба войск Новороссийской области «для наведения порядка» 8 декабря Начальная команда выслала сюда броненосец и 20 воинов. Но этих сил не хватило для выполнения задания. Более того, в ночь на 25 декабря Шепель беспрепятственно занял Винницу, где вывесил желто-голубой флаг, а галичане без сопротивления оставили город. Правда, часть стрельцов присоединилась к шепелевскому отряду[1266].

Вопреки союзническим договоренностям из-за резкого ухудшения ситуации командование Добрармии было вынуждено бросить галицкие части на противобольшевистский фронт. 4 декабря 1919 г. Начальная команда направила на Бердичев I корпус УГА, в котором осталось лишь 660 воинов.

Подав рапорт о небоеспособности этого подразделения, его командир, полковник А. Шаманек, ушел в отставку. Поэтому галицкий корпус подчинили группе деникинского полковника В. Зеленецкого. Ценой больших потерь ему удалось закрепиться на бердичевской городской железнодорожной станции. Весь город можно было захватить лишь при помощи дополнительных частей, но они не подошли [1267].

Через четыре дня в результате боевых потерь, а главное – дезертирства личный состав I корпуса сократился вдвое. Две его бригады фактически прекратили существование, и поэтому возник вопрос об окончательном расформировании корпуса. Этот печальный опыт, а также плачевное состояние других частей УГА свидетельствовали, что их отправка на фронт не имеет никакого смысла, ибо является заранее проигрышной.

Полной катастрофы для Украинской галицкой армии уже не могло предотвратить и общее отступление Добровольческой армии, которое началось 23 декабря 1919 г. Галицкие войска получили приказ прикрывать Винницу, а после сосредоточения в районе Жмеринка – Вапнярка должны были передислоцироваться на юг, к Бирзуле. Это отступление стало одним из самых трагических в истории УГА и фактически последней оперативно-тактической операцией, которую она провела как целостная военная формация. Отступление не могло быть осуществлено железнодорожным транспортом, где, в частности, из-за коррупции цена за один вагон достигала 60 тыс. руб., а за право получить поезда приходилось конфликтовать с деникинцами. Перевозить артиллерию, имущество, пехоту грунтовыми дорогами было чрезвычайно трудно[1268].

В ужаснейшем положении оказались больные галичане, которые даже под страхом смерти отказывались отступать вместе с деникинцами. Многие из них вынуждены были остаться среди местного населения. Такую ситуацию С. Шухевич сравнивал с «состоянием того несчастного полуразбитого плота, который остался один в разбушевавшемся океане и видит, как его товарищи, спокойные и беспечные, на большом корабле отплывают вдаль» [1269]. Многочисленные мемуаристы достаточно ярко изобразили это трагическое явление. В частности, Е. Бородиевич отмечал, что «стрельцы очень просились, чтобы их не оставляли, но на подводы нужно было взять и продовольствие, и саперские орудия». По его утверждению, тогда в дороге погибло до 50 % личного состава УГА[1270]. Нередки были факты, когда в запасных вагонах обнаруживали много замерзших трупов. Так, только случай спас жизни 14 бедолагам с ампутированными руками или ногами, которые несколько дней просидели в запломбированном вагоне на станции Крыжополь[1271].

Название историко-публицистического произведения «Поезд мертвецов», написанного участником событий, известным писателем Юрием Шкрумеляком, как нельзя более метко передает мистерию этого «отступления-похорон»: «Стрельцы идут с лопатами, выбирают место помягче… Раздается приказ: “Выносить мертвецов!.. Списать по карте имя, название, степень!..” Комендант дает знак; сбрасывают трупы в ямы, засыпают землей, снегом…»[1272]

Истощение сил и нечеловеческие условия существования не могли не сказаться на морально-психологическом состоянии галицкого воинства. Это, с одной стороны, проявилось в усилении влияния деникинской пропаганды. Стрельцы начинали поддаваться призывам вступать в Добровольческую армию[1273]. Вместе с тем деникинское командование всячески пыталось убедить украинское население и различные дипломатические миссии, что подсоединенная УГА добросовестно выполняет его приказы и находится в высоком боевом состоянии.

С другой стороны, убеждая в невозможности воевать под лозунгами «единой и неделимой», председатель Директории и Главный атаман С. Петлюра и командующий войсками УНР М. Омельянович-Павленко в своих обращениях призывали галичан вступать в регулярные и повстанческие войска, действовавшие в Приднепровье. Оказавшись в очередном «заговоре ориентаций», стрельцы начали вливаться в отряды различных атаманов, которые нуждались в профессиональных силах.

Усиливалось и влияние большевистской агитации, которая умело использовала лозунги восстановления украинской государственности. Так, 26 ноября 1919 г. московское радио сообщало, что якобы 2 тыс. галичан уже перешли на сторону Красной армии, хотя, по данным Начальной команды, таких лиц могло быть всего несколько десятков[1274]. В изданном 2 декабря 1919 г. наркомом военных и морских дел Л. Троцким приказе отмечалось, что наступающие советские войска имеют задачу «не поработить Украину, но освободить ее». Этот документ уверял, что «независимая свободная Советская Украина» будет решать «сама, как она должна жить с Советской Россией» [1275]. Распространение таких идей среди стрельцов готовило почву для дальнейшего союза между УГА и Красной армией.

В таких военно-политических условиях волна дезертирства из УГА приобрела огромные размеры. Она неуклонно росла, начиная с момента заключения договора с Добрармией, и достигла максимума, когда галицкие части бросили на противобольшевистский фронт. Появились и новые черты: если раньше из войска бежали в основном в одиночку или вдвоем, то теперь боевые ряды начали покидать целыми группами. Так, например, в ночь перед упоминавшимся наступлением группы В. Зелинского (4 декабря) из I корпуса ушло 19 подстаршин и 72 стрельца, захватив с собой пулеметы, 19 лошадей и другое имущество. За короткое время пребывания этой части на фронте ее положение значительно ухудшилось. В отчете за 18 декабря отмечалось, что из-за морального состояния и настроения корпуса, «перенасыщенности» района его расположения «всякого рода агитацией» бегство из армии достигло небывалых масштабов[1276].

Галицкая армия в 1919 г. составляла бо́льшую часть военного потенциала УНР. Однако наряду с ней существовали и части, сформированные из надднепрянцев. К концу года они оказались в особенно трудном, по сути, безвыходном положении. Но, не желая примириться с поражением, сдаться на милость победителей, борцы за украинскую идею, украинское дело на заседании правительства с участием командующих войсковыми частями 6 декабря 1919 г. приняли решение начать поход теми силами, которые сохранились, в тыл врага. Было также решено, что во вражеском тылу, но отдельно от военных групп, будет находиться и правительство, которое делегирует в каждую из дивизий своих политических референтов – А. Феденко, В. Скляра, Ю. Чубука, М. Герасима, Загурского, М. Левицкого и В. Савенко[1277]. Они должны были вести политическую работу среди населения и поддерживать связь с Радой министров.

Общая и военная ситуация была крайне сложной. Армия УНР таяла буквально на глазах, и оставалось неясным, насколько она готова к походу, к каким-либо серьезным боевым операциям. Эпидемия тифа, хотя несколько поутихла, продолжала вырывать из рядов бойцов все новые жертвы. Именно тогда заболел и главнокомандующий армией УНР, популярный в войсках В. Тютюнник (вскоре, 19 декабря 1919 г., он скончался). Военное командование откровенно выражало недовольство отъездом С. Петлюры за границу (Главный атаман не нашел возможным даже попрощаться с верхушкой армии) [1278].

Однако времени на размышления, на собрание не было вовсе, и в тот же день армия оставила Черторый.

Считая Зимний поход украинских войск проявлением партизанщины, тогдашний премьер украинского правительства И. Мазепа в то же время отличает его от типичного атаманства. Пройдя через многие регионы Правобережья, не имея при этом подпольных баз, Украинская армия проявила организованность, дисциплинированность, сознательность. Сравнивая ее действия с поведением повстанческих отрядов под руководством Н. Махно, Н. Григорьева, Зеленого, атаманов А. Волоха и Ю. Божка, Ю. Тютюнника, политик делает вывод: «На фоне общей стихийности и неорганизованности партизанского движения на Украине Зимний поход был носителем организованности и сознательности. В то время, как на широких просторах Украины гуляла атаманская свобода, в армии Зимнего похода мы видим единую волю командования. Там царили организационная разобщенность и идеологический хаос, здесь строгая дисциплина и последовательная верность революционному знамени Украинской Народной Республики.

Зимний поход был высшей точкой организованной акции, на которую в то время (после ноябрьской катастрофы 1919 г.) было способно наше общество»[1279].

В этом выводе-признании привлекает внимание такой принципиальный момент – Мазепа считает соответствовавшей революционным идеалам украинства лишь борьбу армии во время Зимнего похода. Значит, все остальные проявления повстанческой борьбы логично признать отходом от этих идеалов или же объективно малоэффективными, если не вредоносными для украинского дела: «Такое положение партизанского движения, очевидно, было не в интересах украинской борьбы. Если бы большие реки крови, которые были пролиты украинскими повстанцами в боях с врагами Украины, были пролиты на фронте организованном, то наверняка были бы другие последствия нашего освободительного движения» [1280].

Прорвав фронт между Казатином и Калиновкой, украинские военные за неделю дошли до Липовца. На территориях, находившихся в руках деникинцев, царили беспорядок и хаос. Довольно быстро выяснилось, что среди галичан, которые в ноябре перешли под командование А. Деникина, все больше усиливалась склонность к обратному шагу – объединению с надднепрянцами. Были даже отправлены специальные делегаты (Д. Сухенко и Н. Балицкий), которые в Липовце обсуждали этот вопрос с Мазепой. Сам процесс, начавшись в условиях развала деникинского фронта без больших затруднений и препятствий, до определенного момента продолжался успешно.

22 декабря 1919 г. в Винницу прибыла делегация от Надднепрянской армии. К этому времи деникинцы оставили Винницу, отступая на юг под натиском большевиков. Последние не успели захватить город, хотя это могло произойти в любой момент. Поэтому переговоры между украинскими сторонами были короткими, и уже 24 декабря был подписан договор о соединении обеих армий. Согласно этому договору в правительство УНР должно было войти по одному представителю от Надднепрянской и Галицкой армий. Командующим объединенной армии должен был стать М. Омельянович-Павленко, начальником штаба – галичанин, по выбору командующего в согласии с Начальной командой УГА, главным интендантом намечался галичанин, его помощником – надднепрянец.

Уже на следующий день командование УГА сообщило правительству УНР о реакции на достигнутое соглашение: «Галицкая украинская армия со дня формирования правительства УНР переходит в его полное распоряжение и выполняет его приказы до того времени, пока она не будет отозвана в Галичину в согласии с правительством УНР. Фактический разрыв ГУА с Добрармией должен был произойти в ближайшее время, в тот момент, который правительство УНР и Начальная Команда ГУА из практических и стратегических обстоятельств сочтет подходящим. Галицкая украинская армия входит в состав объединенной армии УНР под общим командованием, сохраняя при этом свою организационную обособленность. НК ГУА добивается от правительства УНР реабилитации армии и ее нынешнего вождя генерала Тарнавского перед украинским народом»[1281].

Договор об объединении Надднепрянской и Галицкой армий был утвержден на заседании правительства УНР 29 декабря 1919 г. По этому поводу даже было издано соответствующее воззвание. В нем, в частности, говорилось: «Извещая граждан Украины о радостном событии – воссоединении обеих украинских армий под управлением одного правительства Соборной Украины, Народное Правительство верит, что отныне никакая враждебная интрига не разобьет братского единства обеих частей украинского народа. Народное Правительство одной из первых своих задач ставит заключение мира с Советской Россией на условиях признания ею самостоятельности нашей Республики и невмешательства во внутренние дела Украины. Для восстановления Самостоятельной Соборной Украинской Народной Республики украинское объединенное войско и весь украинский народ должны приложить все свои силы, чтобы изгнать барскую армию генерала А. Деникина с украинской земли и обеспечить для себя демократические порядки». И далее: «Галицкие воины! Пусть не будет среди вас сомнения и неверия! Как матери одинаково жаль своих детей, так и наша мать Украина не может прийти к спокойствию, пока ваша милейшая родина – Галицкая Земля не будет вместе с другими землями Самостоятельной Соборной Украины» [1282].

Все эти факты давали основания для оптимизма. «Итак, дело объединения армий встало вроде бы на хороший путь, – констатирует И. Мазепа. – И если бы после подписания договора Галицкая армия немедленно отправилась на восток для соединения с армией Надднепрянской или, наоборот, Надднепрянская армия изменила свое направление и повернула в район расположения галицких частей, то объединение могло стать фактом. Но до этого не дошло. Галицкая армия в ее тогдашнем состоянии была малоподвижной и вообще непривыкшей к партизанской борьбе. А Надднепрянская армия должна была в это время как можно быстрее двигаться на восток, чтобы оторваться от деникинцев и тем самым избежать опасных боев с ними. Кроме того, о самом факте подписания договора командование Надднепрянской армии, в силу коммуникационных трудностей в тогдашней Украине, узнало лишь 3 января 1920 г.»[1283].

Промедление же с конкретными действиями оборачивалось очевидными потерями. В условиях спешного отступления с Правобережья деникинцев и явного переутомления Красной армии, которая просто не успевала из-за нехватки сил занимать большие территории, для украинских армий возникли благоприятные обстоятельства, позволявшие реально надеяться на овладение ситуацией. Насущной задачей стало восстановление регулярного фронта. Однако этого не произошло. Наоборот, события начали развиваться почти по законам детективного жанра. Командование УГА разделилось на три лагеря: сторонников объединения украинских армий, сторонников сохранения союза с А. Деникиным и сторонников заключения соглашения с большевиками. В районах, освобожденных от деникинцев, распространялись советскофильские настроения, укреплявшиеся под влиянием не только большевиков, но и боротьбистов. Естественно, никакой координации действий не могло быть, а сепаратные инициативы каждый день вносили существенные изменения в межпартийные взаимоотношения, отражались на перспективе решения важнейших вопросов военного строительства. Правительство не имело никакой возможности направлять бесконтрольный, непредсказуемый процесс, хотя почти каждый день на различных совещаниях (их состав также без конца менялся) обсуждало армейские новости, пытаясь реагировать на них соответствующими постановлениями. Впрочем, и последние вырабатывать удавалось далеко не всегда.

Между тем на фоне общей неопределенности и очередного осложнения внутренней и внешней ситуации партийно-политическая борьба вокруг УГА все обострялась. Это прежде всего проявилось в усилении попыток различных политических сил использовать ее военный потенциал в своих интересах. По идейному духу, царившему среди галицких офицеров и стрельцов, ближайшими к ним были надднепрянские боротьбисты.

В отличие от РКП(б) и КП(б)У, которые придерживались интернационалистских принципов в политике, радикальная часть бывших украинских эсеров, несмотря на статус правительственной партии (ее представители входили в Совет народных комиссаров УССР) и коммунистическую ориентацию (с августа 1919 г. она официально именовалась Украинской коммунистической партией (боротьбистов)), являлась последовательным защитником украинской самостийности и на основе этого официально и открыто конфронтировала с большевиками, открыто их критиковала. Боротьбисты имели свои повстанческие отряды и намеревались объединить их в красную украинскую армию, поэтому привлечение на свою сторону УГА представляло для них определенный интерес. Лидер российских левых эсеров А. Власов, в свою очередь, уверял в особой приверженности своей партии галицкому воинству и выдвигал проекты возможного союза с ним. Анархисты также вынашивали планы присоединения к ним частей УГА.

Однако общая военно-политическая ситуация обусловливала усиление в Галицкой армии пробольшевистской ориентации, что, в конечном счете, внесло раскол в армию. Во второй половине декабря 1919 г. коллегия галицких офицеров вошла в тесную связь с председателем подпольного Подольского губпарткома КП(б)У А. Хвылей. В ходе прошедших переговоров она, по сути, стала на регионалистскую платформу, отказавшись от перспектив борьбы соборническим фронтом. Идеологический аспект проблемы сводился к тому, что УГА как экстерриториальная военная формация, непосредственно не заинтересована (нейтральна) в развитии политических событий в Приднепровской Украине. После восстановления боеспособности она должна была стать надежным союзником Красной армии и вместе с ней освободить Галицию от польских оккупантов[1284].

Тяготение части галицких офицеров к союзу с большевиками усиливалось с уходом собственно армии УНР от места расположения УГА. Ввиду этого И. Мазепа в письме к М. Омельяновичу-Павленко писал, что войско «ни в коем случае не может распустить себя», а должно «твердо стоять на позиции украинской самостоятельности». Подчеркивая, что большевики привлекают галичан обещаниями немедленного похода на Польшу, премьер предлагал ускорить проведение украинскими армиями совместных боевых операций[1285]. Между армией УНР и Галицкой армией поддерживались постоянные связи через курьеров. В одной из последних депеш, которую штаб армии УНР в конце декабря 1919 г. направил Начальной команде УГА, отмечалось, что «по вполне понятным причинам соединение не может состояться в скором времени». В ней констатировалось продолжение практики, когда правительство навязывает военным не всегда взвешенные решения, а также выражалась обеспокоенность по поводу усиления в УГА пробольшевистских настроений. Надднепрянцы предлагали создать совместный военный орган как первый шаг к реализации договора от 24 декабря 1919 г.[1286] Следовательно, в критической стадии Гражданской войны, когда надднепрянский и галицкий политические круги фактически прекратили поиски путей к сплочению национальных сил, именно армия еще некоторое время продолжала выступать фактором восстановления борьбы соборническим фронтом. Но эти тенденции были серьезно подорваны, когда накануне нового 1920 г. Начальная команда УГА оставила Винницу и вместе с добровольческими частями двинулась на юг. Согласно проведенному позже учету, в городе было оставлено 8 743 больных стрельца, а вместе с воинами, которые должны были ими заниматься, и штатскими всего здесь пребывало около 15 тыс. галичан [1287].

Свидетельства доступных источников позволяют утверждать, что командование УГА сознательно оставило в Виннице пробольшевистски настроенных офицеров (среди них были и члены коллегии), чтобы путем достижения компромиса они могли спасти небоеспособных воинов. Именно эти офицеры, уже фактически неподконтрольные Начальной команде, при поддержке А. Хвыли образовали в Виннице т. н. Революционный комитет украинской Галицкой армии, который в исторической литературе стал известен под названием «Винницкий ревком». В его состав вошли Г. Давид (председатель), Н. Гирняк (заместитель председателя), И. Курах, С. Шухевич, А. Музычка, В. Чайковский, М. Угрин-Безгрешный и другие влиятельные личности. Ревком сразу подчинил себе расположенные в районе Винница – Хмельник – Жмеринка – Немиров галицкие воинские части и базы.

После интенсивных переговоров в новогоднюю ночь 1920 г. Винницкий ревком и представители местных коммунистической, левоэсеровской и боротьбистской организаций подписали «союзный договор».

Согласно его условиям Украинская галицкая армия должна была прекратить отступление, разорвать союз с А. Деникиным и провозгласить себя Червонной (рус. – Красной) украинской галицкой армией (ЧУГА). Изложенные в этом документе условия, кроме одного принципиально нового – партийно-политического момента, по характеру формулировок отчетливо перекликались с положениями известной зятковской конвенции. В частности, в нем утверждалось следующее:

– ЧУГА сохраняет старую форму внутренней организации и свое имущество;

– после выздоровления больных стрелков и проведения реорганизации ЧУГА она входит в Красную армию как «автономная военная организация и будет использована на антипольском фронте за освобождение Галиции от польских оккупантов»;

– ЧУГА не может быть использована против войск УНР или против украинских повстанческих отрядов;

– для отдыха и реформирования ЧУГА сосредоточивается в районе Винницы;

– командование Красной армии обеспечивает ЧУГА продовольствием, лекарствами, санитарным персоналом, а после реорганизации также и военными ресурсами;

– не желая быть предметом спора между различными революционными группировками Украины, ЧУГА создает свою собственную коммунистическую партию, которая будет осуществлять все политическое руководство в армии;

– договор вступает в силу сразу после ратификации правительством Украины и центральными комитетами всех революционных группировок Украины[1288].

Можно, конечно, ставить вопрос о правомочности документа, подписанного некоторыми местными политическими организациями и официально не утвержденными государственными органами, с одной стороны, и никем не уполномоченной, по сути, инициативной группой военных (ревкома) – с другой. Однако у революции и гражданских войн свои законы, свои представления и о взаимоотношениях различных сил, и о практической правомочности документов, которые принимаются. Нередко юридические формальности отходят на второй план, а то и вообще на них не обращают внимания. Так было и с винницким соглашением – оно отвечало насущной политической необходимости и поэтому сразу начало «работать», «действовать».

Конечно, события последних дней декабря 1919 г. не добавляли галичанам праздничного настроения. Совсем наоборот – нарастало чувство беспокойства, неопределенности. Если раньше они были вынуждены скитаться бесконечными военными дорогами, оторванные от собственных семей, родительских домов, и все же чувствовали себя гражданами своего объединенного украинского государства, то теперь в душе наростала неуверенность, тревога. Большинство воинов благодарили судьбу, что остались живы, но при этом вовсе не понимали смысла своего дальнейшего существования, борьбы. Они не представляли ясно, какие идеалы призваны защищать, какому делу служить, кому на пользу пойдут те или иные их действия.

Нельзя сказать также, что в большом восторге от непростого решения проблемы отношений с подразделениями УГА было красное командование. Если оно и понимало несомненный положительный эффект от достигнутых договоренностей («бескровная победа»), то настоящей уверенности в спокойном будущем все-таки не было. Только время могло показать, как поведет себя «пополнение» в грядущих испытаниях, как проявит себя в боевых действиях. А что таковые будут – сомнений не вызывало. Ведь Гражданская война в Украине продолжалась. Ее эпицентром оставалось противостояние белых и красных. Развивая декабрьское (1919 г.) наступление на южном направлении, красноармейцы при поддержке местных партизан в первый день Нового (1920) года заняли Черкассы.

Преодолевая упорное сопротивление белогвардейцев, уже в начале января Красная армия освободила Донбасс. Этот успех имел особое значение. Деникинцы сосредоточили здесь крупные силы кавалерии, 5 пехотных дивизий, бронепоезда. Они понимали, что потеря такого экономически важного региона крайне пагубно скажется на общих попытках противостоять советской власти. И ударная группировка красных под командованием С. Буденного совместно с местными партизанскими отрядами и при активной помощи рабочих молниеносно разбила белые отряды.

Развивая наступление на Правобережье в южном направлении, советские войска уже в конце января освободили от противника Николаев и Херсон, а 7 февраля и Одессу. Здесь особенно отличилась конная бригада Г. Котовского. Как и в других местах, большой была заслуга и одесских рабочих, поднявших в тылу восстание по призыву местного ревкома.

Выйдя на Азовское и Черноморское побережье, Красная армия преследовала белогвардейцев, ядро которых составляла ударная группа генерала Я. Слащева, и отбросила их на Крымский полуостров. Однако, исчерпав силы, допустив ошибки, командование советских соединений не смогло организовать надлежащий штурм перекопских укреплений (Турецкого вала), за которыми расположились остатки деникинцев[1289]. Таким образом, последние получили возможность для передышки и реорганизации сил, подготовки к затяжному сопротивлению. Деникинцы же, отступавшие на Северный Кавказ, были разбиты, а уцелевшие части не успели эвакуироваться в Крым. После взятия в марте Новороссийска они, прижатые к морю в районе Сочи, были вынуждены сдаться в плен.

Разгром основных сил белогвардейцев, поддерживаемых Антантой, доказал преимущества Военно-политического союза советских республик, подтвердил, что объединение человеческих и материальных ресурсов – эффективная гарантия даже от такой угрозы, как громко разрекламированный совместный поход 14 государств против Страны Советов.

Для руководства КП(б)У, УССР, теснейшим образом координировавшего свои действия с Москвой, проблемным остался не только Крым, но и в значительной степени Правобережье, частично занятое белополяками, которые не оставляли намерений расширения своего «присутствия» в границах бывшей Речи Посполитой. Орудовали здесь и разрозненные, отчасти деморализованные небольшие группы бывшей петлюровской армии. Более или менее боеспособное ее ядро, начав еще 6 декабря 1920 г. свой поход в тылах деникинцев, продолжало его и в тылах красных.

VIII. Военные метаморфозы последнего года войны

1. Зимний рейд

Так случилось, что Гражданская война в Украине отличалась большим разнообразием проявлений. Наряду с крупномасштабными походами, кровопролитными сражениями, гигантскими опустошительными перемещениями многокилометровых линий фронтов практически повсеместно (хотя и не синхронно) вспыхивали различной степени локальности, напряженности, долговременности и значения очаги боевых действий. Безусловно, это затягивало путь к общественному примирению, скорее, делало его еще более труднодостижимым, означало, что никто не собирается уступать, каждый готов самоотверженно драться, что называется, «до победного конца».

Потому и постижение истории Гражданской войны без обязательного обращения к военным аспектам регионального измерения, сопутствовавшим и дополнявшим определяющие противостояния, решающие битвы, невозможно.

Отмеченное важно и в том смысле, что позволяет убедиться: во время относительного затишья на основных фронтах Гражданская война, тем не менее, не прекращалась. Она даже не медленно тлела, она просто продолжалась, невзирая на всеобщую усталость и тотальное истощение.

Зимний рейд около 5 тыс. (по другим данным – от 3 до 6 тыс.) украинских воинов, длившийся ровно 5 месяцев и растянувшийся на 2,5 тыс. километров перманентных боевых столкновений, постоянных опасностей и тяжелых лишений, занимает почетное место в украинской историографии Гражданской войны. Истории похода посвящены сотни публикаций[1290].

Среди них главное место занимают воспоминания командира группировки – генерала М. Омельяновича-Павленко. Впервые они увидели свет в конце 20 – начале 30-х гг.[1291] и с тех пор не раз переиздавались. Одна из последних публикаций – часть большого по объему тома[1292].

Естественно, никто, кроме Омельяновича-Павленко, не мог так же хорошо, до мельчайших деталей (об этом свидетельствуют включенные в текст десятки военных карт с тщательно выверенными передислокациями каждой части, отдельно обозначенными и датированными маршрутами их перемещения)[1293] и объективно оценить значение всей военной акции в целом. Автор не избегает воспоминаний об ошибках, в том числе и собственных, допущенных во время похода, неудачах, честно анализирует и имевшие место поражения, выясняет их причины. Доверие к выводам командарма подкрепляют и замечания, предостережения в случаях, когда он не принимал непосредственного участия в том или ином эпизоде и вынужден был прибегать к свидетельствам своих подчиненных, боевых командиров. Это же касается и достаточно корректных и убедительных историографических «вкраплений»[1294].

Вместе с тем, следует учитывать, что, благодаря своей исключительности эта историческая акция довольно быстро приобрела в восприятии, оценках, историографических толкованиях самодостаточность. Подобно бою под Крутами, Зимний поход стал тем редким случаем, очевидное положительное значение которого почти с самого начала стали преувеличивать. Завышению оценок в значительной степени благоприятствовали неприязненные отношения, сложившиеся со времен зимней акции у М. Омельяновича-Павленко с С. Петлюрой, не имевшем в личном опыте громких, ярких военных побед. Они способствовали воспроизведению похода как аргумента в идейно-политической борьбе, своеобразного соревнования: кто из украинских военных в действительности имел полководческий талант и заслуги, а чьи достижения на этом поприще были сомнительными.

Следует сказать, что главную вину за возникновение нездоровых отношений боевой генерал возлагал на Главного атамана. В своих заметках Омельянович-Павленко так описал визит Петлюры к воинам Зимнего похода по окончании последнего: «Не лучше (чем личная очень прохладная встреча командарма с государственным руководителем. – В. С.) была его встреча с частями, которые в боевой униформе, все с цветами и зеленью (май 1920 г. – В. С.) были выстроены для встречи верховного вождя, по приказу которого они почти полгода провели в походе, где опасность и трудности поджидали их на каждом шагу.

Он, вождь, не нашел для них ни одного приветливого слова; сам, возможно, того не понимая, он заложил в тот день первый кирпич в создание тех нездоровых взаимоотношений, которые с каждым днем после того все углублялись и наконец привели в армии к двум враждующим лагерям – “петлюровцев” и “зимопоходников”[1295].

Болезненно воспринимая слова С. Петлюры о том, что даже талантливый генерал “повести душу” казака – армии в бою не может, ибо для этого он не имеет в себе одной вещи: он не персонифицирует собой душу нации и воли государственной», Омельянович-Павленко с грустью констатирует: «Видимо, по этим мотивам начинается игнорация этого славного события, умышленное его преуменьшение, низведение этого бессмертного факта на линию “бандитского набега”»[1296].

Председателю Директории был высказан упрек в том, что он с большой неохотой согласился наградить М. Омельяновича-Павленко Железным крестом, медлил с отличием и прочее. В этом контексте определенный субъективизм Омельяновича-Павленко как «обратная реакция» вполне понятен и просто должен учитываться при работе с мемуарами.

Широкую документальную базу (210 документов) и многочисленные публикации современников использовал бывший адъютант Главного атамана войск УНР А. Доценко для своего специального труда, который вошел в его масштабный проект «Летопись Украинской революции» (шестая книга второго тома) и был выпущен отдельным изданием в «Трудах Украинского научного института в Варшаве» (т. XIII)[1297], а затем переиздан в новейшее время уже в Киеве[1298]. Правда, Доценко нередко без должной объективной критичности воспринимает и передает (порой буквально текстуально) доклад политического референта при Запорожской дивизии старшины В. Савенко Главному атаману С. Петлюре. Собственно, документ этот практически без изменений преобразован в канву и главное оценочное мерило всего похода. Не смогли существенно повлиять на коррекцию подходов и привлеченные к предметному изучению неплохо документированные и наполненные объективными данными брошюры хорошо информированных участников похода – П. Певного и Ю. Тютюнника[1299].

Первый возглавлял редакцию газеты «Украина», передвигавшуюся в составе участников похода, по возможности выпускал очередные номера печатного органа, в котором помещались документы (приказы, распоряжения, воззвания, военные сводки, телеграфные сообщения и т. п.), и, по сути, вел летопись действий военной группировки. Отдельного внимания заслуживают неординарные соображения относительно политического контекста акции, ее исторической роли, которые содержатся в публикации полковника Ю. Тютюнника – заместителя М. Омельяновича-Павленко, в компетенцию которого входило идейно-политическое обеспечение операций.

Впрочем, на позиции обоих авторов повлияла более поздняя конъюнктура, что не ускользнуло от внимательного взгляда М. Омельяновича-Павленко, который чутко реагировал на любые детали, оценки или их искажения в воссоздании истории военной акции[1300].

Что касается обобщающих трудов, относительно полно история первого Зимнего похода, и особенно его заключительной стадии, воспроизведена в трехтомнике Мазепы «Украина в огне и буре революции». Это сочинение впервые вышло в свет еще в 1942 г. в Праге[1301], затем переиздавалось в 50-е годы в Мюнхене, и в наше время распространено в нескольких различных форматах (двухтомник, однотомник). Кроме специального раздела «Мое путешествие в армию. Конец Зимнего похода», в приложениях к изданию помещен отрывок из реферата бывшего председателя Рады народных министров УНР на торжествах по случаю 15-летия Зимнего похода, где предпринята попытка дать теоретическое осмысление, толкование военной акции[1302].

В дальнейшем историки мало что добавляли к фактологической стороне освещения непростой страницы военного опыта, используя преимущественно упомянутый выше накопленный материал и практически не выходя за пределы выработанных в первые два десятилетия анализа и оценок[1303].

По приблизительным подсчетам, на момент начала похода в нем готовы были принять участие до 10 тыс. человек (2 тыс. сабель и штыков и 12 орудий)[1304], но до 75 % от общего числа составляли штабы, нестроевые части, обозы и транспорты больных. Таким образом, боеспособных было не более 2 тыс. человек[1305].

Однако ситуация складывалась благоприятно для проникновения отдельных групп в запланированных направлениях. Деникинцы быстро, порой беспорядочно отступали, создавая обширные «безвластные» анклавы. Отчасти они делали это и по тактическим соображениям. Когда в места их недавнего пребывания вступали подразделения украинских воинов, они создавали своеобразные буферные зоны, принимая на себя давление красных и предоставляя белогвардейцам возможность для передышки, переформирований, накопления сил, подготовки для военных контропераций. Такое поведение регламентировалось специальными приказами штаба Добровольческой армии[1306]. А в ходе непосредственных контактов офицеры с обеих сторон высказывали желание не прибегать к взаимной жестокости, проявляемой по отношению к большевикам[1307]. Отдельные столкновения белых и украинских подразделений чаще всего возникали вследствие недоразумений, отсутствия элементарного порядка в выполнении приказов командования.

Особое значение приобретала как можно более полная реализация поставленных перед каждой боевой единицей задач, жесткая дисциплина. Вместе с тем, многое зависело от инициативы старшин. М. Омельянович-Павленко отмечал: «Марш этот можно иллюстрировать многими интересными примерами, когда остроумие, отвага, быстрая ориентовка выводили части из досадной, а очень часто и из тяжелой ситуации.

Были случаи, когда наша колонна входила в одну сторону села, а с противоположной выходили деникинцы и наоборот: обозам в этих случаях приходилось выполнять роль первой помощи тыловой охране»[1308].

В чем-то, а возможно, и во многом успешному началу похода способствовало и то, что в лагере деникинцев оказались части УГА, национальные чувства воинов которых преобладали над остальными мотивами в отношении к подразделениям Зимнего похода. Омельянович-Павленко отмечал: «Вследствие политического согласия между диктатором Петрушевичем с одной стороны и заместителем генерала Деникина с другой 6.11 (1919 г. – В. С.) галицкая армия прекратила свою военную акцию против Добровольческой российской армии, и с того момента следует считать, что обе украинские армии – Надднепрянская и Галицкая – идут разными путями, но это только формально, ибо командование наше настолько было уверено в приязни галичан, что ни на минуту не колебалось назначить районом для прорыва Надднепрянской армии участок Добровольческого фронта, входивший в район расположения Галицкой Армии. Галицкое командование и сама армия делали все возможное, чтобы облегчить надднепрянцами эту опасную акцию»[1309].

Такое положение вещей в целом было на пользу участникам похода в его начале. Однако это не могло продолжаться долго. На белогвардейские части шло наступление с Левобережья, что сужало для них самих оперативный простор и с неизбежностью заставляло активизировать борьбу за те или иные населенные пункты. Да и галичане, вступив в согласие с советской властью, как уже выше было показано, начали превращаться в Червонную украинскую галицкую армию (ЧУГА)[1310], останавливая перемещения вместе с белогвардейскими боевыми порядками. Следовало торопиться.

Поэтому еще в ночь с 30 на 31 декабря 1919 г. 6-й отряд полка Запорожской группы под командованием К. Гордиенко после трехчасового боя с белыми занял Умань. А 1 января 1920 г. в город вступили основные силы полка[1311].

Овладев Уманщиной, командарм М. Омельянович-Павленко решил реорганизовать формацию, чтобы приблизить подразделения к условиям партизанской войны и сохранить принципы и качества, необходимые для превращения в других условиях в регулярные части.

Тут, правда, пришлось преодолеть попытку атамана Е. Волоха взять Умань под свой личный контроль, беспринципно апеллируя при этом к любым политическим силам и не останавливаясь перед авантюристическими, безответственными действиями. Этот рецидив атаманщины даже получил нарицательное имя «волоховщины»[1312].

В целом же речь шла не только о поведении и военных усилиях в узком регионе, но и, в значительной степени, об общих ориентациях, для определения которых не хватало надежных сведений о планах вражеских сил. Причем долгое время теплилась надежда на достижение соглашений как с большевиками, с одной стороны, так и с деникинцами – с другой.

Ведь, вопреки утверждениям некоторых современных авторов о неизменности позиции С. Петлюры по отношению к большевикам (никаких уступок и т. д.), именно по его инициативе еще в ноябре-декабре 1919 г. в сверхсложных для армии УНР обстоятельствах к политическому и военному советскому руководству были отправлены одна за другой три делегации [1313]. Коммунисты, командование Красной армии умело затягивали переговоры: ничего определенного не обещая и медля с реальными шагами, умело пользовались выгодами положения. Руководство же украинских воинов все ждало обнадеживающих сигналов от переговорщиков, да и особых сил для других действий оно не имело[1314]. Поэтому на совещании командиров в с. Гусевка (вблизи Елисаветграда) было решено: «а) по возможности и в дальнейшем избегать столкновений с красными войсками, б) по возможности и дальше продолжать марш одной группой, и только когда того потребуют обстоятельства, продолжать операции небольшими группами, в) учитывая оторванность от правительства, армия должна взять на себя еще и новое задание – поддерживать в народных массах веру в наше дело и ради этого стараться в дальнейших своих акциях охватить возможно больший район»[1315].

Постепенная же активизация действий красноармейцев, которые по мере накопления побед над деникинцами могли высвобождать части и на акции против украинских войск, заставляла последних не столько заботиться о расширении ареала своего присутствия, сколько искать пути самосохранения.

На упомянутом совещании было решено использовать своеобразный «ничейный» клин между красными и белыми и каждому подразделению самостоятельно, однако оперативно, перебазироваться в район Черкассы – Чигирин – Канев, где восстановить связь и организационную целостность[1316].

При принятии решения во внимание было принято и то, что в районе Знаменки – Елисаветграда действовал сильный повстанческий отряд А. Гулого-Гуленко [1317], который в дальнейшем присоединился к походу и стал одним из его надежнейших боевых подразделений, превратившись в дивизию. Постепенно выкристаллизовались и общественно-политические ориентации командования похода и рядовых его участников. Омельянович-Павленко так объяснял укрепление национально-освободительной идеи в армии: «Оказавшись в самом сердце Украины, армия увидела тождество своей идеологии с идеологией повстанцев и желанием крестьянства, которое повстанцев тех из себя выделяло; также армия почувствовала, что масса смотрит на нее как на свою вооруженную силу – кроме названия “петлюровцы” часто было уже слышно названия “украинцы”, “наше войско”, ибо, в конце концов, не было уже семьи, которая бы так или иначе не была связана с войском: тот погиб в наших рядах от вражеской пули, тот искалечен, находился как инвалид дома; немало было и таких воинов, чья судьба была полностью неизвестна и т. п.

Присутствие в армии Украинской священников и искреннее исполнение ими религиозных ритуалов также очень импонировало крестьянским массам: можно было наблюдать, как в общей молитве село и войско объединились в единой скорби о судьбе родного края; в похоронах убитых или умерших от тифа казаков обычно участвовало все село – все женщины вообще хлопотали, чтобы убрать красиво покойника, кладя его в гроб. Празднично, с большим подъемом духа проходили такие похороны, и тут над новым гробом вновь было единение. На крови и слезах укреплялась казацкая и селянская мысль – проклятия и призывы к мести смешивались салютационными залпами и пением гимна “Ще не вмерла Україна”.

Даже украинский язык, уже звучавший в армии, объединял ее с обществом.

В нашем войске к тому времени уже не было ни предателей, ни беглецов, несмотря на то, что многие воины проходили мимо самых своих домов. Вот это же та почва, на которой не только не деморализовалось, а наоборот, укрепилось и объединилось в тесный круг военной семьи наше войско, которое… проявило себя как соединение идейных борцов, имеющих свой определенный путь, а путь этот был “Завещанием” Тараса Шевченко:

…Вставайте,

Цепи разорвите,

Злою вражескою кровью

Волю окропите!..»[1318]

В дальнейшем походе армия разделилась на две колонны – Северную под командованием атамана Ю. Тютюнника (сюда входили Киевская и Волынская дивизии) и Южную (в составе Запорожской дивизии, 3-го конного полка и штаба армии) под руководством М. Омельяновича-Павленко.

В ночь с 3 на 4 февраля 1920 г. силами Северной группы была проведена успешная операция по занятию Канева. На следующий день под контроль украинских воинов перешли Черкассы. Несколько попыток нерегулярных частей, выбитых из города (регулярных войск здесь не было), вернуть утраченное успеха не принесли. «Пленных не брали, – отмечал А. Доценко. – Перерубали ревкомы и чрезвычайки. Захватили огромное имущество, которого никак нельзя было сразу вывезти» [1319].

Большевистское руководство, занятое переброской своих частей на польский фронт, все же вынуждено было отреагировать на успехи украинских воинов. Переброшенные навстречу им части не дали возможности развить наступление на Бобринецкую – Смелу (последняя была-таки захвачена на несколько часов, но затем сдана).

На южном направлении подразделениями Запорожского корпуса при помощи местных крестьян были выбиты из Голты достаточно многочисленные отряды добровольцев[1320].

Удачно маневрируя, Северная группа после ряда мелких стычек вышла 11 февраля в окрестности с. Медведевки между Черкассами и Чигирином, где на следующий день соединилась с Южной группой. В этом районе оперировали повстанцы под руководством атамана А. Гулого-Гуленко.

Встречая по ходу рейда благосклонное отношение крестьян, ощущая их поддержку, что отчасти было следствием агитационно-пропагандистской, разъяснительной работы, которую вели украинские подразделения, командование решило перенести хотя бы на короткое время полезную акцию на территорию Левобережья[1321].

Анализируя попытку руководства Зимнего марша перенести военные действия на Левобережье, следует сказать, что здесь трудно было ожидать широких перспектив. И не только потому, что местные гарнизоны красных надежно контролировали ситуацию, а в помощь им, в случае необходимости, оперативно прибывали специальные отряды. Население просто изнывало от усталости, которую несла перманентная смена власти со все новыми рисками, грабежами, насилием и т. п. Описывая реакцию жителей Полтавщины на прибытие украинских подразделений, Омельянович-Павленко констатирует недостаток ожидаемой активности: «Что касается отношения населения к нам, то оно было какое-то загадочное: вражды не было, но и не было искренней открытости – можно было сказать, что общественность присматривалась к нам, чтобы узнать как следует». А в письме к С. Петлюре командарм отмечал: «На Полтавщине замечается сильное влияние большевизма, почему население относится к нам безразлично»[1322].

Поэтому митинги, лекции, распространение прокламаций (в том числе и вглубь – за линию фронта) желаемого эффекта не дали. Немногочисленные же подразделения, к которым почти не присоединялись местные жители, были неспособны на масштабные действия, ограничиваясь такими акциями, как поход на Золотоношу, который так и не привел к ее захвату[1323]. Запланированную конную атаку на Лубны и Хорол отменили и приняли решение вернуться на Правобережье.

Объяснялось это и желанием возобновить весной связь с политическим центром УНР, который находился отчасти в Польше, отчасти (как и премьер И. Мазепа) в Каменце-Подольском, откуда удавалось лишь изредка переправлять ободряющие письма. «Полная безвестность о нашем Правительстве, – писал Главному атаману М. Омельянович-Павленко, – его удаленность от армии производит на армию тягостное впечатление, чем пользуются враги и распространяют провокационные слухи о Правительстве, хотя наше войско не обращает на это внимания, но все-таки есть и малодушные, у которых в душу уже закрадывается сомнение»[1324].

Однако главной причиной было все же тяжелое положение войска, которое не могло прочно опереться на поддержку крестьян и повстанцев. «Оружия от крестьян достать невозможно, – сообщал Главному атаману командующий украинскими воинами, – потому что в селах организовывается самозащита – небольшие вооруженные отделы для своей защиты от бандитизма, который развился до чрезвычайных размеров и заставил крестьянство организоваться. Много было случаев, когда села объединялись, вылавливали вокруг бандитов и убивали, чем заставили такой элемент бежать из сел. Все эти бандиты, бросив свои села, находят прибежище у Коцура (атаман одного из подразделений украинской армии. – В. С.), почему население очень враждебно и не сочувственно относится к Коцуру…» [1325]

В последнем признании боевой генерал прямо намекает, что регулярная военная формация не может нормально существовать без государственной поддержки, неизбежно превращаясь в фактор, который рано или поздно, обеспечивая собственное выживание, входит в противоречие с интересами местного населения.

Следовательно, даже придерживаясь официального такта, М. Омельянович-Павленко недвусмысленно заявляет: «Время идет, и дальнейшее существование Украинской Армии, как организованной армии, может быть только в том случае, если нам конкретно будет сказано, на что можно надеяться. Можно ли для организации и переформирования нашей, перешедшей на партизанщину (отрицательный смысл употребленного термина вполне очевиден. – В. С.) армии в организованную регулярную армию – надеяться на плацдарм, отдых, одежду, оружие, снаряжение и особенно деньги. Невыясненность обстоятельств может поставить армию в тяжелое и даже критическое положение… Армия странствует уже 2-й месяц и не получила ни разу конкретной помощи, ни одной конкретной и реальной мысли и надежды на будущее. Это все вместе взятое ставит армию в невыразимо тяжелые обстоятельства»[1326].

В письмах командарма в государственный центр обращают на себя внимание еще два аргумента. Он, во-первых, жалуется на то, что украинские политические партии не ведут на селе никакого дела «и даже при всем желании нет возможности их разыскать»[1327]. Во-вторых, говорит о безосновательности расчетов на благосклонное отношение к воинам Галицкой армии, которая является «сейчас тлеющим мертвецом, пассивным ко всему, кроме своей собственной шкуры» [1328]. То есть в целом рассчитывать на успех акции на Левобережье не приходилось. Более того – оставаться за Днепром весной было просто опасно.

В результате, пробыв на Левом берегу только 4 дня, армия Зимнего похода, напомнив населению о своем существовании главным образом агитационной работой (особенно было распространено воззвание Ю. Тютюнника «Селяне»), возвратилась назад.

Переправившись в различных пунктах через Днепр, она остановилась на отдых в районе Холодного Яра. Дальнейший ее путь (он очень тщательно прослежен по документам в приложении к труду А. Доценко[1329]) пролег через мелкие населенные пункты, где не могло быть хоть сколько-нибудь серьезного вооруженного сопротивления, там, где можно было избежать боев, стычек с Красной армией. Если таковые становились неотвратимыми, то после коротких столкновений украинские военные не оставались даже в захваченных пунктах (например, в Голованевске), а быстро отходили. Не последнюю роль играла и большая нехватка патронов, которые добыть у врага не удавалось. Основной залог самосохранения усматривался в маневренности, скорости перемещений.

В районе Бершади воины Зимнего похода вошли в контакт с представителями частей УГА, ставших подразделениями Красной армии, и, находясь по другую сторону линии фронта, ответили отказом на первые предложения об объединении украинских сил[1330].

Снова вставал вопрос: как действовать дальше? «Переходить Буг, вешать на виселицах русских комиссаров и присоединять Украинскую Галицкую армию или нет? – конкретизирует проблему Ю. Тютюнник. – А если присоединим, то что будем с ней делать? Отсутствие информаций из-за границы тяжело отражалось на всем деле. При большей энергии враг мог вырвать у нас инициативу, и тогда было бы скверно. Армия устала. У некоторых из командного состава нервы начали портиться.

Боролись два мнения: одно – переходить Буг и форсированными маршами подойти к фронтам с целью прорваться к полякам, которые вроде бы не должны относиться враждебно к нам, вторая – не переходить р. Буг до установления связи с Нач. Ком. Укр. Гал. армии и до получения определенных сведений о состоянии за границей, а начать более активные акции против красных москалей»[1331]. В пользу первого варианта говорило то, что армия через несколько дней смогла бы уже отдохнуть, не ощущая угрозы со стороны большевиков, а против – возможность обезоруживания украинской армии, интернирования ее поляками и ликвидации Галицкой армии. Второй вариант предоставлял возможность выиграть время и активными операциями сообщить за границу о районе нахождения украинской армии.

Первое решение обещало минимум риска и надежду на отдых, второе – значительный риск, но «более активные операции поднимали авторитет нашей армии не только между населением и Укр. Галицкой армией, а также и среди поляков, которые должны были почувствовать влияние нашей работы на фронте» [1332].

Первое мнение отстаивали полковники Никон (вр. н. о. комдива Волынской дивизии вместо больного тифом атамана Загродского), Стефанив и Долуд. Второе мнение защищали Ю. Тютюнник и атаман А. Гулый.

Тютюнник мотивировал свою позицию еще и тем, что пребывание в тылу врага стало бы позитивным фактором для украинской дипломатии, которая должна была использовать этот факт (за рубежом никто не знал о действительной численности армии). Сведения о перемещении большевиками 14-й армии с юга Украины на польский фронт еще более убеждали Тютюнника, что время для прорыва на запад еще не пришло. Прорыв этот, по его убеждению, нужно было совершить в момент критических боев между поляками и красными. Поэтому Тютюнник в категорической форме заявил, что идти на запад недопустимо. Его энергично поддержал А. Гулый. Наконец к ним примкнул и М. Омельянович-Павленко. Остальным ничего не оставалось, как согласиться на дальнейшую борьбу в тылу.

На военном совещании 12 марта 1920 г. было решено расположить имеющиеся дивизии в районе Умань – Гайсин – Ольвиополь – Ольгополь – Христиновка в направлении польского фронта, не сосредотачивая значительные силы в крупных городах и не расквартировывая в них штабы[1333]. Начав выполнение намеченного плана, армия УНР осваивала пространство в основном между населенными пунктами, где стояли сильные красноармейские гарнизоны. Однако преследования ее советскими войсками и тактические расчеты приводили порой к захвату сравнительно крупных населенных пунктов, в частности железнодорожных станций и узлов. Так, после тяжелого трехчасового боя Киевская дивизия 17 марта вошла в Гайсин, а через два дня – в Христиновку и Тальное.

Одновременно Волынская дивизия заняла Умань, однако на следующий день был отдан приказ оставить город по соображениям выгодного расположения всей формации по линии Вапнярка – Христиновка – Цветково[1334].

Усилиями Запорожской дивизии, отдельные подразделения которой возглавляли полковники П. Дьяченко и И. Литвиненко, при участии повстанцев под руководством атаманов Нестеренко и Сирка, в 20-х числах марта были захвачены города Богополь, Орлик и Голта. Оперативно был осуществлен ряд агитационно-пропагандистских мероприятий. В частности, за подписью командующего Запорожской дивизией и повстанцами Херсонщины и Екатеринославщины атамана А. Гулого-Гуленко большим тиражом была распечатана и распространена листовка «Народ украинский!». В ней полностью воспроизводилась инструкция наркома военных дел Л. Троцкого агитаторам-коммунистам, которых направляли в Украину, опровергалось ее направление и в противоположность десяти сформулированным задачам («заповедям») было предъявлено 12 собственных положений:

«І. Мы воюем за то, за что и сразу воевали, – за право украинского народа господствовать на своей земле, за народную власть.

II. Идет весна. Закаляйтесь! Будем выпроваживать незваных гостей. Ружья должны быть прочищены.

III. Не поднимайте сами мелких восстаний. Организовывайтесь и ждите приказа. Приказ будет дан скоро Главным атаманом Петлюрой.

IV. Во время восстания ни один враг не должен сбежать из Украины. Все оружие, отнятое у врагов, должно быть в руках украинского народа.

V. Не верьте, что украинского войска нет, что якобы Главный Атаман Петлюра перешел к врагам Украинского Народа. Ложь и провокация! Оружие не будет сложено, пока хоть один враг будет сидеть на шее украинского крестьянина.

VI. Меняйте хлеб только на сукно, мануфактуру, соль, сахар. Не берите советских денег, за которые ничего не купите, потому что они отменены Правительством Украинской Народной Республики.

VII. Земля – тому, кто на ней работает. Долой дармоедов!

VIII. Чужаков, кем бы они ни были, у себя на шее не потерпим. Долой от власти чужеземцев, спекулянтов и жуликов.

IX. Все государства мира признали независимую Украину, только русские Добровольцы и коммунисты против нас.

X. Засевайте земли. Хлеб соберет тот, кто засеет.

XI. Вся власть должна быть в руках украинского трудового народа.

XII. Украиной будут править люди, которых выберет народ»[1335].

Параллельно была распространена за той же подписью и другая прокламация – «Крестьянин!». Непосредственно обращенная к сельским труженикам, она преследовала цель доказать, что советская власть чужда украинцам и они должны подняться на борьбу за свои права и интересы, выступить в поддержку повстанцев.

«Разве эта власть твоя, разве она в твоих руках?» – спрашивал атаман А. Гулый-Гуленко. И тут же отвечал: «Появились ревкомы, исполкомы, профкомы, наркомы, комбеды и другие “беды”, в которых сидят совсем чужие тебе люди. Какого же добра желает тебе тот коммунист-безотцовщина, которому все равно, только бы хорошо пожить – что на Московии, что на Украине, что в Германии? Этот интернационалист, не имея своего дома, может ли позаботиться о твоем покое, об обеспечении твоих потребностей?

А что делают коммунисты с теми рыцарями, которые сражаются с врагами за твою родину, за лучшую судьбу украинского народа. Сколько их сидит по тюрьмам и расстреляно по чрезвичайках. Сколько лучших сынов Украины гибнет под игом коммуны.

До какого же времени мы будем терпеть такое издевательство чужаков?

Довольно! Терпение лопнуло. Надо раз и навсегда покончить с такими палачами. Бери ружье, вилы, лопату и гони с родной земли дармоедов. Ты их выгонишь, как выгнал Деникина, как выгнал их уже два раза.

Долой чужеземцев из Украины!

Да здравствует Украинская крестьянская Республика!»[1336]

В ночь с 24 на 25 марта отряд красноармейцев неожиданно атаковал с. Емиловку, где расположился штаб Запорожской дивизии, и после ожесточенного боя захватил его вместе со вспомогательными подразделениями. Это привело к общему отступлению всей формации, против которой буквально ежедневно увеличивались советские силы.

Совершая рейд по небольшим населенным пунктам южной Херсонщины, украинские военные на короткое время захватили г. Бобринец и железнодорожную станцию Долинская, но, не задерживаясь надолго, двинулись в район г. Вознесенска, который захватили 16 апреля[1337]. Эту победу, одержанную при чрезвычайно трудных обстоятельствах, в условиях огромного недостатка патронов, М. Омельянович-Павленко назвал днем «награды нашему казачеству за длинный, тяжелый и славный поход» [1338].

Собственно, благодаря этой операции удалось сохранить формацию Зимнего похода, поскольку украинские военные практически не имели уже боеприпасов и могли продолжать борьбу только холодным оружием. Правда, в приказе по Запорожской сборной дивизии от 1 апреля 1920 г., изданном атаманом А. Гулым-Гуленко и начальником штаба дивизии полковником Кратом, а также в отчете политического референта при Запорожской дивизии старшины В. Савенко председателю Директории и председателю Рады народных министров ход боя был подан с очевидными преувеличениями относительно победы казаков, которые почти безоружные преодолели сопротивление очень хорошо вооруженного красного гарнизона[1339]. Бесшабашность наступавших, вызванная преимущественно безысходностью их положения, конечно, многое объясняет, как, впрочем, и приказы военной поры, призванные поднимать солдатский дух. Однако безоговорочно принимать и повторять явно сомнительные факты и толкования без сколько-нибудь реалистичной их оценки, как это допускается в некоторых современных публикациях, не стоит.

Вообще на подобные преувеличения относительно боевых действий, потерь с обеих сторон (сотни уничтоженных хорошо вооруженных красных военнослужащих в каждой операции и буквально единицы слабовооруженных украинских воинов) можно было бы обращать внимание неоднократно, скажем, в хронологически ближайшем эпизоде, имевшем место под Ананьевым[1340]. Это нетрудно сделать, обращаясь к простой логике, выявляя противоречия в документах, исторических исследованиях при их сопоставлении, перекрестной критике и т. д.

Однако каждый раз сдерживает моральный тормоз – вроде бы подобная, вполне естественная, в общем-то, исследовательская работа имеет целью если не явно, то где-то подспудно вызвать не совсем положительную реакцию на действия людей, оказавшихся в экстремальных обстоятельствах, в которых даже выжить означало уже многое и было почти подвигом.

И все же ни сочувствие к участникам боевых действий, ни глубокое понимание мотивации их поведения вовсе не являются поводом для сознательного переиначивания сути событий. А заключалась она в том, что остатки армии УНР были оторваны от руководящих государственных центров, лишены сколько-нибудь устойчивой материальной помощи (при том, что население чрезвычайно устало от бесконечной войны, всеми силами стремилось к прекращению кровавой вакханалии) и могли рассчитывать лишь на временный успех в тех населенных пунктах, где удержалась советская власть. Не случайно даже по сравнению с махновцами небольшая формация украинских воинов (вся она могла расположиться в окрестностях маленького провинциального Ананьева[1341]) ни разу не задержалась хотя бы на короткое время (неделю-две) в одном пункте, регионе. То есть с точки зрения военной стратегии она могла осуществлять отдельные, порой чувствительные «уколы», «прорывы» – одерживать победы не на главных направлениях противоборства с красными, а в их слабых – «узких» местах, которые не были определяющими для общенациональных украинских процессов, для исхода Гражданской войны. Поэтому и пропагандистский эффект этих побед имел преимущественно локальное, а не общее значение.

Следует, видимо, учитывать и то обстоятельство, что советская власть не только не могла своевременно выделять надлежащие военные силы для борьбы с украинскими казаками, но и далеко не сразу успевала приспособиться к повстанческим, по сути, действиям, не очень оперативно учитывала естественные колебания в настроениях населения, особенно крестьянства. А иногда советская власть допускала и существенные ошибки, в частности, в аграрном и национальном вопросах, вызывая антипатию и сопротивление жителей целых регионов.

Однако потенциал красных неуклонно нарастал. Силами 14-й армии они почти окружили военные подразделения УНР в районе Ольгополя, откуда последним пришлось отступать на Бершадь – Тульчин – Ямполь[1342]. Украинские воины, испытывая все большие затруднения, нервничали, позволяли ненависти, ярости (которые нередко являются проявлениями бессилия) выходить на первый план в мотивации их поведения[1343].

Приказы, отчеты, другие документы пестрели упоминаниями о сотнях зарубленных, утопленных противников и проч.[1344]: «То, что творила наша конница над врагом, который жег деревни, трудно представить, – констатировал политический референт УНР В. Савенко. – Это было нечто нечеловечески страшное»[1345]. И хотя такое поведение нередко объяснялось реакцией на красный террор, антинародные и антинациональные действия, в частности на сожжение карательными отрядами вокруг Ананьева пяти повстанческих сел[1346], мирное население такое поведение и настораживало, и пугало, особенно с точки зрения общественной перспективы, которая становилась все более прозрачной, прогнозируемой.

Да и вообще акты крайней жестокости, даже когда они имели ту или иную степень причинности, все равно не могли восприниматься всеми однозначно. Поэтому и говорить о тотальной поддержке местным населением украинских воинов или массовой его враждебности к советской власти не приходится, или же – нужно говорить с определенными оговорками. Не случайно в документах не приводится данных о присоединении к армии под командованием М. Омельяновича-Павленко сколь-нибудь значимых контингентов повстанцев, патриотов, готовых к борьбе за восстановление власти УНР.

Все же, как это часто бывало в ходе Гражданской войны, ситуацию резко изменили внешние факторы.

Заняв на марше Балту, вытеснив красных до Бирзулы («повезло» – считал М. Омельянович-Павленко[1347]), армия Зимнего похода 25 апреля 1920 г. неожиданно возле Бершади натолкнулась на Галицкую конную бригаду под командованием полковника Шепаровича, которая еще с начала апреля вышла из повиновения красному командованию и подняла бунт против советской власти. Галичане влились в формацию под командованием Омельяновича-Павленко[1348]. Тогда же выступили против большевиков и другие подразделения ЧУГА.

Действия же галичан, в свою очередь, были обусловлены изменениями международного плана, началом вступления польской армии в Украину, но это составляет предмет отдельного разговора и имеет свою предысторию.

2. Феномен ЧУГА

В начале 1920 г. Украинская галицкая армия все еще балансировала на грани катастрофы. Хотя формально удалось сохранить ее единство как военной формации, она не могла восстановить боеспособность, то есть была не в состоянии выполнять свои функции активного субъекта Гражданской войны. Вопросом же о том, как скоро это удастся сделать (если удастся вообще!), руководство УГА старалось не задаваться. Да и объективно эту проблему заслоняли другие, куда более сложные и сильные факторы.

Разгром Добровольческой армии генерала А. Деникина возвращал руководство УГА к необходимости решения старых проблем, однако даже не с нулевой отметки, как это было, скажем, в октябре-ноябре 1919 г., а в несравненно худших стартовых обстоятельствах. Если на момент заключения договора с белогвардейцами были явными признаки уже недалекого краха Белого движения (хотя возможности «переждать» до того времени у галичан тоже не было), что в недалекой перспективе давало надежду на освобождение от вынужденных, невыгодных обязательств, то Красная армия, победно наступавшая в Украине, уничтожавшая добровольцев, чувствовала небывалый подъем, переживала стадию энергичного, масштабного организационного и военно-политического усиления. Она опиралась на серьезную поддержку населения, после белогвардейского террора преимущественно убежденного, что красные – это все же «меньшее из двух зол», лелеющего надежду, что стабилизация любой власти наконец положит конец мучениям страшного военного лихолетья.

Итак, когда украинская армия была не в силах противостоять Красной армии ни со своим на тот момент слабым союзником (Добровольческой армией), ни – тем более – самостоятельно, на горизонте забрезжила еще совсем недавно маловыразительная перспектива поиска путей сотрудничества с большевиками и выработки тактической линии относительно вчерашнего соперника, который был несравненно сильнее и неуклонно наращивал свой потенциал. Надеяться, что эта тенденция скоро изменится, было тщетно.

То есть, в любом случае, принять очень ответственное решение командованию Галицкой армии было невероятно трудно – настолько малой, просто ничтожной выглядела перспектива выживания крайне обессиленной военной формации. Однако и не использовать малейшую возможность в борьбе со смертью, приблизившейся вплотную, любой живой организм (а армия – такой же организм, объединяющий тысячи живых существ, индивидуумов), пусть даже инстинктивно, все же не может. И какой бы ненадежной ни выглядела «спасительная соломинка», за которую должна была ухватиться на новом отрезке испытаний Украинская галицкая армия, другого варианта история снова, кажется, ей не оставляла.

Очевидно, свою роль сыграл и предыдущий опыт переговоров, соглашений, который порождал веру в то, что главное – пережить затруднения в настоящем, в ближайший момент, самосохраниться, а дальше – видно будет. Возможно, судьба в конце концов и сжалится над беднягами – не может же не везти бесконечно. Тем более в такое смутное, богатое неожиданностями время, которое переживало человечество в конце второго десятилетия ХХ в.

«Не дремали» и большевики, для которых уже привычной стала борьба против многих соперников одновременно. Ведь выпадение из цепи врагов хотя бы одного звена («разрыв кольца фронтов») – всегда желанный результат, на достижение которого направлялись немалые дипломатические и идеологические (агитационно-пропагандистские усилия).

Задача выяснения истоков новой вехи исторического развития Галицкой армии, понимания мотивов действий ее командования порой кажется просто неосуществимой – настолько они выглядят противоестественными, достойными лишь сострадания, но стоит все же попытаться это сделать.

Сущность проблемы заключается в том, что галичане имели «меньше опыта» в отношениях с большевистской Россией, возлагали «больше надежд» на налаживание взаимопонимания с ней, чем надднепрянский лагерь, который, занимая «непримиримые позиции» по отношению к большевикам, полагался исключительно на свои силы[1349]. Непременной составляющей подобных рассуждений также является утверждение о демагогической, лицемерной политике большевиков, советской власти, в которой доверчивые галичане еще не имели возможности разобраться [1350]. Это не совсем так. Ведь пресловутый «заговор ориентаций» одинаково овладел как надднепрянским, так и галицким лагерем, однако лидеры этих лагерей искали разные пути выхода из критического положения.

Конечно, большевики, в общем с недоверием относившиеся к инициативам украинцев, в отдельных случаях были совсем не прочь воспользоваться возникшими обстоятельствами. Так, заключив в ночь на 1 января 1920 г. винницкое соглашение с УГА, они попытались ускорить события, как можно оперативнее продемонстрировать эффект совершенного шага. А. Хвыля требовал немедленно выслать галицкие части на антиденикинский фронт, где они штыками доказали бы, что «это не армия тифозникив и трупов», а реальная военная сила[1351]. Чтобы продемонстрировать искренность своих намерений, Винницкий ревком решил осуществить такое выступление под Калиновкой.

Правда, «тяжелую руку» новых союзников галичане впервые почувствовали уже на совещании в штабе 12-й советской армии, состоявшемся той же новогодней ночью 1920 г. Председательствовал на нем член ЦК КП(б)У и Революционного военного Совета Красной армии В. Затонский. Он заявил, что возможность объединения ЧУГА в «одно оперативное тело» появится лишь тогда, когда ее корпуса, реформированные в три красные дивизии, «переварятся в революционном котле» и «пройдут политическое переобучение» [1352]. Сами большевики проявляли определенную настороженность относительно нового союзника. Они, в частности, пытались воспрепятствовать общению красногвардейцев с галичанами на том основании, что последние являются носителями вируса и контакты с ними чреваты распостранением эпидемии. На деле же контактам помешать не могли, а приводили они нередко к грабежам и грубому насилию над военными УГА.

За неимением архивных материалов, опираясь главным образом на большевистские издания, а также на мемуаристику, где по означенной проблеме высказывалось много субъективных и противоречивых мнений, трудно выяснить истинные тогдашние настроения стрельцов, которых в очередной раз без их согласия заставили перейти из одного вражеского лагеря в другой.

Например, Н. Гирняк, критикуя договор с Добрармией, в то же время всячески стремился доказать, что соглашение с большевиками было куда более приемлемым и целесообразным, а его заключение поддержало большинство галичан. При этом он пытался убедить читателя, что «мы ни на минуту не допускали мысли о компромиссе с чужой и враждебной… большевистской идеологией», что ревкомовцы даже «не собирались играть в их дудку», а вели «очень опасную рискованную игру», сохраняя армию для дальнейшего движения[1353].

На самом же деле договор с большевиками, как и с Деникиным, был заключен тайно, без ведома и согласия большинства воинов. Его обнародовали на вече 1 января 1920 г. в Виннице и сделали это главным образом для того, чтобы публично задекларировать преданность новому союзнику.

Мемуаристы подробно рассказывают о «переживаниях» ревко-мовцев, которые якобы опасались, что большевистская пропаганда повлияет на взгляды стрельцов. Однако сами они, умышленно или бессознательно, усиливали такие прокоммунистические настроения. Изданное Винницким ревкомом 1 января 1920 г. воззвание «К галицким стрельцам и старшине» потрясало очерченными в нем перспективами борьбы, которые уже излагались в форме большевистской революционной фразеологии. После сообщения о возникновении в Виннице ревкома Галицкой армии, который базировался на «платформе Украинской Советской Социалистической Республики», в этом документе провозглашалось, что УГА «должна стать Красной в целостности… и сохранять полную дисциплину». Отмечалось, что она «понесет вместе с сине-желтым флагом – красный флаг революции» как ответ «Деникину за киевскую измену» и как протест Антанте за «торг нашей кровью»[1354]. Об освобождении Галиции от поляков здесь не говорилось ни слова.

В первом номере нового печатного органа Галицкой армии «Красный стрелец» (вышел 6 января 1920 г.) были помещены программные статьи ревкома. Их содержание также основывалось на большевистской доктрине. В первой из них под названием «Мировая революция и Украинская Галицкая Армия» провозглашалось, что «великий огонь социалистической революции… докатился до галицких границ… Он сотворил Украинскую Галицкую Армию». Хотя «тогдашние предводители революции пренебрегли национальным вопросом», однако «обстоятельства изменились», и «такие гиганты революции, как тов. Ленин и Троцкий, признали справедливыми притязания украинских трудовых масс на самостоятельную жизнь национальную… Полное право самому свободно себе выбирать форму государственного устройства и жизни» [1355]. Во второй статье-прокламации под названием «Почему Украинская Галицкая Армия вступила в Красную армию?» отмечалось, что УГА как «армия украинских галицких крестьян и рабочих» из-за «ряда досадных недоразумений» была направлена против Красной армии. Но теперь обе армии соединились, чтобы «совместно выступить против польской буржуазии»[1356].

Трудно согласиться с утверждениями мемуаристов, будто такие выступления преследовали лишь одну цель – убедить большевиков в искренности стремлений Винницкого ревкома, который изначально вел «двойную игру». Тем более не отвечают действительности оправдания, что они не поднимали политические вопросы и большевистские лозунги среди стрельцов не пропагандировали[1357].

Дело в том, что масса воинства не могла знать все, да и вообще любые «тонкости» такой «двойной игры». Итак, прокоммунистическая агитация, осуществлявшаяся галицкими офицерами, которые всегда пользовались уважением и доверием стрельцов, пусть и против их желания и воли, безусловно, имела реальное воздействие на взгляды рядовых воинов. Условия договора с большевиками предусматривали проведение неотложных мероприятий по восстановлению боеспособности Галицкой армии. Одним из первых был выполнен пункт о создании в ней коммунистической организации. Уже в январе 1920 г. усилиями Е. Коханенко и А. Хвыли возник «Комитет Украинской Компартии Прикарпатья» со своим печатным органом «Коммунист Прикарпатья». По настоянию В. Затонского в феврале он слился с Комитетом Компартии Восточной Галиции и таким образом образовалась Коммунистическая партия большевиков Галиции и Буковины, которая подчинялась непосредственно РКП(б) – КП(б)У.

С января 1920 г. Галицкая армия начала развиваться в поле качественно новых военно-политических процессов, что обусловило ее окончательный раскол и потерю внутреннего организационного единства, то есть именно то, чего больше всего боялись и ради предотвращения чего ее руководители прибегали к непростым военнополитическим комбинациям, шли на рискованные, сомнительные, непопулярные шаги и т. п. Произошло «раздвоение» УГА: с одной стороны, части, подчиненные Начальной команде, продолжали ориентироваться на Добровольческую армию, фактически оставаясь в ее военно-политическом фарватере, а с другой, войска, оказавшиеся под командой Винницкого ревкома, стали превращаться в составляющую Красной армии. Восстановление борьбы соборным фронтом стало невозможным, а отношения между УГА и армией УНР, которая и дальше опиралась на собственные силы, стали еще одной трагической страницей истории Украинской национально-демократической революции, оказали свое влияние на исход Гражданской войны.

После сдачи Винницы главные части УГА под управлением Начальной команды продолжали отходить в южном направлении. Командование неоднократно меняло районы, предназначенные для отдыха переутомленного войска, но реализовать эту первоочередную задачу так и не удалось. Дезертирство не прекращалось, причем нередко к нему подталкивали сами деникинцы. Об этом красноречиво свидетельствует эпизод, когда на станции Демков добровольцы ошибочно разоружили стрелецкий курень, а когда узнали, что это союзники-галичане, то начали спрашивать, почему те продолжают воевать с таким рвением, а не возвращаются по домам. После этого случая сразу разбежалось большинство воинов 6-го пехотного полка, к которому принадлежал этот курень[1358]. В то же время многие стрельцы переходили к большевикам. В частности, после того, как из конного полка I корпуса УГА в Красную армию добровольно перешло 30 воинов вместе с лошадьми и оружием, в этом полку осталось всего 20 офицеров и обозы [1359].

Несмотря на то что УГА вышла из районов распространения эпидемии и оставила больных воинов, тиф в ее частях свирепствовал и дальше. Лишь во II корпусе в течение одного месяца заболело 500 человек. К концу января 1920 г. в трех галицких корпусах осталось 1372 офицеров и около 14 тыс. стрельцов, боевой состав которых составлял лишь 10 %[1360]. Тогда из-за истощения начало умирать много стрельцов, которые после перенесенной болезни не имели возможности восстановить силы.

В январе 1920 г. столкновений между УГА и Красной армией почти не было, но галичан все больше донимали повстанцы, якобы мстившие им за грубый террор против украинского населения со стороны Добрармии, которая отступала. В Монастырище, например, деникинцы убили тысячу и тяжело ранили 8 тыс. жителей. Они устраивали жестокие погромы в местностях со значительным еврейским населением. В частности, в Одессе воровство и бандитизм достигли невиданных за все военное лихолетье масштабов. Здесь сохранился относительный порядок только в районе сборной станицы УГА, в которую в поисках защиты и с надеждами на решение различных жизненных проблем ежедневно обращались сотни галицких военнопленных и гражданских лиц. Желто-голубой флаг и Тризуб над станицей символизировали присутствие в Одессе украинского войска[1361].

Усложнялись отношения между «деникинской» и «большевистской» частями Галицкой армии, как и прежде, сводившиеся к решению вопроса о выборе путей продолжения борьбы. Начиная с 13 января 1920 г. Винницкий ревком стал посылать Начальной команде и непосредственно корпусам УГА приказы с требованиями немедленно прекратить отступление и вывоз больных, а также с призывами об обязательном «примирении» в случае столкновения с войсками Красной армии и т. п. За невыполнение приказов угрожали революционным трибуналом. Наряду с этим в Начальную команду поступали предложения о создании нового совместного ревкома ЧУГА и др.[1362]

Со своей стороны, Начальная команда издала приказ галицким войскам не реагировать на притязания Винницкого ревкома. Командованию удалось осуществить решительные меры и прекратить распространение пробольшевистских настроений. Еще не полностью оправившись от болезни, 15 января генерал О. Микитка вернулся к исполнению обязанностей командующего армией и сразу издал два довольно категоричных распоряжения. В них говорилось о необходимости любой ценой сохранить «нынешний состав» и дисциплину УГА, восстановить ее боеспособность, а также требовалось жертвенно исполнять воинский долг. Фронтовым частям разрешалось вступать в переговоры с отрядами Красной армии только в случае, если они прорывались на территорию расположения УГА, и только по вопросам, которые касались больных и раненых[1363]. Тогда же при Начальной команде был создан новый политотдел с широкими полномочиями и контролирующими функциями.

Но эти и другие меры не могли спасти ситуацию, и потому Начальная команда решила попробовать перевести подконтрольные ей части УГА в Румынию. Такой вариант выхода из катастрофического положения не был неожиданностью. Он уже давно обсуждался военным руководством. Для переговоров с румынским правительством и согласования технической стороны этого дела 19 января 1920 г. была направлена делегация во главе с атаманом Циммерманом. Тогда же корпусам отдали приказ продвигаться вдоль железных дорог к Днестру. Переправу через реку предполагалось осуществить в районе Тирасполь – Рыбница – Дубоссары. На украинской территории предполагалось оставить больных стрельцов, а для их опеки было создано специальное подразделение во главе с сотником Кондратским. Подготовку к этой акции Начальная команда осуществляла в согласии с деникинским штабом, а при ее проведении она также рассчитывала на поддержку Антанты.

Главный автор «румынского плана» генерал Г. Цириц при его разработке официально руководствовался следующими мотивами. Поскольку Добровольческая армия покидает Одессу, то договор с ней теряет силу, прерывается также связь с Антантой. Как следствие, УГА лишается материальной базы. Создание же нового тыла возможно только при условии перехода на румынскую территорию. Там Галицкая армия будет принята как союзная, являясь частью Добрармии. Чем сильнее предстанет УГА в Румынии, тем весомее будут аргументы политических лидеров в дальнейшем решении проблемы западноукраинской государственности. УГА никогда не должна стать орудием большевистского правительства[1364].

Однако такую позицию не разделяла значительная часть галицких стрельцов, которые все больше проникались верой, что именно союз с большевиками открывает путь для совместной борьбы против Польши: искренняя надежда получить от «нового опекуна» оружие, деньги, одежду поднимала «у нас дух и надежды на действия, на победоносное возвращение в Галицию…»[1365] Небезосновательным было и опасение, что Румыния может выдать УГА польскому правительству. Против таких настроений, которые овладевали войском, оказывались бессильны приказы и угрозы Начальной команды, которую фактически поддержала лишь часть команды этапа и III корпуса. Следовательно, появилась компромиссная платформа раздела УГА, согласно которой одна ее часть должна была присоединиться к Красной армии, а вторая – перейти в Румынию. Таким образом ее инициаторы надеялись «иметь своих людей среди большевиков и Антанты». Но такой вариант развития событий нашел немного сторонников, потому что выглядел нелепым и с военно-политической, и с моральной точки зрения.

В начале февраля 1920 г. состоялся фактический разрыв с Начальной командой большинства боевых подразделений Галицкой армии, которые перестали отсылать ей ежедневные отчеты о своем положении.

Вопреки приказам главного командования, руководство I и II корпусов самостоятельно вступило в переговоры с частями 45-й советской дивизии, которая продвигалась на Балту. Перейдя в место расположения I корпуса, политотдел УГА 7 февраля провозгласил себя «Начальным ревкомом Красной Галицкой Армии» (вошел в историко-мемуарную литературу под названием «Балтский», или «Начальный», ревком). Его начальником штаба стал полковник А. Шаманек. Сразу был установлен контакт с Винницким ревкомом, который выступил посредником в достижении взаимопонимания с большевиками[1366].

Эти события открыли новую трагическую страницу истории Галицкой армии. Положение, в котором она оказалась, вызывает ассоциации с пресловутой «Руиной» XVII в., когда из-за внутренних противоречий, которыми воспользовались внешние силы, Украину охватили раздор и братоубийственные войны. Согласно изданным 7, 8, 10 февраля 1920 г. приказам начального ревкома, все части УГА, расположенные восточнее Днестра, должны были войти в состав Красной украинской галицкой армии, стать союзниками советских войск. Начальный ревком объявил себя высшей политической властью УГА-ЧУГА, ему должна была подчиняться Начальная команда, компетенция которой, соответственно, ограничилась бы решением оперативных вопросов. Балтские ревкомовцы призывали не переходить Днестр и принять меры к тому, чтобы на румынскую территорию не попал ни один стрелец. Они требовали добровольной (под расписку) сдачи оружия большевикам, чтобы те поверили «в искренность перехода» в ряды Красной армии[1367].

Явления добровольной сдачи оружия никогда прежде в опыте УГА не было, поэтому это требование вызвало наибольшее недовольство среди стрельцов.

Несмотря на такое изменение ситуации, Начальная команда вновь направила своего представителя к правительству Румынии для выяснения условий перехода остатков УГА на ее территорию и ускорения этой акции. Напоминая о присяге, она требовала от войск немедленного перехода через Днестр. Однако когда 10 февраля 1920 г. небольшая группа галицких офицеров и солдат совершила попытку перейти реку, их задержали румыны. Никакие усилия Начальной команды уже не могли ничего изменить, ибо переход большинства частей УГА на сторону Красной армии стал свершившимся фактом. Документы, связанные с этими событиями, оставляют впечатление, что члены Начальной команды, в общем не питая иллюзий относительно своего положения, стремились если не в целом, то хотя бы в собственных глазах оправдаться и успокоить свою воинскую совесть. Передавая преобладающие среди галицкого офицерства настроения, летописец в своем знаменитом «Деннике» записал: «Антанта дала нам свободную руку и прямо вогнала нас в союз с большевиками. Другой дороги для Галицкой армии не было»; УГА «подняла красный флаг, чтобы воткнуть его на гордых вершинах Карпат, освободив в союзе с российско-украинской Советской армией Прикарпатскую Украину из-под ига польских шляхтичей»[1368].

Представители известных «галицкой» и «надднепрянской» концепций единодушно считали, что УГА пошла на союз с большевиками, как и с А. Деникиным, только для самосохранения и продолжения борьбы с Польшей. Вместе с тем большинство галицких стрельцов были искренне убеждены в том, что освободить Галицию можно, свершив совместный с Красной армией поход [1369].

Одной из самых печальных страниц в истории Галицкой армии стала сознательная выдача советским властям пробольшевистски настроенным офицерством своих генералов. Решение об аресте командующего О. Микитки и начальника штаба Г. Цирица принял сначала Винницкий, а затем и Балтский ревком. На этом основании Одесский военком Краевский 20 февраля 1920 г. потребовал, чтобы они стали перед ревтрибуналом армии (даже не ЧУГА). Это было почти равносильно смертному приговору.

Вокруг проблемы, связанной с арестом генералов УГА, в историко-мемуарной литературе ведется немало споров и дискуссий. В частности, непосредственный свидетель тех событий С. Шухевич сообщает, что при рассмотрении этого вопроса голоса винницких ревкомовцев разделились, поэтому его голос «за» стал решающим, и он «невольно причастен к их незавидной участи». Шухевич также признает, что «этот акт не может упасть пятном на целую УГА», а является результатом действий «нескольких человек»[1370]. Утверждение Н. Гирняка, что якобы Начальный ревком стремился лишь «устранить» О. Микитку и Г. Цирица «от влияния в УГА», но не хотел привлекать их к судебной ответственности[1371], является наивной попыткой самооправдания, поскольку, зная порядки в Красной армии во времена Гражданской войны, настоящие последствия такого шага предвидеть было нетрудно.

Можно, конечно, снова ретроспективно настаивать на неправомочности решений самочинных ревкомов, подвергать сомнению юридические основания ревтрибуналов судить конкретных лиц и т. д., однако это уже те нюансы, которые на практике существенного значения для дальнейшей судьбы Украинской галицкой армии не имели.

Глубокий трагизм ситуации передает поведение самого командующего. Когда арестантов перевозили, генерал О. Микитка «от страшного сожаления расплакался», а Г. Цириц сказал: «Это позор для целой армии, которая выдает своих генералов»[1372]. В то же время карьерист сотник В. Гандзинский тайно арестовал М. Тарнавского и доставил его большевистскому командованию. Но Тарнавского отпустили «под честное слово», а затем посадили под домашний арест в Балте.

После заключения договора с большевиками формальный статус Галицкой армии и далее оставался неопределенным. Отправленный в конце января 1920 г. в Киев для выяснения ситуации взводный А. Ганкевич вернулся с убеждением, что соглашение необходимо как можно скорее разорвать. Тогда 6 февраля из Винницы в Киев выехала представительная делегация галицких военных и партийных деятелей в составе Ф. Кондратского (председатель), М. Опоки, И. Кураха, М. Угрина-Безгрешного, Е. Коханенко и др. Делегация сразу поняла, что судьба УГА решается в Москве, а украинское советское правительство является молчаливым исполнителем ее воли.

Истинное отношение к Галицкой армии со стороны РКП(б) и КП(б)У передал в своем выступлении один из коммунистических работников Приходько, который сказал, что это «гнездо националистической контрреволюции и пристанище для недобитков петлюровщины». Он предлагал армию немедленно разоружить, офицеров арестовать, а стрельцов отправить на «перевоспитание в лагеря».

На киевских совещаниях выяснилось, что договор от 1 января 1920 г. «не имеет никакого значения», что «правительство никогда его не ратифицирует», а представители политических группировок вообще не имели полномочий подписывать такой документ. Положение галицкого войска прямо и четко передал В. Затонский: «Мы с деникинцами не говорим, а просто бьем; вас (УГА. – В. С.) не бьем, потому что просто некого бить, вас бьют теперь тиф и заблуждения вашего политического бездорожья, бесхарактерность ваших политических предводителей и командующих» [1373]. Хотя подписанный в результате совещаний конечный протокол не имел практического значения, он четко зафиксировал отношение советского руководства к УГА.

Галичанам, попавшим в железные тиски нового союзника, ничего не оставалось, как поверить обещаниям, что в их армии не будут проведены «радикальные изменения», в частности разоружение, и их не заставят воевать против войск УНР, которыми командует М. Омельянович-Павленко.

Сразу после киевской конференции из Москвы поступили условия реорганизации ЧУГА, на которые винницкая делегация была вынуждена без возражений согласиться. Их суть сводилась к превращению галицких корпусов в бригады, которые делились на полки и другие более мелкие подразделения. Они как «вспомогательные формации» должны были подчиняться дивизиям Красной армии. Политическая подготовка в этих структурах поручалась партии, а их командные кадры должны были назначаться или утверждаться в Москве. Вопрос перспектив борьбы в этом документе не поднимался.

Таким образом, после внутреннего раскола Украинская галицкая армия была фактически ликвидирована как самостоятельная военная формация, а ее основной преемницей в организационно-военном отношении стала Червонная украинская галицкая армия.

После перехода Галицкой армии на сторону большевиков она, тем не менее, старалась поддерживать связи с надднепрянскими военными и правительственными кругами. В начале своей деятельности даже Винницкий и Начальный ревкомы посылали к ним курьеров. Разрабатывались планы, согласно которым в случае приближения войск М. Омельяновича-Павленко к Виннице галицкие части должны были перейти на их сторону. Кроме того, ЧУГА стремилась установить контакты с некоторыми группами повстанцев. Около 3 тыс. воинов двух украинских армий с августа 1919 г. до марта 1920 г. совместными силами удерживали украинскую власть на территории, которая охватывала Старые Прилуки, Казатин, Райгород, Любу, Острополь, Старую Синяву с миллионным населением.

Сложившиеся здесь группы «Бердичев» и «Хмельник» под командованием известных старшины УГА атамана В. Колодницкого и поручика К. Шостака пополнились 1,5 тыс. галицких воинов, выздоровевших после тифа. Благодаря проведенной по приказу Главного атамана мобилизации здесь началось формирование третьей группы – «Север». Регулярным войскам активно помогали повстанцы Шепеля и Степанишина, а также местное население.

После отъезда большинства членов правительства Директории за границу официальная власть на этой территории перешла к Украинскому краевому Совету, который находился в Хмельнике, а позже здесь оформился Совет республики, который находился в районе Литина. Эти органы власти возглавлял галицкий радикал Иван Макух[1374].

Инициаторами реанимации и осуществления известного договора от 24 декабря 1919 г. выступали главным образом надднепрянцы. В первой половине января 1920 г. М. Омельянович-Павленко направил две делегации к Начальной команде УГА, пытался наладить с ней постоянную телеграфную связь. Но эти и другие меры, прежде всего из-за «пассивности» галицкого военно-политического руководства, не принесли реальных результатов. На совещании представителей обеих украинских армий 11 января 1920 г. в Брацлаве после отчета о положении УГА-ЧУГА ее политический референт В. Чайковский сообщал, будто Начальная команда и Винницкий ревком, получая приказы от командования Добровольческой и Красной армий об отступлении соответственно на юг и север, не знали, какой из них выполнять. В своих воспоминаниях И. Мазепа прокомментировал эти события, утверждая, что УГА охотнее выполняла бы приказы М. Омельяновича-Павленко[1375]. Однако, очевидно, такое утверждение является попыткой выдать желаемое за действительное, ибо оснований продолжать борьбу соборническим фронтом уже фактически не осталось.

В целом в надднепрянском лагере господствовал взгляд, что УГА «плывет по течению», а факт ее «покраснения» воспринимался спокойно и считался «очередным звеном в цепи галицкой трагедии – от Деникина к большевикам». Поэтому Ю. Тютюнник утверждал, что этот шаг воинами армии УНР даже не осуждался [1376].

С началом реорганизации галицких частей и их превращения в составную часть Красной армии даже перспектива соединения обеих украинских армий исчезла окончательно. Отношения между Галицкой и Красной армиями в январе-феврале 1920 г. складывались по-разному. В. Затонский утверждал, что стрельцов не разоружили только потому, что в районе их расположения находилась Таращанская бригада красноармейцев, в которой преобладали украинцы.

Есть также указания на доброжелательное отношение, даже благотворительную помощь галицким частям со стороны конного отряда Г. Котовского[1377]. Но, как показывают многочисленные донесения, преобладало иное явление: попав в места расположения УГА-ЧУГА, красноармейцы начинали сразу грабить ее склады, обозы и даже госпитали[1378]. На сахарные заводы, винокурни, кожзаводы, мельницы, которые находились в ведении галичан, а также на торговые операции, которые проводились этими предприятиями, были наложены «ордера», поэтому без специального разрешения советских органов они не могли функционировать. У галицких частей повсеместно конфисковывали коней, пулеметы, боеприпасы и т. п.

Однако, несмотря на известные приказы, попытки разоружения стрельцов повторялись, из-за этого возникали острые противоречия. В частности, протестуя против такого «произвола», 4-я бригада ЧУГА едва не прибегла к самовольному переходу румынской границы, а ее конная сотня перешла к повстанцам.

Хуже всего пришлось расположенному под Одессой III корпусу УГА, который первым из галицких частей вынужден был доказывать верность новому союзнику. Из 3314 человек личного состава в его боевых частях осталось всего 660 воинов. Совместно с войсками 45-й советской дивизии с 12 по 22 февраля 1920 г. III корпус провел ряд боевых операций против деникинской группы генерала Н. Бредова, который отступал вдоль Днестра для соединения с поляками. Во время кровопролитных боев многие добровольцы были захвачены в плен.

В таких военно-политических условиях разворачивалась реорганизация ЧУГА. В силу разбросанности по разным местностям ее частей, а также противоречивости оперативных данных, трудно определить боевое состояние Галицкой армии на момент перехода к большевикам. В списках Начальной команды было зарегистрировано 16 785 больных стрельцов, но о многих из них сведений не было. Насчитывалось 38 137 человек выздоравливающих, однако участились случаи повторного заболевания тифом. Итак, в боевых частях продолжали нести службу всего 18 243 офицера и стрельца[1379].

Согласно директивам командования Красной армии, реформирование ЧУГА должно было осуществляться с середины января до 10 марта 1920 г. в местах расположения частей, а затем они вливались в состав указанных советских дивизий. Этот процесс начался под руководством собственных командиров с участием представителей армии, а завершали его большевистские военные и партийные деятели. После заключения известного договора в Киеве Начальный (Балтский) ревком, постепенно присвоивший себе название «Начальная команда», сразу оказался в фарватере большевистской политики. Наиболее активную деятельность в Балте демонстрировал т. н. полевой суд (фактически это был большевистский ревтрибунал). По словам М. Алискевича, его приговоры «были единственными событиями, возбуждавшими наши усыпленные нервы»[1380], то есть свидетельствовали о реальной опасности, которую несет новый союзник.

С переездом Винницкого ревкома, возглавляемого упомянутым сотником В. Гандзинским, в Балту 21 февраля 1920 г. был создан объединенный ревком. Он всячески демонстрировал свою лояльность к новому союзнику, за что даже получил название «сверхкоммунистический». Несмотря на это, планы по сохранению целостности и укреплению боеспособности Галицкой армии остались неосуществленными. Галичанам даже не разрешили провести свой военный съезд, на который уже начали избирать делегатов. «Похоронами» УГА и «рождением» ЧУГА военные летописцы впоследствии назвали приезд в Балту 27 февраля 1920 г. В. Затонского. На проведенных тогда совещаниях большинство галицкого военного командования выступило против предложенной им концепции реорганизации УГА, но их мнениями откровенно пренебрегли. Соответственно, объединенный ревком сразу распустили, его военно-оперативные функции вновь передали комендатуре во главе с галицким сотником Вациком, а ведение идейно-политической работы среди воинства перешло к Коммунистической партии (большевиков) Восточной Галиции и Буковины [1381]. Следует признать, что внутренние противоречия между обоими галицкими ревкомами, которые «списывали» друг на друга свои ошибки и просчеты, отчасти все же связаны с арестом командного состава УГА.

По решению правительства УССР в начале марта 1920 г. вместо назначенного Балтским ревкомом 4 февраля временного начального вождя ЧУГА подполковника Амвросия Витошинского эту должность занял тридцатилетний галичанин Василий Порайко. Попав в годы Первой мировой войны в русский плен, он вступил в большевистскую партию. Однако Порайко постоянно находился в Киеве и только дважды приезжал в место расположения ЧУГА. Поэтому ее реформированием фактически руководил его заместитель по военным делам П. Солодуб, который, кстати, возглавлял большевистский штаб обороны Киева во время наступления на украинскую столицу объединенных украинских армий в августе 1919 г. В то же время Начальная команда была официально «переименована» (фактически отменена) в Полевой штаб ЧУГА, а ее начальником назначен бывший царский полковник В. Иванов, который благосклонно относился к галичанам и ценил их за боевые качества. В Полевом штабе осталось много бывших служащих, в частности, начальником оперативного отдела стал полковник А. Шаманек, которому часто приписывают главное авторство планов «преобразования» УГА в ЧУГА. Созданный при штабе политотдел, помимо воспитательных задач, был прежде всего призван выполнять фискальные функции, поэтому стрельцы называли его «глаз чрезвычайки».

Политотдел возглавил коммунист, галичанин П. Михайлык. Вместо упраздненного института военных судов УГА ввели Революционный трибунал ЧУГА. Его возглавил Пучко, которого затем сменил Кириченко. Их заместителями были соответственно С. Шухевич и В. Гандзинский. Руководителем самого грозного в армии учреждения – «особого отдела», то есть «чрезвычайки», стал В. Сирко, бывший ученик Рогатинской гимназии.

Назначение партийных деятелей высокого ранга на командные должности ЧУГА свидетельствует о том, что, приступая к ее реформированию, большевистское руководство главное внимание уделяло политическим, а не военным аспектам. Над национально сознательными галицкими воинами нависла угроза репрессий со стороны «революционного правосудия». Однако многим галичанам удалось избежать наказания благодаря С. Шухевичу. Ревтрибунал вынес только два смертных приговора, но и они не были приведены в исполнение[1382].

После проведенных кадровых изменений в командном составе реформирование ЧУГА пошло ускоренными темпами. Большевистское руководство постоянно подчеркивало, что, «приняв к себе» УГА, оно оказало ей большую услугу. На деле же с приближением войны с Польшей оно стремилось увеличить свои силы, а также использовать галицких украинцев как дополнительный аргумент для реализации своих политических целей. Форсирование процесса передислокации и «растворения» галицких частей в Красной армии было обусловлено желанием избежать непредвиденных выступлений со стороны воинов, ведь в районе расположения УГА находились многочисленные повстанческие отряды, а невдалеке от нее проходил маршрут войск Зимнего похода М. Омельяновича-Павленко.

Реорганизация УГА привела к следующим изменениям. Второй корпус, находившийся в Бершади, был преобразован в 1-ю бригаду Червонных украинских сечевых стрельцов (ЧУСС), комендантом которой был сначала А. Шаманек, затем Б. Билинкевич, а начальником штаба – А. Бизанц. Эту боеспособную галицкую часть присоединили к 44-й дивизии И. Дубового.

На основе I корпуса УГА была создана 2-я бригада ЧУГА (командиры – А. Лисняк, Ю. Головинский, начальник штаба М. Луцкий), которая была подчинена 45-й советской дивизии И. Якира. Из остатков III корпуса, который дислоцировался в Бергфорде на Херсонщине, была сформирована 3-я бригада (командиры – А. Кравс, А. Станимир, начальник штаба В. Лебковиц), которая становилась составной 58-й советской дивизии. Хотя руководство бригадами ЧУГА оставалось в руках галичан, от командования были устранены наиболее опытные лица. В решении военно-стратегических вопросов они были подчинены красным командирам.

Бывшие корпуса УГА превращались в бригады ЧУГА, которые состояли из трех полков пехоты по три куреня в каждом, а также имели по одному конному полку, легко– и тяжелоорудийных дивизионов и различные вспомогательные части. Из-за значительных человеческих потерь четыре бригады и этап УГА были разделены между вновь образованными бригадами ЧУГА. Три железнодорожные сотни УГА соединили в одну, а галицкую «летучую сотню» перевели из Одессы в Киев.

Процесс восстановления и укрепления боеспособности различных родов войск проходил неравномерно. На начало марта 1920 г. в ЧУГА были в целом сформированы лишь технические части, а пехота и конница укомплектованы только наполовину штатного расписания. Плохое состояние дорог и нехватка обслуги не позволили реанимировать артиллерию и обозы.

Важно отметить, что вся громоздкая реорганизационная деятельность проводилась исключительно на основе собственных ресурсов галицких частей ЧУГА, а командование советских армий, в которые они стали входить, не выделило на это дело ни одного рубля. Введенные во всех армейских подразделениях ЧУГА политотделы были призваны формировать среди воинства коммунистическую идейность, а также следить за их поведением (и особенно пристально за «националистическим уклоном»). Кроме этих официально заявленных задач они пытались расслоить армию изнутри, вызывая среди рядового состава антиофицерские настроения.

Такая деятельность многих политкомиссаров (политруков) вызвала открытое возмущение стрельцов. В историко-мемуарной литературе распространен взгляд, будто все комиссары Красной армии были коммунистами. Однако в галицких частях, в отличие от других подразделений, их функции также исполняли анархисты, радикалы и даже беспартийные.

Особенно болезненно воины восприняли замену национальных символов и атрибутов коммунистическими: вместо желто-голубого флага был введен красный; место Тризуба заняла пятиконечная звезда с серпом и молотом; вместо гимна «Ще не вмерла Україна» бойцов заставляли петь «Интернационал». Они должны были приветствовать своих командиров и отвечать на приветствия словами: «Да здравствует советская власть!» и т. д. Были отменены старшинские степени и награды, поэтому при официальном обращении, даже в личном общении, после слова «товарищ» следовало указывать только название должности: стрелец, рядовой, взводный, сотник, куренной, полковой и др.

Случаев публичного недовольства, а тем более открытого протеста против этих и других новшеств почти не было. Наиболее известным такого рода фактом, отразившим общие настроения воинов, стало выступление 10-го артилерийского полка против введения красной звезды вместо Тризуба. Стрельцы были убеждены, что именно Тризуб, под которым «пролилось немало крови», является «историческим отличием» самостоятельности Украины. Специальная комиссия, расследовавшая этот инцидент, угрожала «зачинщикам» ревтрибуналом, но ограничилась решением о необходимости «усиления политработы» в названном подразделении. Для этого Полевой штаб направил в части ЧУГА предупредительные приказы о недопустимости любых проявлений «политической незрелости»[1383].

В положении неопределенности и постоянной опасности оказались офицеры и священники УГА. После устранения «политически ненадежных элементов» офицеров пытались «селекционировать» и «перевоспитать», в чем решающая роль отводилась политрукам. Компартийные деятели постоянно требовали изъять из ЧУГА пастырей, которых осталось всего 60 человек. Но благодаря решительноу протесту солдатской массы их оставили в роли «учителей» и они в дальнейшем исполняли свои обязанности. Одновременно осуществлялся целенаправленный отбор «идейно зрелых» рядовых для подготовки из них красных командиров. С этой целью только 10 марта 1920 г. из Балты в Киев направили 100 галичан, многие из которых впоследствии подверглись репрессиям.

В рядах ЧУГА постоянно усиливалась большевистская пропаганда. Характерно, что содержание, направленность, наконец, терминология многочисленных воззваний и распоряжений, которые издавались как галицкими ревкомами и командирами, так и советским военно-политическим руководством, становились все больше похожими. «Добольшевистский» период освободительной борьбы Галицкой армии в них определялся как «постыдный», ибо он служил «реакционной политике Антанты». С. Петлюра, Е. Петрушевич и другие ведущие деятели Украинской революции объявлялись «приспешниками империализма», «предателями своего народа», реакционными «контрреволюционерами» и т. д. Таким образом коммунистические агитаторы пытались доказать, что только теперь галицкое воинство «прозревает», берет «свою судьбу в свои руки» и поднимается на борьбу за «истинную цель», которой является «освобождение рабочих и крестьянских масс от власти буржуазии»[1384].

Тотальная, целенаправленная идеологическая пропаганда приносила свои плоды. Следует признать, что часть воинства искренне поверила в то, что с помощью Красной армии можно изгнать поляков и восстановить самостоятельную украинскую власть в Галиции. Однако идеологическое давление все больше вызывало и обратную реакцию. Поэтому даже тех стрельцов, которые сначала с искренним энтузиазмом восприняли союз с большевиками, постепенно охватило неприкрытое недовольство, которое перерастало в неприязнь и ненависть.

Вопреки ожиданиям советского руководства, Червонная украинская галицкая армия не стала «революционным авангардом» в большевистском походе на Запад. Причиной этого были не только глубокие национально-патриотические убеждения стрельцов, но и, во многом, ошибки и просчеты большевистской политики. В частности, А. Хвыля справедливо упрекал В. Затонского в том, что по отношению к Галицкой армии он действовал не как революционер, а как бюрократ. Хвыля доказывал, что «революция не требует того, чтобы тысячи галичан загонять в чека… чтобы грязными ногами топтать святыни галичан… чтобы грабить госпитали, грабить их поставки, насиловать их женщин… Это все является самой черной контрреволюцией»[1385]. Именно террор и насилие во многом подорвали доверие стрельцов к советскому правительству, что вскоре привело к новым коллизиям.

Обобщив различные данные, можно сделать вывод, что в марте 1920 г. в ЧУГА насчитывалось около 1,5 тыс. офицеров и свыше 15 тыс. стрельцов, из которых больные составляли около 1,2 %, а выздоравливающие – 1,6 %[1386]. Оперируя имеющимися общими данными, можно утверждать, что с июля 1919 г., за девять последующих месяцев пребывания в Приднепровье, численность УГА уменьшилась на 68 тыс. человек, причем из них 6–7 тыс. погибли на поле боя, а большинство (около 60 %) – разбежалось. Такова была судьба войска, брошенного на произвол судьбы политическим руководством, и перекраиваемого по своему усмотрению, для своих нужд различными «союзниками».

С середины марта 1920 г. галицкие части начали отправлять на фронт. Первая бригада ЧУСС (насчитывала 7,4 тыс. бойцов) перешла в район Чуднова, 2-я бригада ЧУГА (4,8 тыс.) заняла позиции в окрестностях Литина, а 3-я бригада (3,7 тыс.) в середине апреля была переведена в район южнее Бара.

Планы возобновления борьбы за освобождение Галиции оставались мечтой, абстракцией. Практическое претворение в жизнь заветных стремлений галичан выглядело все призрачнее, безнадежнее.

Полевой штаб ЧУГА выполнил свое предназначение по реформированию армии. Однако его не ликвидировали, а перевели в Киев, где советское руководство, по всей вероятности, собиралось использовать его в грядущей войне против Польши. Галицкая же армия как целостная самостоятельная военная формация на этом окончательно прекратила существование. Однако уже то обстоятельство, что бывшие воины УГА входили в ряды Красной армии компактными национальными подразделениями, оставляло хоть небольшие, ограниченные возможности для формирования особных настроений, которые могли стать основой и весьма масштабных действий.

Следует сказать, что с начала альянса с большевиками в галицких частях росла напряженность, возникали трения, противоречия, часто случалось неповиновение.

Первой, еще в конце февраля 1920 г., открыто отказалась вступить в ЧУГА 4-я Золочевская бригада под командованием атамана Богуслава Шашкевича, которая отошла в нейтральную зону к реке Днестр[1387]. Однако тогда галицкому командованию удалось убедить органы советской власти, что подобный факт в других частях не повторится.

Около трех месяцев воины ЧУГА жили надеждами на возобновление борьбы за украинское государство в Галиции совместно с большевиками. Однако ход событий повернул в совершенно другое русло. Опережая передислокацию 1-й конной бригады ЧУГА, состоявшей из тысячи бойцов, 90 офицеров, а также 300 пулеметов[1388], на большевистский фронт, ее командир атаман Эдмунд Шепарович 6 апреля 1920 г. поднял в Тирасполе желто-голубой флаг. Успеху восстания должно было способствовать стратегическое расположение бригады и удачно выбранное время, когда направленная на запад Красная армия почти не оставила своих резервов в Южной Украине.

Прибыв на следующий день на место расположения 3-й бригады, Э. Шепарович пытался склонить ее присоединиться к выступлению. Но, трезво оценив ситуацию, командование бригады отказалось от такого шага, чтобы не подвергать опасности другие части. После этого Э. Шепарович решил присоединиться к армии УНР. Разбив в бою под Бобриком части Г. Котовского, его бригада переправилась через р. Буг и вошла в район Уманской «повстанческой республики». Встреча бригады Э. Шепаровича и войск М. Омельяновича-Павленко состоялась 25 апреля в Ободовке [1389]. Кстати, после разрыва соборнического фронта это был единственный факт перехода значительного галицкого подразделения в армию УНР, хотя к ней постоянно присоединялись мелкие отряды и отдельные воины. Почти одновременно неподалеку от Балты к армии М. Омельяновича-Павленко примкнул Технический курень ЧУГА под командой поручика Кизюка.

Многие мемуаристы и историки критически оценивают это выступление как «преждевременное» и даже «вредное». Однако сам Э. Шепарович утверждал, что не стремился к «сепаратизму», а согласовывал свои действия с генералом А. Кравсом, который одновременно поддерживал связи с 1-й и 2-й бригадами ЧУГА. Согласно мнению атамана, это выступление могло бы стать сигналом для общего восстания[1390]. Вместе с тем, 400-километровый рейд 1-й конной бригады в тылу большевистских войск показал широкие возможности для ведения партизанской войны[1391].

Восстание Э. Шепаровича не нашло общей поддержки, потому что среди галицкого и надднепрянского военного командования господствовало убеждение, что успешным могло быть только всеобщее одновременное выступление против большевиков, а все остальные «локальные срывы» обречены на поражение.

Для подготовки такого выступления в конце марта 1920 г. при сборной старшинской ставке в Бирзуле возник тайный комитет из молодых офицеров. Это были «неопытные горячие головы». Комитет установил контакты с другими бригадами и армией УНР, однако в своих планах ориентировался прежде всего на политические факторы. Через курьеров поддерживались сношения с Е. Петрушевичем и С. Петлюрой, от которых ожидались приказы о дальнейших действиях[1392]. Однако Диктатор, пребывавший в Вене, недостаточно владел ситуацией и не мог реально повлиять на ход событий, а Главный атаман не желал уходить от польского альянса, поэтому отказался использовать последний «галицкий шанс».

И снова забрезжила перспектива возобновления борьбы соборническим фронтом. Инициатива по-прежнему исходила от надднепрянских военных кругов. Однако на переговорах с их представителями 10 марта 1920 г. посланцы галицкого командования сообщили, что бригада ЧУСС входит в состав Красной армии и будет использована против поляков. В ответ на это заявление М. Омельянович-Павленко через три дня заявил, что, если вопрос ставится таким образом, то всякие контакты прекращаются[1393]. Впрочем, когда через неделю антибольшевистское выступление ЧУГА было прямо поставлено в повестку дня, галицкая сторона вновь начала искать связи с различными вооруженными силами надднепрянских украинцев. При этом она рассчитывала то на поддержку повстанческих отрядов, то на присоединение к армии Зимнего похода, или, по крайней мере, к Железной дивизии полковника А. Удовиченко.

Галицкие командиры не успели как следует спланировать и окончательно подготовить антибольшевистское выступление ЧУГА; его преждевременный взрыв ускорили важные международные факторы. Узнав о предстоящем наступлении на Украину поляков, М. Омельянович-Павленко предложил галицким бригадам поднять антибольшевистское выступление. Конечно, украинцы были потрясены известием о том, что «Петлюра продал Галицию полякам», и готовы к радикальным действиям.

Нехватка документальных источников и противоречивость мемуарной литературы затрудняют воспроизведение событий, которые обусловили начало нового срыва. Вероятно, что одним из его главных инициаторов выступил командир 2-й бригады сотник Юлиан Головинский, ибо именно он получил упомянутое выше предложение Омельяновича-Павленко. Через курьеров Головинский разослал план восстания, начало которого назначили на 23 апреля. Изданный им приказ передавал глубокую морально-психологическую драму, которую переживало галицкое воинство, и одновременно открывал перспективу нового этапа борьбы. В этом документе отмечалось: союз с большевиками «ведет стрельцов к новой неволе… московской коммуны… Может, опять попрекнут нас изменой? Однако ни один истинный украинец не посмеет упрекнуть нас, что мы предали свой народ… В истории не было другой подобной армии, которая испытала бы столько горя, нищеты и надругательств… Но нет и другого примера в целом мире, чтобы кто-либо так непоколебимо стоял за идею освобождения своего народа… Пусть никто из вас не сомневается, куда ему теперь идти. Наш клич один: сбросить ярмо опекунов, опереться на собственные силы и бить всех врагов»[1394].

Однако трудно определить, какие галицкие части и когда получили этот приказ. Многие исследователи и мемуаристы утверждают, что до бирзульского комитета, 1-й бригады ЧУГА и других важных подразделений сообщение о выступлении вообще не дошло[1395], хотя свидетели-курьеры уверяют, что они все же имели удостоверения от названых частей о получении ими приказа Ю. Головинского[1396]. Впрочем, это не имеет принципиального значения, фактом остается общая несогласованность действий, обрекшая акцию на неудачу. Кроме того, что она была плохо подготовлена, не были четко обозначены перспективы дальнейшей борьбы.

Совместное выступление с армией М. Омельяновича-Павленко якобы давало формальные гарантии, что поляки не разоружат Галицкую армию, но известное соглашение С. Петлюры, даже в условиях изгнания большевиков из Киева, не увеличивало, а возможно, и уменьшало шансы на освобождение Галиции.

Главной стратегической ошибкой стало то, что восстание галицких частей опережало общее польско-украинское наступление на Киев. После полудня 23 апреля 2-я и 3-я бригады ЧУГА неожиданно атаковали части советской армии под Винницей, где разгорелись бои. На следующий день польские войска довольно легко прорвали большевистский фронт в том месте, где его открыла ЧУГА. В сложном положении оказалась 2-я бригада ЧУГА, которая, продвигаясь на Литын, столкнулась с польскими войсками, но отчет о диспозиции от 23 апреля засвидетельствовал их совместные действия против Красной армии. Вместе с повстанцами 28 апреля галицкие части заняли Винницу. Однако это выступление не поддержала бригада ЧУСС, которая должна была прикрывать северное крыло ЧУГА. Это имело роковые последствия, ибо именно сюда ударила кавалерийская бригада Г. Котовского, которая наводила ужас на целый фронт. Галицкие войска начали в панике отступать[1397].

Антибольшевистское выступление ЧУГА имело трагический финал. Пройдя через тяжелые испытания судьбы, Галицкая армия в очередной раз оказалась между молотом и наковальней: ее бойцов стали разоружать и интернировать как поляки, так и большевики. Помочь галичанам пыталось командование армии УНР. В частности, после присоединения отряда Э. Шепаровича разрабатывались планы о создании на юге Украины опорной базы для возобновления борьбы соборным фронтом. Но в штабе петлюровской армии также шли споры между сторонниками двух позиций: переходить форсированным маршем через Буг к полякам (были изданы, а затем отменены два соответствующих приказа) или прорываться в районы расположения ЧУГА для совместной противобольшевистской борьбы (после переговоров с ЧУГА в Бершади представители М. Омельяновича-Павленко вернулись с убеждением, что там «все за нами, кроме русских комиссаров»)[1398]. Сторонники последней точки зрения на время возобладали. Части армии УНР 1–3 мая прорвали фронт красных вблизи Тульчина – Вапнярки – Крыжополя, но этим не смогли помочь ЧУГА.

Нелегкими оказались тогдашние события и для 1-й бригады ЧУСС, которая, как уже отмечалось, не поддержала общее выступление. Анализ мемуарной и исторической литературы, посвященной этой проблеме[1399], позволяет утверждать, что от участия в антибольшевистском восстании ее удержал тогдашний комендант Михаил Баран, бывший сотник Легиона УСС, который, попав в русский плен, стал преданным большевиком. Ему вместе с А. Бизанцем и З. Носковским удалось убедить В. Затонского и И. Дубового, которые 23 апреля прибыли в Чуднов, в нецелесообразности расформирования бригады, поэтому красных стрельцов сразу бросили против наступающих поляков. Они упорно защищались от превосходящих сил польской дивизии генерала Ромера – это было первое крупное столкновение с главным врагом западноукраинской государственности. Когда Таращанская бригада, прикрывающая главные силы ЧУСС (более 2 тыс. штыков, 56 пушек и обозы) на левом фланге, отступила, польская пехота начала окружать красных стрельцов. От полного разгрома 24 апреля под Махновкой их спас неожиданный удар с тыла конницы С. Шухевича.

Следовательно, силы ЧУСС были рассеяны. Одна – бо́льшая – группа красных стрельцов вскоре была захвачена в плен поляками. Двум другим группам во главе с А. Бизанцем и М. Ирчаном разными путями удалось прорваться на восток, где они соединилась с красными частями.

Что же касается армии Зимнего похода, то ее последние дни, как и весь предыдущий период, прошли в беспрерывном движении. А оно, в свою очередь, было несколько облегчено общим наступлением поляков, которое не слишком успешно отражали красные подразделения, у которых оставалось слишком мало силы для предотвращения передвижения украинских воинов. Поэтому последние, казалось, до предела обессиленные, могли 2 мая 1920 г. отправиться в поход для занятия Тульчина – Крыжополя – Вапнярки. Именно на этом участке фронта находились подразделения ЧУГА. В некоторых из них, как стало известно, «было неспокойно»[1400], а другие и вовсе выступили против красных. Уже под вечер 3 мая удалось войти и закрепиться в Вапнярке. Ситуация в Крыжополе несколько раз менялась. Когда через станцию под натиском поляков отступали значительные подразделения красных, они контролировали железную дорогу и населенные пункты. Когда они откатились в направлении Киева, Крыжополем вновь овладели украинские части [1401].

В с. Марковцы М. Омельянович-Павленко встретился с председателем Рады министров И. Мазепой, который поспешил поздравить командарма с успешным окончанием Зимнего похода[1402]. Оставалось еще осуществить последние шаги. Между тем, положение украинской армии обострилось. Формация Омельяновича-Павленко вклинилась в расположение 14-й Красной армии, значительно превосходившей ее силами. В бою у с. Савкино возникла ситуация, «граничащая с полной катастрофой»[1403]. Спасла украинцев ночь. 4 мая 1920 г. армия УНР пересекла железнодорожный путь Вапнярка – Бирзула и была уже за 30 верст от польских войск. Сюда даже доносились артиллерийские выстрелы, вдохновляя воинов на мобилизацию последних усилий.

В целом же говорить об организованных действиях, их координации между отдельными частями не приходится. Пытаясь проследить буквально почасово смену слишком запутанной военной обстановки, А. Доценко так изображает финальные акции армии Зимнего похода: «Во время последних боев нашим было тяжело сориентироваться, откуда наступает враг, а врагу тяжело было установить, где были наши части». Управлению войсками препятствовали огромные обозы. Дивизия в сумерках закончила свои операции успешно – враг был рассеян, дивизия перешла в район с. Ольшаница, стала на отдых, куда должна была перейти целая Украинская армия, и выслала свой разъезд для связи с дивизией полковника Удовиченко (она наступала в составе польской армии).

После этих тяжелых боев армия оказалась в такой ситуации, что не могла ни наступать, ни обороняться: связи между частями не было, обозы и конница перемешались с пехотой, части одной дивизии с частями второй: пушки, окруженные со всех сторон обозами, не имели выхода в случае немедленной надобности.

Но и враг был в подобном состоянии и тоже не мог дальше вести боевые акции против Украинской армии, тем более что он был окончательно деморализован, понеся большие потери в боях.

Советское войско не только растеряло почти всю свою живую силу, но и утратило всю свою артиллерию, пулеметы, винтовки, боеприпасы, обозы, хозяйственное, техническое и санитарное имущество – канцелярию, деньги, интендантские склады, телефонные и телеграфные аппараты, радио, медикаменты, – все это или попало в руки украинской армии, или было разобрано селянами с разрешения командования армии[1404].

Исходя из такого положения и настроений, атаман Ю. Тютюнник начал налаживать связи между частями дивизий и собирать их воедино, упорядочивать обозы и пехоту, расположившись для этого на отдых между селами Дмитрашковкой и Христошем [1405].

5 мая 1920 г. высланные в направлении Ямполя конные разъезды встретились с подразделениями полковника А. Удовиченко. В оперативном отношении они подчинялись начальнику 7-й польской дивизии генералу Крайовскому и занимали фронт между Боровкой и Днестром (часть подразделений была сосредоточена в районе Винницы вместе с польскими группировками)[1406]. 6 мая 1920 г. командарм М. Омельянович-Павленко вместе с командующими дивизий направили С. Петлюре ситуационный отчет. В него были включены краткий обзор событий с середины апреля 1920 г., в частности, сообщения о попытках наладить взаимодействие с воинами УГА [1407]. Заканчивался отчет словами:

«Сегодня 6.V с особым чувством высылаются разъезды для связи с Вами. После пятимесячного разъединения Армия счастлива снова приветствовать Главного Атамана и, зная фактические обстоятельства на Украине, уверена в окончательной победе украинского народа над всеми его врагами. Да здравствует свободный Украинский Народ! Слава Главному Атаману!»[1408]

Примерный численный состав участников Зимнего похода (вместе с Галицкой конной бригадой Э. Шепаровича) был таким: 397 старшин, 5950 казаков. На вооружении они имели 14 пушек и 144 пулемета[1409].

Уже утром 7 мая воины армии Зимнего похода получили новый фронт под командованием Главного атамана С. Петлюры.

Омельянович-Павленко обратился с просьбой к председателю Директории и председателю Рады народных министров об освобождении от должности командарма, но ему было отказано. Повысив его до ранга генерал-поручика, Петлюра позволил командарму недельный отпуск, временно возложив исполнение его обязанностей на Тютюнника[1410]. Предстоял новый виток войны.

IX. Детерминанты момента и решающие военные кампании

1. Сталинский подход

Сложная сама по себе общественная жизнь во много крат представляется запутаннее, экстремальнее, труднопостижимее во времена гражданских войн, когда на развитие событий, изломы их маршрутов оказывают воздействие привходящие неожиданные, непредсказуемые и «необязательные» факторы, наслаиваются субъективные влияния, в том числе деятельность отдельных харизматических личностей, способных увлечь многих людей, стать во главе их движения, направить их энергию и стремления, настроения в то или иное русло.

Одним из политических деятелей, сильным образом влиявших на развитие событий в Украине в годы Гражданской войны, был И. В. Сталин. Собственно, его особая роль начала проявляться сразу же после Октябрьского вооруженного восстания. И в дальнейшем не было ни одного сколько-нибудь крупного, важного события в регионе, к которому в той или иной мере был бы не причастен член Политбюро ЦК РКП(б), народный комиссар по делам национальностей правительства РСФСР. В первую же половину 1920 г. Сталин был самым тесным образом связан с Компартией Украины, систематически бывал в советской Украине, пребывал здесь дольше, нежели в любом другом регионе, участвовал в решении множества важных дел – от военных до внутрипартийных и межпартийных, от дипломатических до хозяйственных и национально-культурных.

Именно в это время закрепились выработанные Сталиным в предыдущие годы методы и специфическая манера деятельности, рельефно проявился непростой характер, стержнем которого явились решительность, жесткость, умение добиваться поставленной цели, склонность к независимому мышлению, наличие собственной позиции, непреклонность и бескомпромиссность в ее отстаивании, оригинальность подхода ко многим вопросам общественной жизни, принимаемых в экстремальных условиях непростых решений, в общем все то, что интегрально можно именовать сталинским подходом.

Между тем, именно этот аспект в научной литературе нашел контроверсионное восприятие и освещение, точки зрения расходятся до полярных.

Как известно, 26 октября 1917 г. И. В. Джугашвили (Сталин) по предложению В. И. Ленина был назначен «председателем (т. е. реально – комиссаром. – В. С.) по делам национальностей» Совета народных комиссаров – Временного рабоче-крестьянского правительства советской России. В официальном списке должность значилась последней, тринадцатой[1411]. Очевидно, в момент учреждения она считалась, хотя и весьма важной, учитывая пеструю полиэтничность бывшей империи, но все же не главной.

Во многих случаях следствием общего критического настроя в отношении личности И. В. Сталина, комплексного определения его реального влияния на события революции, Гражданской войны и первых шагов социалистического строительства явились не совсем верные представления, нисходящие к соображениям Л. Д. Троцкого [1412] и приводящие к умалению масштабов, сужению функций, принижению значимости деятельности наркома в национальной сфере, не воспринимавшейся такой же важной, как, скажем, внутренние, международные, военные дела, экономика, финансы, юстиция и др.

Очевидно, здесь не учитывается то понимание, которое сформировал сам Сталин (и смог навязать его общественному мнению) о задачах, решаемых наркоматом по национальным делам и персонально – его руководителем. Он с первых же дней Октябрьской революции трактовал национальный вопрос совсем не узкоспецифически целенаправленно (забота о национальном самоопределении, равенстве, национальных традициях, культуре, языках, такте), а предельно широко и, при этом, довольно прагматично: предстояло прежде всего обеспечить установление советской власти во всех национальных регионах (а это, как известно, преобладающая часть территории и населения тогдашней России), а уже затем (отчасти, если будет удаваться – «по ходу») влиять и на национальную жизнь. Так он сам присвоил себе широчайшие полномочия, превратившие его по существу в «наркома по установлению Советской власти» в национальных регионах (т. е. на большей части России)[1413].

Факты свидетельствуют, что против подобного понимания функций наркома по делам национальностей не возражал председатель СНК В. И. Ленин. Он практически всецело доверял И. В. Сталину во всех вопросах, относящихся к национальной сфере, – «национальным окраинам», начинавшимся уже невдалеке от Москвы и Петрограда, что способствовало восприятию и закреплению практической реализации целесообразности обозначенных тенденций в сознании у местных партийно-советских работников.

С убедительной наглядностью это подтверждают многочисленные примеры из «украинского опыта»[1414]. В данном же случае обращение к ним вызвано совсем не их уникальностью, эксклюзивностью, а сравнительно более частым обращением советского наркома к существу решаемых в регионе вопросов со стороны центра и в своем суммарном, комплексном воплощении раскрывающих практически всю гамму использованных приемов, направленных на реализацию как принципиальных долговременных целей, стратегических задач, так и тактики, сообразной конкретным обстоятельствам. Так, например, в последние два месяца 1917 г. (период триумфального шествия советской власти) ЦК РСДРП(б) и СНК РСФСР 15 раз рассматривали вопросы, связанные с положением в Украине, конфликте с Центральной радой, перспективах мирных переговоров и др. В 14 случаях докладчиком и ответственным за подготовку соответствующих документов был И. В. Сталин, и – для сравнения – лишь один раз – нарком иностранных дел Л. Д. Троцкий[1415].

Ленин старался не давать директив участникам советской делегации на переговорах в Бресте по украинским проблемам без консультаций со Сталиным[1416]. Последний от имени ЦК РСДРП(б) и СНК уполномочивался высказывать ответственные советы относительно выбора линии возможного поведения, тактики большевиков Украины, в том числе в вопросах отношения к Брестской конференции, ее решениям[1417].

Довольно щепитильный, архиосторожный в вопросах отношений с партийными, советскими работниками в национальных регионах, занимавший, как правило, сторону последних в возникавших иногда спорах, недоразумениях, конфликтах с центральными органами власти (особенно памятны осуждения вождем большевиков нетактичного поведения с «националами» Г. К. Орджоникидзе, Ф. Э. Дзержинского), Ленин прощал Сталину куда более грубые выходки. Так, в начале апреля 1918 г. возник серьезный скандал в ходе разговора по прямому проводу наркома по национальным делам с председателем Всеукраинского центрального исполнительного комитета Советов В. П. Затонским. Сталин цинично оборвал изложение последним предложений по созданию единого фронта южных советских республик для противодействия австро-немецким оккупантам, неудержимо рвавшимся через Восточную Украину к Области Войска Донского и в Крым. Бесцеремонно заявив, что верховный орган власти Советской Украины должен немедленно оставить Таганрог и Ростов, он с присущей прямолинейностью гневно бросил: «Достаточно играть в правительство и республику, кажется, хватит, время бросить игру»[1418].

Пребывавшее в Москве Чрезвычайное посольство Украины во главе с главой правительства Н. А. Скрыпником немедленно заявило официальный протест правительству Российской Федерации, потребовав сделать надлежащие разъяснения И. В. Сталину о недопустимости подобного поведения. В. И. Ленину удалось тихо уладить конфликт без каких-либо мер воздействия на наркома по национальным делам[1419]. Очевидно, в расчет принималось прежде всего то, насколько активно Сталин отстаивал интересы революции, советской власти, а недемократичной и недипломатичной форме общения должного значения не придавалось.

Более того, учитывая непростой нрав и суровый характер, даже не всегда корректное обращение с коллегами из национальных регионов, Советом Обороны РСФСР 17 февраля 1919 г. было дано поручение в весьма красноречивой формулировке: «…просить т. Сталина через Бюро ЦК провести уничтожение (подчеркнуто мною. – В. С.) Кривдонбасса (т. е. Донецко-Криворожской Советской Республики. – В. С.)»[1420].

Конечно, при этом опять-таки учитывалась его очень жесткая позиция по отношению к сепаратистским действиям части партийно-советского руководства региона зимой-весной 1918 г.[1421]

Тогда же Ленин подписал документ – полномочия, согласно которому «решением Совета Народных Комиссаров от 27 апреля с. г. (1918. – В. С.) товарищ Иосиф Виссарионович Джугашвили – Сталин назначен полномочным представителем Российской Федеративной Социалистической Советской Республики для ведения с Украинской Народной Республикой переговоров о заключении договора, начинающихся 28 апреля с. г. в г. Курске и для подписания этого договора»[1422].

Делегация пребывала в Курске, когда в Киеве была разогнана Центральная рада, а на следующий день совершен государственный переворот. Пришедший к власти гетман П. П. Скоропадский сразу же отменил все законодательство УНР, включая только что принятую Конституцию. Представители Центральной рады в Курске так и не появились.

Тем временем Сталин провел несколько совещаний с членами советской делегации, вырабатывая позицию[1423]. Когда наконец было достигнуто соглашение уже с новой украинской властью о перенесении переговоров в Киев, наркомнац вернулся в Москву, передоверив свои полномочия Х. Г. Раковскому и Д. З. Мануильскому. Влияние же Сталина на ход переговоров оставалось достаточно сильным, решающим, а сам он был по существу связующим звеном между дипломатами и СНК. Поэтому некоторые авторы и ныне воспринимают Сталина участником переговоров в Киеве[1424], хотя на самом деле этого не было, в столице Украины он не появился.

На II съезде КП(б)У (17–22 октября 1918 г.) И. В. Сталина избрали членом ЦК Компартии Украины[1425]. 20 ноября именно с его участием, под его руководством, по поручению В. И. Ленина в Курске было сформировано Временное рабоче-крестьянское правительство Украины во главе с Г. Л. Пятаковым[1426].

И совсем не удивительно, что именно через Сталина поддерживался контакт этого правительства с Лениным, а в документах (обращения, письма, телеграммы) очень часто встречаются указания, что они направляются В. И. Ленину и И. В. Сталину[1427]. Тут и понимание того, что все равно затрагиваемые проблемы будут решаться при участии последнего, и учет реального положения дел, расстановки сил в высшем партийно-советском руководстве РСФСР. Может быть, наиболее наглядно политический вес Сталина, его способностей очень тонко и принципиально оценивать ситуацию, видеть главное, предвидеть перспективу, расчетливо избирать линию поведения, находить выигрышные решения в, казалось бы, безвыходном положении были продемонстрированы на IV конференции Коммунистической партии (большевиков) Украины. Являясь членом Реввоенсоветов перманентно менявшихся в Украине фронтов и главой Военного Совета Украинской трудовой армии, Сталин был избран делегатом партийного форума (согласно Уставу, принятому VIII конференцией РКП(б) в декабре 1919 г., коммунистические партии советских республик проводили вместо съездов, как было ранее, конференции).

Конференция КП(б)У проходила 17–23 марта 1920 г. в Харькове. К тому времени почти вся территория республики была освобождена от деникинских войск. Однако процесс перехода к мирной жизни происходил в крайне сложных условиях. Пришли в упадок главные отрасли промышленности, транспорт. Усилились экономические позиции кулачества. Возросли антисоциалистические настроения, процветала партизанщина, населению досаждал бандитизм.

К моменту созыва конференции в республиканской партийной организации весьма существенные позиции заняла группа «демократического централизма»[1428], развернувшая шумную деятельность[1429]. Несмотря на то что многие положения платформы децистов были абстрактно-теоретически обоснованными, в принципе правильными, их реализация в конкретно-исторических обстоятельствах Гражданской войны была заведомо невозможной, преждевременной. Компартия Украины была избрана децистами в качестве главного объекта борьбы против РКП(б) в целом. Так случилось, что в республике к тому времени сосредоточились главные силы оппозиционеров – Т. Сапронов, В. Максимовский, Л. Сосновский, Я. Дробнис, Р. Фарбман, А. Иванов и др. Значительная часть оказалась приезжими – прибывшими в 1919 г. на борьбу с Белой армией. Они пытались захватить плацдарм в КП(б)У – и противопоставить республиканскую партийную организацию РКП(б)[1430].

И. В. Сталин был избран в состав президиума конференции вместе с Э. Квирингом, Х. Раковским, Ф. Коном, Т. Сапроновым и др.[1431]Член ЦК РКП(б) в своих выступлениях последовательно проводил линию, выработанную в Москве, в консультациях с руководством КП(б)У, особенно активно проявил себя при решении вопроса об отношении к Украинской коммунистической партии (боротьбистов) – левой, наиболее дееспособной и боевой части бывшей Украинской партии социалистов-революционеров. Надо заметить, что на трех предыдущих съездах КП(б)У при обсуждении вопросов о взаимоотношениях с непролетарскими партиями неизменно побеждала точка зрения невозможности сближения с ними, недопущение компромиссов и соглашений. Осторожную позицию долгое время занимал и В. И. Ленин[1432].

Когда же на IV конференцию КП(б)У пришли представители параллельно проходившей (14–20 марта 1920 г.) конференции боротьбистов и заявили, что партия решила самораспуститься и влиться в ряды КП(б)У, Сталин под гром аплодисментов заявил: «Товарищи! Приветствую от имени ЦК КП России объединенную конференцию с умножением своих сил, с надеждой, что идущие за вами массы пойдут отныне сомкнутыми рядами против внешних и внутренних врагов»[1433].

Очевидно, Сталин не считал, что он несколько опережает события, которые, собственно, только начинались. Но он очень глубоко оценил тенденцию, проявлявшуюся левыми элементами целого ряда непролетарских партий. Особенно ценным было то, что к большевикам тяготели боротьбисты, позиционировавшие себя массовой крестьянской партией и на самом деле являвшейся таковой.

В факте единения коммунистических сил Сталин усмотрел реальнейший залог несомненных скорых побед поборников социалистической революции. Он без лишнего пафоса, однако достаточно твердо заявил: «В момент, когда наши Красные войска идут с успехом, наступая на польскую шляхту, а Деникин доживает последние дни (вчера нами взят Екатеринодар) (Аплодисменты), в этот момент наши силы смыкаются в ряды и умножаются. Антанта надеялась, что мы потеряем головы, но очевидно успех увеличивает наши силы. Товарищи! Нашего полку прибыло. Товарищи большевики, да здравствует Российская Коммунистическая партия! (Аплодисменты)» [1434].

За день до окончания работы конференции случился конфликт, приведший к выражению недоверия избранному в начале заседаний рабочему президиуму[1435]. Поскольку соперничающим сторонам договориться до взаимоудовлетворяющего результата по новому составу президиума не удалось, с этого момента и до закрытия форума вел его заседания, с согласия всех фракций, И. В. Сталин[1436].

Несмотря на то что по целому ряду принципиальных позиций, в том числе при выборах нового состава Центрального комитета, децисты получили преобладание, представителя ЦК РКП(б) и Совнаркома это, похоже, не смутило. В заключительной речи при закрытии конференции он выделил принятые решения по трем вопросам. Квалифицировал как большую, серьезную, хотя и исправимую, ошибку принятие «децистской» резолюции по вопросам хозяйственного строительства, а резолюцию о работе в деревне оценил положительно. И тут же специально остановился на третьем важнейшем вопросе: присоединении боротьбистов к КП(б)У. «Я считаю, – категорически заявил И. В. Сталин, – что партия в целом приобрела большое богатство. До сих пор наша работа на Украине хромала, хромала безусловно, ибо она целиком питалась городским пролетариатом, на 9/10 носила характер работы в городах. Мы хромали на одну ногу, потому что у нас не было связи или была слабая связь с деревней. Между тем украинская деревня важнее великорусской, потому что она на Украине представляет большой резервуар для того, чтобы подходить к пролетариату. Еще потому, что здесь в деревне нам предстоят большие операции по части изоляции кулака, изъятие середняка из под власти кулака и по части оформления (нашей) политики. Боротьбисты – это такая партия, которая питается соками деревни. Только теперь, после слияния с нашей партией тов[арищей] боротьбистов, только теперь у нас будет мощный союз пролетариата города и деревни. Он может быть на деле осуществлен, а вы сами знаете, что этот союз основа всего могущества, всей силы федеративной республики и Украинской в особенности. И вот с этим фактом я имею честь поздравить вас. Вы получили от судьбы желанное. Я бы хотел, чтобы конференция с достоинством оценила наших товарищей и через них провела органическую неразрывную связь с деревней, объединила работу пролетариата города и деревни»[1437].

Член ЦК РКП(б) выразил твердую уверенность, что несомненно будет перерешен вопрос о составе руководящего органа. Так, собственно, и произошло, безусловно – с участием и, скорее всего, с подачи Сталина: преимущественно децистский ЦК как неправомерный был распущен, а вместо него назначено временное бюро ЦК КП(б)У [1438].

Последними словами, прозвучавшими из уст Сталина перед закрытием форума, были следующие: «Я еще раз хочу поздравить вас с тем, что вы имеете в наших рядах тов[арищей] боротьбистов, богато связанных с деревней, что вы сможете сплотить работу города и деревни»[1439].

Воссозданные по стенограмме эпизоды сталинского поведения доказывают: главное, что было достигнуто в дни работы партийной конференции, это заключение перспективного, во многом судьбоносного союза с боротьбистами. И это было только начало. По этому же пути параллельно или очень скоро пойдут Партия украинских левых эсеров (борьбистов), Коммунистический бунд в Украине (Комфарбанд), «независимые» украинские социал-демократы, левые российские эсеры и меньшевики-интернационалисты[1440].

Безусловно, это решительно склоняло чашу весов в сторону большевиков, во многом предопределяло переход на их сторону ведомых упомянутыми партиями широких масс, обеспечивало несомненный перевес сил социалистической революции, гарантировало победу в Гражданской войне. Нарком по делам национальностей в очередной раз прагматичнее других видел путь упрочения советской власти в Украине и делал многое, чтобы именно этот путь претворялся в практику.

2. С поляками в Украину

Украинские национальные силы весной 1920 г. втянули в Гражданскую войну поляков, сделав их союзниками в борьбе за возвращение себе политической власти[1441]. К правовой основе такого результата лидер УНР С. Петлюра шел довольно долго – по существу, с первых дней своего фактического восшествия на украинский политический Олимп [1442].

В концентрированном виде заключительная фаза подготовки Варшавского договора отражена в выступлении А. Ливицкого на совещании ЦК УСДРП в Виннице 18 мая 1920 г.: «Я должен был подписать договор 22 апреля, хотя не имел на это разрешения ни Рады министров, ни нашей партии. Ибо когда я приехал за окончательными директивами в Каменец, то там не было большинства Ц. К. соц. – дем. партии, ни кабинета министров. А тут поляки требовали – немедленно дать им ответ на их проект договора. Тогда я решил обратиться в Украинскую Национальную Раду в Каменце, которая в последний месяц стала приобретать все больший авторитет. Национальная Рада почти всеми своими фракциями высказалась за необходимость подписания договора.

Поляки добивались назначения в нашем правительстве трех министров-поляков. Но после протестов с нашей стороны они согласились на одного министра и одного заместителя министра. Это дело – давнее, оно возникло во время одного моего разговора с Пилсудским. Дело в том, что мнение о взаимопонимании с нами среди поляков поддерживали только польские социалисты (Польская Партия Социалистическая) и некоторые левые группы. А большинство сейма, как напр. нац. – демократы и некоторые другие партии, преимущественно правой направленности, были против “украинской авантюры”. Они боятся Самостоятельной Украины больше, чем советской России.

Раз Пилсудский в разговоре со мной высказался, что, мол, у нас нехватка интеллигенции и поэтому не могли бы мы принять в свое правительство двух поляков и одного российского либерала и такой ценой заинтересовать польские широкие круги делом польско-украинского взаимопонимания. Правда, Пилсудский на этом не очень настаивал, но все же пришлось считаться с его пожеланием.

Что касается соглашения с поляками в земельном деле, то в спешке это дело осталось невыясненным. Видимо, здесь имело значение еще и то обстоятельство, что назначением Стемповского министром земледелия успокоились определенные польские круги, и Пилсудский уже как-то не стал требовать подписания отдельного соглашения в земельном деле.

Что касается военной конвенции, то текст ее санкционировали наши военные специалисты – Сальский, Зелинский и другие. Вообще, учитывая тяжелое состояние нашей армии, было невозможно получить от поляков какую-либо помощь без подписания военной конвенции»[1443].

Кроме того, что польское руководство пыталось обеспечить за украинский счет собственные национальные интересы, оно выступало орудием стран Запада, которые делали все, чтобы Польша стала «необходимой преградой между русским большевизмом – на все время его существования – и всей Европой» [1444]. С. Петлюра при встрече с И. Мазепой заявил: «Наш договор с поляками подписан при активной помощи Франции»[1445].

Следует отметить, что Ю. Пилсудский заключал Варшавский договор, несмотря на оппозицию в Сейме (фактически его политика никогда полностью и не поддерживалась Сеймом), что в целом было довольно рискованным шагом: он ставил само существование польского государства на украинскую карту, поскольку считал Украину ключом к балансу сил в Восточной Европе. Советскую Россию, по его мнению, невозможно было победить без украинского союзника и без создания в дальнейшем украинского государства-буфера. С этой точки зрения Петлюру и его ближайшее окружение Пилсудский рассматривал как единственную политическую силу, с которой можно иметь дело в Украине. Для последнего Варшавское соглашение могло означать попытку заглушить негативные эмоции от совсем недавних военных акций по отношению к западным украинцам и начать новую, положительную фазу в польско-украинских отношениях: как продолжение политики, корни которой проросли еще в Гадяче в 1658 г.

Отношения между Украинской Народной Республикой и Польшей после подписания апрельских соглашений 1920 г. И. Мазепа называет польско-украинским союзом. Таким, собственно, является название большой части его третьей книги «Украина в огне и буре революции». Такова ее главная идея. Однако отношение к Варшавскому договору и его последствиям у Мазепы неоднозначное. Хоть и довольно деликатно, он все же стремится подойти к его оценке как с объективной стороны (тупик, в котором оказались украинские руководители во главе с Петлюрой), так и с субъективной (конкретные шаги лидеров, того же Петлюры, которые не во всем были безупречны).

Внимательно взвешивая все обстоятельства, сложившиеся очень неблагоприятно для УНР, тогдашний глава правительства делает вывод: «Польско-украинский союз 1920 года был следствием трагической ситуации, создавшейся на украинском фронте осенью 1919 года. Под влиянием чрезвычайно неблагоприятных условий нашей тогдашней борьбы галицкие предводители считали, что только в союзе с той или иной российской властью можно было найти выход для украинского дела. В возможность взаимопонимания с поляками галичане не верили. Надднепрянские предводители, наоборот, относились с недоверием как к “красной”, так и к “белой” России, а потому после ноябрьской катастрофы 1919 г. стали искать взаимопонимания с соседними государствами на Западе – Польшей и Румынией. Более того, при переговорах в Варшаве представители Надднепрянской Украины пошли на большие уступки полякам, лишь бы не прекращать борьбы против московских оккупантов. Эту ситуацию поляки использовали в своих интересах: они продиктовали представителям Надднепрянской Украины договор, который сами хотели»[1446].

К территориальным уступкам («признание дорогой ценой») психологически были подготовлены и С. Петлюра, и А. Ливицкий[1447]. Оба считали союз с поляками временным, тактическим, антимосковским[1448].

Среди положений подписанного договора особое значение имели следующие:

«1. Признавая право Украины на независимое государственное существование на территории в пределах к северу, востоку и югу, от границ, которые будут определены договорами У. Н. Р. с ее пограничными с тех сторон соседями, Речь Посполитая Польская признает Директорию Независимой Украинской Народной Республики во главе с Главным Атаманом п. Симоном Петлюрой Верховной властью У. Н. Р.

2. Граница между У. Н. Р. и Р. П. П. устанавливается следующая: на севере от Днестра вдоль р. Збруч, а далее вдоль бывшей границы между Австро-Венгрией и Россией до Вышгородка, а от Вышгородка на север через узгорье Кременецкое, далее по линии на восток Здолбунова, затем вдоль восточной административной границы Ровенского уезда, далее на север вдоль границы административной бывшей губернии Минской, до пересечения ее р. Припятью, а затем по Припяти до ее устья.

Относительно уездов Ровенского, Лубенского и частей Кременецкого, которые теперь отходят к Р. П. П., то позже должно наступить более точное согласование.

Подробное определение линии границы должно быть осуществлено специальной украинско-польской комиссией, составленной из соответствующих специалистов.

3. Правительство польское признает за Украиной территорию к востоку от границы, указанной в арт. 2 настоящего соглашения, до границы Польши в 1772 году (предраздельной), которые Польша уже имеет или приобретет от России путем вооруженным или дипломатическим»[1449].

Обращают на себя внимание и моменты, связанные с формальными аспектами и порядком функционирования договора:

«8. Соглашение это остается тайной. Оно не может быть передано третьей стороне или быть опубликовано ею в целости или частично иначе, как по взаимному согласию обеих контрактирующих сторон, за исключением артикула первого, который будет объявлен после подписания этого соглашения.

9. Соглашение это вступает в силу немедленно после подписания его контрактирующими сторонами.

Подписано в Варшаве 21 апреля 1920 года в двух экземплярах, составлен один на языке украинском и один на языке польском с оговоркой, что в случае сомнения текст польский будет считаться определяющим» [1450].

Согласно военной конвенции от 24 апреля 1920 г., «в случае совместной акции польско-украинской против советских войск на территории Правобережной Украины, расположенных на восток от современной линии польско-большевистского фронта, военные операции происходят по взаимному согласию начальной команды польских войск и главного командования украинских войск под общим управлением начальной команды польских войск»[1451]. Все железные дороги Украины предоставлялись в распоряжение польских властей, все продукты питания, лошади, подводы и т. п. должно было поставлять для польского войска украинское правительство.

Итак, Украинская армия должна была наступать в Украину вместе с польским войском под общим командованием поляков. Поляки участвовали в операциях до Днепра, то есть в пределах только Правобережной Украины, которую они юридически считали своей в границах 1772 г. и теперь якобы должны были признать частью Украины. Далее на восток от Днепра поляки не обязывались помогать украинцам [1452].

Многие политические деятели были уверены: подобного рода судьбоносный акт не мог внедряться в жизнь волей одной дипломатической миссии, а должен был быть утвержден правительством. В частности, был нарушен закон от 28 января 1919 г., согласно которому Директория не имела права идти на договоренности с другими государствами, которые бы затрагивали, изменяли территориальные границы Украины, накладывали на ее народ обязательства перед другими странами.

Детальный анализ апрельского договора и военной конвенции с Польшей осуществил С. Шелухин, пришедший к вполне определенным общим негативным выводам. Отправным моментом анализа известный юрист избрал территориальный принцип – непременный элемент государственности и другой столь же важный фактор – народонаселение. «Петлюра, – резюмирует ученый, – признает за Польшей право на украинскую территорию в границах 1772 г. до Днепра, без Киева и части Подольской губернии. С этой территории, украинской и заселенной массивом украинского народа с малюсенькой примесью польских помещиков и их слуг, Польша уступает или обязуется от себя уступить главному атаману Петлюре и его окружению от обозначенной… восточной польской границы землю примерно в 2 губернии… Украина по договору 21 апреля 1920 г. – это Киевская и часть Подольской с кусочком Волынской губ…Петлюра отдал полякам 162 000 км[1453] земли с 11 000 000 населения…»[1454]

С особым негодованием воспринимал Шелухин легитимацию военного похода в Украину с помощью военной конвенции. Он также не мог с глубокой скорбью не констатировать других унизительных последствий союза с Ю. Пилсудским. «Ни один враг украинской нации не смог бы сделать более того, что сделали те люди, которые выступали по этому договору от имени украинского народа»[1454], – такова юридическая квалификация поведения украинских дипломатов.

Однако механизм войны с помощью польско-украинского соглашения был запущен и начал работать.

Согласно приказу Пилсудского, подготовка к операции началась задолго до подписания договора[1455]. По воспоминаниям шефа польского генерального штаба Станислава Шептицкого (родного брата митрополита Андрея Шептицкого), военный план действий в Украине разрабатывался в обстановке строгой секретности под личным руководством Главного вождя с участием двух генералов – Ю. Стахевича и Б. Венявы-Длугошовского, а также адъютанта С. Радзивилла[1456]. Уже к 17 апреля 1920 г. силы для наступления на Украину были приведены в боевую готовность, хотя определенные перегруппировки продолжались до 24 апреля. Согласно плану, предусматривались прорывы одновременно в трех направлениях – бердичевском, житомирском и рогачевском[1457].

В кампании было задействовано более 50 тыс. польских солдат и около 20 тыс. украинских. Вместе с поляками должны были наступать украинские военные подразделения: Киевская, Волынская, Запорожская дивизии, Железная дивизия под командованием А. Удовиченко, полк кавалерии, Галицкая бригада и другие.

Хотя план военной операции территориально ограничивался Правобережной Украиной, глубинная политическая стратегия была, бесспорно, значительно масштабнее. Уничтожение советской власти в Украине, восстановление УНР нанесло бы серьезный удар и по РСФСР, большевистской системе в целом. Это привело бы к потере большевиками важного промышленного и сырьевого района, источников пополнения армии людскими ресурсами, к образованию плацдарма для реализации дальнейших антикоммунистических планов.

Конечно, затруднительными для украинцев обстоятельствами пыталась в полной мере воспользоваться польская военщина (безусловно, прежде всего для собственной выгоды). Общая международная ситуация, казалось, также давала ей основания для оптимистичных выводов о возможности нанесения стратегического удара по Украине. Правый фланг обеспечивался боярской Румынией, которая полностью зависела от Антанты. Последняя открыто демонстрировала заинтересованность в провоцировании конфликта с советской властью, активно вооружая армию барона Врангеля, подталкивая остатки белогвардейцев к решительному выступлению против большевизма с юга Украины. Возникали реальные перспективы создания единого антисоветского фронта. К тому же и С. Петлюра уверял союзников в том, что с первыми ударами по Красной армии в ее тылу непременно начнется мощное повстанческое движение – закономерная народная реакция на большевистскую политику «военного коммунизма».

Было бы неоправданным сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что руководящие круги Польши расценивали ситуацию как благоприятную для осуществления своих давних планов расширения територии государства до границ 1772 г., закрепления прав на Восточную Галицию, Холмщину Подляшье, Западную Волынь. «Поляки основательно готовились к походу на Украину, – отмечал Ю. Тютюнник. – Им даже среди бела дня мерещились границы 1772 года, большая Польша “от моря до моря и до Днепра”»[1458]. Собственно, они это и не особенно скрывали, хотя акценты, как принято в дипломатических играх, расставляли по-другому.

«Выправа Кийовска» (поход на Киев) началась на рассвете 25 мая 1920 г. В походе участвовали три польские армии. В их составе действовали девять пехотных дивизий и четыре кавалерийские бригады. Польскую военную армаду поддерживали две петлюровские дивизии. Быстрому продвижению и оккупации значительной части Правобережья способствовал мятеж и переход на сторону врага двух галицких бригад, в командном составе которых было много австрийских офицеров. Последние, как известно, служили и в советских войсках, расположенных на Правобережье.

Им противостояли 12-я и 14-я красные армии – семь пехотных и одна кавалерийская красноармейские дивизии и 1-я Галицкая бригада. Следует учитывать, что войска Юго-Западного фронта были вынуждены время от времени отражать вылазки врангелевцев из Крыма. Ощутимое численное превосходство польских и петлюровских войск и попытки командования Юго-Западного фронта избежать навязываемого интервентами решающего вооруженного столкновения позволили оккупантам довольно быстро продвигаться на восток.

На второй день после начала наступления, 26 апреля 1920 г. глава Польского государства обратился с воззванием к украинскому народу. Естественно, Ю. Пилсудский стремился оправдать вторжение польских войск в Украину благородными причинами: «По моему приказу войско Посполитой Речи идет вперед, вступая глубоко на земли Украины. Довожу до сведения населения этих земель, что польское войско устраняет с территорий, заселенных украинским народом, враждебных оккупантов, против которых с оружием в руках восстал украинский народ, защищая свои дома от насилия, разбоя и грабежа.

Польское войско останется на Украине на время, необходимое для того, чтобы законное украинское правительство могло перенять власть на этих землях. В тот момент, когда правительство Украинской Народной Республики позовет к жизни государственную власть, когда на границах встанут вооруженные защитники украинского народа, способные оградить этот край от нового нашествия, а свободный народ будет в силах сам решить свою судьбу, польский жовнир вернется в пределы Речи Посполитой Польской, выполнив почетное задание борьбы за волю народов.

Вместе с польским войском на Украину возвращаются отряды отважных ее сыновей под командой Главного Атамана Симона Петлюры, которые в Речи Посполитой Польской нашли убежище и помощь в тяжелейшие дни жизни украинского народа.

Я верю, что украинский народ напряжет все свои силы, чтобы при помощи Речи Посполитой Польской добыть себе свободу и обеспечить плодородным землям своей отчизны счастье и благополучие, которым будет пользоваться по возвращении к мирному труду»[1459].

В принятой Сеймом Польской Республики Декларации цель наступления разъяснялась несколько больше: «Наши Орлы несут жителям Волыни, Подолии и Киевщины порядок, свободу, благословенный мир, несут народу возможность спокойного труда и гарантии того, что его результаты никто не отнимет. По поводу наступления наших войск заверяем, что оно не является захватническим…Мы ведем войну, которую нам навязали, с целью, чтобы в первую очередь над нами не висела угроза новой войны. Мы должны установить такие стратегические границы, которые обеспечивали бы невозможность новой войны. Помимо этого мы должны помнить, что за западным берегом Днепра проживает полтора миллиона польского населения»[1460].

27 апреля аналогичное воззвание обнародовал С. Петлюра. В нем доказывалось, что к борьбе с большевизмом, которая ранее осуществлялась украинцами самостоятельно и поэтому не могла быть успешной, теперь присоединяется международный фактор – и это предвещает поворот в борьбе за украинские интересы. «Три года, украинский народ, боролся Ты сам, забытый всеми народами мира, – писал С. Петлюра. – …Польский народ в лице начальника Иосифа Пилсудского и в лице своего правительства почтил Твою государственную независимость… Польская республика встала на путь оказания реальной помощи Украинской Народной Республике в ее борьбе с московским большевизмом, давая возможность формированию у себя отрядов украинской армии. Эта армия идет бороться с врагами Украины. Но сегодня эта армия борется уже не сама, но вместе с польской армией против красных империалистических большевиков, которые угрожают также свободе польского народа. Правительства Украины и Польши пришли к соглашению, на основании которого польские войска войдут вместе с украинскими на территорию Украины как союзные против общего врага, а по завершению успешной борьбы польские войска вернутся в свою отчизну. Общей борьбой дружественных украинской и польской армий исправим ошибки прошлого и кровью, совместно пролитой против исконного исторического врага, Москвы, освятим новый период дружбы украинского и польского народов» [1461].

Что же – планы придания Гражданской войне в Украине новых масштабов с помощью внешнего (польского) фактора были более чем очевидны.

В целом польское наступление развивалось успешно. Командование Юго-Западного фронта Красной армии, хотя и получало информацию о подготовке Польши к войне, не успело достаточно укрепить состав своих армий[1462]. Не в пользу красноармейцев сложилась и крайне тяжелая обстановка на всей Правобережной Украине, которая встречала уже шестую военную весну с хозяйством, разрушенным почти до основания.

Быстро продвигаясь вперед, польские войска уже к 27 апреля овладели Житомиром, Бердичевом, Коростенем[1463]. Однако им не удалось выполнить главную задачу – опираясь на пятикратное военное превосходство, разгромить основные силы 12-й и 14-й армий, которые, обороняясь, избежали масштабных сражений, отводя войска в противоположных направлениях: 12-я армия – к Киеву, а 14-я – к Одессе. Это вынуждало поляков растягивать фронт наступления, распылять силы[1464].

Не оправдались надежды и на взрыв антисоветского народного восстания. В тылу Красной армии наносили единичные удары отряды армии Зимнего похода и галицкие бригады, которые нашли момент подходящим для того, чтобы массово покинуть большевистский лагерь и помочь разбить его выступлениями изнутри[1465]. Потери поляков были минимальными – менее 100 погибших и 300 раненых[1466].

В последние дни апреля – первые дни мая польское наступление замедлилось. Ю. Пилсудский и его военное окружение колебались по поводу того, какое направление избрать в качестве главного – киевское или одесское. В обоих вариантах существовала опасность удара с фланга. Наконец было решено двигаться на Киев, поскольку 14-я армия отошла на 200 км на юг, и оперативно передислоцироваться в обратном направлении не могла[1467].

В эти дни Пилсудский не особенно обращал внимание на своих украинских союзников и не скрывал этого. Прибыв в Житомир, в интервью корреспонденту лондонской «Daily News» он цинично заявил: «Относительно политики украинского правительства. Это является экспериментом. Тут такое дело, поскольку я, так сказать, втянул Польшу в эту акцию, то даю украинцам возможности. Если им удастся – то удастся; не достигнут успеха – не будут его иметь. Существуют два способа научить людей плавать. Предпочитаю бросание их в глубокую воду и пускай плывут. Это, собственно, делаю с украинцами»[1468].

Нечто подобное говорил руководитель Речи Посполитой и на совещании полевого штаба в Бердичеве, когда рассуждал о перспективах разрешения украинских и польских проблем: «Я поставил на карту последнюю возможность сделать что-либо в пользу будущего Польши, этим ослабить мощь России в будущем. И если удастся помочь созданию независимой Украины, которая будет преградой между нами и Россией, последняя многие годы не будет нам угрожать… Но проблема в том, возродится ли Украина, имеет ли она достаточно сил и людей, чтобы организоваться, мы не можем здесь вечно находиться, и поэтому обращаюсь к местным полякам, чтобы меня поняли и помогли. Это и в их интересах, не саботировать, а вместе с украинцами создать государство. Границ 1772 года восстанавливать не буду, как прежде желал. Польша не нуждается в этих землях. Иного не дано – как попытаться создать независимую Украину. Увы, Петлюра не играет здесь никакой роли. Здесь он только орудие, не более. Если не удастся ничего здесь сделать, оставим этот хаос собственной судьбе… А дальше покажет будущее»[1469].

Между тем, лично Ю. Пилсудский, его политическое окружение не тратили время зря, стремясь «выжать» из благоприятной ситуации как можно больше выгод. Едва начав поход на Киев, они позаботились о форсировании подготовки экономических и финансовых сделок, предусмотренных Варшавским договором. Поэтому представителей правительства УНР немедленно вызвали в Варшаву и начали с ними оперативно обсуждать хозяйственное соглашение. Аппетиты польской стороны казались необъятными, их интересовало все: украинский сахар, фосфориты Подолии, причалы Одессы, Николаева, Херсона, железные и марганцевые руды, лен, конопля, скот и много других продуктов земледелия и животноводства.

Еще до формального заключения соглашения Пилсудский пообещал исправить ситуацию с хлебом в собственной стране поставками зерна из Украины. Для реализации этой задачи был создан специальный военный орган во главе с Я. Ромером[1470].

На Украину рассчитывали перенести и всю тяжесть расходов по содержанию оккупационных войск. Условия выплаты долга за «военную помощь», оказанную УНР, определял отдельный финансовый договор. При обсуждении его проекта представителями министерств финансов, промышленности и торговли, иностранных дел, военного и главнокомандования Войска польского председательствовавший на заседании вицеминистр финансов Страсбургер заявил: «Предстоит определить в принципе способ, которым можем гарантировать возвращение себе средств, израсходованных в ходе нынешней военной акции на Украине. Надлежит… обеспечить себя с экономической стороны… А именно: занимая железные дороги, претендуя на раздел государственного имущества бывшей России, которое должно было находиться или случайно оказалось на территории Украины, например, судна в Одессе…»[1471] Отдельно Страсбургер ставил вопрос выплат за военное снаряжение, поставленное «главному атаману». Он предпочитал получить за это золотую валюту или сырье, а также поставить под полный контроль финансы Украины [1472].

Условия сделки были кабальными и унизительными. Проект соглашения предусматривал, что УНР «не станет отказывать в выдаче разрешений на вывоз продуктов земледелия, железных и марганцевых руд, железа, ткани, шерсти, фосфоритов, щетины, сырых шкур, сахара, льна, конопли, скота и продуктов животноводства». Под контроль Польши должны были перейти железные дороги. Она должна была получить концессии сроком на 99 лет на разработку железорудных месторождений, морские гавани Причерноморья и проч.[1473]

Пилсудский решительно поддержал алчность своих министров. Он планировал оставить за Польшей огромное количество железнодорожного имущества, захваченного в результате быстрого прорыва польских войск в Северную Украину. 1 мая 1920 г. «начальник государства» просил председателя Совета министров Л. Скульского прислать к нему в Житомир хоть на день министра путей. «Хочу с ним обсудить, – писал Пилсудский, – возможности воспользоваться добычей железнодорожного имущества. Соглашение вроде бы предусматривает передачу его Украине, но многое можно было бы достать; нужно с этой целью… предоставление мне технических советов, чтобы в некоторых вопросах я мог – не скажу сломать – обойти договор…Количество добытого имущества является огромным, и не хочу обнародовать его в связи с существованием соглашения с Украиной… Итак, еще раз прошу прислать в Житомир на один день мин. железных дорог. Его выезд прошу держать в тайне…»[1474] В другом письме к генералу К. Сосиковскому Ю. Пилсудский прямо называет польскую армию «нашим грабительским войском»[1475].

Первые успехи нападавших привели их в состояние эйфории. Пилсудский считал «украинскую кампанию» окончательно выигранной, а всю Правобережную Украину – добычей поляков. «Стратегические задачи армии на этом фронте собственно закончены, – пишет он в письме Л. Скульскому. – Однако политические и экономические соображения говорят в пользу оставления этих войск на длительное время»[1476].

«Начальник государства» достаточно откровенно излагает свое видение «нового положения на Украине», созданного успехами и быстрым продвижением польских войск и петлюровских частей, их выходом к Днепру и даже форсированием в одном месте реки. «С политической стороны…под их (польских войск. – В. С.) воздействием мы смогли бы скорее создать модус вивенди на этих территориях, выгоднейший для нас; поскольку это обеспечивало бы наибольшее влияние местным полякам… далее – мы могли бы производить большее давление на сформирование правительства Петлюры, последний бы зависел главным образом от нас, а не от кого-то другого; в конце концов, поскольку весь мир должен был бы считаться с Украиной как с нашим творением, то он добирался бы к этой Украине через Варшаву.

С экономической стороны – поскольку в этом случае войско неизбежно содержалось бы здесь, а не в нашей стране, оно не только не представляло бы никакого бремени для нее, но и навсегда обеспечивало бы возможность использования богатств Украины в интересах Польши»[1477].

На захваченных украинских землях восстанавливалось жестокое господство польских помещиков. Так, первый же приказ «начальника Подольского округа» помещика Крачкевича провозглашал: «Как представитель народа, который не на словах, а на деле осуществляет охрану частной собственности, приказываю восстановить права частной собственности на земли, леса и накладываю на население безусловную обязанность исполнения этого закона»[1478].

«Законами» польские помещики не ограничивались. В Ушацкой волости тех крестьян, которые успели вспахать барскую землю, били розгами, раны посыпали солью. В Малочернянской волости Киевской губернии крестьянина, который отказался сдать жандармерии двух последних лошадей, расстреляли, а его дом сожгли. Подобные расправы ширились.

Продолжая тем временем наступление на восток, поляки 5 мая 1920 г. вышли на окраины украинской столицы, а 7 мая овладели Киевом, оставленным без боя советскими войсками[1479].

9 мая поляки перешли Днепр и на левом берегу добрались до Броваров, однако дальнейшее движение прекратили. В тот же день на Крещатике был проведен военный парад польских и украинских подразделений, который принимал Э. Ридз-Смиглы.

24 мая С. Петлюра и правительство торжественно въехали в Киев. На Софийской площади состоялся парад украинских и польских войск, который принимали Главный атаман и польский генерал Э. Ридз-Смиглы. В своей речи Петлюра возвышенно говорил о том, что на левом берегу Днепра украинство ждет освободителей и что все силы надо отдать государственному строительству. Впрочем, его слова не вызвали большого воодушевления. А коммунисты убеждали население в бесполезности, бесперспективности усилий Петлюры и его единомышленников. Выступая 13 мая 1920 г. в Харькове на II съезде комсомола Украины, Х. Раковский утверждал: «Если Петлюра не мог организовать власть, когда с ним вместе были Винниченко, Грушевский, когда его поддерживали социалистические партии, то теперь, когда его поддерживают только одни бандиты, он непопулярен и бессилен»[1480].

К середине мая фронт стабилизировался и на южном направлении, где польские войска до того продвигались очень медленно. Командование 14-й армии активизировало контрдействия, собирая ударные силы в районе Умани. Сюда в 20-х числах мая начала подходить 1-я Конная армия под командованием С. Буденного [1481].

Несмотря на захват столицы, стратегическая цель войны не была достигнута. Это вынужден был признать и главнокомандующий польской армии маршал Ю. Пилсудский. «Мы ударили кулаком по воздуху, – заявил он, прибыв в Киев 15 мая, – прошли большое расстояние, а живой силы противника не уничтожили»[1482].

Было очевидно, что советские руководители и в Москве, и в Харькове не примирятся с временным поражением и не замедлят использовать возможности военно-политического союза советских республик для концентрации усилий против польской армии. Уже 29 апреля 1920 г. командование Красной армии утвердило план противодействия польскому нашествию. Его стержень – использовать для разгрома войск Ю. Пилсудского и С. Петлюры Первую конную армию С. Буденного.

«Основная задача Конной армии на Юго-Западном фронте, – говорилось в Директиве Главного командования – заключается в нанесении такого удара польским войскам на Украине, которым бы был сломлен весь польско-украинский фронт. Для выполнения этого задания наиболее выгодно нанести всей Конной армией удар по правому флангу польско-украинского фронта, который занимают более слабые галицкие войска, и, прорвав его глубоким движением в тыл в общем направлении на Ровно, разрушить весь этот фронт. При таких условиях нынешнее продвижение польского фронта на восток, на Киев, представляется выгодным, поскольку неизбежно приведет к растяжению правого фланга поляков и заставит его повиснуть в воздухе. Направление, данное нами Конной армии, соответствует изложенной обстановке, и необходимо лишь обратить особое внимание на то, чтобы части Конной армии не отвлекались никакими второстепенными заданиями.

При выходе Конной армии на правый берег Днепра и приближении к линии фронта надлежит подчинить Конной армии две более прочные пехотные дивизии, которые станут опорой в ее действиях»[1483].

12-я и 14-я армии должны были согласовывать свои маневры с буденовцами. Им на помощь из Северной Таврии была переброшена дивизия Червоних казаков под командованием В. Примакова.

Контрудар был подготовлен тщательно, хотя это заняло определенное время, необходимое для передислокации огромной группировки с Северного Кавказа к Днепру. Собственно на марш 1-й Конной, прошедшей 1200 км, ушло 30 дней. 25 мая буденовцы уже были в районе Умани, сразу создав фланговую угрозу полякам [1484].

Между тем Петлюра решил сменить правительство, назначив его председателем бывшего социалиста-федералиста, правого радикала В. Прокоповича. Министрами были утверждены: А. Ливицкий (заместитель председателя правительства и министр юстиции), А. Никовский (иностранных дел), А. Саликовский (внутренних дел), В. Сальский (военных дел), И. Мазепа (земельных дел), А. Маршинский (управляющий министерством финансов), Е. Архипенко (народного хозяйства), С. Тимошенко (путей), И. Огиенко (исповеданий), П. Холодный (управляющий министерством образования), И. Косенко (почт и телеграфов), С. Стемповский (здоровья и попечительства), О. Беспалко (труда), П. Красный (еврейских дел), В. Онихимовский (и. о. госсекретаря)[1485].

Новый кабинет начал функционировать 31 мая[1486]. А 2 июня была обнародована его Декларация [1487].

Большинство украинских политических сил резко негативно отреагировали на объявленный курс правительства В. Прокоповича, а множество бывших активных участников революции вообще поспешили отмежеваться от него. «Ужасом повеяло на нас от новой политики Петлюры и его “социалистических” единомышленников, – писал Н. Шаповал. – Зарубежная делегация нашей партии издала воззвание к народу против польско-петлюровского похода. Наша партия перешла к решительной борьбе с петлюровщиной как контрреволюционным заговором против нашей революции и Украины»[1488].

Собственно, до сколько-нибудь содержательной и масштабной деятельности дело не доходило – в большинстве случаев вся правительственная активность исчерпывалась на министерском уровне. Даже в сверхважном для того времени вопросе – мобилизации в Украинскую армию – мало чего удалось достичь. Ее общая численность едва достигла 20 тыс., а оружия и снаряжения хватало только для половины воинов[1489]. Следовательно, в данном вопросе ситуация мало чем отличалась от момента Любарской катастрофы ноября 1919 г.

Между тем все отчетливее проявлялись и отрицательные стороны польского присутствия на Украине. Польские солдаты обращались с украинцами очень жестоко. Кроме бесконечных репрессий, которые оправдывались моралью военного времени, повсеместно осуществлялись своевольные бесконтрольные реквизиции хлеба, сахара, фуража, лошадей и скота. В Польшу вывозились промышленное и железнодорожное оборудование, средства связи и т. п. Иными словами – осуществлялись повальные грабежи[1490]. «Подобной оргиозности в поведении и злоупотреблении силой я никогда не видел и о чем-то подобном не слышал, – признавался 30 июня 1920 г. в письме к командиру польской дивизии командир 59-го пехотного полка. – Сотни подвод ежедневно тянутся изо всех сел и окраин непрерывно, солдаты бьют крестьян нагайками и прикладами, к тому же от этого не гарантированы даже старосты… Реквизирование скота и продуктов превышает всякое воображение»[1491].

Доходила и отрывочная, но очень красноречивая информация о бедствиях интернированных и пленных украинцев, преимущественно галичан, в польских лагерях[1492]. Газеты пестрели сообщениями вроде: «На местечко Любар Новоград-Волынского уезда был совершен наскок самим паном Сангушко. Жители местечка от 12 лет до стариков были поставлены на колени на протяжении 8 часов. Сам Сангушко лично спрашивал каждого, требуя выдачи оружия, коммунистов и всех сочувствующих советской власти. Оружия у населения не было, потому что оно было отобрано проходившими раньше атаманами, коммунисты эвакуировались или ушли на фронт, но Сангушко этому не верил, приказывал подозрительных обматывать соломой, зажигал живые факелы, приказывая бежать, спасаться. Польские же легионеры по беглецам открывали стрельбу.

В селе Мотовиловка, Житомирского уезда Сангушко, требуя оружия, коммунистов, выстроил мужчин в одну линию и расстреливал через пятого. Село Мотовиловка, поднявшее восстание, было сожжено. Сгорело 179 дворов, жителей бросали в огонь, тех, кто бежал, расстреливали…

В селе Красноселовке Житомирского уезда, занятом легионерами, были реквизированы без оплаты все лошади, телеги, рогатый скот и хлеб.

Польские легионеры грабили одежду, крестьянское полотно, сукно и все это отправляли в свое заполье»[1493].

Массовыми стали, особенно при отступлении польских войск, еврейские погромы[1494].

Все это укрепляло неприязненное отношение украинского населения к полякам. Да и в среде польских солдат стремительно падал моральный дух, снижалась боеспособность войсковых частей, росло недовольство солдат поведением офицеров. Участились случаи неповиновения, даже бунтов[1495].

Советское командование еще с конца апреля 1920 г. наносило удары по польской армии[1496]. Попытка перехватить инициативу в войне с помощью наступления на Западном фронте (в Белоруссии), предпринятая в середине мая, перелома в ситуацию не внесла, хотя и улучшила положение советских войск в Украине: поляки вынуждены были перебросить из этого региона на северо-запад большую часть своих сил.

Между тем, вплотную к линии фронта подошла 1-я Конная армия (18 тыс. бойцов), которой надлежало сыграть особую роль в событиях. За счет мобилизации в РСФСР и УССР на Юго-Западный фронт прибыло еще около 40 тыс. новобранцев[1497], хотя и не все они могли принять немедленное участие в боевых действиях. В целом же в запланированном контрнаступлении на Юго-Западном фронте советское командование имело в своем распоряжении около 22,5 тыс. штыков и 24 тыс. сабель (у С. Литвина они непонятным образом превращаются в «почти миллион солдат» [1498]) против примерно 70 тыс. штыков и 9 тыс. сабель у поляков. Почти таким же было и соотношение в пулеметах (1440 против 1897) и орудиях (245 и 412)[1499].

Все советские военные группировки должны были начать активные действия на рассвете 26 мая, Конная армия – сутками позже, когда обстановка несколько прояснится.

Воинские соединения получили различные тактические задания, которые, однако, были тесно связаны единой конечной целью. 12-я армия направляла свои силы на изоляцию вражеских сил с севера, входя в непосредственное соприкосновение с врагом, чтобы «на его плечах ворваться в Киев». Группа И. Якира должна была действовать с юго-запада, отвлекая на себя «как можно больше» сил киевской группировки. Кроме того, кавбригада Г. Котовского занимала левый фланг группы «для связи с Конармией». «Конной армии, составлявшей главную ударную силу фронта и имевшей основной целью разгром и уничтожение живой силы и захват материальной части киевской группы противника, с рассветом 27 мая надлежало в решающее наступление в общем направлении на Казатин, вразрез между киевской и одесской группами противника. Стремительным натиском, сметая на своем пути встреченные части противника, не позднее 1 июня захватить район Казатин – Бердичев и, обеспечив себе заслон со стороны Староконстантинов – Шепетовка, действовать в тылу противника»[1500]. 14-я армия должна была сосредоточить главные силы на своем правом фланге (также рядом с 1-й Конной) и завладеть районом Винница – Жмеринка.

Согласно плану, в последнюю неделю мая практически вдоль всего фронта начались кровопролитные бои. Сначала они шли с переменным успехом, однако в первой декаде июня очевидным стало преимущество Красной армии[1501]. В ночь с 11 на 12 июня она заняла Киев.

К сожалению, поляки, которых принято именовать представителями развитой западной культуры, повели себя недостойно, прибегнув к варварским разрушениям бесценных памятников культуры и искусства. В специальной ноте, подписанной Г. Чичериным и Х. Раковским, направленной правительствам Великобритании, Франции, Италии и США, от 11 июня 1920 г. говорилось: «Сама столица Украины Киев становится теперь объектом невероятного, неслыханного вандализма польских панов. Поскольку доблестные украинские и русские армии заставили польских панов оставить здесь свою добычу, разочарованное польское командование задумало увековечить свою память в Киеве по примеру Герострата.

Ни разу на протяжении всей империалистической войны не случалось ничего подобного тем мерзостям и преступлениям против цивилизации, совершенным поляками в Киеве перед своей эвакуацией. Замечательный собор святого Владимира, эта жемчужина русской религиозной архитектуры с бесценными фресками Васнецова, был уничтожен поляками при отступлении лишь потому, что они желали выместить свою злобу, хотя бы на неодушевленных предметах. Таким образом, общая казна цивилизации человечества потеряла уникальное произведение искусства в результате отвратительного вандализма охваченных отчаянием поляков» [1502].

Впрочем, оккупанты не только уничтожали произведения искусства, но и ухудшали условия жизни киевлян. «Городская канализация в Киеве, – значилось в ноте, – методично разрушалась, что равнозначно обречению более полумиллионного населения на неприятности, которые не поддаются описанию, и смертоносные эпидемии. Электростанцию, пассажирскую и товарные станции постигла та же злая участь». «Однако трудящиеся массы России и Украины, – заканчивалась эта нота протеста, – продолжают считать польских трудящихся своими братьями, введенными в заблуждение и вовлеченными вопреки их воле в эту несправедливую войну против трудовых народов России и Украины»[1503]. Правительства РСФСР и УССР возлагали ответственность и на западные государства за поддержку, оказанную ими польским агрессорам.

10 июня 1920 г. столицу Украины вместе с отступающими поляками оставили руководители УНР, руководство Украинской революции[1504]. И, как впоследствии выяснится, теперь уже навсегда.

Как известно, война на этом была далеко не закончена. Потребовались еще долгие месяцы ожесточенных боев, привлечение с обеих сторон новых крупных сил, гибель тысяч солдат, энергичное вмешательство в ход событий дипломатов ведущих европейских государств и даже Ватикана, прежде чем Красная армия, развив июньский успех, к концу июля оттеснила поляков практически к границам Галиции, а впоследствии решительным ударом вышла под стены Львова и Варшавы [1505].

Однако, отступая, польское командование к середине августа собрало достаточно мощный вооруженный кулак. Гораздо более масштабной, чем прежде, стала разносторонняя помощь Антанты, особенно Франции. Операцию контрнаступления разработал и осуществил опытный французский генерал М. Вейган[1506]. Поляки назовут случившееся, начиная с 15 августа 1920 г., «чудом на Висле». Но это «чудо» имело вполне реальные основания.

Это, прежде всего, колоссальное переутомление Красной армии, которая осуществила сверхдальний переход с постоянными боями и без передышки, стремительно продвигаясь на запад без должной поддержки тыла, подтягивания резервов, при нехватке боеприпасов, в атмосфере нарастающего неприятия преобладающей частью поляков присутствия на их территории чужого войска, широкого культивирования среди населения патриотических и националистических настроений.

Красным командованием (Л. Троцким, С. Каменевым, М. Тухачевским, А. Егоровым, И. Сталиным, Г. Гаем и др.) было допущено немало ошибок[1507], что вынуждены были признать Ленин[1508], Л. Троцкий (последний, правда, стремился переложить ответственность с себя на других военачальников за неумелое управление военными делами)[1509], Политбюро ЦК РКП(б). В частности, запоздалым оказалось решение об объединении Западного и Юго-Западного фронтов, несвоевременно были осуществлены необходимые совместные военные маневры, преждевременно переброшены части буденовцев ближе к Крыму для борьбы с П. Врангелем. Сказались некомпетентность и амбициозность некоторых военачальников. Не оправдались расчеты и на революционный подъем в среде польских трудящихся, поддержку советского похода пролетариатом западных стран. Так, даже военный специалист М. Тухачевский верил в возможность осуществления революции в Польше «извне», считал, что «польская кампания» могла стать «связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией Западно-Европейской» [1510]. Кстати, полемизируя с советским командующим на страницах публицистических трудов, Ю. Пилсудский доказывал, что в Польше не могло быть революционного взрыва и красный военачальник ошибся, рассчитывая найти для себя в этой стране «продуктивную помощь»[1511].

Однако эйфория от первоначальных успехов, переоценка собственных возможностей и революционных потенций на Западе охватила тогда умы многих советских руководителей, а лозунг «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!» казался им совсем не утопическим, а таким, который можно реализовать в ближайшее время. Впрочем, революционное нетерпение овладело и представителями других стран – именно в то время они собрались на второй конгресс Коминтерна в Петрограде и буквально со дня на день ждали новых грандиозных побед над миром капитала, пытались стимулировать радикальные настроения в Европе призывными лозунгами. Правда, вряд ли стоит воспринимать подобные лозунги, резолюции, декларации и т. п. как военно-оперативные или военно-стратегические планы, как это пытаются трактовать некоторые авторы, занятые критикой коммунистических планов осуществления мировой пролетарской революции[1512].

В призывах к осуществлению мировой революции, видимо, все же преобладал общеполитический, идейно-нравственный компонент, стремление развязывать повсеместную революционную инициативу, поддерживать даже иллюзорные надежды, которые, между тем, могут хоть в какой-то степени способствовать продвижению социалистического дела, социалистической идеи. А довольствоваться все равно придется только реально достижимым. Именно так, впрочем, действовали В. Ленин и его соратники. Тем не менее, ощущение поражения от этого не было менее болезненным, неприятным.

На протяжении второй половины сентября – начала октября 1920 г. преобладающим польским силам удалось оттеснить Красную армию вглубь Украины на 120–200 км. Однако советские войска оказывали упорное сопротивление, и обессиленные беспрерывными боями поляки согласились на перемирие[1513]. Украинская Народная Республика, ее руководство, особенно военные, попали в безвыходное положение. Без польской помощи они, несомненно, и не начинали бы кампании 1920 г., а ее ход лишний раз убеждал трезвомыслящих политиков в призрачности надежд на решение собственных проблем «чужими руками».

Уже в ходе отступления польских армий С. Петлюра стремился добиться каких-то новых решений в отношениях с Речью Посполитой, пытался найти возможность для личной встречи с Ю. Пилсудским. Последний же избегал контакта, отказал Главному атаману в аудиенции в Перемышле и Луцке, согласившись наконец-то на короткую встречу 16 июля в Замостье.

Несмотря на аргументы и просьбы С. Петлюры, Ю. Пилсудский откровенно давал понять лидеру УНР, что Польша стремится выйти из затянувшейся игры. При этом польский руководитель ссылался как на определяющий фактор на позицию стран Антанты в украинском вопросе, наставляя коллегу морализаторскими аргументами: «Украинцы сами должны продемонстрировать свершившиеся факты, которые бы доказали, что независимая Украина в действительности существует. Например, поднять всеобщее восстание» [1514].

Пилсудский не пожелал обсуждать вопросы Восточной Галиции. Проигнорировал он и отчаянные доводы Петлюры, о том, что в случае заключения польско-советского перемирия украинцы будут просто оставлены союзниками на произвол судьбы[1515].

Польское общество, утомленное семилетней войной и смертельно испуганное приходом под стены Варшавы красных частей, не желало больше рисковать. Политиков скорее интересовало удержание власти на «восточных окраинах» («синица в руке»), чем нанесение поражения советской России и советской Украине («журавль в небе»). Заинтересованность в прекращении войны высказывали и большевики.

Но, пожалуй, самым главным было то, что Совет Антанты не поддерживал больше антибольшевистских милитаристских намерений Пилсудского, настаивая на польско-российском соглашении. Победы Красной армии пугали тогда многих, и Запад был всерьез обеспокоен тем, чтобы не допустить распространение революционного пожара в Европу. Поэтому по дипломатическим каналам давление оказывалось на обе стороны – и на Польшу, и на советскую Россию.

Никакого заметного влияния на ход событий после эвакуации из Киева украинского правительства политическое руководство уже не имело. Ничем не могли помочь национальному делу и украинские военные. Отдельные героические эпизоды, как, например, оборона в течение почти 10 дней в конце августа – начале сентября Черткова и позиций по р. Серет, участие в обороне Замостья[1516], уже не были достаточными, чтобы определять общую ситуацию на фронте, в Гражданской войне. Это и понятно, ведь в сентябре силы Украинской армии насчитывали не более 8 тыс. человек (с запасными бригадами). Боеспособными были лишь около 4,5 тыс. старшин и казаков [1517].

Перемирие на фронте между советской и польской сторонами украинское руководство встретило с негодованием, оно привело к растерянности, расценивалось как предательство Ю. Пилсудским С. Петлюры, а поляками – украинцев. Попытки украинских частей продолжать борьбу в одиночку в силу их ограниченных возможностей были бесперспективными и почти прекратились.

Неустойчивость ситуации заставила правительство УНР с лета 1920 г. чуть не еженедельно менять место своего пребывания. В июне 1920 г. государственные учреждения переехали из Винницы в Жмеринку, впоследствии – в Проскуров, затем – в Каменец. А в июле правительство и армия перешли Збруч и двинулись в Галицию и далее, в конце концов оказавшись под Краковом, в Тарнове[1518]. Смена 20 октября В. Прокоповича на посту премьера УНР А. Ливицким уже мало на кого произвела впечатление[1519].

Поиски путей заключения мира Польша, советская Россия и советская Украина начали осуществлять без участия государственного центра Украинской Народной Республики. Россиян, в частности, очень возмущали контакты членов украинского правительства с Б. Савинковым в Польше и П. Врангелем в Крыму, целью которых было создание единого антибольшевистского фронта. С большой оза-

боченностью восприняли они и сообщения о подчинении командованием армии УНР Отдельной русской армии под командованием генерала Б. Перемыкина (бывших белогвардейцев и донских казаков)[1520].

Польское руководство и дальше игнорировало призывы С. Петлюры, украинского правительства к возобновлению совместных действий. Не влияли ни просьбы, ни протесты «союзника» относительно подхода к вопросу о Восточной Галиции как к внутреннему вопросу Польши. По горькому признанию И. Мазепы, «все это показывало, что польское правительство нарушило свой договор с украинскими представителями от 22 апреля 1920 г. и оставило украинскую армию и весь государственный центр УНР на произвол судьбы» [1521].

Практически без отклика оставались и обращения украинских дипломатических миссий к странам Антанты о предоставлении экстренной помощи. Запад больше не ставил на «украинскую карту», лихорадочно ища другие варианты противодействия большевизму[1522].

Единственная надежда оставалась на распостранение антибольшевистских настроений в Украине. Именно ориентируясь на этот фактор, правительство и военное командование УНР откладывали решение о прекращении, казалось бы, бесперспективной борьбы.

Переговоры, начатые в Минске и вскоре перенесенные в Ригу, завершились подписанием 12 октября 1920 г. между РСФСР и УССР, с одной стороны, и Польшей, с другой, документа о перемирии и предварительных условиях мира. Он содержал преамбулу и 17 статей. Положительное значение договора состояло в прекращении военных действий и признании Украины и Белоруссии суверенными государствами, субъектами международного права. Отрицательным же его акцентом было признание прохождения границы Польши по восточным пределам Ровенского уезда и речке Збруч, так что Западная Волынь, Восточная Галиция и другие западноукраинские земли оставались польскими владениями.

Кажется, достаточно четко и категорично оценил последствия польско-советской кампании историк И. Васюта, заключая: «Следствием “киевского похода” Ю. Пилсудского стала реализация не его “федералистской” программы, а “инкорпорационной” концепции польской партии национал-демократов (эндеков), которая отказывала украинцам в праве на свое государство и отстаивала идею “инкорпорации” – присоединения их земель к мононациональному польскому государству. Вследствие “киевского похода” Вторая Речь Посполитая овладела такой территорией украинских земель (кроме Подолии), которую, по мнению эндеков, она могла “проглотить”, чтобы постепенно их полностью полонизировать.

Оккупация Восточной Галиции и украинских северо-западных земель (Западная Волынь, Холмщина с Подляшьем и Западное Полесье) была осуществлена при молчаливом согласии ведущих государств Запада. Верховный совет Антанты, присвоив себе “право международного трибунала относительно украинской Галиции”, постоянно принимал решения в пользу поляков»[1523].

К этому можно лишь добавить: мотивацией поведения западных государств были не только политические расчеты, но и вполне реальные экономические интересы в регионе, которые, по сути, можно было гарантировать, отдавая западные земли Украины Польше.

Большевистские представители и после подписания предварительного договора делали заявления о неокончательности линии границы и отстаивании ими самостоятельности Восточной Галиции [1524], однако реальных сил для проведения этих деклараций в жизнь у советской власти не было.

Западноукраинские деятели пытались отстаивать право Украины на самостоятельность в решении собственных проблем в других направлениях, в частности в Лиге Наций. К руководству последней направлялись ноты с обширной мотивацией исторических и международно-правовых оснований определения статуса Восточной Галиции, делались соответствующие доклады на сессиях Лиги Наций, в частности на последней в 1920 г., которая работала с 15 ноября по 15 декабря (на ней присутствовала делегация от УНР во главе с Е. Петрушевичем).

Параллельно Министерство иностранных дел УНР пыталось устраниться от участия в решении вопроса о Восточной Галиции. В письмах, инструкциях для своих посольств и дипломатических миссий проводилась линия на отмежевание от галицких проблем, утверждалось, что объединения УНР и ЗУНР в 1919 г. фактически так и не произошло, что ни декларация Украинской дипломатической миссии от 2 декабря 1919 г., ни Варшавский договор 21 апреля 1920 г. не имели целью решать проблемы Восточной Галиции[1525].

Очевидно, можно согласиться с А. Карпенко, который подобные позиции оценивает следующим образом: «Правительство УНР здесь пытается избежать ответственности за антигосударственные и антинациональные поступки своих политиков, которые ради достижения своих амбициозных целей отреклись от великого Акта воссоединения, который был воплощением мечты целых поколений»[1526]. Конечно, и западноукраинские политические деятели, прежде всего Е. Петрушевич, при таких обстоятельствах продолжали настаивать на самостоятельности Восточной Галиции, дипломатично «забывая» о соборнических усилиях, о документах 1919 г. и даже об аббревиатурах ЗУНР, ЗОУНР и пр.

Петрушевич официально продолжал подписываться как «Президент Национальной Рады Восточной Галиции», хотя де-юре ни такого органа, ни национально-государственного образования с таким названием не существовало. Впрочем, юристы и дипломаты на это обстоятельство и не обращали внимания, поскольку к практическому решению вопроса о Восточной Галиции просто не подходили, оставляя его на будущее. На переговорах в Риге в марте 1921 г., как известно, делегации советской России и советской Украины сначала признавали суверенитет Восточной Галиции и добивались того же от Польши, но затем согласились с требованием польской делегации, и государственная граница Рижским договором была установлена по р. Збруч, а Восточная Галиция и другие западноукраинские земли остались под властью Польши. Безусловно, это стало поражением всех украинских делегаций, в том числе и советской [1527].

3. Разгром врангелевцев

К осени 1920 г. усталость от Гражданской войны в Украине (вспомним: ее начало относится еще к 1917 г., а военные действия мировой войны пришли на ее территорию в августе 1914 г.), пожалуй, была наиболее характерной чертой общественной атмосферы. Желание мира было практически всеобщим. Но новое качественное состояние не могло стать реальностью, пока на территории республики находились враждебные друг другу армии, не желавшие без боя сдавать свои позиции.

Наиболее серьезной силой, которая могла серьезно воспротивиться повсеместному восстановлению советской власти, были остатки деникинских войск (главным образом 2-й армейский корпус генерала Я. Слащева и некоторые части добровольцев с юга Украины и Северного Кавказа), закрепившиеся весной 1920 г. в Крыму. Возглавил их 4 апреля 1920 г. генерал-лейтенант, барон П. Врангель, конфликтовавший прежде с А. Деникиным и требовавший смещения последнего с поста Главнокомандующего вооруженными силами Юга России за неудачи в борьбе с советской властью. Активную поддержку (дипломатическую, экономическую, военную) П. Врангелю оказали Англия и Франция[1528]. Реорганизовав в мае 1920 г. имеющиеся силы в официально наименованную Русскую армию (составляющей частью которой стал флот на Черном и Азовском морях), главнокомандующий начал готовиться к операциям против власти Советов.

Учтя ошибки А. Деникина, созданное П. Врангелем «Правительство Юга России» обнародовало проведение ряда мер, рассчитанных на привлечение симпатий населения, прежде всего Украины, Дона, Кубани, Северного Кавказа. В частности, в декларации по национальному вопросу заявлялось о предоставлении «народностям России возможности определять форму правления свободным волеизъявлением» и стремление «к объединению различных частей России в широкую федерацию, основанную на свободном соглашении и на общности интересов» [1529].

Среди украинского населения распространялись листовки-воззвания П. Врангеля. Следует отметить, что они были написаны на украинском языке, в них уже не употреблялось таких, как у А. Деникина, названий – «Новороссия» или «Малороссия». П. Врангель обращался к населению регионов как к «сыновьям Украины» с призывом «объединиться против врагов, которые издеваются над верой, народностью, и уничтожают добытое потом и кровью отцов и дедов»[1530].

П. Врангель разрешил формирование в составе Русской армии украинских подразделений (куреней). Как вспоминает Г. Гордиенко, политической уступкой было то, что «флагом украинских вооруженных частей был флаг желто-голубой»[1531]. Специально разработанные референты из офицеров-украинцев проводили работу по организации украинских воинских частей. В украинские вооруженные части должны были входить только добровольцы из гражданского населения. Однако этого правила строго не придерживались, и в украинскую военную часть, которая формировалась в г. Александровске, перешло несколько десятков украинцев из врангелевских военных частей. Подобные украинские боевые подразделения в составе врангелевских войск формировались и в других городах Юга. В частности Г. Гордиенко в числе подразделений врангелевской армии, воевавших под украинским флагом, называет курень Екатеринославского повстанческого коша «Освобождение Украины», Мелитопольский курень и др.[1532]

П. Врангель попытался осуществить меры по объединению антибольшевистских сил. В мае 1920 г. главнокомандующий издал тайный приказ, в котором подчеркивалась необходимость установления контакта с атаманами повстанческих отрядов, находившихся в тылу красных войск[1533]. П. Врангель считал, что повстанчество может быть использовано в борьбе с советским режимом, особенно те формирования, во главе которых стояли сторонники Белого движения. Согласно данным центрального управления Чрезвычайных комиссий (ЦУЧК) при Совнаркоме УССР в 1920 г., в южно-украинском регионе действовало немало повстанческих отрядов под руководством бывших деникинских офицеров[1534]. В состав подпольных организаций часто входили представители как врангелевского, так и петлюровского лагерей. Такие организации действовали в Елисаветграде и Одессе[1535]. Появление объединенных белогвардейско-петлюровских организаций свидетельствовало о попытках консолидации антисоветских сил на Юге Украины. Члены упомянутой одесской группы даже наметили контуры будущего коалиционного правительства, которое включало бы представителей как украинского национального, так и врангелевского лагерей. Как отмечается в отчете ЦУЧК, среди участников организации были старшие офицеры П. Врангеля, атаман петлюровских войск, секретарь «Просвиты», галицкие офицеры, солдаты и др.[1536]

Военная ситуация на Юге Украины в 1920 г. предопределяла поиск П. Врангелем посредством своих представителей в Румынии контактов с Директорией УНР, которая была в изгнании на польской территории. В августе 1920 г. барон направил в ставку Главного атамана делегацию во главе с полковником Я. Ногой. С. Петлюра понимал мотивы шагов Врангеля, хотя и явно переоценивал собственные возможности, когда писал: «Врангель без моего войска будет уничтожен большевиками, потому что его армия будет в таком стратегическом положении, что без кооперации с моей не в силах будет далеко на север продвигаться от Таврии. Только когда моя армия обеспечит тыл его левому крылу, он сможет что-то сделать»[1537].

Правительство УНР также отправило на переговоры специальную военную делегацию во главе с полковником И. Литвиненко, которая 28 августа прибыла в Севастополь, где располагалась штаб-квартира П. Врангеля, – для выяснения отношения последнего к украинскому вопросу и перспективы заключения с ним военного соглашения [1538].

Белогвардейцам были поданы официальные тезисы украинского командования: 1) признание Украины самостоятельным государством; 2) передача УНР Черноморского флота; 3) налаживание военного сотрудничества в борьбе с большевиками, а также помощь в обеспечении Украинской армии амуницией и техническим снаряжением; 4) установление разделительной полосы в оперативной деятельности армий по Днепру; 5) организация украинской национальной власти в тылу П. Врангеля. Делегация должна была также выяснить условия военного сотрудничества со стороны Врангеля и его правительства[1539].

Во время встречи 10 сентября 1920 г. представитель Врангеля Шатилов от имени барона предложил: 1) признать Врангеля главой союзных армий; 2) не устанавливать разделительной полосы, поскольку это может повредить военным потребностям; 3) врангелевское командование не заинтересовано в существовании российской власти в Украине, но там, где находятся российские войска, власть должна быть именно русской; там же, где будет находиться Украинская армия на российской территории, власть должна быть украинской[1540]. То есть П. Врангель уклонился от признания независимости УНР.

Продолжением переговоров стала выработка военной конвенции главой дипломатической миссии УНР в Румынии К. Мациевичем и представителем П. Врангеля в Румынии генералом Геруа. Стороны согласились на создание единого антибольшевистского фронта, координацию планов военных операций, взаимопомощи, прекращение агитационной борьбы и прочее[1541].

12 октября 1920 г. на заседании правительства в Станиславе председатель Рады народных министров В. Прокопович сделал доклад «в деле перетрактации с правительством генерала Врангеля». Было принято решение выработать необходимые инструкции[1542]. На следующий день правительству УНР было предоставлено несколько вариантов договора с врангелевцами, основной из которых предусматривал: «Правительство генерала Врангеля, с одной стороны, признавая право украинского народа на самостоятельное государственное существование… признавая фактическое право на власть существующего правительства Украинской Народной Республики на территориях, заселенных украинским народом, и, с другой стороны, – правительство УНР, заявляя, что против возрожденной России, оно не будет иметь враждебных намерений в своей политике или хозяйственных отношениях – оба правительства. приступают к подписанию. условий совместной борьбы с большевиками» [1543].

Постепенно склонялся к политическому соглашению и П. Врангель. Однако сделанные его представителями шаги навстречу позициям украинцев оказались запоздалыми[1544].

Гораздо больше внимания, чем А. Деникин, барон П. Врангель уделял вопросам социальной политики, пытаясь «навести мосты» с крестьянством, привлечь на свою сторону его симпатии, в частности корректировкой мероприятий в аграрной сфере[1545]. Согласно выработанному «Закону о земле», часть помещичьих земель (в имениях более 600 десятин) могла отойти в собственность крестьянства с выкупом земли по 5-кратной стоимости урожая с рассрочкой на 25 лет. Вместо уездных и крестьянских Советов предусматривалось создание земств и общин как органов крестьянского самоуправления. Декларировалась «государственная защита» рабочих от собственников предприятий.

Надеясь на собственную силу, П. Врангель не согласился на координацию действий с польской армией (французские специалисты, в частности, предлагали ввести единое командование), разработал собственный план действий Русской армии. Предполагался захват Северной Таврии, Донбасса, Таманского полуострова, затем – вторжение на Дон и Северный Кавказ и, наконец, после проведения мобилизаций (особый расчет был на поддержку казачества) – поход на Москву. Однако намеченные планы начали рушиться из-за нежелания крестьянства и казачества поддержать очередную военную кампанию – усталость оказалась настолько сильной и всеобщей, что даже более крепкое крестьянство (кулаки) стремилось положить конец разрухе и желало мирной жизни.

В тылу врангелевцев развивалась повстанческо-партизанская борьба. Ее организаторами были подпольные большевистские организации, которыми руководил Заграничный отдел ЦК КП(б)У. Практически на всей занятой белыми территории вспыхивали очаги сопротивления – осуществлялись диверсии (нарушение коммуникаций), нападения на военных и оружейные арсеналы, организовывались забастовки. Разрозненные партизанские отряды «зеленых», объединившись в Крымской повстанческой армии под командованием С. Бабаханяна, совершили ряд боевых операций, смелых рейдов. Карательные меры врангелевцев не могли погасить пламя борьбы[1546].

Войска П. Врангеля не смогли достичь стратегического успеха в предпринятом в начале июня наступлении в Северной Таврии. Они были остановлены на линии Олешки – Мелитополь – Каховка, а начавшееся в конце того же месяца контрнаступление советских войск вернуло белогвардейцев почти на исходные позиции. Ситуация практически полностью повторилась в конце июля. Врангелевцам сначала удалось захватить Орехов и Александровск, однако после кровопролитных боев пришлось вновь отойти, позволив красным создать знаменитый Каховский плацдарм, который не только перерезал путь на Север и Донбасс, оттягивал на себя значительные силы противника, но и представлял непосредственную угрозу белым за Чонгарским перешейком. Отчаянные попытки вернуть утраченные позиции, кроме многочисленных потерь в живой силе и технике, ни к чему не привели [1547].

Потерпев также неудачу с высадкой десантов в Северном Приазовье и на Кубани, белогвардейцы начали в сентябре 1920 г. активные действия, направленные на захват Донбасса. С военно-технической стороны (пушки, танки, аэропланы) они были обеспечены лучше, чем все их предшественники. Численность армии достигала 65–70 тыс. военных (антантские военные корабли переправили на подмогу П. Врангелю летом 1920 г. 35–40 тыс. деникинцев с Кубани)[1548].

Советское командование также приняло меры по укреплению своих сил в Северной Таврии, сконцентрировав на крымском направлении Юго-Западного фронта к середине сентября более 45 тыс. бойцов, значительную часть имеющейся техники. В помощь свежим частям, сформированным в разных регионах, снятых с других фронтов, сюда направлялась и 1-я Конная армия С. Буденного[1549].

Коммунистическая партия, советская власть провели масштабную политическую кампанию для мобилизации возможно больших ресурсов для помощи силам, сосредоточенным на антиврангелевском фронте. Партийные организации повсеместно принимали решения о делегировании в Красную армию коммунистов [1550]. Такими же были многочисленные постановления беспартийных конференций[1551]. Немало сделали в этом направлении комсомол[1552], профсоюзы[1553]. Сохранилось немало различных документов о моральной поддержке Красной армии (резолюции собраний, митингов, письма, телеграммы, обращения и прочее)[1554].

Повсеместно проводились недели помощи фронту, борьбы с Врангелем, семьи красноармейца[1555]. В ряды Красной армии вливались тысячи молодых бойцов, в части поступала финансовая, материальная помощь, агитационная литература[1556].

Согласно плану, разработанному М. Фрунзе, разгром врангелевцев предполагалось осуществить путем окружения и уничтожения вражеских сил в Северной Таврии. Главный удар был направлен на Перекоп, чтобы отрезать белогвардейцам путь для отступления в Крым. Решающая роль в осуществлении этого плана отводилась кавалерии, поэтому наступательные операции не начинались до подхода 1-й Конной армии[1557].

Претворение в жизнь выработанного плана было связано с преодолением больших трудностей: не хватало боеприпасов, военного снаряжения, продовольствия. К тому же беспрестанно атаковал противник.

После того как попытки врангелевцев овладеть Донбассом потерпели неудачу, белогвардейцы 8 октября начали наступление на правом берегу Днепра в направлении Александровск – Никополь, пытаясь до прибытия новых подкреплений советских войск разгромить Никопольскую группу (части 2-й Конной, 6-й и 13-й армий), захватить Каховский плацдарм и продвинуться вглубь Правобережной Украины. Действия П. Врангеля были направлены на предотвращение возможного перемирия между Польшей и советскими республиками.

Однако войска Южного фронта (решение Реввоенсовета РСФСР о его создании было принято 21 сентября 1920 г.[1558]) своими действиями сорвали планы врангелевцев. В ожесточенных боях, которые разгорелись 12–16 октября в районе Апостолово – Никополь, 2-я Конная армия (командующий – О. Городовиков) во взаимодействии с частями 13-ой и 6-ой армий нанесла серьезное поражение белогвардейцам и отбросила их на левый берег Днепра.

С большими потерями для врага было отбито и его наступление на Каховский плацдарм, который защищали 51-я дивизия и 44-я бригада 15-ой стрелковой дивизии[1559]. Незаурядное мужество проявили советские бойцы во время танковых атак противника; несколько танков были подбиты и захвачены. Сорвав планы врангелевцев, советские части на некоторых участках фронта перешли в контрнаступление. Противник, понеся большие потери, вынужден был отступить.

Заднепровская операция П. Врангеля потерпела полный крах. Три кавалерийские и две пехотные дивизии противника были полностью разгромлены. Красная армия окончательно вырвала инициативу у врага[1560]. В 20-х числах октября Врангель начал оттягивать свои основные силы за линию мелитопольских укреплений.

Тем временем все красные войска Южного фронта приготовились к решительному наступлению на врангелевцев. К этому времени они уже имели значительное преимущество. В войска фронта влилась новообразованная 4-я армия в составе 23-й, 30-й и сводной курсантских стрелковых дивизий. Было получено большое количество оружия и боеприпасов. Перед наступлением советские войска имели около 100 тыс. штыков и более 33 тыс. сабель, 527 орудий, 2664 пулемета, 57 бронеавтомобилей, 17 бронепоездов и 45 самолетов[1561].

28 октября 1920 г. началось решающее наступление Красной армии против П. Врангеля. Наступление происходило в чрезвычайно тяжелых условиях: ударили ранние морозы, достигавшие 15 градусов, не хватало обуви, теплой одежды (большинство красноармейцев были еще в летней форме) и т. п.

Врангелевцы оказывали серьезное сопротивление. И все же после двухдневных боев белогвардейцы были вынуждены покинуть мелитопольские укрепления. 30 октября советские войска вступили в Мелитополь. Части 1-й Конной армии, наступавшие с Каховского плацдарма, вышли в тыл войск П. Врангеля. Но советская конница не смогла помешать отступлению в Крым значительной группировки врага[1562].

После успешного завершения первого этапа боев с врангелевцами перед войсками Южного фронта встала новая задача – преодолев сильные укрепления врага, овладеть Крымом. Белогвардейцы построили вдоль Турецкого вала три линии проволочных заграждений и окопов. Перед валом был вырыт глубокий (до 10 м) ров шириной в 20 м. Внутри вала сооружены блиндажи и оборудованы артиллерийские позиции с большим количеством пушек и пулеметных гнезд. С запада перекопские укрепления огнем пушек прикрывал флот, а на востоке находился Сиваш (Гнилое море). Чуть южнее Турецкого вала проходила вторая линия обороны белогвардейских войск – так называемые Ишунские позиции. Крымские укрепления, которые представляли собой совершенную систему инженерных сооружений, были построены под руководством опытных английских и французских инженеров. Военные специалисты Запада считали эти укрепления неприступными [1563].

За перекопскими укреплениями П. Врангель в начале ноября 1920 г. сосредоточил 1-й и 2-й армейские корпуса, а подступы к Чонгарскому полуострову защищал Донской казачий корпус. Белогвардейская армия в это время насчитывала до 30 тыс. человек пехоты и кавалерии; имела 200 орудий, пять бронепоездов, 20 броневиков и 3 танка[1564]. Врангелевцы надеялись, что за мощными укреплениями им удастся в длительных оборонительных боях обескровить советские войска, а затем, собрав силы, вновь перейти в наступление. Но этим планам не суждено было осуществиться.

В ночь на 8 ноября по приказу командующего Южным фронтом М. Фрунзе начался штурм перекопских укреплений. Форсируя в ледяной воде Сиваш, бойцы несли на себе пулеметы, снаряды, тянули пушки. Впереди наступали штурмовые колонны, состоявшие преимущественно из коммунистов. Им показывали путь местные жители. Наутро в ожесточенном бою удалось овладеть всем Литовским полуостровом.

Параллельно начался штурм Турецкого вала. Несколько первых атак не принесли успеха – ураганный огонь останавливал красноармейцев. Но они снова и снова поднимались в атаку. Разрывая колючую проволоку лопатами, топорами, прикладами винтовок, красноармейцы карабкались по обледеневшим стенами на вал, преодолевали одну за другой все три цепи укреплений, продвигались вглубь полуострова[1565].

11 ноября начался штурм Чонгарских укреплений, была занята ст. Ишунь[1566].

Вслед за пехотными частями в Крым в район Чонгара вошли бойцы 1-й Конной армии, а в район Перекопа – 2-й Конной армии. Под натиском советской конницы врангелевцы начали массовое отступление[1567]. 13 ноября советские войска заняли Симферополь, 15 ноября – Севастополь и Феодосию, 16 ноября – Керчь, Алушту и Ялту. В тот же день Фрунзе сообщил Ленину об окончательном разгроме Врангеля и ликвидации Южного фронта. Остатки белогвардейских войск, а также тех, кто сплотился вокруг них на платформе враждебности к советской власти (около 80 тыс. человек), эвакуировались в Турцию на иностранных кораблях и захваченных судах Черноморского флота.

Свой вклад в разгром врангелевцев внесли и партизаны, совершая с тыла нападения на противника, перерезая коммуникации и т. п.

Еще 11 ноября 1920 г., в момент, когда определилось преимущество красных и становилось все яснее, что сопротивление белых вот-вот будет окончательно сломлено, последним был передан ультиматум Реввоенсовета Южного фронта. Вот его полный текст:

«Главнокомандующему всех вооруженных сил Юга России генералу Врангелю.

Ввиду очевидной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь бесполезным пролитием новых потоков крови, предлагаю вам немедленно прекратить борьбу и приказать всем подчиненным вам войскам армии и флота сложить оружие.

В случае принятия вышеназванного предложения революционный военный совет южного фронта, на основании предоставленных ему Центральной Советской властью полномочий, гарантирует вам всем, кто сложит оружие, полное прощение относительно поступков, связанных с гражданской войной.

Всем, кто не желает трудиться в Советской России, будет обеспечена возможность беспрепятственного выезда заграницу в случае отказа под честное слово от всякого участия в дальнейшей борьбе с Советской Россией.

Ответ по радио ожидается не позднее 24 часов 12 ноября по новому стилю.

Командующий армиями южного фронта Фрунзе

Члены Реввоенсовета Смилга, Владимиров, Бела Кун»[1568].

Анализируя приведенный документ, важно обратить внимание на два момента.

Ультиматум направлялся персонально П. Врангелю, не был обращением «к каждому солдату, к каждому белому офицеру лично, а не к командованию Российской армии.», как это утверждает В. Голованов [1569].

Составители полного собрания сочинений В. И. Ленина сделали к упомянутому обращению примечание, будто бы Врангель не ответил на предложение Фрунзе и скрыл его от своих войск[1570]. Однако в том же примечании говорится, что обращение было осуществлено «по радио». Так что о его содержании могли узнать и более широкие круги участников боевых действий.

Утверждать, что на последних это произвело серьезное психологическое воздействие, в результате приведшее к соответствующему изменению фронтовой ситуации непросто, – белые в основном спасались бегством в Севастополь в расчете на эвакуацию морем. Те, кто оказывался в арьергарде, естественно, отстреливались.

В историографии известен факт о размноженной полевой типографией листовке, обращенной непосредственно к рядовым бойцам и офицерам – защитникам Перекопа. Подписанная В. Блюхером, она разбрасывалась над позициями противника из аэроплана, однако не принесла желаемых результатов. Врангелевцы тогда считали свое положение беспроигрышным[1571].

Видимо, Голованов несколько сместил во времени события, связав несколько более поздние акции советской власти именно с ультиматумом Фрунзе.

12 ноября Ленин направил шифром по прямому проводу телеграмму Реввоенсовету Южного фронта (копию – Л. Троцкому): «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно»[1572].

Ни о повторных ультиматумах, ни о реакции на документ Фрунзе как командования, так и офицерского корпуса врангелевских войск неизвестно.

Широкую огласку получила информация о массовых расстрелах белых офицеров в Крыму уже после занятия полуострова красными – в последние дни ноября и в декабре 1920 г. и о причастности к ним одного из лидеров Компартии Украины Г. Пятакова.

То, что известно о тогдашних трагических событиях, в основном сводится к следующему.

Когда, после разгрома П. Врангеля, полуостров стал советским, местная власть, наделенная Всероссийской ЧК особыми полномочиями, объявила, что все белогвардейские офицеры должны обязательно пройти регистрацию (тех, кто откажется – считать вне закона) и затем сами должны определить свою дальнейшую судьбу: уехать, эмигрировать или же работать в согласии с советской властью. «Мне редко приходилось наблюдать такое чувство общего облегчения, как после этого объявления, – свидетельствовал писатель В. Вересаев, – молодое белое офицерство, состоящее преимущественно из студенчества, отнюдь не черносотенное, логикой вещей загнанное в борьбу с большевиками, за которыми они не сумели разглядеть широчайших народных масс, давно уже тяготилось своею ролью и с отчаянием чувствовало, что пошло по ложной дороге, что выхода на другую дорогу ему нет. И внезапно этот выход открывался – выход к честной работе в родной стране»[1573]. Однако тех, кто поверил представителям советской власти, явился на регистрацию (их было немало – «тысячи людей») вероломно арестовали и расстреляли.

Как вспоминает Вересаев, на вопрос – зачем все это делалось, Ф. Дзержинский ответил, что здесь произошла огромная ошибка. Крым был основным гнездом белогвардейщины. Чтобы его разорить, туда были посланы товарищи с особыми полномочиями. «Но мы никак не могли думать, – говорил Ф. Дзержинский, – что они так используют эти полномочия». Имя Пятакова Феликс Эдмундович не назвал, – пишет Вересаев, но все знали, что возглавляла эту расправу «пятаковская тройка»[1574].

На чем основывались утверждения В. Вересаева, сказать трудно. И до сих пор прямых документов не обнаружено. А известный исследователь проблем, связанных с террором, С. Мельгунов называет только фамилии венгерского коммуниста Бела Куна и Р. Самойловой (Землячки), когда речь заходит о крымской трагедии [1575]. Очевидно, тут историки еще должны сказать свое слово.

Разгром военной группировки, возглавляемой П. Врангелем, стал победой Красной армии над последним крупным белогвардейским формированием, непосредственно вооруженно поддерживаемым Антантой. Гражданская война на территории Украины завершалась.

Х. Последние залпы революционных сражений

1. На внутреннем фронте

Дважды в течение 1920 г. советская власть объявляла фронты, которые перерезали территорию Украины, – главными, решающими для судьбы страны, для социализма. Весной-летом это был польский фронт, а осенью – врангелевский. Концентрируя основные силы для противодействия крупным военным угрозам, коммунистическое руководство не должно было забывать и о тех опасностях, которые исходили от повстанческого движения. Точнее, им и не позволяла этого сделать ситуация на так называемом внутреннем фронте.

Временные успехи поляков и добровольцев явно порождали сомнения в незыблемости и мощи советской власти, приводили к активизации настроений неповиновения на региональном уровне, попыток противодействия официальной государственной системе, ее институтам. Немалым стимулом здесь служили и новые просчеты командования Красной армии, ошибки в осуществлении политики, прежде всего в отношении крестьян.

Так очередной всплеск активности махновцев оказался напрямую связан с участием в польской кампании 1-й Конной армии С. Буденного. Передислоцируясь с Северного Кавказа на ЮгоЗападный фронт, части армии по пути следования «наводили порядки» и в «махновском районе», широко практикуя репрессии. Нередко это совершалось без разбора – под «горячую руку» попадало немало мирных жителей. Ответ был понятным – защищаясь, крестьяне потянулись к возрождающимся махновским отрядам. Так движение, которое, казалось, исчерпало себя в начале 1920 г., едва теплилось весной, постепенно начало оживать, а затем быстро обрастать сторонниками.

Сказывалась и инертность в действиях советских органов. Из опыта 1919 г. они сделали в целом верный вывод о том, что махновцы успешно действуют на сравнительно незначительных территориях, «привязываются» больше к родным местам. Поэтому к 1920 г. они разработали тактику борьбы с «политическим бандитизмом», согласно которой в армиях и дивизиях создавались специальные службы начальников тыла, которые должны быть ответственными за «порядок» только в регионах, прилегающих к местам дислокации воинских подразделений. А командованию тыловых участков подчинили преимущественно части военизированной охраны (ВОХР), личный состав которых не должен был превышать батальон на уезд[1576]. Таких сил, возможно, было бы достаточно, если бы повстанческие отряды продолжали действовать разрозненно, каждый по своему усмотрению. И в случаях, когда события приобретали именно такой характер, мероприятия советской власти в комплексе с действием других факторов оказывались эффективными, что в конечном счете также повлияло на масштабность антиправительственного протеста.

Однако природный ум и военный талант Н. Махно и в этой ситуации показали себя достаточно ярко и убедительно. Оперативно оставив район передвижения 1-й Конной, повстанцы оторвались от родных мест и в течение июня 1920 г. совершили рейд в 350 верст по селам Павлоградского, Новомосковского и Бахмутского уездов. Буквально за три недели они из небольшого отряда превратились в заметную боевую единицу, которая насчитывала до 5 тыс. штыков, 1 тыс. сабель и имела на вооружении 6 пушек, 180 пулеметов [1577]. В. Белаш писал, что, прежде всего это было следствием «перегибов» в обращении красных войск с населением. «В каждом уезде крестьянские группы, недовольные – одни продразверсткой, другие – гонениями, отсеявшись, начали организовывать новые отряды, которые вливались в нашу армию», – отмечал он[1578].

Летом 1920 г. рейды были основным тактическим средством, которое применяли махновцы. 29 июня они отправились во второй рейд, маршрут которого проходил через Бахмутский, Изюмский, Константиноградский, Новомосковский и Павлоградский уезды. 9 июля армия, которая выросла до 10 тыс. бойцов, вернулась в родные места, а уже на следующий день начала очередной, третий, рейд по Левобережью. За месяц махновцы побывали в Бахмутском, Павлоградском, Константиноградском, Кобеляцком, Кременчугском, Полтавском, Зиньковском и Миргородском уездах. С середины августа начался четвертый рейд. Пройдя Миргородский, Кременчугский, Кобеляцкий, Константиноградский и Старобельский уезды, повстанцы вышли за пределы Украины на территорию Области Войска Донского. Достигнув ст. Кутейниково в среднем течении р. Чир, правого притока Дона, они в конце сентября вернулись в Украину[1579].

По подсчетам украинских чекистов, в течение лета повстанцы преодолели расстояние, превышающее 2 тыс. верст. Они прошли через сотни деревень, а окрепнув, не избегали и городов. 1 и 19 июля они брали Изюм, 1 августа стояли под Кременчугом, с 6 по 15 августа удерживали Зеньков, 16 августа захватили Миргород, а 3 сентября – Старобельск. Продвижение повстанческой армии сопровождалось тотальным уничтожением советского государственного аппарата, разгромом коммунистических организаций и комбедов [1580].

Военная сила повстанческой армии, по данным оперативно-секретного управления ВУЧК к концу лета 1920 г., состояла из трех полков пехоты и двух полков кавалерии, пулеметного полка и артиллерийской части. При командарме по-прежнему находилась «батьковская черная сотня». Армия имела тачаночный обоз, в состав которого входил походный лазарет. При штабе армии находились отдел снабжения и агентурная разведка.

В сентябре 1920 г. повстанческая армия Махно, по свидетельству В. Белаша, насчитывала около 35 тыс. пеших и конных бойцов, из которых 20 тыс. находились в главном армейском ядре, а остальные – в разных группах, разбросанных по территории Левобережья[1581]. Это была грозная военная сила, которая могла выполнять серьезные оперативные задачи. Махновцы эффективно пользовались разнообразными приемами партизанской тактики, совершали быстрые переходы, разбивали свои силы на отдельные производные колонны, главные силы, авангард и арьергард, умело дезориентировали противника демонстративными маневрами. Все это давало им значительные преимущества в борьбе с красными частями[1582]. Анархисты (Барон, Алый, Тепер), которые вернулись летом к Н. Махно, подбивали его и Совет революционных повстанцев на захват определенной территории, где бы можно было прибегнуть к анархистским социальным экспериментам. «Батька» колебался. Видимо, он все больше понимал, что рейдовая, партизанская тактика не может быть вечной, а для перехода к оседлости собственных сил явно не хватало. Не имея на то желания надо было присоединяться к одному из полярных лагерей, которые сходились в решающем поединке, – советскому или врангелевскому. Сделать решающий выбор было очень непросто.

Душа, по-прежнему явно «не лежала» к белогвардейцам, а красные видели в повстанческом главаре непримиримого врага, который уже пролил немало их крови, сорвал ряд планов. Переломить их настроения было нелегко, если вообще возможно.

Медля с окончательным решением, Н. Махно, как и всегда, старался избежать однозначности, надеясь, что непредвиденное развитие событий может внести свои коррективы. Однако события шли своим чередом, достаточно быстро и в определенной степени невольно втягивали в свой водоворот и тех, кто колебался, не мог остановиться на каком-то из альтернативных решений, не находя среди них удовлетворительного.

Отметая предложения врангелевцев о заключении соглашения (прибегая при этом даже к ничем не оправданным жестокостям по отношению к парламентариям), Н. Махно стал жертвой мистификации. Воспользовавшись фактом перехода в лагерь белых некоторых подразделений повстанцев во главе с их атаманами, сторонники П. Врангеля начали распространять слухи, что вся повстанческая армия присоединилась к ним.

Кроме того, использовав появление такой информации, большевики, красное командование усилили нападки на Махно. Пропаганда имела успех, поскольку «батька» соблазнялся на авантюрные выпады против советской власти, красноармейских отрядов, когда чувствовал возможность неплохой наживы. В одном из боев в районе села Петровского за 30 верст от Изюма Махно был ранен в ногу. Лишь через 5 дней удалось сделать операцию, и его жизни ничего не угрожало[1583]. На это же время пришелся и окончательный разрыв с анархистами из «Набата», которые не смогли «взнуздать» непокорного атамана, отнять у него власть над повстанцами, и были вынуждены спасаться бегством от неминуемой расправы. На Всеукраинской конференции «Набата» в Харькове (3–8 сентября 1920 г.) они заявили, что Махно не умеет подчинять личные капризы общему делу и перестал быть анархистом.

Все больше разочаровывались в «батьке» и зажиточные элементы села, которые до того видели в нем возможного защитника от крайностей всех властей. Кулачеству совсем не нравилась махновская «республика на колесах», бесконечные рейды 1920 г. Снабжая ненасытное повстанческое войско всем необходимым, кулаки тут же оставались один на один с продовольственными отрядами, красноармейцами, бедняками, коммунистами. Последние пропагандировали среди населения тезис, что существование махновцев в советском тылу – дополнительный стимул для агрессивных планов врангелевцев, стремящихся к реставрации старых порядков.

Казалось, Махно оказывался в совершенно безвыходном положении. «Спасительную соломинку» батька искал в примирении с советской властью. Преодолевая физические муки (рана заживала плохо), находясь в перманентном угнетенном состоянии, командир повстанцев с тревогой следил за захватом врангелевцами одного за другим городов «Махновии» – Бердянска, Александровска, Синельникова. 27 сентября В. Белаш передал телеграфом начальнику особого отдела Южного фронта В. Манцеву заявление батьки о прекращении противостояния советской власти и предложил свои услуги в борьбе против П. Врангеля.

Незамедлительно, уже 29 сентября, Политбюро ЦК КП(б)У, рассмотрев обращение Н. Махно, решило начать с ним переговоры, а красноармейским отрядам было приказано немедленно войти с ним в оперативный контакт[1584]. Командующий РПА(м) тут же издал приказ о недопустимости любых действий против красноармейцев и просил руководство последних прекратить военные акции против повстанцев.

В подписанном 2 октября военно-политическом соглашении между правительством УССР (от правительства документ подписал Я. Яковлев (Эпштейн), от командования Красной армии – командующий Южным фронтом М. Фрунзе и члены Реввоенсовета Южного фронта Бела Кун и Гусев) и РПА (документ подписали уполномоченные Совета и командования РПА (махновцев) В. Куриленко и Д. Попов) предусматривалось «немедленное освобождение и прекращение преследований в дальнейшем на территории Советских республик всех махновцев и анархистов, за исключением тех, кто с оружием выступает против Советского правительства… свободное участие в выборах Советов, право махновцев и анархистов на вхождение в таковые и свободное участие в подготовке созыва очередного V Всеукраинского съезда Советов, который должен состояться в декабре с. г.» [1585].

В военном отношении предполагалось, что «Революционноповстанческая армия махновцев входит в состав Вооруженных сил Республики как партизанская, в оперативном отношении подчиняется высшему командованию Красной армии, сохраняет внутри себя установленный ранее распорядок, не внедряя основ и принципов регулярных частей Красной армии…Революционно-повстанческая армия Украины махновцев, продвигаясь по советской территории до фронта и через фронты, не принимает в свои ряды частей Красной Армии и тех, кто дезертировал из таковых»[1586].

Было решено также приравнять в льготах семьи махновцев к семьям красноармейцев, обеспечив первых соответствующими документами.

Условия соглашения предполагалось немедленно обнародовать [1587].

Очевидно, прав В. Голованов, когда дает следующую оценку документа: «В истории революции, да и вообще в истории большевизма, это была поистине беспрецедентная сделка. После 1918 года, когда большевики вошли в силу, никому, ни одной партии, ни одному движению не удавалось истребовать у большевиков больше, чем истребовали махновцы. Беспрецедентной была сама форма согласия, заключенного между Повстанческой армией и советским правительством»[1588].

Впрочем, за пределами соглашения остался пункт, на который не согласился Я. Яковлев (Эпштейн). В нем говорилось об организации в районах действия Повстанческой армии «вольных Советов» – самоуправляющихся организаций, связанных с правительственными учреждениями советской власти договорными отношениями. Это было возвращение к идее «свободной советской власти» как своеобразного оазиса в большевистской стране.

Несомненно, здесь речь может идти не только о несогласии Я. Яковлева (Эпштейна) решать вопросы, на которые он, естественно, попросту не имел полномочий. Абсолютно утопическими выглядели позиции Н. Махно. Можно лишь предположить, что он снова полагался на судьбу: выиграть время, попытаться интегрироваться в советскую политическую систему (для этого использовать V съезд Советов), накопить новые порции авторитета среди военных, расширить влияние на красноармейскую массу, не останавливаясь перед перспективой переманивания на свою сторону рядовых бойцов.

В этом смысле вряд ли во всем можно согласиться с представлениями о чистоте помыслов Н. Махно, о которой говорится в книге В. Голованова[1589].

В этих обстоятельствах удачно сманеврировал и Л. Троцкий, растиражировавший в середине октября во многих газетах статью «Что означает переход Махно на сторону Советской власти» (тогда же она вышла и отдельной брошюрой).

Хотя не обошлось без язвительных замечаний персонально в адрес Махно, попыток умаления силы повстанцев, председатель Реввоенсовета приветствовал союзнические настроения «батьки», оговорив необходимость «действительно честного и надежного» поведения. 20 октября 1920 г. в «Коммунисте» появилась статья «Махно и Врангель», в которой говорилось, что опубликованные ранее документы о союзе повстанцев с врангелевцами оказались фальшивыми и никакого союза в действительности не существовало[1590].

Кроме того по распоряжению Всеукраинского Центрального исполнительного комитета Советов были прекращены судебные, административные и другие преследования махновцев, анархистов, если они заявили о том, что не будут вести вооруженную борьбу против советской власти. Осужденные лица немедленно освобождались из-под ареста, полностью восстанавливались во всех гражданских правах [1591].

Все это, конечно, подняло в массах авторитет Н. Махно как реальной силы, с которой вынуждены были считаться.

Однако в отношениях между Красной армией и РПА (махновцев) просматривалось и недоверие. Советское командование небезосновательно опасалось разлагающего влияния «анархо-вольницы» в своих регулярных частях, а «батька» стремился укрепиться, переманивая к своим группировкам неустойчивые элементы. Особенно его заботило пополнение боевого состава пулеметчиками. Но на этот раз вел он себя осмотрительно, а мероприятия осуществлял тайком. Однако командование Южного фронта не теряло бдительности, удерживая «на всякий случай» близ Гуляй-поля 42-ю дивизию[1592].

Между тем назревали решающие события на противоврангелев-ском фронте. М. Фрунзе решил привлечь к военным действиям и махновцев, которых обязали подготовиться к ответственной операции и перевели во временное оперативное подчинение И. Уборевича[1593]. Преодолев определенные трения и неувязки, повстанцы во взаимодействии с другими армиями Южного фронта в конце октября 1920 г. вытеснили войска противника из Северной Таврии в Крым[1594].

Сам Н. Махно, медленно выздоравливая, следил за развитием военных действий с Гуляй-поля, которое в очередной раз стало «столицей» повстанчества. «Батька» считал, что с освобождением материковой Таврии от белых, соответственно – ликвидацией угрозы району «Махновии», основная цель уже достигнута и можно снизить активность. Однако Фрунзе разработал и форсировано начал осуществлять операцию по овладению Крымом[1595].

В переходе через Сиваш и овладении Литовским полуостровом с лучшей стороны проявила себя ударная группа 6-й армии, в которую входили и махновские подразделения кавалерии под руководством С. Каретникова и пулеметчиков, которым командовал Ф. Кожин, общим количеством 2 тыс. человек [1596]. Газета «Всероссийская кочегарка» отмечала, что «бок о бок» с Красной армией махновские отряды «наносили удары черному барону и, несомненно, кровью своей доказали свою враждебность белой контрреволюции»[1597]. Значительная часть повстанцев погибла в ноябрьских боях за Крым[1598].

Молниеносная победа над белыми не столько порадовала Н. Махно и его окружение, сколько насторожила. Нетрудно было понять, что РПА осталась единственной силой на юге, которая по многим причинам не удовлетворит органы советской власти и с неизбежностью очередь достаточно быстро дойдет до нее.

Предсказания оказались пророческими. Уже 14 ноября 1920 г. на заседании ЦК КП(б)У (в нем приняли участие члены ЦК РКП(б) Л. Троцкий и Л. Серебряков) на повестку дня был вынесен специальный вопрос об отношении к Н. Махно и его воинам. Х. Раковскому, Я. Яковлеву и С. Минину было поручено согласовать с Реввоенсоветом действия против повстанцев. Через несколько дней газета «Коммунист» в статье «Соглашение или обман» уже обвинила Н. Махно в подготовке измены[1599]. Решительные призывы к борьбе с «кулацкой контрреволюцией», «анархистской пропагандой» звучали из уст делегатов V конференции КП(б)У.

Масла в огонь добавили и махновские подразделения в Крыму, которые «по обыкновению» погнались за военной добычей, не останавливаясь перед самыми жестокими репрессиями по отношению к тем, кто пытался мешать. Они превратились «в какую-то дикую и пьяную орду»[1600]. Диссонансным является утверждение В. Савченко, будто воины С. Каретникова вели себя в Крыму корректно, сдержанно[1601]. Ситуацию усугубляло и то, что немало стихийных формирований откровенно бандитского или дезертирского вида для «прикрытия» начали самовольно именовать себя «махновцами» [1602]. На разоблачение подобных тенденций была направлена пропагандистская кампания в большевистской прессе. Она сопровождалась критикой анархистской идеологии и деятельности остатков федерации анархистских групп в Украине.

Для решительных действий против махновщины красное командование прибегло к испытанным методам. 20 ноября 1920 г. командованию повстанческой армии было приказано выступить на Кавказ для ликвидации враждебных советской власти сил[1603]. А 23 ноября вышел приказ о немедленном переформировании повстанческих войск в регулярные части Красной армии[1604]. Существование повстанческой армии со своей особой организацией и укладом при условии наличия регулярной рабоче-крестьянской Красной армии было квалифицировано как недопустимое явление.

Правда, параллельно в Гуляй-поле прибыл один из лидеров Коминтерна, венгерский коммунист Бела Кун, который предложил Н. Махно отправиться со своими воинами в Турцию для борьбы против интервенции Антанты, понести пламя мировой революции в Азию. Как это ни льстило «батьке», он хорошо понимал, что отрыв от родных мест, естественной базы – обернется катастрофой, так или иначе большевики добьются своего[1605].

Тем временем, 24 ноября, появился еще один приказ – по сути, ультиматум за подписью М. Фрунзе. Махновцам предоставлялось двое суток на выполнение предыдущих предписаний, а в случае непослушания было обещано, что «красные полки фронта, которые покончили с Врангелем, заговорят с махновскими молодцами на другом языке»[1606].

Заканчивалось накопление сил для «успокоения» «непокорной степи». Фрунзе стремился воспользоваться тем, что после разгрома Врангеля в регионе оставались многочисленные красноармейские группировки. Соотношение сил между ними и махновцами составляло около 10:1 (советские части 1-й и 2-й Конной армий, 4-й армии, 42-й дивизии – вместе более 60 тыс. человек). То же самое наблюдалось в снаряжении – в артиллерии – 15:1, в пулеметах – 6:1 и т. д. На вооружении у красных были также бронеплощадки, бронепоезда и даже авиация, чего, конечно, не было у сторонников Махно[1607].

Не дожидаясь реакции со стороны «батьки», чекистские органы попытались физически уничтожить его вместе с ближайшим окружением, однако не смогли достичь желаемого результата, а уличенные участники акции были расстреляны повстанцами [1608].

Вероятно, в этом эпизоде нелишне прислушаться к В. Голованову, который видит в рассказах В. Белаша, на показания которого опираются исследователи, очевидные преувеличения, граничащие с детективным творчеством[1609].

О решимости намерений советской власти свидетельствовали репрессии против анархистов, значительно активизировавших осенью 1920 г. свою легальную деятельность, в частности в Харькове, и осуществивших ряд шагов к новому сближению с махновцами, в который раз стремясь подчинить их своему идейному влиянию. При этом «набатовцы» открыто дистанцировались от советской власти, выступали с ее откровенной критикой и большими группами направлялись в места расположения повстанцев.

С 25 ноября по указанию из Москвы начались массовые аресты анархистов, которые съезжались в Харьков на свой Всероссийский съезд, назначенный на 1 декабря[1610]. В результате в тюрьме оказались почти все члены секретариата Конфедерации «Набат» (В. Волин, А. Барон, М. Мрачный, Л. Гутман, А. Олонецкий, А. Таратута)[1611]. Были также ликвидированы Киевская ассоциация анархистов (во главе с Консом, Гофманом и Аккерманом), полтавские и роменские группы «Набат» и ассоциации анархистов, разгромлены анархистские группы Харькова[1612]. Только за последнюю неделю ноября здесь были арестованы 346 анархистов[1613].

26 ноября 1920 г. командующий Южным фронтом М. Фрунзе издал приказ, в котором заявлялось об открытом выступлении Н. Махно против советской власти и предписывалось:

«1. Войскам фронта считать Махно и его отряды врагами Советской республики и Революции.

2. Командирам всех частей Красной Армии, которые сталкиваются с махновскими отрядами, таковые разоружать, тех, кто окажет сопротивление – уничтожать.

3. Всю территорию УССР в кратчайший срок очистить от остатков бандитских банд и тем обеспечить возможность мирного строительства»[1614].

В тот же день начались масштабные действия Красной армии по разгрому махновщины, в частности в Мелитополе расстреляли С. Каретникова, который был перехвачен с небольшим отрядом, когда спешил на встречу с «батькой» [1615].

Однако окруженному со всех сторон в Гуляй-поле Н. Махно и 300 его сторонникам чудом удалось вырваться из, казалось бы, безвыходного положения – как и в большинстве случаев, выручила природная хитрость атамана и сочувственное отношение части красноармейцев, которые еще буквально накануне плечом к плечу боролись с белыми[1616]. Не обошлось, конечно, и без доли везения, нерасторопности красных командиров.

Не удалось одним ударом ликвидировать отряды повстанцев и в других местах. Распыляясь, «просачиваясь» сквозь плотные ряды красноармейцев, махновцы исчезали из поля зрения противника, все более усложняя выполнение последним полученных приказов.

2 декабря командование 4-й армии издало приказ об объявлении Мелитопольского, Бердянского и Мариупольского уездов на осадном положении[1617]. Лишь небольшой части Крымской группы анархистов удалось прорваться через плотные заграждения на материк[1618].

Однако даже при таких условиях, имея значительное превосходство в численности, но проявляя вялость, нерешительность, испытывая чувствительные потери, войска Красной армии никак не могли справиться с повстанцами Н. Махно. Их отряды то взрывообразно росли, в том числе и за счет красноармейцев, переходивших на сторону повстанцев, то вдруг уменьшались до минимума.

Постоянно действующей оставалась конница, которая, молниеносно передислоцируясь с места на место, наносила «кинжальные» удары (11–12 декабря – Бердянск, 13 декабря – Новоспасовка, Андреевка, 16 декабря – Федоровка)[1619]. Пехота по существу исчезла, за исключением незначительной части пулеметчиков, которых пересадили на тачанки. Красные командиры отмечали, что Н. Махно «на одном месте более одного дня или ночи не остается, чтобы не быть окончательно окруженным. В случае неудачи отступит врассыпную… Как образцовый партизан, не обременяет себя пленными и под Андреевкой оставляет нам 1200 красноармейцев (42) дивизии. Так же решительно поступает со своими хвостами-обозами и в нужную минуту бросает эту приманку нашей кавалерии, а сам тем временем уходит быстро и далеко» [1620].

Спасаясь от преследования, к которому привлекались все новые, свежие силы красных, небольшой отряд махновской конницы 20 декабря 1920 г. начал свой последний в том году рейд южными регионами (захвативший часть Правобережья), который завершился уже в середине января 1921 г. Испытывая все новые потери и компенсируя их за счет повстанческих сил в местах быстрого передвижения, махновцы демонстрировали незаурядную способность самосохранения.

Фрунзе, на которого возлагалась первоочередная задача по ликвидации политического бандитизма, считал, что в конце 1920 г. махновщина оставалась единственной серьезной организованной вооруженной повстанческой силой в Украине[1621]. Актуальным оставалось задание, выдвинутое в декабре Советом труда и обороны: «Освобождение Украины от бандитизма и тем самым обеспечение в ней устойчивого советского строя является вопросом жизни и смерти для Советской Украины и вопросом чрезвычайной важности для всей Советской Федерации»[1622].

Последние дни 1920 г. махновцы провели в непрерывных, изнурительных боях, практически не имея возможности хоть немного оторваться от преследователей. Действия последних становилось все более угрожающими, сокрушительными, а, следовательно, новый год не предвещал оптимистическую перспективу сторонникам Махно, круг которых продолжал сужаться.

В целом к концу 1920 г. повстанческая борьба ослабевает, хотя она будет стратегически проявлять себя еще и в последующие годы. Однако тенденция в силу многих причин (прежде всего репрессивных мер советской власти, красноармейских операций) была очевидной. Это не всегда учитывается историками, публицистами, которые на основе преимущественно мемуарных источников, далеко не всегда прямо корреспондирующихся с документами, фактами, абсолютизируют отдельные случаи, всплески повстанческой борьбы, слишком героизируют поступки отдельных ее представителей (как правило, это делается на основе их же позднейших свидетельств), рисуют в значительно деформированном виде общую картину состояния республики, политической атмосферы в ней и прочее[1623]. И как бы они ни старались доказать, что Гражданская война в Украине продолжалась еще не один год (кое-кто считает, что это состояние было исчерпано только к началу 30-х годов), фактами это никак не подтверждается.

2. Финал вооруженной борьбы

Прекращение польско-советской войны, мирные переговоры обеих сторон в Риге нанесли серьезный удар по планам С. Петлюры, тех деятелей УНР, которые группировались вокруг него. Однако до разгрома армии П. Врангеля еще оставалась некоторая надежда на то, что наступление советской власти можно если не прекратить, то хотя бы задержать. После ликвидации достаточно мощной военной группировки белогвардейцев в Крыму надежды на изменение общей ситуации в Украине практически исчерпывались.

Правда, с отводом польских частей за Збруч на линии Жмеринка – Могилев остались формации армии УНР в составе 2 тыс. штыков, 50 пушек, около 2,5–3 тыс. «сабель конницы, наполовину ездовой пехоты» [1624].

Сравнивая этот потенциал с полумиллионной Красной армией, дислоцированной в Украине, один из лучших знатоков тогдашних событий М. Омельянович-Павленко уже в начале своего рассказа замечает: «Ясно, что указанные выше небольшие отделы (военные) не могли завоевать себе право остаться под родной крышей. Они могли лишь поспешно созвать вокруг себя немного казачества и (затем) выполнить тот девиз, что написан мной во главе этого раздела “На войне нельзя всегда быть уверенным в победе, но можно спасти честь, выполняя свой долг хорошего воина” (Е. Левис)»[1625].

Вскользь следует заметить, что М. Емельянович-Павленко – командующий Украинской армией в 1920 г., несомненно, имел полную информацию, наиболее достоверно знал обо всех ее действиях и наиболее исчерпывающе и профессионально воспроизвел непростой эпизод Гражданской войны в своем пространном упомянутом труде [1626].

Украинские позиции были несколько усилены передислокацией из подконтрольных Польше территорий в район Подволочиска Черного Острова 3-й русской армии генерала Б. Перемыкина. Правда, боеспособными были не более 2,5 тыс. человек, однако, пожалуй, большее значение имел фактор договоренности ранее непримиримых сторон, обязательство российского командования подчиниться украинским лидерам[1627]. Этим же путем могли последовать и другие отряды бывших белогвардейских частей, которые кое-где оставались в Украине и частично в Польше.

Проведенная в регионе нахождения Украинской армии мобилизация также увеличила ее ряды. В первых числах ноября 1920 г. на противосоветский фронт, по расчетам, можно было выставить 8-12 тыс. штыков, 2–2,5 тыс. сабель и до 80 орудий. Им непосредственно противостояло до 28 тыс. штыков, 5 тыс. сабель, 5 бронепоездов красных[1628].

Несколько совещаний (последнее 9 ноября 1920 г.) под руководством Главного атамана С. Петлюры имели результатом выработку мнения об инициировании военных действий в восточном направлении.

На 11 ноября 1920 г. объединенные силы запланировали начало наступления от Могилева-Подольского на Винницу. Главный удар направлялся на станцию Жмеринка, которая была важным стратегическим пунктом, особенно в обеспечении переброски военных грузов для всего Юго-Западного фронта. Немалую роль организаторы акции отводили повстанческим антисоветским элементам (по некоторым оценкам в октябре 1920 г. в Украине продолжали существовать несколько десятков отрядов, в которых насчитывалось 23 тыс. человек[1629]). Их командиры получили приказы разрушать тыл, совершать нападения на красноармейские подразделения и подобные действия [1630].

Однако и советские силы готовились к ответственным акциям[1631]. Главный груз здесь падал на плечи воинов 14-й армии (командующий – М. Василенко) в составе 24-й, 41-й, 45-й и 60-й пехотных дивизий, кавалерийской бригады Г. Котовского. В октябре 1920 г. был создан конный корпус Червонного казачества (командующий – В. Примаков) в составе 8-й Червонноказачьей и 17-й кавалерийской дивизий. Все упомянутые части в значительной мере были укомплектованы украинцами, которые на протяжении уже длительного времени принимали участие в Гражданской войне на фронтах как региона, так и вне его. Приводя войска в полную боевую готовность, бойцам разъяснялось, что «миру на Западе мешает Петлюра и он должен быть уничтожен»[1632].

Разгадав планы петлюровской армии (возможно, получив надежные разведданные), красное командование решило перехватить инициативу и нанести превентивный удар. 10 ноября оно начало свое наступление. Части 45-й дивизии разбили Железную дивизию – одну из самых боеспособных частей армии УНР. Особенно удачно в этой операции показала себя кавалерийская бригада Г. Котовского. В бою у Котюжан 12 ноября она вместе со 135-й бригадой 45-й дивизии под командованием М. Голубенко разгромила 4-ю и 6-ю дивизии, а также нанесла сокрушительное поражение отдельной кавалерийской дивизии противника. На другом участке фронта, в направлении Могилев-Подольского успешно действовал корпус Червонных казаков под командованием В. Примакова во взаимодействии с 41-й пехотной дивизией[1633].

Не выдержав ударов 14-й армии, украинские части были вынуждены начать отступление по всему фронту. Только за три дня (с 10 по 13 ноября) наступления советских войск на Проскуровском направлении было взято в плен 1600 солдат, захвачено 14 орудий, 73 пулемета и другое военное снаряжение, освобождены Новая Ушица, Березовка и ряд других населенных пунктов[1634].

С первого же дня боев обнаружилась проблема серьезного дефицита патронов в подразделениях армии УНР. Выход пытались найти в спешном замещении пеших частей конницей, однако без координации действий с пехотой рассчитывать на стратегический успех, даже при локальных победах, было нельзя. Быстро выяснилось, что даже того количества боеспособной конницы, на которую рассчитывали руководители, также не было. А тут еще добавилась несогласованность действий командного состава, вялость общего руководства в лице С. Петлюры. Обострился конфликт с отдельными командирами российских подразделений, которые начали действовать по собственному усмотрению, выйдя из повиновения М. Омельяновичу-Павленко[1635].

Следовательно, под красноармейским натиском продолжилось отступление практически всех подразделений армии УНП, хотя на некоторых участках фронта и создавались благоприятные обстоятельства для контратак. Советским частям удалось без особых затруднений сорвать поход из района Мозыря в направлении Чернобыля и Овруча, совершенный белогвардейской группировкой С. Булак-Балаховича [1636].

14 ноября командующим 14-й армии вновь был назначен И. Уборевич (эту должность он занимал с коротким перерывом с лета 1919 г.). Отразив контратаки петлюровских частей на участках 24-й и 60-й дивизий, советские войска далее развивали свое наступление. 16 ноября они освободили Каменец-Подольский, а 18 ноября 8-я Червонноказачья дивизия вместе с частями 60-й дивизии выбила противника из Деражни. Части 45-й дивизии, в том числе кавбригада Г. Котовского, неотступно преследовали противника в направлении Проскурова, где были сосредоточены основной контингент войск Директории и остатки белогвардейских частей. После ожесточенного боя советские войска 18 ноября овладели Проскуровом[1637].

Червонные казаки и бригада Котовского продолжали наступление. В районе пограничного города Волочиска 21 ноября развернулись последние ожесточенные бои[1638]. Убедившись в бесперспективности дальнейшего сопротивления, точнее не имея для того ни физических, ни моральных сил, командование войск УНР решило оставить землю своей страны. М. Омельянович-Павленко так описывает последнюю акцию воинов УНР: «Около 2-х часов 21 ноября по получении разрешения со стороны польского командования был издан приказ начать переправу обозов через р. Збруч. С 4-х часов началась переправа обозов на участке между Волочиском и Ожиговцами. После полудня начала переправляться пехота, а Отдельная конная дивизия и конный Мазепинский полк на протяжении дня активно обеспечивали переправу, атакуя несколько раз врага в районе Батьковцов и Куриловцов. Командующий армией (М. Омельянович-Павленко. – В. С.), который ночевал на с. Войтовцы, а в течение дня был в с. Куриловцы, в 16 часов прибыл на переправу в с. Ожиговцы. В 17-м часу начали проходить отдельные телеги, и фактически переправа закончилась»[1639]. Командующий армией УНР не нашел слов ни восторга, ни сочувствия к тем, кто после долгих лет борьбы вынужден был признать поражение в Гражданской войне, должен был спасаться бегством на чужбину. Единственное, что заметил относительно эвакуации армии Омельянович-Павленко, так это то, что «переправа прошла в полном порядке, за исключением того случая, что под вечер у Подволочиска врагу удалось захватить большинство обоза конного полка Черных Запорожцев»[1640]. Тут, правда, есть и другие сведения: советские войска захватили много пленных и значительные трофеи – 2 бронепоезда, 14 орудий, 120 пулеметов, три эшелона военного имущества[1641].

Кадровый военный М. Омельянович-Павленко тщательно проанализировал итоги всей кампании, критически оценил действия командования армии УНР, ее бойцов, честно отдал должное заслугам красноармейцев. В целом же он пришел к вполне обоснованному выводу, что другого результата и быть не могло[1642]. Ведь в данном случае, как, впрочем, и всегда в истории, на первый план выходил объективный фактор. Он же оказался неблагоприятным для приверженцев УНР. «Общие наши усилия не привели к желаемым последствиям, – констатировал генерал, – и главная часть этого совсем не в той или иной ошибке высшего командования и подвластных ему или посторонних лиц.

Только взрыв всеобщего восстания в тылах красных войск и счастливое продвижение Врангеля в курском направлении могло бы способствовать улучшению нашего военного положения. Но этих действий нам не хватало, и либо сейчас, либо чуть позже, либо хуже, либо лучше, но мы были вынуждены оставить наш край»[1643].

В приведенных словах – не только признание закономерности поражения арьергардов Украинской революции, но и понимание причин победы противных сил.

В той же работе можно найти и точные данные об эвакуации в Польшу воинских подразделений УНР и краткую характеристику положения, в котором они оказались: «На протяжении 21. 11. через три контрольных пункта перешло Збруч три армии УНР: а именно 40 000 людей, из них свыше 4000 офицеров, 10 000 лошадей, из 3-й российской армии – 10 000 людей, 3000 лошадей и со Сборной казачьей дивизии около 2000 людей и лошадей.

Оружие, которое складывали наши воины, поражало своим разнообразием.

Военный округ, в который вошла наша армия, был до предела переполнен польскими войсками и совершенно не готов к принятию 50 000 людей.

Такое положение вызвало форменный голод, вследствие чего приблизительно четвертая часть всего народа направилась опять за Збруч. Остальное войско было переведено в лагеря – Калиша, Шипйорно, Вадовице, Ченстохова, Стрелкова»[1644].

Так в конце 1920 г. начал оформляться основной костяк украинской политической эмиграции.

На территории Украины не осталось сколько-нибудь организованных вооруженных сил, способных и готовых продолжить Гражданскую войну. Победа осталась за Красной армией, питательной средой которой были социальные низы – рабочие и беднейшие крестьяне. Именно они стремились к установлению правопорядка, олицетворенного коммунистами, желали перейти к новой, справедливой жизни.

* * *

В свете новейших историографических тенденций встает вопрос о заключительной грани эпохи революций и войн в Украине. Здесь позиции российских и украинских ученых в последнее время заметно сблизились и в значительной мере совпадают.

В итоговом юбилейном московском издании «эпоха великих потрясений» охватывает 1914–1921 гг., а непосредственно Великая российская революция датируется 1917–1921 гг.[1645] В украинском двухтомнике последние хронологические рамки вынесены в заглавие книги об Украинской революции. Ими же обозначено и название соответствующего отдела в Институте истории Украины Национальной академии наук Украины, а также период, которому посвящаются книги, сборники статей научных сотрудников.

Вместе с тем, совпадение позиций в данном исследовательском аспекте, как представляется, не закрывает возможности существования иных мнений, естественно, с соответствующей аргументацией.

С первых научных опытов, посвященных революционной эпохе, Украинской революции, Гражданской войне, в работах автора данной публикации отстаивалась точка зрения, согласно которой завершающей гранью соответствующего периода наиболее целесообразно считать 1920 г.[1646] В качестве аргументов, как представляется, следует рассматривать (и принимать) следующие моменты.

Очевидно, в первую очередь, с должным уважением следует отнестись к тому, что наиболее обстоятельные, тщательно продуманные труды первых историков Украинской революции М. Грушевского, В. Винниченко и П. Христюка вообще заканчивают анализ событий Украинской революции, как таковой, 1919 г.

Наверное, не случайно М. Грушевский, которого вполне справедливо многозначительно и уважительно именуют историософом, свою обобщающую публикацию, посвященную революционной эпохе, назвал «Новый период истории Украины за годы от 1914 до 1919»[1647]. Думается, что и дополнения к своей «Иллюстрированной истории Украины» самый крупный украинский историк также завершает изложением событий 1919 г.[1648] и больше хронологически не продлевает сюжет книги, пользовавшейся огромной популярностью и спросом, переиздававшейся не раз при жизни автора. Вряд ли это было связано с какими-то случайными, малосущественными мотивами.

Хронологически последние эпизоды, рассматриваемые в одном из лучших, если не самом лучшем воспроизведении и осмыслении Украинской революции – трехтомнике «Відродження нації», первый глава национального правительства Украины и глава верховной власти УНР – Директории В. Винниченко – это Любарская катастрофа (конец ноября 1919 г.) и ленинская резолюция «О Советской власти на Украине», а также его «Письмо к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным» (начало декабря 1919 г.). Выводы, к которым приходит автор, совершенно однозначны: потенциал национально-демократической революции (у которой были и выдающиеся завоевания, и непростительные ошибки) исчерпан. Наступают времена, когда будущее Украины стоит связывать с социалистической революцией, с советской властью. Народ Украины находится на пороге новой эпохи[1649].

Поставив в конце рукописи трехтомника дату «25-І-1920», глубокий аналитик и весьма реалистичный прогнозист, может быть, как никто другой, предвидел, к чему ведут взаимоотношения С. Петлюры с Ю. Пилсудским, и еще до Варшавского договора, советско-польской войны считал, что уже не будет продолжения Украинской революции [1650].

Вряд ли стоит гадать, что при таком подходе, если бы В. Винниченко пришлось завершать свой труд и через несколько лет, он включил бы в него размышления о событиях, последовавших после 1919 г.

Очевидно, и П. Христюк, который писал и издавал свой четырехтомник несколько позже (1921–1922), также не счел необходимым касаться событий после 1919 г. Собственно, он даже не доводит повествование до конца года, а несколько «размыто» завершает четырехтомник весьма непростым анализом обострения событий внутри соборной УНР после провозглашения Е. Петрушевича Диктатором ЗУНР и кризисных явлений, связанных с еврейскими погромами, участившимися летом 1919 г.[1651]

Выдающийся украинский историк Д. Дорошенко, планировавший написать историю Украины в период с 1917 по 1923 г., не смог реализовать замысел, издав два первых тома, посвященных периоду Центральной рады и Гетманата (1917–1918)[1652]. Однако в 1923 г. он написал мемуары «Мої спомини про недавнє минуле», завершив их сюжетами, относящимися к 1920 г.[1653] При всей заданности труда – в центре внимания сам ученый, его сопричастность к происходившему – речь идет, конечно, в первую очередь, о личностном аспекте, но, тем не менее, на фоне значимых, определяющих жизнь нации и страны событий. В этом смысле хронологические рамки вовсе не случайны. Последние две страницы книги представляют собой лишь весьма лапидарную оценку (полностью негативную) Варшавского договора и провала польской агрессии с довольно критическими реминисценциями против номинальной украинской власти, неспособной продолжить национальное дело на революционном пути[1654].

Никак далее 1919–1920 гг. не могли пойти авторы, берущиеся за освещение революционных событий в Галиции[1655].

И хотя упомянутыми изданиями публикации далеко не исчерпываются, надо сказать, что есть и книги, в которых верхняя грань революционных событий обозначается 1921 г. Наиболее известная из них – трехтомник И. Мазепы «Украина в огне и буре революции»[1656]. Кроме прочего, он характерен и тем, что не просто (как многие другие) называет указанную дату, но и доводит до нее историческое повествование, хотя в выводах недвусмысленно подчеркивает губительный характер ноябрьской (1919) катастрофы УНР, а Первый зимний поход называет «славным концом революционно-освободительных соревнований («змагань». – В. С.) украинского народа собственными силами»[1657].

Собственно, воссоздание событий в книге завершается 21 ноября 1921 г. – днем расстрела в городке Базаре на Волыни 359 захваченных в бою украинских воинов, принимавших участие в походе в Украину с территории Польши под руководством Ю. Тютюнника. Автор считает: «Трагедия под Базаром показала, что на Украине господствующей стала новая ситуация. В неравной борьбе была сломлена военная сила Украины.»[1658] И хотя «революционными годами» бывший глава правительства УНР в итоге считает 1917–1921[1659], на изложение событий 1921 г. ему хватило всего полутора десятка страниц[1660].

Однако, конечно, не это главное. Стоит вчитаться в содержание финальных разделов, сюжетов заключительного тома книги, имеющей название «Год на эмиграции (ноябрь 1920 – ноябрь 1921)»[1661]. То есть после 21 ноября 1920 г. – дня перехода украинской армии через р. Збруч – центр внимания рассказа об украинских делах Мазепа выносит за пределы Украины. Содержание событий автор передает прежде всего через рассмотрение очень непростой ситуации в эмигрантских кругах, попыток реорганизовать руководящие структуры УНР. Автор хорошо осознавал, что к тому времени лидеры Украинской революции практически утратили влияние на ход событий в Украине, что многочисленные попытки руководящих центров украинской государственности оказались не просто неэффективными, а с самого начала не могли рассчитывать на успех. Будущее Украины связывалось не столько с усилиями, акциями украинских политических сил за рубежом, сколько с надеждами на провал большевистской политики, ставкой на нарастание стихийного сопротивления украинских масс советской власти.

Именно в такую логическую схему вкладывается рассказ о попытках подтолкнуть восстание в Украине военными акциями из-за рубежа, в частности, Вторым зимним походом. Сколько-нибудь серьезной надежды на конечный успех быть не могло. И потому, что ситуацию в Украине все более надежно контролировали органы советской власти, и потому что военный поход (собственно – больше партизан, диверсантов) готовился крайне неудовлетворительно.

Очевидно, избегая достаточно неблагодарной миссии – давать оценку подготовке акции под руководством Ю. Тютюнника, И. Мазепа прибегает к широкому цитированию работ полковника Р. Сушка и сотника Петренко, в которых избранный план действий называется «сумасшедшим» и отмечается, что совсем неподготовленное, невооруженное, необеспеченное материально повстанческое войско вполне прогнозировано, всего «приблизительно за две недели было ликвидировано большевиками»[1662].

То есть, по большому счету, военную акцию 1921 г. трудно квалифицировать как проявление революции, если под последней понимать масштабное массовое движение для достижения высокой программной цели. Собственно, к этому народ и не звали с осени 1920 г. руководители украинства.

С большим уважением относясь к соображениям и оценкам первых и наиболее авторитетных историков Украинской революции (научная добросовестность подкреплялась у них еще и тем, чем не могли обладать и не обладали более поздние исследователи, – причастностью к происходившему, пребыванием в самом эпицентре событий), логично к ним внимательно прислушаться.

Так, скажем, попытка разобраться через много десятилетий в том, насколько был подготовлен, целесообразен, реально поддержан из-за рубежа и на что был обречен Второй зимний поход [1663], привела к принципиальному совпадению выводов с теми, к которым пришел в свое время И. Мазепа, и в результате породила дополнительные сомнения относительно обоснованности включения событий 1921 г. в контекст Украинской революции. Впрочем, вопреки логике оценки очевидных фактов, добросовестно воспроизводимых и в значительной мере критически оцениваемых, остаются позиции авторов, считающих возможным и необходимым пролонгировать в предлагаемых схемах Украинскую революцию до ноября 1921 г.[1664]

Рядом с ними есть немало авторов, которые пытаются определить иную более конкретную дату завершения Украинской революции и Гражданской войны, трактуя оба обозначения переломного периода либо как синонимы, либо как органическое продолжение взаимосвязанных с «перетекающим» качеством общественно-политических процессов. Нередко такой вехой воспринимается Рижский мирный договор 18 марта 1921 г.[1665], которым была подведена черта под советско-польской войной, активная фаза которой в общем-то завершилась еще в начале осени предыдущего года, политическое противостояние выливалось в дипломатические распри, через которые пробивались противоречивые поиски вариантов мирного соглашения.

Попутно следует заметить алогичную, несостоятельную позицию тех историков, которые в основу рассуждений о конечной грани периода берут окончательное решение послов Антанты в марте 1923 г. о судьбе Восточной Галиции, никаким образом не связанное с революционным движением на этнических украинских землях[1666].

В то же время не счесть числа публикациям, в которых исследователи явлений и процессов 1921 г. относят их к началу новой эпохи, межвоенному периоду (1921-1939-1941). Конкретнее – это первый год перехода от войны к миру, первый год осуществления новой экономической политики.

Поэтому, наверное, сторонникам зачисления опыта 1921 г. в рамки Украинской революции непросто найти убедительные аргументы (конечно, отдельные факты можно логически подвести под предлагаемую схему) для подтверждения своих взглядов. Кстати говоря, еще сравнительно недавно те же авторы предлагали несколько иной взгляд на проблему. В наиболее солидных, итогового характера изданиях утверждали: «Большевики, бескомпромиссные на протяжении трех лет гражданской войны, избрали путь уступок. В. Ленин коренным образом переосмыслил и изменил свое отношение к “военному коммунизму”. Оказавшись перед необходимостью сделать выбор между коммунистической идеей и реальной государственной властью, он избрал последнюю, провозгласив новый экономический курс. Введение нэпа положило конец гражданской войне и на долгие десятилетия утвердило советскую власть в Украине, закамуфлировав ее в национальные формы государственности»[1667][1667].

Не потому ли и в новейшем труде с хронологическим обозначением Украинской революции 1917–1921 гг. последние анализируемые события относятся к ноябрю 1920, а повторенные единичные факты, относящиеся к следующему году, завершаются практически той же (незначительная редакционная правка не в счет), что и вышецитиро-ванная, сентенцией [1668]. Правда, в послесловии содержится признание: «За границами [предложенного] повествования практически остался период завершения революции, охватывающий время от подписания польской и советской сторонами прелиминарного мирного договора в Риге 12 октября 1920 г. до трагического завершения Второго Зимнего похода украинских воинов в ноябре 1921 г. В перспективе читатель может ожидать дополнительного третьего тома, для написания которого существует немало интересных сюжетов»[1669].

Что же, ничего не остается, как ждать то ли обещанного тома, то ли иных вариантов обоснований отстаиваемых хронологических пределов Украинской революции.

Не во всем убедительно здесь выглядит и очень краткий параграф с отрывочными сведениями о существе поставленных вопросов в «Истории Новороссии» – «Повстанческое движение в 1921 г.»[1670]. Такое впечатление только усиливает следующий за ним сюжет «Завершение Гражданской войны и судьба Новороссии» с параграфами «Борьба с Врангелем» и «Итоги советско-польской войны и вопрос о границах Украины», хронологически завершающиеся освещением событий конца 1920 г. (с упоминанием итоговой грани 18 марта 1921 г. – Рижского договора)[1671].

Таким образом, пока открытым остается и вопрос о совпадении или различиях в подходах к немаловажному, по существу – методологическому аспекту сторонников концепций Великой российской революции и Украинской революции.

Что же касается возможного предпочтительного выбора на сегодняшний день, то, думается, больше шансов на то, чтобы ближе к реальному положению вещей обозначить верхнюю хронологическую грань исследуемого периода, имеет 1920 г., а еще точнее – его завершение.

Конечно, нельзя не реагировать на весьма конструктивные соображения относительно того, что национально-демократическая революция исчерпала себя в 1919 г. Однако она трансформировалась в военное противоборство – Гражданскую войну. Последняя же, несмотря на массовое желание ее закончить (усталость была просто тотальной), даже к осени 1920 г. оставалась тем силовым полем, в котором пребывала Украина. Но в последние дни года события пошли ускоренным темпом, и финальные залпы войны прозвучали в ноябре 1920 г.

Что касается Рижского мира, его подписание затянулось не из-за продолжения военных действий, а из-за дипломатических проволочек. Потому первые два с половиной месяца 1921 г. нет оснований связывать с войной. Тем более, что и до, и после официального заключения мирного договора никаких масштабных действий не было.

Отрицать существование повстанчества в 1921 г., отчасти и в 1922 г., невозможно. Однако тут следует еще всерьез поработать, чтобы на научной основе, с учетом фактов, строгой статистики установить его подлинную масштабность, степень влияния на общественную жизнь. Пока в распоряжении исследователей отдельные, отрывочные сведения (например, согласно отчету Подольского губернского управления ЧК, в 1921 г. было арестовано 12 203 человека, 607 из которых расстреляны[1672]). В публикациях присутствуют и требующие перепроверки данные. Так встречаются утверждения, вроде того, что в 1921–1922 гг. повстанческо-партизанское движение приобрело огромный размах, «возникло бесчисленное количество больших или меньших отдельных “атаманских республик”… Украина распалась на микрогосударства, каждое из которых было не больше уезда, однако называлось “республикой”, имело свою “политику”, “армию” и “фронт”», что таких «республик» было «приблизительно 120» [1673]. Эти сведения вызывают большие сомнения, поскольку не подкреплены надежными источниками. Они также не корреспондируются с картиной, реконструируемой в результате анализа многочисленных документов, говорящих за то, что доминантными процессами жизни в Украине был переход к мирной жизни, начало осуществления новой экономической политики, вовлекшей в трудовую деятельность подавляющие массы крестьянства, служившего до того основной питательной средой для антигосударственных по направленности и сути движений. Впрочем, и сами авторы приведенных суждений и выводов вынуждены признать, что «большевиками были практически подавлены масштабные восстания крестьян»[1674].

Таким образом, это, кажется, именно тот случай, когда не из абстрактных расчетов, а, согласно фактам, истину надо искать «посередине». В данном случае речь должна идти о 1920 г., которым завершается период революции и Гражданской войны в Украине.

Заключение: к итогам четырехлетней борьбы и ее оценке

Осуществляя в основном реконструкцию случившегося в Украине и с Украиной в беспокойные, грозовые годы – 1917–1920 – думается, можно прийти к ряду весьма определенных выводов концептуального характера.

Являясь к началу означенного хронологического периода частью Российской империи, Украина, ее народ с объективной закономерностью оказались вовлеченными в процессы, алгоритм которых во многом, отчасти – даже преимущественно, во всяком случае – в первую очередь – задавался из столицы страны – Петрограда. Общество региона в силу сравнительно более высокого уровня экономического развития, как результат – более масштабной социализации и классовой поляризации – оказалось одним из основных субъектов революционных подвижек, важным фактором их направленности и динамики.

Поэтому с первых же дней Февральской революции с энтузиазмом было поддержано все, что свидетельствовало о решительном разрыве с самодержавным строем, о желании вносить в жизнь прогрессивные преобразования, всячески укреплять демократию.

Без каких-либо проволочек и сопротивления создавались органы власти Временного правительства – оформлялись Объединенные комитеты общественных организаций, начинали функционировать губернские комиссары, выстраивалась вертикаль официальной власти. Параллельно возникали десятки массовых общественных организаций, среди них – Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов с проявившейся сразу тенденцией претензий и присвоения властных функций – особенно в пролетарских центрах Левобережья.

Буквально взрывоподобно взяло старт национально-освободительное движение, очень быстро приобретая такие качества и масштаб, что по праву начало именоваться Украинской революцией. Уже в первых же документах политически-координационного штаба национально-демократической революции – Центральной рады – было заявлено о поддержке Временного правительства – сущностного и формального продукта Российской революции.

Таким образом, жители региона, их наиболее политически активная часть, хотя и в разных сегментах, в целом не просто откликнулись на зов момента, они в разных проявлениях присоединились к доминирующему стремлению, настроениям передовых сил российского общества к решительным действиям, направленным на углубление и развитие назревших процессов, решение насущных проблем.

В данном контексте можно уверенно говорить о достаточно масштабном влиянии украинского фактора на общероссийскую ситуацию. Конечно, под термином «украинский фактор» следует подразумевать комплексное, совокупное воздействие происходившего не только в своем регионе, но и вне его. Реальные факты убедительно свидетельствуют: весной-летом 1917 г. события в Украине, вслед за политическими кризисами (апрельским и июньским), сотрясавшими страну, вышли на весьма видное место. Временное правительство было не на шутку встревожено выдвигавшимися Центральной радой требованиями демократизации в сфере национальных отношений, решения вопроса о предоставлении Украине широкой автономии. Не желая создавать опасный прецедент, который мог быть расценен общественным мнением как начало распада страны. Временное правительство, при поддержке умеренных кругов, соглашателей, пыталось путем шантажа, запугивания, физических угроз, грубых окриков приостановить нарастание освободительной волны украинства. Ответная реакция была просто шокирующей – массы проявляли такую решительность, такую готовность к противодействию официальному Петрограду, что вырисовывалась весьма прозрачная перспектива утраты всякого контроля над процессами в регионе, включая и Центральную раду, первоначально занимавшую явно примиренческую позицию. У Рады, взявшей на себя роль национального руководителя, судя по всему, было достаточно оснований, чтобы, опираясь на массовый подъем, добиться значительно больших реальных завоеваний, чем только декларативное провозглашение явочным порядком автономии. Однако этого не случилось. И не только в силу осторожного, даже боязливого поведения Центральной рады.

В тот момент неопределенности и тревоги больше здравого смысла, политического расчета оказалось у Временного правительства, которое, тонко сманеврировав, в спешном порядке в конце июня 1917 г. направило в Киев треть своего состава – четырех министров (!) с целью урезонить Центральную раду, назначенный ею исполнительный орган – Генеральный секретариат.

Как бы ни расценивался ситуативно достигнутый компромисс, получив надежные заверения в отказе от инициативных действий, а также сдерживании массовых движений, особенно украинизации армии, Временное правительство все же вздохнуло с облегчением, убедилось, что на определенную, во всяком случае – ближайшую перспективу – радикальные действия с украинской стороны практически исключены. В то же время лидеры Украинской революции, прочно привязавшись к «правительственной колеснице», взяв на себя обязательство двигаться в русле петроградского курса, начали отходить от настроений, желаний собственного народа, затеяли бесперспективную возню относительно властных прерогатив Генерального секретариата, что постепенно, но неуклонно, вело к понижению влияния украинского фактора на общероссийские процессы.

Адекватно оценивая происходившее, есть все основания считать, что, с одной стороны, Украинская революция была не просто реальностью, но и одной из определяющих слагаемых политического ландшафта страны между Февралем и Октябрем, хотя во второй половине года ее интенсивность, значимость, весомость начали ослабевать, сворачиваться, национальное движение все больше как бы «пробуксовывало», не приносило желаемых результатов, позитивных подвижек.

Но все восемь месяцев, в разных пропорциях – и через непосредственные органы Временного правительства на местах, и через превращение Генерального секретариата в аналогичный властный рычаг, и через активизацию деятельности различных массовых общественных организаций, прежде всего, Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, общество Украины в целом – это несомненная влиятельная часть разнообразного общероссийского революционного процесса.

Однако Временное правительство, силы, его поддерживавшие, не смогли распорядиться реальным ресурсом, которым могла (и более того – стремилась) стать Украинская революция, в первую очередь в лице ее руководителей. Избрав одним из главных приоритетов сохранение целостности унитарного государства, Петроград вел по отношению к руководимым Центральной Радой силам шовинистическую, великодержавную политику, что понижало авторитет центра в национальных окраинах. Более того – в решающий момент, наступивший в конце октября, их политический актив не только не встал на защиту официально признанной им власти, не поддержал ее, а предпочел позицию выжидательного, скорее – недружественного – нейтралитета.

Несомненно, руководителям украинского движения такая позиция представлялась и выигрышной (позволяла сохранить накопленный потенциал, пока полярные лагеря обескровливали себя в противоборстве), и перспективной: почти без сопротивления прийти к власти, стать хозяином положения, начать претворять в жизнь программу Украинской революции, взять на себя роль инициатора и фундатора новой, демократической, федеративной России. Казалось бы, были все основания выйти в авангард нового витка революционного созидания, государственного строительства.

Тем более, что достаточно быстро был завоеван, казалось, достаточно прочный, могущественный плацдарм – 7 (20) ноября была провозглашена Украинская Народная Республика: реализована одна из ключевых стратегических целей, вокруг которой сплотились тысячи и миллионы патриотически настроенных украинцев еще с весны 1917 г.

Как же не считать это продолжением, более того – одной из действительно апогейных вех Украинской национально-демократической революции? Той революции, идеология и программа которой не предполагала задачи развала, крушения Российского государства. То есть жизнь во многом подтверждала верность избранного пути.

Однако тут сказалась явная переоценка и своих собственных возможностей, и готовности предполагаемых, потенциально заинтересованных попутчиков, союзников – периферийных национально-государственных и административно-территориальных образований. В результате надежды на роль лидера в революционных общероссийских преобразованиях не оправдались. Более того – реальным препятствием для воплощения в жизнь замыслов руководителей Украинской революции, которая в программе деятельности, проводимой политике с национальной составляющей пыталась соединить практически обанкротившийся уже социальный курс Временного правительства, выступили силы всероссийской революции, достигшей новой, социалистической стадии, олицетворяемой советской властью.

В такой обстановке на политической авансцене Украины все более уверенно заявляли о себе большевики, завоевывавшие буквально с каждым днем упрочивавшиеся позиции в Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Если до поздней осени 1917 г. векторы национально-демократического и социально-советского революционных потоков являлись больше параллельными, то в новых условиях они не просто начали расходиться, а развиваться на противоположных курсах с приближающимся, неизбежным столкновением. Постепенно противоречия стали достигать антагонистических значений, а стремления к овладению властью в регионе выливались в первые сражения Гражданской войны.

Перевес сил все более оказывался на стороне советской власти, интенсивно устанавливающейся в районах Донбасса, промышленного Левобережья, частично Юга. Под руководство большевиков и поддерживающих их левых эсеров перешли Военно-революционные комитеты всех четырех армий, дислоцированных в пределах Украины, а также ВРК Юго-Западного фронта. По существу советской стала вся прифронтовая полоса. Центральная рада, органы ее власти на местах испытывали все больше дискомфорта, с разных сторон на них оказывалось усиливающееся давление, тогда как ареал влияния сжимался подобно шагреневой коже.

Попытки перехватить инициативу силовым способом – репрессиями против большевистско-советских сил, Красной гвардии – не только стали первыми битвами завязывающейся Гражданской войны. Они знаменовали собой и новое качество взаимоотношений с социальной революцией, советской властью, правительством России, приобретавшими характер обостряющегося конфликта. Сущностной его стороной явилось противостояние не столько по линии национально-государственной: Украинская Народная Республика – советская Россия, сколько внутренний раскол на противоборствующие лагеря в самой Украине. Единый фронт борьбы сторонников советской власти в Украине и России при фактическом отсутствии границ между ними и неустоявшимися представлениями о статусных своеобразиях, идеологически-политических и экономических различиях (конечно, больше в ориентациях), о перспективах взаимоотношений давал априорные преимущества противникам Центральной рады. Было бы противоестественно в условиях революции ждать от российской стороны, олицетворяемой СНК, дистанцирования от своих классовых собратьев в Украине, их борьбы с теми, кто явно оказывался по другую сторону баррикад.

Кстати, последние (на что, как правило, не обращается должного внимания) также не гнушались искать поддержку своих позиций в том же российском лагере, но уже в его противоположном сегменте, среди противников, врагов советской власти, основной ударной силой которых являлся тогда калединский вооруженный кулак на Дону – к концу 1917 г. наиболее мощная организованная воинская сила в масштабах всей бывшей страны.

Как представляется, в подходе к оценке событий в Украине, совершавшихся общественных подвижек историки, ставящие под сомнение концепцию Украинской революции, на самом деле не учитывают всей совокупности тогдашних региональных явлений и в результате, уходя в дискуссиях в абстрактную сферу, как ни парадоксально, практически с национально-освободительным движением отождествляют все сложнейшее разнообразие процессов местной жизни. Поэтому общая реконструируемая картина оказывается неполной, до известной степени односторонней.

Переплетением векторов национальной и социальной революции стала история «двухходового» варианта проведения Первого Всеукраинского съезда Советов (Киев и Харьков), закончившаяся провозглашением Украины республикой Советов в федеративной связи с советской Россией на территории УНР и даже с сохранением официального наименования государственного образования – Украинская Народная Республика. Безусловно, это вело только к обострению обстановки в регионе, предполагало ужесточение классовых сражений.

Деление не по национальному, а по классовому принципу стало наиболее важной реалией развития революционных процессов в России в целом, с неотвратимостью обусловливая Гражданскую войну. И в этом ракурсе нет оснований считать, что Украина «выпадала» из общего контекста, могла оказаться отграниченной, отгороженной от поглощающих тенденций, то есть вовлечения в Гражданскую войну, какой бы монолитной не представлялась этническая консолидированность украинцев.

Проигрывая борьбу за власть, за свой вариант национальной революции на собственной территории, Центральная рада прибегла к спасительному варианту – приглашению на помощь союзников, приобретенных на Брест-Литовской мирной конференции – Германии и Австро-Венгрии. Таким образом, Брестский мир был одновременно и расчетом на продолжение Украинской революции. Однако он же стал и прологом к военному обострению в двух взаимосвязанных отношениях – сопротивлению как австро-германским оккупантам, так и возвращавшимся с их помощью в Украину руководящим кругам УНР.

Реальной результативной пролонгации Украинской революции после возвращения ее лидеров в Украину практически не произошло. Настоящие хозяева положения – австро-германские оккупанты – почти исключительно были озабочены «выкачкой» из Украины материальных ресурсов, обещанных украинской стороной в Бресте. Не имея необходимых рычагов для выполнения взятых на себя обязательств, Центральная рада стала раздражителем для оккупационной администрации, даже помехой для достижения их первоочередных целей.

Стремлением разрядить, переломить ситуацию стал разгон Центральной рады, инспирированный оккупантами государственный переворот, приведение к власти гетмана П. Скоропадского. Установленный марионеточный режим поставил своей задачей ликвидацию всех подвижек, достижений революционной поры, возвращение к дофевральским (1917) политико-правовым и имущественным отношениям. Гарантией спланированной акции был почти 500-тысячный австро-германский воинский контингент. Однако вместо обещанного порядка и спокойствия практически молниеносно раскручивался новый виток войны – и против контрреволюционных поползновений гетманской власти, и против оккупационных сил, в комплексе – против оккупационно-гетманского режима.

Массовые крестьянские повстанческие выступления слились в мощную, непрекращающуюся войну, к которой присовокуплялась стачечная борьба рабочих, влиятельным потоком вливались оппозиционные действия национально-патриотически настроенной интеллигенции.

Вряд ли имеет смысл маскировать курс гетманского правления малологичным (во всяком случае, в сочетании элементов), а потому и сомнительным термином «консервативная революция». По существу, речь должна идти о прямой контрреволюции, отчетливо олицетворенной реанимированной П. Скоропадским (естественно, в политическом значении) в абсолютном понимании контрреволюционной общероссийской силой – кадетами, занявшими в правительстве доминирующие позиции. Как в 1917 г., курс партии народной свободы оказался обреченным на поражение, так же не больше шансов на торжество своей политики имела партия народной свободы и на украинской земле в 1918 г. Общественная практика доказала, что это была «партия вчерашнего дня».

Революционная эпоха настоятельно требовала совсем иной диалектики, и она не преминула сказаться на другом партийном полюсе. Гетманат объективно явился катализатором усиления леворадикальных настроений в украинском обществе. Параллельно с организационным оформлением Коммунистической партии (большевиков) Украины процессы эрозии, шатаний и размежеваний проявились в среде украинских социалистических партий. В отдельное образование выделились левые украинские эсеры – «боротьбисты». На такой же путь вступили и левые – «независимые» в УСДРП. Решили связать себя с украинским радикальным движением и довольно многочисленные организации левых российских эсеров – «борьбистов». Похожие подвижки именно в 1918 г. зародились и развивались в еврейских организациях, действовавших в Украине – в Бунде, Объединенной еврейской социал-демократической рабочей партии, Еврейской социалистической партии (Поалей-Цион).

Таким образом, в лоне украинского общества, вопреки террористическому оккупационно-гетманскому режиму, латентно вызревали, накапливались силы социалистической революции. Кардинально расходясь с курсом Украинской Державы, они вполне обоснованно могут быть отнесены к слагаемым единого фронта Российской революции.

Точно так же в разряд ее ярых противников закономерно дрейфовали П. Скоропадский и его окружение. После ноябрьской (1918) революции в Германии и распада Австро-Венгерской империи гетман скоропалительно заключил союз с атаманом Всевеликого Войска Донского П. Красновым – оплотом Белого движения, преследовавшим цель возрождения единой и неделимой России. Однако сохраниться, спастись Гетманату было не суждено. Практически вся нация оказалась настроена против режима, что и предопределило его необычайно быстрый крах.

Победа под руководством Директории антигетманского восстания расценивается некоторыми историками как Вторая украинская революция. Надо признать: определенные основания для этого имеются. Не только было восстановлено действие конституции УНР, социалистического законодательства Центральной рады, но и декларировалась дальнейшая радикализация государственного курса с опорой на трудовые слои населения. Содержалось требование лишения избирательных и иных гражданских прав цензовых элементов, выдвигалась идея создания Республики трудового народа на основе трудовых Советов.

Одновременно еще с первых шагов нового революционного порыва проявились фундаментальные идейно-политические разногласия внутри руководящего украинского лагеря. Все более жестко заявляла о себе разрушительная сила атаманщины, лишая Украинскую революцию четких ориентиров, выверенной, ясной программы.

Наиболее зримо противоречия в штабе Украинской революции проявлялись в выборе внешнеполитических ориентаций. Курсу главы Директории В. Винниченко на достижение компромисса с руководством РСФСР были противопоставлены усилия по блокированию этих мирных инициатив и попытки достижения соглашения с Антантой, предпринимавшиеся сторонниками Главного атамана войск УНР С. Петлюры. В результате мира с Россией достигнуто не было и обещанной поддержки от Антанты не получено, а деструкция внутри Директории (смена лидера В. Винниченко на С. Петлюру) оказалась губительной, поскольку государственной политикой стала практика атаманщины. Последняя вела к абсолютизации военного начала в политике, которому подчинялись практически все остальные области жизнедеятельности общества, приводила к перманентным попыткам военных заговоров, переворотов и т. п.

Революционные программы, платформы были практически приданы забвению, а в центр внимания кочующих Директории и Совета народных министров была поставлена проблема самосохранения. Другого, впрочем, и не оставалось, поскольку череда военных поражений, потеря территории вынуждали политическое, государственное руководство УНР мигрировать на узком пространстве Подолии и Волыни под постоянной угрозой утраты и этого плацдарма.

На изменение ситуации не могло оказать серьезного влияния и проведенное в январе 1919 г. объединение двух национально-государственных образований – Украинской Народной Республики и Западно-Украинской Народной Республики.

Во-первых, само объединение оказалось далеким от завершенного варианта – окончание процесса откладывалось до созыва Украинского учредительного собрания. А до этого момента статус ЗУНР сводился к положению «государства в государстве».

Во-вторых, пусть в несовершенном, больше формальном объединении, представителем которого в высшем государственном органе – Директории – стал Президент (позднее – Диктатор ЗУНР) Е. Петрушевич, волей-неволей приходилось считаться с тем, что, руководимая национал-демократами ЗУНР была оплотом буржуазно-демократической государственности, тогда как УНР официально уже преодолела этот политически-исторический этап и, согласно документам, программам правительственных партий, считалась субъектом с народоправческим, то есть, по существу, социалистическим фундаментом. Сформировавшийся своеобразный государственно-политический «биметаллизм», конечно, не способствовал выработке представлений о направлении, перспективе развития Украины.

Попутно следует заметить, что при всей своей суммарной противоречивости, украинские национально-освободительные процессы таким способом преодолели, «перешагнули» пределы собственно недавней еще Российской империи, вышли за рамки осуществлявшейся в естественных государственных масштабах Российской революции. Этот фактор может рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу реального существования феномена Украинской революции.

В-третьих, немаловажным следствием принятия Акта соборности явилось автоматическое превращение агрессии, полномасштабной войны Речи Посполитой против Западно-Украинской Народной Республики в польский фронт уже против всей соборной Украинской Народной Республики. Это до крайности усугубляло военную ситуацию с призрачной надеждой на выживание. От безысходности С. Петлюра начал искать пути достижения любой ценой примирения, соглашения с Польшей.

В результате Украинская революция «вырабатывала» остатки своего ресурса, точнее, она его неуклонно утрачивала, трансформируясь почти исключительно в плоскость военного противоборства.

В противниках же недостатка не было. Безусловно, главным и самым грозным, опасным из них были силы социалистической революции. При этом не только те, которые находились севернее национальной границы, но, в значительно большей мере, те, которые вызревали, формировались, разворачивали свою деятельность внутри Украины. Такими были повстанческие полки таращанцев и богунцев, энтузиазм которых некоторое время искусственно сдерживался официальной Москвой из-за неясности международной обстановки, связанной с возможной негативной, враждебной реакцией Антанты – триумфатора в Первой мировой войне – на изменения в военном положении Украины.

Такими же были повстанцы Левобережья, которые в короткое время смогли взять верх в борьбе с петлюровскими формированиями Директории в первые месяцы 1919 г. По сравнению с Украинским фронтом, с регулярными частями, прямо подчиненными большевистскому Временному рабоче-крестьянскому правительству Украины, они были несравненно многочисленнее, насчитывали десятки тысяч бойцов, захватывая в свое силовое поле и Правобережье, не оставляя шансов на продолжение властвования директорианцам.

Может быть, это было наиболее масштабное открытое столкновение интересов и субъектов внутренней, Гражданской войны в Украине. А размах повстанчества, его действенность, популярность оказались настолько заразительными, что анархистские настроения неприятия любой власти, в том числе и советской, допустившей, к тому же, немало серьезных ошибок, на время овладели многими умами, стали доминантой поведения громадных масс украинцев, жителей Украины.

Не удержались от соблазна испробовать в данной плоскости свои потенции и представители радикального сегмента украинства. Отпочковавшиеся от Украинской социал-демократической рабочей партии независимые (вначале именовались фракцией, затем – течением) создали свой особый повстанческий штаб, пытаясь использовать антисоветские крестьянские порывы, чтобы овладеть ими, возглавить борьбу за реализацию собственных целей.

Не случайно именно в это же время начинает набирать невероятные обороты махновщина с ее планами создания вольной крестьянской безвластной республики.

Одновременно те же движения под руководством Н. Махно, как, впрочем, и М. Григорьева, демонстрируют отсутствие сколько-нибудь четких, ясных целей борьбы, теоретической обоснованности, трезвой расчетливости действий, выливающиеся в непостоянство, невыдержанность, хаотичные метания, а в целом – доказывают свою конечную бесперспективность.

Какие еще нужны аргументы, чтобы рассеять окончательные сомнения в том, что якобы в Украине не было внутринациональных разногласий, противоречий, распрей, борьбы, доходивших (согласно всем критериям) до полномасштабной Гражданской войны?

Кроме того, случилось так, что в 1919 г., особенно во второй его половине, Украина превратилась в плацдарм самой жестокой, кровопролитной общероссийской Гражданской войны. Выбранный деникинцами маршрут похода на Москву пролегал через Украину. Этот путь оказался совсем не легкой прогулкой отлично мобилизованной, мощно поддержанной Антантой армады белогвардейцев. В армиях и белых, и красных оказалось огромное число украинцев, вынужденных сражаться за часто непонятные и во многом чуждые им интересы, да еще и друг против друга.

Весьма сложные метаморфозы произошли с украинской Галицкой армией (УГА), оказавшейся после отступления с территории Западно-Украинской Народной Республики через Збруч численно преобладающей формацией Вооруженных сил УНР. Оторвавшись от своих естественных территориальных баз, УГА далеко не всегда получала радушный прием у жителей Великой (Надднепрянской) Украины. Тяжелейшим ударом оказалась смертоносная эпидемия тифа. Мотивируя потребностями самосохранения, командование Галицкой армии, вопреки руководству соборного фронта, пошло на союз с А. Деникиным; формация оказалась в лагере великодержавников, не допускавших и мысли о любом варианте украинской государственности.

В самом тяжелом для себя году, 1919, советская Россия не только выстояла в плотном кольце неприятельских фронтов, но и нанесла мощнейшие удары по своим врагам, в первую очередь разгромила наиболее опасного из них – Добровольческую армию А. Деникина. Советская власть была восстановлена и на большей части Украины. Остатки белогвардейцев смогли удержать только небольшую территорию в Причерноморье и Приазовье с Крымом в качестве основной базы.

Параллельно сокрушительные удары были нанесены по подразделениям петлюровской армии, часть которой вынуждена была прибегнуть по существу к партизанской тактике борьбы в тылу: сначала белых, затем красных (Первый «зимний поход»), а основной контингент в конце ноября вместе с главой Директории, Главным атаманом войск УНР, правительством оставил пределы Украины, передислоцировался в Польшу.

Ожесточенные военные действия не только не погасили рост революционных настроений, но явились его новым, дополнительным катализатором. Именно вторая половина 1919 г. ознаменовалась массовым процессом формирования уникального явления – украинского коммунизма. Если в 1917–1918 гг. примыкали к коммунистам отдельные лица, небольшие группы левых из социалистических партий, то, особенно в период деникинщины, тяга к коммунистической платформе, солидарность с ней приобрела невиданный размах. Провозгласили себя коммунистами левые украинские эсеры, назвавшись Украинской коммунистической партией (боротьбистов). К ним примкнула часть независимых украинских социал-демократов, а другая часть, сохраняя особость, несколько иным путем стремилась найти компромисс с советской властью.

Возникли основания для того, чтобы считать: Украинская революция, олицетворенная боротьбистами и независимцами – наиболее дееспособным, творческим, инициативным сегментом в своих бывших партиях, переживала трансформацию из национально-демократической в национально-социалистическую. Такая эволюция была особенно важной, значимой на фоне практической утраты в украинском обществе влияния правых элементов УПСР и УСДРП, некогда самых многочисленных и влиятельных украинских партий, число членов которых в 1919 г. катастрофически снизилось, оказалось ничтожно малым.

В чем-то похожие процессы происходили и в среде бывших российских эсеров, организации которых, объединившись в Украинскую партию левых социалистов-революционеров, массово влились в КП(б)У, а также еврейских левых социалистов, создавших Комфар-банд – Коммунистический бунд в Украине.

Продолжалось и пополнение рядов левых эсеров и левых меньшевиков (общероссийских организаций в Украине), бравших в руки оружие и добровольно вливавшихся в Красную армию для участия в войне с деникинщиной. На другом же фланге этих партий правые эсеры и меньшевики, поддерживая Белое движение, которое проявляло антиукраинскую направленность своих действий, теряли остатки былого авторитета, шли к своему неизбежному краху.

Старт 1920 г. происходил в условиях несомненного усиления влияния в Украине советской власти. Проведенная руководством РКП(б) существенная корректировка политического курса, исправление допущенных ошибок, прежде всего в национальной и аграрной сферах, привели к серьезному перелому в массовых настроениях. Определенную роль сыграло и самостоятельное, осмысленное сравнение массами советской политики с практикой временного деникинского господства в Украине, а также других властей и режимов.

В этих условиях начала заметно спадать волна повстанческого движения, в том числе сыгравшей довольно весомую роль в подрыве деникинского режима, дестабилизации его тыла в Украине, махновщины. Последнюю перестало подпитывать своим участием, поддержкой крестьянство, научившееся прагматизму в дифференцированной оценке новейшего политического опыта.

С развитием событий в Украине не собирались мириться силы, оказавшиеся неудачниками, потерпевшие поражение в предыдущем году. С. Петлюра, его окружение, прежде всего воинское сообщество, стремились любой ценой вернуться на Родину, направить процессы в обратную сторону. Поскольку собственных потенций явно не доставало, пришлось согласиться на чрезвычайно высокую, может быть, даже в принципе неприемлемую цену. За обещание Ю. Пилсудского вернуть политическому руководству УНР столицу Киев с правобережной территорией Украины по Варшавскому договору (апрель 1920 г.) признавался суверенитет Речи Посполитой над Западной Украиной. По существу Украина лишалась огромной части своей этнической территории и этнического населения.

Польско-советская война, проходившая на украинских землях, вряд ли может зачисляться в актив Украинской революции. Правда, вместе с польскими войсками домой возвращался и контингент украинских воинов (петлюровцев). К ним успели присоединиться поредевшие подразделения украинской Галицкой армии. Они на протяжении четырех месяцев успели побывать в составе советских Вооруженных сил, получив официальное название ЧУГА (Червонная украинская галицкая армия). Это случилось после того, как они порвали с белогвардейцами, терпевшими сокрушительные поражения; но с началом польского наступления оперативно «перекочевали» в новое подчинение.

Кратковременность же пребывания в отчем крае не позволила возвратившемуся из Польши украинскому руководству УНР ни сколько-нибудь закрепиться, создать хотя бы первичное административное управление, ни, тем более – предпринять какие-либо конструктивные действия. Да и поляки, подобно австро-германским пришельцам двумя годами ранее, не спешили позволить вернувшимся с ними украинцам почувствовать себя хозяевами положения. Главным для себя оккупанты считали максимально поживиться богатствами Украины и спешили это сделать.

Скоротечность польской кампании, последовавший откат фронта далеко на Запад не позволяют говорить и о сколько-нибудь масштабном проявлении Гражданской войны, которую с лихвой заслонил жесточайший польский террор.

С гораздо большим основанием о заключительном этапе Гражданской войны на территории Украины можно говорить, касаясь событий на врангелевском фронте летом-осенью 1920 г. Конечно, речь об общероссийской по масштабам, сущности, составу участников войне. Если в предыдущих военных кампаниях командование Красной армии могло направлять в Украину весьма ограниченные армейские континенты, то и на польском, и на врангелевском фронтах использовались уже довольно внушительные, многочисленные формирования, что создавало перевес сил, предрешало итоги сражений.

Все большую помощь фронтовикам оказывали органы власти советской Украины – и центральные, и местные. И хотя сопротивление и на Юге, и на Западе оказалось отчаянным, а за поляками и врангелевцами совсем не безучастно стояла Антанта, победа осталась за Красной армией.

Решительно сузился и «внутренний фронт». Из крупных формирований дольше других сопротивлялись остатки Республиканской повстанческой армии Украины батьки Н. Махно. Но и они понесли невосполнимые утраты. Ликвидации других, гораздо более мелких отрядов, способствовало то, что их действия официально были объявлены рецидивами политического бандитизма, враждебными нации, новому народному строю, рабоче-крестьянской власти. Немалое значение имели и налаживание работы народной милиции под руководством Наркомата внутренних дел, охранных специальных служб, и консолидация бедняцких масс деревни – создание и функционирование комитетов незаможных селян.

Так война непросто, но все же отступала, уступая место в общественной жизни мирным заботам, реализации планов, ради которых совершались революции, а в вооруженной борьбе гибли миллионы людей.

* * *

Приводя выводы и оценки на уровень нескольких лапидарных, наиболее важных, ключевых соображений, которые в известном смысле могут рассматриваться и как результат проведенной исследовательской работы, и как обобщенные предложения (естественно, субъективного характера) к дальнейшему осмыслению, обоснованию концептуальных основ очень непростых, противоречивых страниц исторического опыта на одном из его переломных рубежей, можно заключить:

• В контексте приобретающей все большее влияние концепции Великой российской революции представляется перспективным углубление, конкретизация изучения разноплановых и многоаспектных событий в национальных регионах страны, в частности, в Украине, сосредоточение внимания на дополнительной предметной оценке (может быть, определенной переоценке) так называемого, но совсем не формального или второстепенного и малозначимого, украинского фактора в общероссийских революционных процессах.

Требуется найти аргументировано-взвешенную, научно выверенную оценку вклада населения крупнейшего национального региона, вместе с другими социумами, в общественный прогресс всей страны, что, собственно, и составляло сущностный стержень, идейную направленность Великой российской революции, стало составной частью ее развития и, в конечном счете, успешного осуществления.

Разрабатывая и совершенствуя научную фабулу Украинской революции, наверное, было бы логично, целесообразно приложить усилия к тому, чтобы в ретроспективных реконструкциях непростого прошлого раскрыть реальное соотношение, сочетание социальных и национальных слагаемых тогдашней общественной жизни, предметно уяснить взаимосвязь и взаимозависимость развития событий в центре России и на периферии, в Украине. Важнейшая задача – постичь во всей сложности и многоаспектности степень воздействия национально-освободительных тенденций, национально-государственных устремлений, обусловленных ими самоопределенческих действий на возрождение национальной жизни в условиях невероятного обострения классовой борьбы и кардинальных социально-экономических, политических перемен, повышение уровня общественного сознания. Необходимо выработать адекватную пережитому опыту, научную квалификацию имевшихся явных достижений, завоеваний национально-демократической революции при одновременном объективном учете оставшихся нерешенными проблем, просчетов, недостатков, ошибок, неудач и конечного поражения. На определенную корректировку общего взгляда на сущность и оценку Украинской революции можно рассчитывать при конструктивном стремлении как можно органичнее «вписать» национальный феномен в канву заполнивших эпоху европейских революционных тенденций и потрясений.

• Обозначенные подходы представляется вполне рациональным применять и для преодоления существующих разногласий в отношении восприятия и трактовок Гражданской войны – с одной стороны, производной от революционных катаклизмов, а с другой – имеющей весьма сущностные, характерные отличия. Вряд ли оправдано, в частности, вновь прибегать к схемам, уходящим корнями в теорию бесклассовости, безбуржуазности украинской нации, давно развенчанной, опровергнутой реальными фактами. Несомненно, нужно уйти и от рецидивов односторонних, выборочных толкований таких явлений, как иностранные агрессии и оккупации, прочно переплетенных с Гражданской войной. Особое внимание при этом стоит сфокусировать на военной статистике, внимательном учете в каждой отдельной вооруженной акции, кампании соотношения иностранных, инонациональных воинских контингентов и участников неоднородных процессов из местных граждан, то есть внешних и внутренних субъективных факторов.

• Несомненно, чем последовательнее, принципиальнее в исследовательской практике будут выдерживаться научные принципы, критерии, исключаться, ограничиваться конъюнктурная ангажированность, предвзятость, идеологизация, политизация исторического опыта, чем искреннее будет проявлена заинтересованность проникновения в смысл творческих поисков конкурирующих школ, понимание и восприятие присущих другой (оппонирующей) стороне продуктивных достижений, тем больше будет обоснованных надежд на приближение к исторической истине, извлечение из прошлого поучительных уроков, оснований для надежного прогнозирования и выбора оптимальных путей стремления в будущее.

Примечания

1

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура: в 2 т. М., 2017.

2

Нариси історії Української революції 1917–1926 років: У двох книгах. Кн. 1. К., 2011; Кн. 2. К., 2012.

3

Российская революция 1917 года… Т. 1. С. 10.

4

Там же. Т. 2. С. 253.

5

Там же.

6

Там же. С. 11.

7

Там же. С. 253–264.

8

Российская революция 1917 года… Т. 1. С. 254.

9

Там же.

10

Там же. С. 255.

11

Там же. С. 256.

12

Там же.

13

Российская революция 1917 года… Т. 1. С. 261.

14

Там же. С. 566.

15

Петров Ю. А. Российская революция 1917 года: власть, общество, культура // Революция 1917 года в России. Аннотированный каталог научной литературы, изданной при финансовой поддержке РФФИ. М., 2017. С. 15; Он же. Россия накануне Великой революции 1917 г.: современные историографические тенденции // Российская история. 2017. № 2. С. 3–16; Россия в 1917 году: Энциклопедия. М., 2017. С. 9; Великая российская революция, 1917: сто лет изучения: Материлы Международной научной конференции (Москва, 9-11 октября 2017 г.). М., 2017; Тихонов В. В. Революция 1917 г. в коммомеративных практиках и исторической политике советской эпохи // Российская история. 2017. № 2. С. 92–112; Булдаков В. Бич сатиры и революция. Вместо предисловия // Бич 1917. События года в сатире современников. М., 2017. С. 11–22; и др.

16

См., напр.: Волков В. В. Причины русской революции 1917 года. СПб., 2018.

17

Виступ академіка В. А. Смолія на міжнародній науковій конференції «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (1917–1921 рр.)» (Київський національний університет імені Тараса Шевченка, 1 червня 2017 р.) // Український історичний журнал. 2007. № 3. С. 5.

18

Российская революция 1917 года… Т. 1. С. 8.

19

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 1. С. 7.

20

Там же. С. 10.

21

Там же.

22

См., напр., новейшие выступления: Верстюк В. Ф. Від «Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны на Украине (1917–1920)» до «Нарисів історії Української революції» й далі: трансформації дослідницької парадигми // Український історичний журнал. 2017. № 3. С. 20; Міжнародна наукова конференція «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (1917–1921 рр.)» // Там же. С. 211; Он же. Революція 1917–1921 рр. у різних форматах (гортаючи числа «Українського історичного журналу») // Там же. № 6. С. 105–122; Он же. Центральна Рада – активний чинник національно-демократичного дискурсу революції. // Круглый стол к 100-летию Украинской революции. Эпоха Центральной Рады (март 1917 – апрель 1918 гг.). Взгляд из современности. 22 ноября 2017 года. Программа.

23

См., напр.: Шубин А. В. Махно и его время. О Великой революции и Гражданской войне 1917–1922 гг. в России и на Украине. М., 2013; Он же. Великая Российская революция: от Февраля к Октябрю 1917 года. М., 2014; Он же. Старт страны Советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб., 2017; Костриков С. П., Кострикова Е. Г. Локомотивы истории. Революционный 1917. М., 2017; От Великого Октября к советскому социализму. Взгляд 100 лет спустя. М., 2017; Революция 1917 года глазами ее руководителей. М., 2017; Гефтер М. 1917: неостановленная революция. Сто лет в ста фрагментах. В разговоре с Глебом Павловским. М., 2017; Идзинский В. Движущие силы и сущность Великой российской революции. М., 2017; Лысков Д. Ю. Политическая история Русской революции. М., 2017; Разумовский Ф. 1917. Переворот? Революция? Смута? Голгофа! М., 2017; и мн. др.

24

См., напр.: Рубан А. А., Савинская М. П. Лекция 1. Украинская революция (1917 – начало 1918 года); Лекция 2. Украина в годы гражданской войны (1918–1920 годы) // Рубан А. А., Савинская М. П. История Украины ХХ – начала XXI века. Гомель, 2014. С. 7–50; Сорокин А. К. К вопросу о формировании украинской государственности в 1917–1920 гг. // Проблемы истории Новороссии. М., 2015. С. 143–155; Шубин А. В. Украина в XX веке…Революция и немецкая оккупация (1917–1918)…Гражданская война и интервенция на Украине в 1919–1921 гг. // История Украины. СПб., 2015. С. 260–328.

25

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника важнейших историкопартийных и революционных событий: в двух частях. Часть Первая: Большевики во главе трудящихся Украины в период борьбы за победу Великого Октября. Февраль – октябрь 1917 г. К., 1977; Часть вторая: Большевики во главе трудящихся в период борьбы за установление Советской власти на Украине. Октябрь 1917 г. – февраль 1918 г. К., 1982; Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. К., 1980; Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. Из истории борьбы большевиков Украины за осуществление ленинской стратегии и тактики в трех российских революциях. К., 1986; Великий Жовтень і громадянська війна на Україні. Енциклопедичний довідник. К., 1987; Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины, 5-12 июля 1918 г. Протоколы. К., 1988; Большевистские организации Украины: организационно-партийная деятельность (февраль 1917 – июль 1918): Сб. документов и материалов. К., 1990; Комуністична партія України: з’їзди і конференції. К., 1991; и др.

26

См., напр.: Історія Української РСР: У восьми томах, десяти книгах. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920). К., 1977; История Украинской ССР: в десяти томах. Т. 6: Великая Октябрьская социалистическая революция и гражданская война на Украине (1917–1920). К., 1984.

27

Солдатенко В. Ф. Українська революція: концепція та історіографія. К., 1997; Он же. Українська революція: концепція та історіографія (1918–1920 рр.). К., 1999.

28

Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. К., 1999.

29

Второй съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины, 17–22 октября 1918 г.: Протоколы. К., 1991 Третій з’їзд Комуністичної партії України. 1–6 березня 1919 р.: Протоколи. К., 2002; Четверта конференція Комуністичної партії (більшовиків) України 17–23 березня 1920 р. Стенограма. К., 2003.

30

Солдатенко В. Ф. Незламний. Життя і смерть Миколи Скрипника. К., 2002; Он же. Георгій Пятаков: миттєвості неспокійної долі. К., 2004; Он же. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М., 2017.

31

Солдатенко В. Ф. Володимир Винниченко: на перехресті соціальних і національних прагнень. К., 2005; Он же. Три Голгофи. Політична доля Володимира Винниченка. К., 2005; Его же. Винниченко і Петлюра: політичні портрети революційної доби. К., 2007.

32

Верстюк В. Ф, Солдатенко В. Ф. Революції в Україні: політико-державні моделі та реалії (1917–1920) // Політична історія України. ХХ століття: У 6 т. Т. 2. К., 20022003; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Історичні есе-хроніки: У 4-х т. Т. І. Рік 1917. Харків, 2008; Т. ІІ. Рік 1918. К., 2009; Т. ІІІ. Рік 1919. К., 2010; Т. IV. Рік 1920. К., 2010; Солдатенко В. Ф., Любовець О. М. Революційні альтернативи 1917 року й Україна. К., 2010; Солдатенко В. Ф. Революційна доба в Україні (1917–1920 роки): логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011 (2-е вид., доповнене і перероблене. К., 2012).

33

Революційні процеси в Україні після повалення самодержавства // Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ ст. К., 2007. С. 225–264; Украина в 19171920 гг. // Очерки истории Украины. К., 2010. С. 312–347 (Издание второе, исправленное и дополненное. К., 2011. С. 312–347).

34

См.: Солдатенко В. Ф. До конфлікту Раднаркому Росії з Центральною Радою (особистісний зріз) // Події і особистості революційної доби. К., 2003. С. 75–104; Солдатенко В., Шубин А. Владимир Ленин. Благодетель или недруг Украины; Симон Петлюра. Отец-основатель или неудачник; Иосиф Сталин. Отец всех народов или свирепый отчим украинцев // Русско-украинский исторический разговорник. Опыты общей истории. М., 2017. С. 103–160.

35

Солдатенко В. Ф. Проект «Україна». 1917–1920 рр. Постаті. Харків, 2011.

36

Солдатенко В. Ф. У пошуках соціальної й національної гармонії (ескізи до історії українського комунізму). К., 2006; Он же. Василь Шахрай і його творчість в історіографічному дискурсі // Гілея. Науковий вісник. Збірник наукових праць. К., 2016. Вип. 107 (№ 4). С. 11–23; 109 (№ 6). С. 7–9; 110 (№ 7). С. 7–9.

37

Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 19171920 рр. К., 2017.

38

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. М., 2012.

39

Солдатенко В. Ф. Україна в роки першої світової війни // Історія України. Навчальний посібник. К., 1997. С. 177–183; Історія України. Навчальний посібник. Видання 3-е, доповнене й перероблене. К., 2002. С. 197–209; Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки Першої світової війни. К., 2009; Головченко В. І., Матвієнко В., Солдатенко В. Ф. Дипломатична історія України (кінець ХІХ – перша чверть ХХ століття). Навчальний посібник. К., 2011.

40

Нариси історії України 1917–1921 років… Кн. 1. С. 13–86.

41

Там же. С. 372–387.

42

Солдатенко В. Ф. Освоєння досвіду революційної доби: новітній історіографічний дискурс // Солдатенко В. Ф. У вирі революцій і громадянської війни (актуальні аспекти вивчення 1917–1920 рр. в Україні). К., 2012. С. 39–183.

43

См.: Очерки истории Коммунистической партии Украины. Изд. 4-е, доп. К., 1977. С. 181–182, 224–225; Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. К., 1980. С. 16, 211, 287–294.

44

См.: Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф, Шморгун П. М. В огне трех революций. Из истории борьбы большевиков Украины за осуществление ленинской стратегии и тактики в трех российских революциях. К., 1986. С. 341–429.

45

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 358.

46

Якупов М. Н. Деятельность конституционно-демократической партии в Украине (1917–1918 гг.): Автореферат дис… канд. ист. наук. К., 1994. С. 9; Солдатенко В. Ф., Любовець О. М. Революційні альтернативи 1917 року й Україна. К., 2010. С. 45.

47

См.: Солдатенко В. Ф., Любовець О. М. Революційні альтернативи 1917 року й Україна. С. 48–62.

48

См.: Грушевський М. Ілюстрована історія України. Київ-Відень, 1921. С. 542–543; Он же. Хто такі українці і чого вони хочуть // Великий Українець. Київ, 1992. С. 69; Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. І. Прага, 1921. С. 9; Винниченко В. Відродження нації. Ч. І. Київ-Відень,1920. С. 50–51.

49

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Київ-Відень, 1920. Ч. І-ІІІ.

50

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Прага, 19211922. Т. I–IV.

51

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. Прага, 1928; Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. Ужгород, 1932; Т. II. Українська Гетьманська Держава 1918–1930. Ужгород, 1930; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції 1917–1921. Т. 1. Центральна Рада. – Гетьманщина. – Директорія. Прага, 1942; Т. II. Кам’янецька доба. – Зимовий похід; Т. III. Польсько-український союз. Кінець збройних змагань УНР. 1943.

52

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали: У 2-х т. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. Київ, 1996; Т. 2. 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. К., 1997; Український національно-визвольний рух. Березень – листопад 1917 року. Документи і матеріали. Київ, 2003; Директорія, Рада. Народних Міністрів Української Народної Республіки. Листопад 1918 – листопад 1920 рр. Документи і матеріали: У 2-х т., 3-х ч. Київ, 2006. Т. 1; Т. 2.

53

Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р. Протоколи і стенограми пленарних засідань. Збірник документів і ма. теріаліи. Київ; Нью-Йорк; Філадельфія, 1999; Українська Держава (квітень-грудень 1918 року). Документи і матеріали. У двох томах. К., 2015. Т. 1–2.

54

Грушевський М. Ілюстрована історія України. Київ, 1991; Он же. Про українську мову і українську школу. Київ, 1991; Он же. Очерк истории украинского народа. Киев, 1991; Он же. Хто такі українці і чого вони хочуть. Київ, 1991; Он же. На порозі Нової України. Київ, 1991; Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. Київ, 1992; Михайло Грушевський. На порозі Нової України. Статті і джерельні матеріали. Нью-Йорк – Львів – Київ – Торонто – Мюнхен, 1992; Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Київ, 1990. Ч. І-ІІІ; Паралельно деякі сюжети з тритомника у 1990 і 1991 рр. були надруковані у журналах «Наука і суспільство» та «Дніпро»; Он же. Заповіт борцям за визволення. Київ, 1991; Петлюра С. Народе укра'нський. Вибрані статті, листи, документи. Харків, 1992; Он же. Статті. Київ, 1993; Он же. Вибрані твори та документи. Київ, 1994; Он же. Статті. Листи. Документи. Київ, 2006. Т. IV; Он же. Відродження нації. Заповіт борцям за визволення. К., 2008; Мазепа І. П. Україна в огні й бурі революції 1917–1921: Дніпропетровськ, 2001: І. Центральна. Рада – Гетьманщина – Директорія. ІІ. Кам’янецька доба; ІІ. Зимовий похід. ІІІ. Польсько-укра'нський союз. Кінець збройних змагань; Он же. Україна в огні й бурі революції. 1917–1921. Київ, 2003; Дорошенко Д. І. Історія Укра'ни 1917–1923: в 2 т. Київ, 2002. Т. І. Доба Центральної Ради; Т. 2. Укра'нська Гетьманська Держава 1918 року; Шаповал М. Ю. Соціологія українського відродження. Київ, 1994; Липинський В. Листи до братів-хліборобів. Про ідею і організацію українського монархізму // В’ячеслав Липинський. Повне зібрання творів, архів, студії. Т. 6. Кн. І. Київ; Філадельфія, 1995; Липинський В. Листування. Т. І (А-Ж). Київ; (Філадельфія, 2003, и др.

55

Грушевський М. Спомини // Київ. 1988. № 9. С. 115–149; № 10. С. 131–138; № 11. С. 120–137; № 12. С. 116–139; Винниченко В. Щоденник // Київ. 1990. № 9. С. 91–125; № 10. С. 96–110; № 11. С. 85–106; Дружба народов. № 12. С. 161–205; Скоропадський П. Спомини. Київ, 1992; Он же. Спогади. Київ; Філадельфія, 1995; Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (1914–1918) // Український історичний журнал. 1992. № 6. С. 131–142; № 7–8. С. 140–146; № 9. С. 145–155; № 12. С. 152–159; 1993. № 1. С. 131–139; № 2–3. С. 104–114; № 4–6. С. 80–92; № 7–8. С. 102–114; Фещенко-Чопівський І. А. Хроніка мого життя. Спогади міністра Центральної Ради та Директорії. Житомир, 1992; Махно Н. Воспоминания. Киев, 1991. Кн. 1–3; Он же. Воспоминания, материалы и документы. К., 1991; Чикаленко Є. Щоденник, 1919–1920. К; Нью-Йорк. 2005; Омелянович-Павленко. Спогади командарма (1917–1920). Документально-художнє видання. Київ, 2007; Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (19141920 роки). Київ, 2007;и др.

56

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. Київ, 1993; Мли-новецький Р. Нариси з історії українських визвольних змагань 1917–1918. Львів, 1994; Верига В. Визвольні змагання в Україні 1914–1923 рр. Львів, 1998. У двох томах; Чернецький А. Спомини з мого життя. Київ, 2001; Доценко О. Зимовий похід (6.ХІІ.1919-6.V.1920). Київ, 2001; Петрів В. Військово-історичні праці. Спомини. Київ, 2002

57

Кучма Л. Учасникам міжнародної конференції «Центральна Рада, та український державотворчий процес» // Центральна. Рада, і український державотворчий процес (до 80-річчя створення Центральної Ради). Матеріали наукової конференції 20 березня 1997 р. (У 2-х ч.). Ч. 1. Київ, 1997. С. 6–7; Он же. До читачів журнале «Пам’ять століть». 1998. № 1. С. 2–3; Будівля державності можлива лише на фундаменті злагоди та порозуміння. Доповідь Президента України Леоніда Кучми на урочистому засіданні, присвяченому 80-річчю проголошення Західно-Української Народної Республіки. Львів, 1 листопада 1988 року // Урядовий кур’єр. 1998. 3 листопада; Постанова Верховної Ради України «Про відзначення 125-річчя з дня народження видатного громадського, політичного діяча і письменника Володимира Винниченка» // Солдатенко В. Ф. Три Голгофи. К., 2005. С. 3–4; Про увічнення нам’яті видатних діячів Української Народної Республіки та Західно-Української Народної Республіки. Указ Президента України В. Ющенка // Урядовий кур’єр. 2005. 16 травня; Про заходи з відзначення 90-річчя подій Української революції 1917–1921 років та вшанування пам’яті її учасників. Указ Президента України В. Ющенка // Урядовий кур’єр. 2007. 18 квітня; До 90-річчя утворення першого Уряду України. URL: http://www.kmu.gov.ua/control/publish/article?artid=72875700; Про заходи з відзначення 100-річчя подій Української революції 1917–1921 років. Указ Президента України № 17/2016 П. Порошенка. URL: http://www.president.gov.ua/documents/172016-19736

58

См.: Дисертації з проблем Української революції, захищені в Україні протягом 1991–2001 рр. // Проблеми вивчення історії української революції 1917–1920 рр. Київ, 2002. С. 279–294; Дисертації з проблем Української революції, захищені в Україні протягом 2001–2006 рр. // Проблеми вивчення історії Української революції 1917–1921 рр. Випуск 2. Київ, 2007. С. 244–258.

59

Українська ідея. Постаті на тлі революції. Київ, 1994; Павленко Ю, Храмов Ю. Українська державність у 1917–1919 рр. (історико-генетичний аналіз). Київ, 1995; Верстюк В. Українська Центральна Рада. Навч. посібник. Київ, 1997; Українська революція і державність. Київ, 1998; Кондратюк В. О., Буравченкова С. Б. Українська революція: здобутки і втрати в державотворчих змаганнях (1917–1920 рр.). Навч. посібник. Київ, 1998; Українська революція: 1917 – початок 1918 рр. (Проблеми, пошуки, узагальнення). Запоріжжя, 1998; Українська революція і державність. Київ, 1998; Реєнт О. П. Українські визвольні змагання (поч. ХХ ст. – 1921 рік). Події на східних теренах національної території // У робітнях історичної науки. Київ, 1999. С. 7–268; Рубльов О. С, Реєнт О. П. Українські визвольні змагання 1917–1921 рр. Київ, 1999; Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. Київ, 1999; Українська соборність. Ідея, досвід, проблеми (До 80-річчя Акту злуки 22 січня 1919 р.): Зб. Київ, 1999; Курас І. Ф, Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні 1917–1920 рр. Київ, 2001; Солдатенко В. Ф, Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1918 рр. Наукове видання. Київ, 2002; Верстюк В. Ф, Солдатенко В. Ф. Революції в Україні: політико-державні моделі та реалії (1917–1920) // Політична історія України. ХХ століття: У 6-ти т. Т. 2. Київ, 2003; Події і особистості революційної доби. Збірник. Київ, 2003; Яневський Д. Політичні системи України 1917–1920 років: спроби творення і причини поразки. Київ, 2003; Солдатенко В. Ф, Савчук Б. Галицька армія у Наддніпрянській Україні. Київ, 2004; Любовець О. Українські партії й політичні альтернативи 1917–1920 років. Київ, 2005; Гай-Нижник П. Податкова політика Центральної Ради, урядів УНР, Української Держави, УСРР (1917–1930 рр.). Київ, 2006; Ковальчук М. Невідома війна 1919 року: українсько-білогвардійське збройне протистояння. Київ, 2006.

60

Українська революція і державність. Науково-бібліографічне видання. К., 2001.

61

См.: Радченко Л. О. Сучасна історіографія національно-демократичної революції в Україні 1917–1920 рр. Харків, 1996; Ее же. Українська революція. Концепція та історіографія. Київ, 1997; Его же. Українська революція: концепція та історіографія (1918–1920 рр.). Київ, 1999; Левенець Ю., Гошуляк І. Українська революція: здобутки і проблеми дослідження // Етнополітологія в Україні. Становлення. Що далі? Київ, 2002. С. 169–190; Капелюшний В. П. Здобута і втрачена незалежність: історіографічний нарис української державності доби національно-визвольних змагань (1917–1921 рр.). Київ, 2003; Солдатенко В. Ф. Новітні видання і дослідження з історії Української революції // Актуальні проблеми вітчизняної історії ХХ ст.: Зб. наук. праць, присвячений пам’яті академіка НАН України Ю. Ю. Кондуфора. Киїі, 2004. Т. 1. С. 237–305; Он же. Доба Української революції (1917–1920 рр.) у новітній історіографії // Гілея. Науковий вісник. Філософія. Історія. Політологія. 2005. № 1. С. 87–151; № 2. С. 68–103; № 3. С. 50–72; Он же. Актуальні теоретико-методологічні проблеми історіографічного освоєння досвіду Української революції 1917–1920 рр. // Наукові записки ІПіЕНД. Курасівські читання. 2005. Киів, 2006. С. 453–465; Он же. Новітні тенденції й актуальні проблеми історіографічного освоєння процесів революційної доби 1917–1920 рр. в Україні // Україна в революційних процесах перших десятиліть ХХ століття. Міжнародна науково-теоретична конференція 2021 листопада 2007 р. Київ, 2007. С. 5–24; То же самое // Український історичний журнал. 2008. № 1. С. 75–88.

62

См.: Солдатенко В. Ф. Феномен Украинской революции // Российская история. 2009. № 1. С. 34–46.

63

См.: Еволюційні і революційні процеси в історії права, держави і юридичної думки: до 100-річчя Української революції 1917–1921 рр. Матеріали XXXVI Міжнародної історико-правової конференції 1–4 червня 2017 р. м. Дніпро. К. Херсон, 2017.

64

Усенко І. Б. До 100-річчя Української революції 1917–1921 рр. // Еволюційні й революційні процеси в історії права, держави і юридичної думки. С. 15, 16.

65

См.: Кириченко В. Є. Українська революція – предмет наукового дослідження чи витвір національної свідомості // Там же. С. 23–24.

66

Верстюк В., Скальский В. Українська революція 1917–1921 рр. у політиці формування національної пам’яті в 2007–2010 рр. // Проблеми вивчення історії Української революції 1917–1921 років. Вип. 5. К., 2010. С. 5.

67

Андрусяк Т. Г. До питання про юридичну оцінку подій 1917-1920-х рр. // Еволюційні і революційні процеси в історії права, держави і історичної думки… С. 4950, 52.

68

См., напр.: Михайлов И. В. Украинская революция или революция на Украине // Вестник МГИМО Университета. М., 2010. № 1. С. 65–75; Королев Г. Украинская революция 1917–1921 гг.: мифы современников, образы и представления историографии // АВ Imperio. М., 2011. № 4. С. 351–375.

69

См., напр.: Турченко Ф. Г. Новітня історія України. 10 клас. Ч. 1. К., 1994. С. 67; Історія України. Навчальний посібник. Видання 3-е, доповнене й перероблене. К., 2002. С. 210–269.

70

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 243.

71

Лисяк-Рудницький І. Що робити // Лисяк Рудницький Іван. Історичні есе: У 2 т.: Т. 2. К., 1994. С. 446–447.

72

Нариси історії Української Революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 243–244.

73

Там же. Кн. 1. С. 10.

74

Там же. Кн. 2. С. 312, 347 и др.

75

См.: Фон Хаген М. Великая война и искусственное усиление этнического самосознания в Российской империи // Россия и первая мировая война (Материалы международного научного коллоквиума. СПб. 1999. С. 399; Грицак Я. Нарис історії України: формування модерної української нації ХІХ-ХХ ст. К., 2000. С. 103; Он же. Страсті за націоналізмом. К., 2004. С. 50–51); Реєнт О. П. Перечитуючи написане. К., 2005. С. 9091; Он же. Укра'на ХІХ-ХХ століть. Роздуми та студії історика. К., 2009. С. 73–75; Верстюк В. Ф., Горобець В. М, Толочко С. П. Укрш'на і Росія в історичній ретроспективі. Нариси: в 3 т. Т. 1. Укрш'нські проекти в Російській імперії. К., 2004. С. 407–408.

76

См. предметную дискуссию по данному аспекту: Солдатенко В. Ф. Освоєння досвіду революційної доби: новітній історіографічний дискурс // У вирі революцій і громадянської війни (актуальні аспекти вивчення 1917–1920 рр.) в Україні. К., 2012. С. 84–88.

77

Российская революция 1917 года. Т. 1. С. 9.

78

Киевская мысль. 1917. 4, 5 марта.

79

1917 год на Киевщине: Хроника событий. Харьков, 1928. С. 7.

80

Ленинский сборник. XXI. М., 1933. С. 33.

81

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 9 апреля.

82

См.: Солдатенко В. Ф. Наймасштабніша опозиція в РСДРП(б) курсу на соціалістичну революцію // Революційна доба в Україні: логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011. С. 63–76; Он же. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М., 2017. С. 108–127; Киевский комитет, выслушав и обсудив тезисы В. И. Ленина, находит их в общем неприемлемыми. Апрель 1917 г. // Исторический архив. 2017. № 2. С. 3–29; «Точка зрения Ленина в конце конференции захватила громадное большинство». Из протокола Киевского комитета РСДРП(б) от 8 мая 1917 г. // Там же. 2017. № 3. С. 12–23.

83

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 168.

84

Нариси історії Української революції 1917–1921 рр. Кн. 1. С. 96–105.

85

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. 1. Рік 1917. С. 116–117.

86

Грушевський М. Вільна Україна // Великий Українець. С. 99–100.

87

Его же. Хто такі українці і чого вони хочуть // Там же. С. 69–74; Якої ми хочемо автономії і федерації // Там же. С. 115.

88

Винниченко В. Відродження нації. Ч. І. С. 44–45.

89

Грушевський М. Якої ми хочемо автономії і федерації // Великий Українець. С. 121–131.

90

Грушевський М. Звідки пішло українство і до чого воно йде // Великий Укарїнець. С. 91.

91

Там же. С. 92.

92

См. семь томов академического издания: Революционное движение в России после свержения самодержавия» и поэтапно до октября 1917 г.: Документы и материалы. М., 1957–1982; Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции: Документы и материалы. Март-октябрь 1917 г. Ч. 1–2. М.; Л., 1957; Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. М., 1966; Солдатенко В. Ф., Любовець О. М. Революційні альтернативи 1917 року й Україна. К., 2010. С. 42–62, 97-113, 154–183.

93

См.: Вопросы истории КПСС. 1962. № 5. С. 112–120; Первый Всероссийский съезд Советов. М.; Л., 1930; Игнатов И. Е. Всероссийские съезды Советов рабочих и солдатских депутатов. Л., 1927. С. 78–87.

94

См.: Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.) // Вопросы истории КПСС. 1962. № 3. С. 145, 147, 151; Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков). Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). Апрель 1917 года. Протоколы. М., 1958; История Коммунистической партии Советского Союза Т. 3. Коммунистическая партия – организатор победы Великой Октябрьской социалистической революции и обороны Советской республики. Март 1917–1920 г. Кн. 1. (Март 1917 – март 1918 г.). М., 1967. С. 29–82.

95

См.: Думова Н. Кончилось ваше время.: [О поражении кадетской партии в 1917 г.] М., 1990; Меньшевики в 1917 году. Документы и материалы: в 3 т. М., 19941997; Канищева Н. Конституционно-демократическая партия // Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX века: Энциклопедия. М., 1996. С. 267–273; Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы: в 3 т. М., 2000; Смирнова А. А. На тернистом пути к нежеланной власти. Петроградские социалисты в феврале – мае 1917 года. СПб., 2005; Ее же. От коалиции к катастрофе. Петроградские социалисты в мае-ноябре 1917 года. СПб., 2006; Солдатенко В. Ф., Любовець О. М. Указ. соч. С. 46–62, 154–183; и др.

96

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 39–40.

97

Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. І. С. 172–174; 228–241.

98

Винниченко В. Назв. работа. С. 42–43.

99

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали: У двох томах. Т. 1. С. 5455.

100

Вісті з Української Центральної Ради. 1917. № 8. Травень.

101

Там же.

102

См.: История Новороссии. М., 2018. С. 441.

103

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 211–232.

104

Вісті з Української Центральної Ради. 1917. № 9. Травень (май). В датировании номера очевидная техническая ошибка. – В. С.

105

Ленин В. И. Украина // Полн. собр. соч. Т. 32. С. 341.

106

Там же. С. 342.

107

Там же.

108

1917 год в Горловско-Щербиновском районе // Борьба за Октябрь на Артемовщине: Сб. воспоминаний и статей. Харьков, 1929. С. 132.

109

Борьба за власть Советов в Донбассе: Сб. документов и материалов. Сталино, 1957. С. 60.

110

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Т. 1. С. 102.

111

Донецкий пролетарий. 1917. 21 июня.

112

См.: Гриценко А. П. Робітничий клас України у Жовтневій революції. С. 77–78.

113

Жуковский Й. (Трубний Мирон). На шляхах до Жовтня // Борці за Жовтень розповідають. 1957. С. 117.

114

ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС. Ф. 70. Оп. 3. Д. 59. Л. 81, 217.

115

Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // Полн. собр. соч. Т. 37. С. 295.

116

Гриценко А. П. Робітничий клас України у Жовтневій революції. С. 96.

117

Короливский С. М., Рубач М. А., Супруненко Н. И. Победа Советской власти на Украине. М., 1967. С. 47.

118

Гамрецький Ю. М., Тимченко Ж. П., Щусь О. Й. Ради України в 1917 р. С. 17.

119

См.: Тимченко Ж. П. Селянські з’їзди на Україні в 1917 р. // УІЖ. 1969. № 11. С. 113, 114–117.

120

Звезда. 1917. 14 июля.

121

Правда. 1917. 6 мая.

122

Голуб П. А. Партия, армия и революция: Отвоевание партией большевиков армии на сторону революции, март 1917 – февр. 1918. М., 1967. С. 34.

123

Щусь О. Й. Створення Рад солдатських депутатів у тилових гарнізонах України в 1917 р. // Великий Жовтень і громадянська війна на Укра'ні. С. 54.

124

Голуб П. Солдатские массы Юго-Западного фронта в борьбе за власть Советов. С. 40.

125

Голос социал-демократа. 1917. 1 июня.

126

Борьба большевиков за армию в трех революциях. М., 1969. С. 156.

127

См.: 1917 года на Киевщине: Хроника событий. Харьков, 1928. С. 142–144; Українська Центральна Рада. Т. 1. С. 160–163; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. 1. Рік 1917. С. 281–284.

128

Верстюк В. Ф. Українська Центральна Рада. Навчальний посібник. С. 165.

129

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 160–168.

130

См.: История Новороссии. С. 442.

131

Детальное освещение вопроса см.: Солдатенко В. Ф, Солдатенко І. В. Виступ полуботківців у 1917 р. (Спроба хронікально-документальної реконструкції подій) // Український історичний журнал. 1993. № 7/8. С. 17–29; № 9. С. 28–39; № 10. С. 3–20.

132

См.: Солдатенко В. Ф, Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну і'Д.'їдд в Україні в 1917–1918 рр. К., 2002. С. 51–55.

133

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки: в 4 т. Т. 1. Рік 1917. Харків, 2008. С. 309–324.

134

Киевская мысль. 1917. 6 июля.

135

Грушевский М. Спомини // Київ. 1989. № 10. С. 146.

136

Робітнича газета (Київ). 1917. 6, 7, 10 липня.

137

Капелюшный В. П. Здобута і втрачена незалежність: історіографічний нарис української державності доби національно-визвольних змагань (1917–1921 рр.). С. 128–129.

138

Грушевский М. Спомини // Київ. 1989. № 10. С. 146.

139

Там же.

140

См.: Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Указ. соч. С. 143–146.

141

Киевская мысль. 1917. 6 августа.

142

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. 1. Рік 1917. С. 348–356.

143

Грушевский М. Спомини // Київ. 1989. № 10. С. 123.

144

Українська Центральна Рада. Т. 1. С. 264–265.

145

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. 1. Рік 1917. С. 392–396.

146

Українська Центральна Рада. Т. 1. С. 194, 252–253, 334, 338, 346–348.

147

См.: Солдатенко В. Ф. Володимир Винниченко: на перехресті соціальних і національних прагнень. К., 2005. С. 86–87.

148

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 14 марта.

149

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 13 августа.

150

Подготовка Великой Октябрьской социалистической революции на Украине: Сб. документов и материалов. К., 1955. С. 530–531.

151

Большевистские организации Украины в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции (март-ноябрь 1917 г.): Сб. документов и материалов. К., 1957. С. 448.

152

Звезда (Екатеринослав). 1917. 4 сентября.

153

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 70. Оп. 3. Д. 31. Л. 32–33; Звезда (Екатеринослав). 1917. 1 сентября.

154

Известия Армейского комитета XI армии (Староконстантинов). 1917. 10 сентября.

155

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2148. Оп. 5. Д. 13. Л. 11.

156

Боротьба за владу Рад на Поділлі (березень 1917 р. – лютий 1918 р.). Документи і матеріали. Хмельницький, 1957. С. 102–104.

157

Голос социал-демократа. (Киев), 1917. 9 и 20 октября.

158

Рабочий путь. (Петроград), 1917. 13 сентября.

159

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Февраль 1917 – апрель 1918: Сборник документов и материалов: в трех томах. Т. 1. К., 1957. С. 831.

160

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 25 октября.

161

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине: Хроника событий. Ч. 1. С. 662.

162

РГАСПИ. Ф. 565. Оп. 1. Д. 47. Л. 34 об.

163

См.: Исторический опыт трех российских революций. Кн. 3. Коренной переворот в истории человечества. Великая Октябрьская социалистическая революция. М., 1987; Зародов К. И. Три революции в России и наше время. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1983; Волобуев П. В. Выбор путей общественного развития: теория, история, современность. М., 1987; Гапоненко Л. С. Решающая сила Великого Октября. М., 1977; Смирнов А. С. Большевики и крестьянство в Октябрьской революции. М., 1976; Голуб П. А. Большевики и армия в трех революциях. М., 1977; Борьба за массы. Разработка левоблокистской тактики и борьба большевиков за ее осуществление в трех революциях в России: Пролетариат и средние городские слои. М., 1981; Борьба партии большевиков за создание политической армии демократической и социалистической революции (1905–1917). Киев, Одесса, 1983; и др.

164

См., напр.: Волкогонов Д. Ленин: Политический портрет: в 2 кн. Кн. 1. М., 1994. С. 276–279 и др.

165

См., напр.: В авангарді революційних мас: більшовики України на чолі народних мас України у Жовтневій революції. К., 1977; В борьбе за власть Советов на Украине. Из истории борьбы большевистских организаций за завоевание и укрепление Советской власти на Украине. К., 1977; Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. К., 1980 За власть Советов на Украине. Из истории борьбы большевистских организаций (1917–1920 годы). К., 1988.

166

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С.Д.М.; Л., 1928. С. 113–153; Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. Из истории борьбы большевиков Украины за осуществление ленинской стратегии и тактики в трех российских революциях. К., 1986. С. 459–460.

167

Грушевський М. Ілюстрована історія України. Київ; Відень, 1919. С. 552.

168

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 64.

169

Там же. С. 63–66.

170

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 309–311.

171

Робітнича газета. 1917. 27 жовт.

172

Нова Рада. 1917. 27 жовт.

173

1917 год на Киевщине. С. 311; Робітнича газета. 1917. 27 жовт.

174

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 42.

175

Робітнича газета. 1917. 26 жовт.; Нова Рада. 1917. 27 жовт.

176

Народна воля. 1917. 27 жовт.; Нова Рада. 1917. 27 жовт.

177

Літопис революції. 1929. № 3. С. 142.

178

У дні Жовтня. Спогади учасників боротьби за владу Рад на Україні. К., 1967. С. 3.

179

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 43.

180

Там же.

181

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 44.

182

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Ужгород, 1932. С. 161.

183

Нова Рада. 1917. 28 жовт.

184

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 295.

185

Там же. С. 324–325.

186

Киевская мысль. 1927. 28 октября.

187

Кулик И. Октябрьские дни в Киеве // Летопись революции. 1922. № 1. С. 40–41.

188

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 – февраль 1918 г.: Хроника важнейших историко-партийных и революционных событий: в двух частях. Ч. 2-я Большевики во главе трудящихся в период борьбы за установление Советской власти в Украине. К., 1982. С. 59–60.

189

Большевистские организации Украины, (март-ноябрь 1917 г.). С. 750.

190

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 338–348; Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 – февраль 1918 г. Ч. 2-я. С. 12–15, 23–26, 37–39, 49–51, 59–61, 70–71, 79–81, 93–94.

191

См.: Верстюк В. Ф. Центральна Рада: Навчальний посібник. С. 200.

192

Там же.

193

Субтельний О. Україна: історія. К., 1991. С. 305.

194

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 371.

195

Робітнича газета. 1917. 4 листоп.; 1917 год на Киевищине. С. 329–331.

196

1917 год на Киевщине. С. 337–338.

197

Там же. С. 337, 338, 347, 351, 352, 356, 357.

198

Робітнича газета. 1917. 2 листоп.

199

1917 год на Киевщине. С. 353.

200

Там же. С. 354.

201

Там же. С. 356.

202

Літопис революції. 1929. № 4 (7). С. 150.

203

1917 год на Киевщине. С. 357.

204

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника… Ч. І. С. 674–675; Ч. ІІ. С. 15, 27, 40, 53, 62–63.

205

Звезда. (Катеринослав), 1917. 27 октября.

206

Звезда. (Катеринослав), 1917. 27 октября.

207

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Ч. ІІ. С. 23, 30–37, 40, 46, 78.

208

Борьба за Советы на Екатеринославщине: Сб. воспоминаний и статей. Днепропетровск, 1927; Борьба за Октябрь на Артемовщине: Сб. воспоминаний и статей. Харьков, 1929; Победа Великой Октябрьской социалистической революции и установление Советской власти на Украине: Сб. док. и материалов. К., 1951; Боротьба за перемогу Радянської влади на Україні: Збірник спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957; Борці за Жовтень розповідають: Спогади учасників боротьби за владу Рад на Катеринославщині. К., 1957; Великая Октябрьская социалистическая революція на Украине: Сб. док. и материалов. Т. ІІ. Октябрь-декабрь 1917 г. К., 1957; Октябрь в Екатеринославе: Сб. док. и материалов. Д. 1957; Боротьба за владу Рад на Поділлі (березень 1917 – лютий 1918 р.): Документи і матеріали. Хмельницький, 1957; Большевистские военно-революционные комитеты. М., 1958; Незабутні роки: Спогади учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції та громадянської війни на Україні. К., 1967; Октябрьская революция и армия: Сб. документов. М., 1972. Военно-революционные комитеты действующей армии. 25 октября 1917 г. – март 1918 г.: Сб. документов. М., 1977.

209

См.: Солдатенко В. Ф. Идти впереди всех. Из опыта борьбы большевистской прессы Украины за победу социалистической революции. К., 1986. С. 129–141 и др.

210

Український національно-визвольний рух. С. 29.

211

Нова Рада. 1917. 22 жовт.

212

1917 год на Киевщине. С. 363.

213

Цит. по: Збаразький С. Крути. До 40-річчя Великого Чину. 29-го січня 1918 р. Мюнхен; Нью-Йорк, 1958. С. 57.

214

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 41.

215

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. Прага, 1928. С. 92–93.

216

См.: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 49; Галаган М. З моїх споминів: У 4 ч. Львів, 1930. Ч. ІІІ. С. 11–18; Нова Рада. 1917. 29 жовт.

217

Нова Рада. 1917. 29 жовт.

218

Нова Рада. 1917. 5 листоп.

219

1917 год на Киевщине. С. 332–333.

220

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 47.

221

Там же. С. 47–48.

222

1917 год на Киевщине. С. 326.

223

Киевская мысль. 1917. 2 нояб. (веч. выпуск). 8 нояб.

224

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 49–50.

225

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 195.

226

Боротьба за владу Рад на Подолі (березень 1917 р. – лютий 1918 р.): Документи й матеріали. Хмельницький, 1957. С. 138–140, 155, 156, 170–171 и др.; Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Ч. ІІ. С. 15, 41, 57, 62–63, 81, 95, 96, 107, 108, 131 и др.

227

Грушевський М. Ілюстрована історія України… С. 552–553.

228

Там же. С. 553.

229

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 73–74.

230

Там же. С. 74.

231

Нова Рада. 1917. 8 листоп.

232

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 81.

233

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 10 нояб.

234

Пролетарская мысль. (Киев), 1917. 16 нояб.

235

Молот. (Полтава), 1917. 12 нояб.

236

Стахів М. Третій універсал з погляду державного і міжнародного права // Наук. зап. Укр. техніко-господар. ін-ту. Мюнхен, 1967. С. 7.

237

Там же. С. 7, 16.

238

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. К., 2001. С. 105.

239

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 53.

240

Там же. С. 54.

241

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 56–57.

242

Там же. С. 57.

243

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 57.

244

Там же. С. 57–58.

245

Там же. С. 58–59.

246

Там же. С. 57.

247

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 95–96.

248

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 101.

249

Там же. С. 106–107.

250

Там же. С. 108.

251

Там же. С. 109–110.

252

Детальнее эта проблема освещается в статьях: Солдатенко В. «…І дати всеросійським справам спокій» // Віче. 1993. № 8. С. 125–135; Он же. Соціально-політичні альтернативи революційної доби і проблема української державності // Вісн. Академії Наук України. 1994. № 7–8. С. 48–53.

253

Шубин А. В. Революция и немецкая оккупация (1917–1918) // История Украины. С. 269.

254

Шубин А. В. Старт Страны Советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб., 2017. С. 305–306.

255

Шубин А. В. Революция и немецкая оккупация (1917–1918). С. 269–270.

256

Українська Центральна Рада. Т. І. С. 401.

257

См.: Солдатенко В. Ф. Украинские интеллектуалы и поиск модели рационального социально-государственного устройства России: исторический дискурс // Восточно-славянская цивилизация: история и современность. К., 2013. С. 145–169; Он же. Федеративная модель национально-государственного устройства в свете исторического опыта российско-украинских отношений // От Древней Руси к Российской Федерации: история российской государственности: Материалы международной научной конференции (МГУ им. М. В. Ломоносова, 28–29 сентября 2012 г., Москва). СПб., 2013. С. 92–107.

258

Винниченко В. Щоденник. Едмонт; Нью-Йорк, 1980. Т. І. С. 408–409.

259

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 54.

260

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 54–55.

261

Там же. С. 55.

262

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 555.

263

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 205.

264

Там же. С. 185.

265

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 553–554.

266

Шаповал М. Велика революція… С. 95.

267

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 133–135.

268

Там же. С. 135.

269

Там же. С. 140–141.

270

Звезда. (Катеринослав), 1917. 30 листопада.

271

Цит. по: В. І. Ленін і перемога Жовтневої революції на Україні. К., 1967. С. 176.

272

См.: Сила інтернаціоналістського гарту. С. 62.

273

Солдатская мысль. (Одесса), 1917. 8 декабря.

274

Пролетарская мысль. (Киев), 1917. 11 ноября.

275

Донецький пролетарий. (Харьков), 1917. 23 ноября.

276

Пролетарская мысль. 1917. 12 ноября.

277

Звезда. (Катеринослав), 1917. 24 ноября.

278

Звезда. 1917. 1 декабря.

279

Голос пролетария. (Одесса), 1917. 9 декабря.

280

Вестник областного и Киевского Советов рабочих и солдатских депутатов. 1917. 4 ноября.

281

Известия Военно-Революционного Комитета VII армии (Проскуров). 1917. 5 декабря.

282

Донецкий пролетарий. (Харьков), 1917. 5 декабря.

283

Пролетарская мысль. (Киев), 1917. 12 ноября.

284

Голос пролетария. (Одесса), 1917. 9 декабря; Солдат и рабочий. (Херсон), 1917. 14 декабря.

285

Известия Военно-Революционного Комитета VII армии. (Проскуров), 1917. 5 декабря.

286

Известия Николаевского Совета рабочих и военных депутатов. 1917. 12 декабря.

287

Донецкий Пролетарий. (Харьков), 1917. 16 декабря.

288

Солдат и Рабочий. (Херсон), 1917. 28 ноября.

289

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 60.

290

Там же. С. 60–61.

291

Подробнее исследование вопроса о феномене «украинских большевиков» см. в статье: Солдатенко В. Ф. До оцінки організацій „українських більшовиків” // Укр. іст. журн. 1989. № 6. С. 62–69; № 7. С. 49–57; Сторінки історії Компартії України: Запитання і відповіді. К., 1990. С. 74–77.

292

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 68.

293

Там же. С. 79.

294

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 254.

295

Там же. С. 255.

296

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 245–252.

297

Там же. С. 252.

298

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 1 июля.

299

См.: Варгатюк П. Л., Курас И. Ф, Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. С. 132.

300

Там же. С. 301–311.

301

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Т. 1. С. 256.

302

Там же. С. 255.

303

Там же.

304

Там же. С. 256, 273 и др.

305

См.: Очерки Коммунистической партии України. Изд. 4-е, доп. К., 1977. С. 230256; Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. С. 229–365; и др.

306

См., напр.: Мірчук П. Українсько-московська війна (1917–1919). Торонто, 1957; Млиновецький Р. Нариси з історії українських визвольних змагань 1917–1918 рр. (Про що «історія мовчить»). Мюнхен, 1967 (перевидання Львів, 1994).

307

См.: Рубач М. К истории конфликта между Совнаркомом и Центральной Радой (декабрь 1917 г.) // Летопись революции. 1925. № 2. С. 52–85.

308

Романчук О. Ультиматум. Хроніка одного конфлікту між Раднаркомом РРФСР і Центральною Радою // Дзвін. 1990. № 8. С. 76–92. В дещо розширеному варіанті ця стаття видана в Києві того ж року окремою брошурою товариством «Знання».

309

Тинченко Я. Перша українсько-більшовицька війна (грудень 1917 – березень 1918). Київ; Львів, 1996.

310

Верстюк В. Українська Центральна Рада: Навч. посібник. Київ, 1997. С. 229–235; Історія України. Навчальний посібник. Вид. 3-е, доп. і перероб. К., 2002. С. 221–225.

311

Басара-Тиліщак Г. Б., Скальський В. В. Міжнародна наукова конференція «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (19171921 рр.)» // Український історичний журнал. 2017. № 3. С. 211.

312

Грушевський М. Ілюстрована історія України. К., 1919. С. 553; На порозі Нової України. Статті й джерельні матеріали. Нью-Йорк; Львів; Київ; Торонто; Мюнхен, 1992. С. 170.

313

См.: Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 152.

314

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 158, 161, 163.

315

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 247.

316

Мазепа І. Україна в огні і бурі революції. Ч. ІІ, ІІІ. С. 251.

317

См.: Бевз Т. Суспільні рухи в Україні в 1917–1920 роках в оцінці Н. Я. Григорієва // Наукові записки ІПіЕНД. Вип. 7. К., 1999. С. 28–30.

318

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. Харків, 1969. С. 90156.

319

Робітнича газета. 1917. 2, 4 листоп.

320

Робітнича газета. 1917. 8 листоп.

321

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 198–199.

322

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 356.

323

Цит. по: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 218.

324

Народня воля. 1917. 6 груд.

325

См.: Савченко В. Український рух у російських частинах у 1917 та 1918 рр. // За державність (Каліш). 1934. Зб. 4. С. 146–151, 157.

326

Там же. С. 151–155.

327

Там же. С. 69, 70.

328

1917 год на Киевщине. С. 407.

329

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 201, 257.

330

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. 1917–1921. Т. І. С. 27.

331

Звезда (Катеринослав). 1917. 9 груд.

332

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 382–385.

333

Там же. С. 372.

334

Енциклопедія Українознавства: в 2 т. Париж; Нью-Йорк, 1949. Т. І. С. 1177.

335

Робітнича газета. 1917. 23, 30 листоп.

336

Нова Рада. 1917. 24 груд.

337

Пролетарская мысль. 1917. 29 нояб.; 1 дек.

338

1917 год на Киевщине. С. 404–405.

339

Из истории Октябрьской революции в Киеве (воспоминания участников). К., 1927. С. 75–77; 1917 год на Киевщине. С. 413–414.

340

1917 год на Киевщине. С. 415–416; Нова Рада. 1917. 1 груд.; Киевская мысль. 1917. 1 дек. (утр. випуск).

341

Известия стачечного комитета (Киев). 1917. 2 дек.; Киевская мысль. 1917. 1 дек. (утр. вып.).

342

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Ч. 2. С. 379–441.

343

1917 год на Киевщине. С. 417.

344

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне: В 4 т. М., 1924. Т. І. С. 2950.

345

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 377.

346

Там же; Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 грудень 1918. К.; Філадельфія, 1995. С. 92–93.

347

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Ужгород, 1930; Нью-Йорк, 1954. Т. ІІ. С. 26–27.

348

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 377.

349

Скоропадський П. Спогади. С. 100–101.

350

Нова Рада. 1917. 24 листоп.; Робітнича газета. 1917. 6, 8 груд.

351

Нова Рада. 1917. 24 груд.

352

Голуб П. А. Партия, армия и революция. М., 1967. С. 170; Он же. Большевики и армия в трех революциях. М., 1977. С. 207.

353

Киевская мысль. 1917. 3 дек. (утр. вып.).

354

Предметное рассмотрение затронутого вопроса содержится в книге: Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 19171918 рр. К., 2002. С. 179–211.

355

Дневник приказчика Матвея Платоновича Бобошко. Полтава, 2005. С. 111.

356

Там же. С. 114.

357

Подробно об отношении руководящего ядра СНК к украинским проблемам см.: Солдатенко В. Ф. До конфлікту Рад наркому Росії з Центральною Радою (особистісний зріз) // Події і особистості революційної доби. К., 2003. С. 75–108; Он же. До історії українсько-російських взаємин 1917 – на початку 1918 рр. // Пам’ять століть. 2003. № 6. С. 52–80.

358

Ленін В. І. Маніфест до українського народу з ультимативними вимогами до Української ради // Повне зібр. творів. Т. XXXV. С. 137–139, 448.

359

Ленін В. І. Маніфест до українського народу з ультимативними вимогами до Української ради // Повне зібр. творів. Т. XXXV. С. 137.

360

Ленін В. І. Маніфест до українського народу з ультимативними вимогами до Української ради. С. 138.

361

Там же. С. 139.

362

Сталін Й. В. Відповідь товаришам українцям в тилу і на фронті // Твори: в 30 т. К., 1947. Т. IV. С. 10–11.

363

РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1 Д. 19. Л. 3 об.; История Новороссии. С. 445.

364

Українська Центральна Рада. Т. І. С. 512–513.

365

Там же. С. 513.

366

Цит. по: История Новороссии. С. 445.

367

Киевская мысль. 1917. 6 дек.

368

Там же.

369

Летопись революции. 1926. № 4. С. 83–85.

370

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника: в 12 т. Т. V. М., 1974. С. 111; Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 19. Оп. 1. Д. 19. Л. 1 об. – 3 об.

371

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 152.

372

Там же. С. 158.

373

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 161.

374

Там же.

375

Там же. С. 163.

376

Там же. С. 164.

377

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 63–69.

378

Там же. С. 67–68.

379

Українська Центральна Рада. Т. I. С. 502–512.

380

Там же. С. 509–510.

381

Українська Центральна Рада. Т. I. С. 511–512.

382

См., напр.: Верстюк В. Українська Центральна Рада. Навчальний посібник. С. 225–226.

383

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. II. С. 69.

384

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. II. С. 74.

385

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 223.

386

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 223.

387

Там же.

388

Там же. С. 247.

389

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 259.

390

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІ. С. 83–87.

391

См.: История Новороссии. С. 448.

392

Донецький пролетарий. (Харьков), 1917. 16 дек.

393

Донецький пролетарий. (Харьков), 1917. 21 дек.

394

Вестник Украинской Народной Республіки. (Харьков), 1917. 20 дек.

395

Ленін В. І. Тези про Установчі збори // Повне зібр. тв. Т. XXXV. С. 158.

396

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Т. II. С. 594.

397

См.: История Новороссии. С. 448.

398

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 108.

399

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 555–556.

400

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 171.

401

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. I. С. 224.

402

Всероссийская перепись членов РКП 1922 года: Итоги переписи 1922 г. на Украине. Харьков, 1922. С. 10; Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф, Шморгун П. М. В огне трех революций. С. 466–470.

403

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. I. С. 247.

404

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. V. М., 1974. С. 110–111.

405

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. V. С. 115.

406

Там же. С. 118–119.

407

Там же. С. 122.

408

Ленинский сборник. XXXVII. М., 1977. С. 61–62.

409

См.: Антоненко-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне: в 4 т. М; Пг., 1924. Т. I. С. 22, 25, 29–36, 50–52.

410

См.: Антоненко-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне… Т. I. С. 50.

411

Ленин В. И. Резолюция Совета Народных Комиссаров о переговорах с Радой // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 182–183.

412

РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 31. Л. 2.

413

Протоколы ВЦИК ІІ созыва. М., 1918. С. 159–160, 166.

414

Правда. 1917. 23 дек.

415

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. Харків, 1969. С. 67–68.

416

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 32–33.

417

Гарчев П. І. Червона гвардія України… С. 168.

418

Боффа Дж. История Советского Союза: От революции до Второй мировой войны. Ленин и Сталин. 1917–1941. М., 1990. С. 81.

419

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. V. С. 159, 161, 162; Ленин В. И. Постановление СНК об ответе Рады Совету Народных Комиссаров // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 203–204; РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 37. Л. 23.

420

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 133.

421

Верстюк В. Українська Центральна Рада: Навч. посібник. К., 1997. С. 233.

422

Гамрецкий Ю. М, Тимченко Ж. П, Щусь О. И. Триумфальное шествие советской власти. К., 1987. С. 47.

423

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 135–155.

424

Мірчук П. Українсько-московська війна (1917–1918). Торонто, 1957. С. 3, 4.

425

Гарчев П. І. Червона гвардія України у боротьбі за владу Рад. К., 1983. С. 104.

426

Там же. С. 270.

427

Лисяк-Рудницький І. Між історією і політикою. Мюнхен, 1973. С. 215.

428

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Ужгород, 1932. Т. I. С. 366–367.

429

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 142, 150.

430

Там же. С. 131.

431

Там же. С. 149, 150.

432

См.; Прохода В. Симон Петлюра, вождь українського війська // Табор. (Варшава), 1936. № 28–29. С. 5.

433

Корніїв В. Спогади про українізацію 36-го пішого Орловського полку (Х корпусу російської армії) в році 1917 // За державність (Каліш). 1929. Зб. 1. С. 62–71; Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 88, 154.

434

Науменко Ю. На переломі (Причинки до історії українізації частин в російській армії. Луцьк-Рівне в 1917 році.) // За державність. (Каліш), 1935. Зб. 5. С. 188.

435

1917 год на Киевщине. С. 452; Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 372.

436

Водяний Я. Виступ Вільного Козацтва проти москалів на ст. Вінниці (Уривок із спогадів) // За державність. (Каліш), 1935. Зб. 5. С. 20, 205.

437

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. 1. С. 372.

438

Історія українського козацтва. Нариси у двох томах. Т. II. К., 2007. С. 457–458.

439

См.: Солдатенко В. Ф. Винниченко і Петлюра: політичні портрети революційної доби. К., 2007. С. 207–211.

440

Визвольні змагання очима контррозвідника (Документальна спадщина Миколи Чеботаріва). К., 2003. С. 90–101 и др.

441

Визвольні змагання очима контррозвідника (Документальна спадщина Миколи Чеботаріва). С. 279–280.

442

Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. II. С. 127.

443

Винниченко В. Відродження нації (Історія Української революції [марець 1917 – грудень 1919 р.]. К., Відень, 1920. Ч. ІІ. С. 216–217, 254–255, 260.

444

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 88–89.

445

Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. II. С. 120.

446

Мірчук П. Українсько-московська війна (1917–1918). С. 59.

447

Брик О. Тернистий шлях українського уряду. Вінніпег, 1969. С. 5.

448

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 412.

449

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 569.

450

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 558–559.

451

Россия в 1917 году: Энциклопедия. С. 9.

452

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 560.

453

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. II. С. 102.

454

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. II. С. 102–103.

455

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 560.

456

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 260–261.

457

Народня воля. 1918. 16, 22 23, 24 січ. и др.

458

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 261.

459

Там же. С. 262–263.

460

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 104.

461

Нова Рада. 1918. 8 січня.

462

Нова Рада. 1918. 11 січня.

463

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. II. С. 103.

464

Герої Крут: Лицарський подвиг юних українців 29 січня 1918 р. С. 51, 53, 69, 80, 116.

465

Там же. С. 116, 117.

466

Там же. С. 80.

467

Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ ст. С. 297.

468

Там же. С. 46, 59, 60.

469

Бій під Крутами в національній пам’яті. К., 2013. С. 34–37.

470

Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ ст. С. 47.

471

Гончаренко А. Бій під Крутами // Герої Крут. С. 47–48; Лоський І. Крути // Там же. С. 55–56; Лукашевич Л. Із книги «Роздуми на схилку життя» // Там же. С. 59–62; Михайлик М. Виступ першої української військової школи // Там же. С. 72–73; Он же. День 16 січня 1918 р. (ст. ст.) // Там же. С. 75–77; Монкевич Б. Бій під Крутами // Там же. С. 78–84; Цап С. Тернистими шляхами в ім’я держави // Там же. С. 86–90.

472

Нова Рада. 1918. 16 березня.

473

Нова Рада. 1918. 16 березня.

474

Там же.

475

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 146–147.

476

Лукашевич Л. Із книги «Роздуми на схилку життя». С. 62.

477

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 283–284.

478

Меморіал пам’яті Героїв Крут. Чернігів, 2010. С. 14–15.

479

Киевская мысль. 1918. 19 (6) марта.

480

Нова Рада. 1918. 6 березня.

481

Збаразький С. Крути. У 40-річчя великого чину 29 січня 1918-29 січня 1958. Мюнхен; Нью-Йорк, 1958. С. 4–5.

482

Боротьба. 1918. 8 березня.

483

Бій під Крутами в національній пам’яті. К., 2013. С. 37–38.

484

Боротьба. 1918. 20 березня.

485

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника важнейших историко-партийных и революционных событий: в 2 ч. Ч. 2. Большевики во главе трудящихся в период борьбы за установление Советской власти на Украине, октябрь 1917 г. – февраль 1918 г. К., 1982. С. 741–743, 747–748, 755, 762, 769, 777, 784–785, 793, 800, 808, 822, 829–830 и др.

486

Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. Из истории борьбы большевиков Украины за осуществление ленинской стратегии и тактики в трех российских революциях. С. 567–569.

487

См.: Верстюк В. Ф. Українська Центральна Рада: Навчальний посібник. К., 1997. С. 235; Реєнт О. У робітнях історичної науки. К., 1999. С. 75; Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1918 рр. К., 2002. С. 234–236; Історія України. Навч. посібник. Вид. 3-е, доп. й перероб. К., 2002. С. 225.

488

Яневський Д. Політичні системи України 1917–1920 років: спроби творення і причини поразки. К., 2003. С. 174.

489

См.: Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. К., 2001. С. 153–164; Савченко В. А. Симон Петлюра. Харьков, 2004. С. 143–159.

490

См.: Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ ст. С. 295.

491

См.: Солдатенко В. Ф. Винниченко і Петлюра: політичні портрети революційної доби. С. 213, 216.

492

См., напр.: Історія Українського війська (від княжих часів до 20-х років ХХ ст.). Вид. 4-е, змінене й доп. Львів, 1992 (репринтне перевидання зошитів, підготовлених у 1935–1936 рр.). С. 406–409; Кулик І. Київ у роки Жовтневої революції та громадянської війни. К., 1957. С. 33–51.

493

Из истории Октябрьской революции в Киеве. (Воспоминания участников). K., 1927; Майоров М. З історії революційної боротьби на Україні. 1914–1919. Харків, 1928. С. 53–59; Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957; и др.

494

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти: Сб. документов и материалов. К., 1962. С. 451–453.

495

Майоров М. З історії революційної боротьби на Україні. С. 53; Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів. С. 79, 215, 222.

496

Киевская мысль. 1918. 17 янв. (утр. вып.).

497

Социал-демократ. (Москва), 1918. 27 янв.; Киевский «Арсенал» и пролетарская революция. С. 80, 89, 91, 97.

498

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 153.

499

Народня воля. (Київ), 1918. 17 січня; Киевская мысль. 1918. 17 янв. (утр. выпуск).

500

Там же.

501

Великий Жовтень на Київщині: Зб. спогадів. С. 46–48; Летопись революции. 1923. № 3. С. 20.

502

Історія Українського війська. С. 406.

503

Там же.

504

Історія Українського війська. С. 407.

505

Киевлянин. 1918. 23 и 24 января; Бюлетень Українського революційного комітету всіх військових частин і організацій м. Києва. 1918. Січень; Великий Жовтень на Київщині: Зб. спогадів. С. 218–219.

506

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 157.

507

Історія українського війська. С. 408.

508

Вісти Об’єднаного комітету Всеукраїнських Рад селянських, робітничих і солдатських депутатів. 1918. № 2.

509

Киевская мысль. 1918. 23 янв. (утр. выпуск), 24 янв.; Киевлянин. 1918. 23 янв.; Последние новости (Киев). 1918. 25 янв. (веч. вып.); Великий Жовтень на Київщині: Зб. спогадів. С. 222.

510

Вісник Української Народної Республіки. (Харків), 1918. 24 січня; Антонов-Овсеенко В. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 147, 149; Летопись революции. 1928. № 2. С. 217; Історія українського війська. С. 408.

511

Антонов-Овсеенко В. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 151–152.

512

Єфремов С. За рік 1917-й. Під обухом. Більшовики в Києві. К., 1993. С. 6–7.

513

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 152.

514

Там же. С. 154.

515

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слідча справа М. А.Муравйова. Документована історія. К., 2001. С. 20–21, 23.

516

Вісник Української Народної Республіки. (Харків), 1918. 24 січня.

517

См.: Гарчева Л. Політична конфронтація та збройна боротьба Росії з Україною (1917 – початок 1918 рр.). Автореферат дис… докт. іст. наук. Львів, 1995. С. 48.

518

Нова Рада. 1918. 28 (16) лютого.

519

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти: Сб. документов и материалов. С. 52–53.

520

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 449–453; Он же. Україна в революційну добу. Історичні ессе-хроніки. Т. ІІ.: Рік 1918. К., 2009. С. 54–59.

521

См.: Держалюк М. С. Міжнародне становище України та її визвольна боротьба у 1917–1922 рр. К., 1988. С. 44.

522

См.: Камінський Є., Дашкевич А. Політика США щодо України. К., 1998. С. 124125, 144–145, 155 и др.; Нариси з історії дипломатії України. К., 2001. С. 325–327.

523

См., напр.: Михутина И. Украинский Брестский мир. Путь выхода России из Первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и правительством Украинской Ценральной Рады. М., 2007; Солдатенко В. Україна і Брестський мир // Дзеркало тижня. 2008. 1 лютого; Он же. Берестейський договір: військова складова та її реалізація в Україні // Україна дипломатична. Науковий щорічник. К., 2006. С. 463–489.

524

См.: Брестский мир и его последствия для формирования границ Украины на востоке в 1918 и начале 1919 г., переговоры в Брест-Литовске // История Малороссии. С. 458–467.

525

См.: Солдатенко В. Ф. Збройні сили в Україні (грудень 1917 р. – квітень 1918 р.) // Укр. іст. журн. 1992. № 12. С. 54.

526

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. II. С. 137–138.

527

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 329.

528

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 564.

529

Дорошенко Д. Історія України 1917–1923 рр. Т. I. С. 333.

530

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 568.

531

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 24–25; Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. М., 1942. С. 17–18.

532

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 26; Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. М., 1942. С. 21.

533

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 34.

534

См.: Минц И. И. Год 1918. С. 428.

535

Історія Української РСР. Т. V. С. 281–282.

536

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 13.

537

См.: Білан Ю. Я. Героїчна боротьба трудящих України проти внутрішньої контрреволюції та іноземних інтервентів у 1918–1920 роках. К., 1957. С. 7.

538

Історія Української РСР. Т. V. С. 285.

539

Історія Української РСР. Т. V. С. 285–286.

540

Там же. С. 286.

541

Нариси історії Комуністичної партії України. Вид. 4-е, доп. К., 1977. С. 256.

542

Історія Української РСР. Т. V. С. 285.

543

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. V. Октябрь 1917 – июль 1918. М., 1974. С. 273–274; Протоколы ЦК РСДРП(б): Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 211–218.

544

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. V. Октябрь 1917 – июль 1918. С. 273–274; Протоколы ЦК РСДРП(б): Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 209–210.

545

См.: Ленин В. И. Полное собр. соч. Т. XXXV. С. 385–388, 492.

546

См.: Скрипник М. І. Історія пролетарської революції на Україні. Нарис // Скрипник М. Статті і промови. Т. I. Харків; Київ, 193о. С. 208.

547

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 2324. Оп. 1. Д. 5. Л. 24.

548

Деятели СССР и революционного движения в Росии. С. 592.

549

Там же.

550

Вестник Украинской Народной Республики. 1918. № 45. 20 марта.

551

Документы высшей политики СССР. М., 1957. Т. I. С. 122; Українська дипломатична енциклопедія: У двох т. Т. I. К., 2004. С. 142–143.

552

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.): Сб. документов и материалов. К., 1962. С. 69–70.

553

Нариси історії Комуністичної партії україни. С. 256–257; Солдат и рабочий. (Херсон), 1918. 28 марта; Киевская мысль. 1918. 26 марта; Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 40–47; Правда. 1918. 26 марта.

554

См.: Литвин С. Суд історії. Симон Петлюра і петлюріана. К., 2001. С. 170–174.

555

См.: Шубин А. В. Революция и немецкая оккупация. С. 273–276; Он же. Старт Страны Советов. Революция. С. 307–318; Он же. Махно и его время. О Великой революции и гражданской войне 1917–1922 гг. в России и на Украине. М., 2013. С. 57–61.

556

См.: Солдатенко В. Незламний. Життя і смерть Миколи Скрипника. С. 72–74; Он же. Початок звитяжного шляху. Створення Комуністичної партії України. К., 2003. С. 52–64; Он же. Георгій Пятаков: миттєвості неспокійної долі. К., 2004. С. 158–172.

557

См.: Літопис революції. 1929. № 5–6. С. 132.

558

Бош Є. Год борьбы. 2-е изд. с прилож. биогр. писем автора. Киев: Политиздат Украины, 1990. С. 392.

559

Большевистские организации Украины… (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.): Сб. документов и материалов. С. 86.

560

Дорошенко Д. Історія України 1917–1923 рр. Т. I. C. 11.

561

Киевская мысль. 1918. 8 марта.

562

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. II. С. 159.

563

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. II. С. 160.

564

Там же. С. 161.

565

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 569, 570.

566

Крах германской оккупации на Украине… С. 36.

567

Там же. С. 37, 49.

568

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 14; Вестник Украинской Народной Республики. (Таганрог), 1918. 29 марта. № 50.

569

Крах германской оккупации на Украине… С. 52.

570

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 575.

571

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. 19171920 рр. Т. III. Прага, 1921. С. 7; Дмитришин В. Повалення німцями Центральної Ради у квітні 1918 року: нові дані з німецьких архівів // Політологічні читання. 1994. № 1. С. 113–114; Солдатенко В. Ф. До питання про механізм державного перевороту 29 квітня 1918 р. // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, конторверсії. Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. Збірник. К., 2008. С. 41–51; Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського: між Німеччиною і Росією. К., 2008; Окупація України 1918 року: Історичний контекст, стан дослідження, економічні та соціальні наслідки. Чернівці, 2009; Дорнік В., Касьянов Г., Ліб П, Ляйдінгер Г., Міллєр А., Мусял Б., Расевич В. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. К., 2015; Пиріг Р. Я. Діяльність урядів гетьманату Павла Скоропадського: персональний вимір. К., 2016.

572

Киевская мысль. 1917. 1 мая; Українська Центральна Рада: Документи і матеріали: У 2 т. Т. II. К., 1997. С. 329–330.

573

Липинський В. Хам і Яфет: З приводу десятих роковин 16/29 квітня 1918 року. Львів, 1928. С. 20.

574

Центральный государственный архив общественных объединений Украины (ЦГАОО Украины). Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 57.

575

ЦГАОО Украины. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 66.

576

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Ужгород, 1930. Т. II. С. 30–34.

577

Полонська-Василенко Н. Д. Історія України: У 2 т. Т. II. Від середини XVII ст. до 1923 р. К., 1992. С. 489.

578

ЦГАОО Украины. Ф. 31. Д. 1. Л. 67.

579

Державний Вістник. 1918. 16 трав.

580

Державний Вістник. 1918. 16 трав.

581

См.: Винниченко В. Відродження нації. Ч. III. C. 18–24.

582

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. Прага, 1921. С. 7.

583

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 2. Д. 1. Л. 174.

584

Державний вісник. 1918. 16 травня.

585

Державний вісник. 1918. 16 травня.

586

См., напр.: Пеленський Я. Передмова: Спогади Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Павло Скоропадський. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. К.; Філадельфія, 1995. С. 32–33; Павленко Ю., Храмов Ю. Українська державність 1917–1919 рр.: Історико-генетичний аналіз. К., 1995. С. 3–10; Потульницький В. Український консерватизм – Ідеологічна і соціально-економічна передумова становлення 2-го Українського гетьманату (1789–1914) // Вісник Київського державного лінгвістичного університету. Вип. 4. К., 2000. С. 106; Яневський Д. Політичні системи України 1917–1920 рр.: спроби творення і причини поразки. К., 2003. С. 5, 244–245, 441; Папакін Г. Павло Скоропадський: патріот, державотворець, людина: історико-архівні нариси. К., 2003; Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції: історія, постаті, контроверсії: Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. К., 2008. С. 13–40; То же // Український історичний журнал. 2008. № 4. С. 19–37; и др.

587

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція: Історичний нарис. К., 1999. С. 470558; Он же. Українська революція: концепція та історіографія (1918–1920). К., 1999. С. 166–184; Он же. Гетьманська держава – альтернатива революційному розв’язанню суспільних проблем в Україні // Політична історія України ХХ століття: У 6 т. Т. 2. К.,

2003. С. 215–292; Он же. Україна в революційну добу. Т. II. Рік 1918. С. 146–340; Он же. Гетьманська альтернатива:: шлях до конструктивної суспільної трансформації чи консервативної безвиході // Суспільно-політичні трансформації в Україні: від задумів до реалій. К., 2009. С. 188–227.

588

Попович М. В’ячеслав Липинський і український консерватизм // В’ячеслав Липинський – історико-політологічна спадщина і сучасна Україна: Студії. Т. 1. К.; Філадельфія, 1994. С. 48; Он же. Червоне століття. К., 2005. С. 206; Он же. Кровавый век. Х., 2015. С. 237.

589

См., напр.: Винниченко В. Відродження нації. Ч. III. С. 100; Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 112, 115; Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. III. С. 10, 12, 15, 61–62, 127; и др.

590

Пеленський Я. Передмова: Спогади Павла Скоропадського… С. 23.

591

Пиріг Р. Я., Проданюк Ф. М. Павло Скоропадський: штрихи до політичного портрета // Український історичний журнал. 1992. № 9. С. 91–105; Гетьман Павло Скоропадський та Українська Держава 1918 року. К., 1998. С. 11–125.

592

Мироненко О. Крах маріократії П. Скоропадського // Історико-політичні уроки української державності. К.; Донецьк, 1998. С. 173.

593

Лисяк-Рудницький І. Історичне есе. Т. 2. К., 1994. С. 72.

594

Figes O. A. Peoples Tragedy: The Russian Revolution: 1891–1924. London, 1996. P. 449.

595

Федюшин О. Украинская революция 1917–1918 / пер. с англ. М. 2007. С. 294. При подготовке русского перевода фамилия автора «Fedyshyn» (Федишин) ошибочно была подана как «Федюшин».

596

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 62, 65.

597

Дорнік В., Касьянов Г., ЛібП, Ляйдінгер Г., Міллер А., Расевич Б. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. К., 2015.

598

Реєнт О. П. Павло Скоропадський. К., 2003. 304 с.; Савченко В. А. Павло Скоропадський – останній гетьман Укра'ни. Х., 2008; Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського: між Німеччиною і Росією. К., 2008; Окупація Укра'ни 1918 року: Історичний контекст, стан дослідження, економічні та соціальні наслідки. Чернівці, 2009; и др.

599

В’ячеслав Липинський. Історико-політологічна спадщина…. Т. 1; Пеленський Я. Передмова: В’ячеслав Липинський і його «Листи до братів-хліборобів» // Липинський В. Листи до братів-хліборобів. К.; Філадельфія, 1995. С. 11–14; В’ячеслав Липинський та його доба. К., Житомир, 2008; В’ячеслав Липинський і його доба. К., 2010. Кн. 1–2.

600

Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського:: сутність і форма державності // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контроверсії. С. 7; Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 1. С. 273.

601

См.: Грицак Я. Нарис історії України: Формування модерної нації ХІХ-ХХ ст. Вид. 2-ге. К., 2000. С. 129; Верстюк В. Гетьманська держава 1918 р. в контексті Української революції // Український історик. 1999. № 2/4. С. 26; Он же. Провал проекту малоросійської України // Україна і Росія в історичній ретроспективі. Т. 1. К.,

2004. С. 448–464; Скороход О. В. Гетьманат 1918 року як «малоросійський проект» // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контроверсії. С. 52–60.

602

Верстюк В. Провал проекту малоросійської України. С. 450.

603

Верстюк В. Провал проекту малоросійської України. С. 454.

604

Там же. С. 455.

605

Там же. С. 463–464.

606

См., напр.: Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контроверсії. С. 13–40; Консервативна революція гетьмана Павла Скоропадського // «Тиждень». 2018. 23 лютого.

607

Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції. С. 20.

608

Там же. С. 20.

609

Там же.

610

Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції. С. 26–27.

611

Там же. С. 26.

612

См.: Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні. 1918–1920. Л., 1961. С. 47; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. М., 1966. С. 49; Минц И. И. Год 1918. М., 1982. С. 437.

613

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 2. Д. 124. Л. 8; Ф. 369 в. Оп. 1. Д. 27. Л. 4; Д. 30. Л. 11–12; Д. 37. Л. 3–4; Деникин А. Очерки русской смуты: в 5 т. Т. IV. Берлин, 1925. С. 192; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 49–50.

614

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 84–86.

615

См.: Пеленський Я. Передмова. Спогади гетьмана Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. К.; Філадельфія, 1995. С. 15–22.

616

См.: Пеленський Я. Передмова. Спогади гетьмана Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918). С. 22–28.

617

Скоропадський П. Спогади. С. 54.

618

См.: Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (1914–1918). Л., 1923. С. 72–82; Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 12.

619

См.: Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 65; Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє – минуле. С. 82–88; Шаповал М. Велика революція і українська визвольна программа. С. 114–115.

620

См.; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні ессе-хроніки. Т. ІІ: Рік 1918. С. 178–185.

621

Шаповал М. Велика революція… С. 115.

622

Там же.

623

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. I. С. 264–265.

624

Петлюра С. Вибрані твори та документи. К., 1994. С. 155, 157.

625

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр.: в 3 т. Т. I. К., 1967. С. 48.

626

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. М., 1942. С. 130–131.

627

См.: Саженюк С. Н. Боротьба трудящих України проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції в 1918 році. К., 1958. С. 25.

628

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. К., 1997. С. 40.

629

Балковий П. М. Війна без флангів: партизансько-повстанська боротьба українського народу проти білогвардійців та інтервентів у 1918–1920 рр. К., 1966. С. 18.

630

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 42–43.

631

Очерки развития народного хозяйства Украинской ССР. М., 1954. С. 172; Українська РСР в період громадянської війни. Т. I. С. 366–367; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 48–49.

632

См.: Українська РСР в період громадянської війни. Т. I. С. 341, 343.

633

См.: Там же. С. 367.

634

ЦГАВО Украины. Ф. 1216. Оп. 1. Д. 96. Л. 62. 202; Там же. Ф. 2198. Оп. 1. Д. 132. Л.252.

635

Известия «Протофиса». 1918. 4 авг.

636

См.: Украинская Держава гетмана Скоропадского и восточные территории. Директория Петлюры // История Новороссии. С. 467–473.

637

Сорокин А. К. К вопросу о формировании украинской государственности в 19171920 гг. // Проблемы истории Новороссии: Сб. статей. М., 2015. С. 150–153.

638

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 9.

639

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні ессе-хроніки. Т. ІІ: Рік 1918. С. 170–176.

640

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 12.

641

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні ессе-хроніки. Т. ІІ: Рік 1918. С. 178–180.

642

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 21.

643

Там же.

644

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 22.

645

Цит. по: Там же.

646

Цит. по: Там же. С. 95.

647

См.: Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. 5-12 июля 1918 года: Протоколы. К., 1988. С. 1–192.

648

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 63.

649

Там же. С. 64–65.

650

Там же. С. 81.

651

Там же. С. 83.

652

Там же. С. 82–83.

653

См.: Перед проваллям // Робітнича газета. 1918. 11, 14 лип.

654

Розрухи на Україні // Робітнича газета. 1918. 17 серп.

655

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 88–89.

656

См.: Липинський В. Листи до братів-хліборобів. Про ідею і організацію українського монархізму // Липинський В. Повне зібр. творів, архівів, студій. К.; Філадельфія, 1995. Т. VI. Кн. 1; Липинський В. Хам і Яфет. Л., 1928.

657

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 1. Д. 60. Л. 15, 226; Ф. 1216. Оп. 1. Д. 104. Л. 1517; Ф. 2311. Оп. 1. Д. 92. Л. 19; Д. 104. Л. 16; Ф. 57. Оп. 1. Д. 214. Л. 3–4.

658

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 1. Д. 6. Л. 117.

659

См.: Українська РСР в період громадянської війни 1917–1920 рр. Т. I. С. 405407.

660

См.: Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні у 1918 році. X., 1969. С. 47–49; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 58–69.

661

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 58.

662

См.: Українська РСР в період громадянської війни 1917–1920 рр. Т. I. С. 347.

663

Там же. С. 410–412.

664

Більшовик України. 1935. № 7. С. 66–67.

665

Очерки развития народного хозяйства УССР. С. 72.

666

Борисов В. И. «Военный коммунизм»: идеология и практика (О ходе проведения продовольственной политики в Украине). Луганск, 1993. С. 22.

667

См.; Минц И. И. Год 1918. С. 434–435.

668

Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 68.

669

Там же. С. 69.

670

См., напр.: Солуха П. Договір з Москвою проти гетьмана Павла Скоропадського. В. Винниченко та М. Шаповал по допомогу до Москви – до Леніна. Б., 1973. С. 202203; Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 47–50.

671

Kossak-Szezucka. Poroga. Wspomnienia z Wolynia. 1917–1919. Krakow, 1927. С. 286–291.

672

Lipinski W. Na przedpolu historii. Warszawa, 1930. С. 181.

673

Dunin-Kozicka V. Durra od Wschodu. Warszawa, 1929. С. 115 и др.

674

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 142143.

675

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна программа. Прага, 1928. С.112.

676

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 127.

677

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 5 т. Париж, 1926. Т. V. С. 130.

678

Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 70.

679

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 413–414.

680

Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 70–71.

681

ЦДАВО України. Ф. 1216. Оп. 1. Спр. 103. Арк. 8, 29; Ф. 2311. Оп. 1. Спр. 131. Арк. 1, 16, 18, 22, 24, 37, 45 и др.

682

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 62–63.

683

Гражданская война на Украине. Т. I. Кн. 1. С. 183, 189–192, 193–194 и др.

684

См.: Жук А. Вільне козацтво // Український скиталець. 1923. 15 жовт. С. 49; Доценко О. Історія Звенигородського Коша Вільного Козацтва // Календар „Червоної калини”. 1933. С. 94.

685

См.: Гражданская война на Украине. Т. I. С. 206–207, 209–210, 218, 222–223 и др.; Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні в 1918 році. Харків, 1969. С. 64–66.

686

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 63.

687

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 66–67; Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів… С. 66–67.

688

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 80.

689

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 417420.

690

Красный архив. 1939. № 4. С. 84.

691

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 144, 145, 148–149, 151 и др.

692

Daily News. 1918. 5 th of June.

693

См., напр.: Известия ВЦИК. 1918. 4 июля.

694

См.: Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів… С. 68.

695

Цит. по: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 75.

696

ЦГАВО Украины. Ф. 1076. Оп. 1. Д. 171. Л. 6.

697

ЦГАВО Украины. Ф. 2797. Оп. 2. Д. 61. Л. 9.

698

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 79.

699

Там же. С. 79.

700

ЦГАВО Украины. Ф. 2311. Оп. 1. Д. 120. Л. 143.

701

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 61–62.

702

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 70–71.

703

См.: Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів… С. 80.

704

Там же. С. 81.

705

Солдатенко В. Ф. Георгій Пятаков: миттєвості неспокійної долі. С. 204.

706

Коммунист. 1918. 15 августа. № 5.

707

Український історичний журнал. 1990. № 12. С. 42.

708

См., напр.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. К., 1997.

709

Второй съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. 17–22 октября 1918 г.: Протоколы. К., 1991. С. 61, 63 и др.

710

Літопис революції. 1930. № 5 (44). С. 43.

711

Гражданская война на Украине. Т. I. Кн. 1. С. 250–254.

712

Там же. С. 251–252.

713

Там же. С. 254.

714

Там же. С. 254–255.

715

Гражданская война на Украине. Т. I. Кн. 1. С. 260.

716

Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів… С. 82–87.

717

См.: Українська РСР в період громадянської війни 1917–1920 рр. Т. I. С. 426428, 430–432 и др.; Гражданская война на Украине. Т. I. Кн. 1. С. 259, 261, 263, 264, 265, 266, 268–271, 281–286, 296–299, 302–309, 320–321.

718

Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів… С. 101–103.

719

Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів… С. 105.

720

Солдатенко В. Георгій Пятаков: миттєвості неспокійної долі. С. 207.

721

Второй съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. С. 50.

722

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 71–72; Минц И. И. Год 1918. С. 441, 446.

723

См.: В борьбе за власть Советов на Украине. С. 235; Павленко Ю, Храмов Ю. Українська державність у 1917–1919 рр. (історико-генетичний аналіз). К., 1995. С. 179, 187 и др.

724

ЦГАОО України. Ф. 1077. Оп. 1. Д. 43. Л. 51–52.

725

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 123.

726

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 123–124.

727

Шаповал М. Велика революція… С. 120–121.

728

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 129.

729

См.: Шаповал М. Велика революція… С. 119; Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 98–99.

730

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 103–106.

731

Шаповал М. Велика революція… С. 122.

732

Там же. С. 122–123.

733

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 114.

734

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 131–132.

735

Там же. С. 132.

736

Там же. С. 133.

737

Шаповал М. Велика революція… С. 124.

738

Там же. С. 124–125.

739

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 130.

740

См.: Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 205–206.

741

Там же. С. 137–138.

742

См.: ХристюкП. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІІ. С. 140.

743

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 138–139; См. также: Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 151–152; Крах германской оккупации на Украине… С. 191–192.

744

Документы о разгроме германских оккупантов… С. 178–179.

745

Українська РСР в період громадянської війни 1917–1920 рр. Т. І. С. 443–450; Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні у 1918 році. С. 193, 195.

746

См.: Проданюк Ф. М. Внутрішня політика Української Держави (29 квітня -14 грудня 1918 року): Автореф. дис… канд. іст. наук. К., 1997. С. 15; Гаврилюк Г. І. Українська військова політика в 1917–1918 рр.: Автореф. дис…канд. іст. наук. К., 1998. С. 13–15.

747

ЦДАВО України. Ф. 1077. Оп. 2. Д. 1. Л. 1-12.

748

См., напр.: Павленко Ю, Храмов Ю. Українська державність 1917–1919 рр. (історико-генетичний аналіз). С. 190–193.

749

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. ІІ. С. 424.

750

Крах германской оккупации на Украине… С. 145.

751

Там же.

752

См. подробнее: Солдатенко В. Ф. Три Голгофи: політична доля Володимира Винниченка. К., 2005. С. 110–114.

753

Винниченко В. Відродження нації: Ч. ІІІ. С. 133–140.

754

Солдатенко В. Ф. «Вінницькі щаблі» державного проводу УНР // Україна: минуле, сьогодення, майбутнє: Зб. наук. праць. К., 1999. С. 3–5.

755

Винниченко В. Відродження нації: Ч. ІІІ. С. 141.

756

Кучабський В. Корпус Січових стрільців. Воєнно-історичний нарис. Чикаго, 1969. С. 212; ЦДАВО України. Ф. 1078. Оп. 1. Спр. 17. Арк. 1.

757

ЦГАВО Украины. Ф. 1078. Оп. 1. Д. 9. Л. 5.

758

См.: «Бороться на все фронты героично, но неразумно» / публ., примеч. и объяснения В. Ф. Солдатенко и А. Д. Левченко // Исторический архив. 2003. № 3. С. 151–161.

759

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 124.

760

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 132.

761

Кучабський В. Корпус Січових стрільців. Воєнно-історичний нарис. С. 147.

762

Коновалець Є. Причинки до історії української революції. Б. М., 1948. С. 13–14.

763

ЦГАВО Украины. Ф. 1078. Оп. 1. Д. 9. Л. 134; Д. 6. Л. 57.

764

Там же. Д. 6. Л. 60, 83, 88.

765

Прохода В. Записки до історії Сірих, або Сірожупанників //За державність. Матеріали до історії Війська Українського. Каліш, 1929. Зб. 1. С. 88.

766

Коновалець Є. Причинки до історії української революції. С. 23.

767

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 5 т. Париж, 1926. Т. 5. С. 168.

768

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. ІІ. С. 118.

769

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 118.

770

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 124.

771

Цит. по: Шаповал М. Велика революція… С. 221.

772

Трагедія Галицької України: Матеріали про польську інвазію, польські варварства і польську окупацію Східної Галичини за кроваві роки: 1918, 1919, 1920. Вінніпег, 1920. С. 12.

773

Шаповал М. Велика революція… С. 223.

774

Там же.

775

Трагедія Галицької України. С. 19–21.

776

Там же. С. 15–16.

777

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 112.

778

ЦГАВО Украины. Ф. 3569. Оп. 1. Д. 55. Л. 32.

779

Нова Рада. 1918. 9 листоп.

780

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 5–24.

781

Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 19171920 рр. К., 2017. С. 529–531.

782

Червоний прапор. (Київ), 1919. 22 січня.; Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. С. 537–539.

783

Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. С. 531–537, 540–541.

784

Там же. С. 541–542; Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. С. 42–43.

785

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні в Україні. К., 2001. С. 65–201.

786

Цит. по: Лозинський М. Галичина в 1917–1920 рр. Відень, 1920. С. 68.

787

Кугутяк М. Галичина: сторінки історії. Нарис історії суспільно-політичного руху (ХІХ ст. – 1939 р.). Івано-Франківськ, 1989. С. 142.

788

Невідомі конституції України. К., 1992. С. 106.

789

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 45.

790

Украина (Киев). 1919. 24 января.

791

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 48–53.

792

Там же. С. 53–54.

793

См.: Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. ІІІ. С. 57–58.

794

ХристюкП. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. ІІІ. С. 61–62.

795

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. III. Рік 1919. С. 54–63.

796

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 233–234.

797

Там же. С. 237–238.

798

Історія Української РСР. Т. 5. С. 326; Звезда. (Катеринослав), 1918. 4 декабря. № 2.

799

Історія Української РСР. Т. 5. С. 326.

800

Історія Української РСР. Т. 5. С. 326.

801

Там же.

802

Історія Української РСР. Т. 5. С. 327.

803

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 274.

804

Там же. С. 275.

805

Там же. С. 281.

806

Там же. С. 282–289, 292–295, 308–315, 333–335, 380.

807

Там же. С. 282, 295.

808

Історія Української РСР. Т. 5. С. 352–353.

809

Історія Української РСР. Т. 5. С. 353.

810

Історія Української РСР. Т. 5. С. 356.

811

Гражданская война на Украине… Т. I. Кн. 1. С. 423.

812

Там же.

813

Там же. С. 424.

814

Гражданская война на Украине… Т. I. Кн. 1. С. 425.

815

Там же. С. 444–445.

816

Там же. С. 426–431, 437–442, 451, 455; Голос Киева. 1918. 14 нояб.

817

Затонський В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского правительства Украины // Літопис революції. 1925. № 1. С. 138–140.

818

Затонський В. Із спогадів про українську революцію // Літопис революції. 1930. № 5 (44). С. 153.

819

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 6. С. 230.

820

Затонский В. Із спогадів про українську революцію. С. 153.

821

Там же. С. 155.

822

Затонский В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины. С. 141.

823

Там же.

824

Затонский В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины. С. 141–142.

825

Затонский В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины. С. 142–143.

826

Затонский В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины. С. 143–144.

827

Там же. С. 145–146.

828

Там же. С. 146.

829

Затонский В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины. С. 146.

830

Там же. С. 149.

831

Рубач М. К истории гражданской борьбы на Украине (К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины): Документы и материалы // Летопись революции. 1924. № 4. С. 162.

832

ЦГАВО Украины. Ф. 2. Оп. 1. Д. 14. Л. 1.

833

Рубач М. К истории гражданской борьбы на Украине. С. 163.

834

Гражданская война на Украине, 1918–1920: Сб. документов и материалов: в 3 т. К., 1967. Т. 1. Кн. 1. С. 456–457.

835

Радянське будівництво на Україні в роки громадянської війни (листопад 1918 – серпень 1919 р.): Зб. документів і матеріалів. К., 1962. С. 42–44.

836

Затонский В. П. Как была основана КП(б)У // Коммунист (Харьков). 1921.7 ноября.

837

Гражданская война на Украине… Т. І. Кн. 1. С. 449–450.

838

Там же. С. 470, 471–473.

839

Там же. С. 451–452, 475.

840

Там же. С. 478–479.

841

Там же. С. 481–483.

842

Там же. С. 486.

843

Там же. С. 484.

844

Там же. С. 485–487, 490–493.

845

Там же. С. 487.

846

Гражданская война на Украине… Т. І. Кн. 1. С. 501–502.

847

Там же. С. 507.

848

Там же. С. 529.

849

Там же. С. 512.

850

Там же. С. 518–521.

851

См.: Савченко В. Авантюристы гражданской войны. М., 2000. С. 26, 27, 341.

852

Звезда. 1918. 4 дек.

853

Гражданская война на Украине… Т. І. Кн. 1. С. 527; Известия Харьковского Совета рабочих депутатов. 1919. 3 янв.

854

См.: Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень-лютий 1919 р.): Документи. К., 1996; Солдатенко В. Ф. Надзвичайна дипломатична місія УНР до Москви // Україна дипломатична. Науковий щорічник. К., 2009. Вип. 10. С. 275–305; 362–391; Он же. Упущенный шанс мирного соглашения между УНР и РСФСР в начале 1919 г. // Российская история. 2010. № 6. С. 137–155; Та же статья // Российско-украинское обозрение. Информационно-аналитический и научно-практический альманах. К., 2015. № 3 (8). С. 27–33; 2017. № 01 (09). С. 13–27.

855

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 103–117.

856

Известия Временного рабоче-крестьянского правительства Украины и Харьковского Совета рабочих депутатов. 1919. 20 февраля. № 49.

857

Гражданская война на Украине. Т. І. Кн. 1. С. 601.

858

См.: ЦДАВО України. Ф. 1078. Оп. 1. Д. 7а. Л. 5; Там же. Д. 33. Л. 3, 54, 255–258 и др.

859

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 121.

860

Українська РСР в період громадянської війни, 1917–1920 рр. У 3-х т. Т. ІІ. К., 1968. С. 100–101; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине (1918–1920). С. 129; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 187–188.

861

Удовиченко О. І. Україна у війні за державність. Історія організації й бойових дій Українських Збройних Сил. 1917–1921. К., 1995. С. 60.

862

См.: Полонська-Василенко Н. Історія України. У 2 т. Т. ІІ. С. 522; Павленко Ю, Храмов Ю. Українська державність у 1917–1919 рр. (історико-генетичний аналіз). С. 231; Великий Жовтень і громадянська війна на Україні: Енциклопедичний довідник. С. 143–144.

863

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. К., 1993. С. 316.

864

Історія українського війська. С. 460; Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. ІІ. С. 102; Удовиченко О. І. Україна у війні за державність. Історія організації й бойових дій Українських Збройних Сил. 1917–1921. С. 60.

865

Історія українського війська. С. 459–460.

866

Там же. С. 505.

867

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 108.

868

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 108–109; Шаповал М. Велика революція… С. 138; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 117–118, 122–123.

869

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 139.

870

См.: Солдатенко В. Українська революція. Історичний нарис. К., 1999. С. 693767; Он же. Новітні видання і дослідження в історії Української революції (19171920 рр.) // Актуальні проблеми вітчизняної історії ХХ ст. Збірник наукових праць, присвячений пам’яті академіка НАН України Юрія Юрійовича Кондуфора. Т. І. К., 2004. С. 272.

871

Петлюра С. Статті. Листи. Документи. Т. IV. С. 210.

872

Там же.

873

Там же.

874

Петлюра С. Статті. Листи. Документи. Т. IV. С. 253.

875

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 352.

876

Там же. С. 352–353.

877

См.: Митрофаненко Ю. Українська отаманщина 1918–1919 років. Вид. 2-е, виправлене і доповнене. Кіровоград, 2016; Он же. Отаманщина 1918–1919 років // Війна з державою чи за державу. Селянський повстанський рух в Україні 1917–1921 років. К., 2017. С. 100–147.

878

См.: Солдатенко В. Ф. Режим отаманщині в УНР 1919 р.: витоки, сутність, наслідки // Гілея. Науковий вісник. Вип. 113 (10). С. 46–60.

879

См. Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Рік 1919. К., 2010. С. 171–174.

880

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 124–125.

881

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 156.

882

Там же. С. 179–182.

883

См.: Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 126; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 182; Історія українського війська. С. 460.

884

См.: Євген Чикаленко. Щоденник. 1919–1920. С. 72.

885

Там же. С. 66.

886

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 293–294.

887

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 131–132.

888

Там же. С. 132.

889

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 133.

890

Там же. С. 134.

891

Шаповал М. Велика революція… С. 142.

892

Там же. С. 143–144.

893

См.: Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 134.

894

Христюк П. Замітки і матеріали… Т. ІІІ. С. 135–138.

895

Там же. С. 143.

896

Визвольні змагання очима контррозвідника. С. 28.

897

См., напр.: Попович М. Червоне століття. К., 2005. С. 216.

898

Гай Ю. З ким і проти кого. К., 1980. С. 32; БуДков Д, Вєдєнєєв Д. Слово правди про Україну. Міжнародна інформаційна діяльність Української держави. 19171923 рр. К., 2004. С. 65.

899

Трагедія двох народів. Прага; К., 1928. С. 31.

900

Еврейская энциклопедия. Иерусалим, 1976. Т. VI. С. 570.

901

Солженицын А. И. Двести лет вместе: в 2 т. Т. II. М., 2002. С. 143.

902

Там же. С. 145–146.

903

Гриневич Л. В., Гриневич В. А. Євреї в Україні // Енциклопедія історії України. Т. ІІІ. К., 2005. С. 80.

904

Попович М. Кровавый век. Х., 2015. С. 248–250; Солдатенко В. Ф. Режим атаманщиги в УНР 1919 р.: витоки, сутність, наслідки // Гілея. Науковий вісник. Вип. 113 (10). К., 2016. С. 46–60.

905

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Рік 1919. С. 261–281.

906

См., напр.: Шліхтер О. Г. Продовольча справа за років громадянської війни. Х., 1932; Рубач М. А. Очерки по истории революционного преобразования аграрных отношений на Украине в период проведения Октябрьской революции. К., 1956 (1957); Кондуфор Ю. Ю. Укрепление союза рабочего класса и крестьянства на Украине в период гражданской войны: (В ходе проведения прод. политики 1918–1920 гг.). К., 1964; Гудзенко П. П. Соціалістична націоналізація промисловості в Українській РСР. 19171920. К., 1965; Розвиток народного господарства Української РСР. 1917–1967: в 2 т. Т. І. Будівництво і перемога соціалізме (1917–1937). К., 1967. С. 71–156; Союз серпа и молота. Из истории создания, развития и укрепления союза рабочего класса и крестьянства: (На материалах Юга Украины). К., Одесса, 1977; Історія народного господарства Української РСР. У 3-х т., 4 кн. Т. ІІ. Створення соціалістичної економіки. (1917–1937 рр.). К., 1984. С. 9–98; Социалистическое строительство на Украине в годы гражданской войны. К., 1986; Терещенко Ю. И. Великий Октябрь и становление социалистической экономики на Украине. К., 1986; Очерки развития социальноклассовой структуры УССР, 1917–1937. К., 1987; и др.

907

См., напр.: Трукан Г. А. Путь к тоталитаризму. 1917–1929. М., 1994; Ли Л. Т. Военный коммунизм и большевистские идеалы // Альтернативы. 1994. Вып. 1 (4). С. 178–202; Павлюченко С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. М., 1997; Коган Л. А. Военный коммунизм: утопия и реальность // Вопросы истории. 1998. № 2. С. 122–134; Телицын В. Л. Военный коммунизм: новый вигляд на старые проблемы // Отечественная история. 1998. № 4. С. 188–194; Россия в ХХ веке. Реформы и революции: в 2 т. Т. ІІ. М., 2002. и др.

908

Борисов В. І. Продовольча політика на Україні (1917–1920). Луганськ, 1991; Рисіч Л. О. Впровадження політики «воєнного комунізму» в Україні // Сторінки історії України. Нариси. Дніпропетровськ, 1992. С. 66–72; Кульчицький С. Комунізм в Україні: перше десятиріччя (1919–1928). К., 1996; Юрійчук Є. П. Становлення і характер радянської влади в Україні: історико-правові аспекти (1917–1922 рр.). К., 1998; Козерог О. В. До проблеми історії реквізиційної політики більшовиків в Україні в 1918–1920 рр. // Вісник Харківського політехнічного університету. 1999. Вип. 38. Актуальні питання історії України. С. 45–53; Нечай Н. Контрибуції і надзвичайні податки – перші заходи радянської влади у фінансовій політиці. Вісник податкової служби України. К., 1999. С. 62–65; Хміль І. В. Під гаслом комуни (Аграрна політика РКП(б) у 1919 році). К., 2002; Бурмага В. П. Здійснення радянської продовольчої політики на Катеринославщині в 1919–1923 роках: військово-політичний аспект. Автореф… дис. канд. іст. наук. К., 2005.

909

См.: Boetike P. I. The Politikal of Soviet Socialism: The Formative years. 1918–1928. Boston, 1990; Nove A. An Economic History of the USSR. 1917–1991. L.; N. Y., 1992; Gregory P. R. Russian and Soviet Economic Performance and Structure. Reading, 1998; Service R. A. History of Twentieth – century Russia. Cambridge, 1998.

910

Ленин В. И. Заключительное слово по докладу о замене разверстки натуральным налогом, 15 марта.: Х съезд РКП(б), 8-16 матра. 1921 р. // Полн. собр. соч. Т. XXXXIII. С. 70.

911

Хміль І. В. Під гаслом комуни… С. 3.

912

Хміль І. В. Під гаслом комуни… С. 3–4.

913

Верстюк В. Ф. Махновщина – селянський повстанський рух на Українів роки громадянської війни (1918–1921): Дисертаційна доповідь на здобуття наукового ступеня доктора історичних наук. К., 1992. С. 16.

914

Кульчицький С. В. Комуністична доктрина і спроби її реалізації в Радянській Україні у 1919–1920 рр. (до питання про так званий «воєнний комунізм») // Історичні зошити. 1992. № 8. С. 6.

915

Історія українського селянства. Т. І. К., 2006. С. 568.

916

Верстюк В. «Воєнний комунізм» на Україні // Маршрутами історії. К., 1990. С. 97–135.

917

Верстюк В. Ф. Махновщина – селянський повстанський рух на Україні в роки громадянської війни (1918–1921). С. 17.

918

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 381.

919

Історія Української РСР. Т. 5. С. 384.

920

Кондуфор Ю. Ю. Робітничі продовольчі загони на Україні в 1919 році. Харків, 1959. С. 39.

921

Там же. С. 40; Історія Української РСР. Т. V. С. 385–386.

922

Кондуфор Ю. Ю. Робітничі продовольчі загони на Україні… С. 45; Історія Української РСР. Т. V. С. 385.

923

Гражданская война на Украине. Т. І. Кн. 1. С. 708, 722–723, 745 и др.

924

Там же. С. 740–741, 743–744.

925

Заготовка хлеба на Украине // Продпуть. 1919. 8 сент. № 6.

926

Гражданская война на Украине. Т. І. Кн. 1. С. 630–632.

927

Там же. С. 733.

928

Бурмага В. П. Здійснення радянської продовольчої політики на Катеринославщині в 1919–1923 роках: військово-політичний аспект. С. 9.

929

Історія Української РСР. Т. 5. С. 386.

930

Хміль І. В. Під гаслом комуни… С. 68.

931

Там же.

932

Радянське будівництво на Україні в роки громадянської війни (листопад 1918 – серпень 1919). Зб. документів і матеріалів. К., 1962. С. 477.

933

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 16.

934

Даниленко Р. М. Червоний терор в Україні в 1918–1921 рр. Автореф. дисс… канд. ист. наук. К., 2016. С. 10.

935

Кочевий О. Про махновщину. Х., 1920; Равич-Черкасский М. История Коммунистической партии (большевиков) Украины. К., 1923; Нариси з історії революційної боротьби на Україні. Т. І. Х., 1927. С. 416.

936

Подвойский Н. На Украине. Статьи. К., 1919; Эйдеман Р. Очаги атаманщины и бандитизма. Х., 1921; Он же. Борьба с кулацким повстанчеством и бандитизмом. Х., 1921; Раковский Х. Красная Армия в борьбе с бандитизмом. Х., 1921; Антонов-Овсеенко В. Записки о гражданской войне. М.; Л., Т. І. 1924; Т. ІІ. 1928; Т. ІІІ. 1932; Т. IV. 1933.

937

Кубанин М. Махновщина: Крестьянское движение в степной Украине в годы гражданской войны. Л., 1927; Руднев В. Махновщина. Х., 1928.

938

Залежский М. Анархисты в России. М., 1930; Равич-Черкасский М. Анархисты (Какие партии были в России). Х., 1929; Яковлев Я. Русский анархизм в Великой русской революции. М., 1921; Ярославский Е. Анархизм в России. М., 1931.

939

Гонения на анархизм в Советской России. Берлин, 1922; Максимов Г. За что и как большевики изгнали анархистов из России. Штеттин, 1922.

940

Могилевський Ю. Батько Махно // Календар-альманах Дніпро за звичайний рік 1930. Львів, 1929. С. 60–70; Мелешко Ф. Нестор Махно та його анархія // Літопис Червоної Калини. Львів, 1935. № 1. С. 10–14; № 2. С. 12–14; № 3. С. 9–11; № 4. С. 14–17.

941

Канев С. Н. Октябрьская революция и крах анархизма. М., 1974; Он же. Революция и анархизм: из истории борьбы революционных демократов и большевиков против анархизма (1840–1917 гг.). М., 1987; Комин В. В. Анархизм в России. Калинин, 1969; Он же. Махновщина в гражданской войне в России // Большевики и непролетарские партии в период Октябрьской революции в годы гражданской войны. М., 1974. С. 89–98; Корноухов Е. М. Борьба партии большевиков против анархизма в России. М., 1981.

942

См.: Пронякин Д. И. Анархизм: исторические претензии и уроки истории. Л., 1990; Савченко В. А. Политика Советского государства по отношению к анархистскому движению на Украине в 1917–1921 гг. Дис… канд. ист. наук. Одесса, 1990; Верстюк В. Ф. Махновщина. Селянський повстанський рух в Україні (1918–1921). К., 1991; Лебеденко А. М. История анархизма в Украине (конец ХІХ – начало ХХ вв.). К., 1995; Беспечныш Т. А., Букреева Т. Т. Нестор Махно: правда и легенды. Лева Задов: человек из контрразведки. Донецк, 1996; Боровик М. А. Анархістський рух в Україні 1917–1921 рр. // Український історичний журнал. 1999. № 1. С. 3–18; и др.

943

Махно Н. И. Воспоминания, материалы и документы. К., 1991; Аршинов П. А. История махновского движения (1918–1921). М., 1996.

944

Махно Н. Воспоминания. Кн. 1. Русская революция на Украине (От марта 1917 г. по апрель 1918 г.). Париж, 1929; Кн. 2. Под ударами контрреволюции! (Апр. – июнь 1918 г.). 1936; Кн. 3. Украинская революция (июнь-дек. 1918). 1937 (Репринтні відтворення). К., 1991, 1992.

945

Волковинский В. Н. Махно и его крах. М., 1991; Он же. Нестор Махно: Легенда і реальність. К., 1994.

946

Савченко В. А. Двенадцать войн за Украину. Х., 2005.

947

Савченко В. А. Авантюристи гражданской войны. Харьков, 2000.

948

Савченко В. А. Махно. Х., 2005.

949

Голованов В. Нестор Махно. М., 2008; Шубин А. В. Махно и его время. О Великой революции и Гражданской войне 1917–1922 гг. в России и на Украине. М., 2013.

950

См.: Повстанческое движение крестьянства. Нестор Махно и другие атаманы. Причины и основные черты повстанческого движения в Новороссии… Движение Н. И. Махно: его программа, структура власти и политика на контролируемых махновцами территориях. Н. И. Махно и большевики: от союза к разрыву // История Новороссии. С. 488–508.

951

См., напр.: Аргументы и факты в Украине. 2006. № 35. С. 23.

952

Цит. по: Історія українського селянства. Т. І. С. 576.

953

Там же. С. 578.

954

Цит. по: Верстюк В. Махновщина. Селянський повстанський рух в Україні (1918–1921). С. 129, 130.

955

См.: Історія українського селянства. С. 579.

956

Нестеров О. В. Селянський повстанський рух на Правобережній Україні. Автореф. дис… канд. іст. наук. К., 2001. С. 12.

957

Гражданская война на Украине. Т. І. Кн. 1. С. 699, 717–718, 729 и др.

958

Там же. С. 718–719.

959

Комуністична партія в резолюціях і рішеннях з’їздів, конференцій і пленумів ЦК: в 2 т. Т. І. К., 1976. С. 54.

960

Комуністична партія в резолюціях і рішеннях з’їздів, конференцій і пленумів ЦК. Т. І. С. 580–581.

961

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 387, 390, 391, 397, 409 и др.

962

См.: Малик Я. Й. Насадження радянського режиму в українському селі (жовтень 1917–1920 рр.). Автореф… дис. докт. іст. наук. К., 1997. С. 30, 34–42 и др.

963

Історія українського селянства. Т. І. С. 583.

964

Там же.

965

См., напр.: Лисяк-Рудницький І. Між історією і політикою. Мюнхен, 1973. С. 215.

966

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине (1918–1920). С. 172–173.

967

Цит. по: Історія українського селянства. Т. І. С. 584, 585.

968

Історія Української РСР. Т. 5. С. 400.

969

The Trotsky papers 1917–1922. Vol. 1–2. V. 1. Paris, 1964–1971. P. 389.

970

Коммунист. 1919. 20 травня.

971

См.: Савченко В. А. Махно. С. 88–89; Шубин А. В. Махно и его время. С. 112–114.

972

Савченко В. А. Махно. С. 96–101.

973

См.: Там же. С. 108–111.

974

Там же. С. 133.

975

Там же. С. 111–113, 116.

976

Красная звезда. (Харьков), 1919. 18 июня.

977

Там же.

978

См.: Савченко В. А. Махно. С. 191–194; Он же. Бандитка Маруся // Авантюристы гражданской войны. М., 2000. С. 83–85.

979

Чоп В. Нестор Іванович Махно. Запорожье, 1998. С. 43–44.

980

См.: Савченко В. А. Махно. С. 170–172; Верстюк В. Махновщина. Селянський повстанський рух в Україні (1918–1921). С. 159–161.

981

Чоп В. Нестор Іванович Махно. С. 41.

982

Савченко В. А. Махно. С. 179–180.

983

См.: Чоп В. Нестор Іванович Махно. С. 8; Белаш В. Махновщина // Летопись революции. 1928. № 3. С. 332–340; Махно Н. Крестьянское движение на Украине. 19181921. М., 2006. С. 237–241; Шубин. А. В. Махно и его время. С. 198–225.

984

Нестеров О. В. Селянський повстанський рух на Правобережній Україні. С. 1314.

985

Чоп В. Нестор Іванович Махно. С. 3.

986

Там же. С. 4.

987

Чоп В. Нестор Іванович Махно. С. 4.

988

Там же.

989

Там же. С. 5.

990

Там же. С. 6–7.

991

Там же. С. 7–8.

992

Там же. С. 11.

993

Шубин А. В. Махно и его время. С. 124–125.

994

См.: Хміль І. Під гаслом комуни… С. 101.

995

Там же.

996

См.: Верстюк В. Махновщина. Селянський повстанський рух в Україні. С. 137.

997

Там же. С. 138–139.

998

См.: Кульчицький С. Комунізм в Україні: перше десятиліття (1919–1928). С. 131.

999

Там же. С. 132.

1000

См.: Хміль І. Під гаслом комуни… С. 102.

1001

Кульчицький С. Комунізм в Україні… С. 132.

1002

Там же. С. 77, 129.

1003

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції 1917–1921. Мюнхен, 1951. Т. ІІ. С. 5.

1004

См.: Удовиченко О. Україна у війні за державність: Історія організації і бойових дій Українських Збройних Сил. 1917–1921. Вінніпег, 1954. С. 69–70.

1005

См.: Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 68.

1006

См.: Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 74; КрезубА. Нарис історії українсько-польської війни 1918–1919. Львів, 1933. С. 151–154.

1007

Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 76–77.

1008

Там же. С. 96–98.

1009

Там же. С. 93–95; Історія українського війська (від княжих часів до 20-х років ХХ ст.). Львів, 1992. С. 507–514.

1010

Цит. по: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 13.

1011

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 13.

1012

Капустянський М. Похід українських армій на Київ-Одесу в 1919 році (короткий воєнно-історичний огляд). Львів, 1922. Ч. 3. С. 13; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 14.

1013

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 15.

1014

См., напр.: Курас І. Ф, Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні. К., 2001; Солдатенко В. Ф., Савчук Б. П. Галицька армія у Наддніпрянській Україні. К., 2004; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Історичні ессе-хроніки. Т. ІІІ.: Рік 1919. К., 2010. С. 309–317; и др.

1015

См.: Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 95.

1016

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. Прага, 1922. С. 168.

1017

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр.: в 3 т. К., 1968. Т. 2. С. 281.

1018

Удовиченко О. Похід українських армій. С. 98.

1019

Декреты Советской власти. М., 1971. Т. 5. С. 259–261.

1020

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. С. 171–172.

1021

Капустянський М. Похід українських армій… С. 16–17.

1022

Капустянський М. Похід українських армій… С. 17–18.

1023

Там же. С. 18–19.

1024

Цит. по: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 16.

1025

Там же. С. 16.

1026

Там же. С. 17.

1027

Там же. С. 23–30.

1028

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. IV. С. 161.

1029

Удовиченко О. Україна у війні за державність… С. 103; Капустянський М. Похід українських армій. С. 47.

1030

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. М; Л., 1926. Т. 2. 1919–1920 гг. С. 221; Деникин А. И. Поход на Москву (Очерки русской смуты). К., 1990. С. 15.

1031

Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 108–109, 126, 127.

1032

См.: Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні. 1918–1920. С. 98100.

1033

Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні. 1918–1920. С. 106–107; Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 108.

1034

См.: Капустянський М. Похід українських армій. С. 41–46.

1035

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 22.

1036

См.: Шанковський Л. Українська Галицька Армія: Воєнно-історична студія. Вінніпег, 1974. С. 145–146.

1037

Історія українського війська. Ч. ІІІ. С. 550; Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність. Мюнхен, 1958. С. 143.

1038

Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність. С. 134–135.

1039

ЦГАВО Украины. Ф. 2192. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

1040

Там же.

1041

Там же. Оп. 2. Д. 4. Л. 10.

1042

См.: Капустянський М. Похід українських армій. С. 68–69; Льобковіц В. Похід УГА на Київ в 1919 р. // Українська Галицька Армія в 1918–1920 рр. Матеріали до історії. Т. 2. Вінніпег, 1960. С. 164–165.

1043

Капустянський М. Похід українських армій. С. 70.

1044

Там же. С. 73–74.

1045

Кравс А. За українську справу. Спомини. Львів, 1937. С. 15.

1046

См.: Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 24–25; Капустянський М. Похід українських армій. С. 74–76; Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 110–112; Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність.

C. 151.

1047

Капустянський М. Похід українських армій. С. 76–80.

1048

Там же. С. 79–84.

1049

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 66.

1050

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 27; Капустянський М. Похід українських армій. С. 95–97.

1051

См.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 66.

1052

ШанковськийЛ. Українська армія в боротьбі за державність. С. 147; Капустянський М. Похід українських армій. С. 95–96.

1053

Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність. С. 147; Капустянський М. Похід українських армій. С. 95–96.

1054

Цит. по: Там же. С. 88–90.

1055

Там же. С. 96.

1056

См.: Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 26–30.

1057

Там же. С. 29.

1058

Там же. С. 30.

1059

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 30–32.

1060

Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 113.

1061

См.: Литвин М. Р, Науменко К. Є. Історія ЗУНР. Львів, 1995. С. 243–244.

1062

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 33.

1063

См.: Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. С. 184.

1064

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 34.

1065

Історичні постаті Галичини ХІХ-ХХ ст. С. 197.

1066

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 34–35.

1067

См. Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні. С. 147–150.

1068

Цит. по: Шевчук С. Пора сказати правду про наші визвольні змагання добитися волі для Галицької землі. 1918–1939. Торонто, 1965.

1069

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 34; Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 175.

1070

ЦГАВО Украины. Ф. 2192. Оп. 1. Д. 1. Л. 221–222.

1071

Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність. С. 165; Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 178.

1072

Дольницький М. Українська Галицька Армія в боях з большевиками // Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. Вінніпег, 1958. С. 462.

1073

Кравс А. За українську справу. Спомини. С. 28; Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 176–177.

1074

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 39.

1075

Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. Торонто, 1966. С. 101.

1076

Волицький В. На Львів і Київ. Воєнні спогади 1918–1920. Торонто: Гомін України, 1963. С. 193.

1077

Купчинський Р. За рідну землю: (Зі споминів з визвол. війни): На Львів // Календар українського народного союзу на рік звичайний 1929. Джерсі-Сіті [1929]. С. 51–52.

1078

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 40–41.

1079

См.: Машковский С. Два дня из истории Киева. 30–31 августа 1919 г. К., 2010.

1080

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. Берлин, б. д. С. 253–255.

1081

См., напр.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 67–79; Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 124–128.

1082

См., напр.: Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 41–43; Кравс А. За українську справу. Спомини. С. 30–47; Левицький К. Великий Зрив. Львів, 1931. С. 51–52; Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 159–164; Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 100–110; и др.

1083

Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 110.

1084

См.: Кравс А. За українську справу. Спомини. С. 30–47; Левицький К. Великий Зрив. С. 51–52; Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 159–164; Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 100–110; и др.

1085

См.: Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 163.

1086

Цит. по: Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 183–186; Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 102–103.

1087

Кравс А. За українську справу. Спомини. С. 37–40.

1088

Кравс А. За українську справу. Спомини. С. 37–40; Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 185–186.

1089

Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 437.

1090

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. К., 1993. С. 304.

1091

См.: Українська Галицька Армія. Т. 1. С. 475; Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 50–51; Льобковіц В. Похід УГА на Київ. С. 191–192.

1092

Кравс А. За українську справу. Спомини. С. 50–51.

1093

См.: Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 128.

1094

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 71–73.

1095

Українська Галицька Армія. С. 475–476.

1096

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 71.

1097

Там же. С. 72–74.

1098

Там же.

1099

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 71–72.

1100

Там же. С. 72.

1101

См.: Історія українського війська. С. 561–562.

1102

Деникин А. И. Гетманство и Директория на Украине // Революция на Украине по мемуарам белых… М.; Л., 1930. С. 136–185 (репринтное издание. К., 1990); Он же. Поход на Москву (Очерки русской смуты). К., 1990.

1103

Радянське будівництво на Україні в роки громадянської війни (листопад 1918 – серпень 1919). Збірник документів і матералів. К., 1962. С. 137.

1104

Черчилль У. Мировой кризис. Т. V. М.; Л., 1932. С. 167.

1105

Деникин А. Очерки русской смуты. Т. IV. Вооруженные силы Юга России. Берлин, 1925. С. 99.

1106

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 246.

1107

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 283, 286–287, 302, 326 и др.

1108

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 252–253.

1109

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 333.

1110

См.: Історія Української РСР. Т. 5. С. 415–416, 417.

1111

Стахів М. Україна проти большевиків (Нариси з історії агресії Совєтської Росії). Книга друга. С. 100.

1112

Літопис революції. 1931. С. 91, 92.

1113

Яворський М. Революція на Вкраїні в головніших етапах. Х., 1923. С. 68–69.

1114

Стахів М. Україна проти большевиків… К. 2. С. 102.

1115

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 41–42.

1116

Комуністична партія України в резолюціях. Т. 1. С. 62.

1117

Історія Української РСР. Т. 5. С. 420; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 270.

1118

Історія Української РСР. Т. 5. С. 420.

1119

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 272–273.

1120

Історія Української РСР. Т. 5. С. 423.

1121

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 277–280; Історія Української РСР. Т. 5. С. 424–426.

1122

Цит. по: Історія Української РСР. Т. 5. С. 426.

1123

Более подробно см.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 281–290.

1124

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. С. 614–623.

1125

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. С. 688–691.

1126

См.: Солдатенко В. Ф. У пошуках соціальної і національної гармонії (Ескізи до історії українського комунізму). К., 2006. С. 67–77.

1127

Історія Української РСР. Т. 5. С. 430–431.

1128

Цит. по: Там же. С. 432.

1129

Там же.

1130

Там же.

1131

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 300–302.

1132

Там же. С. 302.

1133

Там же. С. 300–301.

1134

Реєнт О. Нариси з історії Української революції // Історія України. 2000. Серпень. № 29–32. С. 65.

1135

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 304.

1136

Там же.

1137

Історія Української РСР. Т. 5. С. 435; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 305–306.

1138

Там же. С. 305–306.

1139

Історія Української РСР. Т. 5. С. 436.

1140

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 313.

1141

Історія Української РСР. Т. 5. С. 438.

1142

Там же.

1143

Солдатенко В. Ф, Савчук Б. П. Галицька армія у Наддніпрянській Україні. К., 2004. С. 86–101.

1144

Галицький голос. 1919. 2 вересня.

1145

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. Нью-Йорк, 1974. С. 44–45.

1146

ЦГАВО Украины. Ф. 2192. Оп. 2. Д. 6. Л. 25.

1147

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 45.

1148

Ковальчук М. Невідома війна 1919 року. Українсько-білогвардійське збройне протистояння. К., 2006. С. 8–89.

1149

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. IV. С. 256–257.

1150

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39540. Оп. 1. Д. 13. Л. 449.

1151

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 13. Л. 449.

1152

Там же.

1153

Історичні постаті Галичини ХІХ-ХХ ст. Нью-Йорк; Париж; Сідней; Торонто, 1961. С. 198.

1154

Доценко О. Літопис української революції. Матеріали й документи до історії української революції 1917–1923 рр. Т. ІІ. Кн. 4. К.; Львів, 1923. С. 255, 256.

1155

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Ч. ІІ. С. 88.

1156

Удовиченко О. Україна у війні за державність. Історія організації і бойових дій Українських Збройних Сил 1917–1921. К., 1995. С. 132.

1157

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. IV. С. 245.

1158

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 69.

1159

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 78.

1160

Государственный архив Львовской области Украины (ГАЛО). Ф. 257. Оп. 1. Д. 159. Л. 4.

1161

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 79, 83.

1162

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 87, 92; Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. Вінніпег, 1958. С. 481.

1163

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 87, 92; Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. С. 481.

1164

См.: Савчук Б. Договір Галицької армії з Денікіним (листопад-грудень 1919 р.) // Галичина. 2001. № 5–6. С. 278.

1165

См.: Нагаєвський І. Історія української держави двадцятого століття. К., 1994. С. 313–314.

1166

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 124–125.

1167

См.: Левицький К. Великий зрив. Львів, 1931. С. 127–128; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 125.

1168

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 101–102; Нагаєвський І. Історія української держави двадцятого століття. С. 312–313.

1169

Левицький К. Великий Зрив. С. 134–135.

1170

Там же. С. 38–39.

1171

Там же. С. 40–54; Шухевич С. Спомини з Української Галицької Армії (19181920). Ч. ІІІ. Львів, 1929. С. 57; Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. С. 188–189; Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 133–136; Нагаєвський І. Історія української держави двадцятого століття. С. 312–313.

1172

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 131.

1173

Деникин А. Очерки русской смуты. Т. 1. С. 131.

1174

Там же. С. 121–122.

1175

Левицький О. Галицька Армія на Великій Україні (спомини з часу від липня до грудня 1919). Відень, 1921. С. 95.

1176

Денник Начальної команди Української Галицької Армії. С. 82.

1177

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. С. 189.

1178

Кох Г. Договір з Денікіним (від 1 до 17 листопада 1919 р.). Львів, 1930. С. 20; Доценко О. Літопис Української революції. Т. 2. Кн. 4. С. 266–268.

1179

Денник Начальної команди Української Галицької Армії. С. 98.

1180

Кох Г. Договір з Денікіним… С. 9.

1181

Там же. С. 16.

1182

См.: Левицький О. Галицька Армія на Великій Україні. С. 108–133.

1183

Кох Г. Договір з Денікіним… С. 17.

1184

Левицький О. Галицька Армія на Великій Україні. С. 134.

1185

Павленко Ю, Храмов Ю. Українська державність у 1917–1919 рр. (історико-генетичний аналіз). К., 1995. С. 84–85; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 84–85.

1186

Польско-советская война 1919–1920 (Ранее неопубликованные документы и материалы). Ч. 1. М., 1994. С. 30–31.

1187

Павленко Ю, Храмов Ю. Українська державність у 1917–1919 рр. С. 121.

1188

Цит. по: Ковальчук М. Невідома війна 1919 року. Українсько-білогвардійське збройне протистояння. С. 453.

1189

Ковальчук М. Невідома війна 1919 року. Українсько-білогвардійське збройне протистояння. С. 361, 409 и др.

1190

Там же. С. 420, 421.

1191

Кох Г. Договір з Денікіним… С. 134.

1192

Доценко О. Літопис Української революції. Т. 2. Кн. 4. С. 283.

1193

См.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 132–135; Доценко О. Літопис Української революції. Т. 2. Кн. 4. С. 271–274; Шухевич С. Спомини з Української Галицької Армії (1918–1920). Ч. ІІІ. С. 83–84.

1194

Бородієвич Є. В чотирикутнику смерті (причини до трагедії УГА на Великій Україні) // Нове життя. Київ; Львів, 1921. С. 78–83.

1195

Бородієвич Є. В чотирикутнику смерті (причини до трагедії УГА на Великій Україні). С. 78–83.

1196

ЦДАВО України. Ф. 1429. Оп. 1. Д. 4. Л. 37–37 зв.

1197

Гражданская война на Украине 1918–1920: Сб. документов и материалов: в 3 т., 4 кн. Т. 2. К., 1967. С. 470–471.

1198

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 137.

1199

Там же. С. 137.

1200

Ковальчук М. Невідома війна 1919 року: українсько-білогвардійське збройне протистояння. С. 226–251.

1201

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 154–155.

1202

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 155.

1203

Там же.

1204

Там же. С. 156.

1205

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 158.

1206

Солдатенко В. Ф. Осінь 1919 р.: доля об’єднаного фронту // Український історичний журнал. 2009. № 1. С. 11–28; Он же. Трагічна сторінка об’єднаного українського фронту // Соборність як чинник українського державотворення (до 90-річчя Акту Злуки). Всеукраїнська наукова конференція. К., 2009. С. 53–62.

1207

См.: Історія українського війська від княжих часів до 20-х рр. ХХ ст. С. 564.

1208

Шухевич С. Спомини з Української Галицької Армії (1918–1920). Ч. ІІІ. С. 100.

1209

Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. С. 500–501.

1210

См.: Назарук О. Рік на Великій Україні: Спомини з української революції. С. 284; ЦГАВО Украины. Ф. 1078. Оп. 5. Д. 4. Л. 6; Там же. Ф. 2188. Оп. 1. Д. 60. Л. 165–166.

1211

Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. С. 507.

1212

Денник Начальної команди Української Галицької Армії. С. 107–108.

1213

ЦГАВО Украины. Ф. 2188. Оп. 1. Д. 60. Л. 101.

1214

Там же. Л. 146–148.

1215

Денник Начальної команди Української Галицької Армії. С. 264.

1216

Там же. С. 106–107.

1217

Там же. С. 112.

1218

Українська Галицька Армия: матеріали до історії. С. 508–509.

1219

Назарук О. Рік на Великій Україні: Спомини з української революції. С. 295–297.

1220

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 114.

1221

Там же. С. 114–115.

1222

Доценко О. Літопис Української революції. Т. 2. Кн. 4. С. 344–345.

1223

Центральный государственный исторический архив Украины во Львове (ЦГИАЛ). Ф. 309. Оп. 2. Д. 11. Л. 161–163.

1224

ЦГИАЛ. Ф. 581. Оп. 1. Д. 149. Л. 1–4. Процес генерала Мирона Тарнавського в 1919 р. Матеріали. Вінніпег, 1976. С. 245–318; Кох Г. Договір з Денікіним… С. 47–49.

1225

Кравс А. За українську справу. Спомини. Львів, 1937. С. 67.

1226

Козацький голос. (Кам’янка-Струмилова), 1919. 16, 24 листопада.

1227

Україна. 1919. 10, 13 листопада.

1228

Там же.

1229

Там же.

1230

Там же.

1231

Удовиченко О. Україна у війні за державність. С. 136.

1232

Цит. по: Доценко О. Літопис Української революції. Т. 2. Кн. 4. С. 313.

1233

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 161.

1234

Цит. по: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 144.

1235

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 144–145.

1236

Цит. по: Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 161–162.

1237

Там же. С. 162.

1238

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 162.

1239

Там же. С. 158.

1240

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 158.

1241

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 146.

1242

Там же. С. 146–147.

1243

Там же. С. 149.

1244

Там же. С. 152.

1245

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 153.

1246

Там же. С. 141–160.

1247

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 163.

1248

Там же. С. 166.

1249

Розбудова держави. 1997. № 7–8. С. 97.

1250

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 141–160.

1251

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 164; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 163.

1252

Назарук О. Рік на Великій Україні: Спомини з української революції. С. 228.

1253

Доценко О. Літопис Української революції. Львів, 1924. Т. 2. Кн. 5. С. 380; Петлюра С. Статті. К., 1993. С. 208.

1254

См.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 163.

1255

См.: Доценко О. Літопис Української революції. Т. 2. Кн. 4. С. 350.

1256

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 165.

1257

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 164.

1258

Левицький О. Галицька Армія на Великій Україні. С. 13–23; Назарук О. Рік на Великій Україні. С. 216–217.

1259

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 129, 131, 138, 140, 149, 150.

1260

Козацький голос. 1919. 16 грудня.

1261

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 129.

1262

См.: Левицький О. Галицька Армія на Великій Україні. С. 168, 173.

1263

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 132–133.

1264

Там же. С. 143–145.

1265

Там же. С. 123.

1266

Там же. С. 132.

1267

См.: Левицький О. Галицька Армія на Великій Україні. С. 179; Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 124, 126, 132, 140, 143.

1268

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 137.

1269

Шухевич С.Спомини з Української Галицької Армії (1918–1920). Ч. ІІІ. С. 134.

1270

Бородієвич Є. В чотирикутнику смерті (причини до трагедії УГА на Великій Україні) // Нове життя. Київ; Львів, 1921. С. 50, 54.

1271

Галан В. Батарея смерті. Нью-Йорк, 1968. С. 113.

1272

Шкрумеляк Ю. Поїзд мерців. Картина жертв і трудів. Львів, 1922. С. 54–55.

1273

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 159.

1274

Там же. С. 131.

1275

Там же. С. 130.

1276

Там же. С. 124.

1277

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 166.

1278

Там же.

1279

Там же. С. 139.

1280

Там же.

1281

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 2. С. 172.

1282

Там же. С. 179.

1283

Там же. С. 173.

1284

См.: Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. Спогади учасника подій за час від половини грудня 1919 до половини вересня 1929 р. Нью-Йорк, 1959. С. 13–19.

1285

ЦГИАЛ. Ф. 581. Оп. 1. Д. 140. Л. 1–4.

1286

ЦГИАЛ. Ф. 581. Оп. 1. Д. 32. Л. 2–3.

1287

Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. С. 34.

1288

Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. С. 24–25.

1289

См.: Історія Української РСР. У восьми томах, десяти книгах. Т. 5. С. 441–446; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине (1918–1920). С. 330–334.

1290

Солдатенко В. Ф. Зимовий похід армії УНР (грудень 1919 р. – травень 1920 р.) в історіографічному зрізі // Регіональні проблеми української історії. Збірник наукових праць. Умань, 2009. С. 5–24.

1291

Омелянович-Павленко М. Зимовий похід // За державність (Каліш). Зб. 1. 1929. С. 9–52; Зб. 2. 1931. С. 9–46; Зб. 3. 1933. С. 9–54; Зб. 4. 1934. С. 9–72.

1292

Омелянович-Павленко М. Зимовий похід (6.ХІІ.1919-6.05.1920 рр.) // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. К., 2007. С. 228–397.

1293

Там же. С. 398–406.

1294

Там же. С. 376–379.

1295

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 489.

1296

Там же.

1297

Доценко О. Зимовий похід (6.XII-6.V.1920). Варшава, 1932.

1298

Доценко О. Зимовий похід (6.XII-6.V.1920). К., 2001.

1299

Певний П. За волю та державність. Похід української армії в запілля ворога з 5 грудня 1919 по 5 травня 1920. Кн. 1. Станіслав, 1920; Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. Ч. 1 (Політичний огляд): З документами в тексті і додатками. Коломия; К., 1923.

1300

См.: Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (19171920): Документально-художнє видання. С. 489, 493–495.

1301

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції: 1917–1921. Прага, 1942. Т. 1. Центральна Рада – Гетьманщина – Директорія. Т. ІІ. Кам’янецька доба – Зимовий похід; Т. ІІІ. Польсько-український союз. Кінець збройних змагань УНР. Прага, 1943.

1302

См.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. 1917–1921. Т. ІІ. Зимовий похід. Т. ІІІ. Польсько-український союз. Кінець збройних змагань УНР. Дніпропетровськ, 2002. С. 83–116, 245–251.

1303

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). К., 2001. С. 17.

1304

Там же.

1305

См., напр.: У 50-річчя Зимового походу Армії УНР, 1919–1920. Нью-Йорк, 1973; Верига В. Зимовий похід та УГА // Визвольні змагання в Україні 1914–1923 рр.: У 2-х т. Т. 2. Львів, 1998. С. 179–187.

1306

У 50-річчя Зимового походу Армії УНР, 1919–1920. Нью-Йорк, 1973. С. 34–35.

1307

Верига В. Зимовий похід та УГА // Визвольні змагання в Україні 1914–1923 рр. У 2-х т. Т. 2. Львів, 1998. С. 35, 186.

1308

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 241.

1309

Там же. С. 262.

1310

См.: Солдатенко В. Ф., Савчук Б. П. Галицька армія у Наддніпрянській Україні. С. 127–159; Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (19171920): Документально-художнє видання. С. 263–266.

1311

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 34–35.

1312

См.: Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (19171920): Документально-художнє видання. С. 252–259; Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 40–45.

1313

См.: Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 45–47.

1314

См.: Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (19171920): Документально-художнє видання. С. 267.

1315

Там же. С. 269; Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 48.

1316

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 52–53; Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 270.

1317

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 270, 277–279.

1318

Там же. С. 268.

1319

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 56.

1320

Там же. С. 61.

1321

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 299; Доценко О. Зимовий похід (6.ХІІ.1919-6.V.1920). С. 68.

1322

Там же. С. 243.

1323

Там же. С. 73.

1324

Там же. С. 243.

1325

Там же. С. 244.

1326

Там же. С. 244–245.

1327

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 244.

1328

Там же.

1329

Там же. С. 78–87.

1330

Там же. С. 87; Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 302–312.

1331

Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 62–63.

1332

Там же. С. 63–64.

1333

Там же. С. 279–280.

1334

Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 280–282.

1335

Там же. С. 286.

1336

Там же. С. 287.

1337

Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 100–101; Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 334–345.

1338

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 102.

1339

Там же. С. 160–161, 303.

1340

Там же. С. 103, 161–162, 262 и др.; Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 348–355.

1341

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 105, 162.

1342

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів // Спогади командарма (1917–1920): Документально-художнє видання. С. 403.

1343

Там же. С. 341–342.

1344

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів. С. 343; Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 161–162.

1345

Там же. С. 162.

1346

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів. С. 348.

1347

Там же. С. 357.

1348

Там же.

1349

Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 48.

1350

Там же.

1351

Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. Спогади учасника подій за час від половини грудня 1919 до половини вересня 1929 р. Нью-Йорк, 1959. С. 25.

1352

Там же. С. 27.

1353

Там же. С. 5–30.

1354

Цит. по: Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 47.

1355

Червоний стрілець. 1920. 6 січня.

1356

Там же.

1357

См.: Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії… С. 33.

1358

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. Нью-Йорк, 1974. С. 165–167.

1359

Там же. С. 164.

1360

Там же. С. 177, 183–184.

1361

См.: Бистренко О. В більшовицьких лабетах // Літопис Червоної Калини. 1933. № 9. С. 11–12; Паліїв Д. З моїх споминів. Львів, 1929. С. 6–8.

1362

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 179–180, 184–185.

1363

Там же. С. 160–170, 173–174, 176.

1364

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 192–193.

1365

Алиськевич М. Півроку під більшовиками // Літопис Червоної Калини. 1933. № 9. С. 22–24.

1366

Ярославин С. Як ми ставали більшовиками // Літопис Червоної Калини. 1933. № 9. С. 3–4.

1367

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 198–199, 202–203.

1368

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 198–199, 202–203.

1369

См., напр.: Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 46–49.

1370

См.: Шухевич С. Спомини з Української Галицької Армії. Ч. IV. Львів, 1929. С. 105–110.

1371

См.: Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. С. 133.

1372

Цит. по: Шухевич С. Спомини з Української Галицької Армії. Ч. IV. С. 133.

1373

Цит. по: Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. С. 68–116.

1374

Колодницький В. Галицька залога в Хмельнику і Українська Краєва Рада // Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. Вінніпег, 1958. С. 545–546.

1375

См.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 3. С. 181–183.

1376

Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 50.

1377

См.: Шкрумеляк Ю. Поїзд мерців. Картина жертв і трудів. С. 75–76.

1378

См.: Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 202–205; Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. С. 27, 123–124.

1379

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 209–213; Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. С. 120.

1380

Алиськевич М. Півроку під більшовиками // Літопис Червоної Калини. 1933. № 9. С. 22–24.

1381

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. В 3 т. Т. ІІІ. К., 1970. С. 157.

1382

Снохацький І. Польовий Штаб ЧУГА // Українська Галицька Армія: матеріяли до історії. Т. 1. С. 535.

1383

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 230.

1384

Там же. С. 204–206, 212–214, 221–223.

1385

Цит. по: КурахМ. В союзі з більшовиками. Причини до історії наших визвольних змагань в 1920 р. Мюнхен, 1967.

1386

Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. С. 563; Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 223–224; Шевчук С. Пора сказати правду про наші визвольні змагання добитися волі для Галицької землі. С. 114–115; Шухевич С. Спомини з Української Галицької Армії. Ч. IV. С. 154.

1387

Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність. Мюнхен, 1958. С. 259.

1388

Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність. С. 195.

1389

Шепарович Е. Повстанський рейд 1-шої Кінної Бригади // Літопис Червоної Калини. 1939. № 1. С. 5–8; № 2. С. 5–8; № 3. С. 9–12.

1390

Там же.

1391

Шанковський Л. Українська армія в боротьбі за державність. С. 262.

1392

Українська Галицька Армія. Матеріали до історії. Т. 1. С. 547.

1393

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 229–231.

1394

Літопис Червоної Калини. 1937. № 5. С. 23.

1395

Сумерк УГА // Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. С. 548–549.

1396

См.: Макарушка Л. Фрагменти з Чортківської офензиви // Історичний календар-альманах Червоної Калини на 1935 рік. Львів, 1934. С. 68–80.

1397

Байдак І. Наступ на Вінницю в квітні 1920 р. // Літопис Червоної Калини. 1936. № 6. С. 11–13.

1398

Тютюнник Ю. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 62–65.

1399

См.: Венгринович С. Весна 1920 на Україні // Літопис Червоної Калини. 1932. № 5–6. С. 10–14; Голинський П. Останні дні УГА: (Уривки із споминів) // Календар Червоної Калини за 1931. Львів, 1930. С. 142–155; Дидик Є. З повстанцями (Весна 1920 р. на Великій Україні): // Календар Червоної Калини за 1930. Львів, 1929. С. 88; Магович П. При 1-ій Бригаді Червоних Українських Січових Стрільців (хронологічний хід подій) // Літопис Червоної Калини. 1938. Ч. 10. С. 10–15; Гірняк Н. Останній акт трагедії Української Галицької Армії. С. 169–177; Литвин М. Р., Науменко К. Є. Історія ЗУНР. Львів, 1995. С. 304–305.

1400

См.: Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів. С. 359.

1401

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 113–114; Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів. С. 361–366.

1402

Там же. С. 366.

1403

Там же. С. 372.

1404

Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 116.

1405

См.: Певний П. За волю та державність. С. 58.

1406

См.: Доценко О. Зимовий похід (6.XII.1919-6.V.1920). С. 117.

1407

Омелянович-Павленко М. Без дати і фактів. С. 331–332.

1408

Там же. С. 332.

1409

Там же. С. 335.

1410

Там же. С. 332–334.

1411

См.: Первые декреты Советской власти: Сборник факсимильно воспроизведенных документов. М., 1987. С. 35.

1412

Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификаций. Поправки и дополнения к литературе эпигонов. М., 1990. С. 98–99, 112–113, 180–224; Он же. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Т. 1–2. М., 1991. С 320–321.

1413

См.: Солдатенко В. Ф. До конфлікту Раднаркому Росії з Українською Центральною Радою (особистісний зріз) // Солдатенко В. Ф. Революційна доба в Україні (19171920 роки): логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011. С. 137–138.

1414

См.: Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки: У 4 т. Т. І: Рік 1917. С. 463–465, 485–488 и др.

1415

Там же. С. 138; Он же. Гражданская война в Украине. 1917–1920. М., 2012. С. 110.

1416

См., напр.: Ленин В. И. Разговор с председателем советской мирной делегации в Брест-Литовске Л. Д. Троцким по прямому проводу 3 (16) января 1918 г. // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 225.

1417

Сталин И. В. Сочинения. Т. 4. М., 1951. С. 28–29, 39–48; Солдатенко В. Ф. До конфлікту Раднаркому Росії з Українською Центральною Радою (особистісний зріз). С. 138–146; Значительное количество документов по затронутому аспекту хранятся в ленинском фонде, а также коллекциях материалов И. В. Сталина и Л. Д. Троцкого, не подлежавших огласке, и ссылках на них в Российском государственном архиве социально-политической истории (бывшем Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС), с которыми в свое время удалось познакомиться автору.

1418

См.: Солдатенко В. Ф. Незламний. Життя і смерть Миколи Скрипника. К., 2002. С. 63–65; Он же. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. М., 2018. С 100102.

1419

Он же. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. С. 100–102.

1420

Гражданская война на Украине. Т. I. Кн. 1. С. 627.

1421

Солдатенко В. Ф. Феномен утворення Донецько-Криворізької Радянської Республіки 1918 року // Світогляд. Науково-популярний журнал. 2015. № 4 (54). С. 70–77.

1422

Ленинский сборник. XVIII. М., 1931. С. 131.

1423

В. И. Ленин об украинском вопросе. К., 2010. С. 184–185.

1424

См.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года: Очерки политической истории. М.; СПб., 2013. С. 59, 65 и др.

1425

Второй съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины, 17–22 октября 1918 г.: Протоколы. К., 1991. С. 163, 234.

1426

См.: Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 6. М., 1975. С. 230; Затонський В. Із спогадів про українську революцію // Літопис революції (Харків). 1930. № 5. С. 153–155; Солдатенко В. Ф. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М., 2017. С. 251–253.

1427

См.: Рубач М. К истории гражданской борьбы на Украине (К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины): Документы и материалы // Летопись революции. 1924. № 4. С. 162–163; Затонский В. К вопросу об организации Временного рабоче-крестьянского правительства Украины // Літопис революції. 1925. № 1. С. 138–146; СолДатенко В. Ф. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. С. 248–252.

1428

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки: в 4 т. Т. 4. Рік 1920. С. 62–65.

1429

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії 19171920 рр. С. 664–665.

1430

Там же.

1431

Четверта конференція Комуністичної партії (більшовиків) України 17–23 березня 1920 р.: Стенограма. К., 2003. С. 42–43.

1432

Ленин В. И. Проект резолюции об украинской партии боротьбистов // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 118; Солдатенко В. Ф. У пошуках соціальної і національної гармонії (ескізи до історії українського комунізму). С. 86.

1433

Четверта конференція Комуністичної партії (більшовиків) України 17–23 березня 1920 р.: Стенограма. С. 282.

1434

Там же.

1435

Там же. С. 373.

1436

Там же. С. 374–442.

1437

Четверта конференція Комуністичної партії (більшовиків) України 17–23 березня 1920 р. С. 441–442.

1438

Комуністична партія України: з’їзди і конференції. К., 1991. С. 44–45.

1439

Четверта конференція Комуністичної партії (більшовиків) України 17–23 березня 1920 р. С. 442.

1440

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 661–720.

1441

Солдатенко В. Ф. Варшавський договір 1920 року. Сучасний історіографічний дискурс // Україна дипломатична. Науковий щорічник. Вип. 12. К., 2011. С. 766–794.

1442

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Історичні есе-хроніки: Рік 1920. К., 2010. С. 144–159.

1443

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 3. Прага, 1942. С. 27–28.

1444

Черчилль У. Мировой кризис. М.; Л., 1932. С. 176.

1445

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 3. С. 27.

1446

Там же. С. 5.

1447

Там же. С. 11–14.

1448

Там же. С. 19–20.

1449

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 3. С. 8–9.

1450

Там же. С. 9.

1451

Там же. С. 10.

1452

Там же.

1453

Шелухин С. Варшавський договір між поляками й Петлюрою 21 квітня 1920 року. Прага, 1926. С. 14.

1454

Там же. С. 15.

1455

См.: Симоненко Р. Г., Табачник Д. В. Українсько-польські відносини та боротьба за єдність України. ХІХ – початок ХХ ст. Нариси. К., 2007. С. 680.

1456

Potocki R. Idea restityelji Ukrai skiej Republiki Ludowej (1920–1939). Lublin, 1999. S. 69.

1457

Какурин Н, Берендс К. Киевская операция поляков 1920 года. М.; Пг., 1920. С. 16–21.

1458

Тютюнник Ю. З поляками проти Вкраїни. С. 12.

1459

Цит. по: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 3. С. 7.

1460

Цит. по: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. К., 2007. С. 111.

1461

Там же. С. 6–7.

1462

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр.: в 3-х т. К., 1970. Т. 3. С. 154–156.

1463

Українська РСР в період громадянської війни… Т. 3. С. 157.

1464

Там же. С. 164.

1465

См.: Удовиченко О. І. Україна у війні за державність: історія, організація і бойові сили 1917–1921. С. 160–164; ЦГАВО Украины. Ф. 2. Оп. 1. Д. 645. Л. 5.

1466

Dokumenty I materially do historii stosunkiw polsko-radzieckich. T. II. Warszawa, 1961. S. 123.

1467

Українська РСР в період громадянської війни… Т. 3. С. 167.

1468

Josef Pilsudski. Pisma zbiorowie. T. IV. Warszawa, 1990. S. 158.

1469

Цит. по: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 114–115.

1470

См.: Симоненко Р. Г., Табачник Д. В. Українсько-польські відносини. С. 683.

1471

Симоненко Р. Г., Табачник Д. В. Українсько-польські відносини. С. 684.

1472

Там же.

1473

Там же.

1474

Там же.

1475

См.: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 248.

1476

Цит. по: Симоненко Р. Г., Табачник Д. В. Українсько-польські відносини. С. 684.

1477

Там же.

1478

Там же.

1479

См.: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 115.

1480

Цит. по: Волковинський В. М. Головний Отаман // Українська ідея. Постаті на тлі революції. К., 1994. С. 190.

1481

Українська РСР в період громадянської війни. Т. 3. С. 168.

1482

Там же.

1483

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1920): Сборник документов. М., 1969. С. 678–679.

1484

Буденний С. М. Пройденний путь. М., 1965. Кн. 2. С. 69.

1485

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки. Листопад 1918 – листопад 1920 рр. Т. 2. С. 49, 644.

1486

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки… С. 49.

1487

Там же. С. 641–644.

1488

Там же. С. 180.

1489

Удовиченко О. І. Україна у війні за державність. С. 164.

1490

См.: Там же. С. 159; Українська РСР в період громадянської війни. Т. 3. С. 171174.

1491

См.: Трагедія Галицької України: Матеріали про польську інвазію, польські варварства і польську окупацію Східної Галичини за кроваві роки: 1918, 1919 і 1920. Вінніпег, 1920. С. 96–127 и др.

1492

Українська РСР в період громадянської війни. Т. 3. С. 172.

1493

Вісті уманського ревкому. 1920, 6 червня.

1494

См., напр.: Грізний урок інтервентам. С. 196–202 и др.

1495

Грізний урок інтервентам. С. 169.

1496

См.: Мариевский И. П. Контрудар Юго-Западного фронта. М., 1941. С. 26–35.

1497

Українська РСР в період громадянської війни. Т. 3. С. 230.

1498

См.: Литвин С. Соборницький чин Симона Петлюри. С. 60.

1499

Українська РСР в період громадянської війни. Т. 3. С. 240.

1500

Гражданская война на Украине. 1918–1920 гг. Т. 3. С. 141–142.

1501

См.: Українська РСР в період громадянської війни. Т. 3. С. 241–254; Мариевский И. П. Контрудар Юго-Западного фронта. С. 44–81; Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні 1918–1920. С. 217–218.

1502

Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні 1918–1920. С. 217–218.

1503

Документы внешней политики СССР. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. М., 1958. С. 81.

1504

Документы внешней политики СССР. Т. 2. С. 241–254; Мариевский И. П. Контрудар Юго-Западного фронта. С. 44–81; Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні 1918–1920. С. 217–218; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину: Очерк боевых действий. М., 1938. С. 142–175.

1505

Українська РСР в період громадянської війни. Т. 3. С. 255–326; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 400–412.

1506

Кузьмин Н. Возмездие. К., 2005. С. 130, 133.

1507

См.: Гражданская война. 1918–1921. Т. 2. М., 1928. С. 70, 261, 263, 274–280 и др.; Тюленев И. Первая Конная в боях. С. 175–184.

1508

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 9–10.

1509

Троцкий Л. Д. Иосиф Сталин. Опыт характеристики. Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 635.

1510

Тухачевский М. Н. Поход на Вислу. Смоленск, 1923. С. 31.

1511

Пилсудский Ю. 1920 год. М., 1926. С. 156–157.

1512

См., напр.: Сидак В. С., Козенюк В. А. Революцию назначить. Экспорт революции в операциях советских спецслужб. К., 2004. С. 32 и др.

1513

Історія Української РСР. Т. 5. С. 498; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны. С. 412–418.

1514

Цит. по: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 121.

1515

Там же.

1516

Удовиченко О. І. Україна у війні за державність. С. 168–171 и др.

1517

Там же.

1518

См.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. 3. С. 35, 39, 40.

1519

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки. Листопад 1918 – листопад 1920 рр. Т. 2. С. 672–673.

1520

Удовиченко О. І. Україна у війні за державність. С. 182.

1521

Там же. С. 56.

1522

См.: Карпенко О. Імперіалістична інтервенція на Україні 1918–1920. С. 369.

1523

Васюта І. Політична історія Західної України (1918–1939). Львів, 2006. С. 81.

1524

Карпенко О. Імперіалістична інтервенція на Україні 1918–1920. С. 370, 371.

1525

Там же. С. 375–376.

1526

Карпенко О. Імперіалістична інтервенція на Україні 1918–1920. С. 376.

1527

См.: Ризький мирний договір 1921 // Українська дипломатична енциклопедія: У 2 т. К., 2004. Т. 2. С. 407–408.

1528

См.: Українська РСР в період громадянської війни 1917–1920 рр. Т. ІІІ. С. 389390.

1529

Цит. по: Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1983. С. 121.

1530

См.: Гордієнко Г. Під щитом Маркса: спогади. Філадельфія, 1976. Т. І. С. 229.

1531

Там же. С. 243.

1532

Гордієнко Г. Під щитом Маркса: спогади. Філадельфія, 1976. Т. І. С. 243, 248–249, 278.

1533

Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг. Ноябрь 1917 – ноябрь 1920. М., 1997. С. 61–62.

1534

На защите революции. Из истории Всеукраинской Чрезвычайной комиссии 1917–1920 гг.: Сборник документов и материалов. К., 1971. С. 240.

1535

Маймескулов Л. Н., Рогожин А. И., Сташис В. В. Всеукраинская Чрезвычайная комиссия (1918–1922). Харьков, 1971. С. 240.

1536

См.: Турченко Г. Ф. Південноукраїнський регіон у контексті формування модерної української нації (ХІХ – перша чверть ХХ ст.): Навчальний посібник. Запоріжжя, 2008. С. 259.

1537

Цит. по: Гаврилюк Г. Спроба укладення військової конвенції УНР з «Урядом Півдня Росії» в 1920 р. // Київська старовина. 1997. № 3–4. С. 152.

1538

Літопис «Червоної калини». 1933. Ч. 7–8. С. 5.

1539

Там же. С. 7.

1540

Там же.

1541

См.: Турченко Г. Ф. Південноукраїнський регіон у контексті формування модерної української нації (ХІХ – перша чверть ХХ ст.): Навчальний посібник. Запоріжжя, 2008. С. 260–261.

1542

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки. 19181920. Т. ІІ. С. 260.

1543

Цит. по: Турченко Г. Ф. Південноукраїнський регіон у контексті формування модерної української нації (ХІХ – перша чверть ХХ ст.): Навчальний посібник. С. 261.

1544

Там же. С. 261–262.

1545

См.: Корновенко С. В. Білий рух Півдня Росії: аграрна політика урядів А. Денікіна, П. Врангеля (1919–1920 рр.). Черкаси, 2009.

1546

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. ІІІ. С. 371388.

1547

Там же. С. 492–495.

1548

Там же. С. 492.

1549

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. ІІІ. С. 493–495, 505; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 189.

1550

Гражданская война на Украине. Т. III. С. 453, 454, 643, 644 и др.; Українська РСР в період громадянської війни. Т. ІІІ. С. 391, 393.

1551

Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 452, 502, 503, 545, 632–633, 668–669, 695.

1552

Там же. С. 448, 520, 590 и др.

1553

Там же. С. 438, 474, 475; Українська РСР в період громадянської війни. Т. ІІІ. С. 392–393; и др.

1554

Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 459, 465, 466, 477, 478, 497, 577 и др.

1555

Там же. С. 529, 591, 593–595, 600, 640, 681, 720, 728 и др.

1556

Там же. С. 665–666 и др.; Українська РСР в період громадянської війни. Т. ІІІ. С. 395–398.

1557

Історія Української РСР. Т. 5. С. 507; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 188–189, 197–198.

1558

Красный архив. 1935. № 5. С. 11–12.

1559

Перекопская в боях за Октябрь. (Краткая история 51-й Перекопской дивизии). Одесса, 1927. С. 25–27.

1560

Українська РСР в період громадянської війни. Т. ІІІ. С. 401–403.

1561

Історія Української РСР. Т. 5. С. 507.

1562

Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 198–213.

1563

См.: Українська РСР в період громадянської війни. С. 406–407.

1564

Історія Української РСР. Т. 5. С. 508.

1565

Українська РСР в період громадянської війни. Т. ІІІ. С. 410–413.

1566

Там же. С. 413–414.

1567

См.: Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 692, 694, 700, 702, 725, 726, 737, 741–744, 754, 763, 764, 770 и др.

1568

Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 729–730; Перекопская в боях за Октябрь. С. 29–30; М. В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны. М., 1941. С. 439.

1569

Голованов В. Нестор Махно. С. 365.

1570

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 343–344.

1571

Перекопская в боях за Октябрь. С. 34–35.

1572

Ленин В. И. Телеграмма Реввоенсовету Южного фронта // Полн. собр. соч. Т. 52. С. 6.

1573

Вересаев В. В. В тупике // Огонек. 1988. № 30. С. 30.

1574

Вересаев В. В. В тупике // Огонек. 1988. № 30. С. 30.

1575

Мельгунов С. П. Красный террор в России. М., 1990. С. 66–69.

1576

См.: Верстюк В. Махновщина: селянський повстанський рух на Україні (19181921). К., 1992. С. 253–254.

1577

Там же. С. 250.

1578

Там же.

1579

Там же.

1580

Там же.

1581

Там же. С. 255.

1582

Там же. С. 252–253.

1583

См.: Волковинский В. Н. Махно и его крах. М., 1991. С. 166–167.

1584

Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 549.

1585

ЦГАВО Украины. Ф. 177. Оп. 2. Д. 2743. Л. 109–110.

1586

Коммунист. 1920. 22 октября.

1587

Там же.

1588

Голованов В. Нестор Махно. С. 344.

1589

Там же. С. 363, 367.

1590

Коммунист. 1920. 20 жовтня.

1591

ЦГАВО Украины. Ф. 1. Оп. 1. Д. 914. Л. 151; Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 580.

1592

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). Т. III. М., 1974. С. 420.

1593

Фрунзе М. В. На фронтах гражданской войны. С. 402.

1594

См.: Волковинский В. Н. Махно и его крах. С. 175–177; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину: Очерк боевых действий. С. 191–193.

1595

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 355–363.

1596

Тепер И. (Гордеев) Махно. От единого анархизма к стопам румынского короля. К., 1924. С. 109.

1597

Всероссийская кочегарка. 1920. 16 ноября.

1598

См.: Савченко В. А. Махно. С. 300–302; Голованов В. Нестор Махно. С. 362.

1599

Коммунист. 1920. 19 ноября.

1600

Тепер И. (Гордеев). Махно. От единого анархизма к стопам румынского короля. С. 113.

1601

См.: Савченко В. А. Махно. С. 302.

1602

Див.: Голованов В. Нестор Махно. С. 368–369.

1603

Фрунзе М. В. Избранные произведения. М., 1951. С. 181.

1604

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 371.

1605

Савченко В. А. Махно. С. 309.

1606

Коммунист. 1920. 15 грудня.

1607

См.: Савченко В. А. Махно. С. 316.

1608

См.: Волковинський В. Н. Махно и его крах. С. 182–183; Савченко В. А. Махно. С. 307–308.

1609

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 376–378.

1610

Гонения на анархизм в Советской России. Берлин, 1922. С. 23–24; На защите революции. Из истории Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии. 1917–1922 гг.: Сб. документов и материалов. К., 1971. С. 243.

1611

См.: Боровик М. А. Анархістський рух в Україні у 1917–1921 рр. // Український історичний журнал. 1999. № 1. С. 14.

1612

На защите революции. С. 243–245; Яковлев Я. Махновщина и анархизм (К итогам махновщины). // Красная новь. 1921. С. 254; Аршинов П. История махновского движения. Запорожье, 1995. С. 179; Боровик М. А. Анархістський рух в Україні у 19171921 рр. // Український історичний журнал. 1999. № 1. С. 14.

1613

См.: Skirda A. Nestor Makhno. Paris. 1982. P. 274.

1614

Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 780–781.

1615

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 372–373.

1616

Голованов В. Нестор Махно. С. 378–379; Савченко В. А. Махно. С. 310–312.

1617

См.: Волковинский В. Н. Махно и его крах. С. 185.

1618

См.: Савченко В. А. Махно. С. 319–321; Голованов В. Нестор Махно. С. 373–375; 385–392.

1619

См.: Савченко В. А. Махно. С. 319–321; Голованов В. Нестор Махно. С. 373–375; 385–392.

1620

Цит. по: Ашахманов П. Махно и его тактика (К годовщине гибели петроградской бригады) // Военное издание. 1921. № 18. С. 42–43.

1621

См.: Лихолат А. В. Розгром націоналістичної контрреволюції на Україні 19171922 рр. К., 1955. С. 591–592.

1622

Внутренние войска Советской республики 1917–1922 гг.: Документы и материалы. М., 1972. С. 239; Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. IX. Июнь 1920 – январь 1921. М., 1978. С. 535.

1623

См., напр.: Героїзм і трагедія Холодного Яру [Зб. матеріалів і спогадів] К., 1996; Кость Блакитний, отаман степової дивізії: Зб. документів і спогадів. К., 1997; Коваль Р. Отамани Гайдамацького краю: 33 біографії. К., 1998; и др.

1624

Омелянович-Павленко М. Останній відворот // Омелянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). К., 2007. С. 407.

1625

Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 407.

1626

Там же. С. 407–475.

1627

Там же. С. 440, 474.

1628

Там же. С. 441, 450.

1629

См.: Супруненко М. І. Україна в період іноземної воєнної інтервенції і громадянської війни. 1918–1920. С. 438.

1630

Історія Української РСР. Т. 5. С. 511; Омелянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 451.

1631

См.: Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 700, 718, 727, 728 и др.

1632

Супруненко М. І. Україна в період іноземної воєнної інтервенції і громадянської війни. 1918–1920. С. 438.

1633

Укра'нська РСР в період громадянської вйни. Т. III. С. 422–425.

1634

См.: Історія Української РСР. Т. 5. С. 511.

1635

См.: Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 453–467, 476–481.

1636

См.: Супруненко М. І. Україна в період іноземної воєнної інтервенції і громадянської війни. 1918–1920. С. 438.

1637

См.: Гражданская война на Украине. Т. ІІІ. С. 767, 772, 777 и др.

1638

Українська РСР в період громадянської війни. Т. ІІІ. С. 426–428.

1639

Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 468–469.

1640

Там же. С. 469.

1641

Історія Української РСР. Т. 5. С. 511–512; Українська РСР в період громадянської війни. Т. III. С. 428.

1642

См.: Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 469–475.

1643

Там же. С. 475.

1644

Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 473.

1645

См.: Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. Т. 1. С. 8, 9.

1646

См., напр.: Солдатенко В. Ф. Великий Жовтень і громадянська війна на Україні; Он же. Українська революція: концепція та історіографія (1918–1920 рр.). С. 183–184.

1647

Грушевський М. Новий період історії України за роки від 1914 до 1919. К., 1992.

1648

Грушевський М. Ілюстрована історія України. К.; Відень, 1919 (переиздание Вена, 1921; К., 1991).

1649

Винниченко В. Відродження нації. Заповіт борцям за визволення. С. 632–658.

1650

Там же. С. 634–642.

1651

Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. IV. С. 161163.

1652

См.: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923.

1653

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє минуле (1914–1920). Ч. I–IV. Львів, 1923 (переиздание – Мюнхен, 1969; К., 2007).

1654

См.: Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє минуле (1914–1920). К., 2007. С. 518–519.

1655

См.: Лозинський М. Галичина в рр. 1914–1920.

1656

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції 1917–1921. Ч. ІІІ. Польсько-український Союз. Кінець збройних змагань УНР. Прага, 1943.

1657

Там же. С. 111.

1658

Там же. С. 223.

1659

Там же. С. 230.

1660

См.: Там же. С. 207–223.

1661

Там же. С. 179–223.

1662

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції 1917–1921. Ч. ІІІ. С. 217–223.

1663

См.: Солдатенко В. Ф. До оцінки потенційних можливостей і підготовки військових формацій УНР до другого зимового походу // Збірник наукових праць Науково-дослідного інституту українознавства. 2007. Т. XVIII. С. 351–369.

1664

См.: Файзулін Я. Другий зимовий похід армії УНР як завершальний епізод Української революції 1917–1921 років // Українська революція 1917–1921 років: погляд із сьогодення. К., 2013. С. 381–393.

1665

См.: Гошуляк І. Радянсько-польська війна 1920 року та остаточний крах УНР // Наукові записи ІПіЕНД. Вип. 28. 2005. С. 166; История Новороссии. С. 516–517.

1666

См.: Андрусяк Т. Г. Указ. соч. С. 51.

1667

Історія України. Навчальний посібник. Вид. 3-е, доповнене й перероблене. К., 2002. С. 269; Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ століття. С. 427.

1668

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 135–136, 413414.

1669

Там же. С. 461.

1670

История Новороссии. С. 508–510.

1671

Там же. С. 510–518.

1672

См.: Даниленко Р. М. Червоний терор в Україні в 1918–1921 рр. Автореф… дисс. канд. ист. наук. К., 2016. С. 12–13.

1673

Гай-Нижник П. Українська революція та державотворення: до питання щодо періодизації та хронології національно-визвольної боротьби поч[атку]. ХХ ст. // Україна в етнокультурному вимірі століть. Українська нація у боротьбі за збереження ідентичності й відродження Української державності (До 100-річчя УНР). Збірник наукових праць. К., 2007. С. 94.

1674

Гай-Нижник П. Українська революція та державотворення… С. 94.

Content

Валерий Солдатенко
В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: историко-историографические эссе

Введение О современных историографических вызовах

І. Революционный набат 1917 г. и украинское эхо

1. Поддержка и развитие февральского почина

2. На переломном рубеже: октябрьский выбор перспективы

3. Противоречия антагонизируются

4. Конфликт в Украине как системная общественная реальность

ІІ. От революций к гражданской войне

1. Несостоявшийся вариант мирного разрешения вопроса о власти

2. Через антагонизм тенденций – в военную фазу противоборства

3. Брестский фактор: революция, мир, война?

ІІІ. «Малороссийский проект», «консервативная революция» или новый виток военной спирали?

1. За кулисами государственного переворота

2. Нация против оккупационно-гетманского режима

IV. «Вторая Украинская революция» – пролог к новым военным коллизиям

1. Директория и антигетманское восстание

2. Временное рабоче-крестьянское правительство Украины и путь к восстановлению советской власти

V. Самый трудный год – девятнадцатый

1. Атаманщина и ее уродливые гримасы

2. «Военный коммунизм», повстанчество

VI. В калейдоскопе фронтов

1. Соборный фронт

2. Петлюровцы – белые – красные: череда побед и поражений

VII. Сползание в пучину кризиса

1. В водовороте безысходности

2. В поисках спасения

VIII. Военные метаморфозы последнего года войны

1. Зимний рейд

2. Феномен ЧУГА

IX. Детерминанты момента и решающие военные кампании

1. Сталинский подход

2. С поляками в Украину

3. Разгром врангелевцев

Х. Последние залпы революционных сражений

1. На внутреннем фронте

2. Финал вооруженной борьбы

Заключение: к итогам четырехлетней борьбы и ее оценке

Примечания