Андрей Дышев

Обреченный

Он пошел и умылся, и вернулся зрячим

(Евангелие от Иоанна)

Глава 1

Минуту Шелестов следил за ней, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы девушка случайно не задела его локтем. Невысокая, в потрепанных джинсовых шортах и ядовито-зеленой майке, она перебирала разбросанные по столу объявления быстрыми и нервными движениями, какими безнадежные троечники копаются в экзаменационных билетах. Лицо ее было смуглым от загара, без косметики. Желтые волосы зачесаны назад и стянуты синей лентой. В глазах усталость и раздражение, будто она хотела сказать: "Как мне это надоело!" Шелестов дождался, когда девушка отойдет от стола и только после этого стал просматривать объявления.

"Группа школьников идет в район гибели 4-ой ТА, Мясной Бор…" Все ясно, это наверняка не школьники, а "черные антиквары". К тому же, Мясной Бор — это, кажется, Новгородская область. Далековато. У Шелестова подписка о невыезде, он дальше Московской области выезжать не рискует. Что здесь? "Все, кто без ума от бурных рек, могут принять участие в сплаве…" Нет, ледяная вода горных рек Шелестову противопоказана, от нее сужаются сосуды головного мозга, и тогда башка вообще перестает варить. Врачи предупреждали — даже в теплом море купаться не больше пяти минут. Что дальше? "С 3.07 в район Терскола, траверс: Чегет — Накратау — Донгозорун. 4–5 к. сл." Это слишком круто. "Две девушки (18 лет) пойдут в увлекательный поход с компанией общительных и состоятельных ребят…" М-да, проституция уже штурмует нравственные вершины "руссо туристо".

Он кинул записки на стол. Кто-то ему сказал, что в туристском клубе можно запросто найти дешевые путевки в Подмосковье, но ничего подходящего Шелестову не попалось.

Девушка вдруг обратила на Шелестова внимание.

— Ничего не подходит? — спросила она. — Тогда, может быть, это?..

Она вынула из кармана белый картонный квадратик, похожий на визитку, и протянула ему.

"Врач (нейропсихолог), люблю риск, опасности. Чрезвычайно мобилен. Неприхотлив, аскет высочайшей категории. Ищу напарника для совместных научных исследований (психофизиология). Элементарные навыки передвижения в горах обязательны. Альтернативные варианты не предлагать. Звонить круглосуточно…"

Нейропсихолог. Нет, спасибо. Шелестов сыт нейропсихологией и нейрохирургией по горло. После ранения в голову жизнь его наполнилась крепким запахом медикаментов нейрохирургического отделения военного госпиталя, где он провел несколько долгих месяцев.

В "Полковник" он опоздал на полчаса. Так они с Генкой Гусевым называли пивнуху на краю города, пристроенную к общежитию студентов-иностранцев, грязную, прокуренную, с вечными очередями у писсуаров, невыветриваемой вонью и сильно разбавленным пивом в липких и смердящих рыбой кружках. Приличные пивбары им были не по карману, кроме того, в "Полковник" можно было не таясь пронести бутылку водки и сушеную тарань. Генка — об этом красноречиво говорило его лицо — выпил не меньше полудюжины бокалов. Он расстегнул пиджак, на котором был привинчен орден, махал на себя мятым журналом, под мышками у него проступили темные пятна. Алла курила, ее рука, окольцованная дешевым металлом, закрывала часть лица.

— Чего так долго? — спросил Генка, придвигая Шелестову бокал. Тот сразу же окунул в него губы — хотелось пить и не хотелось отвечать на этот дежурный вопрос. Алла как бы невзначай коснулась под столом туфлей его ноги.

В баре было полно народу. Сигаретный дым туманом завис над столами. Шумной группой сидели под окном темнолицые парни — то ли индийцы, то ли афганцы. Из мутного окна на них падали косые шлейфы света. Было похоже, что мощные юпитеры освещают сцену, где разыгрывается прескучная провинциальная драма… Шелестов ответил Алле, наступив ей на туфлю. Она с восторгом и укором посмотрела на него.

— Взял путевку? — спросил Генка.

— Нет. С путевками я, наверное, опоздал.

— Тогда присоединяйся к нам. Лямур де труа… Да, Алуся? — он попытался обнять Аллу, но внезапно нахмурился: — Лискову, конечно, ты не позвонил?

— Телефон не отвечал.

— Шура, еще месяц — и меня выкинут на улицу. Сокращение по оргштатным. Без пенсии и льгот. Без квартиры и жены. С больной печенью, парой сапог и боевым орденом. Твой Лисков — моя последняя надежда. Это ж твой бывший командир. Ты же с ним под пулями, можно сказать, ползал. Ты же, так сказать, всю говняную Войну вместе с ним переварил. Вы же теперь с ним как два покойника в одной братской могиле — на века рядом! Ты ему только шепни, и он все сделает.

— Позвоню, — вяло пообещал Шелестов. — Сегодня же позвоню.

— Забудешь! — махнул рыбьим хвостом Генка. — У тебя ж не голова. У тебя шейкер. А мозги — взбитый «ёрш».

— Хочешь, напишу себе на лбу?

Еще минут двадцать, обмениваясь пустыми фразами, они закачивали в себя пиво. Алла закурила, выпачкав при этом фильтр сигареты помадой. Шелестов поймал себя на мысли, что, в отличие от вчерашнего вечера, сейчас не хотел бы ее целовать.

У него снова начала болеть голова. В душных помещениях приступы случались особенно часто, причем болел не затылок, где залип осколок от гранаты РПГ, а лоб над левой бровью. Незаметно вынул из кармана и отправил в рот таблетку анальгина. Гусев заметил, что настроение друга стремительно валится, отставил от себя недопитую кружку и бросил новую идею:

— А что, если нам добавить сухого?

Час спустя они благополучно, если не считать небольшого инцидента у пивбара (как всегда, в дверях сцепились с "черными"), приехали к Гусеву. Генка все еще находился под впечатлением мелкой драки и громко говорил, что в следующий раз он этими гостями столицы асфальт шпаклевать будет, что он с успехом делал на Войне. Шелестов не хотел поддерживать эту тему. Смуглый парень, который сильно задел его плечом и начал провоцировать драку, не вызывал у него ненависти и злобы. Соседка по лестничной площадке, как обычно наблюдала за тем, как Гусев ковыряет ключом в замке. В отличие от Шелестова, который снимал комнату в коммуналке, Генка жил в отдельной квартире, доставшейся ему хоть и временно, но почти даром.

Алла сунула ноги в свои тапочки, которые хранила под холодильником, и пошла на кухню варить пельмени. Пока она возилась там, Шелестов с Генкой выпили по бутылке залпом. Вспыхнули экраны телевизоров. На одном из них девушка-диктор рассказывала об очередной гадости, которую где-то сотворили террористы, на другом, подключенном к видаку, не менее симпатичная особа старательно доставляла волосатому мужчине удовольствие. Рявкнули колонки, от тяжелого рока зазвенели фужеры на столе. Генка окунулся в привычную атмосферу: бухло, громкая музыка и демонстрация чужой любви.

Шелестов морщился от головной боли. Ее словно распирало изнутри, как тугой футбольный мяч. Он попросил у Генки таблетку анальгина — свои закончились. Когда он вышел на кухню, Алла тотчас повернулась к Шелестову и щипнула его за ногу.

— Ты чего такой испорченный? Опять головка бо-бо? У следователя был?

— Был… Все то же. Предлагает взять вину на себя.

— А он ху-ху не хо-хо?

— Обещает, что суд примет во внимание мою амнезию, и срок будет условным.

— Ну и ладушки… Слушай, давай к тебе поедем?

Так оно и вышло. Часам к одиннадцати они, с остатками вина, завалились к Шелестову. Соседка тетя Зина на секунду высунула заспанное лицо из своей комнаты, покачала головой и скрылась. Алла пыталась идти по коридору на цыпочках, но ее сильно шатало из стороны в сторону, и она задевала вешалку, двери, холодильник, при этом так шумела, что получилось бы намного тише, если бы она просто прыгала по полу. Генка, как всегда в таких случаях, держался уверенно, по нему почти не было заметно, что вылакал ведро спиртного. Шелестов продолжал тереть виски и морщился от головной боли.

Слайды Шелестов пускал на потолок. Генка оживился, стал комментировать их, потому как хорошо знал все эти горные пейзажи, и вслух вспоминал своих сослуживцев. Алла заскучала. Ей хотелось секса, а разговоры о Войне убивали в ней либидо.

Генка неожиданно поднялся, взял за руку Аллу.

— Нам пора.

Алла захныкала, легла на пол и сказала, что у нее болят ножки и ручки и ей очень хочется досмотреть слайды. При этом она зачем-то толкала в спину Шелестова.

— Ты иди, — меняя кадр, сказал Шелестов, — а Аллу я через полчаса на такси посажу.

На улице лил дождь. Из окна Шелестов видел, как Генка бежит по лужам к автобусной остановке. На Шелестова вдруг нахлынула волна жалости к другу, он долго стоял на лоджии, глядя на то, как тополь елозит мокрыми тяжелыми ветвями по стене дома.

Алла схватила его за волосы, провела ладонью по мокрой шее.

— Он не догадается, так что не бери дурного в голову. Все равно забудешь… Эх, счастливый ты человек! Память — что фильтр у пылесоса. Глаза и уши насосут всякой мутатени, и ходи с ней, как ленинская библиотека. А у тебя этого фильтра нет. Как влетело, так и вылетело. Ты меня хоть помнишь, бездонный ты мой? Ну же, обними меня, чудило!

— Погоди, — пробормотал Шелестов. — Я все никак не могу избавиться… Помнишь того смуглого парня, которого я у "Полковника" на хер послал? Мне кажется, что я видел его раньше… Может, на Войне?

— Ага, на Войне, — усмехнулась Алла и стала раздеваться. — Ты маму свою вспомнить не можешь, а Войной башку терзаешь! Ложись… Память, память… Послушай меня, умную дуру. Ты должен твердо помнить только об одном: ты мужик. А на остальное наплюй…

Глава 2

Генка не позвонил ни утром, ни вечером. Алла тоже не звонила. В мрачном настроении Шелестов провел дома полдня, перестирал кучу рубашек, простыни смотал в клубок, завернул в бумагу и отнес в прачечную. Закончился его третий отпускной день тем, что он вылил себе на джинсы чашку с кефиром и в очередной раз вынужден был заняться стиркой. Выворачивая карманы, Шелестов обнаружил измочаленную записку нейрохирурга, аскета высшей категории. А почему бы и нет, подумал Шелестов. Если я не уеду из Москвы, то просто сопьюсь с Аллой и Генкой.

Уже после первого звонка трубку сняли.

— Говорите!

Шелестов узнал этот молодой женский голос. Это была та самая девушка, с которой он встретился в туристском клубе.

— Звоню по объявлению, — сказал Шелестов… — Подопытный кролик для научных исследований нужен?

— Лично мне нет. Перезвоните позже, Стаса сейчас нет дома…

И короткие гудки.

Не было печали — Алла заявилась. Она стояла на пороге с мокрым зонтиком под мышкой и криво усмехалась.

— Проходила мимо, думаю, надо проведать. Головка не болит? Не забыл о том, что у тебя в штанах?

Шелестов не стал отвечать на идиотские вопросы, он думал о другом. В буфете у тетки Зины был припрятан графинчик с очищенной молоком самогонкой. Хозяйка не возражала, когда Шелестов менял пол-литра этой божьей слезы на пять кило сахара.

Он вышел на кухню, долго ковырялся в буфете, испытывая нарастающее отвращение к самому себе. Потом долго нарезал сыр, долго открывал банку с огурцами, тянул время, надеясь на то, что сейчас привалит хозяйка и тем самым предотвратит развитие греха. Но хозяйка не приходила, и Шелестов поставил на стол графинчик и рюмки.

Алла выпила первую рюмку залпом, скрутила сырок в трубочку, как сигарету взяла его губами. У Шелестова снова начала болеть голова. Некстати и Алла закурила.

— Мне жаль тебя, — сказала она, стряхивая пепел в раковину. — Тридцать лет, а за душой ничего… Хочешь, познакомлю тебя со своей подругой? Работает бухгалтером в приличной фирме. Разведенная, без детей. Хата, тачка — все, что полагается.

— На кой ляд ей сдался мужик в голову раненый?

— Так это же преимущество, зайчик! Главное, что ты в другое место не раненый. А память… — Она махнула рукой и оставила петлю дыма.

Затягиваясь, она щурилась, вокруг накрашенных глаз вспыхивали лучики морщинок. Стареешь, кобылка, подумал в отместку Шелестов и снова налил.

— Не гони лошадей, Шура.

— Через полчаса тетка привалит.

Алла усмехнулась.

— Тогда я пошла в ванную… Полотенце не надо, я взяла свое.

* * *

— Здорово, Саша! Садись, кури!

С этих слов начиналась каждая встреча Шелестова со следователем военной прокуратуры. Морской пехотинец, капитан по званию, но уже лысый и тучный, «следак» выбрал для себя роль рубахи-парня, полагая, что так ему будет легче войти в доверие Шелестову и расколоть его. Заключение медицинской комиссии о тяжелой форме амнезии подозреваемого лежало у него под стеклом на рабочем столе; это заключение уже впору было повесить в рамку рядом с портретом Главного Официального Кумира как нечто монументальное и незыблемое, как строки из Конституции или Библии. Но капитан этой бумажке не верил, он за свою службу навидался симулянтов, прикрывающихся медицинскими справками.

— Ничего не вспомнил? — как бы между делом спросил следователь, роясь в ящике стола.

— Ничего, — ответил Шелестов.

Он был спокоен. Допрос давно перестал быть для него раздражителем нервной системы, ибо все прежние встречи со следователем были похожи на многочисленные дубли одного и того же эпизода, и Шелестов привык к ним, как привыкаешь к ежедневной давке в автобусе или метро.

— А вот мне передали показания свидетеля Лискова, — сказал следователь, не поднимая глаз. Он отхлебнул чая из ржавой кружки и застыл, глядя на бумагу.

Это было что-то новое. Шелестов первый раз слышал, что в его деле Лисков выступает в качестве свидетеля.

— И он утверждает, — продолжал следователь, — что у тебя в руке был кусок стекла. Ты им размахивал… И было много крови… И тебя трое бойцов с трудом держали, потому как ты порывался другие дома поджечь…

«На пушку берет, — подумал Шелестов. — Лисков тут при чем?»

— Вы можете утверждать, что я разрушил Карфаген, — сказал Шелестов, и эта несмешная шутка с Карфагеном тоже уже звучала здесь. — Но я ведь этого не помню. Как я могу признать то, чего не помню?

Хлоп! — ящик стола со стуком въехал в глубь стола. Шелестов поймал лукавый взгляд следователя.

— В прошлый раз, кажется, в пятницу, ты мне сказал, что у тебя случаются прозрения…

— Это было не в пятницу, а в четверг, — поправил Шелестов.

— Правильно. В четверг, — обрадовался следователь. — Выходит, что-то в твоей памяти удерживается? Какая же это амнезия? Это брехня, Саша… Долго упрямиться будешь?

— Когда я проходил экспертизу вменяемости у психиатров, — сказал Шелестов, — меня проводили через наркоанализ для распознавания симуляции. Результат был отрицательный… Вы почитайте в справке, там все написано…

— Пропуск! — прорычал следователь.

— Что? — не понял Шелестов.

— Пропуск давай, я отмечу, чтобы тебя в последний раз выпустили!

Какой это был по счету дубль? Шелестов, выйдя из здания военной прокуратуры, пытался сосчитать, сколько раз он уже сюда приходил. Двадцать? Это был затянувшийся бред. И бред был настолько бредовым, что Шелестов даже краешком, даже тенью не принимал его близко к сердцу. Как если бы его подозревали в том, что он — инопланетянин.

А подозревали его в чем-то страшном, будто он там, на Войне, убивал детей, стариков и женщин.

Глава 3

«Когда мне тоскливо, я становлюсь авантюристом», — подумал Шелестов.

По обе стороны тихой дачной улочки тянулись нескончаемые заборы и изгороди, из-за которых выглядывали стены, балконы и крыши особняков. Фонарей на этой улице не было, и когда Шелестов дошел к плотному строю вековых буков, стемнело настолько, что он едва разглядел нумерацию на доме.

Калитка во двор была распахнута настежь, может быть нарочно для Шелестова. Он прошел по дорожке, выложенной из цветных плиток к дому, под фонарь, несколько секунд постоял у двери, читая позеленевшую от сырости претенциозную медную табличку: "Д-ръ Козыревъ С. Ф." И нажал кнопку звонка. Через полминуты он позвонил еще раз.

Гигантский пес рысью подбежал к нему, шумно понюхал грудь, вильнул хвостом и сел в метре. Следом за догом из темноты появился молодой худощавый мужчина, как и Шелестов, одетый в спортивный костюм.

— Это мы с вами разговаривали по телефону? — спросил он и протянул руку. — Станислав Федорович. Можно просто Стас. Медицинскую книжку взяли?

Он зазвенел ключами, отпирая дверь, впустил в дом сначала собаку. Они поднялись на второй этаж.

Шелестов прошел в комнату, сел в кресло и осмотрелся.

Большой книжный шкаф был наполовину заполнен книгами, моделями старинных автомобилей, ракушками, иконками, разноцветными камнями и прочим хламом, не имеющим практического значения, но явно представляющим антикварную ценность. В углу стояла пузатая двухпудовая гиря, а на ее ушко, как лапша, были навешены резинки эспандера. Старый, широкий диван был застлан пледом, под которым, похоже, хозяин квартиры и спал. Стены украшали картины. Над письменным столом склонила голову массивная лампа с металлическим абажуром.

Козырев принес две чашечки кофе, поставил их на столик. Шелестов обратил внимание, что между чашками и блюдцами были проложены салфетки — так обычно подают в приличных кафе и ресторанах.

— Прежде чем расспросить вас, я немного расскажу о себе… — Стас поднес чашечку к губам, сделал глоток. — Я нейропсихолог, кандидат медицинских наук, работаю в институте нейрохирургии. Характер у меня сложный, иногда просто невыносимый… Вас трепанировали? Как давно?… Мгм…

Он, вроде как, говорил о себе, но при этом успевал выяснить у Шелестова все, что считал нужным.

— Я могу показаться вам человеком скрытным и… как бы поточнее выразиться… загадочным. Отнеситесь к этому спокойно, все мои кажущиеся тайны не стоят веденного яйца… Какой вам поставили диагноз? Черепно-мозговая травма? Упали с самолета?.. Ах, ранение! Вы были на Войне?.. Прекрасный экземпляр… Ну так вот, в конце концов вам станет ясно, что моя душа чиста, аки слеза ребенка, а поступки прямолинейны и осмысленны… Что еще? Собираюсь жениться. Собираю материал для докторской о психофизиологии в экстремальных видах спорта. С головой ушел в науку, потому как достаточно честолюбив. Поставил перед собой высокие цели и гоню к ним самым коротким путем… А вас, если не секрет, что толкнуло позвонить мне?

— Скука.

Он кивнул и ненадолго задумался.

— Гениальный ответ. Во всяком случае, честный… Послушай, а давай на «ты»?

Шелестов сам не мог понять, раздражает или, напротив, привлекает его этот молодой, не погодам зрелый врач, которому эта зрелость и ученая степенность была вроде как в тягость, и хотелось снова побыть озорным и не совсем умным подростком…

Они допили кофе и взялись за коньяк. Дог широко зевнул, показав темно-красную пасть.

— Ты нужен мне для научных исследований, — сказал Стас, с подозрением глядя на дно рюмки, из которой только что выпил. — Мне повезло. Ты прекрасный материал. Война — тот же экстремальный спорт, и люди на войне, я так полагаю, испытывают нечто похожее, что и альпинист, падающий в бездну. Но меня интересуют не столько психические травмы, сколько физические. Представляешь, что произойдет с человеком, если он, сорвавшись со скалы, улетит в пропасть? Есть ли шанс выжить? Как подготовиться к чудовищным нагрузкам на организм? Как этот человек будет относиться к спорту после излечения?.. Я постараюсь разобраться в том, какой отпечаток оставила в твоем сознании Война и ранение, как ты воспринимаешь сейчас свою страшную военную работу… Интересно, правда?

— Наверное, — ответил Шелестов и отодвинул от себя рюмку. — Только я совсем не помню Войну.

— Пытаешься забыть?

— Не могу вспомнить. У меня амнезия… И вообще, я просто хочу отдохнуть где-нибудь в Подмосковье. Спасибо за коньяк. Я пойду.

Шелестов встал.

— Подожди, не кипятись! — Стас, дожевывая, забрался на стул и снял с полки несколько пухлых папок. — Отдохнешь так, что потом спасибо мне скажешь! Я исследовал альпинистов, подводников, полярников во время их отпусков. Они отдыхали, а я проводил свои исследования. Мы с тобой поедем в Крым…

— В Крым мне нельзя, — ответил Шелестов. Он вдруг почувствовал головокружение — то ли от выпитого коньяка, то ли от усталости и раздражения. — Я дал подписку о невыезде. До свидания.

— Да сядь ты! — вспылил Стас. — Тебе что, шьют дело? Хулиганство? Вымогательство?

— Нет, не вымогательство, — ответил Шелестов и, как бы желая подкрепить свои словами веским аргументом, выудил из кармана смятый пропуск в прокуратуру. — Вот, смотри. Следователь Некрасов, кабинет сто восьмой… В общем, извини… У меня что-то башка разболелась…

Он сделал шаг, ухватился за дверную ручку, и тотчас ему показалось, что дверь резко распахнулась и ударила его по лбу…

Глава 4

Первое, что увидел Шелестов, когда открыл глаза — собственное отражение, выпуклое, словно воздушный шарик, и оно было бы смешным, если бы принадлежало кому-то другому. Шелестов протер глаза и только потом понял, что отражается в толстых, чуть затемненных очках доктора Козырева, который склонился над ним и выпятил губы, как если бы любовался сгоревшей пиццей.

— С возвращением, — хмуро произнес он и взялся за запястье Шелестова, чтобы сосчитать пульс. — Часто у тебя обмороки?

— Это не обморок. Это на меня твой коньяк так подействовал, — ответил Шелестов. Он с удивлением обнаружил, что лежит на диване, под пледом, а сквозь штору пробивается медовый солнечный свет. — Который час?

— Уже утро.

— Это я столько был в отключке?!!

— Я сделал тебе укол нитразепама. Соображаешь нормально?

Пес лежал на полу рядом и делал вид, что дремлет. Солнечные лучи скользили по лицу Шелестова, от легкого сквозняка колыхались шторы.

— У нас сегодня уйма всяких дел, — как ни в чем ни бывало, сказал Стас, собирая расставленные на журнальном столике флакончики с лекарствами. Потом он поднес к лицу Шелестова фотографию. — Посмотри на этот снимок внимательно. Шелестов недолго рассматривал фотографию в рамке. Стас в белой докторской шапочке и фонендоскопом на шее сидел на стуле, а сзади него — тоже в белом халате — миловидная девушка. Ее лицо показалось Шелестову знакомым.

— Кажется, эту красотку я видел в туристском клубе.

Стас положил фотографию на стол.

— Все верно. Это Даша. Она работает в моем институте. Я отправил ее в туристский клуб за экспериментальным материалом, и нашла тебя… Кстати, она скоро будет моей женой. Но не об этом речь. — Стас сел рядом с Шелестовым, внимательно посмотрел ему в глаза. — Когда ты предавался чарам Морфея, я полюбовался твоим черепом. Роскошный череп! Правда, его идеальный контур несколько портит шрам на затылке. Что с тобой стряслось?

— Подорвался на мине и, наверное, шарахнулся башкой о броню.

— Ну-ка, подробнее: как шарахнулся, что потом с тобой было, как лечили?

— Я ничего не помню — ни что было до этого, ни после… Если я правильно понял врачей, у меня была обширная внутримозговая гематома…

— Я ничего не помню — ни что было до этого, ни после… Если я правильно понял врачей, у меня была обширная внутримозговая гематома…

— Внутричерепная, — поправил Стас. — Полагаю, — добавил он, вращая голову Шелестова, словно наглядное пособие, — вместе с гематомой тебе удалили участки размозжения мозга и мозгового детрита… Неплохо бы сделать компьютерную томографию, чтобы исключить гигромы.

— Что исключить?

— Это такие узкие и серповидные конвекситальные очаги скопления жидкости, — произнес Стас, ощупывая шрам на затылке Шелестова. — Впрочем, с гигромами ты бы не прожил столько.

— Ты меня успокоил.

— Обязанность врача — внушать оптимизм, если даже жить осталось один день… Ага, вижу следы фрезевых трепанационных отверстий… Ну, а сколько ты пробыл без сознания? Как быстро тебя оперировали?

Шелестов вздохнул.

— Ты меня об этом спрашиваешь? Моя память короткая, бабье лето. Почти вся Война стерта из головы начисто. Пустота. Будто черной шторой закрыта… Кажется, у тебя горит мясо.

Стас пристально глядел Шелестову в глаза, будто изучал донные глубины его мозга, где запечатлелись стертые из памяти события.

— Но от этого я не сильно страдаю, можешь не смотреть на меня так, — продолжал Шелестов. — Хорошо, что жив остался. А что, с таким повреждением, как у меня, память не восстанавливается?

— Чушь! Ее можно восстановить в полном объеме, до деталей! Именно этим я и намерен заняться. Обрати внимание: я буду лечить тебя в Крыму, причем совершенно бесплатно!

— Какой Крым, Стас?! — оторопел Шелестов. — Я ведь тебе уже говорил: прокуратура завела на меня уголовное дело! Я дал подписку о невыезде!

— Действие подписки временно приостановлено, — ответил Стас. — Пока ты спал, я позвонил своему знакомому из госпиталя Бурденко, а тот в свою очередь позвонил в военную прокуратуру следователю Некрасову, который недавно и успешно вылечил в госпитале геморрой. Я взял тебя под свою персональную ответственность. Завтра вылетаем в Симферополь… Да что ты смотришь на меня, как на Коперфилда? Я врач, понимаешь? Враааач! Я нужен людям. И летчикам, и морякам, и следователям тоже… Никто от геморроя или алкогольной амнезии не застрахован!

Ел Шелестов без аппетита, но с усердием, следуя совету дипломированного врача: с похмелья важно плотно набить желудок. Флегматичный Пол ненавязчиво давал понять, что тоже не против слопать кусочек-другой жареной говядины, и Шелестов охотно делился с ним.

* * *

Они поднимались на восьмой этаж института по лестнице, хотя в фойе было несколько лифтов. Стас перешагивал через ступеньки и поднимался с такой скоростью, будто хотел убежать от преследовавшего его Шелестова.

Они зашли в маленькую белую холодную комнату. Стас вымыл руки с мылом и щеткой, вытер их вафельным полотенцем, затем открыл дверцу стеклянного шкафа, вынул оттуда тонометр, рамку с колбами и капиллярами, из стерилизатора достал никелированную коробку, поставил все это на стол перед Шелестовым.

— Стас, ты внушаешь мне страх.

— Это хорошо, — ответил он и всадил ему в палец копье.

— Ты весь отпуск будешь доставлять мне подобные удовольствия?

Кровь толчками поднималась по тонкой стеклянной трубочке, как спирт в термометре, если его опустить в горячую воду. Потом Стас выдул ее в пробирку, где она тонкими нитями поползла по стеклу.

Внезапно Шелестову стало плохо. Тошнота волной прокатилась по груди, на лбу выступила испарина. Он сильно побледнел, откинулся на спинку стула и провел рукой по лбу.

— Что с тобой? — Стас тоже перепугался, подошел к шкафу, вынул оттуда пузырек с нашатырем. — Ты боишься крови?

— Нет, что ты! — Шелестов расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Он уже пришел в себя, ему стало стыдно за эту слабость. — С чего это мне ее боятся? Просто… это было неприятно.

— Что — это?

Шелестов не смог ответить. Кровь красными нитями расползалась по дну пробирки, будто щупальца осьминога, концы нитей закручивались спиралью, опускались вниз маслянистыми сталактитами, собираясь на дне в овальные капли.

— Да что с тобой? — усмехнулся Стас и размешал стеклянной палочкой кровь и жидкость.

— Где-то я уже это видел… Кровь на стекле.

— В госпитале, наверное, — Стас взял его за локоть и стянул бицепс манжеткой тонометра.

— Нет, не в госпитале. Раньше.

Стас начал подкачивать грушу.

— Ну-ка, напряги извилины, где ты это видел? Какие ассоциации с кровью на стекле?

— Неприятные.

Шелестов смотрел в окно, но перед его глазами все еще тянулись, похожие на дымок, струйки крови на стекле пробирки. И на какое-то мгновение он увидел крохотное мутное окошко, разлетающееся на узкие треугольники осколков, и размазанное по ним жирное кровяное пятно… Он тряхнул головой.

— Осторожнее, — попросил Стас. Он смотрел на секундомер. Потом снял манжетку. — Ну, работай головушкой, работай!

— Все, Стас, снова пустота. Шелестова.

— Это была весточка из темного пятна твоей памяти. Причем, самая яркая. А прочнее всего удерживается в нашей памяти то, что не соответствует прогнозу и ожиданиям. Кровь на битом стекле в твоем случае — нечто неординарное, из ряда вон выходящее.

Стас пристально смотрел в глаза.

— Не вижу в этом ничего неординарного.

— На первый взгляд ты прав, ничего неординарного. Но наш мозг — штука своеобразная, у него своя логика. С тобой произошло нечто, где кровь и стекло сыграли не свойственную им роль, и в твоем сознании запечатлелись как предметы, выходящие из привычного представления о них.

— Какой сделаем вывод, Авиценна?

— Тебе надо докапываться до истины.

— Что ты называешь истиной?

— Надо вспомнить все, что с тобой произошло.

— Это невозможно.

— Все возможно. Собирай по крупицам островки памяти и рассматривай их на предмет несоответствия логике. Вот стекло. Оно сыграло какую-то особую роль в твоей истории, это не просто прозрачный острый предмет в нашем понимании. Оно играло несвойственную ему роль… Больше ни в чем голова тебя не беспокоит?

— Побаливает иногда. Если душно. Или накурено. Или холодно.

— А утром, после сна?

— И утром бывает, особенно, если накануне приходилось употреблять.

Потом Шелестов отжимался от пола, приседал, подносил ноги к голове. Между каждым упражнением Стас замерял ему давление. Когда, наконец, Шелестов сел на топчан уже без всякого желания двигаться, Стас повел его проверять сердце.

Этажом ниже он обвешал его оголенное тело электродами и заставил сесть на велоэргометр. Самописец рисовал горы, ущелья, островерхие пики, плато, трещины и контрфорсы. Стас, просматривая кардиограмму, ничего не говорил, и лицо его ничего не выражало.

— Я скоро умру? — полюбопытствовал Шелестов, сползая с велосипеда.

— Нам еще осталась компьютерная томография, — вместо ответа сказал Стас.

Шелестов опустился еще этажом ниже. Внезапно он встретил ту девчонку из туристского клуба, невесту Стаса. От удивления он остолбенел. Даша не сразу узнала его, намек на улыбку скользнул по ее губам. В белом халате и шапочке она казалась старше и строже. Шелестов успел рассмотреть ее лицо. Чуть выше уха, рядом с тонкой и прямой бровью, он заметил алый рубец. Под мышкой девушка несла толстую папку, из которой вылезали хвосты бумаг. Они на секунду остановились друг против друга.

— Вы мне дали счастливый билет, — сказал Шелестов.

И она быстро пошла по коридору, а Шелестов подумал, что работать вместе с невестой в одном учреждении — неблагодарное дело, серое прозябание под вечным колпаком и надзором.

В сумрачном кабинете миловидная женщина ласково сказала ему:

— Наденьте фартук.

Тяжелая эта одежка удивительно напоминала бронежилет. Шелестов заулыбался. Женщина тоже улыбнулась, потом поднесла к настольной лампе медицинскую книжку, в которой Стас что-то написал, и стала читать. Потом перечитала ее еще раз. Шелестов следил за ее лицом. Женщина перестала улыбаться.

— Результаты томографии срочно нужны? — спросила она через минуту. — Что сказал Станислав Федорович?

— Ничего не сказал. Вряд ли они нужны срочно, — ответил Шелестов, почесывая затылок, который от процедуры почему-то заныл. — Мы со Станиславом Федоровичем завтра улетаем в Крым. А вот когда вернемся…

— Хорошо. Тогда пусть Станислав Федорович сам их возьмет, когда вернется.

Шелестов поднялся к Стасу. Врач был занят тем, что быстро писал мелким неровным почерком в тетради-книжке.

— Когда ты объявишь мне приговор?

— Ты считаешь, это дано врачам?

Глава 5

Лисков, сухощавый, сорокапятилетний полковник почти двухметрового роста, с грубым лицом, которое, как казалось, высекли из деревянной чурки тупым топором, восседал за столом, сильно поддавшись вперед.

— Я этого следака урою! — низким голосом рычал Лисков. — Ты слышишь, Саня! Я ему матку выверну! Я ему ноздри разорву!! Он так и сказал, что я накатал на тебя бумагу? Вот же падла!

Он подлил водки, решительным, резким жестом, забрызгав половину стола.

— Тарас Петрович, — сказал Шелестов. — Я пришел к вам просить за одного парня. Его увольняют по сокращению, а квартиру не дали…

— Да погоди ты со своим парнем! — властно прервал тему Лисков. — Ты про себя рассказывай! Как здоровье? Память восстановилась?

— Ничего не восстановилось. Права, взялся за меня один кандидат наук…

— О чем еще следователь спрашивал? — прервал Лисков, выдавая тем самым, что ему неинтересно слушать о здоровье Шелестова.

— Он не спрашивал, он предлагал сознаться в массовом истреблении мирных граждан.

— Ты мне ему фамилию запиши! Я ему глаз на жопу натяну! Не бойся, Сашка! Я тебя в обиду не дам. Мы с тобой Войну прошли, мы кровью повязаны, и я за тебя горой встану… Значит, этот гад требует от тебя признания?

— Да, этот гад требует от меня признания.

— А как ты можешь взять на себя вину, если ни не помнишь, что ты там наворотил??

— Я ему так и сказал.

— Правильно сказал, Саня! И не бойся ничего! Не цепляйся ты за эту память! Что было, то было, тьфу! Нет этого. Теперь я твоя память, понял?! И память, и совесть!

— Понял, Тарас Петрович!

— Ну, так пей, чего расплескиваешь! Твое здоровье, Саня! Чтоб молодцом был! А этому следаку я повыдергиваю яйца! Нашим боевым братством клянусь! Пей, пей, успеешь ты на свой самолет! Еще целых полчаса!

Глава 6

Шелестов никогда не торопился с выводами, но в первый день путешествия пришел к мысли, что со Стасом в дороге легко и беззаботно. В самолете, пока Шелестов дремал, Стас перебирал какие-то бумажки, схемы, брошюры и карты, ничем не беспокоил спутника и даже не разбудил, когда разносили пластиковые коробочки с закуской. В Симферополе, пока Козырев стоял в очереди за билетами на троллейбус, Шелестов прицепился к двум подружкам в шортиках и крохотными рюкзачками за плечами и едва не потащил их за собой.

Два огромных рюкзака Стаса и Шелестова заняли весь проход в троллейбусе, народ стал ворчать. На заднем сидении, где выпало им сидеть, было душно, Шелестов взмок уже через минуту и принялся тут же стаскивать с себя камуфляжную куртку, промокшую на спине и под мышками.

Издали плато Чатыр-Даг напоминало гигантский стол, обросший густым буковым лесом. По краям его белели полоски отвесных скал, утопающих в кронах деревьев. Лес подтягивался выше середины, а редкие его лапы доставали до верхнего среза плато. Через лес к вершине вели тропы. Отвесные скалы лишь издали казались неприступными.

— Вот по этим скалам мы и полезем, — сказал Стас.

Молодые люди вошли во вкус. Они впервые работали вместе, и все получилось сразу, скальная связка доставляла обоим огромное удовольствие, какое можно получить только от профессиональной работы. Они красовались друг перед другом и не скрывали радости от той удачи, что свела их.

На козырек стены первым поднялся Шелестов, закрепил веревку, и пока Стас спускался вниз за грузом, осмотрел чистый, еще не загаженный туристами альпийский луг с вросшими в него белыми валунами. Стас тем временем уже опустился и привязывал к веревке мешок с палаткой и спальники. Он подпрыгивал от нетерпения — то ли ему хотелось побыстрее разбить лагерь и отдохнуть, то ли взять у Шелестова очередную порцию крови для анализа. Саня на всякий случай пристегнулся к вбитому крюку, чтобы нечаянно не свалиться, и потянул веревку. Груз раскачивался, цеплялся за камни, спальники едва не рвались. Скрестив на груди руки, Стас следил за ними с недовольной физиономией, но молча. Не очень тяжелая, но эта первая поклажа преодолевала земное притяжение с великим трудом, а веревка обжигала Шелестову ладони…

На какое-то мгновение он вдруг утратил чувство реальности, будто забыл, где находится и что делает. Боль от веревки электрическим током пронзила руки и добралась до самого мозга. Шелестов грохнулся на камни и схватился за голову, что есть сил надавил на глаза, и эта боль немного привела его в чувство. Стас что-то крикнул снизу, и тотчас Шелестов вспомнил — это уже было, когда-то давно, точно такая же страшная боль уже обжигала его ладони. Его сердце колотилось, как после резкого пробуждения ночью. Наконец, он обратил внимание на вопли Стаса.

— Ты там в самом деле умер или только притворяешься? Между прочим, палатка свалилась мне на голову и едва не поломала шейные позвонки.

Стас уже видел, как Шелестов медленно поднимается на ноги.

— Что, переутомился, блестящий образец армейского легкомыслия? Может быть, все-таки издашь какой-нибудь звук?

— Все нормально, — ответил Шелестов.

Стас следил за ним. Шелестов сосредоточенно тянул на себя веревку. Она снова режет ладони, думал он, прислушиваясь к своей памяти. Как стекло… Это стекло резало мне ладони. Треугольные куски битого стекла… А что было потом? Что же было?..

Но шторка в прошлое уже захлопнулась, кино закончилось, память отказывалась выдать что-нибудь еще. Он благополучно вытащил палатку и спальники, сбросил вниз веревку. Стас принялся разгружать рюкзак, облегчая его от банок тушенки. Через несколько минут он появился на козырьке рядом с Шелестовым.

Некоторое время он ходил вокруг Сани, слушал его путаное объяснение и потирал подбородок.

— Ты рассказывал мне в институте про кровь на стекле, про странные ощущения… Это из той же серии?

— Из той же, — кивнул Шелестов и почувствовал, что щедрое крымское солнце успело спалить ему шею. Она зудела, будто на нее вылили горячий бульон.

Он сбил Стаса с толку. Теперь тот снова превратился в нейропсихолога и думал уже не о бивуаке и обеде. Шелестову пришлось самому перетаскивать вещи на полянку, закрытую со всех сторон угловатыми валунами, в то время как ученый муж пребывал в глубоком раздумье. Он стоял на краю обрыва, все еще пристегнутый страховочной веревкой, широко расставив ноги и скрестив на груди руки. Под его ногами зеленела долина, сверху нимбом сияло ярило. Пока он мыслил, Саня успел поставить палатку, укрепив растяжки булыжниками. Ничего он не надумает, решил Шелестов, сочувствующе глядя на своего компаньона, все в прошлом, все быльем поросло. Амба.

Глава 7

Утром в лагере неожиданно объявилась Даша. О том, что девушка разбавит их компанию, Стас ни разу не обмолвился, и потому появление на заоблачной высоте невесты нейропсихолога Шелестова немного опечалило.

— Ты не сердись на меня, — сказал Стас негромко, чтобы не услышала Даша, — но у меня не было другого выхода. Она не будет мешать нам. Воспринимай ее как парня, и у нас будет отличная компания.

Девушка стояла поодаль, разбирала свой рюкзак и время от времени улыбалась Стасу. Соломенная шляпка очень ей шла, ее лицо, покрытое тенью как вуалью, с желтыми кудрями под цвет соломки, выглядело хоть и наивным, зато очень жизнерадостным, и алый рубец рядом с бровью ничуть не портил его. Она рвала цветы, и в ее движениях просматривалась легкость человека, не только сбросившего со своих плеч пыльный и шумный город, но и житейские проблемы. Стас в сравнении с ней был черной тучей. Шелестов терпеливо ждал, что еще скажет в свое оправдание Стас, и незаметно рассматривал то спину, то профиль Даши. Ничего особенного он не нашел в ней, и не мог понять, что так впечатлило аскета высшей категории. Симпатичная девчонка, еще не испорченная предательством ближних, подлостью, ложью, бедностью, с неизменно хорошим настроением, которое может пригасить разве что вытянутая ниточка из колготок или пятно на платье, посаженное по дороге в гости. Готовится выгодно выйти замуж, в самом необходимом не нуждается, нравится мужчинам, ценит свою привлекательность, а теперь вот отправилась в увлекательное путешествие, в котором наверняка произойдут невероятные приключения.

Вскоре горизонт закрыло туманом. Плато лежало перед ними. Оно не было ровным, как стол, а скорее напоминало застывшее штормящее море, где волнами были ломаные, с косыми слоистыми полосами скальные великаны. Вокруг них расплескались альпийские луга. Вершины, которая была на противоположном конце плато, уже не было видно — все было скрыто облаками.

Пока Стас и Саня укрепляли палатку, Даша куда-то пропала. Стас пошел ее искать, и через полчаса, когда уже стремительно темнело, они появились — молчаливые и хмурые. Даша тут же села на краю обрыва, глядя с высоты на далекий лес.

— Приготовь-ка чего-нибудь на ужин, — неестественно весело попросил Стас Шелестова. Сам же пошел к обрыву и сел рядом с Дашей. Сквозь треск костра Шелестов слышал, как Стас негромко бубнил:

— …ничего особенного я от тебя не требую, но, пожалуйста, веди себя соответственно. Не забывай, что с нами больной человек, и здесь никто ему не поможет, кроме меня…

Вскоре Даше надоело слушать нравоучения, она подсела к костру и стала смотреть на огонь.

— Ну и как там, на Войне? — спросила она безо всякого интереса.

— Не помню, — ответил Шелестов.

— Вспомнить несложно, — как о каком-то пустяке заявила Даша. Пока рядом не было Стаса, она позволила себе давать советы. — Надо только сконцентрироваться на воспоминании какого-нибудь одного дня и восстанавливать его пошагово, эпизод за эпизодом, как бы проживая его снова. Тогда восстановится абсолютно все. Легче всего восстановить визуальную память. Вот я, например, когда…

— Что-то жених твой сегодня не в духе, — вдруг перебил ее Шелестов.

— Какой жених? — Даша вскинула голову, хлопая глазами. — Это Стас, что ли, жених? А он мне вовсе не жених. С чего ты взял?

Хихикнув, Даша нырнула в палатку и там притихла.

Стас решительным шагом прошел мимо Шелестова.

— Я прогуляюсь, — кинул он. — Ужинайте без меня.

Ну вот, подумал Шелестов со странным чувством удовлетворения, начинается катавасия.

Глава 8

Грохот взрывов не смолкал ни на секунду. Шелестов пытался поднять голову и осмотреться, но острая боль кинула его лицом в пыль. Страх привел его в чувство быстрее, чем боль, и Шелестов снова поднял голову, увидел Рябцева, который молился, сидя на коленях, ритмично опуская и поднимая туловище… А потом он увидел Дашу. Она сидела рядом с солдатом и развязывала бретельки бронежилета, который был надет на ее голое тело. Шелестов отвернулся, ему было стыдно оттого, что Стас может подумать, будто бы он подглядывает. "Бедненький", — сказала Даша. Он едва различил ее голос в грохоте канонады. "Я не успел посмотреть его снимки. Меня беспокоит мозг", — ответил ей Стас. Он был в выгоревшем танковом комбинезоне, нашпигованном магазинами и гранатами, с рюкзаком за плечами. На шее у него болтался фотоаппарат. Тут над головой так шарахнуло, что вмиг все исчезло — мост, молящийся солдат, Даша, Стас. Только частая барабанная дробь и грохот. Шелестов почувствовал, что он уже в другом мире, лежит на спине, что у него мокрые ноги.

Он открыл глаза и увидел лицо Даши, освещенное красным светом, словно девушка стояла под светофором. Я не на Войне, подумал он. Я в палатке. На плато. Стас ходил на вершину, а я сидел с Дашей у костра.

— Доброе утро! — сказала Даша. — Как ваше драгоценное самочувствие?.. Стас, он пришел в себя!

Шелестову на лицо капала вода. Крыша палатки дрожала, словно снаружи по ней колотили палками. Одна за другой вспыхивали молнии, наполняя палатку красным светом, и нескончаемо грохотал гром.

Над ним повисло лицо Стаса.

— Голова не болит? Головокружение? Галлюцинации?

Шелестов потряс головой. Не болело. Он привстал. Земля притягивала. Тело было непослушным и тяжелым.

— Послушай, — пробормотал он, вытирая со лба дождевые капли. — Ты со мной разговариваешь так, будто у меня вот-вот начнется агония.

— Прости, профессиональная привычка, — улыбнулся Стас.

Они пили шампанское, произносили тосты в честь громовержца, прося у него пощады. А погода продолжала бесноваться. Над плато Чатыр-Даг сводили друг с другом счеты все грозовые заряды Крыма. Для них красная палатка была ничтожной точкой, клюквинкой, затерявшейся среди лугов и белых скал.

С рассветом гроза незаметно утихла, дождь иссяк, избитая тяжелыми каплями палатка, с заметно обвисшими стенами и потолком, наконец, расслабилась. Люди уже прикончили бутылку, и теперь молча сидели, жуя хлеб, прислушиваясь к неправдоподобной тишине. Даша раскрыла "молнию" и вышла в никуда. Сразу за порогом палатки мир заканчивался. Матовая стена неслышно двигалась вокруг них и как бы светилась сама по себе. Шелестов со Стасом смотрели, как девушка медленно растворяется, исчезает, превращается в туман. Стас дернулся за ней и через мгновение тоже пропал.

Час спустя Саня нашел их на скальном балкончике. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, на самом краю обрыва, не разговаривая, не двигаясь, как манекены. Шелестов встал рядом. Теперь три человека ютились на крохотном островке, а вокруг, покачиваясь, клубясь, вздыхая, колыхалось море облаков — серое, грязное, мутное.

Стас подошел к самой кромке "берега". Шелестову показалось, что он сейчас прыгнет со скалы вниз, в облака.

— Что-то мне здесь надоело, — вдруг сказал он. — Давайте спускаться к морю.

Глава 9

Ее рука лежала на груди Шелестова. Наверное, Даша просто неудачно повернулась во сне или же хотела поправить несуществующую подушку. Легкая узкая ладонь скользнула по щеке Шелестова, медленно съехала по подбородку на шею и замерла посреди груди. Шелестов проснулся от этого прикосновения и лежал, сколько мог, не шелохнувшись.

Стаса в палатке не было. Очень тихо шумело море. Стенки палатки плавно изгибались от легкого ветра. Шелестов вылез наружу и зажмурился от яркого света. Аспидно-черное накануне вечером море теперь было светло-голубым, гладким, как зеркало, с темными пятнами на поверхности, похожими на силуэты животных. В глазу гигантской кошки плескался Стас. Он был далеко от берега. Лежал на спине и работал только ногами.

Шелестов выбрался из палатки и побрел к морю. Стоя по колено в воде, ополоснул лицо и только затем нырнул под воду. Раз, два, три, четыре, стал считать он в уме, чувствуя, как нарастает в ушах глубинный гул. Как странно. Опять кажется, что все это уже было, подумал он. И я так же нырял и считал под водой… Зачем же я это делал? Чтобы дольше там продержаться. Это было не так давно. Только где же это было?

Он вынырнул, отдышался и снова опустил голову в воду. И снова навязчиво закрутился в уме счет: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Зачем я это делаю, думал Стас, скользя в нескольких сантиметрах от песчаного дна. Ему казалось, что с каждой секундой он все глубже погружается в донные пласты своей призрачной памяти, еще немного, и ему откроется что-то очень важное, и уже поплыли перед глазами красные круги, и, словно от боли, сжались в груди легкие, и уже нет сил сдерживать дыхание…

— Аккуратней! — сказал Стас, когда Шелестов вынырнул. Врач лежал на поверхности воды, словно надувная игрушка, и смотрел на чаек.

— Почему ты сам пошел купаться, а меня не разбудил?

— Тебе надо высыпаться, — равнодушным голосом добавил Стас. — И вообще, я обманул тебя. Даша вовсе не невеста мне.

— Я знаю. И вообще, Стас, ты предсказуем, как комета Галлея.

— Ты так считаешь? — Он повернул голову, потом ударил рукой по воде и поплыл к берегу.

Шелестов глубоко вздохнул и нырнул. Он плыл, едва не касаясь грудью дна. Раз, два, три… пятнадцать… двадцать… шестьдесят… Дно покато уходило вниз. На маленьких подводных дюнах плясали солнечные блики. Мимо его лица тонкими полосками проносились стайки мелких рыбешек. Плотная тишина и блаженная прохлада окружили его со всех сторон. Он выдыхал воздух через ноздри, пузырьки катились по щекам снизу-вверх и щекотали, как слезы. Семьдесят пять, семьдесят шесть… восемьдесят… Как из тумана, не резко, призрачно, показались ноги Стаса, живот, покрытый мелкими пузырьками, похожими на иней. Он подплыл ближе. Воздух в легких кончался. Он прижал руки к своему телу, превратившись в живую торпеду, и его еще несло по инерции. Он не мог остановиться. Дыхание билось в груди. Сто восемь, сто девять, сто десять… Он ткнулся головой в песок. Его стало закручивать, и он опустился спиной на дно. Он не соображал, что делает. Вода уже попала ему в нос, прибой толчками подталкивал его к берегу, и вода становилась теплее и теплее.

Вдруг Стас схватил его руками за плечи. Острый ноготь оцарапал кожу под ключицей. Шелестов вырвался на поверхность.

— Кажется, ты решил свести счеты с жизнью? — спросил Стас.

Шелестов дышал часто и глубоко, с хрипом, со стоном и смотрел на Стаса так, будто не узнавал его. Потом лег на спину и медленно поплыл куда-то. На его ресницах еще не обсохли капли, и солнце казалось усыпанным радужными шариками, нанизанными на нити. Над ним кружилась чайка… Нет, там была не чайка. Там был орел, думал он, прислушиваясь к своей вдруг ожившей памяти. Надо мной кружил орел. А Бородатый стоял совсем рядом, на берегу, и умывался… Нет, он только мыл сапожки. Короткие натовские сапожки с высокой шнуровкой. Автомат висел на плече, стволом вниз… Он смотрел на меня и что-то говорил… Нет, он молчал, он думал, надо убивать меня или нет… Так что же было дальше? Он убил меня или не убил? Я живу или мне это только кажется?

Глава 10

Тускло-красная луна тяжело поднималась над морем. Она давала достаточно света, и Шелестов легко прыгал с камня на камень. Он сел на песок у самой воды и стал глядеть на далекие огоньки. Внезапно на него нахлынули воспоминания, что случалось с ним не так часто. Лисков, следователь, Алла, Гусев закружились в его мыслях. Надо будет позвонить друзьям из ближайшего поселка, думал он, правда, без особой радости. И почаще вспоминать их, иначе забуду к чертовой матери до приезда в Москву.

Он вздохнул и начал карабкаться наверх. Вскоре увидел россыпь огней — горящие свечи, расставленные на камнях вокруг палатки. Еще несколько шагов, и Шелестов услышал приглушенные голоса Стаса и Даши.

— …мне даже становится страшно, будто это уже не он, а кто-то другой, живущий в нем, — говорила Даша.

— Пока память возвращается лишь на уровне ощущений и ассоциаций, — глухим голосом отвечал Стас. — Видишь, мы смоделировали несколько ситуаций, и в нем стали просыпаться рефлексы. Рефлекторная память намного прочнее зрительной или слуховой.

— Но почему ты так волнуешься?

— Мне не нравится характер его ассоциаций… Они связаны с каким-то крайне драматическим периодом его жизни… К тому же я забыл перед отъездом посмотреть результаты томографии.

— И что же теперь?

— Продолжать работу! Нужна полноценная нагрузка — и физическая, и психическая, и, конечно, упражнения… И снова создавать модели различных ситуаций, чтобы вызвать у него полный спектр эмоций. Глядишь, и зацепим кончик ниточки и потянем, потянем… Сними, пожалуйста, чайник, кипит уже…

Они замолчали. Шелестов, пятясь, отполз за камни, встал и тихо пошел в сторону. Экспериментатор хренов, думал он. Никогда не поймешь, что у него на уме. Они оба разыгрывают передо мной дешевый спектакль про любовь, моделируют ситуации и думают, что я клюну на это фуфло.

— Шура! Шелестов! А-уу!

Шелестов замер в плотной тени огромного валуна, сел под ним и стал тереть лоб. Ну вот, накаркали, башка разболелась, а анальгин остался в рюкзаке. Вокруг него была беспросветная тьма, и потому он не заметил, как внезапно у него потемнело в глазах.

Он сидел и слышал крики в темноте. Мелодично у них получалось, будто пели дуэтом. А днем молчали, как глухонемые. Стас лишь сопел, да исподлобья пялился на Дашу, а она изо всех сил старалась его не замечать, да Шелестову глазки строила. Артисты!

Он не хотел ни слышать их голосов, ни видеть их лиц. Все лживо, фальшиво, все вранье — и не только эта любовь, но и придуманная дружба, и придуманные экстремальные условия, и якобы удачная связка. Все это, оказывается, модель, бутафория. Эти люди никогда не были в настоящих горах с заснеженными пиками, ледопадом и гипоксией, они никогда не ползали под пулями, не рисковали жизнью, не теряли в бою друзей. Так какие тут могут быть эмоции? Одно сплошное разочарование.

Боль не отпускала. Он привык переносить ее спокойно, не морщась, и приступ, обычно, проходил быстро. Главное — отвлечься.

— Саня! Ты где?

В кромешной тьме было уютно. Тьма бывает надежнее стены, надежнее бронежилета и даже друга.

Он засыпал, и снились ему слова, которыми он произносил сам себе, а потом, миновав провал, он услышал шум волн. Потом почувствовал себя. Болела спина, затекли ноги. Он открыл глаза. В бледно-матовом небе пикировали чайки. Напротив, похожий на скалу, стоял Стас. Он напоминал памятник Ришелье.

Было еще, наверное, очень рано, часов пять или шесть. Море сливалось с небом, они сейчас занимали большую часть полотна, которое рисовала природа. Немного места отводилось серым камням. И больше никаких цветов. Для остальных красок еще не пришло время.

— Я искал тебя всю ночь, — сказал Стас. Глаза его, в самом деле, были красные.

— Ну и как, нашел?

— Нет! Не нашел. Я по-прежнему тебя не вижу. Уже вторую неделю…

— А тебе это надо, Стас?

— Это тебе надо, дубина.

Шелестов с трудом встал, растирая затекшие ноги, поднял с камней сырое полотенце. Его знобило, он начал размахивать руками, но от этого стало еще холодней. «Где там мой свитер? Мой теплый мягкий свитер?» — бормотал он, взбираясь по камням к палатке.

Даша, одетая в джинсы и куртку, сидела у входа в палатку. Лицо ее было усталым, даже изможденным. Безразлично посмотрела на Шелестова и снова отвела взгляд на море. Стас быстро упаковался в спальник и стал неподвижен. Шелестов пробормотал "только сон приблизит нас к увольнению в запас", застегнул на себе молнию спального мешка, и тепло укрыло его тело, и голова налилась тяжестью, раздавливая мягкотелый рюкзак, который использовался в качестве подушки.

Глава 11

Стас натянул ласты и сказал, что поплывет к камню, который, словно панцирь гигантской черепахи, торчал из воды метрах в ста от берега. Шелестова он с собой не пригласил.

Сначала аскет плыл на спине, и был отчетливо виден на голубой поверхности бухты, потом надвинул на лицо маску и нырнул. Время от времени показывался кончик его трубки, и исчезала снова, с каждым разом удаляясь все дальше и дальше от берега.

Даша и Шелестов лежали на песке у самой воды. У вас своя игра, у меня — своя, подумал Шелестов и, кинув прощальный взгляд на удаляющуюся трубку, стал выводить пальцем на спине Даши невидимые узоры. Девушка сначала думала, что по ней топчется муха, и, не отрываясь от чтения какого-то обрывка газеты, хлопнула себя ладонью по спине. Наконец, она поймала его палец, заломила его и сказала, что более надоедливой мухи не встречала в своей жизни. Потом она повернулась на спину и закрыла глаза. Муха принялась атаковать возвышенности ее тела. Даша уже не реагировала, притворяясь спящей.

Стас был где-то на половине пути, прошло минут пятнадцать, как он вошел в воду. Значит, еще столько же он будет плыть до камня, столько же ловить крабов и еще полчаса возвращаться обратно… Зачем это я подсчитываю, думал Шелестов. Не все ли мне равно? Он усмехнулся, врать самому себе — занятие веселое. Нет, скорее скучное.

— Может, поцелуемся? — предложил Шелестов. — Твои губки наверняка вызовут у меня какие-нибудь сладкие ассоциации и давно забытое томление души.

Даша не ответила, не открыла глаза. Она дышала глубоко и ровно, будто бы в самом деле спала.

Вдруг он подумал про Стаса, точнее, представил, как врач, пробивая головой упругие волны, устало и тяжело гребет далеко от берега, на котором оставил своих друзей. Вдох из-под руки, выдох в воду, вдох из-под руки, выдох… Его мышцы налились свинцом усталости, глаза покраснели от соленой воды, легкие болят от долгой и тяжелой работы. Под ним десятки метров глубины, никого рядом, надеяться можно только на себя. Но друзья, конечно же, следят за ним, и сильный выносливый офицер, ветеран Войны, готов в любую секунду броситься ему на помощь. Ведь он привык совершать сильные поступки, это нормально для него, в его наградном листе описана дюжина случаев, когда он рисковал жизнью ради своих друзей, он приучен мерить дружбу по самой высокой отметке… Так ведь, Шелестов? — спрашивал себя Саня, глядя на свою руку, лежащую на плече Даши. Ты точно уверен в том, что эта парочка лишь разыгрывает любовь, что это всего лишь модель, бутафория, картонная декорация? Ты хорошо подсчитал, через сколько времени твой друг вернется обратно?

Он скрипнул зубами, поднялся и отошел в тень каменного козырька, который нависал над берегом. Там он сидел до тех пор, пока Стас, пошатываясь, не вышел на берег. Врач кинул на песок ласты и маску, обвел взглядом камни, но не заметил Шелестова, лег рядом с Дашей на горячий песок и прикоснулся губами к ее плечу. Даша вздрогнула, словно ее ударило током, кинулась к морю и нырнула в волны.

Черт вас разберет, мысленно выругался Шелестов, надежнее прячась за камни.

Ужинали молча. Каждый с деланным любопытством смотрел в свою сторону: Даша — на море, Стас — на каких-то жучков, пасущихся по хлебным коркам, Шелестов — в свою чашку. Потом Стас залез в палатку и затих.

Даша дремала над грязными тарелками. Покачнулась над каменным столом и, не открывая глаз, тоже исчезла в палатке. Минуту было тихо. Потом раздалось приглушенное мычание. Стенка палатки вспухла. Шлепок, возня, восклик Даши: "Отстань!"; девушка выскочила наружу и пошла по берегу к хаосу камней, поправляя волосы.

Шелестов едва успел справиться со своим бутербродом, когда из палатки вылез Стас. Как ни в чем не бывало он сел у очага, взял кружку, отхлебнул, поморщился: "Остыл!" Потом с любопытством посмотрел на Шелестова.

— А ты почему не вмешался?

— Куда?

— Не куда, а во что… Я же пытался изнасиловать Дашку. Разве ты не слышал, как она со мной боролась?

Шелестов едва не поперхнулся кусочком мокрого сахара.

— Что ты пытался сделать?? Изнасиловать??

— Ну да.

Шелестов отшвырнул кружку от себя, встал:

— Вот что, уважаемый господин доктор! Тебе не кажется, что мы здесь все немного поехали мозгами?!

Стас пожал плечами, поднял кружку с песка, отряхнул ее и поставил на "стол".

— Догони и успокой ее, — попросил он.

— Нет уж! Это сделаешь ты. Это твоя девушка, ты и разбирайся с ней.

— Ей нравишься ты, — спокойно ответил Стас. — Она в тебя влюблена. Разве ты не видишь? Не сдерживай себя, ты не предашь меня.

— Что?! Не предам тебя?!! Да пошли вы вместе со своими моделями на х…!

Стас неторопливо вынул из кармана пластиковый футляр, достал солнцезащитные очки, надел их, старательно поправляя дужки за ушами, и уставился на Шелестова. Он слишком долго смотрел на товарища, и Саня отвел взгляд в сторону.

— Между мной и Дашей ничего нет, — сказал Стас бесцветным голосом. — Ты прав, мы смоделировали ситуацию для эксперимента.

Шелестов усмехнулся, покрутил головой.

— Послушай, — произнес он, — когда у тебя закончится лапша, которую ты все время пытаешься повесить мне на уши?

— Я врач, — напомнил Стас вежливо.

— Но ведь это жестоко!

— Жестоко по отношению к кому? К тебе?

— К ней!

— О Даше не беспокойся. Она в курсе. Она тоже хочет быть нейропсихологом. Ее ждет блестящая карьера.

Стас зло рассмеялся.

— Зачем ты врешь?! Я же видел, как ты умирал от ревности!

— Я рад, что ты этому поверил.

— И ты нарочно оставлял нас наедине?

— Разумеется!

Шелестов чувствовал, как в нем все клокочет от злости. Насколько мог сдержанно он сказал:

— Мне это не нравится. Мне противно смотреть на все это.

— К сожалению, я не вижу иных способов вернуть тебе память.

— Память, память! Да что ты зациклился на ней? Да мне и даром не нужна эта память!! Я же не код доступа к сейфу с миллионом баксов забыл!! Я Войну забыл!! И слава Богу!! И не хочу ее вспоминать, понимаешь ты это или нет?

— Как же ты собираешься защищаться на суде? Надеюсь, ты не забыл, что на тебя заведено уголовное дело?

— А вот это уже не твое дело!

Стас снял очки и вздохнул:

— Жаль, что мне пришлось раскрыть перед тобой карты и разрушить такую удачную модель любовного треугольника… Ладно, будь по-твоему. Давай просто отдыхать и наслаждаться жизнью. Мы все свободны от каких бы то ни было обязательств друг перед другом.

Они молчали. Море тихо шептало рядом. Даша сидела далеко от них на песке, обняв коленки и опустив на них голову. Стас поднялся и, насвистывая мелодию, пошел по берегу — в противоположную от Даши сторону. Он опять надел очки, хотя солнце зашло за гору, стало сумрачно, и Шелестов не понял, зачем он это сделал.

Глава 12

Стас тихо посапывал в левом углу палатки. Шелестов лежал в правом. Даша — между ними. Стараясь не шуметь, Шелестов выбрался из палатки и стал собирать свой рюкзак. Он взял несколько пачек вермишелевого супа, плитку для сухого топлива, свернул и подвязал к рюкзаку спальный мешок, уложил одежду.

В пять часов стало светать. Он поднимался к шоссе. Шел быстро, не думая о том, куда и зачем идет. Сам процесс движения доставлял удовольствие. За два часа он добрался до мыса Караул-оба, расстелил спальник на плоском камне в тени сосны, влез в него и спал до тех пор, пока снова не наступило утро.

Его разбудили чайки, которые лаяли и хохотали над ним. Он еще не видел их в клейких сумерках, сквозь которые проглядывали лишь силуэты валунов и кривые сосны, похожие на горбатых карликов, обступивших его со всех сторон.

Разулся, затолкал в рюкзак кроссовки и носки. Рюкзак и спальник опустил в глубокую расщелину между двумя валунами и привалил сверху булыжником. Оставил при себе только удостоверение личности офицера, спички, завернутые в полиэтилен, да оставшиеся деньги. Снял майку, повязал ее вокруг тела. Ничего мне больше не надо, думал он, ничего я больше не хочу. Жаль только, что нет холщового мешка, да веревки, чтобы подпоясаться.

— Доброе утро!

Шелестов вздрогнул от неожиданности и оглянулся. Сверху, на валуне, сидел сухощавый бродяга, похожий то ли на эстетствующего бомжа, то ли на Иисуса.

— Чаю хотите? — спросил он, осторожно спускаясь ближе к Шелестову… — Здесь у нас недалеко лагерь… Вы ведь один, я не ошибся? Одному здесь скучно… — Он почесал щетину, посмотрел по сторонам. — Я целый месяц в одиночку болтался по всему побережью… Потом познакомился с Маслиной…

Бродяга легко прыгал с камня на камень, его босые ноги беззвучно касались их наждачной поверхности. Шелестов не мог понять, как этот человек ориентируется в каменном хаосе. У него уже все давно смешалось перед глазами: сосны, камни, черные щели и гроты. Наконец, путь им преградила худенькая девушка в широкой майке и сиреневых плавках. Ее волосы были мокрыми, они слиплись и превратились в гладкие и блестящие косички. Наверное, она только что искупалась, а вытерлась майкой. Бродяга куда-то исчез.

— Ты кто? — строго спросила она у Шелестова.

— А ты кто?

— Поднимайся сюда, тогда познакомимся.

— А ты не кусаешься?

— Только когда целуюсь. Почему ты бродишь здесь один?

— Так получилось… Ты куда меня тащишь, амазонка?

Девушка взяла Шелестова за руку и повела за собой, вверх по склону. Теперь ее майка шестидесятого размера развевалась как короткая юбка.

— Скажи честно: ты испугался, что можешь отбить девчонку у своего друга и потому сбежал? Так ведь?

— А ты из милиции?

— Ну, так или не так?

— Сначала ответь, откуда ты знаешь о девчонке и друге.

— Я вас видела вместе несколько раз и все поняла… Прыгай за мной, не пугайся, я не буду давать тебе повода для того, чтобы ты влюбился в меня. Все должно произойти само собой.

— Послушай, ты мне нравишься.

— А ты мне нет. Зачем ты связался с Бродягой? Он чокнутый и к тому же достал нас своими нравоучениями. «Это грешно, Бог вас покарает!» — передразнила она.

Ее выгоревшая майка сползла с одного плеча, оголяя розовую, шелушащуюся от солнца кожу. Она послюнявила пальчик и провела им по его лбу: "Ты испачкался". Когда она наклонялась к нему, Шелестов видел в разрезе майки ее маленькую грудь с сосцами, похожими на два прыщика.

— Что ж ты такой жадный? — спрашивала она, гладя его по щеке с такой осторожностью, словно новорожденного.

— В каком смысле?

— На земле уже ничего не осталось светлого, кроме любви. И, кроме всего, это ничего не стоит. Ты пожалел своей любви. Почему?

— Ничего я не пожалел! Просто мне не нравится, когда меня используют втемную… И вообще, я инвалид, обуза любой компании.

Она долго остановилась, оценивающе взглянула на Шелестова, усмехнулась.

— Меня зовут Галька, — представилась она и протянула ладошку.

— Галина?

— Нет, не Галина, а Галька. Камешки такие есть в море — гладкие, отшлифованные. И я на них похожа, тоже гладенькая. — Она вдруг задрала майку к подбородку. — Вот, смотри, похоже?

— Похоже. Хорошо, что тебя не Персиком зовут, а то бы пришлось другое место показывать…

— Ну ладно! — перебила она Шелестова. — Хватит ерунду всякую говорить. Пойдем к нам. У нас тут недалеко лагерь, мы каждое лето собираемся, и нас с каждым годом все больше и больше. Мы учим людей любви и боремся со злом… В общем, сам увидишь. Тебе там будет хорошо.

— А как ты меня представишь?

— Я буду звать тебя Обреченным, потому что…

— Хорошо, что не Приговоренный…

— …потому что думаешь, будто любовью можно сделать другому человеку зло, и копишь ее в себе, боишься растратить понапрасну, ищешь ту единственную и неповторимую, которая, как тебе кажется, была бы счастлива с тобой. Так и будешь жить в клетке, которую сам для себя смастерил, и умрешь вместе со своей нерастраченной любовью, и вгонишь ее, нераспустившуюся, в сырую землю…

— Как мрачно! Погоди, дай высморкаться… слезу вышибла.

— Не надо ехидничать, Обреченный.

— Но скажи мне, нимфетка, разве можно любить кого попало?

— Любить надо не кого попало, а всех. Подумай сам, если все будут любить всех, то на земле не останется места для мерзкой ненависти. И люди перестанут убивать друг друга. И исчезнут террористы и камикадзе. И будут распущены армии, и переплавлены авианосцы. А ты искусственно сдерживаешь в себе чувство, в котором нуждаются тысячи несчастных. Почему у нас есть доноры, и люди делятся кровью, а вот любовью, если ее много в сердце, считается зазорным поделиться с ближним?

— Да нет, не зазорно, хотя я так и не понял, как это проделать на практике. Боюсь сказать нечто неприличное…

— А вот Бродяга считает, что зазорно и даже грешно, — перебила Галька.

— Может, он имеет ввиду не любовь, а прелюбодеяние?

Галька скривила губки в презрительной усмешке:

— Прелюбодеяние! То, что дает жизнь всему на земле — разве грех?.. Все, что делается человеком под знаком любви, не может быть грехом!

Галька снова стала перебирать камешки. Шелестов взял ее за локоть.

— Значит, по-твоему, все должны друг с другом… подряд? Вот представь, что у тебя есть любимый мужчина. И ты узнаешь, что помимо тебя он любит еще двадцать женщин, и у каждой проводит очередную ночь, совершенно бескорыстно делясь с ними любовью…

— Да, так должно быть.

— Ну а семья, дети?

— Семья — это ошейник, намордник. Она сдерживает человека, не дает раскрыться его лучшим чувствам. А детей должно быть столько, сколько даст Бог. Если ты будешь любить всех, кто рядом с тобой, не возникнет проблем с рождением и воспитанием детей.

— Галька, а ты любишь Бродягу?

— Конечно! Я его обожаю, хоть он и зануда.

— И ты сможешь спокойно наблюдать, как он ласкает какую-нибудь Ракушку или Медузку?

— Увы, он не хочет никого из нас ласкать, но если бы это случилось, у меня голова пошла бы кругом от любви! Чем больше он будет любить девушек, тем сильнее я смогу полюбить его. Он добрый, сильный, великодушный. — Она снова стала гладить лицо Шелестова, провела пальцами по бровям, носу, губам. — Не надо его слушать! Неужели ты не можешь полюбить хотя бы меня одну? От тебя тянет холодом и безразличием, как из морга.

— Только не говори, что ты меня обожаешь. — Он осторожно убрал с лица ее руку. — Слова, милая, это еще не любовь.

— А что такое любовь, по-твоему?

— Не знаю. Должно быть, поступки… Интересно, от кого ты всего этого понахваталась?

Она вела его за руку, и они уже ни о чем не говорили. Под огромной скалой, похожей на рог носорога, на ступенчатых, похожих на террасы, площадках цветными пятнами бросались в глаза палатки. Между камней вился прозрачный дымок, двое парней пристраивали над очагом металлический лист, высыпали на него блестящие, овитые водорослями мидии. Совершенно голая девушка с ровным бронзовым загаром возилась с кочаном капусты, отламывала от него листья и, скручивая их в трубочку, укладывала на дно черной от копоти кастрюли. Две другие, одетые в той же скупой степени и напоминающие русалок, сидели на плоском камне и взбивали ногами воду.

Галька подождала, пока Шелестов увидит все и, не сводя с него глаз, стянула с себя майку, кинула ее под ноги, куда затем съехали и плавки. Села на камень, обняв колени.

— Ты хочешь есть?.. Через час будем обедать. Тогда я тебя и познакомлю со всеми.

Он сел с ней рядом, испытывая странное чувство нереальности происходящего вокруг. Галька рассказывала ему о том, что их стало намного больше, чем два года назад. А основала эту Страну Любви Маслина. Она — идеолог, Старшая Сестра. Работает учительницей в Москве. Прекрасный организатор. Готовится издать первый номер газеты и заявить о любовной войне против тотальной ненависти всему миру… Что касается любви, то здесь никто никому ничего не должен. Каждый волен любить кого заблагорассудится. Сегодня, к примеру, мы делимся любовью с тобой, Обреченным. Завтра — я с Ласковым. Послезавтра — с Бором… Тебе хочется любить меня и завтра? Пожалуйста, Ласковый не станет мешать, нам будет хорошо и втроем, и если мы захотим принять любовь Бора, то и он не окажется лишним… Тебя смущает, что мои губы говорят одни и те же слова любви разным мужчинам? Но они не лгут. Тебя смущает, что тело, которое ты целовал, теперь целует другой? А ты предпочел бы, чтобы это тело насиловали, били и резали, как где-то в Чечне или в Израиле?.. Нет, все-таки, чтобы целовали? Тогда не ревнуй, успокойся, поцелуи не пачкают тело, не делают его порочным, не уродуют его, они делают его счастливым. Не в этом ли смысл самой человеческой жизни?

— Галька! Я тебя с утра ищу!

Закрывая солнце, перед ней выросла грузная фигура длинноволосого блондина. Он в шортах, над поясным ремнем нависает рыхлый животик. Волосы сзади перехвачены резинкой. На шее блестит никелированная цепочка с амулетом в виде клубка змей. Блондин взял Гальку за руки, приподнял, поцеловал.

— Это Обреченный, — представила она Шелестова.

Блондин улыбнулся, протянул руку:

— Бор.

Шелестов старательно вглядывался в глаза упитанного миссионера, пытаясь разглядеть там кладезь человеческой доброты. И представил Гальку, упирающуюся руками в камень, и как ивовыми ветвями качаются ее ниспадающие мокрые волосы, и как розовыми каплями качаются ее груди, и как толстопузый Бор старательно ляпает брюхом по ее ягодицам… А потом над ней извивается ласковый Ласковый, держит свое худое тельце на тонких ручках, а засаленные волосы елозят по угловатым ключицам. А потом присоединяется свежепринявший веру Обреченный, которому вдруг приспичило именно сейчас поделиться своей нерастраченной любовью, и Ласковый, как истинный джентльмен, уступает ему вожделенное лоно, а Галька, не открывая глаз, все шепчет и шепчет вечное "I love you"…

Все это старо, как мир, думал Шелестов, бредя между камней, целующихся пар, спящих под одеялом длинноволосых людей неопределенного пола. Все это уже было, и всякий, кого не устраивает официальная мораль, придумывает свою. Сексуальный коммунизм! Групповуха! Неужели Галька искренне верит в то, что говорит? Долой моногамию, примитивную верность, неандертальскую ревность и жадность, скрытую за красивым понятием целомудрие! Воскресните, несчастные жертвы убогой любви Ромео и Джульетта; встаньте с рельс Анна Каренина; наденьте спасательный круг, Мартин Иден; Александр Сергеевич, обнимите Дантеса; сними с крюка веревку, Игорь Якименко, мой однокашник, ушедший из жизни из-за неразделенной любви… Хватит сцен! Тысячи изломанных судеб — ради чего? Не забивайте свои головы ахинеей — любовью к единственному и неповторимому, верностью и целомудрием. Любите всех, как богатые раскидывают нищему народу монетный дождь!

— Ты откуда, приятель? — спросил Бор, протягивая пачку сигарет. Шелестов взял одну, машинально раскрошил ее в пальцах. Табак упал на воду, поплыл крохотным сплавом по волнам.

— Из Москвы.

— Понятно… Тебя там Галька ищет. Только я хочу дать тебе один совет: ты в наши понятия еще не въехал, и нечаянно можешь нарваться на неприятность. Но я надеюсь, что к Гальке ты особо клеиться не будешь. Она девочка наивная, нехорошо, если ты воспользуешься ее доверчивостью. У нее и без тебя хватает. Врубился, чувачок?

Шелестов встал. Бор был высокий, почти на целую голову выше. От него разило табаком.

— Бор, ты знаешь, я в самом деле еще не въехал. От тебя, например, меня тошнит.

Блондин засопел, склонил голову.

— У меня просто желудок выворачивается, когда я на тебя смотрю, — добавил Шелестов.

— Заткнись, а то урою, — прорычал Бор.

Галька резала хлеб, складывала его на камне, который служил столом. Увидев Шелестова, она помахала ему рукой, крикнула, чтобы он нашел себе булыжник, на котором будет сидеть, и тащил его к "столу". Посреди него уже стояли две кастрюли и дымилась горка раскрытых мидий. Две девушки, похожие на русалок, завернулись в полотенца, обнялись в тени сосны и стали увлеченно болтать. Худенькому Ласковому поручили вскрывать ножом консервы. Он с кряхтеньем трудился над банками, и руки его уже были выпачканы в томатном соусе. Бор с ложкой в руке, как Зевс с жезлом, восседал на камне, подстелив под себя одежду. Безликие, неразговорчивые парень и девушка, одетые в какое-то тряпье, с кожаными шнурками, повязанными на лбу, встали у стола, сцепили пальцы рук на груди, закатили глаза вверх и стали беззвучно шевелить губами. Невесть откуда появился Бродяга. Он кивнул Шелестову и сел в сторонке лицом к морю. Бор встретил его возгласом: "Здравствуйте, Мессир! Горю желанием исповедаться!" Галька спрятала остатки хлеба в полотняный мешок, отряхнула руки и пристроилась рядом с Шелестовым.

— А где Маслина? — спросила одна из русалок.

— Она ходила в поселок на переговорный пункт, — ответил Ласковый. — Должна появиться с минуты на минуту.

— Маслина давно здесь, — вставил Бор. — Я только что видел ее у скалы.

— Сейчас мы позовем ее, — сказали русалки и, держась за руки, запрыгали по камням.

Через минуту они вернулись втроем. В сравнении с белокожими русалками Маслина казалась мулаткой. Она была несколько полновата, и даже просторный махровый халат не скрывал ее тяжелой фигуры. Темные, с каштановым отливом волосы дымовым шлейфом колыхались за ее спиной. Губы ее были ярко накрашены бордовой помадой, огромные темно-сливовые глаза смотрели вызывающе и самоуверенно. На ее широких запястьях матово блестели металлические браслеты, а на пальцах сидели тяжелые перстни.

Маслина села во главе стола на маленький складной стульчик, поцеловалась с Ласковым, которому пришлось вытягивать свои губы чуть ли не через весь стол, спросила, с кем сегодня она еще не виделась и только потом заметила Шелестова. Она рассматривала его долго, оценивающе.

— Ну что ж, очень приятно, что количество наших единомышленников растет, — наконец сказала она. — Значит, Обреченный. Живи у нас, сколько тебе захочется. Очищай свою душу от злобы и ревности. Здесь ты будешь окружен только любовью. Ну и мы в свою очередь будем надеяться на твою щедрость.

Она слегка наклонилась в его сторону. Галька наступила Шелестову на ногу, и он понял, чего от него ждут, но не стал подобно Ласковому ползти к начальству по столу. Обошел сидящих, рядом с Маслиной опустился на одно колено и поцеловал ей руку. Бор и русалки вяло захлопали, безликие хиппи стали целоваться взасос, одна из девушек крикнула "Какая лапочка!", Маслина вспыхнула черными глазами и сказала:

— У нас можно и в губы. — И потянулась за хлебом, по-прежнему не сводя с Шелестова глаз.

— У Обреченного все еще впереди, — добавил Бор и подмигнул Гальке.

Галька опустила глаза, сделала вид, что очень увлечена мидией, которая никак не желает раскрывать свои створки. Ласковый и Маслина пялили глаза на Шелестова, русалки снова принялись шептаться и тихо хихикали, рассматривая желтые кусочки мяса, которые они вынимали из ракушек, хиппи жевали хлебные корки, глядя внутрь самих себя. Бродяга неслышной тенью подошел к столу, положил в алюминиевую миску разваренный капустный лист с картошкой, вернулся на прежнее место и, поставив миску на колени, стал брать руками кусочки еды и отправлять в черный рот, спрятанный за усами и бородой. Шелестов-Обреченный без всяких причуд уминал овощное рагу, рыбные консервы, мидии и хлеб одновременно, ему казалось, что ничего вкуснее он в своей жизни не ел.

— Что там на Большой земле? — спросила Маслина Шелестова. Она сидела бочком к столу. Веревочка на ее халате как-то сама по себе развязалась, и наполовину оголилась ее смуглая тяжелая грудь с коричневым соском.

— Не знаю, — ответил Шелестов, с трудом прожевывая картофелину. — Десять дней я не видел ничего, кроме моря.

— Все так же толкутся люди в метро, — не слушая Шелестова, сама отвечала на свой вопрос Маслина, — все так же готовы убить друг друга за то, что кто-то кому-то наступил на ногу, порвал сумкой колготки, за то, что нечаянно толкнул, да? И бабки все бредят политикой и ценами, а «челноки» окончательно двинулись мозгами, не зная, куда пристроить свой товар, а газеты по-прежнему рекламируют проституток, и фильмы только об убийствах и мордобое, и в правительстве все уже давно перегрызлись… Кошмар!

— Маслиночка, только не надо о грустном! — взмолились русалки.

— Надо! Мы замкнулись в своем райском мирке, а вокруг нас все тонет от ненависти и злобы. Каждую секунду надо помнить о той миссии, которую мы взяли на себя… Когда мы все разъедемся по своим домам, начинайте собирать деньги. Я напишу каждому, и пусть каждый будет готов переслать деньги на газету.

— Маслинка, у меня есть знакомые журналисты, — сказала Галька. — Они давно обещали написать про нас.

— Не надо ждать, пока на нас обратят внимание. Вы каждый день общаетесь с людьми на работе, с соседями. Рассказывайте им про нас, пусть приезжают сюда на следующее лето. Каждый новый человек среди нас — это уже маленькая победа. Не бойтесь насилия. К любви, как и к грамоте, надо принуждать силой.

— Вы, Маслина, вовлекаете людей в блуд, — вдруг отозвался со стороны Бродяга.

— Когда любовь войдет в привычку, — не замечая реплики Бродяги продолжала Маслина, — в повседневную потребность каждого цивилизованного человека, когда любовь к своему ближнему станет естественной нормой жизни и никто не сможет даже думать о том, что может быть иначе, то на земле в одночасье и навсегда прекратятся войны и погаснут все горячие точки.

— Разврат — это есть насилие над душой человека, — снова сказал Бродяга. — А одно насилие всегда породит другое.

Маслина лишь слегка поморщилась:

— Ты согласен, Обреченный, с тем, что я говорю?

Шелестов энергично закивал головой. Галька незаметно придвинула кастрюлю с рагу ближе к нему.

— Ну и хорошо, что ты так легко обратился в нашу веру.

— Не от Бога, а от сатаны ваша вера, — вставил Бродяга. Он все так же сидел в нескольких шагах от стола, вполоборота.

— Всё! — громко сказала Маслина и взмахнула руками. — Мне надоел этот проповедник. Распять его! На скалу грехов его!

Шелестов замер с ложкой у рта. Впрочем, испуг его быстро прошел, когда он понял, что оказался свидетелем безобидного спектакля, причем, надо полагать, премьера его состоялась давным-давно, ибо Бор вместе с другим парнем, обгоревшим на солнце до розовых пятен, уж слишком отрепетированным движением кинулись к палаткам, вытащили веревки, подбежали к Бродяге, который не предпринимал никаких попыток спастись, схватили его за руки и потащили к стене. Миска с остатками капусты звякнула и закатилась за камни. Одна из русалок нацепила на голову Бродяги пучок веток, отдаленно напоминающий венок, другая запищала и захлопала в ладоши от восторга. Бродягу поставили спиной к стене. Он сам расставил руки в стороны, и в мгновение они были привязаны к сплетенным клубкам сосновых корней.

— Не переживай, — шепнула Галька Шелестову. — Он уже привык к этой процедуре… Не будет говорить плохих слов про нас!

Маслина медленно встала, взяла со стола тарелку с овощами и подошла к Бродяге.

— Покормить тебя, страдалец?

Она взяла пальцами вареную картофелину и поднесла к его губам.

— Ну же! Кушай!

Картофелина упала под ноги. Серые крошки остались на бороде и усах.

— Тогда, может быть, ты хочешь этого? — промурлыкала Маслина и скинула с себя халат.

— Браво! — крикнул Бор.

Маслина обняла привязанного к стене человека, провела руками по его худощавому телу.

— Ну, так что лучше? Быть распятым или любить? Молчишь? Молчи, молчи, несчастный… Бор, развяжи его, это безнадежный экземпляр.

Ласковый подал ей халат. Маслина вернулась на свое место, но есть не стала и отодвинула от себя тарелку.

— Прошу каждого самому помыть свои ложки! — сказала Галька.

— Как Гальке идти за водой, так ложки мыть самостоятельно, — проворчал Ласковый.

— Обреченный, — позвала Маслина. — Свои вещи ты можешь спрятать у меня в палатке.

— Там же и заночевать, — добавил Бор.

Маслина усмехнулась:

— Ты волен спать с кем хочешь.

Глава 13

Они шли по тропинке среди камней-сфинксов, запыленных сосен и кипарисов. Шелестов ударял канистры друг о друга. Получался звук, похожий на бой барабана: бум-бум-бум!

— А ну-ка, выше ножку! Тверже шаг! Слушать барабан!

Галька пылила по тропинке строевым шагом. Ее худенькие ножки в растоптанных серых кроссовках шлепали по гравию. Она изображала солдата. Парад принимали камни. Бум-бум, ать-два, бум-бум!..

— А далеко вода?

— В поселке!

— А если бегом?

— Нет, я плохо бегаю. — Галька остановилась, чтобы отдышаться. — Я уже три раза в больнице лежала. У меня сердце хреновое. Ну и хорошо! Зато умру молодой и красивой!

— А у меня травмированы мозги, из-за этого память девичья. Я тоже, наверное, долго не протяну. Или с ума сойду. Не знаю даже, что лучше.

— Лучше умереть! — крикнула она и побежала. — Умереть, сойдя с ума от любви!

Она остановилась, вытерла майкой пот со лба.

— А где тебя травмировали?.. На Войне? Бедненький, за что тебя? Но почему тебя, такого красивого и доброго? Почему злых не травмировало?

— И злых тоже, Галька. Всех без разбору.

— Давай не будем больше бегать, ладно? У меня в груди ёжики ламбаду танцуют.

Стемнело. Они сошли с горы и побрели по пустынному пляжу мимо ржавых грибков, прогнивших топчанов, облупленных и скособоченных раздевалок. Потом они вышли на асфальт. Цикады вразнобой тренькали, плавно входили в ритм и пели несколько секунд в унисон, и тогда казалось, что начинает качаться темный можжевеловый лес, и дорога, и гора, и море, вверх-вниз, трру-трры, вверх-вниз, тррым-тррум, дррынь-дррунь…

Галька остановилась, посмотрела вверх.

— Знаешь, что это за звездочка? — и ткнула в черноту пальцем.

— Не знаю.

Они опять замолчали. Вдруг Галька схватила его сзади за рубашку:

— Но, лошадка! Скачи!

— Порвешь майку! Да и седла у меня нет.

— Ну и что!

И Шелестов поскакал. Мы оба сумасшедшие, думал он, но как легко и хорошо, как просто превратиться в лошадь!

— Теперь тише, — сказала Галька из-за его спины. Она громко дышала. — Направо! Ближе к забору… Фрррр!

Она упала в траву, раскинула руки.

— Я люблю эти звезды! Я люблю весь мир! Я всех люблю, всех!

Нащупал руками холодный ствол колонки и приставил к ней канистры.

— Неужели ты любишь и Бора тоже?

Галька приподнялась, встала с колен.

— Да. Я люблю Бора. Я очень его люблю.

— Ну ты ведь не хочешь быть с ним?

— Он… он немного резковат и груб. Но он добрый, он любит меня!

— Галька! — Шелестов взял ее за локти и приблизил к себе. — Галька, выслушай меня! Тебя обманывают, вся эта сказка про всеобщую любовь — блеф. Ты веришь людям, которые совсем не те, за кого они себя выдают. Любить весь мир может любой дурак. Куда труднее всю жизнь любить одного человека. Ты просто очень доверчива, ты втемяшила себе в голову бредовую идею.

— Нет! — ответила Галька. — Ты еще ничего не понял. Мы сделаем мир другим.

— Галька, милая! — взмолился Шелестов. — Очнись! Посмотри вокруг себя! Ничего не вы не измените, не бывает всеобщей любви, да и не нужна она. Человек может любить по-настоящему только себя и очень близких ему людей или же не любить вообще никого. Только одна-единственная настоящая любовь может быть между мужчиной и женщиной, а все остальное — позерство, влюбленность, привязанность, сиюминутная слабость или просто ошибка…

— Нет, нет…

— Ты одна среди них веришь в эту чушь. Твои русалки обыкновенные лесбиянки. Ни одна из них никогда не сможет полюбить меня. Бору просто нужна баба на время отпуска, ты ему отказываешь, и вот он злится. Ласковый вообще не мужчина, а педик. А Маслина твоя…

— Замолчи! — закричала Галька, пытаясь вырваться из рук Шелестова. — Не смей говорить так! Маслина святая, чистая…

— Маслина твоя озабоченная женщина, и в ней столько пороков, сколько пустых консервных банок на этом побережье! Вся ее идея о всеобщей любви придумана только ради того, чтобы эти пороки превратить в достоинства, и она не стоит твоей преданности. Малыш, пойми, все века женщины мечтали об одном: чтобы иметь верного и преданного мужа, а мужчины — обладать единственной и неповторимой, и никто, никакая Маслина не в силах изменить этот закон, потому что только на этом стояла и будет стоять человеческая жизнь…

— Замолчи! Заткнись!! Не хочу слышать тебя!! Видеть тебя не хочу!! — Она била его по голове пустой канистрой: бум-бум-бум! — Убирайся, откуда пришел! Жлоб! Эгоист! Иди, ищи свою неповторимую!..

— Вот ведь глупая! Неужели тебе никогда не хотелось быть для кого-нибудь единственной и неповторимой?.. Да перестань же ты, все равно не пробьешь! Угомонись же!.. Ну, тогда прощай, нимфетка!

Она поправила прическу, подняла с земли канистру, свинтила крышку и стала наполнять ее водой. Шелестов уходил по черному шоссе, но не успел сделать и десяти шагов, как Галька окликнула его:

— Э-ей! А кто канистры поможет мне нести?

Он не заставил себя долго упрашивать, и вернулся. Уходить второй раз за сутки — это уже перебор. Галька потянулась ладонью к его лицу:

— Обреченный, прости меня. Тебе не было больно? Я не хотела ударить тебя по балде. Так получилось. Но ты сам виноват! Зачем вывел меня из себя?.. Но все равно, все равно я люблю тебя. И всех люблю.

— И Бора?

— И Бора! Да! Да! Да!

Через минуту она взяла вторую канистру и поднесла к струе. Они стояли, склонившись над колонкой и прижавшись друг к другу плечами.

— Меня знобит, — сказала Галька.

Шелестов принялся стаскивать с себя майку. Она остановила его.

— Обреченный, ну что ты делаешь? Разве так надо?

Глава 14

— Может быть, нам снова вернуться на дикий пляж?

— Не хочу, — отвечала она.

Они лежали на топчанах. Нежаркое, в дымке, солнце приглушило цвета, горизонт размылся, растекся на все небо и все море.

Она повернулась на спину. На ее спине остались следы от реек, и казалось, будто она одета в старомодный полосатый купальник.

— Искупаемся? — предложил он.

Она промолчала, симулируя сон.

Он опустил ноги с топчана, поискал шлепанцы, зарывшиеся в песок, и побрел к морю. Потом долго стоял по колени в воде, гладил волны руками, отплескивая несуществующих медуз, покрывался мурашками озноба и без удовольствия думал о том, что Даша, наверняка, сейчас смотрит на него.

Но профессиональный нейрохирург ошибался. Даша не смотрела на него, она все так же дремала на жестком топчане, прислушиваясь к далеким, ватным звукам пляжа — визгу детей, крикам мамаш, вялым всплескам воды, к писку мобильных телефонов, музыке, долетавшей из бара, и думала… нет, скорее бессловесно рисовала в сознании лицо человека с обостренными скулами, со странной проплешиной на затылке, и это рисование не требовало ни усилий, ни прилежности, ни терпения, которых ей так не хватало в жизни, и потому доставляло легкое удовольствие.

Стас подошел к ней. Она почувствовала влажную прохладу, идущую от его тела и представила, как ей на живот падает капля с его волос, и невольно потянулась за полотенцем, чтобы прикрыться им. Стасу очень хотелось, чтобы она сказала что-нибудь, пусть даже не совсем приятное, пусть нейтральное, любую чепуху, потому что молчание становилось уже почти невыносимым, оно создавало между ними такую пустоту, от которой хотелось бежать сломя голову куда угодно.

Но Даша молчала.

Он лег, топчаны задвигались, заскрипели, и она подумала, что Стас неловок и грузен. Стас долго лежал совершенно беззвучно, и она приоткрыла глаза, чтобы посмотреть, здесь ли он вообще. Зачесанные наверх влажные волосы открыли солнцу две белые глубокие залысины, светлые брови, слегка сдвинутые к переносице, почти сливались по цвету с кожей лба. Капелька воды на нем была похожа на волдырь, и Даша провела по ней пальцем. Стас не отреагировал, и тогда она поскребла ногтями по его щеке. Он, не открыв глаз, поймал ее пальцы, поднес к своим губам, но у нее уже пропало желание продолжать игру, потому как Стас все переводил в проявление нежности, в которой она не нуждалась. Она осторожно высвободила руку, села, морщась от матового света. У нее слегка побаливала голова, вялость от долгого лежания на солнце притупила все желания. Ей хотелось искупаться, но не было сил встать и добрести до воды. Вот если бы она сидела сейчас на огромной скале, нависающей над морем, то прыгнула бы оттуда головою вниз. И еще подремала бы до того мгновения, пока тугая и холодная вода не ударит в лицо, не укутает бурлящей пеной, и мириады пузырьков не зашипят в ушах.

— Я хочу мороженного, — сказала она, уже зная наперед, что Стас немедленно вскочит, полезет в джинсы за деньгами, станет крутить головой в поисках лотка на набережной, которого здесь никогда не было и не могло быть, делать массу бесполезных движений, подчиненных ее капризу, и от этой предсказуемости, от этого безнадежного стремления угодить ей становилось беспросветно тоскливо. Хоть бы раз он ответил по-другому, думала она, сказал бы, не открыв глаз, чтобы сходила сама или что-нибудь в этом роде, да порезче, грубее. Тогда бы я обиделась и ушла, и на душе было бы легко и ясно. А так он мучается, ему плохо, ужасно плохо со мной.

Она встала, ей показалось, что песок качается под ногами, ее поташнивало, сердце металось по груди. Она шагнула по ненавистному пляжу, прошла мимо ненавистных теток и дядек, мимо ржущих картежников, вареными глазами сопровождавших ее ноги, мимо полотенец, пляжных тапочек, пакетов с вишней и абрикосами, пачек сигарет, надувных кругов и лебедей и скользких восковых лиц с непроницаемыми черными очками… Разбежалась, прыгнула, полетела в воду, закрываясь толстым слоем волн от всего земного, поплыла у самого дна в тишине и прохладе, распугивая стаи рыбок, и ниже, ниже, в тишину, матово-голубую бесконечность. Вынырнула, когда уже почти не осталось сил сдерживать дыхание, а Стас уже рядом, уже хватал ее за плечи, о чем-то взволнованно говорил, тянул к берегу, зачем-то поддерживая под живот, но она вывернулась, засмеялась, потому что опять его суета была бессмысленной, а помощь, вопреки его дикому желанию быть нужным ей, ненужная. Если бы я в самом деле утонула, подумала она, он был бы уже не жилец на этом свете. Он сошел бы с ума, он бы высох и сморщился от страшной тоски и слез, он бы задохнулся от безысходности и бессмысленности своей жизни, он не смог бы стоять, говорить, он бы корчился, стонал и плакал, он бы ни ел, ни пил и ни спал, он бы умер очень быстро — дня через два или три… Господи, зачем ты наделил меня такой страшной властью над этим человеком? Ведь я даже в подметки ему не гожусь!

— Может быть, уже пойдем? — спросил Стас. Его руки и грудь покрылись мурашками, он замерз, бедолага.

Выйти за него замуж, что ли? — думала Даша.

Мы совсем не подходим друг другу, думал Стас. Нам не о чем даже говорить. Надо набраться мужества и порвать…

— А я соскучилась по твоему псу, — сказала Даша, улыбнулась и взяла Стаса под руку, прижалась щекой к его плечу. — Какая у него милая мордашка! А ушки — мохнатенькие!

Ничего не понимаю, думал Стас, оцепеневший от прикосновения к себе, такого доверительного и нежного. Может быть, она все же любит меня?

Хочу выпить, думала Даша, с тоской замечая, как сиюминутное прояснение в душе снова заволакивает беспросветный туман. Не просто выпить, я хочу упиться. Стакан теплой водки, залпом, потом сигарету — крутую, ядреную, какой-нибудь "Дымок" или "Шахтерские", и посидеть под кипарисом одной, чтобы никто не жалел и не задавал идиотских вопросов… Как все надоело!

Она резко остановилась, будто вспомнила о забытых вещах на пляже. Стас вопросительно взглянул на нее.

— Мне надо уйти, — негромко сказала она, понимая, что сейчас начнет лгать ему — нагло, не краснея, она будет говорить все, что придет ей на ум, лишь бы Стас оставил ее одну.

— Куда тебе надо? — спокойно, даже как будто безразлично спросил Стас.

— Позвонить маме.

— Позвони с моего мобильника.

— Нет! — Она вымученно улыбнулась и с усилием сделала жест, будто хотела погладить его по груди. — С мобильника очень дорого. Я быстро. А ты иди домой и приготовь что-нибудь на ужин, ладно? Ну, иди, иди, пожалуйста!

Он кивнул, повернулся и быстро пошел по набережной к Крепости. Не оглядываясь, вприпрыжку, Даша помчалась в противоположную сторону с той легкостью, с какой парит выпущенная из клетки птица. Свернула с набережной на пляж, сняла босоножки и побежала по песку к воде. "Ура! Ура!" — кричала она, пританцовывая. Босоножки взлетели вверх, белыми птицами сверкнули в темнеющем небе и спикировали на стоящие у воды катамараны. Даша вскочила на один из них и стала крутить педали.

— "За облака, навстречу ливня… орел с добычею летел… в свое гнездо, не внемля грому… крылами рассекая мглу…"

Потом она долго сидела почти без движения, прислушиваясь к скрипу ржавых педалей, вспоминая что-то, вскочила, потянулась, отряхнула от песка юбку. На асфальт набережной вышла уверенная в своей привлекательности девушка, свободная и жаждущая приключений. Она шла не торопясь, глядя прямо перед собой, закинув сумочку за плечо. На нее пялили глаза мужчины, ее пытались остановить фотографы и бульварные художники, ей свистели из торговых киосков. Она круто свернула в ту сторону, откуда доносилась музыка, поднялась по лестнице на пригорок, где было много белых столиков под пестрыми тентами, пахло шашлыками и перемигивались в такт музыке гирлянды раскрашенных лампочек. Она села на длинную полированную скамейку, закинула ногу на ногу и уже через минуту курила длинную ментоловую сигарету, которой угостил грузный человек в бежевых шортах, и односложно отвечала на какие-то вопросы, которые кто-то задавал. Потом ее пригласили за столик, заставленный бутылками шампанского, стаканами, картонными тарелочками с салатом, мясом и орешками, протянули пластиковый стаканчик и потребовали выпить до дна. Даше стало хорошо, она смеялась над шутками темноволосого человека, который назвался Эдиком, а человек в бежевых шортах стал вынимать из кармана мятые купюры и заказывать музыку. Он возвращался к столику уже под рев колонок, ссутулившись, согнув руки, и безостановочно тряс ими, приговаривая "Оба-на! Оба-на!" Эдик что-то рассказывал Даше на ухо, но она почти ни слова не понимала, невпопад кивала головой, неточным движением пыталась взять со стола бутылку, но Эдик опережал ее, сам наливал ей портвейна, при этом липкое пойло проливалось на стол, и посреди него уже блестела большая лужа, в которой раскисали окурки. А потом какой-то маленький человечек в черных брюках, черной рубашке, с черными волосами и таким же лицом выскочил на середину площадки, расставил в сторону руки и начал энергично танцевать. Он задевал и толкал других танцующих, и потому вскоре остался на площадке один. Он сделал шпагат, потом высоко подпрыгнул, обернулся в воздухе, задел чей-то столик. Упала и покатилась по полу бутылка, звякнули стаканы о бетон. Несколько парней вскочили со стульев, но не знали, что делать дальше, лишь только сжимали кулаки под столом. Черный человечек, наконец, закончил танец, подошел к стойке и взял еще несколько бутылок портвейна. Эдик наклонился к щеке Даши и сказал: "Кто если тебя обидит — мне скажи…" И она почувствовала, точнее, только теперь заметила, что тяжелая рука Эдика лежит у нее на колене, огромная, мохнатая рука, похожая на паука. Стойка, заставленная бутылками, мельтешащие лампочки, столики, черные лица плыли перед ее глазами, вино стало вдруг неприятным, от его запаха ее затошнило, она попыталась встать, но Эдик взял ее за руку и потянул вниз. Она снова села на стульчик, громко икнула, и все мужчины вокруг расхохотались, а ей стало нестерпимо жалко себя, она едва не заплакала, посмотрела по сторонам, чтобы найти кого-нибудь, кто бы ее пожалел, но не нашла в плывущем потоке черных лиц и лампочек ничего доброго и близкого ей.

— Мне надо выйти, — сказала она Эдику, медленно встала и потянула на себя сумочку, но мохнатый паук придавил сумочку к столу.

— Когда вернешься — заберешь.

— Там нужные мне вещи… Пожалуйста, я не надолго! — Она уже упрашивала Эдика, умоляла его. Он тоже встал, взял ее под локоть:

— Я провожу.

Даша первой спускалась по темным ступеням, пытаясь придерживаться за ветки кипарисов, чтобы не упасть, ее знобило, страх ледяной волной прошелся по груди. На освещенной набережной она заметила, что ее сильно пошатывает, прохожие смотрят на нее, им весело было глазеть на пьяную девчонку. Эдик молча шел рядом, не предлагая ей руку, будто вел ее под конвоем. Музыка осталась позади, и только море шумело рядом. По обе стороны причала горели огни, высвечивая силуэты рыбацких катеров. Вверху, под желтым диском луны, висела черная аппликация зубчатой крепостной стены. В узком окошке Консульского замка горел слабый красноватый свет. Если бы я могла запереться в этой башне на огромный засов, зашторить окна и выставить охрану с копьями и мечами, думала Даша, а самой лечь у камина на широкую жесткую постель и спать, спать, спать…

— Иди прямо, — сказал Эдик, показывая на вход в глиняный сарай с резким запахом хлорки. — Я буду тебя ждать здесь.

И он присел рядом на корточки.

Даша шагнула в едкий черный запах, свернула в проем, где когда-то была дверь. Ей пришлось стоять не двигаясь, пока глаза привыкали к мраку. Потом она перекинула ремень сумочки через плечо и ухватилась за трухлявую пустую раму окна. Рама скрипнула и сдвинулась с места. Рискуя вместе с ней свалиться назад, она быстро закинула ногу в оконный проем, вылезла на другую сторону и спрыгнула. Под ногами что-то хрустнуло, затрещали сухие ветки — этого Эдик не мог услышать. Она без оглядки кинулась по склону крепостной горы в темноту, к черным силуэтам кустов. Несколько раз споткнулась, упала, но не замечая боли поднималась на ноги и бежала снова, пока не увидела тусклый свет лампочки во дворе, оплетенном виноградником.

Стас сидел за столом, уставившись на пустой стакан. Увидев Дашу в дверях калитки, он вскочил, кинулся к ней:

— Так долго! Одиннадцатый час! Я уже ездил на переговорный пункт, где ты была?

— Шла пешком, — ответила она.

Он не заметил ее исцарапанных ног и грязных коленок.

Даша тенью прошла в душевую, заперлась и села на стиральную машину. Из кухни раздался грохот сковородки, звяканье посуды, зажурчала вода — вероятно, Стас принялся мыть помидоры и огурцы на салат. Потом он негромко чертыхнулся, похоже, обжегся или порезался. Даша слышала, как он открыл выдвижной ящик, достал вилки и ножи. Она включила воду, стащила платье, швырнула его в таз для стирки. Сыпанула порошка — едва ли не полпачки. Она вцепилась в платье обеими руками, как в некое мерзкое существо, как в Эдика, чтобы утопить его в тазу, чтобы его небритая рожа дергалась в пене, глотая ее, плюясь, чтобы выпуклые красные глаза бешено вращались в мыльных пузырях, чтобы он подавился этим порошком, чтобы он в агонии раскрошил свои гнилые зубы о края таза, чтобы он, гадина такая… Даша била, терзала платье, вытаскивала его и снова кидала в таз, пена выплескивалась клочьями, налипала на ее голое тело, как хлопья мокрого снега, она лупила бесформенный ком кулаками, потом заплакала, прижав жгучие ладони к глазам, громко завыла и не слышала, как кричит за перегородкой Стас, как он выламывает дверь, как с треском отлетает защелка. Она вздрагивала, плача, в его объятиях, ослепшая от пены в глазах и от слез.

— Стас! — кричала она, содрогаясь всем телом, всхлипывая, все еще не открывая глаз. — Я не могу так… Ну почему же все так получается?.. Зачем же я все это натворила!.. Я не люблю тебя, понимаешь? Не люблю! Я никак не могу тебя полюбить! Я дрянь, дрянь, прости меня, пожалуйста, прости!..

Ошалевший от того, что услышал, он машинально гладил ее по мокрым волосам, и под струей воды уже вымок рукав его рубашки, и удушливо пахло сгоревшей на плите яичницей, а он все не мог отпустить ее, потому как понятия не имел, что вслед за этим будет делать — любое его действо здесь, рядом с ней, теперь теряло всякий смысл… Что ж тебе еще надо, что же тебе еще дать? — думал он.

Так закончился четвертый день, как ушел Шелестов и они остались вдвоем.

Глава 15

Бор вернулся после обеда. Измученный солнцепеком, он сразу же спрятался в тени валуна, стянул с себя майку и принялся вытирать ею раскрасневшееся лицо. Кроме полной сумки бутылок, он принес телеграмму. Недалеко от него, на черном полотенце, загорала Маслина. Она приподняла раскрытую книжку, которая лежала на ее лице, взглянула сонными глазами:

— Ну, что там интересного?

— У Гальки пахан умер, — ответил Бор. — Вот телеграмма. Вчера отправлена.

Маслина села и протянула руку:

— Дай сюда! — Она читала телеграмму и одновременно говорила: — Надо купить ей билет на самолет. Слышишь, Бор? Организуй это дело. Сходи в поселок, там есть кассы, и купи.

— Раз Обреченный спит с ней, пусть он и покупает. А я ногу натер.

…Она уже не плакала и опиралась на руку Шелестова так, чтобы он шел медленнее. Они молчали. Шелестов не хотел, чтобы Галька молчала, ему было лучше, когда она что-нибудь говорила, тогда не надо было искать слов соболезнования. Слова — ничто для ее горя. Бор с Маслиной остались в сквере.

Они подошли к автовокзалу, когда посадка уже началась. Галька потянула Шелестова за руку, усаживая его на скамейку. Там она снова разрыдалась и долго не могла успокоиться, всхлипывая на его груди.

— Я чувствовала, это уже не первый раз… Я всегда чувствую, когда умирает кто-то близкий…

Люди смотрели на них с испугом, им было неприятно видеть здесь слезы, люди приехали сюда отдыхать и развлекаться.

— Поедем со мной, — захлебываясь слезами, пробормотала Галька. — Поедем со мной, прошу тебя…

— Нет, нет, Галька, я не могу, ты поедешь одна.

Он попытался встать, но Галька повисла на его шее. Майка его была мокрой от ее слез. Водитель автобуса раздавил ногой окурок, огляделся по сторонам и зашел в автобус.

— Галька, я люблю тебя. Но только тебя, понимаешь?

Она заскулила как собачонка, встала, поплелась к автобусу, закрывая лицо ладонями. Ее худенькие плечи вздрагивали.

— Телефон! — попросила она. — Говори, я запомню!

Водитель поиграл дверями, закрывая и открывая их.

— Эй, долго прощаетесь!

— У вас нет ручки? — спросил его Шелестов.

— Говори, я запомню! — Галька встала на подножку. Она уже не плакала, только дрожала. Шелестов сказал. Дверка закрылась. Автобус сразу же рванул с места. Шелестов успел увидеть, что Галька все также стоит у дверцы, прижав ладони к стеклам. Он увидел только ее лицо и две ладони, похожие на налипшие кленовые листья.

Глава 16

Полдень повис над побережьем, и зной, спускающийся сверху, расползался среди камней, куда не проникал даже слабый ветерок с моря, и белые нелепые валуны излучали жар, словно камни из какой-нибудь циклопической парилки.

Даша шла первой, и Стас безоговорочно следовал за ней, по тому маршруту, который выбирала она. Сегодня оказалось очень кстати, что Даша не требовала от него инициативы и каких-нибудь развлечений. Он расслабился, молчание уже не угнетало его, было покойно и легко, и мысли были заняты лишь тем, чтобы удержаться на ногах и не споткнуться. Из-под их ног выскакивали юркие скальные ящерицы, проносились, как маленькие стрелы, по каменному бездорожью, на мгновение застывали, сверкая сочно-зеленой чешуей с перламутровым отливом и молниеносно растворялись в камнях. Булыжники, лежащие у самой воды, отливали тусклой йодной желтизной, и среди них кишели черные крабы.

Внезапно Даша остановилась. Тропинка оборвалась. Там, где должно было быть ее продолжение, плескалось море. Берег в этом месте превратился в отвесную стену, поднимающуюся из моря на десятки метров вверх.

— Как ты думаешь, — сказала Даша, — если нам поплыть вдоль скал, то что мы там увидим?

Она села на корточки, поболтала рукой в воде, выпрямилась и стала раздеваться. Одежду, часы, браслет и клипсы она положила под камень, где Стас определил хранилище, осторожно наступила на скользкий камень и упала плашмя в воду, тут же вынырнула на поверхность — счастливая, сверкающая улыбкой и глазами, откинула мокрую прядь волос на затылок и поплыла вдоль скалы. Ее тело, преломленное, разобранное солнцем и водой на скользящие блики, текло бронзовой струей. Стас нырнул с камня туда, где вода отливала глубинной синевой, и из-под воды увидел, как Даша перевернулась на спину.

Они плескались в голубой ванне среди скал. В этом месте отвесная стена превратилась в нагромождение огромных камней, но при желании можно было выйти на берег. Они заплыли под скалу, козырьком нависающую над водой и очутились в маленьком гроте. На низком своде плясали солнечные блики, отражающиеся от поверхности воды. В полусумраке казалось, будто вода подсвечивается прожекторами из глубины, и от этого она выглядела еще более синей. Даша притихла, она озябла от долгого купания, подбородок ее дрожал. Стас, ухватившись руками за каменный выступ, выбрался на плоский камень, лежащий под углом, сел на него и подал руку Даше. Выпрямившись, он тотчас увидел человека. Человек сидел метрах в пятидесяти от них под можжевеловым деревом и казался крохотным в сравнении со скалой, возвышающейся рядом. Смуглая от загара фигура, вылинявшие шорты, потерявшая цвет майка. Человек смотрел на Дашу, прикрывая глаза ладонью.

Это Шелестов, подумал Стас. Почему он здесь, откуда?

В первое мгновение он хотел снова лечь на камень, чтобы Шелестов не заметил его, но затем, подчиняясь порыву, подбежал к Даше, схватил ее за плечи и вместе с ней спрыгнул со скалы. В животе похолодело, и образовалась пустота, нарастающий свист в ушах заглушил визг Даши, и через мгновение удар воды оборвал все звуки наземного мира.

— Дурак! — это было первое, что он услышал, вынырнув из воды. — Мне вода в нос попала!.. Я не успела набрать воздуха…

— Прости, — ответил Стас и поплыл к берегу.

Мальчишка, мысленно ругал он себя. Зачем я это сделал? Пусть уходит к нему. Она не моя. Теперь ее ничем не удержишь…

Глава 17

Вот так же изнуренным странникам видятся в пустыне оазисы, подумал Шелестов, когда Стас и Даша внезапно появились на камнях недалеко от него и так же неожиданно исчезли. Второй день он жил в опустевшем каменном городе, загорал, купался, в который раз пытался отыскать свой рюкзак со спальником, и ни разу не встречал людей. Питался он хлебом и мидиями, ночевал на балкончике, устланном сухими сосновыми иголками. Он наслаждался одиночеством, своим первобытным состоянием, не страдал ни от голода, ни от холода, ни от жажды или нищеты. Он не переживал из-за потерянного удостоверения личности, его не беспокоило отсутствие билета и денег на обратную дорогу, не думал о Генке, Алле, следователе из прокуратуры и Лискове, хотя, как ни странно, они до сих пор не ушли из его памяти. Но он часто вспоминал Гальку, мысленно спрашивал себя, благополучно ли она доехала до дома, и сколько ей, бедолаге, пришлось выплакать слез за эти дни. Он запутался в днях, дату мог назвать приблизительно, хотя и предполагал, что отпуск его еще не закончился, и дней пять в запасе осталось.

Даша и Стас, которых он неожиданно увидел в каменном городе, вызвали у него легкое удивление и желание остаться незамеченным. Он прыгнул со скалы в воду, нырнул глубоко, почти до дна. Отдышался, лежа на спине. Вялые волны едва покачивали его, майка колыхалась как от ветра и словно мочалка натирала спину.

На берегу он стянул с себя одежду, выжал ее и разложил на остывающих камнях. Под ногами что-то матово блеснуло. Он наклонился, просунул пальцы в щель между камнями, подцепил круглый металлический предмет и поднес его к глазам. Это был браслет Даши.

— Так! — сказал Шелестов ничего не означающее слово, но почему-то обрадовавшись. — Забыла! Придется догнать.

Он нацепил браслет на руку и быстро пошел в сторону Царского пляжа. Когда под его ногами зашуршал песок, солнце окончательно зашло за гору. Пляж был пуст, лишь испуганные чайки кружили над берегом. Он постоял в нерешительности, глядя на тропу, ведущую в штольню, на реликтовый лес, покрывший склоны берегов, после чего свернул в лес, сразу окунувшись в какофонию цикад. Он поднимался по дну водостока быстро, чувствуя, как высыхает на разогретом теле одежда и его окутывает мягкое тепло вечера. За полчаса он прошел реликтовый лес, миновал жилые дома и оказался на автобусной остановке.

Глава 18

Старая Крепость призрачно светилась багровыми бликами на фоне черного неба. Поток людей двигался к главным воротам, распахнутым настежь, и на барбакане, охватывающем полукольцом брусчатку маленькой площади, уже расположились торговцы глиняных и жестяных поделок, вина, картин и вышитых сорочек; их зазывные голоса отчетливо слышались на фоне многоголосого шума толпы. В тусклом свете кружились облака пыли и сигаретного дыма, вспыхивали на мгновение и исчезали попавшие в луч света ночные мотыли, малиновые огоньки курильщиков.

Боясь потерять Дашу в толпе, Стас крепко держал ее за руку. Сразу за главными воротами Крепости, у внутренней стены, слепил глаза белый квадрат сцены, залитой ярким светом. Вокруг нее толпились зрители, хлопали в ладоши, смеялись, свистели. Красавицы в ярких костюмах кружились в неистовом танце под виртуозные трели флейт и стоны скрипок, а когда танец закончился, затеяли новый — сложный, медленный, с фигурами и символическими движениями.

Народ все прибывал; поток людей, миновав главные ворота, сразу делился на два рукава: один уходил в сторону, к сцене, и обвивал ее кольцами, а другой — к освещенным цветными огнями торговым рядам, бочкам с вином и мангалам.

Стаса и Дашу все ближе теснили к сцене, на нее все чаще поднимались новые зрители, тут же случай делил их на пары, и они с поклоном, плечо к плечу, вплывали в живой коридор, потом кружились и целовались. Стас не заметил, как очутился у деревянной стремянки, ведущей на сцену, и, увлекаемый потоком людей, пошел по ней, не выпуская руки Даши. Она, ничуть не противясь этому, пошла за ним, волнуясь, глядя счастливыми глазами на пеструю круговерть, в которую ей суждено было сейчас окунуться. Они не видели уже ни крепостных стен, ни сотен лиц, ни аплодирующие руки, лишь только танцующих да живой коридор. Поклонившись, они нырнули в него, прошли мимо строя кофточек, сарафанов, обтянутых купальниками бюстов, загорелых лоснящихся торсов и вышли на свет. Даша первая опустилась на колени. Они взглянули друг другу в глаза. Даша улыбалась, слегка прищуривалась, склонив голову набок, будто хотела сказать: "Не робей!", и он спокойно, исполняя лишь обязанность напарника по танцу, трижды поцеловал ее; они встали, снова закружились, идя на второй круг и превращаясь в звено живого коридора.

К этим чистым поцелуям с их пьянящей необязательностью и легкостью, на сцену хлынула толпа. Пары заполнили все свободное пространство. Те, кто прошел круг, два или три, не хотели покидать сцену. Они без устали сплетали руками живой коридор, проходили через него, кружились, становились на колени, и так до бесконечности, до одури, если, конечно, от этого могло стать дурно. На сцене теснились и толкались, не причиняя друг другу неудобств, знакомые и незнакомые юноши и девушки, люди более взрослые, где были жены и мужья, матери и отцы, встречались бойкие, загорелые до черноты бабульки и лысые седобровые старцы; мельтешили, путаясь под ногами, малолетние девчушки, которые мальчиков еще не признавали, а пацаны, которых еще не признавали, скакали в толпе по одиночке, переползали живой коридор на животе, кувыркались, всем мешая, но не вызывая ни у кого раздражения. На переполненной стремянке все еще пытались пробиться на сцену сотни желающих влиться в хоровод счастливчиков, но сцена больше не могла вместить людей, самые увлеченные и неосторожные сваливались с нее на руки ликующих зрителей, но сразу же, как незаконно лишенные своего блага, пытались вернуться на белый квадрат, в этот импровизированный, пришедший из средневековья рай. И тогда танцовщица, затеявшая этот танец, устремилась к стремянке. "Дорогу! Дорогу!" — кричала она, и ее слушались. Страждущие как горох посыпались с лесенки, сразу догадавшись, что нужно делать: хватались за руки, вытягиваясь в цепочку. Долговязого взяла за руку маленькая девочка в синей юбке и розовой майке; ее — бритый наголо атлет, голый по пояс, с крупной цепочкой на шее; за ним двое разнополых хиппи в рваных джинсах, с кожаными шнурками на головах; полная мулатка с пышной шевелюрой черных завитушек; пожилая тетка в спортивных брюках и белой майке с надписью "adidas"; длинноволосый странник со своим вечно пустым холщовым мешком на плече; высокий и сухощавый мужчина в сандалиях на красных носках, голубой рубашке с галстуком и в белой кепке; коренастый солдат в пятнистой куртке, под погоном которой была просунута смятая кепи; снова полная тетечка; за ней бежал Стас; его за руку держала Даша…

Со сцены лился пестрый поток людей, в лучах прожекторов плясала пыль, цепочка быстрым ручьем вилась у привратных башен, втягивая в танец все новых и новых людей.

— Я сейчас упаду! — крикнула Даша. — Давай хоть на минутку остановимся!

Не выпуская ее руки, Стас выбежал из круговерти и повалился на траву. Задыхаясь от бега и смеха, Даша опустилась рядом с ним.

Плясала уже вся площадь, и, не рискуя быть снова втянутыми в эту круговерть, Стас и Даша побежали к торговым рядам, где было сравнительно спокойно. У низкорослого, сложенного из булыжников и покрытого толстой черепицей порохового погреба они остановились и отдышались.

Перед ними на складном стульчике сидел торговец вином и переставлял с места на место глиняные кувшины. Губы торговца закрывали черные и пышные усы, он что-то бормотал или же в унисон напевал мелодию, разносившуюся по крепости.

— Не желаете прохладиться, молодые люди? — спросил он, увидев Стаса и Дашу, и протянул им два кувшина.

Стас взял их — холодные, легкие и, как показалось, хрупкие, повертел в руках, рассматривая глиняные пробки, залитые сургучом. Он нащупал конец бечевки, потянул ее вверх. Пробка выскочила из горлышка.

— "Изабелла", — сказал торговец, сделал паузу, ожидая похвалы. — Урожай тысяча четыреста четырнадцатого года, когда была возведена башня Бернабо ди Франки ди Пагано, именитого и могущественного мужа, достопочтенного консула Солдайи.

— Какого года? — не понял Стас, отрываясь от горлышка и переводя дыхание, но торговец не стал повторять, а кивнул на Дашу, которая пила маленькими глотками, поглядывая на столпотворение у сцены.

— А вашей жене, по-моему, очень понравилось.

— По-моему тоже, — кивнул Стас, снова запрокидывая кувшин.

Глава 19

Он не мог ошибиться. Между привратных башен, среди круговерти танцующих Шелестов увидел каштановую копну распущенных волос Маслины и ее некогда белую, кое-как зашитую майку. Смуглый мужчина кидал ее из одной руки на другую, сверкал золотыми фиксами, разводил волосатые руки в стороны, выписывал ногами кренделя восточного танца.

Шелестов протиснулся сквозь жаркий и влажный заслон танцующих.

— Обреченненький! Миленьки-и-ий! — запищала Маслина и сразу же забыла про своего небритого напарника. — Куда ты подевался? Мы тебя искали!!

Она повисла у него на шее. От нее, как обычно, пахло крепким потом и куревом, но сейчас Шелестову этот запах показался почти родным.

— А я тут… — начал было Шелестов, но не знал, что еще сказать и развел руками. — Фестиваль. Отдыхаю… Тебе тут нравится?

Маслина поморщилась:

— Безвкусица! Содом!

— А мне показалось, что ты как раз о таком и мечтала…

— Ты меня убиваешь, Обреченный! — перебила его Маслина. — Ну, посмотри, посмотри кругом! Это же фарс! Люди просто пьяны, а эти дурацкие поцелуи символичны… Но не будем о грустном! Знакомься, это Эдик.

Эдик кивнул, взял Маслину за руку, потянул за собой; та в свою очередь — Шелестова. Эта цепочка, протыкая поток танцующих, потянулась к торговым рядам. Взмокшие, обалдевшие от веселья люди налетали на них, толкали, проскальзывали под руками, но Эдик очень дорожил Маслиной, а Маслина — Шелестовым, и никто из них не дрогнул и не разжал руки. Шелестов покорно шел за ними, крутил головой, надеясь увидеть в толпе Стаса или Дашу.

— За свободу! — пропела Маслина, подняв руку с кувшином над головой. — Обреченный! Давай на брудершафт! Не надо хмуриться. — Она стала гладить его по груди. — Улыбнись, Обреченненький! Смотри, Эдик огромную банку вина покупает… Ой, и этот здесь! — И она кинулась за кем-то в толпу.

От вина разыгрался зверский аппетит. Запах плова, который варили недалеко в огромном казане, превращался в пытку. Толпа выдавила подвижную, растрепанную, пышнотелую Маслину. За ней — худой и длинный — плелся Бродяга с торбой на плече. Никаких эмоций не отразилось на его лице, когда он увидел Шелестова. Лишь кивнул ему, сел на траву, и стал жевать корку.

— Борода! — крикнула Маслина. — Выпей с нами!.. Обреченный говорит, что все кругом уже охвачены нашими идеями. Ты проиграл, дружочек!

Бродяга молча жевал хлеб, будто не услышав слов Маслины. Та махнула на него рукой и протянула Эдику пачку сигарет.

— У Бора, между прочим, купила, — сказала она Шелестову.

— И Бор здесь?

— Да, он торгует здесь сигаретами. Мне продал за полцены, тебе привет, всех целует, обнимает, утром обещает быть на камнях с сюрпризом.

Шелестов поднял голову, скользнул смазанным взглядом по пестрой толпе людей, зубчатым стенам, развалинам казарм и складов и вдруг увидел на черепичной крыше Стаса. Когда он перелез через низенькую металлическую ограду, Стас увидел его и кинулся его обнимать.

— Слушай, где ты был? — попытался выяснить он, протягивая кувшин Шелестову. Тот, естественно, предпочел выпить, нежели объяснять то, в чем сам толком не разобрался. Отхлебнув, Шелестов принялся вытаскивать из кармана браслет.

— Вот, отдай. Вы забыли.

— Сам отдашь, — ответил Стас. — Ты лучше вот что мне скажи. Голова болит?.. Совсем перестала?.. Это очень хорошо. Ты только не исчезай, ладно? Ты хоть помнишь, что нам послезавтра уезжать?

Шелестов, кажется, не слушал его, а смотрел, как Маслина пытается влезть к ним на крышу, а снизу ее подсаживает Эдик. Наконец она на четвереньках выползла на черепицу.

— Обреченный, ты нас оставишь? — спросила Маслина, по-собачьи подползая к Шелестову. Если бы у нее был хвост, она обязательно бы виляла им. — А как же наши камни? А ребята? Бор принесет завтра вина, Эдик обещает мясо на шашлыки… И вы присоединяйтесь к нам, — обратилась она к Стасу. — Мы боремся с тотальной ненавистью и повсюду насаждаем любовь.

— Плов, господа! — сказал Эдик, протягивая тарелочки Маслине.

— Кого это ты с собой привел? — скривила лицо Маслина.

— Моя старая подружка Даша.

Старая подружка Эдика все еще пыталась увидеть глаза Стаса, но тот был занят тем, что раскладывал тарелки и делил хлеб. Рядом с ним, поджав голые колени к животу, спал Шелестов. Маслина стянула с Эдика байковую футболку и накрыла его. Эдик взял банку и сделал несколько глотков:

— Слушайте, а почему он обреченный?

Последним на крышу взобрался Бродяга. Он сел в стороне, глядя на огни фестиваля. Даша устроилась рядом с ним.

Праздник заканчивался. Небо стало светлеть, звезды гасли, уставший от бессонной ночи народ, взбивая ногами пыль, рваным потоком устремился через ворота в поселок. Рядом беззвучно плыли желтые милицейские "уазики", в окошках кузовов было темно, и невозможно было разглядеть, есть там кто-нибудь или нет.

Артисты снова стали хозяевами сцены и в последний раз пытались привлечь внимание людей.

Эдик и Маслина шли в обнимку. Она повисла на нем, засыпая на ходу. Эдик поддерживал ее за талию и что-то обещал ей на ухо.

За ними молча, плечом к плечу, с кувшинами в руках шли Стас и Шелестов.

Даша шла последней — босиком по пыли. Туфли покачивались в ее руке. Майка сползла с плеча, волосы упали на лицо.

Виноторговцы, столпившись под лампой, считали прибыль.

И, как было всегда, все тысячелетия подряд, ночь закончилась, наступило утро. И все встало на свои места.

Глава 20

Из открытого окна повеяло прохладой — снова начался дождь. В комнате потемнело. Ну вот, как назло, подумал он, подошел к телефону, набрал номер и долго слушал длинные гудки. Вернулся к окну, вынул из шкафа рваные и выцветшие шорты, стал выворачивать карманы. Посыпался мусор: плоский камень с дырочкой посредине, шелуха от семечек, хлебные крошки вперемешку с песком. Через дырявый камешек он долго смотрел на пожелтевшее дерево за окном.

Дождь усилился. Он шумел на ровной ноте, словно из мешка на пол сыпали сахар.

Шелестов снова позвонил Генке, но трубку на другом конце провода опять никто не брал. Подожду его у квартиры, подумал Шелестов, быстро оделся и вышел на улицу.

Дождь кончился, хотя где-то еще громыхало, и было сумрачно от нависших над крышами домов туч. Шелестов аккуратно обходил лужи, машинально срывал мокрые листья с кустов, прикладывал к губам, думал о недавнем прошлом, а точнее, просто смотрел память, как смотрят фильм, и удивлялся тому, что многое еще не успел забыть.

Откуда-то из-за поворота на большой скорости выскочила машина, заревела мотором, наехала на лужу, и фонтан грязной воды окатил Шелестова. Он едва успел отскочить в сторону, иначе бы горячий капот сбил бы его с ног. Машина, тем не менее, не скрылась, а притормозила и даже дала задний ход. Поравнявшись с Шелестовым, она остановилась. Открылась дверь. Должно быть, водитель хочет извиниться, подумал Шелестов, но ошибся.

— Ты еще жив? — услышал он глухой голос из темного нутра машины.

Шелестов пригнул голову, чтобы лучше рассмотреть водителя. Смуглый парень в белой рубашке. Лицо в оспинах. Под крупным носом — жесткая полоска усов. Правая бровь рассечена.

— Ты меня ни с кем не путаешь? — спросил Шелестов.

— Я тебя, ишака, даже в темноте ни с кем не спутаю.

— А почему так грубо?

— Ты чего прикидываешься дурачком? Не узнал меня?

— Нет.

— Мы встречались под Ведено.

— Не помню.

— Короткая у тебя память.

— Да, это так.

Водитель нервно надавил на педаль акселератора. Машина зарычала, словно сторожевой пес.

— Асхаба тоже не помнишь?

— Нет, не помню.

Водитель резко взмахнул рукой, словно пытался ударить тень Шелестова, лежащую на соседнем сидении.

— В общем так, федерал. Жить тебе осталось немного. Молись своему богу…

Он захлопнул дверь, и машина рванула с места.

Асхаб, думал Шелестов, провожая машину взглядом. Под Ведено. Ничего не помню. Всё та же пустота в голове.

Погруженный в тщетные поиски прошлого, он прошел мимо Генкиного подъезда, пока путь ему не преградили заполненные до верха мусорные баки. Шелестов повернул обратно.

Открыла ему Алла. Посреди комнаты, на пустом столе стояла распечатанная бутылка водки, два стакана, один пустой, в другом — на глоток. В маленькой лужице лежал орден. Генка, не мигая, смотрел на него. Глаза его слегка косили в разные стороны, на груди блестел пот.

— Выпить хочешь? — спросил он и стал наливать в тот стакан, где оставался глоток. — Если ты нас забыл, то мы сейчас тебе все напомним.

Он налил себе, поднял стакан и, прищурившись, посмотрел на его содержимое, потом медленно выпил, но закашлялся, долго дергался в конвульсиях, не отрывая ладони ото рта. Алла незаметно щипнула Шелестова и закатила глаза под потолок.

Через минуту Генка уснул, запрокинув голову назад и широко раскрыв рот. Руки лежали на бутылке, зажатой между ног.

— Давай перенесем его на диван, — сказала Алла.

Но Генка вдруг открыл глаза, поднял бутылку и плеснул в стакан. Выпил, перевернул стакан вверх дном и попытался поставить его себе на голову. Несколько капель водки сбежали по его щеке. Стакан упал на пол и разлетелся на кусочки. Генка цокнул языком и развел руками.

— Осуждаете? — спросил он и потянулся за вторым стаканом, но Алла метнулась к нему, схватила и поставила на книжный шкаф.

— Хватит! Всю посуду перебьешь! Иди спать.

Генка остановил свой плавающий взгляд на лице Шелестова.

— Ну что? Что ты меня сверлишь своими буравчиками? Хочешь сказать, что все наши заслуги перед родиной и этот мой орден — дерьмо? Что мы воспринимаем Войну как фетиш и молимся на нее? Что государство откупилось от нас железными побрякушками, а мы, идиоты, нацепили их на себя и радуемся? Да? Это ты мне хочешь сказать? — Генка шарахнул кулаком по столу, но не сильно, бутылка устояла. Он поднес ее к губам, отпил, пролил на грудь, но вытираться не стал. — Но мы все, и ты тоже, боимся признаться в том, что у нас ничего не осталось в доказательство своего мужества и верности, кроме этих орденов. И мы храним их, как святыни, потому что это последнее, что еще вынуждает людей уважать нас за прошлое, и объединяет нас, всеми отвергнутых. И ты молишься на свой орден, потому что в этой стране больше ничем не докажешь, что еще не подлец, не трус и не свинья. И мечтаешь, чтобы вернулось наше время, чтобы опять свистели пули, гремели взрывы, и уши закладывало от лязга гусениц и воплей раненых… Правильно я говорю, Шелестов? Народец трезвеет. Время — такая славненькая водичка, что все отмоет, и станет видна истина. И нас поднимут на щит! Вот увидишь — обязательно поднимут! И мы возьмем в руки автоматы, и сядем на броню. А потом спросим у каждого: что ты сделал, чтобы помочь нам выжить в этом проклятом мире? Почему ты плевал в нас вместе с вонючими пацификами? И аз воздастся…

Он вдруг зарыдал, упал головой на стол, Алла подскочила к нему, присела возле его ног, стала гладить его колени и что-то бормотать успокоительное. Повернулась к Шелестову, махнула рукой, мол, иди уж.

Глава 21

Двое насаживали дверь на петли, а третий подправлял ее топором. Дверь была металлическая, выкрашенная в грязно-коричневый цвет. Парни кряхтели, ругались друг на друга, толкали дверь плечами, били по ней кулаками до тех пор, пока она не села на петли.

Шелестов стоял рядом, наблюдая за работой незнакомцев. Один из них, вытирая со лба пот, покосился на него и проговорил:

— Чего надо?

— Пройти.

— Живешь здесь, что ли? — спросил другой, в черной куртке.

— Пока живу.

— Ну, тогда валяй.

Дверь в его комнату была распахнута, левая стена под самый потолок была заставлена коробками. На матраце, расстеленном у батареи, аккуратно разложены бутылки.

Один из незнакомцев, со стамеской в руке, наблюдал за Шелестовым, потом спросил:

— Слушай, командир, ты здесь ночевать собрался?

— Да, во всяком случае, еще неделю.

Парни хихикнули, скривили губы.

— Не, не получится неделю.

— Бабка сдала нам эту комнату под склад, — объяснил тот, что был со стамеской. — Сейчас товар косяком пойдет, места здесь для тебя не останется.

— Эту комнату я снял до весны, — сказал Шелестов, присел у матраца и стал перекладывать бутылки на пол. — Наверное, вы что-то напутали, ребята.

— Эй, командир! — крикнул один. — А бутылки не лапай, а то дядя по рукам надает.

— И вообще, проваливай отсюда, — добавил второй, вытирая руки тряпкой. — На Казанском вокзале места много. Даю десять минут на сбор вещичек.

Шелестову хватило десяти секунд, чтобы шарахнуть бутылкой о батарею и крепко сжать в вытянутой руке битое горлышко.

Глава 22

Ему вдруг сдавило грудь, и потемнело в глазах. Он еще раз глянул на негативы, лежащие поверх освещенного матового стекла, потом вскочил со стула, подошел к книжной полке, вытащил толстый справочник, полистал его, кинул на пол, вытянул папку, разорвал тесемки, стал вынимать и кидать под себя снимки. Кинулся к телефону, набрал номер и, насколько мог сдержанно, сказал:

— Роза, немедленно принеси мне сверочные таблицы!

Опять сел к матовым стеклам. Смотрел на сплетенье черных и белых пятен, покусывал губы. Потом рывком потянулся к телефону, но тут же в кабинет вошла Розалинда, улыбнулась, что-то спросила, положила на стол книгу, оставила за собой ветерок с запахом дешевых духов и мягко прикрыла за собой дверь. Но Стас не видел и не слышал ее, пальцы листали страницы атласа, отыскивали фотографию, идентичную той, что лежала перед ним на стекле. Наконец, замер, склонился над снимком в альбоме, потом перевел взгляд на негатив, потом снова на альбом, снова на негатив. Потом процедил:

— Вот черт!

Оба снимка были очень похожи, почти одинаковы. Под тем, что был в альбоме, стояло слово "Глиома", а на негативе было написано "Шелестов".

Стас снова потянулся к телефону.

— Роза, шеф у себя?

— Не знаю, Станислав Федорович!

— Ну, так узнай в регистратуре! И мне позвони. Только срочно, срочно!

— Ладно, — с легкой обидой в голосе ответила девушка. Через минуту она же: — Уехал домой шеф. Час назад.

Стас скинул с себя халат, схватил альбом и снимки под мышку и выскочил из кабинета в коридор. На лестнице он едва не сбил Розалинду, поднимавшуюся наверх, и выскочил в фойе. Он очень не хотел видеть сейчас Дашу, но машинально повернул голову в сторону регистратуры, встретился с ее взглядом, но не изменился в лице, будто смотрел в пустоту, толкнул входную дверь, вышел на улицу, еще испытывая нервный озноб, который охватывал его при каждой встрече с ней.

Потом он гнал машину по загруженным улицам, нетерпеливо барабаня пальцами по рулю, ожидая зеленого сигнала светофора, с места набирал скорость, притормаживал с визгом, входя в повороты. Он молил Бога, чтобы профессор был сейчас дома, чтобы не уехал на дачу или на рыбалку, чтобы сейчас же, немедленно, смог подсказать простое и гениальное решение, чтобы успокоил, угостил чаем, пожурил за паникерство.

Профессор был дома, провел Стаса к себе в кабинет, усадил, выслушал, рассмотрел снимки, но не успокоил.

— Когда его снимали?

— Почти месяц назад. Потом мы вместе с ним отдыхали на юге.

— Хуже ему не стало?

— По-моему, даже лучше… Перед отъездом я смотрел кровь. Все было в пределах нормы. И никаких признаков внутричерепной гипертензии.

— Кровь мало что скажет нам. Надо сделать повторную томографию и посмотреть спинномозговую жидкость. Не было ли у него отека диска зрительного нерва?

— Не было. Я проверял его у офтальмолога.

Профессор снова смотрел снимки на свет, водил по ним пальцем и качал головой.

— Похоже, вы правы, у него внутримозговая опухоль, так называемая полая. И все же окончательно это выяснится только на операционном столе… — Профессор положил снимки на стол и развел руками. — Ничего утешающего я вам не скажу. Штат Мичиган, клиника Уилкинсона. Только там вашего друга могут спасти.

— И сколько может стоить такая операция?

— Дорого, очень дорого.

Стас провел платком по вспотевшему лбу.

— Но почему все упирается в деньги? — едва слышно произнес он. — Почему вы, профессор, не можете его спасти?

— Не могу. И на ваш вопрос я себе уже ответил, когда похоронил фронтового друга. В Америке его могли бы спасти, но у меня не было денег. Он надеялся на меня, а я знал, что он умрет, потому что все упиралось в большие деньги, которые были так же недостижимы, как и безвозвратно ушедшие молодые годы.

— И вы не рискнули сами сделать ему операцию?

— Нет, не рискнул… Я не Бог, Козырев, и хорошо знаю свои возможности. К тому же у меня не было необходимого инструмента, приборов, оборудования.

— Но… но как же! — задохнулся от безысходности Стас. — Я опущу руки и буду ждать, когда мой друг умрет?

— Молитесь Богу или ищите деньги.

— Я сам буду его оперировать!

— Вы убьете его своим же скальпелем, Козырев.

Глава 23

Вскоре после этого разговора Стас получил по факсу письмо из клиники Уилкинсона. Ведущие специалисты клиники были готовы консультировать операцию на головном мозге при условии стопроцентной предоплаты. Далее значилась сумма.

— Срочно передай ответ, — сказал Стас Розалинде, пряча письмо в карман халата. — На условия согласен. Жду через три дня… Сможешь перевести сама?

— Но где вы возьмете такие громадные деньги, Станислав Федорович?

Он не знал, где возьмет деньги, он не имел ни малейшего понятия, каким образом станет добывать валюту, и это уже само по себе раздражало Стаса. Безобидный вопрос Розы взорвал его.

— Не задавай лишних и глупых вопросов! — крикнул он и вышел в коридор. Сделав несколько огромных шагов в бессмысленном направлении, Стас вдруг представил свое перекошенное лицо, и ему стало стыдно. Он уже хотел было вернуться назад, чтобы извиниться перед девушкой, как вспомнил, что у него в отделении сейчас лечится некий молодой бизнесмен, которого на разборках ранили в голову. Во всяком случае бизнесмен знает точно, откуда можно взять столько денег, подумал Стас, спускаясь по лестнице.

Он начал действовать, он делал первые шаги к безумной затее, и уже не испытывал отупляющего чувства бессилия. В огромном, длинном плане действий, который он составил, уже четко вырисовывалась ближайшая цель.

Бизнесмен, перенесший полмесяца назад операцию на мозг, чувствовал себя отлично. С остриженной почти под ноль головой, небритый, он воспринял проблему Стаса как свою собственную.

— Господину доктору нужны большие деньги? — насмешливо спросил он Стаса. — А что в вашем понимании «большие»? Штука баксов? Две? Десять. Или, пардон, «лимон»?

Стас назвал сумму. Бизнесмена она не впечатлила.

— А для какой цели вам эти деньги, если не секрет?

— Не секрет. Нужно спасать жизнь другу.

— Святое дело, — кивнул бизнесмен и почесал бритый затылок. — Можно взять кредит в банке под проценты.

— Я не расплачусь потом за всю жизнь.

— Ах, да, я забыл, что вы врач… Вы правы, хрен вам потом расплатиться с вашей зарплатой. Кредит отпадает. Как же вам помочь?

Он ходил по палате, почесывая затылок и живот одновременно.

— Значит, нужно что-либо продать. Что у вас есть ценного? Антиквариат, золото, тачка, квартира?

— Есть особняк, есть машина — не новая, правда. Есть участок.

— Особняк трогать пока не будем, негоже такого хорошего врача в бомжа превращать. Какая у вас тачка?

— «Фольксваген Пассат», восемьдесят тысяч километров пробега.

— А участок застроенный?

— Нет, отец получил его лет пятнадцать назад, но ничего не успел построить. А у меня руки не дошли.

— Сколько соток?

— Кажется, пятнадцать.

— Где?

— Тридцать километров по Киевскому шоссе.

— Не сочтите за трудность, — сказал бизнесмен, вытаскивая из-под подушки мобильный телефон. — Оставьте меня на несколько минут. Мне надо кое-кому позвонить.

Вскоре бизнесмен сидел в кабинете у Стаса на кушетке, закинув ногу за ногу.

— Значит, так. Вы продаете машину и участок, и получаете необходимую вам сумму. Все оформят мои люди, доллары принесут сюда в черном чемоданчике. — Он пристально смотрел в лицо Стаса, пытаясь увидеть в нем следы шока, но лицо врача не изменилось. — Но если честно, господин доктор, вы останетесь в небольшом проигрыше.

— Хорошо, — ответил Стас. — Когда будут деньги?

— А когда надо?

— Максимум через три дня.

Бизнесмен растянул губы в улыбке, предваряющей эффект:

— Вы получите их через три часа.

Глава 24

Алла поняла, что старуха хитрит и, не без усилий протолкнувшись в прихожую, сразу пошла в наступление.

— Что это вы мне, бабушка, сказки рассказываете? — громко спросила Алла, подбоченившись. — Переехал на другую квартиру, а вещи у вас оставил?

— Какие вещи? — Старушка сделала глаза круглыми, ей казалось, что так они выглядят менее лукавыми.

— Матрац, к примеру!

— А матрац не его! — в свою очередь попыталась крикнуть старушка, но вышло что-то жалкое, похожее на всхлипывание.

— Не надо! Не надо! — замахала Алла руками. — Уж что-что, а этот матрац мне хорошо знаком.

Она решительно вошла в комнату и увидела коробки с бутылками. Это окончательно вывело ее из себя:

— Так, бабуся, вы капитально вляпались. Через час сюда приедет бригада из «Времечка» и милиция, они отснимут весь этот подпольный склад «левой» продукции, и вас на старости лет будут судить. А имущество конфискуют.

— Да уж, конфискуют! — Бабка еще делала попытки сохранить мужество. — Молодая такая, а наглая! Телевидение ты вызовешь! Это я сейчас позвоню хлопцам, они тебя, проститутку паршивую, быстро отсюда выкинут!

— И за оскорбление вы ответите, — уже спокойнее ответила Алла, прикидывая, как бы получше припугнуть бабку. — И за производство паленой водки.

— Ага, — не сдавалась бабка. — Водки! Не пугай, мы пуганные! Тут все законное, лицензия и разрешение имеется, я у юриста консультировалась, не надо меня дурить.

— А если есть разрешение, то зачем тогда стальная дверь?

— А чтоб такие, как ты, не совали нос не в свое дело.

Тетка Зина оказалась крепким орешком, и Алле пришлось изменить тактику. Она замолчала, в задумчивости прошлась по комнате, села на матрац. Полами плаща она накрыла колени, на которые уж очень осуждающе косилась бабуся. Наступила тишина, Алла входила в другую роль.

— Вот вы умная, добрая и порядочная женщина, и Шелестов, пока жил у вас, стал вам почти родным. Я же видела, как хорошо вы относились к нему. И он вас, по-моему, никогда не обижал. А сейчас вдруг, сами того не желая, вы ломаете его судьбу, отбираете последний шанс на счастливую жизнь.

— Чего это я ему ломаю? — возразила бабуся, пытаясь выдержать прежний тон. — Мне комната понадобилась, и я сдала ее другим людям. А куда Саша выехал — я не знаю.

— Не в этом дело, что выехал, — перебила ее Алла. — Беда в том, что он пропал, исчез. Мы второй день его разыскиваем, с ума сходим. Обзвонили все больницы и морги…

— Ну откуда мне знать, милая, где он? — вполне убедительно сказала бабка. — Я с рынка вернулась, а его уже не было. А ребята, что его комнату заняли, записку оставили, мол, ваш квартирант съехал.

— Все ясно, — поморщившись, сказала Алла, рассматривая бурое пятно на матраце. — Суду все ясно. Продали парня за тридцать сребреников. Стыдно, бабушка! А ведь, наверное, крестик носите, в церковь ходите причащаться.

— Мне стыдно? Мне стыдно? — вдруг на высокой ноте заголосила бабка. — А на такую пенсию, как у меня, жить не стыдно? А без колбаски, без маслица не стыдно? А что с моим ревматизмом делать, когда на лекарства денег не хватает? А сапоги все в дырках, чуть дождь, так ноги мокрые, это — не стыдно? А то, что на зиму одеть нечего, это — не стыдно? И помочь мне некому, я совсем одна и больная осталась, и скоро сил собирать пустые бутылки в парке не останется! Это не стыдно?..

Она стала всхлипывать, почесывать пальцами по щекам, вздрагивать, в мгновение раскисла и ослепла от слез.

— Эх, бабушка, — сочувствующе вздохнула Алла и, стараясь не смотреть в глаза старухе, вышла из квартиры, цокая каблуками, стала спускаться по лестнице, потом остановилась на пролете и пошарила в сумочке в поисках сигарет.

Мимо нее прошел наверх рослый молодой мужчина в рыжей кожанке, перешагивая через ступени. Он остановился у двери, из которой только что вышла Алла, и потянулся к звонку. А вот и новый жилец, подумала Алла, готовясь к новой схватке и крикнула:

— А вы, гражданин, к кому?

Незнакомец повернулся, пожал плечами.

— Мне нужен Шелестов.

— Значит, это вы заставили своими коробками комнату?

— Нет, не я.

— Так кем же вы приходитесь Шелестову?

— Я его друг, Стас.

— Козырев? — вспомнила фамилию Алла, схватила Стаса за руку и потащила вниз. — Отлично! Вы-то мне и нужны. Вы на колесах?

— К сожалению, уже нет, — ответил Стас, не очень сильно сопротивляясь. — А где Саня?

— Не знаю, но догадываюсь. Хозяйка выгнала его из квартиры, нашлись более выгодные постояльцы, склад оборудовали в его комнате… Налево, пожалуйста, надо пройти немного пешком, там военкомат, где он работает. Если мы не найдем его на службе, то надо будет заявить в уголовный розыск, дело серьезное.

Тараторя от избытка эмоций, Алла быстро шла по улице, толкая встречных людей. Стас же раздумывал над тем, сказать ли этой эмансипированной женщине о Сашкиной болезни. Решил, что лучше рассказать всю правду. Алла страшно перепугалась, побледнела, ее красноречие заметно поутихло.

— Это очень серьезно, — сказал ей Стас. — Тут все решают дни, может быть, даже часы. Завтра прилетают американцы, и я готов его оперировать.

— Я видела его недавно, — сказала Алла, ногой отворяя дверь военкомата. — Он был в порядке.

— Тебе так казалось, это внешнее впечатление.

— Вы куда так разогнались? — спросил их офицер, выглядывая из окошка дежурки.

— Нам нужен Шелестов…

— Капитан Шелестов, — поправила Алла.

— В санчасти Шелестов, — ответил дежурный. — С головой у него что-то случилось.

— Все, — обреченным голосом произнес Стас. — Похоже, я опоздал.

— А он жив?! — закричала Алла, готовая уже расплакаться.

Дежурный вздрогнул от такого вопля, как-то странно взглянул на них, пожал плечами и уже не очень уверенно ответил:

— Вчера еще был жив, мы навещали…

— В санчасть! — скомандовал Стас.

По пути он названивал в институт. В ординаторской все время было занято. Тогда Стас позвонил в регистратуру. Ответила Даша.

Стас впервые разговаривал с ней приказным тоном.

— Надо срочно подготовить место в реанимации. Позвони шефу, предупреди, что я скоро привезу тяжелого… Да, Шелестова. И пусть на завтра даст мне минивэн, я поеду в Шереметьево встречать американцев.

Как легко разговаривать с Дашей, если решаешь великие проблемы, а не слезки по щекам растираешь, подумал он, отключая мобильник. Алла держалась на грани между нытьем и ревом, заглядывала Стасу в лицо, словно бы спрашивала его, не пора ли уже плакать навзрыд, или же еще не пришло время.

В фойе санчасти они не стали вступать в разговор с гардеробщицей и бегом помчались на второй этаж, где находилось стационарное отделение. На бегу Стас просчитывал, сколько им придется еще угробить времени на то, чтобы разыскать начальника, убедить его в том, что Шелестова необходимо срочно перевести в институт, отнести его вниз, найти машину; он думал и о том, что со смертью Сашки, если это случится, он потеряет друга такой величины, какой никогда у него не было и уже вряд ли будет. И когда он взлетел на второй этаж, то едва не сбил с ног Шелестова. Тот стоял на лестничном пролете в коричневой пижаме, с белым пластырем на голове и лузгал семечки. Задыхаясь от бега, Стас смотрел на него как на привидение. Шелестов часто моргал, переводя удивленный взгляд то на Стаса, то на Аллу.

— А что это с вашими лицами? — наконец спросил он.

Глава 25

Ошеломленные, они стояли напротив окна и смотрели на негатив, который держал в руке начальник отделения. Точнее, ошеломлен был только Стас, так как Алла ничего не понимала в темных и светлых призрачных пятнах, похожих на сигаретный дым. Тем не менее, раз военврач принял ее вместе со Стасом за крупного специалиста в области нейрохирургии, делала умное лицо и кивала головой, хором со Стасом издавая возгласы удивления.

— Он поступил к нам с легким сотрясением мозга, — говорил военврач, размахивая карандашом у пластины. — Какие-то торгаши избили его, по затылку нанесли удар рукояткой стамески. Шелестов потерял сознание на десять-пятнадцать минут, а когда пришел в себя, то самостоятельно добрался до места работы, откуда его и доставили к нам.

— Томографию ему сделали в тот же день? — спросил Стас.

— Да, сразу же, как привезли.

— И что вы думаете по этому поводу?

Врач помахал негативом перед лицом, словно веером, посмотрел на Аллу и снова ткнул карандашом в темное пятно.

— А вот что я думаю. Это, значит, вид сверху, оба полушария. А вот это, — он взял с подоконника другой снимок, — вот вид справа, здесь рубцы и недавно образованная спайка на месте бывшей опухоли. На данный момент Шелестов абсолютно здоров.

Наступила пауза. Стас взял пластины и рассматривал их сам в течение нескольких минут.

— На Войне он получил тяжелую травму черепа, — сказал он.

— Я смотрел его медицинскую книжку, там и диагноз, и выписной эпикриз.

— Я не о том… Месяц назад я делал ему томографию. У Шелестова была глиома. Причем, опухоль была уже хорошо сформированной. Я думал, что… что Шелестова уже ничто не спасет…

— Но вы же видите эти снимки? А обратите внимание на его самочувствие!

— Вы можете дать какое-нибудь объяснение этому чуду?

Военврач пожал плечами, сунул руки в карманы халата и стал прохаживаться по ординаторской, глядя в пол.

— Может быть, вы ошиблись с глиомой?

У Стаса только уголки губ дрогнули. Он сказал:

— И все-таки я хотел бы обследовать его в нашем институте. И американские специалисты мне помогут.

Военврач развел руками, мол, ради Бога, действуйте.

Шелестов ждал их у входа в ординаторскую. Увидев Аллу, спросил:

— Ну что там у меня с головой? Рога выросли?

— Все у тебя в порядке. Ты мне скажи: где ты теперь жить будешь? Может, переедешь ко мне?

Вышел Стас. Едва уловимая тень прошла по лицу Шелестова.

— Тебе придется поехать со мной в институт и пройти повторное обследование.

— Эксперимент продолжается? — усмехнулся Шелестов. — Неохота. Надоело. Я здоров.

Стас оставался внешне спокойным. Не меняя тона, он спросил:

— У тебя еще бывают головные боли?.. Нет? А когда были в последний раз?

— Когда меня шарахнули стамеской по башке.

— Ну, это понятно. А в Крыму? Когда там прекратились боли?

Шелестов не стал щадить Стаса:

— Когда я отвалил от вас.

Стас кивнул, задумался. Затем тверже повторил:

— Надо ехать.

Они вышли на улицу. Стас шел первым, Алла и Шелестов, под руки, за ним. Нервничая, ежеминутно поглядывая на часы, Стас ловил машину. Он был ошарашен новостью. «Это чудо! — повторял он. — Самое расчудеснейшее чудо!» Шелестовым овладевало легкое любопытство: Стас вел себя необычно, его уверенность в себе и легкая ирония исчезли бесследно, и теперь легко было заметить, что Козырев нервничает, что он, вероятно, впервые в жизни крупно промахнулся, а в чем заключается этот промах, Шелестову предстояло вскоре узнать. Алла погрустнела. Серьезного разговора с Шелестовым у нее не получилось, он и слышать не хотел о переезде в ее квартиру.

— Где тебя теперь искать? — спросила Алла у Шелестова.

Он достал из кармана троллейбусный билет, нацарапал на нем ручкой свой рабочий телефон и протянул ей.

В это время рядом с ними тормознул дряхлый "Запорожец".

— Чао, мадам! — попрощался Шелестов с Аллой и следом за Стасом сел в машину. — Звони! Генке привет!

Покусывая губы, Алла стояла на тротуаре, смотрела вслед машине и думала о том, что он стал совсем другим. Она не могла точно определить, что в нем изменилось, но поняла, что безнадежно утратила ту небольшую власть, которую когда-то над ним имела.

Глава 26

Даша не ожидала увидеть Шелестова в фойе института и не успела подобрать какие-нибудь естественные слова. Кроме банального "привет" не нашлось больше ничего. Никогда она еще не желала так сильно не видеть Шелестова и не говорить с ним. Стас будто не заметил ее смятения. Он, как нарочно, долго поддерживал беспредметный разговор, шутил о несмывающемся до сих пор загаре и кошмарных снах о мидиях. Даша что-то невпопад отвечала, Шелестов ограничился лишь каким-то вялым комплиментом в ее адрес и отвел глаза. Потом Стас спросил, на месте ли американцы и повел Шелестова к лифту. Когда они исчезли за его дверками, Даша почувствовала себя брошенной и не нужной никому.

Что происходило потом на восьмом этаже института, она не знала, но не уходила домой из-за любопытства. Два взрослых человека, с которыми она еще недавно спала в одной палатке, ела из одного котелка и участвовала в какой-то странной игре, теперь стали другими, непохожими на ее прежних спутников, теперь у них были свои проблемы, и она уже не была допущена к их решению. Это вызывало в ней зависть, легкую обиду и желание оставаться посвященной в их дела. Только вот Шелестов почему-то стал ей чужд и даже неприятен, будто его присутствие рядом напоминало ей о каких-то ее пороках и непростительных ошибках. К Стасу же она стала испытывать странный интерес, вызванный не столько его деланным безразличием к ней, как облетевшими весь институт слухами о дорогостоящей операции, которую Козырев подготовил для своего друга за свой счет. Она заметила — он сильно изменился, а точнее, изменилось ее представление о нем, как о всеобщем институтском любимце, избалованном вниманием и успехами, которые давались ему удивительно легко. Он оказался человеком, способным переживать и принимать близко к сердцу свои неудачи, быть бескорыстным и напрочь забывать о себе, когда надо было решать проблемы других людей. За внешне уверенным и любующимся собой кандидатом наук, стремительно шагающим по коридорам, Даша увидела зрелого мужчину, способного краснеть и тушеваться при встрече с ней. Но теперь он почти перестал с ней здороваться, пулей пролетал мимо регистратуры, даже не глядя в окошко, куда еще недавно заглядывал высокомерно, без тени сомнения, что осчастливит ее этим взглядом, и это перевоплощение было естественным, а не сыгранным, и потому волновало Дашу. Теперь уже она старалась чаще попадаться ему на глаза, одевалась подчеркнуто броско и ярко, так, чтобы это и сквозь белый халат было заметно. "Ошибаясь", она по три раза на день приносила ему истории болезни, адресованные другому врачу. Чаще всего кабинет Стаса пустовал, а если и заставала она его, то занятого беседой с американцами, профессором и другими врачами, и при этом всегда присутствовала Розалинда. В мгновения, когда Даша тихо прикрывала за собой дверь, старшая медсестра поворачивала голову в ее сторону и провожала ее взглядом отмщенной соперницы.

После таких бессловесных поединков, а точнее, зрительных оплеух, Даша с чувством ущемленного самолюбия вылетала в коридор, ощутимо хлопнув за собой дверью, лавиной спускалась в регистратуру, отпрашивалась с работы ввиду плохого самочувствия, кидала белый халат в шкаф и, перекинув сумочку через плечо, решительно направлялась туда, где ее всегда ждали и всегда были рады сходить с ней на концерт.

По дороге Даша быстро остывала, перспектива увидеть наскучившие лица становилась непривлекательной, и тогда она, злясь на себя и еще невесть на кого, круто сворачивала в парк. Там, схватив первую попавшуюся палку, в ярости раскидывала сваленные в кучу желтые листья.

Такая терапия быстро приносила результаты. Успокоившись, Даша садилась на лавочку под огненно рыжим вязом и под карканье ворон слушала свой внутренний голос.

С этим голосом ей не очень-то повезло, потому что говорил он ей вещи не совсем приятные. Сейчас он говорил, что Стас изменился, больше не катает на машине, не водит в рестораны и не дарит подарков. Он занят важными делами и не посвящает в них ее. Правильно, отвечала Даша, именно это мне не нравится и раздражает. Неправда, отвечал внутренний голос, не это тебя раздражает. Ты чувствуешь, что теряешь его, причем именно в тот момент, когда он стал тебе нравиться… Да не нравится он мне! — мысленно возмущалась Даша. Кроме себя, он никого больше не любит… Что ж, отвечал внутренний голос, тогда ты потеряешь его навсегда… Ну и пусть катится, отвечала Даша внутреннему голосу. Все надоели! И она мысленно перечеркивала и голос, и Стаса со всеми его прибамбасами. Но это лишь ненадолго очищало душу и поднимало настроение. Стас медленно удалялся от нее вместе с морем, криком чаек, массандровским портвейном и ощущением удивительной надежности и теплоты, и Даша плакала по ночам, щедро смачивая подушку солью сомнений и разрывающих сердце противоречий.

Глава 27

— Я вам завидую, — сказал ведущий хирург американской клиники. — Случай уникальный. Вам удалось зафиксировать редчайший феномен в медицинской практике.

— Спасибо, — ответил Стас.

— И не расстраивайтесь, что все ваши хлопоты и растраты оказались напрасными, — коллега ведущего хирурга похлопал Стаса по плечу. — Когда обобщите и систематизируете данные, то подготовьте доклад. Дайте знать мне по факсу. Мы оформим вам вызов. Можно с женой.

— Я не женат, — ответил Стас.

— Ну что ж, тогда без жены. Вам когда-нибудь приходилось быть в Штатах?

Они распрощались. Американцы поехали в Шереметьево на институтском минивэне.

Стас спустился этажом ниже. Шелестов сидел на койке, прислонившись к стене, и крутил ручку настройки приемника.

— Здравствуйте, господин Ко-зы-рефф! — сказал он. — А вы, оказывается, неплохо шпарите по-английски… Знаешь, что я придумал? Я решил завещать свои уникальные мозги вашему институту. Но деньги вперед.

— Пойдем ко мне, — предложил Стас.

В кабинете Стас прикрыл форточку, чтобы не тянуло сырым сквозняком, попросил Розалинду приготовить чай с мятой, включил настольную лампу, показал Шелестову на кресло.

— Повязка больше не нужна, — сказал он, перерезая ножницами бинты на голове Шелестова и кидая их в корзину. — Завтра я могу тебя выписать.

— Я рад.

— Где ты будешь жить?

— В своем кабинете.

— И как долго?

— Пока не выгонят из военкомата.

— Есть за что выгнать?

— Опоздание из отпуска, потеря удостоверения личности и эта драка, — он потрогал себя по голове. — И вообще, военком давно на меня зуб точит.

Розалинда принесла чай.

— Печенье хотите? — спросила она.

— Я не откажусь, — ответил Шелестов.

— Можешь жить у меня, — сказал Стас.

Тот сразу отрицательно покачал головой, откусил печенье и запил чаем.

— Мужчины должны жить либо в одиночестве, либо с женщиной. Как, кстати, у тебя дела на любовном фронте?

Стас не ответил.

По подоконнику забарабанил дождь. В кабинете стало сумрачно. Шелестов, не отнимая стакан от губ, пил маленькими глотками и смотрел на едва колышущиеся шторы.

— На море бы сейчас, — вслух помечтал он.

Стас сказал о другом:

— Два месяца назад у тебя была полая опухоль мозга. Так иногда называют довольно редкое онкологическое заболевание. Сначала у больного появляются комплексы или навязчивые мысли, он бывает агрессивным или, наоборот, нервным и боязливым. Потом начинаются галлюцинации… Все это сопровождается частыми приступами головной боли. Последний этап болезни — паралич, смерть. Такую опухоль у нас, к сожалению, пока не лечат, только в США.

— Интересно, — сказал Шелестов. — И что ты намерен со мной делать?

— Я же сказал — выписать. Ты совершенно здоров.

— Фантастика!

— В какой-то степени — да. Природа полой опухоли еще мало изучена. По внешнему виду она представляет собой небольшой шарообразный сгусток, что-то вроде пузыря.

— Как несимпатично, — поморщился Шелестов. — А что внутри?

— Внутри ничего. Почти ничего. Я считаю, что там своеобразная аура, созданная посредством эмоций, поступков, чувств, мыслей… Ты избавился от опухоли за счет мощного импульса контрэмоций.

— А это еще что?

— Контрэмоциями могло быть все, что угодно: страх, ненависть, жалость, зависть… И любовь в том числе.

— А в моем случае что именно?

Стас пожал плечами.

— Только ты можешь выяснить, какое сильное чувство ты пережил в последнее время. Причем именно то, какое раньше никогда не испытывал. Во всяком случае, в такой сильной степени.

Шелестов отставил чашку и призадумался.

— Что-то не припомню.

— Припомнить нужно. У тебя нет другого лекарства, кроме контрэмоций. А рецидив может появиться.

— Непростая задачка. А я думал, что эксперимент со мной, наконец, закончен. А тут, оказывается…

— Все, что я мог, я для тебя сделал, — перебил его Стас. — Теперь тебе никто не сможет помочь, кроме самого себя. Разберись в своих мыслях и чувствах. И прими мои извинения, если я тебе очень надоел за это время.

Стас встал, раздвинул шторы. За окном дрожала сырая темно-синяя мгла.

Встал и Шелестов.

— Ну что, тогда гуд бай?

Стас не обернулся.

Глава 28

К чертовой матери всех баб! Они едва не свели меня в могилу, думал Шелестов. Это наказание за все грехи…

Он никогда не курил, а сейчас вдруг нестерпимо захотелось затянуться дымом, как делал небритый мужчина на рекламном плакате. В киоске Шелестов купил пачку сигарет, выкурил одну на ходу до половины, долго сплевывал в мусорную урну, куда затем отправил и всю пачку с сигаретами.

Он свернул на Пироговку и вышел к белым стенам Новодевичьего монастыря. У ворот сунул старухе милостыню. Арка расступилась, в глаза брызнуло золото куполов.

У входа в церковь он долго читал график работы служб, краем глаза наблюдая за людьми, проходящими мимо. Безликая, бесцветная женщина в белом платке, молодая старуха, тронула его за рукав плаща:

— Вы что-нибудь хотите, молодой человек?

Шелестов обернулся.

— Да нет, ничего.

Шла литургия, несколько человек стояли перед иконами, крестились, хоровое пение эхом разносилось под сводами зала. В воздухе стоял густой запах свечей и ладана.

Шелестов подошел к группе прихожан и увидел священника. Он стоял спиной к ним, махал кадилом, нараспев читал молитвы, и одежда его тускло отсвечивала серебром. Рядом с Шелестовым, без усталости долго и с упоением, крестилась женщина в светло-розовом платке, светлой кофточке, бледная, не красивая и не уродливая, безбровая, безгубая, безглазая. Ее лицо светилось тихим счастьем, она смотрела на спину священника, как дети смотрят на утреннее солнышко после безмятежного сна; перекрестившись, она сгибалась в поклоне, едва не касаясь лицом колен, над ее головой плыл синеватый дымок из кадила, и она развеивала его собою. Шелестов впервые так близко от себя видел глубоко верующего человека.

— Выньте руки из карманов, — услышал он за спиной тихий старушечий голос.

— Простите, — не оборачиваясь, ответил Шелестов и быстро пошел к выходу.

— Бог простит, — вслед ему прошептала старушка.

Глава 29

Работа над докладом продвигалась с трудом. Не хватало данных. Бросив ручку на тетрадь, Стас встал из-за стола и пересел на кушетку. Серая газета с грязными фотоснимками публиковала рассказ о любви. Это было лучшее, что он читал за последние полгода. Девушка мечтала выйти замуж за калеку, чтобы стать верной и посвятить себя любимому человеку. Как мне хочется быть верным кому-то, думал Стас, но где найти того, кому моя верность будет нужна? Он подумал о Даше. Он верен ей, но эта верность — как гигантская каменная глыба, сброшенная в бездну: лететь ей, без смысла, без веса, как перышку, вечно.

Он поздно возвратился домой. Пол склонился над глубокой миской, сочно чавкал, разбрызгивая кашу с мясом. За окнами стемнело, но Стас не зажигал света на кухне. Во дворе, у этюдника, растопырившего членистые ноги, застыл сосед. На палитре, в которую он время от времени тыкал кистью, преобладали синие и багровые тона. Сосед изображал закат. Получалось у него неплохо, жаль только, что картонка, на которой он рисовал, была совсем маленькой, размером с книгу. И охота ему этим заниматься, подумал Стас.

Пол, вылизав миску, улегся у ног хозяина. Поглаживая его, Стас думал о том, что придется снова оставлять пса у соседа, если, конечно, не передумает лететь в Америку.

Если в моей будущей жизни никогда не будет Даши, выстраивал логическую цепочку Стас, то еще десять-пятнадцать лет я вполне смогу прожить один, посвятив себя работе и путешествиям, а уже в более зрелом возрасте жениться на такой же зрелой и умудренной жизнью женщине, у которой шансов создать семью будет несколько меньше, чем это кажется в двадцать лет, а вместе с этим будет скромнее и самомнение, что гарантирует хотя бы уважение ко мне и умение ценить то, что есть.

С другой стороны, думал он, не стоит выскребать из себя чувство к Даше. Все-таки то, что произошло со мной, случается не так часто, возможно, впервые и в последний раз с такой силой. И пусть болит в душе — я буду нести этот крест столько, сколько это будет угодно Богу.

Он не понимал ее, быть может, потому, что пытался в каждой ее фразе, в каждом жесте увидеть некий затаенный смысл. Даша в его представлении оставалась скрытной, поступки ее часто были противоречивы, как и слова, и Стас никак не мог разгадать ее целей.

И зачем она пришла работать в институт, думал Стас, все еще глядя в окно. Закат догорел, и сосед, почти растворившийся в сумерках, складывал кисти и тубы, свинчивал членистые ножки этюдника.

Глава 30

Горизонт памяти отдалялся. Шелестов с удивлением замечал, что хорошо помнит некоторые события, которые произошли два и даже три месяца назад. В его сознании смутно всплывали даже далекие картины прошлого, которые еще недавно были начисто смыты из памяти. Он начинал вспоминать эпизоды из службы в Чечне, госпиталь, реабилитационный отпуск в санатории Минеральных Вод. Ему казалось, что в сознании, где-то рядом и почти ощутимо, движутся тени, и они изображают предметы и людей, каким-то образом связанные с его ранением. Сосредотачиваясь, Шелестов воспроизводил в памяти что-то вроде старого фильма, ленты которого изорваны и перепутаны. Он видел плетущихся по грунтовой дороге людей в пятнистых комбинезонах, с квадратными рюкзаками, оружием, в касках, и они метались под огнем, кто-то кричал, широко раскрывая черный рот, но не издавая ни звука; он видел двухэтажный дом с длинным деревянным балконом, во дворе которого бегали безголовые куры, и какого-то странного сутулого старца, который вышагивал по двору, размахивая ржавой саблей; и выплывало видение грязно-бурой реки, и он, Шелестов, окунался в нее с головой, считал в уме числа, выныривал, дышал и снова окунался, и так много, много раз.

Дважды Шелестова вызывали в прокуратуру, но разговор со следователем ни к чему новому не приводил.

— Не вспомнил? — пытливо заглядывая в глаза Шелестову, спрашивал следователь.

— Нет еще, — отвечал Шелестов. — Но что-то потихоньку начинает проясняться.

— Правда? — следователь не смог сдержать улыбки. — И что именно? Давай во всех подробностях…

— Меня зовут Шелестов Александр, я капитан Российской армии, верой и правдой выполняющий все приказы своего начальства, не жалеющий крови и самой жизни…

— Хватит! — оборвал его следователь, хлопнул ладонью по столу. — Веселишься? Ну-ну… Теперь я расскажу тебе подробности. До первого ноября я должен передать твое дело в суд. И запомни, Шелестов… — Голос следователя стал громким и звонким. — Запомни! Я выбью из тебя признание! Понял, сопляк!? Выбью!

Скандал в военкомате утих, и военком представил документы Шелестова на увольнение в запас по сокращению. Шелестов воспринял это спокойно. Он зашел к Блажко в кабинет и спокойно объяснил, что распрощаться с армией никак не может, потому что она еще не вернула ему все долги.

— Какие долги? — свирепея, спросил Блажко. — Это ты ей по гроб обязан, что сделала из тебя человека, что вывела тебя в люди…

— Мне нужна квартира, — оборвал его Шелестов.

— Вот тебе, а не квартира, за такую службу! — гаркнул военком, показывая кукиш.

— Послушайте, Петр Макарович, — выждав паузу, сказал Шелестов. — Я очень ценю ваш юмор, но не надо так нервничать, я вас все равно не боюсь. И не машите руками, а то я могу ударить вас по лицу.

— Что?? Да ты… ты… Я тебе устрою… Мало тебе одного уголовного дела? Еще одно получишь! За уклонение сядешь! Ты у меня, бля… — задыхался от ненависти Блажко.

Вернувшись к себе в кабинет, который с недавнего времени служил и квартирой, Шелестов упал на койку, покачался, глядя в потолок и выстраивая в уме все те проблемы, которые свалились на него. Без напряжения он вспомнил полковника Лискова, с которым когда-то служил в одном полку, и который теперь был не последним человеком в генеральном штабе.

— Тарас Петрович, — сказал Шелестов по телефону, — в моей алфавитной книжке ваша фамилия значится первой.

— Как здоровье, Саня? — обрадовался полковник. — Только о тебе думал! Ну, ты как? В прокуратуру вызывали? О чем спрашивали? Что ты этим гиенам сказал?

— По-прежнему требуют сознаться в массовом уничтожении мирного населения.

— Негодяи, — прошептал Лисков. — Я им яйца повыдергиваю, слышишь? Но ты ведь ничего не помнишь, Саня! Разве тебя можно привлекать? Изверги… Ты ведь хрен что помнишь, правда, Саня? Какой с тебя спрос, если ты не можешь отвечать за свои поступки? Даже если предположить, что ты виноват, какое может быть раскаяние, если ты ничего не помнишь? Я прав, Саня?

— Тарас Петрович, я не о том хотел с вами поговорить.

— А о чем, дорогой мой?

— Меня увольняют по сокращению. А служить хочется.

— Все! Понял! Дальше можешь не продолжать. Ты ж для меня роднее брата. Мы ж с тобой кровью повязаны! Я найду тебе должность. Через часик позвони!

Через час Лисков предложил:

— Есть должность, майорская, инструктор по горной подготовке в учебном центре. Хоть это под Москвой, сорок минут электричкой, соглашайся не раздумывая.

— Я соглашаюсь, Тарас Петрович, но с кем я буду работать? Кого готовить?

— Спецназ! Элитные войска для миротворческих сил! — и перевел разговор на наболевшую тему: — Ну, так ты расскажи, как у тебя с памятью? Лучше стало или по-прежнему?

— По-прежнему, — почему-то соврал Шелестов.

— Я тебе завидую. Тебя не терзает наше прошлое… А я — поверишь? — рад бы забыть Войну, да не могу. Терзает она меня, Сашка. Ой, терзает. Ну, пока! Как приказ подпишут, я тебе сообщу.

С чего это Лискова терзает прошлое? — подумал Шелестов. Он вытащил из-под койки рюкзак, кинул в него пару оливковых рубашек, пальто, ботинки, словом, собирать свои вещи к переезду.

Глава 31

Алла позвонила вовремя, потому что Шелестов уже собрал все свои вещи, уместившиеся в четыре коробки из-под пива, и был готов переехать в общежитие рядом с учебным центром, где ему предстояло работать.

— Ты нас еще не забыл, инвалид? — как всегда чрезмерно громко говорила в трубку Алла. — Хватай тачку и мчи к нам. Генка только что вернулся от "Полковника", там он опять с торговцами подрался. Ему куртку порвали в клочья. Сам злой, все раскидывает, я не могу его успокоить.

— Его что, избили? — спросил Шелестов, но Алла уже положила трубку.

Дверь открыла она. Как всегда поцеловала его на пороге, как всегда стол был застелен газетой, и на нем ощетинились рваными крышками консервные банки. Все было так же, как и месяц, и два, и три назад, насколько мог помнить Шелестов. Генка сидел за столом. Он был в кителе, одетом поверх белой рубашки. На груди серебром отливал орден. Выглядел Генка, в самом деле, неважно. Глаза подпухли, взгляд мутный. Рядом с ним стоял пустой стакан.

При появлении Шелестова Генка не произнес ни слова. И только когда тот сел за стол, и Алла принялась угощать его консервами, Генка поднял глаза и сказал:

— Наливай, старичок. Выпьем за то, чтобы мы, в конце концов, победили.

— В каком смысле?

— В прямом. Война, в которую нас впутали, не закончилась. Рано губы раскатывать, называть себя ветеранами да на девятое мая нажираться.

Разлила Алла. Генка едва пригубил и отставил стакан подальше от себя.

— Так что случилось? — не выдержал паузы Шелестов.

— Я расскажу, — как школьница подняла руку Алла. — Был у них строевой смотр, а потом они с ребятами пошли к "Полковнику", да, Ген? И там, значит, прицепился к ним торгаш с рынка… А ребята все в мундирах, все с орденами, без слов ясно, где служили. Так этот торгаш стал наезжать на них, что вы, мол, убийцы, и на ваших руках кровь чеченских детей, и все вы получите по заслугам.

— Да что ты мелешь! — поморщился Генка. — Не о каких детях он не говорил. Просто спросил, знаем ли мы, что такое кровная месть. Наглая рожа, курит и дым прямо в лицо пускает. Я ему слегка двинул. Ну, тут сразу весь рынок всполошился, и на нас человек двадцать ринулись. Володьке Кравченко, я тебе о нем рассказывал, глаз разукрасили, Сереге Белому губы немного разбили, ну, а в остальном по мелочам. Мы их тоже неплохо отмочили. Потом менты подъехали, но мы все замяли, а торгаши, кажется, им еще и денег отвалили… Но точку ставить мы не собираемся. Надо собраться и отметелить этих гадов по полной программе. Ты как, поддержишь нас?

Шелестов покачивал стакан в руке, глядя, как переливается в нем водка.

— Ты прости меня, дружище, но я уже отвоевался.

Генка посуровел, встал из-за стола, сделал шаг к окну.

— Я так и знал, что так ответишь… Знаешь, чем мы с тобой различаемся? — спросил он. — Вот чем, — и постучал себя кулаком по груди. — Вот этой болью. Может быть, тебе и в самом деле повезло, что ты ничего не помнишь. Чего не помню, то было не со мной, да? А вот куда мне от памяти деться? Половина разведроты, которая под Грозном полегла, вот здесь, под сердцем, осталась. Куда мне от парнишек тех деться? Как забыть цинковые гробы и помертвевшие глаза вдов и матерей?

Генка стал ходить по комнате, сунув руки в карманы. На его глазах блестели слезы.

— Ты, Сань, не обижайся на меня, но ты меня все равно не поймешь. Считаешь, что мы должны забыть о войне? Не было ее — и все! Так? Ну, ответь, так или нет?

— Я хочу, — ответил Шелестов медленно, — я хочу вспомнить, но не могу…

Генка остановился и посмотрел Шелестову прямо в глаза.

— Не можешь или не хочешь?.. А я могу тебе помочь. Для этого немного надо.

— Что именно?

— Привести в порядок полевую форму, привинтить к ней все свои ордена и ждать.

— Чего ждать, Гена? Увольнения в запас?

— Нет, не увольнения в запас. А команды. А потом встать вместе с нами в строй.

— А для чего это все?

— Для того, чтобы довести начатое дело до конца и смыть позор, который лег на нашу страну.

— А чем мыть будем?

— Кровью, Сашуля, кровью. Нас уже много, а тех, с кого сливать кровь будем — еще больше. Будет красивый бой и, поверь мне, не страшнее тех, в которых нам с тобой довелось бывать.

— А что потом?

— А потом — суп с котом! — Гусев усмехнулся. — Будем наводить новый порядок в стране. Будем очищать ее от чужеземцев. Ну, так что?

— Тебе не надоело, Ген, искать врагов? Пора уже мириться, да прощать обиды, а ты все оружием бряцаешь.

Генка зло усмехнулся.

— Какие, однако, мы стали добренькие! Со всякой швалью, которая заполонила нашу страну, мириться хочешь? Дождешься, что они заполонят все вокруг, и Москва превратится в один огромный восточный базар!

Разговор не клеился. Шелестов молчал. Генка, щелкая костяшками пальцев, бродил по комнате. Алла что-то готовила на кухне. Генка вышел в прихожую, вынес оттуда какое-то тряпье и кинул его Шелестову.

— Полюбуйся, что они сделали с моей курткой! А меня, как назло, пригласили на съемки ток-шоу. В чем мне теперь идти? В этом рванье?

— Одень мою, — предложил Шелестов. — А я к Алле пойду. Здесь рядом, к тому же у нее зонтик.

С Аллой разговор тоже получился скомканным. Она убирала тарелки со стола. Остатки коньяка разлила в два бокала.

— Значит, ты теперь будешь жить под Москвой? — говорила она тихим голосом, словно сама с собой. — Все, кранты нашей дружбе. Ты меня забудешь. Можно сказать, у нас последняя встреча… Так ведь? Почему ты не хочешь жить у меня?

— Я не хочу давать тебе надежду.

Она так и не притронулась к коньяку, вышла зачем-то в комнату. Вернулась, встала в дверях, прислонившись к косяку, и скрестила на груди руки.

— А может, ты и прав. Это сейчас кажется, что мне ничего от тебя не нужно, что давно угасли все надежды. А вдруг, все-таки, прирасту к тебе намертво? Как я потом буду без тебя жить? Под поезд кидаться?.. Спасибо, что ты подумал обо мне.

Шелестов долго смотрел в ее полные слез глаза, прежде чем вышел в прихожую. Одеваться не стал, помнил, что свою куртку пообещал Генке.

— Ты еще когда-нибудь приедешь ко мне? — тихо спросила Алла. Она вышла его провожать. По ее распаренным рукам стекала мыльная пена. — Ты ведь не оставишь меня, Айвенго?.. Ну что ж, и за молчание твое спасибо. А теперь проваливай.

Причем тут Айвенго? Меня ведь называли Обреченным, внезапно вспомнил Шелестов, когда за ним захлопнулась дверь, и вместе с этим именем пришло ощущение какой-то огромной утраты, с которой было связано все самое лучшее и чистое в его жизни.

Глава 32

Галька устроилась работать курьером в редакцию молодежной газеты. Случилось это неожиданно. Шла по улице, увидела доску объявлений, на ней — надпись "Требуются".

Ее приняли охотно, место курьера в редакции пустовало больше месяца, потому как мизерный оклад и положение "мальчика на побегушках" отпугивало искателей работы. Гальке сразу же показали ее стол и стул, где она обязана была находиться в ожидании поручения.

Два часа в день ей приходилось тратить на дорогу в редакцию и обратно, но этого времени ей не было жаль, потому как в электричках она много читала, и "Казус Кукоцкого", к примеру, пережила всего за две недели. Выполняя всякие поручения, она разъезжала по городу, успевала делать покупки и ходить в театры на дешевые спектакли, при этом успешно обманывала себя, убеждая, что давно остыла к Обреченному, похоронила надежду отыскать его, и все ее недавние потуги смешны и наивны. И все-таки она вспоминала Обреченного часто, его образ внезапно всплывал со страниц книг, которые она читала, в виде мушкетера Атоса или Робби из "Трех товарищей". Ее заставляли вздрагивать и оборачиваться похожие на него случайные встречные, и она, как и прежде, придирчиво следила за своей внешностью. Все в прошлом, оправдывала она неподконтрольные чувства, только легкая грусть и ничего больше. Просто мне было очень хорошо на море, меня окружали прекрасные люди, и он в том числе. Потому он так часто вспоминается. Но я уже другая, я снова свободна, независима, и люблю все человечество.

Как бы демонстрируя эту свободу, она с удовольствием позволяла ухаживать за собой робкому, тихому, чернобородому художнику из отдела иллюстраций, и ей это действительно нравилось, и жизнь казалось легкой, просторной, легко поддающейся управлению, как новый, отличной марки автомобиль.

Тем не менее, скрытая надежда разыскать Обреченного вынуждала ее что-то делать, придумывать какие-то ходы и еще более ловко обманывать себя.

Как-то ей пришла в голову идея собрать у себя дома на вечеринку всех обитателей Страны Любви. Она была уверена, что Маслина обязательно поддержит эту идею и поможет собрать братьев и сестер, а среди них наверняка кто-нибудь будет знать, где найти Обреченного. Нетерпеливость Гальки, стремление осуществлять приятные дела немедленно вынудили ее отыскать в справочнике телефон школы, где работала Маслина, и позвонить в учительскую.

— Я бы хотела поговорить с Ольгой Николаевной, — попросила она.

Женский голос ответил ей, что Ольга Николаевна недавно назначена завучем, и у нее другой кабинет, соответственно и телефон.

Галька перезвонила по другому номеру. Она с трудом узнала голос Маслины, милой, мудрой и божественной Маслины, к которой не было равнодушных на камнях. Это был голос, от которого Галька на мгновение растерялась и едва не обратилась к ней на "вы".

— Маслина, здравствуй, это Галька! Я так рада слышать тебя!

— Алло, кто говорит? Вас не слышно.

— Галька! Маслина, ты меня не узнала?

Возникла недолгая пауза. Затем Маслина спросила:

— Вы куда звоните, девушка?

Галька судорожно сглотнула и переложила трубку к другому уху, словно им она должна была услышать совсем иные слова и другую интонацию.

— Маслиночка!.. Ольга Николаевна! Это же я, Галька, твоя сестра…

— Вы ошиблись, — жестко оборвала ее Маслина. — Не звоните сюда больше! — и положила трубку.

Она не могла не вспомнить меня, думала ошарашенная Галька, глядя на пикающую трубку в своей руке. Она была настолько растеряна и поглощена своими мыслями, что не сразу услышала голос ответственного секретаря, который звал ее.

По пути в типографию, куда она несла заказы, Галька успокоилась и быстро сочинила вполне правдоподобную версию: Маслина была в кабинете не одна и не могла разговаривать свободно. Наверняка был педсовет. Или комиссия из вышестоящей инстанции. Нужно в ближайшее время перезвонить ей, Маслина, наверное, переживает и ждет повторного звонка.

Снова звонить Галька, однако, не стала, хотя, вернувшись из типографии, целый час ходила кругами около телефона. Рано еще, пока нельзя, оправдывала она свою нерешительность, а точнее, свою неуверенность в том, что Маслина ждет ее звонка.

А потом необходимость звонить Маслине отпала вовсе. Галька пила чай с художником. Он читал ей объявление, которое прислал в газету какой-то юморист.

— Вот, послушайте, — неизменно обращаясь к Гальке на "вы", сказал художник и близоруко придвинул листочек с текстом к самым глазам. — Самое любопытное. "Утенок, свидание переносится на столько дней, каково число твоего дэ черточка рэ…" Имеется ввиду, наверное, день рождения. Так, дальше… "Жду тебя у памятника человеку, которому мы обязаны любовью, в тот же час, когда мы уезжали в Питер. Заяц."

— Я ничего не поняла, — сказала Галька. — Это что — ребус?

— Вы не поняли, — ответил художник, делая ударение на слове «вы» и протягивая письмо Гальке. — Но "Утенок", которому адресовано это объявление, должен все понять. "Заяц" использовал только известные им двоим данные.

— А какому человеку они могут быть обязаны любовью? В Москве все памятники давно умерших людей.

— Можно? — художник взял из рук Гальки лист. — Так. "…человеку, которому мы обязаны любовью". — Он снял очки, покрутил их за дужку. — Ну и неважно, что умерли. Эти двое могли познакомиться и полюбить друг друга на основе каких-нибудь общих интересов. Например, они без ума от Пушкина, они учат его стихи наизусть, ходят на тусовку любителей Александра Сергеевича и так далее. Так где автор объявления будет ждать свою возлюбленную?

— На Пушке? — осторожно предположила Галька.

— Можете не сомневаться.

— А если они встретились и полюбили друг друга на море, то обязаны адмиралу Нахимову?

— Ну да, конечно, Нахимову, Айвазовскому, Берингу… А если их любовь связана, скажем, с редакцией, то встретиться им можно у памятника первопечатнику Ивану Федорову.

— Как здорово!

— Кстати, а как вы насчет того, чтобы нам с вами встретиться у какого-нибудь памятника, а потом поужинать у меня дома?

Галька не ожидала такого поворота в разговоре с художником, она думала совсем о другом, потому вытаращила на бородатого глаза, никак не понимая, что он от нее хочет. Но идея, внезапно озарившая ее, была настолько замечательной, что она вмиг забыла о предложении художника.

На следующий день в газете было опубликовано короткое объявление: "Обреченный! Ждем тебя каждый день в 18.00 на Крымской набережной под мостом. Галька + Любовь".

Глава 33

Шелестов проводил свое первое занятие по горной подготовке со взводом специального назначения в учебном центре. Рослые парни в пятнистых комбинезонах смотрели на него, как на ископаемое.

— Вы на Эверест не поднимались, товарищ капитан? — спросил один из них.

— Это правда, что нас хотят переквалифицировать в горную роту? — спросил другой.

— А какая самая высокая гора на Кавказе? — поинтересовался третий.

В новой должности Шелестов почувствовал, что, наконец, начал заниматься своим делом. Он мог свободно рассказывать о горах часами и добрым словом вспоминал Стаса, благодаря которому обновил навыки скалолазания.

В общежитии, которое находилось в десяти минутах ходьбы от части, Шелестову дали комнату. Такой привилегией — жить в отдельной комнате — пользовался только инструкторский состав. Пустую комнату, в которой из мебели стояли лишь койка, шкаф и тумбочка, заполнить еще чем-нибудь оказалось для Шелестова достаточно сложным делом. Он приволок списанный стол, полку для книг и электроплитку, под койкой сложил несколько мотков веревки, репшнура и рюкзак с металлическим снаряжением.

В общежитии было в меру шумно и оживленно. По утрам начиналось столпотворение в районе умывальников, коридор сотрясался от топота ботинок с толстой рифленой подошвой. Днем на всех этажах зависала благостная тишина, а ближе к вечеру они снова наполнялись запахами и звуками жизни. На общей кухне толкались мускулистые мужики в тельняшках, дымили мясом, картошкой и яичницей; в душевых гремели тазы, усиленные эхом, разлетались по коридорам грубые словечки и выражения. В холе, переоборудованном под спортзал, кряхтели "качки", звенели блинами от штанги, с криками рубились в рукопашной каратисты, зверели около груш боксеры. Тенью, словно стыдясь своей немужской природы, скользили по коридору и исчезали в дверях комнат женщины.

В спортзал Шелестов не ходил, считая это бессмысленной тратой времени. На женщинах, как поумневший наркоман на опиуме, он поставил крест. С ними он с полной убежденностью связывал свою судьбу: жизнь или смерть. Вечерами он надевал наушники, чтобы не слышать доносящегося из коридора шума, и читал, лежа на койке. Библию он постигал медленно и с трудом, как когда-то в школе химию. Прочитав два, три абзаца, опускал тяжелую книгу на грудь и подолгу смотрел на трещину в потолке.

Глава 34

Конечно, она выбрала не самое лучшее место для свидания, но ей очень хотелось, чтобы оно чем-то напоминало то место, где она впервые встретила и полюбила Обреченного. Под огромным мостом на Крымской набережной было сумрачно и сыро. Бесконечным потоком по нему и под ним проезжали машины, их грохот многократно усиливался эхом. Из-под колес выплескивались фонтаны жидкой грязи, в ней были выпачканы все некогда белые опоры.

В день выхода газеты с объявлением Галька пришла под мост в пять-тридцать. До этого она успела прийти в парикмахерскую, сделать укладку и маникюр. В белом плаще, с короткой мальчишеской прической и ярко накрашенными губами она выглядела очень привлекательно. Пока она шла к мосту, проезжающие мимо машины сигналили ей, из окон высовывались восторженные лица, которые что-то выкрикивали насчет досуга и долларов. Галька верила своему предчувствию, оно почти всегда сбывалось. Сейчас внутренний голос говорил ей, что Обреченный уже стоит под мостом.

Сердце ее бешено колотилось, она переходила Москва-реку по мосту, смотрела вниз, но невозможно было увидеть того, кто стоял бы под мостом. Встречный ветер портил ей настроение, потому что рушил прическу, за которую она отдала четверть получки. Вдобавок, ее черные туфельки покрылись гадкими коричневыми капельками, и колготки были немного забрызганы.

У парка Горького Галька остановилась, протерла туфли носовым платком, выкинула его в урну и свернула к набережной, под мост.

Уже метров за сто она увидела, что за опорой мелькнула черная куртка, и внутри у нее что-то сжалось — то ли от страха, то ли от счастливого предчувствия. Рискуя споткнуться на разбитом асфальте, она не спускала глаз с черной куртки и вдруг ахнула, обманувшись. Обладателем черной куртки оказалась женщина. Согнувшись под тяжестью сумки, она стояла на обочине, пытаясь перейти дорогу.

Еще полчаса, вспомнила Галька. Наибольшая вероятность появления Обреченного была еще впереди.

Она встала у опоры так, чтобы ее можно было заметить с обеих сторон набережной и, в то же время, чтобы не долетали брызги машин. Посмотрела на часы, вытащила из сумочки газету, развернула. Еще раз полюбовалась объявлением. Спрятала ее и стал прогуливаться под мостом. Всякий раз, когда она замечала идущего в ее сторону человека, сердце вздрагивало в груди, дыхание замирало. Должно быть, в эти мгновения она сильно краснела.

Прошло полчаса. Сейчас, сейчас, шептала она, совершенно уверенная во встрече.

Прошло еще пятнадцать минут. Он может опоздать, думала Галька. Метро в это время отвратительно ходит.

Темнело. Автомобили зажгли фары. Их свет слепил Гальку, и она повернулась спиной к дороге. На грязно-белой стене черной краской кто-то продемонстрировал свои познания в области рок-групп и излил ненависть к политикам. Темно-синий "Жигуленок" остановился в нескольких шагах от нее. Открылась дверца, в лужу встал сутулый мужчина. Он дважды обошел машину, глядя на колеса, открыл багажник, вынул оттуда несколько пустых бутылок из-под шампанского и поставил их на обочину. Потом сунул руки в карманы куртки, в упор разглядывая Гальку.

— Вам чем-нибудь помочь? — спросил он.

Галька покачала головой. Сутулый кивнул, сел в машину. Под багажником забегали красные огоньки. Окутав себя облаком белого дыма, "Жигуленок" зашелестел по луже.

Прошло еще минут двадцать. Надежда в ее сердце растворялась, как кусочек сахара в стакане чая. Галька понимала, что Обреченный сегодня не придет. Для очистки совести она прождала еще минут десять, и когда промокшие ноги стали нестерпимо ныть от холода, медленно побрела в сторону метро. По пути она еще всматривалась в лица прохожих, пока в глазах не стало рябить. Тогда она ускорила шаг и оставила попытки увидеть его лицо в толпе. Она убеждала себя, что никакой трагедии не произошло, если Обреченный опоздал на встречу, то обязательно придет в это же время завтра. А если объявление не попалось ему на глаза, то Галька продублирует его через несколько дней.

Но и на следующий день Обреченный не пришел под мост, и все повторилось как днем раньше: грохочущие машины, струйки грязи из-под колес, ослепительный свет фар и стылый воздух, насыщенный вонью автомобильных выхлопов.

Галька повторила объявление в субботнем номере. Денег на этот раз с нее не взяли, текст можно было дополнить или изменить, назначив встречу в более удобном месте, но Галька подумала, что Обреченный может прочесть старый номер газеты в подшивке, которые есть почти во всех библиотеках, и придет под мост. Тогда они не смогут встретиться. Ей даже в голову не приходило, что Обреченный может вообще не читать эту газету, как и многие другие.

Ей уже казалось, что водители автомобилей запомнили ее и тычут в ее сторону пальцами. Что на ее странное поведение обратила внимание милиция, и за ней теперь тайно следят. Ей казалось, что под мостом она провела полжизни, и каждая надпись на опоре и стене, каждая трещинка и грязное пятно уже были ей знакомы, до деталей изучены. Она не замечала того, что надежда встретиться здесь с Обреченным и вообще разыскать его в огромном городе медленно гаснет.

Всегда при неудачах у нее быстро портилось настроение и, как всегда, в этих неудачах она обвиняла только себя. Дурацкий, глупый текст, думала она. Проще и надежнее было бы оставить телефон редакции. И напомнить о себе следовало бы точнее: Крым, Камни, а потом уже Галька.

Пошел седьмой час, и Галька, ругая себя вслух, уже была готова на сегодня оставить свою вахту под мостом. Она не заметила, как со спины к ней быстро подошел плотный, коренастый парень в спортивной куртке, взял ее обеими руками за плечи и сказал в самое ухо:

— Галька, ку-ку!

Она едва не подпрыгнула от испуга и счастья, круто обернулась и в первое мгновение удивилась тому, как сильно изменился Обреченный. Лицо парня было знакомым до боли, он был из той же точки, откуда начали свою жизнь ее любовные переживания, он был где-то очень рядом, и все же это был не Обреченный.

— Ну что, въехала, наконец?

— Бор! — произнесла Галька и почувствовала, как тяжелеет ее лицо, как всю ее тянет вниз. Ноги едва держали ее.

— Узнала, — усмехнулся Бор, вставил в рот зажженную сигарету. — А я в газете твое объявление увидел, вот… — Он помахал перед ее лицом газетой, скрученной в трубочку. — Надо, думаю, повидаться со знакомой.

— Я Обреченного ждала, — Галька натянуто улыбнулась, посмотрела по сторонам, будто вслед за Бором должен был прийти Обреченный, и увидела недалеко темную фигуру. — А это кто?

— Это? — Бор обернулся. — Это мой приятель, Альгис. Он из Латвии. Преуспевающий бизнесмен, между прочим… Альгис, иди сюда! Знакомься, это моя подруга… э-э-э, а как тебя по-настоящему зовут? Нормальное имя у тебя какое?

— Галька, — ответила она. — Так меня и зовут.

— Галина, что ли?.. Никогда бы не подумал.

Несмотря на сумрак, Альгис был в черных очках. Он чавкал жвачкой и, стоя перед Галькой, почему-то все время покачивался с пяток на носки и обратно.

— Привет, симпатюля, — сказал он с легким, приятным акцентом. — Мне где-то кажется, что ты окоченела здесь. Так, да?

— Сейчас мы поедем к Альгису в офис, — сказал Бор, обнимая Гальку одной рукой. — Там чуток закусим, выпьем, согреемся, вспомним море и наш сладкий бережок. Не возражаешь?

Галька сделала шаг в сторону, высвобождаясь из-под тяжелой руки.

— Я очень рада видеть тебя, — ответила она. — Но поехать с вами не могу, у меня другие планы на сегодняшний вечер.

Альгис усмехнулся, глянул на Бора, пожал плечами и сказал:

— Наверное, ты был слишком самоуверенным, так, да?

Бор прижал руки к груди.

— Галина…

— Галька.

— Хорошо, Галька, я все понимаю, ты ждала Обреченного. Но как раз о нем я и хотел с тобой поговорить.

— Что о нем говорить, Бор? Я потеряла его. Боюсь, что навсегда.

— А я так не думаю. Могу помочь разыскать его.

Галька с недоверием смотрела на Бора.

— Ты знаешь, где он живет?

— Нет, но я знаю, где он работает.

Они смотрели друг на друга. Галька уже понимала, что эту информацию Бор выдаст ей лишь в качестве товара. А за товар надо платить.

— И что же, — тихо сказала она, и Бор едва ее расслышал. — Ты мне скажешь, где?

— Поехали, — сказал Альгис Бору с нетерпением. — На Тверской у нас не будет проблем. Я замерз и жрать хочу.

— Сейчас! — Бор снова повернулся к Гальке. — Ты понимаешь, в чем дело… Когда мы проводили тебя на автобус, Обреченный с Маслиной затеяли какую-то перепалку, и обоих загребли менты. Больше Обреченный на Камни не возвращался. А я там случайно нашел его удостоверение. Там место работы записано.

Промчавшаяся мимо машина едва не окатила их грязью, они успели отскочить к перекрытию.

— Послушай, что мы здесь как три тополя торчим! Пойдем хотя бы наверх, — раздраженно сказал Бор и взял Гальку за руку. Она подчинилась ему. Пока не поднялись на мост, они молчали. Альгис плелся за ними, с кислой физиономией пялясь на забрызганные колготки девушки.

— Значит, ты случайно нашел удостоверение, — напомнила Галька, — и случайно оставил его в офисе у своего приятеля?

У Альгиса лопнуло терпение. Он схватил Бора за руку и зло сказал:

— Ну что ты ее упрашиваешь? Пусть далеко уходит по своей дороге. Идем уже, лучше заплатить, но не уговаривать.

— Ну вот что, — разозлилась Галька, чувствуя себя оскорбленной грубостью незнакомого инородца. — Вы здесь посторонний человек, и я вас ни видеть, ни слышать не хочу… Бор! — Она повернула лицо. — Ты не можешь сделать доброе дело просто так? Тебе ведь это ничего не стоит, почему же ты не хочешь помочь мне?

— Если бы ничего не стоило! — сквозь зубы процедил Бор.

— Мне надоело ждать, — Альгис выплюнул жвачку себе под ноги и раздавил ее.

— Сейчас идем, Альгис! — крикнул Бор, крепко сжал Гальку за локоть и тихо, в лицо, сказал: — Понимаешь, благородная леди, мне, конечно же, очень хотелось бы сэкономить баксы и не покупать для него проститутку. Я думал, что ты выручишь меня, а я — тебя. Ты никогда без моей помощи не разыщешь Обреченного, потому что у тебя нет вообще никаких данных о нем. Но ты, как я понял, выручить меня не хочешь. Я вынужден ответить тебе тем же. Так что сиди, дура, под мостом и жди своего Обреченного.

Он догнал Альгиса, и они быстро пошли в направлении метро.

Ублюдок, думала о Боре Галька, говнюк. Подонок. Сволочь. Гадина ползучая… Слезы застилали ее глаза. Она представила, как ей придется завтра опять ехать сюда, торчать под мостом в грязи и вони уже без всякой надежды встретиться с Обреченным. Если бы она могла заполучить удостоверение! Уже послезавтра, в понедельник утром, они могли бы встретиться.

Злость, боль и обида душили ее. Она стала бить кулачками по поручню ограждения, в отчаянии крича и ругаясь. Прохожие оглядывались, кто-то постучал себя пальцем по голове. Кто-то попытался ее успокоить…

…Она с трудом сдержала частое дыхание, поправила прическу, растянула губы в улыбке и сделала еще несколько шагов вниз по эскалатору. Бор и Альгис стояли к ней спиной и не видели ее. Галька положила им руки на плечи.

— Ну что, мальчики? Есть предложение немного расслабиться.

Бор повернул свою круглую, краснощекую голову и ухмыльнулся.

— Давно бы так, — ответил он и отошел в сторону, уступая ей место рядом с Альгисом.

Глава 35

Неудачи вынудили ее стать пессимисткой. Галька добросовестно готовила себя к тому, что в понедельник встреча с Обреченным вновь может не состояться. Командировка, предполагала она, учения. Что еще бывает у военных?

Защита для нервной системы была сооружена.

Она маршировала по плацу перед зданием военкомата с восьми утра. Когда это занятие ей надоело, стала изучать разукрашенные звездочками и танками щиты, на которых рассказывалось об обязанностях солдата и его ответственности перед законом.

После девяти в военкомат стали заходить люди. Галька уже караулила входную дверь, прыгала на месте, согревая ноги. Сейчас, говорила она себе, исподлобья следя за людьми, сейчас он придет.

Она вынула из сумочки удостоверение Обреченного в коричневой обложке, раскрыла его. Шелестов Александр Григорьевич, Шэ А Гэ, ШАГ. Хорошие у него инициалы, слово образуют. Есть в нем что-то целеустремленное, военное, неудержимое. А у нее одни согласные — ДНП, Данилова Надежда Петровна.

Сейчас он придет, думала Галька, и, наверное, не сразу узнает меня. Вытаращит глаза: "Галька? Ты? Откуда?" От верблюда! А может быть, кинется обнимать… Хотя нет, Обреченный сдержанный, эмоции хорошо прячет, не разглядишь. Разве что глаза выдадут. Она протянет ему удостоверение — какой все-таки прекрасный повод для встречи! Повод, который ничему не обязывает ни его, ни ее. Галька тоже постарается быть спокойной. О ее второй поездке в Крым не скажет ни слова. И, конечно, ни полнамека на мерзкого Бора и его отвратного Альгиса.

Галька села на скамейку у входа. Хромая ворона, переваливаясь как утка, приблизилась к ее ногам, что-то клюнула, наклонила голову, наблюдая за ней одним глазом. Подошли и застыли у самых дверей дама в бежевом плаще и долговязый мальчик с прыщиками и редкой порослью на маленьком подбородке.

— Ну, что ты встал? — спросила дама.

Мальчик скривился и стал разглядывать свои ботинки.

— Алексей! — повысила голос дама. — Дальше — что?

— А ты не можешь сама? — не поднимая головы, проблеял Алексей.

— Мне страшно за твое будущее, — призналась дама и первой вошла в двери. — Тебе восемнадцать лет, а ты ведешь себя как ребенок.

Подлетела зеленая машина с брезентовым верхом, из нее вывалился тяжеловесный офицер, в три шага поравнялся с Галькой, с грохотом распахнул дверь и с трудом протиснулся внутрь. Интуиция подсказала Гальке — так перемещаются в пространстве большие начальники.

Военкоматский дворик опустел. Десять, одиннадцатый час.

Галька поднесла к лицу зеркальце, подправила помадой губки, улыбнулась своему отражению. Прежде чем распахнуть дверь, она нарисовала помадой на стекле маленькое крутобокое сердечко.

Вестибюль показался ей пустым, но как только она сделала шаг к лестнице, притаившийся за окошком дежурный сразу остановил ее.

— К кому, девушка?

— К Шелестову.

— Секундочку!

Под кожаный скрип дежурный выскочил из засады и встал перед Галькой. Это был маленький, кругленький человечек с хорошей улыбкой и виноватыми глазами. Он развел руки в стороны, отчего китель вместе поехал вверх, поглотив шею до самых ушей.

— К Шелестову? — повторил он. — А вы знаете, он уже не работает у нас.

Галька рассматривала маленького человека, его редкие бровки, полные вины и внутренней скорби глаза, шею, туго обтянутую воротником рубашки.

— Где же он теперь работает?

Дежурный пожал плечами, и при этом раздался какой-то кожаный звук. Галька вдруг расхохоталась. Дежурный покраснел, заулыбался пуще прежнего и стал поправлять на себе форму.

— Новая, — объяснил он. — Повернешься — ботинки скрипят. Рукой поведешь — рукав хрюкает. Честь отдашь — погоны пищат.

— Вы похожи на клоуна, — сказала Галька, перестав смеяться.

Дежурный сразу согласился.

— Я знаю. Мечта детства — работать в цирке. А поступил в танковое училище. В итоге не клоун и не танкист. Урок: мечте нельзя изменять.

— Нельзя, — подтвердила Галька. — А еще вы похожи на колобка. Или на бравого солдата Швейка.

— Вполне может быть. Да. Но чем бы мне вам помочь? — Он посмотрел по сторонам, стащил с головы фуражку, с трудом дотянулся рукой до головы и попытался пригладить спутавшиеся редкие волосы. В это время из каморки раздался телефонный звонок, и Швейк, как после выстрела стартового пистолета, кинулся к аппарату. Через секунду он появился за плексигласовым окошком с трубкой в руке. — Да. Так точно. Нет. Будут. Отдадим. Есть! — плевался он словами, дергаясь при этом так, будто его били по пояснице.

Нет, Швейк, ты мне не поможешь, подумала Галька. Это тебе помогать надо. А вот большой начальник…

Она быстро поднялась по лестнице, наугад свернула в темный коридор, который вывел ее в холл. По его периметру сидели беззвучные неподвижные люди с одинаковыми выражениями на лицах: все они готовились к разговору с большим начальником, и каждый собирался выпрашивать у него одно и то же.

Галька была исключением и встала в очередь белой вороной, простояв в ожидании не меньше часа. И чем больше она ждала, тем тверже становилась ее решимость выяснить тут все, все до конца, и здесь, за этими жирными кожаными дверями, закончить свой поиск, поставить в затянувшемся поиске точку, влепить ее так, чтобы перо с треском разъехалось в шпагате, и чернила брызнули фонтаном во все стороны.

Она зашла в кабинет военкома после того, как оттуда вышла дама в бежевом плаще — покрасневшая, словно за дверями ее принуждали к безнравственному поступку. Она бережно прикрыла за собой дверь, с усталой брезгливостью глянула на сына и буркнула:

— Пойдем, защитничек. Отмазала я тебя…

Она, как и Галька, была на тонких шпильках, но, в отличие от нее, шла по коридору бесшумно.

Полковник сидел в конце длинного стола, нависая над бумагами, телефонами, перекидным календарем, селектором и стаканом в подстаканнике. Не поднимая головы, он издал звук:

— Слушаю.

Галька, однако, не проронила ни слова, потому что человек, спрятавший глаза, глух. Еще минуту в кабинете висела тишина. Наконец, полковник медленно поднял голову.

— Что вам надо?

Галька улыбнулась. Перед ней стояла глыба льда, но она знала, как превратить ее в кипяток.

— Мне пока никто не сумел помочь, хотя многие пытались это сделать. Просьба моя, наверное, покажется вам пустяковой…

— Короче.

— У вас работал Шелестов Саша. Помогите, пожалуйста, мне его найти.

Галька заметила — фамилия Обреченного будто хлестнула полковника по лицу, его на мгновение исказила гримаса. Он снова опустил голову и задвигал ручкой.

— Не знаю.

— Извините, а кто из ваших сотрудников может знать?

— Никто. Эта информация в ведении управления кадров.

— А в это управление как-нибудь можно позвонить?

— Девушка, по личным вопросам я принимаю в среду после пятнадцати. Запись у дежурного.

Только бы не взорваться, думала Галька, он добрый, сильный и справедливый, он поможет мне.

Добрый и сильный продолжал скрипеть ручкой. Потом он говорил по телефону, потом шумно отхлебывал чай из стакана, потом снова скрипел ручкой. Гальку он уже не видел.

Только бы сдержаться…

Ей показалось, будто под ней с треском проломилась какая-то опора, и она, набирая скорость, летит в бездну, и в животе пустота, и в ушах свист. Она сама не поняла, как очутилась рядом с полковником.

— Ну, поднимите же глаза! Поднатужьтесь, попробуйте хоть из любопытства разобраться в моей проблеме! Это ведь иногда даже интересно! Осчастливьте же себя тем, что еще способны кому-то помочь!

— Ух ты! — Полковник даже привстал. — Первый раз вижу такую. Гражданка, выйдите вон!

Галька покачала головой.

— Нет, я не выйду, я должна помочь вам преодолеть себя и сделать добро своему ближнему.

— Ты что, баптистка? Белое братство? Я же внятно сказал: приемный день по средам.

— Нет, не в среду, а сейчас. Вы поможете мне сию же минуту, иначе в старости вы проклянете всю свою непутевую жизнь и по пальцам перечислите те хорошие делишки, которые сумеете вспомнить.

— Ты что, мораль читать мне вздумала? — распалялся полковник. — Мне на английском с тобой изъясняться или на китайском? — Он нажал кнопку на селекторе. — Дежурный! Почему вы пропустили ненормальную? Немедленно вывести ее из моего кабинета!.. Что один — придурок, — забормотал он, опускаясь на стул, — что вторая…

Он снова взял ручку и уже было нацелил ее в тетрадь, как Галька вцепилась в рукав его кителя обеими руками.

— Я не вторая! Я не вторая! Не инопланетянка, а такой же, как и вы, человек, из одной страны, из одного города, соотечественница ваша, соседка ваша, и прошу о пустяке. Если вы даже это сделать не можете, то зачем вы вообще нужны, зачем вы живете на земле? Уже многие сыты ненавистью и злобой, не повторяйтесь, это уже все было, это не оригинально, а грустно…

— Да отцепись же, соплячка! — взревел полковник, отрывая от себя Гальку и пытаясь поправить галстук и прическу одновременно. — Психопатка! Ненормальная! Я знать не знаю, где твой Шелестов, меня всякие мерзавцы не интересуют. Выгнал я его из военкомата, и ни слышать, ни видеть его не хочу. Ясно тебе, дура? Уйди с глаз моих долой, пока наряд не вызвал!

В это же мгновение в кабинете появился дежурный. Он замер на пороге с повисшей у козырька рукой, глядя круглыми глазами в пространство между Блажко и девушкой.

— Тютин! — заорал военком. — Кто позволил этой ненормальной проникнуть в военкомат? Я тебя спрашиваю! Почему ты впустил эту змею сюда?

— Я не змея, — ответила Галька. — И не надо так громко. Я вас все равно не боюсь.

Она не знала, что почти слово в слово повторила сказанное здесь Шелестовым. Блажко заметил это.

— А-а! Это контуженный, герой хренов, ее сюда подослал! Они, оказывается, оба храбрые! Гони ее куда раки зимуют, Тютин! Выставь ее!

— Попрошу, гражданка, — сказал дежурный, все так же глядя в никуда и показывая рукой на дверь.

— Иуда, — усмехнулась Галька. — Меня оскорбили, а вы, офицер, не можете заступиться.

Швейк покраснел и заскрипел портупеей.

— Ты мне тут еще покаркай про офицеров! — погрозил пальцем Блажко.

— Вы сильный и справедливый человек, но думаете, что злой и нервный. Отсюда все ваши беды.

— Тютин, я ее сейчас хлопну из пистолета! — попытался снова распалить себя Блажко, но пыл его уже безнадежно угас, и он смешно хлопнул себя по ягодице, где, может быть, когда-то висела кобура с пистолетом.

— Ладно уж, закончим спектакль, — вздохнула Галька. — Я ухожу. Простите, что не сумела пробудить у вас стремление совершать добрые дела. Совершая их, вы бы смотрелись потрясающе. Но ничего, у вас еще все впереди. Еще есть время.

Блажко на какое-то мгновение потерял дар речи и кинул молниеносный взгляд на зеркало, висевшее на шкафу.

Дежурный, едва поспевая за Галькой, скакал по лестнице.

— Девушка, погодите, секундочку!

Галька остановилась, обернулась. Глаза ее блестели, взгляд был полон любви.

— Ну что, предатель? Долго еще будешь так пресмыкаться?

Швейк взял ее за локоть. Он сопел, недавний румянец сошел с его лица, и теперь оно было похоже на сырое тесто.

— Вы правы. Мне стыдно, ужасно стыдно, но сильные поступки — удел сильных и независимых людей. Урок: надо избегать сильных людей, которые могут оттенить собственную беспомощность.

— Не надо оправдываться. Прощайте, Швейк! — Галька повернулась и застучала каблучками по лестнице.

— Да постойте же! Разыскать вашего Шелестова достаточно просто. Подождите, я только позвоню.

Он нырнул в свою каморку и принялся накручивать диск телефона. Недолго с кем-то говорил и снова вышел в вестибюль.

— Понимаете, в чем дело… Случается, что пустяковая проблема вдруг временно становится неразрешимой из-за одного человека. Нет, не только из-за Блажко. Вот вам телефон. Майор Стопарь. Да, такая вот смешная фамилия, но тем не менее абсолютный трезвенник. Скажете ему, что от Тютина. Стопарь скажет вам, где сейчас служит Шелестов. Но позвонить можно только через месяц, Стопарь в отпуске.

В дежурке снова затрещал телефон, и Тютин исчез за дверью. Галька увидела его за стеклом. Он стоял навытяжку и врал в трубку:

— Вышла! Только что! Выпроводил к чертовой бабушке! Вышвырнул за дверь! Как вы приказывали…

Галька склонилась у окошка.

— Швейк, я люблю вас! Слышите?

Не отрываясь от трубки, он кивал ей и прижимал ладонь к сердцу.

…Минут через десять в дежурке снова зазвонил телефон.

— Тютин! Ты почему так долго трубку не поднимал?

— Сразу взял, товарищ полковник!

— Ну ты ответь мне, Тютин, трудно тебе было разыскать адрес Шелестова для этой ненормальной? Надо было ее ко мне отсылать, да?

— Я уже дал ей телефон кадровиков…

— Надо было устраивать весь этот скандал? Крики, угрозы? Я тебя спрашиваю, Тютин? Трудно было помочь бабе?.. Записывай телефон дежурного учебки спецназа, я только что случайно у себя его нашел. Там скажут, где Шелестов. И всем, кому он еще понадобится, давай этот номер. Чтобы меня больше не нервировали на этот счет. Ясно, Тютин?

— Уже все в порядке, товарищ полковник, она разыщет его через кадры…

— И надо было мне нервничать, орать, ругаться последними словами, как будто, в самом деле, трудно помочь человеку? О людях некогда позаботиться с такой собачьей работой. Понял, Тютин?

Хороший он мужик, думал Швейк, старательно укладывая трубку в гнездо, но вот как найдет на него — сволочь сволочью, убить хочется, аж в пятках зудит. Была бы у меня квартира и выслуга — этим самым телефоном голову ему и пробил бы.

Он взглянул на свое отражение в стекле и ужаснулся.

Глава 36

«Любовь лечит, любовь убивает, — писал свои выводы Стас. — Но она вполне безопасна, даже необыкновенно полезна для волевых и энергичных людей, чья жизнь заполнена поиском и борьбой…»

Стас уже понимал, что логика его рассуждений приведет к ужасному для него, Стаса, выводу и, пытаясь уйти от этого вывода, уставился на копию "Данаи", подаренную ему соседом. Мое открытие, думал он, выплескивает на историю человечества, историю любви миллионов людей грязный поток вульгарного материализма. Все оказывается простым и прозаичным. Прекраснейшие человеческие поступки, самопожертвования во имя любви, подвиги во имя ее совершались не по приказу сердца, а по скрытому диктату простейшего химического процесса в крови. Грустно, черт подери, грустно это признавать!

Он уснул быстро и спал крепко, без сновидений, с железной непрошибаемостью человека, которому стало абсолютно все ясно в этой жизни.

Если я не помогу Шелестову, думал Стас на следующий день, расхаживая по кабинету, если мое открытие не спасет хотя бы одного человека, то станет лишь жалким и пустым призывом к любви, отваге и благородству.

Стасу казалось, что судьба уже подсовывает ему приговор, и он сам должен его подписать, связать узлом веревку, натереть ее мылом и просунуть голову в петлю. Он был уже обречен прийти к тому ужасному выводу, к которому его подталкивало собственное открытие.

Он попросил Розалинду приготовить кофе. Крепкий, черный кофе. Розалинда поставила дымящуюся чашечку на стол, села в кресло. Она хотела побыть с ним, но Стас не увидел ее, и девушка ушла.

Он слил кофе в рукомойник, наклонил чашечку к себе, от себя, перевернул и поставил на блюдце. Через минуту кофейная гуща застыла на стенках замысловатыми узорами. Стас разглядывал их у окна. Вот собачья морда, это, должно быть, Пол… Двуглавая гора… Что-то вроде восьмерки… Женский силуэт…

Но почему именно я, думал он, почему именно мне выпал этот жребий? Миллионы людей мечтают полюбить, ждут встречи со своей единственной, а мне выпало все, любовь переливается через край, а я вынужден отказываться от нее по своей воле. За что такое наказание?

Стас запер чашечку в медицинском шкафу. Ничего не попишешь, сказал он мысленно, как не раз говорил вслух своим пациентам, придется ложиться под нож. Шелестову нужна Даша. Без нее он загнется, будет почивать в гробу в белых тапках. Они любят друг друга и должны быть вместе. Вот так все просто складывается. В чем проблема? Во мне? Не будет проблемы! Это истина. Аминь!

Он сел за стол, раскрыл тетрадь, прочертил под последней записью красным фломастером и ниже написал: "Вывод. Не исключаю рецидива заболевания. Единственное радикальное средство, на мой взгляд, это жесткое фиксирование эмоционально-психологического состояния пациента на момент выздоровления. На практике это означает буквально: воссоединить его с любимой девушкой, с которой был недавно разлучен волею обстоятельств, и о которой совершенно забыл по причине устойчивой амнезии".

И бурные аплодисменты, подумал Стас, перечитывая написанное. Любуясь тонким чернильным следом японского "Пилота", вывел свою размашистую подпись.

В кабинете Шелестова трубку никто не брал, тогда Стас перезвонил дежурному по военкомату.

— Он работает уже в другом месте, — ответили ему. — Буквально пару дней назад мы выяснили, где… Секундочку, где-то было записано. Тут недавно одна девушка у нас скандал устроила, тоже его разыскивала. Урок: надо всегда под рукой иметь адреса сотрудников… Вот, нашел, записывайте…

— Как ты себя чувствуешь? — первым делом спросил Стас у Шелестова.

— Нормально, — Стасу понравился голос друга. Во всяком случае, это был голос здорового человека со спокойной нервной системой. — Нормально. Даже отлично. С головой ушел в работу. Учу пацанов уважать горы. Ты еще не женился?

— Что ты! Даже не думаю об этом.

— А как поживает Даша?

— Даша? Плохо она поживает. По-моему, сохнет по тебе. Каждый день спрашивает, не встречал ли я тебя. Позвонил бы ты ей, что ли?

Некоторое время Шелестов молчал. Потом изменившимся голосом сказал:

— Стас, скажу тебе честно, я по горло сыт твоими дурацкими экспериментами. Я устал от твоего вранья. Ну что ты мелешь!

Стас сидел с закрытыми глазами.

— Хорошо! — зло сказал он. — Я скажу тебе правду, хотя, как врач, не обязан делать это… Твое выздоровление — чудо, и благодарить за это чудо надо только Бога, который подарил тебе любовь. Она помогла выработать в твоей крови ферменты, которые и вытащили тебя с того света. Эти ферменты стали противоядием от всей той дряни, которую ты залили в свою душу на Войне. Ты ошибаешься, думая, что тебя едва не погубила любовь. Поверь мне, опытному врачу, ученому, твоему другу, в конце концов: ты обязан жизнью Даше. Иди к ней, молись на свое чувство…

— Кому я обязан? Даше? — перебил его Шелестов. — Ты уверен?

— Да! Да! Ты же ее любил, только забыл об этом!

— Я любил? — растерянно пробормотал Шелестов. — Разве?.. Ну да, кажется любил… Но разве Дашу? Нет же, Стас! Она мне совсем не нравилась!

— А кто тебе нравился, черт тебя подери?!

— Постой, Стас… Не ори… Что-то было… Да, что-то было…

— Что?? Что было?? Вспоминай! Ну!!

— Ну как вспоминать, как?! — крикнул Шелестов. — Череп себе, что ли, продырявить, чтобы легче вспоминалось, да? Или поехать в Крым и опрашивать всех случайных встречных, не видели ли они, что я вытворял и кого любил. Так, да?

— Да! Да! — кричал Стас, чему-то безумно радуясь. — Тебе нужно срочно взять отпуск и снова отправиться в Крым. Ты должен вспомнить, где болтался целых две недели без нас!

— Какой отпуск! — с грустью ответил Шелестов. — Первого ноября мое дело передают в суд.

— Суда не будет, — прошипел Стас. — Ты еще болен. Тебя не имеют права судить до полного выздоровления. Слышишь? Я проведу независимую медицинскую экспертизу!

— Стас, ты и так уже очень много для меня сделал.

— Ерунда! Ты не расслабляйся и не щади себя! Не давай мозгу отдыхать, по крохам вспоминай Крым, выверни свои шорты, проверь все вещи, может, найдешь какие-нибудь предметы, записки с телефонами или адресами. Тебе во что бы то ни стало надо все вспомнить!!

— Ладно, я попробую. Если смогу, конечно.

«Что произошло? — подумал Стас, опуская трубку. — Я счастлив? Я безумно счастлив?» Он закрыл дверь на ключ, лег на топчан, положил на лицо белую накрахмаленную шапочку и принялся наводить порядок в своих мыслях. Так, думал он, что мы имеем? Даша отпадает… Кто же в таком случае? Кто?

Он вспоминал Старую Крепость, ночь, фестиваль. Плов на черепичной крыше порохового погреба. Незнакомый кавказец с банкой вина. А с ним… с ним была молодая женщина. Темноволосая, полненькая, с большими, как маслины, глазами. Она как-то очень странно называла Шелестова. То ли Погибший, то ли Обескровленный, или Бесперспективный… Что-то в этом роде.

Не меняя позы, он проспал под своей шапочкой до обеда, тихий и счастливый.

Глава 37

Он проснулся ночью, сел в кровати и обхватил руками голову. Он умирал, ему казалось, что у него насквозь пробит череп, и в дырке свистит ветер. Голова не болела, даже было такое чувство, словно ее вымыли, отскоблили изнутри от многолетней грязи, и мысли были ясными и чистыми, какими они редко бывают сразу после пробуждения. Но от страха, от осознания надвигающейся беды Шелестов едва удержался, чтобы не закричать, не выскочить в безумном порыве в коридор.

Он опустил ноги, напялил резиновые шлепанцы, шагнул к окну, потом, задевая стулья, к двери, и снова к окну. Сердце рвалось из груди, ладони покрылись липким потом. Шелестов откинул штору, и в глаза ему ударил неоновый свет полной луны. Светопреставления не произошло, мир не рухнул. Блестели, будто покрытые лаком, ветки замерзших деревьев, остекленели от заморозков лужи на асфальте, одинокий человек пробирался от столба к столбу.

Шелестов не сразу лег, накрылся с головой одеялом, зажмурился изо всех сил. И все равно продолжал стоять на путях, а вагонетка, медленно набирая скорость, катилась на него.

Утром он чувствовал себя как после крутой попойки. Не стал бегать по своей дистанции вдоль реки, куда обязательно выходил каждое утро. Был рассеянным, сжег на сковородке шницель и долго проветривал комнату от тяжелого чада, открыв настежь окно. Он не замечал знакомых по пути на работу, а на приветствия невпопад кивал.

Во время занятий вроде бы беспричинно запутался в собственном объяснении и начисто забыл, о чем только что говорил. Взвод, недоумевая, смотрел на то, как их учитель безмолвно перебирает в руках веревку с простейшим узлом, и проходит пять минут, десять, а он все смотрит на нее отсутствующим взглядом и как будто пытается развязать узел.

— Вам помочь? — не выдержал кто-то.

— Что? — Шелестов поднял удивленные, испуганные глаза, намотал веревку на руку, кинул моток под ноги. — Перерыв!

В столовой, склонившись над тарелкой, он внезапно застыл, и рука с ложкой повисла в воздухе. Официантка, заметив это, мысленно перекрестилась — неужели нашел в супе муху?

— Что-нибудь не так? — спросила она, подойдя к Шелестову.

Он вздрогнул, молча встал из-за стола, снял с вешалки свою пятнистую куртку и вышел. Официантка пожала плечами и на всякий случай отнесла тарелку в посудомоечную.

Самое страшное приходило ночью. Сон корежил, уродовал и без того омерзительные сцены, и Шелестов орал во весь голос, просыпаясь от своего же крика.

Он пытался скрывать от окружающих то, что с ним происходило, он боялся и стыдился этого, как тяжелой и постыдной болезни. Скованный, обращенный внутрь себя, он напоминал человека, обреченного на какое-то гадкое известие, и весь мир сузился для него до размеров этого известия, а жизнь заполнило ожидание. Соседи по общежитию, к счастью, ничего не замечали, только иногда удивлялись тому, с каким усердием по утрам Шелестов оттирал щеткой руки.

Глава 38

Подполковник Лисков, обросший двухнедельной щетиной, с серебристым круглым талисманом на шее, сидел на подушке, прислонившись к глиняной, пористой, как хлеб, стене, почесывал волосатую грудь и щурился от ярких лучей.

"Гляди-ка, — сказал он, полез в карман выцветших брюк, вытащил пухлую пачку бледно-зеленых купюр, отслюнявил одну и долго разглядывал ее на свет. Американский президент смотрел с сотенной на офицера федеральных сил жестоким и решительным взглядом. — Как настоящая… Научились подделки шлепать — хрен отличишь. Дай им волю — они всю американскую экономику на рога поставят и седло на задницу ей натянут».

Он протянул купюру Шелестову.

"Я понимаю так, Тарас Петрович, что это подарок?" — сказал Шелестов, заталкивая купюру в карман на груди безрукавки, из которого торчали коричневые автоматные магазины.

"Подарок! Хрен тебе, а не подарок. Жалование за апрель. Можешь отовариться на рынке. Раз печатают, то пусть принимают».

"Маловато будет, если в качестве жалования".

Подполковник скривил губы.

"За эту сотню можно купить тридцать килограммов баранины или приличный «калаш». Понял, салага?"

"Я не хочу ни баранины, ни «калаша», Тарас Петрович. Я хочу водки, женщину и мира".

"Одно на уме! — Лисков сплюнул, тяжело поднялся на ноги. — Пошли, еще пороемся в этом сарае".

После утомительного и бесплодного поиска по селениям, раскинувшимся на пологих горах вокруг Ведено, разведрота готовилась к ночлегу в пустом трехэтажном доме, обнесенном высоким забором. Солдаты уже гремели ботинками по его хлипким лестницам, обыскивали комнаты, ворошили ящики и сундуки.

Начальник разведки полка Лисков и командир разведроты Шелестов шли следом за ними. Подполковник не вынимал рук из карманов, безучастным взглядом осматривая опустевшее жилище, изредка пиная ногой какую-нибудь тряпку. На втором этаже, в темной комнате, где не было ни одного окна, он опрокинул шкафчик с книгами. На пол вывалились зачитанные, засаленные кораны всевозможных размеров и цветов.

"Э-э! — крикнул он тем, кто мог его слышать. — Военные! Литературу религиозного содержания не трогать! У кого найду — яйца повыдергиваю! — И добавил Шелестову: — Возьми с собой пару штук. Для пропагандистской работы… Спрячь в мешок, не свети понапрасну».

Страницы корана пахли плесенью. Шелестов полистал, посмотрел на большое чернильное пятно на обложке, на узоры арабской вязи, снял с плеча рюкзак, затолкал книги между банок с тушенкой и пачек с патронами.

На третьем этаже Лисков скинул на пол тяжелые тюки, пирамидой поставленные друг на друга, попинал их ногами, примял каблуком их упругие бока.

"Тряпки, наверное".

Он снял с плеча автомат, рванул затвор, дал короткую очередь по тюкам. Пули проделали рваные дыры, из них вылезли пучки перьев. В сизом дыму заплясала пыль.

"Товарищ подполковник! — раздались голоса из других комнат и этажей. — Вы стреляли?"

"Все нормально, разведка!" — отозвался Лисков, закидывая автомат за спину.

Во дворе солдаты раскидывали скирды с гнилой соломой, ворошили вязанки дров. Кто-то бросил гранату в дупло колодца. Ошметки тряпок и щепок взметнулись в воздух со странным булькающим звуком. Под ногами носились обезумевшие от страха куры и индюки. Солдат, растопырив руки, носился за ними, два сержанта, млеющие в тени хилого деревца, курили и, кривясь, следили за погоней. Наконец грязно-белая курица оказалась в руках солдата. Он держал ее за ноги, курица неистово махала крыльями, поднимая с земли пыль, из ее раскрытого клюва неслись отвратительные звуки.

"Оторви ты ей голову, — сказал сержант, — не порть тишину!"

Солдат, стараясь держать курицу подальше от себя, попытался схватить птицу за шею. Наконец, ему это удалось. Медленно, с выражением брезгливости на лице, он потянул куриную голову вверх. Курица издала дикий вопль. Солдат отдернул руку и выругался: "Кусается, гадина!"

Сержанты дружно захихикали. Один из них надвинул вязаную шапочку на самые глаза и вздохнул: "Ножом, сынок! Режь ей горло!»

Солдат сел на корточки, придавил ботинком дергающиеся крылья, склонился с финкой над курицей и вдруг отскочил в сторону. Из-под него выскочило странное существо, обрызганное кровью, с головой, волочившейся по пыли на тонкой красной ниточке. Существо пробежало несколько метров, ударилось о забор и там притихло, медленно шевеля растопыренными лапами в воздухе.

Сержанты одновременно сняли головные уборы.

Две старухи, закрытые до самых глаз выцветшими платками, сидели на корточках у очага и чистили мелкую картошку. Рядом с ними, в такой же позе, орудовали трофейными кинжалами два солдата.

Откуда-то снова громыхнул выстрел. Спрятавшийся за дровами индюк свалился на землю, замер и стал похож на маленькую цветочную клумбу.

Где-то высоко в небе трещали "вертушки". Авианаводчик с наушником на резинке бормотал в микрофон, искоса глядя в небо, что-то объяснял пилоту.

Двое солдат вынесли во двор скелет огромной кровати с плетеными ремнями вместо пружин. Грязная и страшная старуха накрыла ее зеленой шторой и стала раскладывать лепешки, зеленый лук, в двух больших китайских термосах вынесла кислое молоко.

Брызгая кровью, у очага запрыгала еще одна обезглавленная курица.

Шелестова мутило. Аппетита не было. Куры были жесткие, как резина, и безвкусные. Их забыли посолить. Шелестов съел, сколько принял желудок, вынул из кармана спички и стал усердно ковыряться в зубах.

Вскоре, еще дожевывая, поднялся из-за стола и Лисков, кинул на стол недоеденный пучок лука, перешагнул через лавку, хлопнул по плечу Шелестова: "Пойдем на пару слов".

Он присел у очага, прикурил от головешки, протянул пачку Шелестову, хотя знал, что тот не курит.

"Развилку за мостом помнишь?"

"Помню."

"Пятачок там такой ровненький, а рядом сарай и шашлычная".

"Помню, помню, Тарас Петрович."

"Так вот, — подполковник затянулся, выдул дым себе на грудь. — Надо по быстрому туда смотаться. Проверишь дорогу, местность, заодно заглянешь в шашлычную, выполнишь маленькое поручение."

"Тарас Петрович! — Шелестов отступил на шаг и скорчил кислую физиономию. — Мне надо охранение на ночь расписать. Пошлите кого-нибудь другого, полно офицеров без дела мается!"

"Тихо! Тихо! — прервал его Лисков. — Наряды распишут сержанты. Тебе слетать туда и обратно — полчаса времени. Мы на разговоры больше потратим".

"Кроме Шелестова больше некому поручить ваши дела."

"Это боевое задание. Все, хватит воздух сотрясать, поедешь ты, и точка! Зато как вернемся, я тебя в отпуск отправлю".

"Вы мне это уже месяц обещаете".

"Ну, хватит! — громче сказал Лисков. — Слушай внимательно. Шашлычника зовут Асхаб. Скажешь ему, что тебя послал Лисков, и пусть, значит, гонит должок. Он знает, за что. Загрузишься — и сюда. На все полчаса, Шелестов. Поедешь на сто одиннадцатой броне, возьми с собой Рябцева. Усек?"

"Усек".

"Тогда валяй. На тебе еще сто баксов". — Он вынул из кармана поддельную купюру и впечатал ее во влажную ладонь Шелестова.

"Рябцев, ко мне!" — крикнул Шелестов.

"И еще! — вспомнил Лисков. — Отдай ему кораны. Скажи, это бакшиш от Лискова".

…Отражение бронетранспортера не уместилось на пыльных стеклах шашлычной, и Шелестову, чтобы увидеть свою голову, пришлось наклониться. Он снял шлемофон, кинул его в люк, причесал влажные волосы.

"Пошли со мной", — сказал он Рябцеву, спрыгнул на землю и пошел к шашлычнику, который высунулся из-за прилавка.

"Заходите, дорогие гости! — разведя руки в стороны, протянул шашлычник. — Покушайте, отдохните. Есть хорошая водка…"

Старик — не старик, с узкой лисьей мордой, востреньким носиком, заточенной книзу кудрявой бороденкой, черными кругленькими глазками с застрявшей в них ненавистью, расставлял стулья вокруг пыльного шаткого стола и думал о том, что этим молодым федералам скормит самое плохое мясо и напоит их самой дешевой водкой.

"Рюкзак взял?" — не оборачиваясь, спросил Шелестов у идущего следом Рябцева. Тот остановился, свистнул водителю, скучающему на броне. Водитель выудил из люка рюкзак командира, кинул его сержанту, но не докинул и равнодушно выслушал ругательства в свой адрес.

"Ты Асхаб?" — спросил Шелестов Хитрого Лиса.

"Зачем тебе Асхаб?" — вопросом на вопрос ответил шашлычник.

"Я от Лискова. — Шелестов поставил ногу на ступеньку, на колено — приклад автомата. — Если ты Асхаб, то гони должок. А вот тебе от него бакшиш".

Асхаб глянул на книгу, на чернильное пятно и почувствовал, как у него вспотели ладони. Чтобы скрыть свое волнение, он потянулся рукой к пиале, стоявшей рядом, и хотя чая в ней не было, пригубил ее и несколько долгих мгновений прятал за ней свои полные ненависти глаза… Это был коран его родного брата.

"Ну, так что?" — повторил Шелестов, терпеливо дожидаясь, пока шашлычник напьется воздуха. Сержант расхаживал по темной грязной кухне, рассматривал кастрюли, казаны, сваленную в засохшей мойке посуду.

«Я должен Лискову деньги, — медленно проговорил Асхаб, глядя в глаза Шелестову колко и жестоко. — А знаешь, за что? За двенадцать «калашей», три эрпэгэ и два ящика патронов калибра пять-сорок пять. Спасибо ему за это оружие. Теперь мы будем у вас, свиней, сливать кровь… Сейчас, сейчас я принесу тебе деньги…»

Он встал, поднял с пола чайник, пошел в подсобку и плотно прикрыл за собой дверь. Ошарашенный Шелестов не мог понять, правильно ли он понял шашлычника, а если правильно, то как относиться к его словам. «Я вернусь и прямо спрошу об этом Лискова!»

Асхаб вышел во двор, крикнул жену. Сутулая полная женщина неслышной тенью метнулась к нему, взяла чайник и исчезла в доме. Асхаб думал. Потом зашел в сарай, постоял минуту рядом с теплым, пахучим теленком, потрепал его за ушами, присел у кучи сена, разворошил его и вытащил нечто, завернутое в тряпку. Развернул, провел рукой по гладкой, хорошо смазанной трубе, оканчивающейся острым конусом, похожим на гигантскую шариковую ручку, и завернул, как было, в тряпку.

Во дворе он снова позвал жену, велел ей привести к нему сына. Глухонемой от рождения, большеголовый, со вспухшими коленками мальчик понимал отца по губам.

"Идем со мной, — сказал ему Асхаб. — Ты сделаешь все, что я скажу".

Глава 39

Грохота взрыва он не услышал, лишь что-то беззвучно мелькнуло перед глазами, в уши ударила тупая глухота, и пришел он в себя уже лежа на земле, у колес бронетранспортера. Еще не соображая ничего, но уже подавленный нахлынувшим страхом, Шелестов попытался поднять голову и осмотреться, но острая боль, идущая от виска, пронзила его насквозь, и он громко закричал, машинально обхватил голову руками и вновь упал лицом в пыль. Потом он услышал стон, почувствовал запах гари и вкус крови во рту, потом понял, что бронетранспортер подорван — на мине или гранатой. Страх привел его в чувство быстрее, чем боль, и Шелестов снова поднял голову, увидел Рябцева, который, казалось, молится, сидя на коленях, ритмично опуская и поднимая туловище, обхватив руками живот.

"Водила, — сказал Шелестов насколько мог громко, поморщился и опять схватился руками за горячий и липкий лоб; каждое слово будто дубиной било по голове. — Посмотри, как там водила… Ты слышишь меня, Рябцев?"

Сержант продолжал молиться, не реагируя на слова командира, и тогда Шелестов встал на четвереньки, потом на ноги, покачнулся и тяжело прислонился к горячей броне. Так он стоял минуту, как сильно выпивший человек, который копит силы и рассудок для очередного движения. Но силы не пришли, Шелестов не стал делать бесплодную попытку взобраться на броню и заковылял к сержанту. Он увидел в борту оплавленную дыру грушевидной формы, приблизился к ней лицом. Из дыры била горячая струя, как из носика кипящего чайника, но Шелестов разглядел в почерневшей, неузнаваемой утробе машины буро-красную груду в дымящемся солдатском обмундировании.

"Из гранатомета, — сказал он. — Идти можешь, Рябцев?"

Сержант был тяжелым, ноги едва держали его. Он кряхтел, морщился до неузнаваемости и ругался. Шелестов тащил его по насыпи вниз, под мост. Там привалил к опоре и, согнувшись, стал отдыхать.

"Живот?"

"Не знаю", — процедил Рябцев, прижав обе ладони к животу.

"Сиди тут, — сказал Шелестов. — Я поищу оружие и свяжусь с нашими".

Рябцев поднял бледное лицо с посиневшими губами.

"Скорее всего, — едва проговорил он, — я скоро сдохну".

Шелестов ничего не ответил и стал карабкаться по насыпи вверх.

"Суки! Суки все! — стонал от боли сержант. — Месяц до дембеля остался…"

Шелестов ползал у бронетранспортера, отыскивая автомат. Оружие он повесил на крышку люка сразу же, как они отъехали от шашлычной. Взрывом его вряд ли могло повредить, но наверняка отбросило далеко. Он осмотрел дорогу, кювет и дальше, где начиналось поле, как вдруг почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Уверенность в этом была настолько велика, что он сначала упал плашмя в пыль, а потом только оглянулся. У полуразрушенной стены стояли две девочки и мальчик. Поймав взгляд Шелестова, они метнулись в сторону и исчезли, как в землю провалились.

Надо сваливать, подумал Шелестов, не то добьют. Он встал и, пригибаясь, побежал вдоль грязной речушки — дальше от моста, под которым остался Рябцев.

Сил хватило лишь на десяток метров. Шелестов заполз в прибрежные кусты, съехал по скользкой глине в воду. Что ж я его бросил-то, думал Шелестов, глядя во все стороны, что ж я, сука, оставил солдата одного?

Вода показалась ему почти ледяной, дыхание и сердце замерли в его груди. Он ухватился за ветки и попытался вылезти на берег, как вдруг увидел у бронетранспортера двоих людей с оружием, с зелеными налобными повязками. Шагнув назад, Шелестов бесшумно опустился в воду, сжал губы и — по самые ноздри.

Боевик с черной кудрявой бородкой стал размахивать руками. Второй, выполняя его приказ, побежал вдоль дороги, в противоположную от моста сторону. Бородатый продолжал стоять на прежнем месте — как раз напротив Шелестова. И смотрел, кажется, в его сторону. Потом медленно пошел вперед.

Шелестову не хватало воздуха. Если заметит, думал он, что тогда? Выскочить и врезать ногой в живот? Сделать вид, что сдаюсь в плен, а потом бежать?

Но бородатый не видел его. Он шел в метрах тридцати от речки, осматривая берег. Остановился и медленно пошел к кустам. Еще полминуты, и он будет рядом.

Шелестов глубоко вдохнул и, схватившись руками за донные водоросли, опустил голову в воду.

Раз, два, три, четыре… пятнадцать… тридцать семь…

Когда-то Шелестов мог проплыть под водой пятидесятиметровый бассейн — почти две минуты без воздуха. А сколько сможет выдержать теперь?

…девяносто шесть, девяносто семь…

Грудь начала болеть, будто распухала, будто там разгоралось пламя. Дыхание металось по легким, в темноте, взаперти, рвалось наружу.

Выдох.

Шелестов медленно, насколько мог медленно это сделать, поднял голову и, вытянув губы трубочкой, стал дышать, дышать, дышать.

Бородатого не видно. Куда он мог исчезнуть за две минуты? А тот, второй, возвращается.

Вдох.

Раз, два, три…

Гулкие удары. Что это, шаги или сердце бьется? Одно ухо оглохло — вода попала, теперь никак не вытряхнешь.

…сто два, сто три…

На этот раз труднее. Еще секунд десять от силы. Где же бронегруппа, где Лисков?

…сто девятнадцать, сто двадцать. Все!

Выдох.

В глазах поплыли радужные круги, в голове зазвенел колокол. Бородатый с напарником стоят в каких-нибудь пятидесяти шагах, лицом к полю. Один показывает себе под ноги. Кажется, нашел следы. Вот пошли к мосту, но повернулись к арыку. Не уходят. Все начинается сначала.

С насыпи спустился еще один боевик с винтовкой в руке. Что-то крикнул и показал рукой на куст, за которым прятался Шелестов.

Вдох.

Опять стало знобить. Но дыханию легко и спокойно в бездействии, легкие успели хорошо проветриться… Тридцать шесть, тридцать семь…

Опять глухие удары. Наверное, перепрыгнули через речку прямо над его головой. Голоса — совсем рядом. Не уходят, говорят. Голоса слышны уже совсем отчетливо… Сто семь, сто восемь, сто девять…

Говорят, говорят, говорят! Убирайтесь к чертовой матери, не могу больше! Не могу! Идите, идите куда-нибудь!

…сто двадцать два, сто двадцать три… Не уходят.

Но — притихли. Ушли? Но как бы там ни было — все! Больше нет сил, не йог ведь, не йог!

Дыхание заметалось в легких, грудь судорожно сжалась. Воздуха! ВОЗДУХА!

…сто тридцать четыре…

Опять голоса. Или это уже мерещится? Плевать! ВОЗДУХА!!!

…сто сорок…

Он вырвал рот из воды, с хрипом втянул воздух, накачивая им себя, будто мощным насосом. Перед глазами кружилась мутная багровая пелена. Он дышал, дышал. Старался делать это тихо, но не получалось. Легкие не слушались его. Они качали жизнь. Они работали как меха аккордеона во время исполнения фуги Баха.

…сто семьдесят шесть, сто семьдесят семь…

Он продолжал считать. В сознании остались только цифры. Они отсчитывали жизнь.

Вдох.

На зубах хрустит песок. Второе ухо тоже оглохло. Грудь болит так, будто по ней били палками. Часть головы над правым ухом онемела, и Шелестов уже не чувствовал прикосновения к ней ни холодной воды, ни пальцев. Дно скользкое, ноги все время разъезжаются и норовят всплыть, будто отделены от туловища и живут сами по себе.

…сто семнадцать, сто восемнадцать…

Пока неплохо, только спазмы в груди все болезненнее. И голова начала кружиться. А ведь это опасно, когда голова под водой кружится, подумал Шелестов. По всплескам обнаружить могут…

Ему было и смешно, и страшно.

Снова глухие удары. Значит, перепрыгнули на другую сторону.

Быть бы амфибией, лягушкой, жабой. Отвратительной бородавчатой жабой, счастливейшей из обитателей Земли…

…сто двадцать восемь, сто двадцать девять…

Хотя бы до ста сорока! Ну! Ну!

Выдох.

Он хрипел, широко раскрыв рот. С посиневших губ под язык стекала вода. Он не мог ее сплюнуть, судорожно глотал, кашлял, харкал. Он машинально разжал руки и выпустил водоросли. Его, как лодку без якоря, медленно поволокло течение, и он плыл, не в силах остановиться. Кусты, это жалкое прикрытие, остались позади него.

Опять трое идут к речке. Медленно и лениво, будто прогуливаются по парку.

Вдох.

Что-то совсем стало плохо. Так долго не протянуть, силы не бесконечны. Держаться приходится за подводную корягу, пропустив ее под мышкой… сто двенадцать, сто двадцать, сто двадцать тринадцать, сто… Сколько было? Сто по сто?.. Сбился со счету. Голова уже не соображает, сплошной гул. Двести, триста, четыреста — какая разница, сколько? У жизни ведь свое измерение… Пятьсот… Пять… Легко и приятно в теле…

Дыхание умирало. Оно билось в агонии, как обезглавленная курица. Билось в конвульсии. У дыхания клиническая смерть! Ему уже не поможет реанимация. Амба! Без воздуха человек умирает, об этом еще в школе рассказывают…

У арыка кто-то стоял. Шелестов ощущал сквозь веки тень на поверхности воды. Все равно, подумал он, если не захлебнусь, то умру от раны в голове…

Но о чем это я?! Умирать? Сейчас? Так рано? В двадцать семь? Вот уже, прямо сейчас — умирать?

Легкие дернулись изо всех сил, спасая организм от удушья. Вода с бешеной силой рванулась в рот, сквозь сжатые зубы. Он вырвал отяжелевшее тело из воды, крикнул страшно, схватился за горло и упал спиной на берег. Его крутило и корежило удушье, его рвало; он корчился, давя ладонью мокрые комья глины и хватал синими губами воздух.

Бородатый, как статуя, стоял рядом и смотрел на Шелестова. Автомат за спиной. Тяжелый кожаный патронташ стягивал впалый живот.

Шелестов открыл глаза. Грудь его еще часто вздымалась, но мертвенная синева уже сходила с губ и щек.

Их взгляды встретились.

Бородатый склонился над речкой, зачерпнул воды, провел мокрой ладонью по лицу, пригладил бороденку. Потом неторопливо обмыл полусапожки, вытер руки о куртку. Посмотрел налево — направо. Повернулся и пошел к шоссе.

На поле, вдоль речки, и на дороге никого не было. Шелестов лежал на спине и смотрел, как в небе кружит ястреб. Расправив огромные крылья, он парил высоко-высоко круг за кругом.

Жив ли я, где я? — думал Шелестов. — Так выстрелил он в меня или нет?

Глава 40

Алла уже успела привыкнуть к тому, что Генка постоянно опаздывал, и если он обещал быть дома в восемь, то в лучшем случае его надо было ждать около девяти. Обычно он вваливался в квартиру розовощекий, шумный, пахнущий морозом и сходу:

— Алуся, жрать хочу, умираю!

Хлюпая носом, Алла резала лук на крупные дольки, раскладывала на газете хлеб, сильным натренированным движением вскрывала консервы, а Генка возбужденно и путано рассказывал, что было очередное собрание, и что к их организации примкнули единомышленники еще шести областей России и три — с Украины.

Так бывало часто, почти всякий раз, когда Алла приходила к Генке домой. Потому не было ничего странного в том, что он опаздывал и в этот раз. Непривычным был звонок в дверь в девятом часу, когда Алла уже сварила макароны, нарезала хлеб и посмотрела полфильма по видео. Обычно Генка звонил мелкими и частыми звонками, как естественно делал бы человек, торопящийся в туалет. На этот раз звонок был чужой — одиночный и длинный. Алла остановила фильм на том месте, где главный герой втащил за волосы героиню в примерочную кабинку, поставил ее лицом к зеркалу и задрал ей юбку.

На пороге стоял милиционер, которого Алла в первое мгновение приняла за Генку. Из-за его спины выглядывала огненно-рыжая лохматая голова соседки.

— Ну что? — спросил милиционер у Аллы и вошел в прихожую. Ошарашенная появлением здесь представителя власти, Алла отступила к стене.

Милиционер между тем заглянул на кухню, потом прошелся по комнате, оставляя на линолеуме мокрые следы, посмотрел на книжный шкаф, на диван и вернулся в прихожую. Встал напротив Аллы — долговязый, пахнущий морозом.

— Вам что-нибудь известно?

Господи, а что мне известно? — лихорадочно думала Алла.

Удовлетворившись тишиной, милиционер полез в карман шинели, вынул бумажный пакетик и стал его разворачивать. Сунул в него пальцы, пошуршал, отчего Алле показалось, что он сейчас угостит ее конфеткой. Конфетка была большая, с пестрой планкой и лакированным крестом посредине. Милиционер держал предмет между пальцев как сигарету.

— Знаете, что это?

— Это орден.

— У Гусева, случайно, не было такого?

— Да, есть такой же… Дайте-ка взглянуть! — Алла протянула руку, но милиционер быстро опустил орден обратно в пакетик.

— Спокойно! — сказал он. — Может быть покажете, где Гусев хранил свой орден?

— Покажу. На кителе. А что, собственно говоря…

— Так показывайте, показывайте! — поторопил ее милиционер, вовсе не склонный к каким-либо объяснениям. — Живее надо действовать! Раз-два…

Алла открыла створки шкафа. На кителе ордена не оказалось — лишь дырочка.

— Ну?

— Может быть, Гена одел его на пиджак?.. Он сегодня ушел на службу в пиджаке.

— Светло-серый пиджак?

— Да, светло-серый.

— И в коричневой кожаной куртке?

— Ну да, в коричневой кожаной куртке. Только она не его, а друга… То есть…

— Документы его покажите! — оборвал милиционер. — Где он хранил документы? Где его орденская книжка?

— Орденская книжка? Не помню… Вы думаете, что он потерял свой орден?

— Не помните, так поищите! В шкафу, в книгах. Вас что, учить этому надо? Раз-два, не стесняйтесь!

— Может, где посуда? — из прихожей отозвалась соседка. — А может, в вещах где-нибудь. Я вот всякие важные книги в белье храню. Кто где хранит, кто как привык. Везде искать надо. И в посуде, и в вещах…

Маленькая черная сумочка с документами, в самом деле, оказалась за большим фарфоровым чайником, который вместе с чашками и блюдцами Генка хранил на верхней полке книжного шкафа.

— Нашла! — Алла протянула красную "корочку" с золотым тиснением. Милиционер раскрыл ее и стал рассматривать. Соседка начала вытягивать шею, чтобы получить удовольствие от чтения чужих документов. Орденские книжки она еще никогда не видела и полагала, что в них подробно описываются совершенные их владельцами подвиги.

— Так. Гусев Геннадий Адамович, — забубнил по написанному милиционер. — Хм, Адамович. Отец его, значит, Адам.

— Он давно умер, — ответила Алла зачем-то. — Гена еще в школе учился.

— Так. Орден «За личное мужество». Номер… Ну-ка, диктуйте по цифрам.

Он протянул книжку соседке.

— Девять. Три. Семь. Четыре…

— Девятьсот тридцать семь, — поправил милиционер. — Что вы, как в первый раз! Дальше.

— Четыреста сорок два восемнадцать.

— Сходится. — Милиционер еще раз глянул на номер, выбитый с внутренней стороны ордена. — Все ясно.

— Только мне еще ничего не ясно, — сказала Алла, осмелевшая оттого, что никакой криминал ей в вину не ставили. — Гена потерял орден? Или у него его украли?

— Нет, не украли. — Милиционер поправил фуражку. — Его затолкали ему в горло.

— Как? Что затолкали? Я не поняла…

— Одни вопросы, вопросы, — вздохнул милиционер. — Ведь вы не жена Гусеву, так ведь? Ну вот видите! А вопросы задаете… Что непонятного я сказал? Вспороли живот, выкинули внутренности. Туда, значит, листья, мусор… Ну, в смысле отходы всякие. А потом уже орден в горло. Ведется следствие. Уточняются данные. Что непонятного? — Он прошел в коридор. Соседка проследовала за ним. — Вас мы допросим. Пришлем повестку или позвоним, все как положено… А вас, — он остановился и повернулся к тетке, — я благодарю, так сказать, за содействие.

Захлопнулась входная дверь. Алла долго смотрела на бутылку вина и остывшие макароны. Потом принялась курить, стряхивая пепел в цветочный горшок. У нее дрожала коленка, и каблук выбивал на полу чечетку. Потом налила в стакан вина и, выпив, снова закурила.

Глава 41

Чертовщина какая-то, думал Шелестов, третий раз подряд попадая к каким-то нерусским, похоже, японцам или китайцам. Может быть, у него поменялся телефон?

Генка нужен был срочно. Долго думавший начальник штаба неожиданно остановил Шелестова в коридоре учебного корпуса.

— Ладно. Приводи завтра своего друга, побеседую с ним. Посмотрим, что за гусь твой Гусев.

Освободившись, Шелестов сразу же занялся телефоном. И вот, вместо тихого и гнусавого, как от насморка, голоса Генки, прозвучало нечто нерусское.

Не задавая ненужных вопросов, Шелестов в третий раз опустил телефон на рычаги и, как был, в пятнистой камуфлированной куртке и в полусапожках на рифленой подошве, поехал к Алле. Она могла знать наверняка, где пропадает Гусев.

На звонки Алла не открывала, хотя соседи утверждали, что она дома, и лишь после того, как Шелестов стал бить по двери кулаком, изнутри клацнул замок.

Физиономия Алки была перекошена от испуга, и она не сразу смогла произнести:

— Фу, напугал, конь пятнистый!

Она пошла в комнату, стараясь быть к нему все время спиной, и при этом делала всякие бессмысленные движения: взяла со стола газету и переложила ее на кресло, открыла и тотчас закрыла дверцу шкафа для посуды, выключила телевизор, который как-то странно работал, экран его светился, но без изображения. Потом села в кресло, прикрыла полами халата ноги и притворно зевнула.

— А я спала, как убитая. Даже не слышала, как ты звонил… Сделать кофе?

— Что ты суетишься, будто я тебя с любовником застукал? — усмехнулся Шелестов. — Не надо делать мне кофе, я тороплюсь. Срочно надо найти Генку, не могу к нему дозвониться. Что у него с телефоном? Куда он мог подеваться?

Шелестов с удивлением смотрел на лицо Алки, медленно мертвеющее.

— Это ужасно, Саня.

— Что — ужасно?

— То, что произошло.

— Не тяни резину.

— Генку убили!

Она тотчас вскочила, отвернулась, взгляд — в пол, словно ее снова начал душить смех, и быстро вышла из комнаты. Шелестов недолго оставался в кресле.

— Бред какой-то, — бормотал он. — Как это убили? Кто? За что?

Он тоже вышел из комнаты, поблуждал по коридору между влажных тряпичных занавесей развешанного белья, пока не нашел Аллу на кухне. Она стояла у плиты с туркой в руке.

— Алла, ты отдаешь отчет своим словам? Кто тебе сказал эту чушь?

Он схватил ее за плечи, развернул лицом к себе и сильно встряхнул.

— Да отстань же ты от меня! — вдруг звонко крикнула она. — Меня в прокуратуру вызывали… Потом на опознание… Он был весь в крови, лицо изуродовано, живот вспорот. И куртка… твоя куртка вся в бурых пятнах…

— Алла!! — закричал Шелестов. — Я тебе не верю!! Что ты мелешь?! Ты же пьяная!!

— Сам ты пьяный!! — крикнула Алла и попыталась влепить Шелестову пощечину. — Это правда! Генка убит, он мертвый, он мертвый…

Кофе бурлящей черной пеной вылилось на конфорку. Алла погасила огонь и кинула тряпку в кофейную жижу.

— Когда… когда это случилось? — едва слышно произнес Шелестов.

— Неделю назад, в прошлый четверг.

— Кто это сделал?

— Подозревают торгашей с рынка.

Она мыла плиту, и Шелестов все еще не видел ее лица. Жалость к этой непутевой женщине душила его. Она была для Генки как жена. Да, пускай продажная, неверная, но была нужна ему, и он был с ней счастлив, и они хорошо жили, и Алла заботилась о нем, готовила и обстирывала его. А ты был ему нужен? — спросил себя Шелестов. Ты вообще кому-нибудь был нужен? Тебе когда-нибудь звонили среди ночи и говорили: приезжай, мне плохо…

Шелестов хотел что-то сказать, но в горле застрял комок. Он повернулся, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Простыни, трусы, женские рубашки обступили его со всех сторон порочной толпой бесстыдных существ, и Шелестов на мгновение почувствовал безысходный ужас, будто попался в ловушку, из которой не было выхода.

Из-за двери раздался приглушенный некрасивый бабий вой. Шелестов впервые слышал, как рыдает Алла. Генку спутали со мной, с убийственным спокойствием подумал Шелестов. Он был в моей куртке, и в темноте его приняли за меня. Это сделал тот человек, который угрожал мне из машины… Он припоминал мне окрестности Ведено и называл имя Асхаба… Асхаб, Асхаб… Господи, дай мне сил вспомнить этого человека!

Глава 42

Им тоже не нужна эта война, думал Шелестов, они тоже устали от нее. Они благородные люди и вынуждены убивать только от безысходности. Они не хотели подрывать бэтээр. Так получилось. Это война. У них тоже есть матери и дети. Они тоже умеют сострадать и жалеть…

Он плелся по ржавому полю, едва вытягивая ноги из вязкой жижи, пошатываясь от усталости и тихо мыча от боли на затылке. Он нащупывал пальцами огромную шишку с горячей и липкой раной. Кровь уже не шла, она запеклась большими, как виноградины, сгустками. Шелестова мутило, несколько раз его сгибала пополам судорога; согнувшись, опираясь руками о колени, он кашлял, плевался, но пустой желудок никак не мог успокоиться.

Он дошел до насыпи. Колеса бронетранспортера еще дымились, распространяя нестерпимую вонь жженой резины, еще стекала частыми каплями по наклоненной броне черная маслянистая жидкость, еще влажно блестело бурое пятно на земле рядом с опрокинутой башней.

Шелестов поискал глазами автомат, который мог быть где-то рядом с машиной и, не поднимаясь, заковылял под дорогой к мосту. Надо перетащить Рябцева к бронетранспортеру, думал он, и там найти, чем перевязать. И ждать Лискова. Мы давно не выходили на связь. Он, наверное, уже выслал за нами бронегруппу.

Мелкие камни и песок шуршали под ногами Шелестова, и, подходя к мосту, чтобы не напугать Рябцева, он крикнул: "Рябцев, это я, Шелестов! Как дела, Рябцев?"

Сержант не отвечал, и Шелестов подумал, что он мог потерять сознание. Он оперся руками о бетонную опору, отдышался и заглянул под мост.

В двух шагах от него стояла сержантская куртка — застегнутая на все пуговицы, перепоясанная ремнем, будто ее навесили на спинку стула, только очень низкого, отчего рукава и нижний край куртки касались земли. Из-под него высовывались запыленные носки ботинок. Шелестов взялся за потертый воротник куртки и потянул ее вверх, желая снять ее с опоры, на которой она висела. Что-то глухо упало около его ног. Бросив куртку, Шелестов смотрел на две ноги, обрубленные чуть выше колен, обутые в ботинки, и на свисающие с них изорванные, черные от крови брюки с блестящим лакированным ремешком.

Шелестов, осматриваясь по сторонам, стал искать и очень быстро нашел остальную часть Рябцева. Под куском рваной мешковины лежало голое, с обрубками ног, в пятнах крови тело. Закоченевшие обрубки были разведены в стороны, и из распоротой промежности торчала рука со сплетенными в кукише пальцами.

Он почувствовал, как снова к горлу подкатила тошнота. Шелестов упал на колени около речки и стал корчиться, касаясь лицом желтой воды. Он сплевывал черную горькую желчь, размазывал ее рукавом по губам, давил в руках глину, и она выползала плоскими червями между его пальцев.

Из-за забора высунулась любопытная рожица. Мгновение — и со скоростью ящерицы бритая голова мальчишки исчезла.

"А-а, юные борцы за веру! Сейчас, — пробормотал Шелестов. — Дайте мне только встать…"

Покачиваясь, он поднялся на ноги и пошел вдоль речки к забору. Вверх, по каменистому откосу, идти было трудно, и он остановился, согнулся, упираясь руками в колени. Голова кружилась, и Шелестов молил Бога, чтобы не потерять сознание.

Узкая улочка была пустынна. В первом проеме на ржавых петлях висела хилая дверь. Он толкнул ее. С истошным кудахтаньем из-под ног разбежались куры. Что-то темное мелькнуло у повозки, заваленной тонкими дровами. Скрипнула зеленая, с овальным верхом дверь. Сделав несколько шагов, Шелестов ухватился руками за повозку, сплюнул, отдышался, посмотрел по сторонам и пошел к двери.

Чтобы войти, ему пришлось пригнуться, и, сделав это, он застонал от боли. Кровь полилась по шее, в голове тяжелыми ударами отозвалось сердце. Он машинально полез в карман, вытащил грязный и мокрый носовой платок и прижал его к ране.

В метре от него, в углу темной комнатушки, освещенной лишь мутным оконцем, стояла холодная печь-буржуйка, на ней — чайник и сухая лепешка. Шелестов попил из носика чайника, заглянул за ширму, разделяющую комнатушку пополам, посмотрел в окошко. Медленно распахнулась дверь, ведущая во вторую комнату, и перед Шелестовым появился шашлычник. Шелестов стоял напротив окна и сжимал кулаки. Увидев его, старик замер, но в его выцветших глазах не было страха.

"Ну что, старик Хоттабыч? — пробормотал Шелестов. — Сейчас я буду тебя четвертовать. Говори, кто моего солдата порезал? Кто над раненым мальчишкой издевался?"

Старик молчал. Ему в голову полетел чайник, ударился о белый морщинистый лоб и упал, расплескивая воду, на пол.

Надо было торопиться. Шелестов чувствовал, что его сознание висит на тонком проводе, по которому еще течет слабый ток, питающий его ненависть, но это будет продолжаться недолго, в любую секунду этот проводок мог оборваться, и все вокруг — почерневший старик, закопченная буржуйка, усеянное мушиным калом окошко, матрацы, раскиданные по комнате — все это исчезнет и уже никогда не вернется опять.

Шелестов запер входную дверь на засов, наклонился над мутным желтоватым окошком и ударом кулака выбил стекло. Схватил окровавленной рукой осколок и приблизился к старику.

— Сейчас я отрежу тебе голову.

Дикая жажда мести угасала, она уже не полыхала в плавящемся от боли мозгу. Шелестов снова посмотрел в окошко, боясь, что его могут застать врасплох боевики, прижался к холодной жести буржуйки лбом и застонал. Ну при чем здесь этот несчастный старик, думал Шелестов, я не смогу убить его, это безумство, мне жалко, мне страшно жалко его…

Он терял сознание, медленно опускаясь на пол, и уже не слышал и не видел, как кто-то ломится в дверь, как снаружи зовут его, как вместе с засовом слетает с петель дверь, и в комнату врывается Лисков и с перекошенным лицом стреляет из автомата куда ни попадя; шашлычник, схватившись за грудь, повалился навзничь, истерично закричала его жена, то ее крик тотчас оборвала автоматная очередь… А Лисков уже тащил Шелестова во двор, бил его по щекам, приказывал кому-то поджечь дом, чтобы трупы шашлычника, его жены и детей сгорели дотла, и гремели ботинки, и раздавались короткие команды, и Шелестов падал в черноту небытия, уже не чувствуя земли и жизни, уже не помня того, что пережил…

Глава 43

Он не сразу понял, что это были уже другие. Незнакомые лица разновозрастных парней. Бритые головы под пятнистыми кепками. Слишком самоуверенные. Слишком наглые. Это не прежние новобранцы с их упреждающей настороженностью и застывшим испугом в глазах.

— Вы ничего не перепутали?

Строй не отреагировал на вопрос. Тогда Шелестов уточнил:

— Вы из какой роты?

— Тринадцатой "эМ".

— Первый раз слышу о такой.

Кто-то из строя пояснил:

— Мы контрактники, товарищ капитан.

— А где мои спецназовцы?

Опять ответили из строя:

— Сегодня ночью в Чечню поехали.

Кто-то добавил:

— А потом и мы поедем. Там сейчас русское мясо в цене.

Кого я готовлю? — подумал Шелестов, глядя на строй. Для чего? Они же на верную смерть поедут! Но почему такие веселые и самоуверенные? Наивные глупцы. Они еще не знают, что такое война, что такое смерть.

Наемники молча ждали команды.

— Я буду вести у вас горную подготовку. Вы должны научиться преодолевать отвесные стенки, ледники, морены, камины…

Краснощекие амбалы смотрели на Шелестова почти с безразличием. Несколько ртов ритмично жевали жвачки. От строя смердело высокомерием.

— А для начала, — громче сказал Шелестов, — проведем разминку. За мной бегом — марш!

Тропа шла по лесу, параллельно обрыву, спускающемуся к реке. Огромные сосны закрывали небо, и на этой части дистанции было сумрачно. Взвод гремел тяжелыми ботинками за спиной Шелестова, сопели, отхаркивались и сморкались разогревшиеся наемники.

Перед длинной деревянной лестницей, ведущей к реке, Шелестов оторвался от группы, вынуждая и солдат увеличить темп.

— Не спать! — кричал он. — Всем проснуться!

Лестница застонала под тяжестью ног, закачалась на опорах-трубах. Каждый ее очередной пролет под большим углом уходил вниз от предыдущего, ступеньки мельтешили в глазах, и несколько человек тяжело упали под ноги своих товарищей, раздались крики, ругательства. Кто-то уже стонал, подвернув ступню, кто-то матерился, посылал, просил не толкаться. Одни пытались чаще перебирать ногами, касаясь каждой ступени, другие, опираясь на поручень, перепрыгивали через несколько ступеней сразу. Группа сильно растянулась, и следом за Шелестовым на берег выбежало лишь несколько человек. Не снижая темпа, Шелестов устремился по изрытому сточными водами, заваленному стволами упавших деревьев, речными булыжниками, перегороженному осыпями и корягами-плавунами берегу. Здесь бежать было не легче, а может быть, даже сложнее, и на новых препятствиях снова падали солдаты, разбивая себе до крови локти, носы и лбы, и Шелестов снова зло кричал, чтобы все проснулись и думали над каждым движением. Через километр, когда многие уже безнадежно отстали, а самые стойкие едва передвигали ноги, Шелестов свернул на подъем, где не было ни тропы, ни утрамбованного грунта, лишь песок вперемешку с камнями, в которых увязали ноги, и подниматься по которому можно было только на четвереньках, цепляясь руками за ветви хилых кустарников.

— Не спать! Проснуться! Ноги беречь!

На верхнюю тропу вместе с Шелестовым выбежали только трое. Четвертый, вываленный в песке, как котлета в сухарях, выползал на край обрыва, тянул на себя клочки пожухлой травы, вырывал их с корнями, царапал присыпанную инеем землю, стонал и плевался. Шелестов присел рядом с ним, капли пота с его лба падали на рукав наемника.

— Ну что, солдат фортуны, подыхаешь? Немножечко уже навоевался? Еще нет? Зачем тебе это все? Денег хочешь?

Пока взвод собрался, пока затих в строю кашель, сморкание и бормотание, Шелестов успел замерзнуть. Озноб заползал под влажный свитер.

— Плохо, — сказал он, посмотрев на часы.

Перед ним стояли уже другие люди — опустошенные, естественные, оставившие внизу, у реки, много лишнего, в том числе и изжеванные резинки, и лица их стали красивее, и уже не вызывали у Шелестова раздражения.

Вечером его вызвали в учебный отдел.

— Семь человек после твоего занятия забрали свои контракты и помахали нам ручкой, — сказал полковник.

— Значит, они не созрели для войны.

— Шелестов! — повысил голос полковник. — Мы выполняем правительственную программу по уничтожению банд террористов на территории Чеченской республики. А для этого нужны солдаты, солдаты, и еще раз солдаты. Если ты будешь продолжать в том же духе, мне некого будет туда посылать!

— Может, это и к лучшему, — ответил Шелестов и вышел из кабинета.

Глава 44

Сосед уехал навестить престарелую мать в Беларусь, и Пола на этот раз не с кем было оставить. Пришлось Даше временно поселиться у Стаса. Утром и вечером она выводила пса на прогулку во двор, варила ему овсянку с мясом, а в оставшееся время делала в квартире уборку и заодно исследовала книжный шкаф, где хранилось великое множество фотографий. На них Стас был разный, похожий и не похожий на себя, в куртке-аляске, с заиндевевшей бородой, в черных очках или в шортах и рубашке цвета хаки; в оранжевом спасжилете, сидящий, как на коне, на надувном плоту или висящий на отвесной стене, обвязанный ремнями и веревками, как муха паутиной. Она заглядывала в его прошлую жизнь, в которой Даши еще не было, но были другие люди, другие женщины. Это неожиданное открытие вдруг возбудило в сердце Даши болезненную ревность, и она продолжала рассматривать фотоснимки уже с враждебностью к тем незнакомым ей девушкам, которые окружали Стаса.

Стас не звонил, и на третий день разлуки, в субботу, Даша затосковала. Она переоделась в его спортивные брюки и рубашку, легла на диван и, обняв Пола, который тоже скучал по хозяину, провела во власти своих чувств почти весь день.

Уже стемнело, и Даша дремала, когда затрещал телефон. Даша и Пол вскочили как по тревоге и, обгоняя друг друга, кинулись в коридор. Даша схватила трубку, едва не целуя ее от нахлынувшей нежности, а пес прыгал рядом, норовя лизнуть трубку и немножко поскулить в нее.

— Алло! Стас!

— Даша, это ты? — спросил Шелестов.

— Ах, это Саша… — разочарованно произнесла Даша. — А я думала…

— Дома Стас?

— Нет, он в Америке.

— Ого, куда забрался! Опять ищет экстремальные ситуации?

— Его пригласили выступить с научным докладом.

— И когда он вернется?

— Может, дня через три. Он еще не звонил… Пол, а ну успокойся! Сядь на место!

— Что ж мне так не везет!.. Понимаешь, у меня с башкой черт знает что творится. Я начал все вспоминать. Всё — от и до!

— Так это очень хорошо! Значит, ты выздоравливаешь.

— Какое там хорошо! Это же обвал! За эти несколько дней на меня съехала целая жизнь. Свихнуться можно от такого количества воспоминаний… Мне страшно… Я боюсь заснуть ночью… Что он со мной сделал? Я с ума схожу!

— Он тебя вылечил, Саша.

— Что?! Вылечил?! — вспылил Шелестов и едва не перешел на крик: — К черту такое лечение! Я снова хочу всё забыть! Мне не нужна моя прошлая жизнь! Ее не было, не было! Каждую ночь покойники в голову лезут! Я ни работать, ни думать нормально не могу. А Стас в это время успешно делает карьеру на моей болезни…

Даша слышала, как скрипит в руках Шелестова трубка.

— Лучше бы я умер от опухоли, — добавил Шелестов. — А еще лучше — в Чечне… Подожди, не кидай трубку!

— Я не кидаю, я слушаю.

— Ну, скажи, разве я предал Стаса? Разве я играл на его чувствах? Не было этого, так ведь, Даша?

Он еще долго говорил — путано и торопливо. Пол широко зевнул, клацнул зубами и разлегся на ковре. Даша села рядом с ним, прижалась лицом к теплой морде пса.

— Давай поскулим тихонечко? Поскулим, а потом поедим. Ладно?

Глава 45

Впервые следователь лично позвонил Шелестову.

— Слушай меня и не перебивай, — тихо говорил следователь. — В твоем деле появились свидетельские показания, и твоя вина практически доказана. Отпираться нет смысла. То, что ты ничего не помнишь, не является смягчающей вину обстоятельством. Если хочешь получить по минимуму, а потом досрочно выйти по амнистии, приходи ко мне, и я зафиксирую чистосердечное признание и активную помощь следствию.

— Хорошо, — ответил Шелестов. — Я приду. Но только не признаваться. Я все вспомнил. Я вспомнил, кто убил шашлычника, его жену и детей.

— Что за бред, Шелестов??

— Это не бред. Я все отчетливо помню. Убийцу я очень хорошо знаю.

— Слушай… — Следователь волновался. — Ты мне тут карты не путай… У меня уже все готово, чтобы передать дело в суд. Свидетельские показания, осмотр места происшествия, опросы родственников…

— Я напишу, как все было на самом деле, — упрямо повторил Шелестов.

Возникла пауза.

— Ладно, — сквозь зубы процедил следователь. — Пусть будет по-твоему. Тогда приходи немедленно, сейчас же.

— Сейчас не могу, — ответил Шелестов. — У меня важная встреча… — Он подумал и добавил: — С одним из свидетелей, между прочим. Я приду к вам завтра вместе с ним. Думаю, что вам будет очень интересно его послушать.

Глава 46

Он был в темных очках, хотя сумрак давно накрыл собой улицу. Вышел из-за ограды, мельком показав часовому пропуск, оглянулся по сторонам и сразу направился к Шелестову.

— Я Кравченко, — представился он. — Ну? Зачем я тебе понадобился?

Они прошли вдоль ограды воинской части и свернули в сквер. Кравченко снял очки и сунул их в карман. Синяк под его глазом был уже почти не заметен.

— Что тебе сказать насчет Генки?.. — начал он. — Милиция в тот же день задержала троих торговцев, но на следующий день их отпустили за отсутствием улик. Среди них был и тот парень, с которым мы сцепились у пивбара.

— Ты хорошо запомнил его? — спросил Шелестов.

— Конечно. Высокий, смуглый, лицо в оспинах. Черные усики. Над бровью небольшой шрам.

— Вот что, Володя. Мне надо найти этого человека.

— Походи по рынку. Присмотрись, поспрашивай торговцев.

— Нет, это очень долго.

Кравченко крякнул, посмотрел по сторонам.

— Знаешь, что я тебе скажу, — произнес он медленно, будто с неохотой. — Генку уже не вернешь. Махать кулаками поздно и бесполезно. Но самое главное — это смертельно опасно. Я не знаю, чем ему Генка не угодил, но этот торгаш — жестокий и страшный человек. А у меня семья, мне надо сына на ноги ставить.

Кравченко нервно курил. Потом он бросил окурок, придавил его каблуком и, не поднимая глаз, сказал:

— Ты меня прости, но я вряд ли смогу помочь тебе.

— Конечно, — согласился Шелестов и повернулся, чтобы уйти.

— Грустно, старина, грустно! — вздохнул Кравченко и взял Шелестова под руку. — Где наши подвиги, наша дружба, проверенная кровью? Все осталось в прошлом. А сейчас только и думаешь о том, как бы квартиру получить, да должность денежную занять… Самому противно… — Он снова оглянулся. — Ладно. Чему быть, тому не миновать. Кафе «Олимп» знаешь? Вот там он после работы со своими дружками ужинает.

И тотчас протянул Шелестову руку.

Три вечера подряд Шелестов просиживал в «Олимпе» с бокалом пива, но парень с побитым оспой лицом не появлялся. Шелестов уже потерял надежду найти его, полагая, что тот уехал из Москвы, как на четвертый день пришла удача. Почти перед самым закрытием на пороге кафе появилась группа смуглых парней. Среди них был и тот, который угрожал Шелестову из машины — сухощавый, высокий, с черными усами.

Шелестов склонился над сумкой, лежащей под ногами, достал оттуда поясной ремень и намотал его на кулак. Торговцы прошли в зал и сели за столик, который был ближе всего к сцене. Рядом с ними тут же появился официант с подносом.

Прошло полчаса. Торговцы, выпив водки, закурили. Шелестов вышел в туалет, отыскал швабру с длинной деревянной ручкой и поставил ее у двери, затем склонился над крайним рукомойником. Носовым платком он заткнул сливную дыру и пустил сильную струю воды. Когда раковина наполнилась до краев, он закрыл кран и вышел в фойе. Встал недалеко от гардероба, так, чтобы ему был виден всякий выходящий из зала, и стал ждать.

Нервы его уже были на пределе, когда в фойе появились двое торговцев, в том числе и усатый. Они дали швейцару деньги и послали его в ночной магазин, затем зашли в туалет. Шелестов быстро проследовал за ними, встал у зеркала и стал причесываться. Едва торговцы пристроились у писсуаров, как Шелестов подошел к тому, кто ему не был нужен, схватил его за волосы, и с разворота нанес удар в челюсть. Кулак попал по сигарете, торчавшей во рту, и на пол посыпались искры. Не давая опомниться, Шелестов ударил еще раз — в живот, рывком развернул лицом к двери и вытолкнул торговца в фойе. Секунда — и дверь за ним была крепко заперта шваброй. Усатый спокойно застегнул ширинку, вынул сигареты, закурил. Шелестов стоял напротив него, крепко сжимая кулаки.

— Сам пришел? — спросил усатый, выпуская под потолок струйку дыма. — Торопишься умереть?

В дверь принялись колотить. Лишь бы выдержала палка!

— Я твоего друга по ошибке замочил, — продолжал он, старательно раскуривая сигарету. — Думал, это ты. Темно было… Считай, что он спас тебе жизнь.

— Кем тебе приходился Асхаб? — спросил Шелестов.

— Ты еще спрашиваешь… Это мой отец.

— Я не убивал его.

— Соседи видели, как ты зашел в наш дом. А потом его подожгли федералы. Чтобы трупы никто не смог опознать. Мой родители ни в чем не были виноваты. Твоего сержанта порезали люди Мазлака, а ты, не разобравшись, кинулся убивать немощных стариков.

Он кинул окурок под ноги Шелестову.

— Хочешь, сам пусти себе пулю в лоб? — предложил он проникновенным и даже заботливым тоном. — Я тебе пистолет дам…

— Перебор, — ответил Шелестов. — Слишком много крови ты хочешь пролить. Захлебнешься.

— Кровь федералов — помои. Чем больше ее сольется, тем чище будет наша земля.

Дверь содрогалась от ударов. Доносились угрожающие крики. Усатый усмехнулся. Он был уверен, что его друзья сейчас ворвутся в уборную. Шелестов, разматывая ремень, двинулся на усатого.

— Ты очень рискуешь, — предупредил тот и сделал шаг назад, к раковинам. — Попробуй только коснуться меня пальцем! Мой брат разрежет тебя на куски и смоет в унитазе…

Он хотел еще что-то сказать, но Шелестов бульдозером ринулся на него. Удар в испещренное оспой лицо, затем еще один, еще, коленом в пах, апперкотом в челюсть, правую руку — за спину на излом, на шею — петлю ремня.

В дверь били со страшной силой. В окнах дрожали стекла. Усатый хрипел, делая слабые попытки высвободиться от мертвой хватки Шелестова.

— Не делай глупости, — прохрипел он. — Ты не выйдешь отсюда живым…

Шелестов подвел его к раковине, доверху наполненной водой, и без усилий окунул голову убийцы. Тот стал биться всем телом, поджимать ноги и, наконец, упал на пол. Он схватился за горло, судорожно хватая посиневшими губами воздух.

— Что тебе надо? Хочешь денег? Если я скажу, мой брат тебя не тронет! Оставь меня! Мы в расчете!

— Свои поганые расчеты будешь проводить на рынке, — процедил Шелестов, не позволяя петле ослабнуть. — Сейчас мы пойдем в прокуратуру, и ты признаешься следователю в убийстве Гусева.

— Ни в чем я признаваться не буду! Попробуй доказать!

Шелестов изо всех сил дернул за ремень. Усатый, словно пес на поводке, сдавленно вскрикнул и побледнел.

— Ты не мужчина… — хрипел он. — Открой дверь и покажи свою доблесть… А мы с братом давили вас и давить будем, пока живы… Я… я…

Шелестов наступил ботинком усатому на лицо и еще туже затянул петлю.

— Сейчас мы пойдем в прокуратуру, и ты признаешься, — бормотал он исступленно, — ты честно расскажешь обо всех своих гнусных преступлениях. А потом ты, тварь, предстанешь перед судом, чтобы все люди увидели, как выглядит мстительное кровожадное животное в человеческом обличье. Иначе я буду душить тебя, буду бить тебя, буду топить тебя, как колорадского жука…

Вспышка необузданной ненависти медленно угасала. Шелестов выпустил из рук ремень, когда распростертое на полу тело перестало извиваться и корчиться. Шелестов упал перед ним на колени, ударил по щеке ладонью, еще, еще раз, а потом обхватил пальцами сонную артерию.

Усатый был мертв.

Будь ты проклят, животное! — подумал он, еще не до конца осознавая, что натворил. Вскочил на ноги, огляделся по сторонам, быстро взобрался на перегородку, выбил кулаком решетку в вентиляционной шахте, влез в нее и стал быстро подниматься по металлическим скобам на крышу.

Глава 47

Только когда ему стали задавать вопросы, Стас понял, сколько еще белых пятен в его открытии. Может ли он утверждать, что в недалеком будущем глиому можно будет успешно лечить исключительно сеансами психотерапии? Кто менее подвержен этой болезни — люди с бедными эмоциями, меланхолики, или же вспыльчивые, неуравновешенные типы? Можно ли утверждать, что страсть, пылкую влюбленность человеку насаждает его собственный организм, который таким образом включает защитный механизм против опасных болезней?

В фойе института гид сказал Стасу:

— Гонорар вы можете получить уже сейчас.

— Как, мне еще и гонорар полагается? — искренне удивился Стас, вытирая лоб платком, из которого еще не выветрился терпкий запах духов Даши.

Через полчаса он сидел на заднем сидении легкового автомобиля, пытаясь затолкать пухлый бумажник в нагрудный карман пиджака.

— Куда? — обернувшись, спросил гид. — В гостиницу? В магазин?

— В котором часу у меня самолет?

— У вас еще почти три часа.

— В гостиницу!

Через минуту, которую он провел в глубокой задумчивости, Стас сказал:

— А вообще-то, давайте заедем в магазин.

Гид тронул водителя за плечо и что-то сказал ему. Автомобиль притормозил.

— Что вас интересует? Аппаратура? Одежда? Парфюмерия?

— Подвенечное платье.

Гид не сразу понял последние слова Стаса, попытался даже воспользоваться карманным разговорником.

— О! Поздравляю! Вы женитесь?

— Еще не знаю… Не уверен… — покрутил головой Стас. — Это так, на всякий случай.

Гид был очень озадачен, и пока машина не подъехала к магазину для новобрачных, не задавал больше никаких вопросов.

В магазине возникла проблема с размером платья, но ее быстро решили, когда подвели к Стасу четверых девушек-манекенщиц, и он выбрал ту, которая фигурой больше других напоминала Дашу. Продавцы вместе с гидом дружно аплодировали, глядя на миниатюрную манекенщицу такими восторженными глазами, будто это она готовилась венчаться с русским ученым. И когда Стасу поднесли белое шелковое платье, расшитое жемчугом и сверкающее дорогой бижутерией, он невольно сел на диван, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Глава 48

Месяц для Гальки был слишком большим сроком, и она позвонила в управление кадров через три недели. Ей, наконец, повезло и, разговаривая со Стопарем, она проклинала в уме себя за то, что не позвонила раньше. Она вылетела из телефонной будки, с грохотом распахнув дверцу. Уже был конец рабочего дня, стемнело, но она решила ехать к Обреченному сейчас же, сию минуту и, прижав сумочку к груди, побежала к ближайшей станции метро.

Глава 49

Стало темнеть, но Обреченный не зажигал свет. Он сидел на койке, под ногами валялась куртка, из-под ботинок вытекала лужица талого снега. Он наклонился к тумбочке, выдвинул ящик, на ощупь поискал анальгин, но не нашел. Он уже давно не принимал болеутоляющее и, должно быть, не сохранилось ни одной таблетки.

Зазвонил телефон. Обреченный поднял трубку. Несколько мгновений он слышал лишь чье-то частое и шумное дыхание. Затем незнакомый голос:

— Ты далеко зашел, парень. Сначала ты убил моего отца Асхаба. Потом убил моего брата Руслана. А у него трое детишек осталось. Они не будут помнить своего папу. Ты очень задолжал нашему роду. И потому одной твоей смерти нам будет мало. Если ты женишься, мы изнасилуем и убьем твою жену. Заведешь детей — порежем их на части. Если уцелеют, то убьем детей твоих детей… И так будет всегда. Кровная месть… Ты слышишь меня?

— Да, слышу. Приходи ко мне. Мы сейчас убьем друг друга и на этом остановимся. Зачем ждать?

— Ожидание казни — это тоже казнь. Я еще напомню о себе. До свидания, федерал Саша Шелестов!

И короткие гудки.

Прислушиваясь к себе, он сидел неподвижно некоторое время, потом вдруг со злостью пнул моток репшнура, валяющийся под ногами. Отличная веревка, подумал он. В Подмосковье, где нет ни одной скалы, она пригодна лишь для того, чтобы сушить на ней белье. Или, чтобы повеситься.

У него не было сил раздеться, и его хватило лишь на то, чтобы намочить в рукомойнике платок и прижать его к виску. Завтра будет утро, а потом опять наступит вечер, подумал он. А потом вновь нагрянет утро, за которым последует вечер. За ним, в свою очередь, приползет новое утро, на хвосте у которого будет уже болтаться вечер, в задницу которого непременно вцепится утро, за которым будет плестись вечер… Мудрая закономерность. Ожидание казни. Вот только ждать ее придется очень долго. Лет десять. Или пятнадцать по совокупности. Завтра утром Шелестов пойдет в прокуратуру. Наверное, завтра он пойдет в прокуратуру…

За стенкой загремела музыка. По коридору шли тяжелые ноги, дрожала стена. За окном сыпал снег. У столба целовались.

Кому я нужен, кроме как следователю прокуратуры и человеку, который мне сейчас звонил? Один хочет предать меня суду, второй — убить меня. Какая нелепая, бессмысленная жизнь! Мое предназначение — расплачиваться. А я мечтал о любви, хотел посвятить себя одной-единственной женщине на планете, а теперь мечтаю о том, чтобы поскорее свершился надо мной суд — людской или Божий. Обернуться? Побежать назад, чтобы попытаться начать всё сначала? Ведь я же нашел свою единственную и неповторимую…

Обреченный снял со шкафа коробку с продуктами. Откупорил водку, налил до краев в чашку, на дне которой засохло кофе.

Галька ее звали, вот как ее звали!.. Стас был прав, с нее все началось. На фестивале в Старой Крепости я был уже другим человеком. Там были Маслина, Бродяга, кажется, Бор… Где сейчас Галька, эта милая, чистая, непорочная девочка? Где ты, гладенький и теплый морской камешек? Теплый и гладкий, но твердый и непокорный. Галька, Галька, милый мой человек, море мое нежное, небо мое голубое, глазки мои светлые, руки мои нежные, слезы мои горькие…

Он выпил.

Как жестока память, эта подлая и злая старуха! Где ж ты раньше была, баба Яга? Ты пришла теперь, чтобы сделать мне больно, чтобы судить за прошлое? Но теперь я знаю точно, что не убивал старика. Его убил Лисков, трусливый и лживый подонок.

Он снова налил и выпил.

Галька, Галька, камешек морской. Ты добьешься своего, ты спасешь мир от апокалипсиса. В тебе столько доброты, что люди, стоящие рядом с тобой в метро, идущие за тобой следом по улице, вдыхающие один с тобой воздух, живущие на одной с тобой планете, рано или поздно почувствуют эту доброту как тепло, как яркий свет, исходящий от тебя. Ты преображаешь мир уже только тем, что ты есть в нем, и помыслы твои чисты и искренни, и не угасает в тебе готовность любить и жертвовать собой ради любви. Только в этом вечный смысл всех потуг, которые я когда-то принимал за жизнь.

Жаль, что о тебе я вспомнил так поздно.

Прав был Генка — счастливее всех оказались те, кто не вернулся с Войны.

Если бы всегда так легко можно было бы сделать себя счастливым!

Галька, Галька, камешек морской…

Глава 50

Камешек морской сидел под дверями комнаты. Какой-то мужик в тельняшке вынес ей табурет. Кто-то предложил поужинать, но она отказалась.

— Странно, — сказал тот, что был в тельняшке. Прижался ухом к двери, послушал, потом постучал — в сотый раз, наверное. — Странно. Я видел, как Саня пришел, но как уходил…

— Смотрите, — сказала Галька, доставая из сумочки удостоверение личности Обреченного и показывая фотографию. — Это он?

Из кухни тянуло запахом жареной колбасы и яичницы. Из соседней комнаты пробивалась музыка. По коридору ходили мужчины. Все они знали Обреченного, видели его каждый день и имели счастье здороваться с ним за руку.

— Странно. Спать он всегда поздно ложится. А если где-то на этаже, то комнату не запирает. Там у него кроме веревок и крючьев красть нечего… Да, задачка. Может, вы в холле посидите, там телевизор?

— Кого ждем?

— Шелестова. Не видел?

— Приходил час назад.

— Я тоже видел, что приходил.

— Не открывает? Может, с улицы покричать?

— Толку-то от этих криков!

— Куда же он подевался? В доме офицеров фильма сегодня нет — пятница.

— Ждать надо. Придет, никуда не денется.

Галька вдруг вскочила, рванула на себе застежки пальто.

— Я хочу воды!

— Вам плохо?

— Здесь душно. Где окно? Господи, где же здесь окно?

— Вы побледнели! Давайте выйдем на улицу!

— Пожалуйста, окно! Откройте окно! Уберите свои руки, я не упаду в обморок! Умоляю, воздуха!

Ей принесли стакан. Она пила, вода лилась по ее подбородку, по шее, за белый шарф, а потом стакан лопнул в ее пальцах, и звон стекла на мгновение заглушил музыку.

— Ломать дверь надо, братва.

— Сейчас топорик принесу…

— Не надо топорика. Ну-ка, разойдитесь… Э-э-э-эээххх!

В тесном коридоре метнулось тяжелое мускулистое тело. Нога в высоком ботинке пришлась как раз на середину двери, и та с коротким хрустом сорвалась с петель и грохнулась на пол комнаты.

Глава 51

Подскочив на койке, Шелестов очумело смотрел на желтый дверной проем, окутанный облаком пыли. Когда пыль развеялась, в проеме появилась Галька. Она стояла на пороге и теребила пальцами легкомысленный беленький шарфик, повязанный на воротнике пальто.

Шелестов сорвал с головы наушники и швырнул их на магнитофон.

— Послушай, Галька, — сказал он, потирая глаза, — ты так всегда открываешь двери?

Вздохнув, он свесил ноги с койки, поискал тапочки. Только потом заметил в проеме не меньше дюжины пар любопытствующих глаз.

— А вы чего сияете, взломщики? Я только два дня назад слесаря вызывал замок менять. Теперь снова придется… Садись, — кивнул он Гальке на кресло. — А чего это ты плачешь?

— А у меня твое удостоверение, — сказала Галька, вытирая шарфом слезы. — Ты его потерял, а я нашла.

— А! Спасибо, — махнул рукой Шелестов. — Мне уже другое выдали. Кинь на тумбочку… Чая хочешь?

— Хочу, — ответила Галька.

— Или лучше водки?

— Лучше водки.

— Ну, тогда снимай пальтишко. Давай повесим его на вешалку, и шарфик сюда же… Э-э-э, а щеки у нас совсем мокрые.

— Это я воду пила.

— Ты чего девчонку мучаешь? — пробасил из проема взломщик. — Почему не открывал так долго? — Покачал головой: — Есть чем девушку угостить? Водкой своих наемников поить будешь. Сейчас я вам колбаски и шпрот принесу.

— Как ты меня нашла, Галька?

Галька молча пожала плечами.

— Возьми платок. Чистый.

— Обреченный, — шепнула она.

— Угу, — ответил Шелестов. Он пытался приладить дверь на изуродованных петлях.

— Обреченный… Я тебя так долго искала.

— Ребята, а шампанское будете? — снова показалась в проеме голова взломщика, а затем и его рука с бутылкой. — Я ведь знаю, у этого скалолаза ничего приличного для дам не бывает.

— Я думала… думала, что никогда тебя больше не увижу… Ты так похудел!

— Ну и ладно. Встань, дай платок! — Шелестов поднял Гальку с кресла. — Сморкайся!.. Еще!.. Все, пусть слезки высохнут.

— А ты чего ж плачешь?

— Я? Тебе показалось.

— Ребята, я вам больше не нужен? — спросил взломщик. — Если что, Сань, стучи в стенку.

И он скрылся за перекошенной, висящей на одной петле дверью.

Глава 52

Их взгляды встретились.

Бородатый склонился над речкой, зачерпнул воды, провел мокрой ладонью по лицу, пригладил бороденку. Потом неторопливо обмыл полусапожки, вытер руки о куртку. Посмотрел налево — направо. На поле и на дороге никого не было. Шелестов лежал на спине и смотрел, как в небе кружит ястреб. Бородатый снял с плеча автомат, коротким рывком загнал патрон в патронник. Никто тебя оплакивать не будет, федерал, подумал он. И мстить за тебя некому. Будет лучше, если ты умрешь…

Не целясь, выстрелил Обреченному в голову и столкнул труп в воду.

Поганая, поганая война.

Content

Андрей Дышев
Обреченный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52