Михаил Васильев

Орден

Детективные повести

© Михаил Васильев, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рукопись неизвестного предка

Эту рукопись я нашел случайно. Оказалось, написал ее мой предок, о котором я ничего не знаю. Деда своего помню с трудом, а о предшествующих представителях поколения не слышал ничего. В нашей семье, увы, так!

И вот как-то случайно попалась пачка так называемых школьных тетрадей, из настоящей, хоть и сильно потемневшей бумаги. Непривычные записи, сделанные «шариковой ручкой». Пришло в голову, а вдруг кому-нибудь это может показаться интересным. Подробности нелепого времени, экзотической дикости прошлого, эпохи унижения и самоунижения русского народа, который почему-то не был хозяином своей судьбы и своего богатства. Давнего-давнего времени. Еще достославного две тысячи тринадцатого года.

* * *

По улице, медленной и усталой походкой человека, бродящего долго и бесцельно, шел кто-то, лет тридцати, худощавый, почему-то в очках с треснувшим стеклом. Звали его Лев. Этот Лев остановился у низко висящей вывески пивной «Волгарь», глядя на другую сторону улицы.

Там возле ворот рынка столпилась масса народу, и поначалу было неясно, что заставило их всех так тесно и неудобно скучиться. Шум и крики переносились через дорогу, перекрывали шум машин.

Потом стало видно, что в центре толпы стоит бортовая машина. Трое мужиков сгорбились в ее кузове, погрузившись ногами в резиновых сапогах в живую рыбу. Все наклонялись и выбрасывали, выбрасывали наружу больших карпов. Непонятное в наше рыночное время количество людей окружило это вроде бы торжище. Громкие крики и мат доносились оттуда, люди кричали и вырывали друг у друга, у ближних рыбу. Как ни странно, денег никто ни у кого не требовал. Мужики, скорее грузчики, а не продавцы, швыряли и швыряли карпов прямо в скопище людей. А вот стали спихивать рыбу лопатами. Вид иссякающей на глазах бесплатной рыбной горы привел толпу в неистовство, мат стал совсем явственным.

Рядом со странным грузовиком стояло множество полицейских машин. Такой необычно большой, многочисленный полицейский наряд. А вот к ним подъехала какая-то иномарка. Оттуда вышел молодой человек с папкой и фотоаппаратом и сразу стал фотографировать необычную рыбораздачу. Ловил в объектив мужиков наверху в кузове. Один из них выпрямился, держась за натруженную спину, крикнул:

— Ни кипешуйтесь! Сейчас еще одна машина подъедет.

Она уже приближалась. Задним ходом, медленно, черная цистерна. Оттуда выбрался и полез наверх, к люкам человек. Подбежал полицейский.

— Разрешения на торговлю вам не давали! — крикнул он.

Его было плохо слышно. Рядом будто бы шел митинг необычайной политической активности.

— Все-то ты знаешь! А мы и не торгуем, — заметил человек на цистерне.

Струя воды с рыбой вдруг хлынула из машины. Полицейский едва успел отскочить.

— Как ты неловок! — скептически заметил стоящий наверху.

Люди, отпихивая друг друга, кинулись почти прямо под струю. Бьющиеся рыбины заскользили по асфальту, длинные, похожие на змей, угри. Вниз на дорогу, под троллейбусы и автомобили. Мокрый люд бегал в потоке рыбы, хватал трепыхающуюся добычу.

Стоящие на другой стороне улицы, на троллейбусной остановке люди смотрели на раздачу рыбы, будто на удивительное представление. Некоторые смеялись. Только человек в очках с треснувшим стеклом глядел мрачно. Наконец, отвернулся и стал спускаться в пивной подвал.

Оказалось, народу там много, все места заняты, но у стойки никого. Только просто так, боком стоял человек с лицом гнома. Маленький, худой, как пятнадцатилетний подросток, в теплой шапке. Выпуклые круглые глаза, мягкий короткий нос, почти никаких признаков возраста на лице.

«Для театра непревзойденный типаж, — подумал Лев, — особенно, для ТЮЗа. Или просто на амплуа комика».

Получив кружку пива, Лев внезапно сказал гному:

— Вы на Куклачева похожи.

Тот, помолчав, ответил:

— А я Куклачев и есть, — Видимо, являлся одним из местных балагуров. Такие в пивных и подобных местах оживляют свой быт. — Только не говори никому, что я пивняк посещаю. У нас в цирке запрещено.

Оказалось, что балагур не очень высокой квалификации.

«В лучшие времена я сам был такой», — подумал Лев, отходя. Невдалеке освободилось место за столом.

В стороне сидел пьяный с кружкой пива и рыбиной, которую держал, отставив в сторону в вытянутой руке. Сегодняшним карпом, добытом у рынка. Про рыбу пьяный забывал, та опускалась и опускалась. Вот касалась грязного затоптанного пола. Мужик приходил в себя, поднимал рыбину повыше и опять приникал к кружке.

А сейчас показывал этой кружкой на телевизор, висевший напротив на стене.

— Жаль, что мне такой помойки не попадалось! — громко произнес он.

На экране какой-то молодой человек с микрофоном стоял возле, заваленных мусором, баков. У его ног лежал бомж в бесформенном рванье, присыпанный деньгами. Рядом с ним валялся мусорный пакет, туго набитый бутылками водки.

— Мы даже не можем сказать, жив ли этот человек, — рассказывал этот, с микрофоном. — Хотя, не беспокойтесь, «скорую» мы уже вызвали. В последнее время происходят невообразимые вещи. На помойках неожиданно появляются деньги. Местные бомжи собирают их, как листья, и спиваются насмерть. Иногда эти деньги валяются в грязи пачками, и теперь я знаю, что они, оказываются, действительно пахнут. Стоя здесь, у этих мусорных баков, думаешь, что ничего подобного никогда в истории человечества не происходило.

— Врет, — послышалось рядом. Псевдокуклачев занял остаток свободного места напротив. От него тоже немного пахло рыбой, хотя в руках у того ничего не было. Наверное, уже набрал и отнес домой дармовую добычу, городской улов. — Врет. В военных походах, бывало, избавлялись от такого, как от ненужного груза. Македонский заставил Креза сжечь свою добычу.

— И Наполеон тоже, — внезапно сказал пьяный с рыбиной. — Закопал.

— А я даже знаю, где закопал, — негромко сказал этот маленький сосед.

Лев подумал, что тот, наверное, невообразимый лгун. Пиво было отвратительным. Отвратительное пиво, отвратительный карлик и этот чувак с рыбой тоже. Как теперь жить, пить, смотреть на таких? Если ему еще дадут жить…

— И откуда деньги на помойках берутся? — спросил у кого-то пьяный. Рыба у него опять лежала на полу.

— Когда-нибудь узнаешь, — сказал маленький Псевдокуклачев. — Когда-нибудь все узнают.

Звук в телевизоре, наконец, выключили. Теперь там мелькало что-то беззвучное. Кажется, стадион. Целая колонна автобусов с болельщиками какой-то южной футбольной команды. Их ухмыляющиеся, лезущие прямо в камеру, лица. А вот так неожиданно мелькнул человек в треснувших очках. Вот еще раз.

Тот сам, сидящий под телевизором, нахмурился и отвернулся. Вроде, он не хотел, чтобы это заметили, но кто-то уже увидел.

— Во, гляди! — громко сказал увидевший. — А в телевизоре этот самый. Вон тот, с пустой кружкой!

Кажется, на экране появился зал суда. Лев, уже без очков, стоял за трибуной. В пальто, держащий в руке кепку. Потом показали какого-то смуглого человека за решеткой, при этом гордо улыбающегося, очень довольного собой.

— Это кто? — внезапно спросил сосед-гном.

— Сортир, — неохотно ответил человек в очках. — Имя у него на это слово похоже, вот я так его и зову. Пахан всех урюков на местном рынке. Кафе у него там, — Помолчал, глядя в кружку. Потом неожиданно заговорил, хотя его ни о чем не спрашивали. — Живем с ним в одном дворе. Сын у него, маленький, но торопится навесить на себя беспредела, сколько может. Бегает по двору, бьет кошек. Злоба в нем уже кипит. А раз выскочил во двор с ножом и кинулся на кошку, резать. Та в углу дома сидела, не смогла убежать. Старухи крик подняли, дети. Я ублюдка поймал, остановил.

Говоривший сначала сдержанно человек теперь рассказывал все охотнее и охотнее:

— После этого Сортир на меня дико обиделся, угрожать мне стал. Но тогда не били меня. Жену мою избили. В лифт тот зашел вслед за ней, а потом еще двое. Перелом трех ребер, повреждение внутренних органов. Они, вообще, любят бить на улицах женщин. Особенно, беременных.

Человек в очках вопросительно посмотрел на сидящего напротив, будто ждал, что тот начнет возражать. Но тот молчал. Сам заговорил опять:

— Я в суде потом этому Сортиру высказал все, что о нем думаю, только его выпустили прямо тогда, за недоказанностью. Мол, он случайный свидетель. Обиделся Сортир страшно, прямо в зале принялся мне угрожать. Что подстережет меня и зарежет. Никто ему не стал мешать, отвлекать.

Человек замолчал, глядя в пустую пивную кружку. Потом опять стал говорить.

— Несколько раз находили меня, пытались бить, но я вырывался. Дома не ночую теперь. У меня коммуналка, там на кухне меня несколько человек поджидают. Соседи по телефону говорят, что те даже бабу с собой таскают, чтоб не скучать. Я сам специалист по лишнему, модельер модной одежды, сейчас в театре работаю. Портной по жизни, то есть слушатель. Сижу, шью и слушаю. Только вот прервался этот процесс, не дают сидеть спокойно.

— И ты теперь гуляешь по городу? — спросил сосед. В голосе карлика теперь слышалось откровенное презрение.

— Гуляю, — неохотно признался Лев. — У тещи сердце, померла. Даже на похоронах ее не был, ищут меня. Жена живет на даче и не хочет меня видеть.

Стало поздно. Из этого «Волгаря» постепенно выгоняли всех. Псевдокуклачев, собираясь выходить, набивал маленькую трубку раскрошенной «Примой».

Наконец, выгнали окончательно. Человек в разбитых очках стоял у дверей пивной, бессмысленно глядя в землю. По лестнице снизу поднялся бывший сосед по пивной скамье. Остановился, закурил трубку.

— Тебя как звать? — спросил неожиданно.

— Левка.

— Лев, значит. А меня чаще Эдуардычем зовут.

Помолчал. Было слышно, как потрескивает табак в его трубке.

— А где ты ночью теперь? — спросил опять.

— В театре ночую. Только сегодня не пускают. Допоздна подготовка сцены будет идти.

— Ну что ж, можешь переночевать у меня, — не сразу, подумав, предложил этот Эдуардыч. — Дорога крайностей ведет во дворец мудрости. Я тут сторожем рядом служу, вон в той детской музыкальной школе. Вернее, даже не там, а в некой конторе. Она снимает один угол у школы.

Лев двинулся вслед за сторожем Эдуардычем.

«Ночевать в жилье у карликов! Принимать от них помощь! Но это все же лучше, чем в кошачьем домике».

В одном дворе построили убежище для уличных кошек, большой ящик на сваях. Там и пришлось провести прошлую ночь. Оказалось, что совсем холодно, хоть кошки и грели немного.

У мусорных баков стоял пьяный бомж.

— Эй, выпейте по сто грамм, — предложил он, протягивая бутылку «Абсолюта».

Эдуардыч остановился, глядя на пачки денег, валяющиеся на грязном асфальте. Лев прошел стороной. Только он мог увидеть в наступившей темноте другого бомжа, ушедшего далеко вперед и прижимающего к груди деньги. Этот шатался, роняя пачки. Те падали и оставались лежать сзади, как лепешки за коровой.

Где-то вдалеке раздался жуткий и острый, будто поросячий, женский визг и чей-то смех. Эдуардыч двинулся вперед.

— И чего вы выпить не хотите? — донесся сзади обиженный голос бомжа.

В конторе Эдуардыча неуютно пахло канцелярией.

«Где только я теперь не бываю», — подумал Лев.

Эдуардыч снял шапку и сразу постарел. Оказался седым и лысым.

— Подожди, мне надо позвонить, — сказал он и исчез.

В углу стояло единственное здесь украшение, древний граммофон в деревянном ящике. Повсюду висели плакаты, как раньше, при прежнем режиме. Только не на красном кумаче, а на синенькой ткани.

«Никогда не протягивай руку ближнему. Останешься без руки»: прочел Лев самый большой.

Увидел в зеркале перед собой человека с рано появившимися следами пороков на лице. Красноватыми жилками и еще детским почти подбородком. С жидкими, но по-артистически длинными волосами. Он снял и выбросил в ведро для мусора свои очки.

Потом сел за стол. На нем почему-то лежала целая пачка меню разных ресторанов. Странное увлечение карлика. Еще газета, «Чебоксарские страсти».

«За оврагом на улице Кустарной видели бешеную собаку. С пеной изо рта…»

Вошел Эдуардыч. Вспыхнул свет.

— Ты как будто в темноте читаешь, — спросил тот. — Будто видишь.

— Вижу, — ответил Лев. — И еще я бывший дальтоник. Меня от дальтонизма вылечили — это единственный случай в мире. Но мне по-новому, по-вашему не понравилось. Просил врачей обратно дальтонизм вернуть, но они не хотят. Не умеем, говорят.

В чайнике шуршала накипь. Бессмысленные звуки, ненужные подробности жизни. На столе лежали инструменты и мелкие металлические детали вперемешку с коробочками лекарств.

Лев ткнул вилкой в сардельку с хвастливой надписью «Мясная». Медленно мастерил бутерброд. Ощущение страха и стыда. Вместе невыносимая смесь.

Они ели молча. Только трещала над головами старая люминесцентная лампа.

— Ты думаешь, мне так легко погибнуть, как кусок мяса, от боли, на радость врагам, — неожиданно заговорил Лев. — Вот так тоскливо сдохнуть! А что я могу? Умереть бы, но умереть хоть со стволом в руке. Не жалкой смертью! И может даже кого-то из врагов успеть замочить! Ты не понимаешь, где тебе понять!

— Все получается, когда не боишься, — помолчав, возразил Эдуардыч. — Страх парализует… Так всех нас в трусов превращает мысль. И вянет, как цветок, решимость наша в бессилье умственного тупика, — процитировал он.

— Пушкин? — спросил Лев.

— Нет. Шекспир, Вильям Потрясающий Копьем. Гамлет.

Лев с неприязнью смотрел на коротенькую рубашку Эдуардыча с пестрыми рисунками. Какими-то пальмами, кусками морского берега. Вряд ли этот Эдуардыч знал, что когда-то, в шестидесятые годы он выглядел бы дико модным. И рубашка его тогда называлась «гавайка»

— Этот Гамлет у нас в театре шел. Я тогда в Цехе твердых декораций работал и там для этого Гамлета череп из гипса делал, — пробормотал Лев.

— А на свете всякое бывает, — добавил к своим словам Эдуардыч. — Злодеи иногда ни с того ни с сего помирают: тонут, захлебываются блевотиной, кидаются в бурные воды с моста. Случаются случайности.

Потом Лев сидел, положив голову на стол и пытался заснуть. Внутри горько, словно он наелся перца, да еще эти идиотские советы карлика. Засыпая, Лев ощущал будто сердце пилят и пилят тупым ножом.

Утром он встал неимоверно рано. Стараясь не разбудить сторожа, вышел из школы. Светло и пусто. Шел непонятно куда, кажется, к дому. Вроде бы некуда больше идти. Осторожно проходил через свой двор. Обнаружилось, что окно в его комнате распахнуто. А вот в другом окне кто-то мелькнул, высунулась голова соседа, актера Генки Привольного.

— Заходи, — крикнул тот. — Враг бежал.

Его голос сейчас звучал неестественно громко.

Лев вдруг заметил большое пятно крови, отчетливо видимое посреди асфальтовой площадки перед домом. И на двери подъезда тоже кровь.

Привольный встретил его в коридоре. Как всякий пьющий, он всегда вставал очень рано, а сегодня, может, и не ложился. В такую рань оказался бодр и весел.

— Ты уже успел принять? — встретил его Лев.

— А наливают! Сколько дней бандиты наливали здесь на кухне, те, что тебя поджидали. Все русские, — ответил он на вопрос Льва. — Кавказские не такие щедрые. А сегодня ночью пришли тебе на помощь, помогли тебе какие-то неуловимые мстители. Или тимуровцы. Существовали такие в древности, ты молодой, не знаешь.

Дверь с вырванным замком в его комнату распахнута. Под ногами захрустели осколки. Оказалось, все здесь раскидано, разбито и изуродовано. Разрезанный матрац и диван с вырванными внутренностями. Опрокинутая мебель, затоптанное белье. Разбитые телевизор, музыкальный центр и компьютер одной кучей в углу. Даже чайник растоптан. И на стенах вмятины и следы ног.

«Надо просто все выбросить. Все, что здесь есть, даже еще целое».

Привольный шел следом и охотно рассказывал:

— Тимуровцы эти сначала на улице шумели, — говорил он. — Ругали бандюганов, этих на кухне. Вызывали на честный поединок. Но здесь только матерились. Но вот вышел под окна кто-то и закричал вдруг: «Я не разделяю ваши ценности, ваша позиция не верна по сути! Пусть вас не смущает мой вид, не обращайте внимания на мой внешний облик! И под грязным ватником может биться благородное сердце!»

Тоненьким голосом. Как наш засракуль Соломон Рубинчик во «Сне в летнюю ночь» в роли Основы. После этого здесь как взвились, как сорвались. Выскочили на улицу с геройским матом. И тут как ударили по ним из автоматов! Как вмочили! Такой грохот! И все бандитствующие с нашей кухни разбежались в разные стороны. Счастливые сейчас, наверное, что живы остались. Видать, какая-то другая банда стреляла. Конкурирующая.

Лев стоял, глядя на свою дорогущую швейную машину, кажется, сломанную совсем.

— Ну, а тех, кто стрелял, ты видел?

— А видел. Зашли сюда, в масках! Тут один самый пьяный оставался, на кухне спал. Вовремя очнулся и в окно выпрыгнул. Правда, здесь не очень высоко. И потом эти в масках ничего на этой кухне не выпили. Хоть там и стояло!

* * *

Лето наступало жаркое. В своей пустой теперь комнате Лев спал возле открытого окна.

Футбольная команда южной республики давно уехала, но ее болельщики почему-то остались здесь. Им тут как будто понравилось, особенно они оживлялись ночью. Местные уже прозвали их ночными джигитами. Про них ходили разные слухи. Особенно, те полюбили преследовать женщин, но, как говорили, в милиции заявления на них не принимали. Заявительниц гнали сразу. По ночам городом будто овладевала нечистая сила.

И Лев ночами возле своего окна слышал далекие и почти знакомые уже визгливые голоса ночных джигитов. Звучавшие все чаще и увереннее.

«Я портной, — думал он. — Я слушатель. Меня ничего не касается».

Сейчас он лежал в своей кровати. Неясно, во сне или наяву слышал непонятный разговор. Не на русском языке, а может, не на человеческом, вообще. А вот голоса стали отчетливее. Послышался радостный смех кого-то, нескольких счастливых, довольных собой людей.

— В общем, приведешь какую-нибудь и сразу звони… — послышалось по-русски что-то непонятное.

— Э, не учи!..

Голоса удалялись.

Лев лежал, слушал и заснул. А посреди ночи во дворе опять раздались какие-то голоса. Они будили, будили и вот разбудили. Жизнь за окном продолжалась. Там невдалеке слышался кокетливый девчоночий голос, а вот голос мужской. Вроде бы ответы, редкие, важные. Опять девчонка, смех, короткий визг. Потом опять она, сейчас та не то оправдывалась, не то умоляла о чем-то. Звук удара, крик.

«Опять ночной джигит? — Лев встал. Закурил, глядя в окно. — Я наблюдатель. Хватит с меня действий».

Похоже, весь дом сейчас замер. Сколько людей сейчас слушают это, за окнами. Но этих слушателей никто может не бояться, они так быстро забывают то, что слышат. Для них происходящее вроде радио, еще и плохого. Только он Лев все видит. Он зритель, да еще и с балконом. Во всей общаге было только три балкона, здесь, на третьем этаже и один из них его. Лев вышел на него. Как хорошо видно, будто в театре, с ложи осветителя.

Джигит в хорошо заметных белых брюках крепко держал за руку невысокую девчонку. Что-то злобно выговаривал ей, ударил еще раз. Та рвалась, твердила что-то умоляющее. А вот они замерли. Ночной джигит скрутил девчонку, зажав ей рот. Во двор кто-то вошел. Трое.

— Здесь он, — негромко послышалось рядом, почти под окном.

— Я слышал, джентльмены, что люди произошли от обезьян, — заговорил один. — Но некоторые не до конца. И один здесь спрятался. Молчит, значит согласен.

— Тихий паренек, — добавил другой.

— Голупь мирный. Цыпленок жареный.

В ответ раздалось что-то вроде клекота, а потом послышался возмущенный голос:

— Кто голубь, кто жареный? — В центр двора выходил этот, в белых штанах. — Да я вас сейчас всех троих!..

Дальше пошел бессвязный мат.

— Залпом! — неожиданно сказал один из этих троих.

Раздался странный звук, будто что-то очень громко треснуло. И так неожиданно, внезапно между ним и приближающимся ночным джигитом вспыхнула молния. Джигит дико вскрикнул. Забился, весь в синем пламени, будто дьявол, поднявшийся из земли. В свете вспыхнувшего электричества особенно отчетливо стало видно лицо девчонки с открытым ртом. Совсем молодая, лет шестнадцати. И что ее тянет по ночам в эти клубы?

— Залпом я говорил! — крикнул один из троих.

Другой, стоящий рядом с ним, отбежал в сторону, протянул руку с большой коробкой. Каким-то непонятным аккумулятором, как понял Лев. Оттуда тоже ударила изогнутая струя электрического разряда.

Того, в белых штанах окружил адский огонь. Горящий упал, корчась. Потом электричество как будто иссякло. Пахло паленым мясом.

— Как я выражался, джентльмены, точно, оказался жареным цыпленком. Догадался я, — раздался внизу голос. Кто-то подошел, разглядывая скрюченную фигуру. — Обратите внимания, сделали ему башку назад. Насовсем.

— Шею свернуло. Сдулся цунареф, откукарекался.

«Ну вот, убили кого-то на моих глазах», — подумал Лев.

Он слышал голоса совсем рядом, прямо под окном. Слышно было даже сопение, шмыганье.

Внезапно заморгал и запел что-то мобильный телефон, валявшийся на земле. Тот, с коробкой поднял его.

«Че, привел? Где вы? — умудрился расслышать Лев голос из телефона.

— За театром, — коротко ответил тот. Выключил и выбросил телефон за железный забор, отделяющий двор от улицы.

Всхлипнула и что-то заговорила девчонка.

— Уже жалко стало? — заметил один из пришедших. — Может, мы встали на пути чувства? Растоптали чего? Не сиди здесь, а ну быстро отсюда!..

— И не вздумай!.. — добавил ей вслед другой.

Еще один кому-то звонил, негромко и торопливо говорил. Где-то хлопнула дверь подъезда, это девчонка, неудавшаяся жертва ночных джигитов, попала домой. Сейчас ночью было тихо. Только доносились крики уцелевших джигитов, которые бегали по улице, пытаясь найти машину.

— Вот бы бросить это мясо и уйти, — раздавалось внизу.

— Нельзя, сэр. Глаза магистра видят тебя везде.

— Сейчас набежит толпа чуркобесов, и что мы втроем?.. — Один медленно ходил по асфальтовой площадке, как по сцене. — У меня хоть при себе свинцовый кистень есть! А вы старайтесь жалить их ножами в лицо. От этого шок и можно успеть добить. Эх, надеяться на вас! С вами не украсть, ни покараулить.

— Не ссыте, сэр! Простоим, сколько можем…

— Стоп! — Остановил его другой. — Тихо, сам магистр звонит.

Прижав к уху телефон, долго и молча слушал кого-то. Потом сказал остальным тихо, почти шепотом:

— Магистр велел положить это на порог трансформаторной будки. Осторожно так, самим не заходить. Он поднял народ, сейчас все специалисты по будкам здесь вокруг пойдут, чтоб их открыть. Транспорт скоро будет, Славка приедет.

Лев все слышал. Сколько было до стоящих под его балконом? Метров пять?

— Толково придумано, — сказал один внизу.

Льву почему-то показалось, что он слышал такие слова в каком-то фильме. Ближе слышались крики и визг, бестолково бегающих по окрестности ночных джигитов. Вот те пробежали рядом по улице.

Лев сейчас узнавал даже издали их коротконогие фигуры. Один пузатый бежал, сняв футболку и размахивая ей на ходу. Этот кричал громче всех. У него, несмотря на обилие жира, почему-то были худые икры. Как у осла, вставшего на дыбы. Пробежали за решеткой, не заметив этих троих у стены за чахлыми кустами и труп в белых штанах посреди двора.

— Многовато их, но ничего, постоим, если нарвутся, — послышалось внизу. — Я люблю их глушить скользящим ударом. Вдоль виска, так, чтоб руку не ушибить.

— Винторогих брать легко. Они уверенны, что их обязательно боятся. Как гуси перед Паниковским.

— А кто этот Паниковский?

Опять зазвонил телефон.

— Тихо со своим стрекотом! Славка звонит.

Лев тоже слышал, как едет машина, кружится в стороне между ментовскими общагами, потом вдалеке на другой улице. А вот звук исчезает, затихает.

— Бестолковый утырок этот Славка! Все, открыли одну будку невдалеке. Давай его вручную, принайтовывайтесь. Цепляй на буксир.

Исчезли. Двор, наконец, опустел. Лев выбросил в окно очередной окурок и стал торопливо одевать сандалии.

«Какой я стал любопытный!»

На улице ночные джигиты бегали по перекрестку с дикими криками. Один даже подскакивал, размахивая кулаками. На дороге, через которую перебежал Лев, лежала свалившаяся туфля убитого. Потом Лев перелез через ограду детского сада и, нагибаясь, двинулся сквозь него, напрямик. Сбоку послышались голоса. Лев разглядел этих троих, волокущих труп.

— Прямо напротив опорного пункта будку нашли, — сказал один из них.

Другой на ходу постучал в окно:

— Слышите, спит твой опорный полицай.

— Я верю, друзья, что милиция спит, — пропел еще один слова старой-старой уличной песенки.

Потом Лев услышал и увидел, как в трансформаторной будке, заслоненной кустами, открылась дверь.

— Все, господа душегубы, — раздалось с той стороны., — халтуру отхалтурили. Пойдем.

— Посмеялись последними.

— А вон машина Славки у «Детского мира» стоит. Нашелся!

Постояв, Лев тоже двинулся домой и тут увидел, что в открытых дверях трансформаторной будки стоит фигура в грязных белых штанах. А вот она двинулась вперед. В будке будто взорвалось, ударила яркая вспышка.

Опять раздались голоса.

— Гляди-ка, ожил, джентльмены. Восстал и пошел. Только не в ту сторону.

— И опять убился. Один неверный шаг в жизни!

— Как не везло ему сегодня с электрическим током.

— Ладно, пора ехать. А то джигиты сейчас набегут и машину начнут требовать. Э, машина давай! Втихую их здесь не замочишь.

* * *

Жизнь как-то продолжалась, шла. Лев жил теперь один в своей пустой комнате. Хотя, как потом оказалось, история со странными наблюдениями не закончилась.

Мимо Сортира Лев теперь проходил независимо. Тот только зыркал исподлобья и шипел что-то на неизвестном языке. Потом, наконец, перестал попадаться, переехал в хорошую большую квартиру в новом «уплотнительном» доме. Недалеко отсюда, возле кинотеатра. Но слухи о Сортировых делах не стихали. Однажды о них даже стали писать и говорить в газетах и по телевизору.

Земляки Сортира, менты, одновременно оказавшиеся бандитами, оказывается, хватали в заложники людей. Держали их за городом в строящемся Сортировом доме. Этот дом тот строил уже лет десять, все время, что жил в России. Последнее дело у них получилось не слишком удачным. Сортира таскали по судам в качестве свидетеля, а ментобандитов арестовали и содержали под следствием в тюрьме. Содержали, содержали, а потом отпустили всех. Отвязались и от свидетелей, и от арестованных. Те, торжествуя, уехали домой. Очередная история, нелепая и одновременно обычная для этого времени.

Как-то, проходя через прежний двор, Сортир остановился рядом со старухами, сидящими у подъезда. Долго хвастался своими связями и безнаказанностью. Тем, что не боится никаких судов и никаких ментов. Старухи слушали, кивали, состроив умильные улыбки.

А однажды Льву позвонил один человек, когда-то работавший в их театре осветителем. При этом не сильно, не особо знакомый. Лев его еле знал, раньше в театре они едва здоровались. Сейчас тот, имя которого и не запомнилось, вдруг очень заинтересовался жизнью Льва. Ни с того ни с сего принялся приглашать Льва к себе. Обещал поставить бутылку в честь такой радостной встречи. А то и две.

Лев почему-то согласился и пошел в эти такие странные гости. Неохотно, сильно недовольный собой. Непонятно, зачем ему все это понадобилось.

Во дворе чужого дома у мусорных баков возились бомжи, парочка. Бомж нашел ботинки для фигурного катания и сейчас лениво возился с ними, пытался отковырять лезвия. Бомжиха, не торопясь, собирала валяющиеся кругом бумажные червонцы. Сейчас бомжи, хозяева помоек, внезапно разбогатели и их вдруг разглядели. Те стали как-то заметнее, значительнее.

Об этом Лев думал, когда поднимался по лестнице в подъезде. Тут возле окна тоже сидел бомж. Необычный, почему-то трезвый, и одет он был чисто, хоть и небогато. Во что-то полувоенное, маскировочное, как часто одевались многие в последнее время.

Чувствовал он себя в этом подъезде уверенно, по-хозяйски, перед ним стоял скромный, но приличный для бомжа обед. Подоконник был сервирован плотно. Лев успел разглядеть тарелку бутербродов с колбасой. Стакан с утопленным там пакетиком чая. Дымящуюся на краю другого стакана сигарету.

Бомж в полувоенном проводил прошедшего по лестнице мимо Льва неприязненным, даже злым взглядом. И вслед смотрел внимательно. Лев заметил за ним что-то, прислоненное к стене. Длинное, зачехленное, показавшееся чем-то знакомым.

Удивительно, но безымянного знакомого, этого осветителя дома не оказалось. Тот, так неистово звавший к себе в гости, как оказалось, отсутствовал. Лев звонил, долго, но бессмысленно. Он ничего не понимал. Совсем разозлился на себя и пошел вниз.

Увидел, что давнишний бомж, сидевший у окна, вдруг вскочил с места и прилип к стеклу, рассматривая что-то внизу. Изо рта у него торчал бутерброд. А вот выхватил из чехла, ну, конечно же, снайперскую винтовку.

Снайпер рванул раму, еще раз, еще. Та трещала, но, крепко забитая гвоздями, устояла. Перекушенный бутерброд упал на пол. Ударил в стекло прикладом. Вниз полетели и зазвенели далеко внизу осколки.

Остановившийся Лев смотрел с верхней лестничной площадки.

«Сейчас выстрелит в меня на всякий случай. Хотя бы со злости».

Но псевдобомж бросил винтовку и стремительно побежал вниз. И Лев постоял, и тоже побежал. Надо же последить, по его обычаю. В последнее время он только бегает и следит. Остановился на втором этаже у раскрытого окна.

Снайпер-псевдобомж стоял последи двора среди стеклянных осколков и оглядывался. Потом заметил Льва и вдруг крикнул с украинским акцентом:

— Эй! Где тут вокзал?

Тот показал пальцем. Снайпер развернулся и стремительно побежал, словно за ним собирались гнаться.

Лев посмотрел по сторонам. Возле длинного ряда гаражей у проезда между домами неожиданно увидел Сортира. Тот открывал дверь одного гаража.

«Ну да, — вспомнил Лев. — Сортир ведь живет в этом дворе».

Своими удивительными глазами Лев умудрился рассмотреть, что физиономия Сортира искажена злобой. Совсем перекошена даже для него.

«Чего он опять задумал?»

По дорожке вдоль гаражей от помойки медленно брела давняя пара бомжей. Они волокли сумки с добычей. А вот у бомжихи, кажется, зазвенел телефон. Она медленно вынула его из кармана весьма потрепанных спортивных штанов с лампасами. Телефон неожиданно оказался маленьким, дорогим. И Лев даже разглядел, как на пальцах бомжихи блеснули золотые перстни.

Бомж остановился у открытых ворот Сортирова гаража. Поставил грязную сумку на асфальт. Медленно, как это принято у бомжей, стал возиться в ней. И так неожиданно достал маленький гранатомет «Шмель». Достал и выстрелил в открытую калитку ворот.

Внутри гаража глухо грохнуло. Вылетели осколки кирпича из задней стены. Теперь с обеих сторон гаража шел густой черный дым. А вот появился огонь. Бомж постоял перед развороченными воротами и бросил ствол гранатомета в разгорающееся пламя. Подошла баба, шаркая сумками по асфальту и кинула их туда же. Пара, не торопясь, побрела дальше.

«Вот и не стало Сортира», — заторможено подумал Лев, глядя на полыхающий гараж.

В детском саду напротив дети прилипли к ограде. Смотрели, разинув рты. Воспитательницы, будто курицы в курятнике, бегали и собирали детский выводок. Загоняли тех в здание.

Вечером в этом детском саду какой-то отец спросил мимоходом сына, почему это здесь пахнет шашлыком.

— В садике говорят, что это чурка в гараже сгорел, — радостно объяснил тот.

— Ну и хрен с ним, — равнодушно заметил отец.

Пройдет совсем недолгий срок, и о существовании Сортира на земле все навсегда забудут.

* * *

Полузнакомый осветитель, как ни удивительно, позвонил еще раз. Про странное приглашение к себе и не вспомнил. Сейчас он предложил что-то диковинное: ехать с ним в какое-то сельское поселение. Ему вдруг предложили там интересное занятие. Короткую, сильно оплачиваемую работу, больше похожую на интересную прогулку. Некий благородный физтруд на свежем воздухе.

В каком-то не то колхозе, не то рыбоводческом хозяйстве спускали воду в прудах, и понадобились люди в бригаду, чтоб сетями достать выращенную рыбу. За три — пять дней этой трудовой прогулки обещали двадцать тысяч рублей.

Лев сразу понял, что ничего из этого не выйдет. Безымянный знакомец опять болтает какую-то ерунду. Эта фантастическая деревня и эта фантастическая работа — какая-то авантюра странного знакомого, о которой он скоро забудет. Поэтому Лев сразу же на все согласился, чтобы быстрее отвязаться.

На прощание звонивший обещал, что за Львом заедет служебный транспорт. Лев согласился и на это.

Удивительно, но этот транспорт однажды действительно вдруг взял и приехал, рано-рано утром. За ним одним и даже оказалось, что это приличная легковая машина. Изобильная деревня, куда они поехали, оказывается, называлась Гороховое.

Постепенно проснувшись, Лев пытался расспросить о рыбном хозяйстве, куда он внезапно отправился. Что за странное сельское поселение, островок благоденствия среди океана разорения? Шофер почему-то молчал, вместо ответов иногда неопределенно хмыкал. А потом вдруг сказал:

— Красные леса начались. Значит, Гороховое уже близко.

Лев увидел заросли рябины. Теперь они тянулись и тянулись вдоль дороги.

— Это тебе не дикая ягода, — заговорил, наконец, шофер. — Это специальные сорта. Титан, Ликерная называются, Сахарная Петрова и другие толковые есть. У нас в Гороховом из него вино делали, хорошее. Реализовывали через рестораны, пивные и прочее. Только плохо пьют у нас вино, не любят, — Шофер помолчал. — По правде говоря, сейчас мы водку делаем и продаем. Ее народ лучше понимает. Сыры изготовляем, а основное — это рыба. Пруды цепочкой через нашу землю идут. В это самое время рыбу вынимаем. Дела делаются. Попробуешь в деревне пива нашего!

Особенно охотно шофер рассказывал о пиве. Очень его хвалил, с удовольствием вспоминал. Оказалось, что его варят специально найденные в окрестных деревнях лучшие пивовары. Простые частники в своих крестьянских дворах. Их обеспечивают сырьем, а потом забирают у них пиво, готовую продукцию.

— А главное у нас — рыба, угорь, — увлекшись, рассказывал шофер. — Выращиваем в прудах, коптим. От копченого угря — основной доход. В Гороховом большущие тайные коптильные цеха и склады.

— Почему тайные? — спросил Лев.

Шофер сразу же опять замолчал, так и промолчал весь остаток дороги. Наконец, появилась деревня. Деревянные ворота у ее края, на них некая непонятная надпись. Лев успел разглядеть какие-то латинские буквы. Они въехали в деревню. По ней катился таджик на велосипеде.

Сбоку пошли дома, Лев не сразу заметил, что все они одинаковые, одного непонятного проекта. Какие-то двухэтажные, с широкими балконами, почти тропические. Понять это сразу было сложно: хозяева как могли переделали жилье по собственному вкусу. Обнаружилось, что во дворах еще когда-то существовали бассейны, в основном теперь уничтоженные. Где-то на их месте стоял сарай, где-то оранжерея или гараж. В одном пустом явном заброшенном бассейне лениво ходили куры.

Дальше на углу строилось двухэтажное здание, наверху, не торопясь, возились рабочие. Тоже таджики, обнаженные по пояс, дочерна загорелые, даже сероватые от загара. А вот Лев увидел пруд. Его, будто декорации, огораживали, висящие на кольях, сети. Дальше на берегу стояли весы и большие баки на сваях. У воды сидел кто-то с удочкой, босой и с сигарой.

А вот из переулка возле магазина вышел Эдуардыч. В пиджаке, мешковато висевшем на его детском тельце и почти домашних тапочках.

— Ну и ладно. Вижу, довез, — сказал шофер, увидев его. Остановился рядом с ним.

Будто не замечая Льва, Эдуардыч сказал шоферу

— Командор велел тебе ждать нашу клиентку. Ходит она сейчас по деревне, такая беременная. Два дня ждала, пока магистр свое решение пришлет, сегодня дошло оно, по факсу. Отвезешь ее назад, в город.

Шофер недовольно отвернулся. И совсем внезапно выхватил из-под пиджака пистолет, вдруг выстрелил в кусты у дороги. Оттуда гигантским прыжком выскочила крыса и мгновенно исчезла.

— Сколько их собирается в последнее время! — сердито сказал шофер. — Как на митинг. Знают, что скоро рыбу будем доставать.

На этот выстрел вокруг почти не обратили внимания. Перед магазином, конечно, по деревенскому обычаю стояли мужики. Из них некоторые, молча, оглянулись.

— А я знал, что тебя здесь увижу. Как-то догадался, — сказал Лев Эдуардычу.

— Ну, а мы заметили, что ты нашими делами заинтересовался. Видели тебя во всяких кустах, за всякими заборами.

— Значит, это вы заглушили того винторогова в нашем дворе и в электробудку отнесли. И общагу нашу освободили. А бомжи с гранатометом тоже ваши были?

— Наши. И не бомжи они вовсе, — откровенно ответил Эдуардыч. — Они запасным вариантом считались. Рассчитывали мы, в основном, на снайпера. Наняли за совсем порядочные деньги специалиста из Украины. Аванс он получил, но в нужное время растерялся.

— Я видел. Наблюдал.

— Ну да, пригласили тебя, посмотреть. Заждались Сортира в преисподней. А мы служим подручными у чертей, поставляем к ним злодеев.

Они отошли к магазину и сели на кустарные скамейки, сделанные из автомобильных сидений. Рядом сидели и курили местные мужики.

— Значит, вы крутые пацаны, типа банды? — спросил Лев.

— Мы больше, чем банда. Мы народ. Народная самооборона, — ответил Эдуардыч. — Помогаем, даже спасаем и не требуем платы. Только иногда, вместо денег, нужна помощь в наших делах. Люди нужны.

«Так вот зачем меня сюда привезли», — понял Лев.

— Мы соль земли, — произнес Эдуардыч и показал на курящих рядом мужиков. — Но из одной соли ничего не сваришь. Русский народ теперь негорючий, сырой, излишне терпеливый. Приходится подбирать воспламеняющихся. Ты же мечтал погибнуть со стволом в руке.

— Да я не против, — неопределенно пробормотал Лев.

Сейчас он не мог знать, как сильно изменится его жизнь. Повернется в другую сторону на этой засранной гусями площадке перед магазином. С этого самого времени.

Сидящий рядом мужик вдруг бросил окурок и сказал:

— Тут самое главное — не бояться! Никогда. Ни богов, ни чертей! Здесь никто никого не боится.

— И не воровать, не грабить, не паразитировать на людском горе, — послышался еще один голос.

— Вы, вроде, приморских партизан? — спросил Лев.

— Да мало похожи, — ответил Эдуардыч. — Мы ничего не боимся, но при этом не такие дураки, как приморские партизаны. Чтоб штурмом посты ГАИ брать, а потом по лесам прятаться. Наш бунт осмысленный и с разбором. Следов мы не оставляем. И ментам тоже это нравится, они следов не любят. Мы не банда, — продолжил разговор Эдуардыч. — Мы орден, как в древности. Видел наш девиз над воротами? Pro domo sua. В защиту своего дома. Со всеми атрибутами. Братья-рыцари, командоры, приор, маршал. И наш основатель, великий магистр, он же гроссмейстер есть. Только его никто никогда не видел, он толи в Южной Америке толи еще где-то живет. В Эквадоре либо Либерии. Оттуда рулит.

— А эти таджики тоже рыцари? — Лев кивнул на нескольких, сидящих под ивой на берегу, таджиков, вокруг канистры пива, с неизменной здесь, похоже, копченой рыбой.

— Да они никто. А скоро их, вообще, здесь не будет. На днях многое здесь изменится, реорганизация у нас. Вот решится одна большая проблема, с деньгами.

— С деньгами проблемы всегда большие. Не хватает?

— Наоборот, слишком их много, — загадочно ответил Эдуардыч. — Деньги, деньги, дребеденьги… Ну, если согласен к нам в орден, то ты с этого мгновения уже брат-оруженосец. Для начала.

Лев недолго подумал и кивнул.

— Ну и хорошо, — Эдуардыч одобрительно хлопнул его рукой по плечу.

Потом куда-то засобирался и ушел. Лев долго еще сидел на этой скамье, потом бесцельно ходил по деревне. Эдуардыч исчез, не позаботившись о его быте. Непонятно, где Лев будет жить, что есть и, вообще, непонятно, что ему делать.

Уже темнело. Пробравшись между сетями, Лев встал на берегу пруда невдалеке от босого рыбака, будто навеки поставленного сюда. Кажется, тот не знал, что есть рыбу на рыбалке — плохая примета. У воды стоял кувшин с пивом и на нем по-местному огромный бутерброд с копченым угрем, из половины батона.

Рыбак стоял, молча. Стоял, стоял, а вот поймал рыбу. Та мелькнула высоко вверху, будто серебристая птица, а потом забилась на берегу. Чуть прихрамывая, подволакивая ногу, босой шагнул в сторону, к ведру. Кажется, Лев видел того, узнал по походке. Может, это на него он смотрел со своего балкона во дворе? Вроде, нет.

— А я тебя видал, — сказал Лев, когда рыба шлепнулась в ведро. — Ты гаражи взрываешь. А меня в орден сегодня взяли. Оруженосцем.

— Да я знаю. В деревне все про всех знают, пусть эта деревня и орден. Ну что ж, нам в ордене такие наблюдательные, как ты, тоже нужны. Тебя ведь Левка зовут. А я рыцарь, из простых, Мокей мое имя. Наверное, последний в мире Мокей остался.

Рыцарь замолчал, насаживая червяка.

Этот босой брат-рыцарь был пожилым но при этом какого-то неопределенного возраста. Большим, широкоплечим, хоть сильно худым, высохшим. Только широченные запястья выдавали его былую мощь.

Стало темно. Только на том берегу горели огоньки сигарет засидевшихся таджиков.

— Дурацкое, конечно, дело — рыбалка сейчас. Все равно всю рыбу скоро сетями достанем. Сейчас воду осторожно спускаем, у нас ниже каждого пруда своя ГЭС, целая электросеть. Много энергии тратим.

Непонятным образом ощущалось, что Мокей в своей жизни привык к шуму, крику и драке, к яростным схваткам среди людей, в самом их центре. Но эта ясная ночь, тихая вода сейчас умиротворили его.

Лев, сидя на корточках, смотрел на тихий пруд. Каким неприятным казался сейчас город, и все, что в нем случилось в последнее время.

— А как наш орден называется? — спросил он.

— Этого никто не знает. Вернее, знает только один человек, магистр, но он далеко. Он здесь решает все. Скоро у нас генеральный капитул в магистратуре, то есть по-вашему заседание. Будут тереть про новый обет бедности для братьев. Но наш эквадорский старик уже все решил. — Голос брата Мокея сейчас звучал над водой отчетливо и ясно, как у диктора в телевизоре. — И вообще, отменяют нашу коммерцию, магистр решил задушить торговлю. Неблагородно, мол. Орден существует не для прибыли, не для того, чтобы водкой и пивом торговать. И все подсобное хозяйство будем сокращать. Уже сейчас бесплатно рыбу и хлеб на улицах раздаем.

— Да, я видел, — сказал Лев. — Так значит, на помойках это ваши деньги?

— Наши. Мы выбрасываем. Сейчас весь народ в ордене гудит. Ждем, что скоро запретят «мафиозное производство».

— Ваш Эдуардыч, видимо, тоже активно хлопочет по этому поводу. Бросил меня посреди улицы и исчез.

— А, Эдуардыч — это мелочь, — снисходительно произнес Мокей. — Хоть часто и начальника из себя строит. Бегает, распоряжения магистра передает. Сторож, одним словом. А ты не переживай, вставай на якорь в моей избе, живи.

Кажется, похожие слова Лев слышал не так давно.

Вместе с Мокеем Лев шел в сегодняшний дом, нес тяжелое ведро с рыбой. Рыцарь курил дешевую «Приму», хромал рядом.

— Обет бедности — это не настоящая бедность, конечно. Мы себе на жизнь всегда добудем. Но нынешнее процветание все, закончилось. Придется братьям теперь с «Мальборо» и «Кэмела» на «Приму» слезать.

— А нельзя ваши деньги тупо потратить? — спросил Лев. — Зачем обязательно выбрасывать понадобилось?

— Думаю, что затем, — помолчав, ответил Мокей. — Шок нужен для нас, людей. Чтобы сильнее запомнили. Чтобы помнили и знали, какой бизнес — это рыночный, азербайджано-дагестанский. А какой нашего ордена, русский.

* * *

Дом Мокея был необычным для этой деревни, старым, из давно не окрашенной ящичной доски. Сейчас открытый настежь и просохший за лето.

На следующее утро, когда они опять вышли рыбачить, стало видно, что за ночь вода явно ушла. Пруд окружила полоса широкой черной грязи. Теперь они рыбачили с длинных деревянных мостков. Мокей все рассказывал, как он ловил рыбу на сейнерах на севере:

— Вся работа, весь улов на мне, тралмейстере, все от меня зависело. Такой каленый народ подо мной ходил, и ничего: все делали, как я скажу.

На берегу остановился и стал слушать его серьезный человек в сильно измятых брюках и с картонной амбарной книгой под мышкой.

Как объяснил потом Мокей, Юра, деревенский дурачок. Тот любил изображать из себя начальника, часто сидел в приемной магистратуры. Строчил что-то в своей книге, а любопытным объяснял: «План составляю!» Эту амбарную книгу он называл журнал и хранил его обычно за батареей отопления. Потом Лев заглянет туда — выяснится, что писать Юра не умеет и черкает какие-то закорючки.

Оказалось, что все имущество ордена было записано на него, Юра считался учредителем. Его научили кое-как подписываться, и тот этот процесс сильно полюбил. Все спрашивал, не надо ли где подписаться.

* * *

Кому-то из местных властителей надоело видеть, как Лев занимается этой странной рыбной ловлей. И кто-то из владык ордена распорядился, чтобы завтра Лев вышел «на серебро». Эти слова передал Мокей и сказал, что это за серебро, Лев увидит сам.

На следующее утро Лев встал рано. Позавтракал традиционными в Гороховом рыбой и пивом и, хоть и было велено придти на место после обеда, решил отправиться пораньше.

В деревне Лев издалека услышал голос Мокея. Тот привел таджиков мыть цистерны для рыбы и сейчас громко объяснял, что те должны делать. В домашних тапочках стоял на краю цистерны и сыпал сверху по-флотски. «Лишенцы» — это было самым невинным в его речи. Голоса таджиков снизу доносились негромко и редко.

— Ну вот, — встретил тот Льва. — Я уже по-таджикски понемногу стал понимать. И к этим потихоньку, как к людям, начинаю относиться. Такая дурацкая русская привычка.

По дороге в эту сторону шел кто-то, сначала показавшийся пьяным, неистово размахивающий руками. Ближе оказалось, что он трезвый, но при этом его на ходу корчат припадки сильнейшей злобы. Этот неестественно молодой человек, оказывается, был маршалом ордена. Маршалом здесь считался тот, кто заведовал финансами. Главбух, по-обычному. Он кинулся к Мокею и Льву — кажется, искал кому пожаловаться.

Выяснилось, что магистр все решил окончательно. Ночью он прислал письмо на сайт ордена. Nihil habeo nihil timeo.

— Ничего не имею — ничего не боюсь, — объяснял маршал. — Все, значит, теперь обет бедности принят! Так что капитул сегодняшний — это ненужная туфта. Уже все решено. И деньги еще будем выбрасывать! Символическое очищение от грязных денег, блин! Все на свете сокращаем, разгоняем таджиков, только рыбу для внутреннего потребления оставляем. Раздавать братьям, делить. Мол, делайте с ней, что хотите. Нищета, блин горелый! Даже хлеб продавать теперь нельзя! Неблагородно. Наверное, боится, что мы свое добро не отстоим, что разорят и отнимут! Только никто здесь никого не боится. Отобьемся от всех!

— Ничего. Ему из Гондураса — Эквадора виднее, — снисходительно отвечал Мокей. И уже потом, глядя вслед ушедшему маршалу: — Никто другой на свете не смог бы добиться такого — заставить выбросить деньги. Но магистр может все! Его воля — это, знаешь, воля!

— Ладно, а где ваше серебро? — спросил, наконец, Лев.

— Тут, — Мокей, который теперь стоял на земле, топнул по ней ногой в тапочке. — Под гороховской землей чего только нет. И не только спиртоводочный завод. Там еще одна деревня, подземная, тайная. Ладно, у меня ключи от мастерских есть. Пойдем!

Они вошли в домик неподалеку, ветхий, почти сарай. В углу здесь почему-то стояла хорошая голландская печка, оббитая жестью. Слишком хорошая для этого щелястого помещеньица. Мокей засунул в какую-то щель в печке ключ и внезапно открыл в ней вдруг обнаружившуюся высокую дверь. Ее Лев поначалу совсем не заметил.

Внутри якобы печки начиналась спиральная лестница с жестяными ступенями. Лев вошел туда, внутрь и остановился, глядя вниз.

— Тайное убежище! — с удовольствием сказал Мокей и закрыл за ним дверь, оставшись снаружи.

Слышался непонятный механический шум. Пахло машинным маслом и горелым железом. Спустившийся вниз, Лев оказался в коридоре, оббитом досками, потянул за какую-то деревяшку, оказавшуюся дверной ручкой.

Шум стал еще сильнее. Сначала Лев увидел чью-то загорелую лысину, кто-то склонился перед маленьким прессом. Шлепал штамп. Сбоку падали маленькие, ярко блестевшие кружочки. Сверкающая куча их лежала сбоку на столе.

Этот штамповщик был в наушниках и не сразу заметил Льва. Наконец, к тому повернулось крепкое скуластое лицо преждевременно облысевшего человека лет тридцати. Смуглого, даже желтоватого, явно нерусского. Кое-где на этом лице темнела свежая металлическая грязь.

— Прислали, наконец, оруженосца, ученика. Тебя, вроде, Лев зовут? — громко заговорил тот. — А меня можешь Леон называть. Если по правде, настоящее мое имя Наполеон. Дед у меня цыган был, в честь него назвали.

Обнаружилось, что вверх отсюда поднималась круглая бетонная труба, как в колодце. Наверху было видно синее-синее небо. Свет оттуда, сверху, и маленькая лампочка перед прессом освещали это маленькое помещение. Лев мог только догадываться об этом, сам он видел бы здесь и в темноте.

По разнообразному шуму отовсюду из-за грубых дощатых стен было понятно, что здесь большая активно работающая мастерская.

За ближайшей стеной слышался еще чей-то голос. — Я понял, что многим могила придет с моего костыля, — напевал там кто-то. Его иногда заглушал звук какого-то небольшого инструмента. Кажется, бора.

Лев взял один из кружочков из кучи, оказавшийся монетой. Неистово сверкающей, сверхновой, теплой. На аверсе ее был изображен тропический пейзаж. Сквозь блеск можно было разглядеть берег с пальмами, вулкан вдали.

— Наполеондор страны Вердекоста, — сказал Леон, покосившись на него. — Страны нигде в этом мире не существующей. Вот такие дела!.. Делали мы здесь раньше антиквариат, монеты Российской империи, Петра Третьего, Анны, тех времен. Но потом магистр заявил, что это неблагородно. Стали делать вердекостовские — это уже ничего, не подделка совсем. Совсем честная игра. Хотя антиквариат, конечно, гораздо был выгоднее. Коллекционеры нас тогда быстро просекли, но для взяток ментам сойдет. — Кивнул на блещущую кучу монет. — Считай, половина из этого тоже на дрессировку ментов пойдет. Вон какие у них аппетиты

Рядом хлопал пресс, монеты с серебряным звуком падали на стол рядом с аптечными весами. По-настоящему серебряным. От тряски стол немного качался, и вся гора серебра тоже звенела. Тонкий звон наполнял это подземелье. Слыша и видя все это вокруг, стало понятно, какой он могущественный и богатый, их орден. А деревня наверху — это так, декорация. Бор за стеной затих.

— Когда мы антиквариат делали, главмент уже коллекцию из наших монет принялся собирать, — послышался незнакомый голос из-за стены, — даже заказывать нам что-то. Из золота, серебра, даже из платины взялись ему монету лепить. Из чего попало, из всякого дьявольского металла.

— Платина, вроде, не совсем дьявольский, — сказал Лев невидимому собеседнику. — Из нее при царях деньги не делали. Худородным серебром его тогда называли.

— Главменту пойдет, — заметил рядом Леон. — Подлецу все к лицу. Такие всякие цацки любят, лишь бы деньги куда-нибудь вложить. А сейчас наполеондоры гребет, хотя и выговорить это слово не может. Таких, как он, не покупать, а мочить надо.

— И покупаем, и мочим, — опять донеслось из-за стены. — Но они снова и снова вылупляются. Откуда только? Орден стоит за народ, на него работаем. А когда мы работаем не слишком аккуратно, приходится платить. Когда надо, менты закрывают глаза. И уши. Звон серебра, этих наполеондоров им все заглушает. Вот так, Наполеон Николаевич, так-то, джентльмены! Отрадно, что чиновник у нас продажный. Плохо только, что берет много. Я сам главменту монету таскал, — Все слышался голос. — Не коллекционер он, а барахольщик. Своими побрякушками передо мной хвастался, а потом, особо, картинами Никаса Сафронова. Взглянул я на такие картинки: болван для болванов наспех пишет. Хотя бы про перспективу догадывался.

— Это Семен Рэмович, он у нас издавна ходок по кабинетам, — с насмешкой заметил Леон и кивнул на стену, — Сам Божко Семен Рэмович. Крупным чинушей был, депутатом даже, а вот к нам ушел.

— Признаюсь, в основном, потому, что оружие очень люблю, джентльмены, — опять донесся голос. Лев вдруг понял, что слышал его, этот голос, у себя во дворе, тогда ночью. — Вот, смотрите, что сделал. Сколько лет мечтал изготовить. Лелеял эту мечту.

В стене открылась грубая дверь из горбыля. Появился человек, большой, пузатый. Его простое лицо меняли старомодные густые бакенбарды. На этом архаически украшенном облике тоже где-то лежала металлическая грязь.

Он счастливо улыбался, показывая, лежащий на ладони, тяжелый пистолет с толстым стволом. Протягивая его, появившийся Божко сказал:

— Вот сделал, наконец, пистоль! Не ожидал, что он таким сложным в работе окажется. Пистолетик «Глог». На пятнадцать патронов, раньше культовый у братков был. Да, сэры! Это вам не прежние наши успехи. Когда мы автоматы-толстопятовки, ростовскими фантомасами придуманные, делали. Да всякие стэны, считай, куски трубы с пружиной.

— У нас перед бандитами техническое превосходство, — с гордостью сказал Леон. — Всякое изобретаем, умов в ордене хватает. ЭДР, например, электрошокер с длинным разрядом. Бьет всякий человеческий скот наповал на расстоянии. И прочие чудеса техники есть…

— Да я видел. Был зрителем, — сказал Лев.

Он теперь тоже взялся за нехитрую работу. Леон выдал ему сплющенные серебряные лепешки, в которых еще угадывалась прежняя кухонная посуда. Лев рубил ее на кусочки под штамповку и взвешивал. Потом складывал монеты в кожаные мешочки, по сто штук в каждый.

— Главмент в них любит получать, — объяснил Леон. Потом опять стал рассказывать. — У нас на гороховской ГЭС такое уникальное оборудование, какого ни в Америке, ни в Японии нет. Таких людей, таких специалистов находит магистр.

— Это столько людей сейчас под землей? — спросил Лев.

— Да не под землей, — отозвался соседский Божко. Он уже не жужжал бором. — У ордена свое НИИ есть, заочное. Такая странная научная форма. Находим и объединяем талантливых людей. Все связи по интернету, ну, а командировки, техисполнение здесь, или там, где аппаратуру изготовляем. Большинство из людей и не знает, что на орден работает. Только деньги охотно от нас получают. А талантов, оказалось, в России очень много. Сейчас, например, работаем над добычей редкоземельных металлов. Но некоторые в НИИ и свои темы предлагают, очень интересные.

Из-за шума и громких голосов Божко и Леона Лев не заметил, что здесь в подвале появился еще кто-то. Только внезапно услышал его голос:

— И что, Наполеон, это весь металл? Как будто из носа наковырял.

Спустился сюда какой-то невысокий мужик в сильных очках. Леон представил его, как Валерку, контролера и технического гения.

— Бывший ментовский эксперт, — сказал Леон. — К нам многие бывшие менты перебегают. И имеет одно достоинство — чует золото, как гном.

В ответ Валерка смущенно моргал глазами под сильно увеличенными очками.

— Вот благодаря нашему НИИ и, в основном, нашему Валерке, придумали спецметаллодетектор на золото, — стал рассказывать Божко. — На десятки метров тот под землей видит. Хоть и здоровенный, на грузовике специальном его возим или даже на вертолете. Трудно поверить, но по пути отступления Наполеона пролетели, не нашего Леона, а настоящего, и клад его нашли. Только глубоко он, метров пятнадцать, а сверху холм, и деревья растут. Не знаем, что с ним делать. С официозом об этом договариваться не хотим.

— Было время, пытались как-то, — заговорил Валерка, который взвешивал сейчас мешочки с наполеондорами. Кажется, трое ветеранов ордена рассказывали все это друг другу. Делились воспоминаниями. — Мы с металлодетектором всю Москву объехали. Чего только, где только нет. Даже в говне, в канализации. Больше всего понравилась одна полумертвая фабрика, там матрацы делали. Под полом в коридоре у них масса столового серебра и всего прочего лежало. Буржуи в революцию спрятали. Купили мы эту фабрику, долго оформляли, возились, а потом вскрыли эти полы, достали клад. Вроде, сколько-то процентов нам должно было идти, доля малая. Только не получили ничего, хрена тебе!.. Несколько лет прошло, пока оценивали клад, передавали Госмузейфонду. Тот теперь, вообще, какие-то копейки должен, но и того не дает. Нет денег у этого Госмузейфонда.

— Вот простая человеческая мысль, и потом из-за нее гора золота или еще какого драгметалла здесь появляется, — Божко сейчас стоял в открытой двери. — А скоро еще редкоземельные металлы научимся добывать, чуть-чуть еще напряжемся. У нас теперь другой доход пойдет, прямо из русской земли. И много чего еще сумеем. Русский мозг великие вещи способен создать. Мы не кавказская диаспора. Это не водкой-пивом торговать. И как много таких людей и такой мысли в России! Тут настоящий Клондайк. Русский Клондайк!

— Помню, когда меня в Ставрополье чуркобесы в рабы захватили, я все время об этом думал, — заговорил Леон. — Овец пасу и думаю, мафия от нормального бизнеса отличается только тем, что налогов не платит, и не в мировой суд обращается, а к автомату и пуле. Насмотрелся. У нас на юге национальная мафия точно такая и есть. Даже география на Италию похожа. Только в Италии мафию не поддерживают. Бесплатной электроэнергии на Сицилию не поставляют и лес воровать не дают. Чуркестанский путь — не наш путь, не нашего ордена. Мы возьмем свое и где надо отдадим.

* * *

В центре Горохового стояло сильно облупленное здание с остатками колокольни. Когда-то церковь, потом деревенский клуб, а сейчас оно считалось магистратом. Перед ним сегодня должен был произойти генеральный капитул. Гороховскому братству должны были объявить давно известную весть, что магистр и высшие рыцари единогласно объявляют запрет «мафиозного производства» и обет добровольной нищеты. Без собственного стяжания. Народ собирался медленно, постепенно.

Сверху на высоком крыльце бывшей церкви стоял и смотрел на них командор со странной не то фамилией не то кличкой Кукук. Человек с этим прозвищем выглядел совсем не забавно. Огромный, тяжелый и медленный, с почти неподвижным лицом. Будто ожившая, и еще не до конца, статуя.

Лев, покинувший подвал с серебром для этого странного торжества, мысленно назвал его Каменным гостем. Он видел что-то подобное Кукуку в каком-то спектакле в своем театре. В этом Каменном госте была заметна необыкновенная физическая мощь. Тот смотрел неподвижно, и непонятно, какие ощущения могли возникнуть и двигаться в его каменной плоти.

Толпа рыцарей собиралась и, кажется, уже собралась, но тут все увидели, что в ворота деревни въехала и сейчас приближается целая колонна чужих машин. Впереди них двигалась милицейская иномарка. Вот они остановились неподалеку, а иномарка ближе всего к людям. Вышедший оттуда человек с галстуком, в очках, похожий на худого Берию, оглянулся и спросил:

— Эй, кто у вас руководитель?

— Все начальники. Все равны, — раздалось отовсюду.

— Это вы? — догадался этот в галстуке, глядя на Кукука.

— Да нет, — не сразу, помолчав, ответил тот. — Это к Юрию Дормидонтовичу. Он учредитель, хозяин.

Юра стоял здесь, с амбарной книгой. Он закрутил головой, глядя по сторонам.

— Иди, иди, Юра, распорядись! — послышалось со всех сторон. — Давай, покажь журнал!

— Ступай. Сейчас расписаться дадут, — сказал Эдуардыч, стоявший невдалеке от Льва. — Interdum stultus opportuna loquitur, — негромко и непонятно добавил он.

А потом перевел совсем тихо:

— Бывает дурак толковое скажет.

Только стоящий рядом Лев его услышал.

Кто-то в голубом мундире судебного исполнителя взялся за Юрин журнал, но тот вцепился в него крепко, держал из всех сил. Вот еле вырвал. Юра скривился лицом и исчез в магистрате. Приезжее начальство послушно потянулось за ним. На площади перед ратушей заржали.

И вот быстро, почти сразу же все выскочили назад. Впереди похожий на Берию, с галстуком и сейчас с красным, будто после бани, лицом.

— Вы еще не догадались с кем имеете дело? — крикнул он, глядя вверх на крыльцо, где неподвижно стоял Кукук, потом на колокольню, откуда свесили головы братья-рыцари.

— Здесь, гражданин начальник, твоих подчиненных нет. Своими холуями командуй! — спокойно ответил Кукук.

— Вы не оказывайте неуважение, не грозите полицейскому при исполнении, — крикнул еще один за спиной краснолицего. Капитан, кажется, местный участковый.

— Может, ты нам будешь угрожать? — равнодушно спросил его Кукук.

Тот пробормотал что-то неопределенное и поспешно двинулся к своей «Газели»

— Вы знаете, кто я? — крикнул краснолицый с галстуком. — Я не участковый, не идиот этот! Я руковожу управлением по разработке организованных преступных групп УМВД.

Сверху с колокольни свистнули.

— Какое длинное название! — с преувеличенным уважением произнес Кукук. Оказалось, что мысли внутри этого каменного человека двигались проворно.

— За нарушение лишитесь здесь всего! — вмешался человек в мундире судебного исполнителя. — Деньги на помойки выбрасываете! Все тут отберем! — Сел в машину и громко захлопнул за собой дверцу.

— Наши деньги и так народу идут! — крикнули сверху, с колокольни.

— Попробуй возьми! Нас не напугаешь! — кричали из толпы.

— Ничего, постоим за родной Биробиджан, — сказал Кукук.

Уезжающих провожали криком и свистом, долго, пока их машины были видны с колокольни.

* * *

Вскоре приехал полузнакомый Льву осветитель. Несколько дней они обходили с сетями пруды. Тралили, как говорил Мокей. В деревне еще долго держался потом запах копченого угря. Все это было немного похоже на счастье. Хоть в этой новой жизни Льва еще много чего произойдет. Случится так много всего. Но это, как говорили в начале двадцать первого века, совсем другая история.

Лицо в воде

СПИСОК ЖЕРТВ ТАНЦОРА

Морелла Танцовщица-стриптизерша в варьете «Красная мельница».

Мирабела Ким Танцовщица-стриптизерша в варьете «Красная мельница».

Гертруда Краснова Бывшая торговка с рынка. Сейчас танцовщица-стриптизерша в варьете «Красная мельница».

Мессалина Шнайдер Балерина.

Иванна Фламенко (Кучерова) Бывшая телезвезда из реалити-шоу «В витрине». Хореограф в Доме детского творчества.

Элеонора Широкополова Жена олигарха. Хозяйка танцевального салона. Президент Федерации спортивного танго.

Лиопарелла.

* * *

Когда-то я писал о том, как нашел на чердаке своего дома тетради. Нелепые странные в наше время предметы из настоящей бумаги, да еще с рукописью, оставленной рукой одного из моих предков. Необычно звучащие сейчас в двадцать втором веке слова: «тетрадь», «рукопись»…

В этом доме наша семья живет больше ста лет. Он совсем старый и его собираются вскоре снести, а я решил еще раз подняться на чердак, вдруг там найду еще что-то необычное. И нашел! За одной балкой обнаружилась какая-то ржавая железка, в которой я после пристального изучения вдруг узнал старинный револьвер. Оказалось, очень старинный, даже древний, наверное, еще девятнадцатого века. Впрочем, на чердаке он сохранился удивительно неплохо. Наверное, и этот револьвер принадлежал кому-то из моих предков. С таким необычным предметом наверняка связаны какие-то события.

Хотя в этих тетрадях, изданных мною, кажется, что-то есть, что-то про него написано…

* * *

— Бродим, бродим, а вокруг ничего ужасного не происходит, — недовольно сказал Чаплин.

— Ничего, когда-нибудь повезет, — пробормотал Лев.

Вдвоем они все ходили и ходили, каждый день огибали по периметру один район города. Крошечный географический квадрат, давно знакомый, где все было известно с детства. Быт сыщиков, при этом сыщиков самых мелких — в ордене это называлось патрулем.

Люди здесь в ордене оказались совсем обычными. Такими не героями и не суперменами. Хотя Лев имел дело только с представителями низшей касты, капелланами и оруженосцами, вроде Чаплина.

Этот человек с фамилией гениального комика совсем на того не походил. Был длинным, тощим, с детской шеей и сложным причудливо вырезанным носом. Совсем молодым. Лев даже подозревал, что с помощью ордена тот как-то косит от службы в армии. Сюда в орден он вступил еще позже Льва, вот только что.

Льву променады с этим пацаном, их бесконечный патруль по городу понемногу начинал надоедать все больше и больше. Он все чаще начинал вспоминать брошенный им полумертвый театр, пошивочный цех и свою швейную машину. Как там сейчас дела?

— Я как зверь. Как стремительная пантера, — все твердил на ходу Чаплин. — Только дайте мне кого-то зарезать. Только дайте!

Засмеялся. Оказывается, пошутил. Всегда трудно понять, когда тот говорит всерьез, а когда нет.

* * *

— Какой гнусный запах! — заметил Лев.

Откуда-то воняло сгоревшим железом и маслом. Все пути к музыкальной школе со всех сторон шли через дворы, узкие переулки, понятные только местному жителю проходы. Там, в школе, в комнате, которую в ордене снисходительно называли сторожкой, они вдвоем должны были получить инструкции от сторожа Эдуардыча.

— Вроде бы одного мелкого местного олигарха авто, — сказал Чаплин. — У него еще дом пытались поджечь. Серьезно с ним так!.. Но говорят, это не наши сожгли, у нас против него ничего нет.

Пройдя в стороне, подальше от машины, вошли во двор школы через маленькую калитку с задней стороны забора.

Эдуардыч разговаривал по телефону. Он не поздоровался с пришедшими, даже вроде не обратил на них внимания. Стоял у раскрытого окна и глядел на чернеющую невдалеке сгоревшую машину:

— …И целых две машины у него за сегодняшнюю ночь сожгли. Одну на автостоянке. Мы выяснили: у него четыре квартиры и дома и восемь машиномест. А фамилия такого крупного автовладельца Рыхлов, ты, наверное, слышал. Он в мэрии какой-то высокий чин, труженик коррупции.

— А еще дом у него пытались поджечь! — попытался вмешаться Чаплин.

Но Эдуардыч не обратил на того внимания. Он внимательно слушал кого-то, прижав к уху трубку.

«Будничные будни», — подумал Лев, глядя на новый плакат.

Сторожка была похожа на лавку старьевщика. Впрочем, Лев никогда такую лавку не видел. Странные предметы непонятно откуда появлялись здесь и также исчезали.

— Есть кому на Рыхлова обижаться, — опять заговорил в трубку Эдуардыч. — Покушений на него в последнее время много происходило. Недавно что-то взрывчатое в канализацию во дворе заложили, где его машина стояла. Едва та отъехала, там все взорвалось. Говорят, люк канализационный по этому двору летал, телохранителю в ногу им угодило. — Потом Эдуардыч помолчал. — Этого не знаю. Думаю, ничего хорошего с ногой после такого не произошло.

Голос в трубке стал громче. Лев расслышал:

— Передай магистру. Главмент в ментовке просит, чтобы мы ночных джигитов в сортирах не топили. Измучились менты их доставать и это говно нюхать. Я этому главменту говорю: все правильно, все по заветам Путина.

— Нету уже джигитов, кончились. Поисчезали, — Чаплин, кажется, тоже все расслышал.

Лев знал, в одном старом районе недавно выселили жильцов из двухэтажных домов и бесхозными остались стоявшие рядом сортиры. Этим воспользовался орден. Народ в городе слишком долго терпел террор ночных джигитов. Заслуживших свое стали потихоньку уничтожать и топить в обезлюдевших местах общего пользования. Полиция охотно оформляла это как самоубийство, наверное, использованное с особенностями национального менталитета.

За время совместной службы Льва и Чаплина случилось только одно событие. Сразу после появления Чаплина в ордене они вдвоем дежурили в ночном клубе, следили за ночными джигитами и один из тех как-то дал в глаз Чаплину. Мимоходом, почти невзначай. Тогда Чаплин возмущенно говорил, что тем недолго торжествовать, мол, ничего, они скоро успокоятся навсегда. Странно, но оказался прав, предвидел будущее. После серии необычных самоубийств джигитов поднялся шум в прессе. Даже появились выступления в прессе мелких кавказских президентов. Те громко заявляли, что кавказские мужчины в сортирах топиться не будут, это чьи-то злодейские преступления. Но те все топились и топились. А сохранившиеся становились все более смирными и потом совсем исчезли.

Эдуардыч, наконец, положил трубку.

— С магистром разговаривал? — спросил Чаплин.

— Нет. С командором, с Кукуком, в Гороховое звонил. А магистр по телефону никогда не говорит.

— А ты этого магистра когда-нибудь видел?

Эдуардыч отрицательно покачал головой. Странно, но только он в ордене имел связь с магистром. Единственное уникальное лицо.

— Хорошо этому магистру, — продолжал Чаплин. — Сейчас сидит в каком-нибудь Гондурасе, в плетеном кресле, курит сигару и смотрит на море.

— И мысленно разоблачает злодеев, — добавил Эдуардыч.

— Я бы тоже разоблачил в подобных условиях.

Иногда Лев пытался представить лицо великого магистра. Казалось, это сухой человек неопределенного возраста, лет сорока пяти — шестидесяти. Сейчас он будто бы сидел в кресле, глубоко задумавшись, и машинально вертел на пальце перстень. Ну да, перстень с чеканным изображением собственного лица.

— Так! — сказал Эдуардыч. — Возьмете с собой Ангела. Пусть присоединяется, пора учиться ему, мужать.

Эдуардыч был сторожем необычным. В ордене он держался уверенно, свободно, а иногда даже пренебрежительно общался даже с самыми высокопоставленными рыцарями, и это почему-то считалось вполне естественным. Никого это не напрягало.

— Ага, — сказал Лев. — В патруле гулять и лужи измерять.

Как-то случилась такая история: однажды ему и Чаплину дали совсем странное задание — ехать в дальний район города и измерить там глубину самой большой лужи. Тогда собирались уничтожить одного педофила и хотели аккуратно уложить труп в нее. Мол, тот утонул сам по себе.

— А как ты хотел, — возразил Эдуардыч. — Очень удачно тогда получилось. Только грязью испачкался тогда я сильно. Делали дела раньше: одного сосулей проткнули, другого дверками лифта задушили. Все зло не как-то само по себе гуляет, все зло в конкретных специальных людях. Реальные дела не делаются без крови. Магистр все говорит надо уничтоженных, все это мясо фасовать правильно — чтоб лежало оно, где надо и в аккуратном состоянии. По нашим этим магистром придуманным инструкциям, и чтоб менты были довольны. И не повторяться при этом, фантазию проявлять. И хорошо бы все делать с иронией — магистр это любит. Кровь врагов нашей чести не роняет. Каких гадов орден уничтожает, очищает землю! Раньше и не думал, что такие гнусные и опасные уроды могут существовать. Считал, что только в голливудских фильмах подобное бывает.

Удивительно, но при всем высокопоставленные братья в ордене относились к Эдуардычу снисходительно, только речи его не слушали, пренебрегали. Кажется, сейчас Эдуардыч отыгрывался на этих двоих, Льве и Чаплине. Только с ними, мелкими оруженосцами он мог разговаривать так покровительственно и делал это с удовольствием.

— Твой позывной будет Орел, — сказал он Льву, — а твой, Чаплин, — Ласточка. Старшим у вас будет Ангел. С него буду спрашивать, как дела там, в вашем гнезде.

Ангел был сильно пожилой, далеко за пятьдесят, каппелан. При том тот иногда проявлял необъяснимое мальчишеское озорство. Такой престарелый сорванец. Чаплин часто называл его старик Шапокляк.

Непонятно, сказал Эдуардыч последнее всерьез или так своеобразно пошутил. Он часто выражался так непонятно.

На прощание, не церемонясь, охлопал этих двоих ладонями: проверил, нет ли у них стволов или ножей. Льву и Чаплину, как новичкам, не доверяли и на их самолюбие внимания не обращали.

— Что-то Ангел не идет, — сказал после этого Эдуардыч. — Ладно, идите, я ему позвоню. Встретитесь где-нибудь, три богатыря! Ступайте!

* * *

Старший среди богатырей был болгарином, поэтому звали его так странно, Ангел. Немолодой мужик, тоже недавно появившийся в ордене.

Этот Ангел встретился им в маленьком переулке, шел навстречу, энергично стуча тростью, маленький, с большой головой.

— Так вот вы где! — заговорил он. — А я специально не пошел к Эдуардычу, не люблю политинформации его выслушивать.

Чаплин сразу стал жаловаться, что ему не доверяют оружия.

— Э, какой ты стрелок! — прервал его Ангел и решительно взмахнул рукой. Несмотря на трость, он всегда энергично махал руками при разговоре, жестикулировал и о любой самой обыденной вещи высказывался предельно уверенно. — Вот я со ста метров в монету попадаю. Из самого древнего ветхого пистолета. В Болгарии еще со времен русско-турецкой войны в каждой семье оружие хранится, валяется, как хлам. Старинные ружья, винтовки, револьверы, холодное тоже. Пробовал я его покупать. Там сейчас бедно живут, и это старье дешево продают, а в Москве в каждой антикварной лавке такое бешеных денег стоит. Какой-нибудь седельный пистолет метровой длины — уникум, раритет для московских, — Ангел шел с непонятной торопливостью, энергично стуча тростью по асфальту. — Давайте так, немного маршрут изменим. Хочу в детский парк зайти, в живой уголок. Тамошней лисе куриные кости тащу.

Лев видел, что Ангел несет по-старомодному завязанный тряпичный узелок, по своему обычаю энергично машет им на ходу.

— Ездил раньше в Болгарию сам, но мне дорого, — продолжил говорить Ангел. — Пробовал посредников из тамошних найти — бесполезно, доверять им нельзя. Тяжело с нами болгарами дело иметь — жулики.

Они шли вдоль железного забора детского парка. Еще не начинало темнеть, но жара спала, наступило блаженное вечернее тепло.

— Знаете, как меня в орден взяли? — все говорил Ангел. — Иду как-то по улице, смотрю, черные девку в свою машину тащат. Я влез, сначала хотел их на совесть взять, а те на меня. Тогда я одного, потом другого своей клюкой, казацким боковым ударом. В ордене, когда принимали, сказали, что я нетипичный русский. Все другие стараются побыстрее мимо беспредела проскочить…

— Да ладно. Сто раз уже слышали про это, — проворчал Чаплин. Тот сам любил поговорить, и как все подобные люди не любил слушать других.

Они вошли в ворота парка. Несмотря на позднее время тот еще был открыт. Навстречу летели мыльные пузыри. Кто-то здесь еще ходил, гулял, хотя скоро все заканчивалось. Уже появились намеки на вечер. Звуки стали по-вечернему глухими.

Лев и Чаплин остановились посредине парка, а Ангел двинулся дальше, туда, где за забором из сетки виднелись фанерные ящики для зверей. Патруль ордена превратился в окончательную прогулку. Было видно, как вокруг ящиков бегают кролик, а за ним собачка. Молча, круг за кругом.

— Эй, Вера! — послышалось откуда-то. — Ну что, я НЛО закрываю?

Невдалеке стоял наполненный водой, но недействующий сейчас фонтан. Возле него на корточках сидел непонятный мужик, в эту теплую погоду почему-то в коротком черном плаще с капюшоном. Кажется, он писал что-то на асфальте из баллончика с краской, а сейчас замер, сидел неподвижно. Ангел возвратился быстро, шел уже без узелка.

— Можно монету в фонтан кинуть, — крикнул он, — на счастье.

Остановился у ограды фонтана и теперь почему-то с непонятным изумлением смотрел в него. Стоял, схватившись рукой за подбородок. Неожиданно Лев заметил, как тот почему-то внезапно и отчетливо побледнел. Кажется, в воде перед Ангелом болталась какая-то тряпка.

В живуголке пропел петух. Человек в плаще встал и неторопливо пошел куда-то.

— Держи его! — внезапно закричал Ангел.

Оказывается, этот в плаще уже бежал, на ходу закрывая голову капюшоном. Лев рванулся за ним, но задержался у фонтана. Из воды синими глазами смотрело вверх белое лицо. Труп!

Вдалеке кто-то что-то закричал. Оказалось, что Ангел и Чаплин уже далеко. Бегут за тем, в черном. Тот уже перелезал через невысокую, в рост человека ограду парка.

За ней был узкий и сейчас безлюдный тупик, а прямо впереди тянулись стены неких баз и предприятий и высокие кирпичные заборы. Лев обогнал Ангела, потом Чаплина, перевалился через ограду, но убегавший человек в черном плаще был уже далеко. Вот задержался перед забором, кажется, за ним находился парк троллейбусного управления. Но недолго, вот свободно открыл в этом заборе глухую железную калитку и скрылся за ней. Лев подбежал, распахнул ее. И сразу же на него с диким лаем кинулся пес. Лев отшатнулся, собака, некое подобие немецкой овчарки, натягивая поводок, рвалась к нему. Убегающий мелькал где-то вперед, далеко. Отсюда начиналось что-то вроде сада, одичавшие невысокие яблони. Черная фигура мелькала среди этих мелких деревьев. Дальше перед депо стояло много троллейбусов.

Подбежал Чаплин, а за ним совсем запыхавшийся Ангел. Отпихнул Льва и Чаплина. Собака билась, будто в припадке собачьего бешенства.

— Эх, упустили! — с трудом переводя дыхание, выдавил Ангел. — Мне уже не догнать, а вам двоим мимо собаки не проскочить.

Та уже не лаяла, а выла и хрипела, до предела натянув цепь, она почти доставала мордой до Ангела. Собачья слюна брызгала ему на грудь, но тот не обращал на это внимания.

— Можно вдоль забора в стороне от будки пробраться, только куда вам, испуганным, — крикнул он. Громко, чтобы перекричать собачий вой и лай.

Убегавший мелькнул среди стоящих троллейбусов и пропал. Наверху в окне высокой двухэтажной сторожки мелькало лицо сторожа. Тот что-то кричал и махал кулаком.

— Сторож проснулся, — сказал Чаплин.

— Конец! — с мучительным сожалением произнес Ангел. — Все, побрели назад!

В голове Льва мелькала нелепая мысль: вдруг им все это почудилось. Или он один что-то неправильно понял. Во всем, что случилось, отчетливо ощущалась нелепость. Все вокруг было овеществившимся сном.

— Я его со спины разглядел, — говорил Чаплин. Они опять перелезали через ограду парка. — Высокий такой мужик. Здоровый, даже толстоватый немного.

— А мне показалось, что не очень высокий, — задумчиво заметил Лев.

На ходу он подобрал туфлю, совсем маленькую, но на высоком каблуке из прозрачной пластмассы. Дизайнерская стилизация сказочной обуви Золушки. Вторая туфля лежала у фонтана. Чаплин чуть не наступил на женские очки.

— Эх, сволочи люди! — сказал Ангел. — Он остановился и глядел на воду фонтана.

Льву показалось, что она потемнела от крови.

— Глядите, он возле фонтана что-то написал краской, — произнес Чаплин. — «?Лионкавало». Что это значит?

— Красной краской. Часть слова на фонтане написана, на ограде, а часть — на асфальте, — заговорил Ангел. — Запоминайте подробно и тщательно-тщательно. Нужно будет потом передать, обо всем рассказать начальству. Орден теперь этим займется. Это наше дело… Надо мотать отсюда, — добавил, глядя на Чаплина, который нашел сумку убитой и, раскрыв, напряженно смотрел в нее, — а то случайно набегут менты, и сразу мы станем убийцами. Устанет потом орден им наполеондоры отстегивать.

— А вон в воде нож, — сказал Чаплин. — Кто за ним полезет?

— Никто. Пусть валяется, пора, — ответил Ангел.

* * *

Лев положил перед Эдуардычем пачку фотографий. Льву поручили с утра ехать к вчерашнему фонтану, тщательно снять и его, и окрестности.

— Из вас троих не только патрульные плохие, но и свидетели вы говно, — проворчал Эдуардыч. Потом добавил: — Это убийство в ордене восприняли как оскорбление, нанесенное нам. — Сидел за столом, хмурый, коротенький, с ногами, недостающими до пола, набивал трубку «Примой». — У маршала уже считают, сколько денег понадобиться выделить для поимки главгада.

Рядом с пепельницей стояла прозрачная, почти кукольная туфля. Эдуардыч долго, с неестественным вниманием смотрел на каждую фотографию. Перебирал их, откладывал какие-то, складывал в пачки.

— Днем менты там шуршали, нашли этот труп и никого не пускали. Я потом после них фотографировал, — сказал Лев. — Горло ей перерезали, и она в парке с людьми кричать не могла. Хотя народу уже мало к вечеру оставалось.

— Это чем он писал на фонтане, не кровью же? — спросил Эдуардыч.

— Нет, простой красной краской из баллончика. Мы его там забыли, а менты забрали.

— ?Лионкавало, — прочитал Эдуардыч. — Странный почерк. В букве «в» верхняя половинка гораздо больше… Вообще-то такой композитор есть. Только написано с двумя ошибками. Но причем тут этот композитор, да еще с вопросительным знаком впереди? На испанском языке так пишут: один вопросительный знак впереди и еще один знак сзади должен быть.

— Наверное, сзади не успел поставить, — заметил Лев.

Эдуардыч все тасовал эти фотографии. Казалось, он пытается представить, что произошло там, в том парке.

— Единственное, что мы пока знаем, что маньяк малограмотный. В общем, не читавший Рембрандта, — Эдуардыч посмотрел в окно. — Кто-то уже едет. А, это Божко, самый любопытный.

Впервые Лев увидел того в Гороховом, на подземном тайном заводе. Тогда удивило, что Божко носит такие старомодные густые бакенбарды. Простоватое курносое лицо и эти бакенбарды делали этого рыцаря похожим на баснописца Крылова. И выражался Бойко иногда ни с того ни с сего неожиданно, по-старомодному. Даже казалось, будто тот воображает, что живет в романтическом прошлом, в какой-то прежней возвышенной эпохе.

Вошел и поздоровался со Львом за руку. С каким-то оруженосцем! Увы, в ордене существовала такая строгая и обидная иерархия. Все считались в ордене братьями, но братья сильно отличались по статусу. А Льва, Чаплина и Ангела Эдуардыч насмешливо именовал младшенькими.

— Магистр приказал в троллейбусном парке весь народ поднять, — заговорил Эдуардыч. — Все из ордена, кто в этом месте когда-то работал, идут туда и расспрашивают своих знакомых. Будем считать, что снимают показания. Все и про всех узнаем. Через какое-то время каждого проверят, кто и где был. И главное, выявим друзей у этой милой собачки.

— А она давно в этом парке на цепи сидит? — спросил Божко.

— С октября прошлого года, — сразу же ответил Эдуардыч. — И это узнали. Вахтер оказался совсем тупой. Не может описать внешность того, кто мимо него пробегал. Не то не заметил, не то объяснить не в состоянии. Если убийца — троллейбусник, то быстро наше дело, пресловутое это расследование закончится. Едва началось и вот, завершилось. Только из слов магистра я понял, что злодей чужой в этом управлении, и никто его там не знает. И моя интуиция так подсказывает. Надо еще узнать, как он выбрался из парка.

— Считай, что я уже знаю, — сказал Божко. Он стоял посреди комнаты, высокий, пузатый, а сейчас взял стоящую на столе туфлю убитой и внимательно смотрел на нее. — Я сам в троллейбусном служил. Можно выйти оттуда и без пропуска, свободно, и никакой вахтер на тебя внимания не обратит. Многие на троллейбусе выезжают, если по пути. И в раскрытые ворота можно выйти, когда троллейбусы заезжают-выезжают. Какая маленькая туфля.

— Тридцать второй размер, — сказал Эдуардыч. — Хотя убитая, кажется, высокого роста была… Великий магистр сказал, чтобы мы убийцу обязательно достали. — Эдуардыч сжал свой маленький кулачок. — Обязательно.

— Это я без магистра знаю, надо раздавить упыря, — хмуро произнес Божко. — Только что мы выявили имя погибшей. Не столь обычное для нашей местности. Морелла. Морелла Золотарева. — Божко все стоял посреди комнаты с туфлей в руке. — Маньяки столь похожи на людей! Сегодня вместе с ментами на месте убийства одна журналистка тусовалась. Она на нас, на орден работает. Ничего особенного ей не сообщили, менты сами мало что узнали. Кажется, эта Морелла из варьете «Красная мельница», служила там танцовщицей. Служила, да… — Повторил Божко. — И это имя настоящее, не псевдоним.

— А что, на свете еще существуют варьете? — спросил, молча сидевший до этого, Лев.

— Оказывается, есть, — ответил Божко. — Не столь далеко от парка, рядом со стадионом. И она, Морелла, шла напрямик оттуда, похоже, в сторону дома.

— Собакой надо серьезнее заняться, — совсем неожиданно раздался голос командора Кукука, низкий, медленный. Такой, какой с другими не перепутаешь. Оказывается, Эдуардыч включил скайп. — Непонятно, как она того злодея пропустила.

Эдуардыч махнул рукой Льву: иди, мол, ступай!

— В ордене только что суд был над убийцей, — выходя, еще слышал тот голос Кукука. — Все единогласно решили: достоин смерти! Теперь вердикт великого магистра надо ждать, но уже понятно, каков он будет. Магистр скажет тоже самое. Умирать должны те, кто этого заслужил, а не те, кто по парку гуляют. Эх, быстрее бы эту крысу разыскать! — добавил невидимый Кукук с явным нетерпением.

Оказывается, этот каменный человек способен был испытывать нетерпение.

Обнаружилось, что на улице уже начинало темнеть. На скамейке под окном сидели Чаплин и Ангел. Ну да, предстоял очередной ночной патруль. Сейчас в ордене собирались многих вывести на улицы, даже привезли кого-то из Горохового. Эдуардыч говорил, что так приказал магистр. Все надеялись, что, может, повезет и удастся случайно схватить убийцу.

При виде появившегося Льва никто не засобирался, не заспешил. Лев тоже сел с остальными на скамейку. Были слышны голоса из окна сторожки.

— Надобно теперь побегать из-за того, что эти собак бояться, — говорил Бойко.

— Двое испугались, а старик Ангел не успел, отстал и лица убийцы никто не разглядел, — произнес Эдуардыч.

Было слышно, как он стучит трубкой о пепельницу, вытрясая сгоревший табак.

Ангел, сидевший, положив подбородок на ручку клюки, негромко сказал:

— Тот спиной сидел, нагнувшись, и голову капюшоном закрыл. Еще и втянул ее, как черепаха. А еще есть люди, которые собак не боятся. Был у меня шурин, покойный Сашка, так тот любую собаку уводил, воровал. Он, вообще, воровал все что попало. Говорил, иду на собаку и в глаза ей смотрю. Главное — не бояться. Собаки страх чуют, у страха свой запах есть. Помню, однажды во двор бабки огромного пса притащил, страшного. Тот сразу овцу загрыз…

— Чего только в жизни не случается, — произнес Чаплин. — Глядите, глядите, вон мужик идет.

Темнота не помешала Льву увидеть медленно идущего невдалеке вдоль ограды школы пожилого мужика. Одутловатого, сильно бледного, с черными кругами под глазами. Тот мрачно и даже злобно посмотрел на сидящих на скамейке и как будто даже прямо в глаза Льву. Потом медленно побрел прочь, шаркая ногами.

— А ведь он мертвый, — неожиданно добавил Чаплин. — Повесился пару недель назад. В нашем дворе жил, я возле его гроба стоял. А теперь гуляет, по улицам выскребывает. Я валяюсь!

— Сказки рассказываешь, — проворчал Ангел.

— Вот не верит! Я бы мог тебя на кладбище привезти и его могилу показать. Сам ее закапывал! Знаете, вроде бы я его еще раз узнал, — вдруг добавил Чаплин, глядя на спину уходящего. — Это он в детском парке был. Вампир он! Шею прокусил и кровь из убитой пил, а мы помешали. — В окне появилось лицо Божко, потом тот вышел на крыльцо.

— А что, столь любопытно съездить и на эту могилку взглянуть. Прямо сейчас, — произнес он. Значит, услышал, о чем говорили на скамейке, на улице.

— Зачем же сейчас, — неохотно сказал на это Чаплин, — темно уже. Можно и днем поехать.

— Днем дела есть, — решительно произнес Божко. — Ничего, не будем времени терять. В ордене никто ничего и никогда не боится. Не трепещет. Мертвые — народ тихий. На вас не набросятся — это я вам обещаю. — Божко открыл дверь своего «Мерседеса». — Садитесь!

За окном машины мелькали давно знакомые виды, но город быстро закончился. Появилось шоссе, дальние огни деревень, а вскоре лес, поля. Вокруг стало совсем темно, пропали даже встречные огни машин. А еще Лев видел на автомобильном стекле лицо, которое смотрело на него вчера из воды. Будто отражение. Сейчас Лев видел его постоянно.

Божко глядел в темноту, непонятно как угадывал повороты, сворачивал, тормозил.

— Шла машина темным лесом, за каким-то интересом, — мрачно сказал Чаплин. — У нас и оружия никакого нет.

— Пустяки, — произнес Ангел. — Оружие против покойников не поможет. Они уже мертвые.

Он опять начал было рассказывать о том, как его взяли в орден, про свои фирменные удары клюкой, но Божко его остановил.

— Послушайте лучше, как я в орден попал, — заговорил тот. — Сейчас думаю, хорошо, что мне жена когда-то изменила. Сразу с двумя чурками. В институте она тогда работала, а те из ближнего зарубежья вроде как там у нас учились. Прямо напротив института квартиру снимали. Это быстро все выявилось. Сначала жена помалкивала, и я молчал — вроде как с благородной сдержанностью, только ходил, терпел, мучился. Потом супруга осмелела, понемногу стала посмеиваться надо мной, издеваться. Все веселее, все откровеннее. — Кажется, сейчас Божко забыл про старомодную стилизацию своей речи. — А однажды, когда шел к ней в институт, эти чурки на своем балконе стояли, балкон на втором этаже и низко совсем — свободно рукой можно дотянуться. Увидели меня, стали смеяться и что-то вслед крикнули. И все, после этого совсем жить невозможно стало. Полдня я бродил и решил: убью их, этих чурок, и все. Дальше пусть тюрьма, пусть смерть, хоть что, но надо заканчивать со всем этим, с таким подобием жизни. Быстренько сделал коктейль Молотова, пару бутылок. Рядом с домом чурок полночи ходил, ходил, у тех и дверь на балкон была открыта. Остановился напротив и думаю, хватит себя по-всякому жалеть и метнул внутрь бутылку. Там огонь, крик, а я ушел, спокойно-спокойно совсем. И так все на душе у меня умиротворенно стало. Думаю, куда мне спешить, по всем раскладам конец мне. Решил, что все — скоро меня менты схватят. Только время шло, шло, а никто меня не поймал и не посадил. От жены ушел, работу бросил, по-прежнему уже жить не мог. Не верите, даже в монастырь хотел уйти, но орден меня нашел.

Божко замолчал, задумался. Потом опять заговорил:

— Вроде считается, что я дико поступил, не по закону. А как с таким жить? Невозможно. Тот, кто подобного не ощущал, не поймет. Законами у нас честь не предусматривается, всем роль пешек выписали. Так-то, сэры!

Божко непонятно как ориентировался на ночных деревенских дорогах, но мимо ворот кладбища все-таки едва не проехал, наверное, задумавшись.

Лев, отчетливо видевший все вокруг, уверенно пошел к воротам. Божко и Ангел за ним. Только Чаплин неуверенно топтался возле машины.

— Кирдык-кишлак, — самодовольно сказал Ангел. — Эй, Чаплин, где тут твой знакомый обитает?

Его голос звучал уверенно. Ангел явно бравировал особым рыцарским равнодушием к страху.

— Да вроде в той стороне, — неохотно показал Чаплин. — А если точнее, хрен его знает, где-то в этом районе.

Божко сейчас ходил среди могил, освещал их фонарем. Издалека Льву его голова с густыми бакенбардами казалась особенно большой.

— Лев у нас уникум, — сказал Божко. — Раз он в темноте видит, может, приметит, выявит сейчас фото.

— Уже выявил, — сказал Лев. — Вон он, рядом с тобой, правее.

Только что заметил на одной надгробной плите изображение лица. Того самого, которое видел недавно. Чаплин говорил, что мертвеца похоронили не так давно, но трава на могиле уже успела вырасти. Не видно венков и цветов, наверное, хоронили наспех, закапывали без особых изысков.

Божко осветил портрет:

— Он это?

— Он, он, — ответил Лев. — Только на фото посвежее выглядит. Сейчас сдал.

Чаплин сейчас стоял на аллее, среди могил, неуверенно оглядываясь. Пытался смотреть в темноту невидящими глазами. Божко, освещая фонарем, разглядывал камень, с которого смотрело хмурое лицо:

— Думал, что он здесь ходит с куском петли на шее. И ямы на могиле нет — может, уже вернулся и закопался? Ну ладно, жаль, что не повстречались. Пожалуй, пора возвращаться.

— Конечно! Давно пора, — сразу поддержал его Чаплин.

* * *

— Держи, держи его, — крикнул Чаплин, показывая на пробегающую мимо собаку. — Это вампир! Он в пса превратился!

Засмеялся, довольный собой. Опять пошутил. Чаплин так убивал время в этих ночных патрулях — все пытался пугать Льва вампиром.

— Ты как ребенок, блин! — проворчал Лев.

Где-то вдалеке мелькнула между домами знакомая машина — автопатруль ордена. Таких сейчас на улицах появилось много. Все надеялись, что удастся схватить убийцу за делом, на месте преступления. А Лев и Чаплин должны были ходить пешком, по дворам и недоступным транспорту трущобам.

Оказалось, Чаплин считает себя человеком ловким, пронырливым и иногда, хвастаясь, называет себя Остапом Бендером. Чаплин все вспоминал институт релестроения, где работал снабженцем, свои подвиги там, величая себя старым снабженцем.

— А мое увлечение, хобби — это значки и ордена, — говорил Чаплин. — И отец у меня всю жизнь, до своего последнего дня их собирал. Жаль только после его смерти сестра меня кинула…

Хотелось рассказать анекдот про старого еврея, который перед смертью продал часы сыну, но Лев сдержался, промолчал.

— А теперь помимо орденов в моей жизни возникла криминалистика. Типа, детективное дело, — продолжал говорить Чаплин. — Все ищут этого убийцу, бегают, звонят друг другу, бумаги пишут, а я знаю кто он. Его жизнь и обычаи, адрес, даже телефонный номер. И вот я лично сам его поймаю. Ну и ты заодно! Я знаю, убийца — это вампир, ты его видел. А в ордене не верят, смеются с меня.

Чаплин признавался, что ему нужна не слава внутри ордена, не какие-то честь и почет, а от этого ордена великая премия. Много — много денег. Не раз говорил об этом. Чаплин часто сводил любые разговоры к деньгам.

— Поймаю вампира, получу мешок серебра и сразу куплю себе крутейшую тачку, — все говорил он. — Тачилу. Тачиленцию.

— То есть автомобиль, — не выдержал Лев. — Вот новое поколение! Скажи еще тачилинцетту.

— Надо запомнить, — задумался Чаплин.

Они вошли в недавно появившийся двор между двумя уплотнительными домами.

— Спите граждане! В городе спокойно, — монотонно выкрикнул Чаплин, кажется, подражая средневековому стражнику.

Опять веселился. И как всегда чему-то непонятному.

Скоро должно было наступить утро — час вора.

— Хорошо сейчас. Никаких джигитов теперь нет, — сказал Лев, глядя на пустое пространство между домами, безлюдную детскую площадку с неподвижными качелями и безлюдные тротуары.

— Зато вампир есть! А я его хорошо знал. Когда в снабжении работал, он через меня товар, материалы нашему институту сбывал. Электроды разные, проволоку, то-се. Брал с него долю малую. Он, этот вампир, раньше, когда еще нормальным был, где-то купил много дешевых электродов и нихромовой проволоки, менял их на заводе сантехоборудования на всякие раковины, унитазы и недорого их потом продавал. Так и жил. Он вообще-то лохом был, я даже кидал его пару раз. Только потом, наверное, кто-то укусил его. Да, вампиры — бич этих мест, — вздохнул Чаплин. — Я вот книжку Конан Дойла читал, он верил в этот потусторонний мир. Умный мужик был.

Откуда-то донесся непонятный грохот.

Это вампир по железным гаражам бегает, — объяснил Чаплин. — Интересные существа эти вампиры. Таков у них обычай — по крышам любят бегать. Потом этот вампир спрыгивает с крыши и в земле тонет, будто в воде. При жизни никому покоя не давал и после смерти не унимается.

— Опять сказки! — недовольно заметил Лев.

— Вот не верит! Да кругом все уже про этого вампира знают. Сейчас, наверное, в окна на него смотрят. А еще вампиры двери у себя не запирают и свои вещи из дома выбрасывают. У нашего в той стороне свой гараж. Я уже ходил, смотрел — вдруг он что-то толковое выбросил. Но нет, пусто кругом. Может, уже кто-то до меня подобрал, — задумчиво добавил Чаплин.

Рядом с Чаплиным легко было быть умным.

Они стояли у железного забора детского сада. Вдалеке видна музыкальная школа, в ней светилось окно сторожки Эдуардыча.

— Вампира легко будет взять, — сказал Чаплин. — Знаешь, что я придумал? Ты элементарно звонишь ему и говоришь, что хочешь купить унитаз, допустим. Вы оба идете к вампиру в гараж, там он свой товар хранит. Я уже на стреме, врываюсь, и мы вдвоем закалываем этого самого упыря двумя осиновыми колами, классически. Все просто… Вот, держи!

И что-то сунул Льву — как оказалось, какую-то деревяшку.

— Это настоящий кол, из осины, с Замковой горы в Киеве.

— А потом мы относим бездыханное вампирово тело в детскую музыкальную школу? — с раздражением сказал Лев. — Нет уж, играй в свои игры сам!

Чаплин почему-то не стал спорить, возражать, сказал:

— Отойду ненадолго. Скоро вернусь.

И исчез. Лев посмотрел на кол — какая ерунда! Явно изготовлен Чаплиным недавно, только что и даже не осина, наверняка. Выбросил его куда-то в темноту. Стоял, читал в темноте надписи на бетонной стене гаражей.

Эти гаражи составляли голый заасфальтированный двор, похожий на букву «П». Вспомнилось, как в детстве один одноклассник спросил, что он, Лев, будет делать, если станет убегать от милиции и забежит в него. Не вспомнить, что он тогда ответил.

Внезапно он ощутил сильный толчок в плечо. Лев резко повернулся. Рядом никого не было, а вот невдалеке кто-то стоял. Кто-то совсем непонятный! Сначала Лев будто не понял, что видит, а через секунду разглядел. Стоял кто-то в черном плаще и с капюшоном, из-под него глядело серебристое, будто металлическое, лицо с черными, будто дыры, глазами. Лев внезапно для самого себя рванулся в сторону и, кажется, ударился о гаражную стену. В глазах блеснуло.

В мир вернул голос Чаплина:

— Левка, ты где? А я тебя в темноте потерял. Что это с тобой?

Лев стоял, держась головой за голову, и тихо матерился.

— Да так, померещилось что-то, — пробормотал он.

— Ну, все, договорились? — как-то утвердительно спросил Чаплин. — Готовься звонить завтра вампиру. Перемкнем его реально!

— На что он нужен, — неохотно сказал Лев. — Пусть живет, существует, точнее. Свои унитазы продает.

— Да ты чё? Знаешь, как мы наваримся на этом! И вообще, ты хочешь, чтоб он дальше на девок на улице нападал, кровь из них пил?

Лев неохотно кивнул. Кажется, согласился непонятно с чем.

* * *

Лев проснулся поздно. Долго сидел на койке, слушал, как в коммунальном коридоре идут, проходят мимо соседи. Идут, шаркают ногами, что-то говорят. Из кухни доносился запах пригорелого жира.

Потом будто заметил боксерскую грушу, висящую у стены. Недавно купил ее у спившегося боксера со второго этажа. Подошел, ударил, а потом стал ожесточенно бить и бить в нее. Скоро он удивит всех отвагой и ловкостью, будет сильным и даже равнодушным. Суровым рыцарем, займет в ордене настоящее высокое место, а может, станет магистром! Как д` Артаньян маршалом в романе. Лев вдруг подумал, что внутри себя превратился в подростка, и вот вернулся комплекс — подражать кому-то. А именно Кукуку, стать таким же большим и значительным. Каждый день Лев теперь ходил в спортзал ордена, тот арендовал под это помещение на стадионе. И кажется, своей неистовостью уже надоел тренеру.

Забот и занятий в жизни как-то не осталось. Только ночные патрули, каждый вечер встречи с Эдуардычем, Чаплиным и иногда Ангелом. Пока он колотил по груше, пришла мысль, как убить лишнее теперь время — можно зайти в пивную, знакомый пивной подвал рядом с музыкальной школой.

И потом, когда спускался туда по длинной лестнице, вспомнил, как впервые увидел там Эдуардыча. Дела давно минувших дней. Вошел и сразу увидел того — Эдуардыч сидел напротив с кружкой.

Протянул руку Льву. Сказал:

— Сегодня наше пиво из Горохового сюда привезли, свежее. Пиво орден пока делает и копченого угря тоже. Остальную всю свою торговлю мы придушили. Поднимаем теперь науку, научно-технический прогресс.

Давно знакомый вкус гороховского пива — на этот раз оно называлось «Очаковское». После великого пожара в Гороховом финансовые дела в ордене одно время шли хуже, и приходилось иногда получать жалованье этим пивом и угрем.

Эдуардыч вынул из кармана и со стуком положил на стол кусок светлого блестящего металла, величиной с начинку пельменя.

— Сплав редкоземельных металлов, — с удовольствием произнес он. — Ученые у нас в ордене стали добывать. Прокручиваем гороховскую землю, пропускаем ее через установку на бывшей деревенской мельнице и извлекаем. Энергии только пока много уходит, иногда свет в деревне приходится отключать. Но толк уже есть. Правильно магистр говорил: доходы от этих РЗМ несоизмеримо больше будут, чем от всяких пива-водки.

— А помимо железа, как вообще дела идут? — спросил Лев. Солидно, будто равный по статусу этому сторожу. Сел за стол. — Я ничего не слышу, не вижу и не знаю, только гуляю по ночам.

— Ты про расследование, про убийцу из парка? С этим орден все бьется. Все шерстим в троллейбусном управлении. Видели там гада многие, только по-разному описывают. На него просто мало обращали внимания. Но уже понятно, что не тамошний он, не троллейбусный.

Эдуардыч сидел, глядя в кружку с пивом. Непонятно почему со Львом, простым орденоносцем, он сейчас разговаривал так всерьез. Может быть, ему просто хотелось поразмышлять вслух.

— Только, похоже, что за этим убийцей та смерть не единственная, — опять заговорил Эдуардыч. — Были еще и много, и до сих пор его убийства менты умудрялись списывать на несчастные случаи, поэтому единого дела, конечно, нет. Даже в фонтане убитая будто бы утонула сама по себе. Но кое- кто из вышесидящих ментов нам проговорился про эти дела. Даже ему не хочется, чтобы убийца на воле гулял. Вот плохо, что у ментовского начальства информации мало, и она искажена сильно. Приблизительно: где — кто — на кого этот злодей напал, в основном, и это все. И неточностей при этом много. Чем выше начальство, тем меньше знает. До него отфильтрованные сведения доходят. Мелкие менты внизу, что называют себя «сидящими на земле», скрывают всякую неприятную правду о себе. А правду приятную раздувают, в нос суют. Или приятную неправду. А еще сообщают то, что нравится начальству, угадывают его настроение. Умение доложить — это главное для карьеры. А магистр велел все выяснить у ментов, реально видевших правду. Сейчас у меня в сторожке местный алкаш-участковый сидит. Надо расколоть его, нужны подробности нападений. Даже самые мелкие, самые вроде ничтожные. Нашим людям поручено того мента поить и поить. Поить, пока не расколется. Нашим братьям-рыцарям и даже даме одной. Первой она вдруг так невзначай его угощать стала. Та самая наша красивая журналистка. Но много водки она принять, конечно, не может. Пришлось ее быстренько другим человечком сменить. А сейчас даже третья смена мента окучивает. Тот крепкий оказался. Все сидит, все пьет и ничего толкового пока не рассказал. Сейчас с ним один старый зек засел. Хвастался, что троих таких участковых перепьет. Надо посмотреть как там дела, — Эдуардыч допил пиво. — Пойдем!

— Металл не забудь, — сказал Лев. — А то магистр сплющит тебя за него.

По улице Эдуардыч шел медленно и сильно сутулился.

— Шея болит, остеохондроз, — произнес он. — Наверное, оттого, что я часто гнул ее, перед кем попало. Вот и заболел.

Дверь в сторожку была распахнута настежь. На пороге они остановились, не смогли сразу войти внутрь — все в комнате было разгромлено.

Внутри обнаружился участковый, он спал, уместив голову на столе среди пустых бутылок, банок и тарелок, часть из них уже упали на пол. Прямо по ним Эдуардыч прошел в комнату. Лев за ним. Не обращая внимания на пьяного мента, Эдуардыч взял со стола бумажку, нашел ее среди окурков и объедков.

— Это наш последний алкоголик, вроде, пытался что-то записать. В начале еще можно немного прочесть. Потом все, совсем каракули пошли. Еще говорил, что перед ним никто не устоит и мент тем более. На блатных всегда надежды мало, ненадежный народ.

— Ничего, — произнес Лев. — Завтра с похмелья все расскажет. То, что запомнил, если сразу ему не наливать.

Он стоял, невольно вдыхая сложный аромат, возникший здесь во время загула.

— Завтра пусть отдыхает, — Эдуардыч бросил бумагу на грязный стол. — У меня видеокамера была включена. Новый сериал, свежее ток-шоу готово. На тему алкогольного ментовско-зековского бреда.

Внезапно участковый рухнул на пол, а потом заковылял по нему на четвереньках. Стал тыкаться в стены, в старинный шкаф на тоненьких ножках. Тот весь задрожал, затрясся, намереваясь рухнуть и придавить мента. Но тому, наконец, удалось выбраться за порог, наружу.

— Ну вот, пусть там и лежит, отдыхает на свежем воздухе, — равнодушно сказал Эдуардыч. — О жертвах злодея что-то узнаем из видеокамеры. Плюс что-то от милицейского начальства. И из интернета немного. Двадцать первый век — век информации, это тебе не эпоха Шерлока Холмса. Нажми-ка на эту кнопку на мониторе.

Оказалось, что компьютер был включен, только монитор не горел.

Появилось искусно сделанное фото какой-то женщины. Из личного сайта известной балерины.

— Красивая какая, — сказал Лев, — будто Волочкова. Только не похожа. Мессалина Шнайдер, — прочел он. — Совсем нерусская что ли?

— На нее наш знакомый убийца кинулся у автостоянки возле театра с топором, — произнес Эдуардыч. — Но та как-то вывернулась. Топор умудрилась выбить и скрылась с места происшествия.

Дальше пошел список всех, на кого нападал убийца из Детского парка. Замелькали портреты, явно из страниц в «Одноклассниках», «Фейсбуке» и прочих соцсетях. Сведения, куски текстов, что оставили сами жертвы на разных сайтах.

Что-то Лев читал вслух:

Анжиолетта Семенова. Кличка Анжелка…

Виолетта Машкина. Увлечения: танец и любовь…

Блиллиант Россолова Актриса и танцовщица…

Гертруда Краснова Рост 174, волосы каштановые, свободна.

* * *

Такой длинный список. Дальше читать? — спросил Лев. — Разнородные сведения тут. И есть странность, — добавил потом. — Все имена здесь какие-то необычные.

— Ты как доктор Ватсон, — сказал Эдуардыч. — И иногда невзначай выдаешь толковые идеи. Читай!

— Зато следующей — Ирина Смирнова. Заурядное имя и фото здесь нет. Нанесен косвенный удар ножом в плечо на улице Энгельса у пункта приема пустой стеклопосуды за магазином «Копейка». Нападавший мужчина с запахом спиртного, полуобнаженный по пояс. Около 35–40 лет, лысый, тщедушного телосложения. По показаниям Смирновой она с ним незнакома. Около 30–40 минут в окрестностях магазина нападавший кидался на людей с ножом. Потом направился в сторону улиц Кустарной и Гайдара, в последующем скрылся в овраге. В настоящее время личность нападавшего не установлена… И что в головах у людей может так закорачивать, чтоб такое творить?..

Эдуардыч остановил его:

— Эта Смирнова явно не вписывается в общую картину, не подходит. Про нее сведения целиком от ментовского начальства получены. Знаешь, убери Смирнову из компьютера, сотри.

— Потом Ким, Мирабела Мстиславовна, — прочитал Лев. — Тоже красивая.

Подумал о том, что последние поколения корейцев смешиваются, растворяются в местном населении, становятся менее заметными. И, как всегда среди метисов, возникают такие необычные экзотические красавицы, как вот эта.

Увлечения. «Я живу с танцем внутри» — так было написано под ее портретом. Также из «Одноклассников».

— Она тоже осталась живой, — сказал Эдуардыч. — Удалось увернуться. Хотя на нее нападали два раза…

— Кажется, все они разнообразные танцовщицы, — произнес Лев, глядя в компьютер. — Стриптизерши, а одна танцует какое-то спортивное танго. Получается, что убийца выбирает, как по меню в ресторане: по именам и по профессии. Узнает и следит? Будто не маньяк, а сыщик. Я читал в газете, что в Америке тоже существовал похожий маньяк, только тот на медсестер нападал.

Непонятно, слушал ли его Эдуардыч.

— Не заметно никаких сексуальных мотивов, — наконец, сказал он. — И, кажется, что убийца иногда раздумывает убивать. Передумывает, что-то в его голове срабатывает по-другому. И еще невозможно определить, где он нападет в следующий раз. И это тоже странно. Действует хаотично, по всему городу колесит, а маньяки любят нападать в одном районе — таков у них обычай. И еще магистр сомневается, что наш убийца — маньяк. Так я понял из его слов, — задумчиво добавил Эдуардыч.

Он стоял и глядел в раскрытое окно. Уже темнело и оттуда сквозило прохладой. Во дворе школы у забора, будто сноп соломы, лежал участковый.

— А мне кажется, что это так по-маньячески, — осторожно не согласился Лев. — Наверное, танцовщицы кажутся нашему маньяку сексуальными, развратными какими-то. А он борется с этим пороком и вроде убивает вместе с ними зло… — Лев помолчал. — Я об этом тоже читал и в кино видел.

А вот в компьютере появилось еще одно лицо. Лев вдруг понял, что видел его — такое знакомое, то самое, из воды!

— Морелла. Еще одно необычное имя.

Она живая почти обнаженная на маленькой сцене у шеста. Вот она и еще одна стриптизерша, смеющиеся, идут среди зрителей. Только в символических трусах среди плотно одетых мужиков. Те напряженно жадно глядят на них.

А это какое-то будничное фото, размытое, непрофессионально сделанное. Гримерная. Полураздетые девушки. Кто-то не то одевается, не то раздевается. Одна курит, внимательно глядя на себя в зеркало.

Еще фото. Такие же почти голые улыбающиеся девушки в цилиндрах и маленьких фартучках, стоящие в ряд на сцене.

«Для друзей просто Мора. Королева шеста. Артистка стриптиза, увлекаюсь pole dance. Хореограф. Танцую на постоянке в театре-варьете «Красная мельница». Чемпионка чемпионата в Перми по pole dance в категории «Профессионалы».

— Ничего не могу понять — для меня здесь бессмысленный набор слов. Что такое pole dance? И про такой театр в нашем городе никогда не слыхал, — сказал Лев. — Хотя я сам в театре служил.

— И варьете до сих пор существует, — пробормотал Эдуардыч. — До наших дней. Вот ты считаешь, что наш злодей — это маньяк. Только не ведут так себя нормальные маньяки. Знаешь, психологи уже широко изучили все это маньячество и делят уродов по особому методу. Есть маньяки неорганизованные, а есть другие, организованные, расчетливые. Наш убийца вроде из последних. Как ты говоришь, следит за жертвами, все про них знает. Только какой-то он сильно нестандартный. А нестандартных маньяков не бывает, так считает каждый психолог и наш магистр тоже.

— А магистр — что, тоже психолог? — спросил Лев.

— Магистр — это все!.. И он в этом убийце, как маньяке, сильно сомневается. Какой-то тот слабо подготовленный. Многого в нем не хватает. Как сказали бы в твоем театре, нет в нем азарта. Еще хлеще скажу, таланта маньяка в нем нет. А маньяк, как известно, одержимый, его дьявольская сила ведет.

Казалось, что Эдуардыч говорит не со Львом, а сам с собой, и даже сам себе что-то доказывает.

— Пора мне идти. Засиделся, — произнес Лев.

Встал, вышел на улицу. Эдуардыч тоже. Они остановились на пороге, участковый исчез, как-то ушел.

— А Чаплин считает, что обнаружил убийцу, вампира. Разоблачил, — как-то невесело ухмыльнувшись, сказал Лев. — Желает самостоятельно дотянуться до него. Говорит, хочу посмотреть, какого оттенка у него кровь.

— Черного. У этого цвета оттенков нет. А на самом деле ничего мы пока про убийцу не знаем и про будущие жертвы само собой тоже. А такие будут! Обязательно, — помолчав, спросил, — Ты еще в ночной патруль ходишь?

— Ну да, конечно. Ты же знаешь!

— Ну, ходи пока, — непонятно сказал Эдуардыч. — Ладно, ступай.

* * *

Сегодня был такой серьезный день. Придуманная Чаплиным встреча с вампиром. Кто знает, кто знает — может Чаплин прав?

Тот ждал у церковной часовни. Якобы, единственном месте, куда не мог подойти вампир. Подойти и чему-то помешать.

Увидев Льва, Чаплин замахал рукой и двинулся навстречу. От него, вообще-то, часто неприятно пахло чесноком, Лев терпеть не мог этот запах, а сейчас Чаплин пахнул так сильно, будто тем чесноком целиком натирался.

— Был сегодня у городского командора ордена, — стал рассказывать Чаплин, — говорю, можете успокоиться насчет того главгада из Детского парка — я его беру. Это я открыл, что убийца вампир, и я его уничтожу. Ангел дал мне револьвер потаскать, я попросил у помощников командора серебра для пуль. Не дают, смеются только. Не верят мракобесы в вампиров. А в ордене этого серебра тонны! Сколько его вороватым ментам раздают!.. Ну что, звонил вампиру? Еще нет… Давай, — протянул свой мобильный телефон с уже набранным номером.

— Да? — услышал Лев голос. Совсем человеческий.

— Нужен унитаз, — сказал Лев внезапно севшим дискантом.

— Ну, подходите, — совсем по-человечески ответил вампир. — Я буду рядом с гаражами у главпочтамта. Подойдите к нему.

Свет в мобильном погас. Лев протянул его обратно Чаплину.

— А я уже ходил сегодня к вампирскому гаражу. Закрыт он, пусто, только серным дымом там пахнет, — говорил тот, идущий сзади. — Сейчас возьму вампира на кол! Вы видите настоящего сыщика! Только я, Боря Чаплин на это способен, и никому не советую повторять за мной этот трюк.

Сегодняшняя охота на вампира совсем не была похожа на вчерашнее расследование с бумагами и разными долгими разговорами.

По дороге Лев пытался рассказать, что видел и слышал вчера в сторожке.

— Наверное, у танцовщиц кровь какая-то особая, — рассеянно заметил Чаплин и вдруг встрепенулся. — Гляди, вон он!

И незаметно исчез.

Сейчас Лев тоже увидел вампира, стоящего рядом с крыльцом почтамта и махнул ему рукой. Тот тяжело исподлобья посмотрел на него.

— Тебе какой унитаз? — встретил он Льва. — Цену хотя бы назови!.. Ладно, пойдем. Он в гараже у меня рядом.

Лицо вампира вблизи казалось обыкновенным, почти нормальным. Только глаза немного красноватые, будто от недосыпания, и глядели они подозрительно, с недоверием. И огромные уши. Не просто оттопыренные, а необычно длинные и широкие. От этого казалось, что вампир — это не до конца превратившаяся в человека летучая мышь.

Лев шел за ним, сильно ссутулившимся и глядящим себе под ноги. Вот тот остановился перед гаражными воротами, стал открывать множество замков. Лев вслед за вампиром вошел в сырой гараж, будто в замок. Здесь стоял старый автомобиль, «семерка», сбоку от него — ящики с кафельной плиткой. Дальше — штабеля унитазов, уложенные в большие стопки ванны, еще что-то непонятное, фарфоровое, белое. В глубине — шкафы и полки с чем-то бытовым, житейским, какие-то ведра, стеклянные банки, краска.

Вампир оглянулся, кажется, собираясь что-то сказать. Но в это время в гараж тихо, почти на цыпочках вошел Чаплин, держа за спиной руку. Вампир резко побледнел. Оказалось, он может побледнеть еще больше!

Так внезапно Лев ощутил резкий удар в лицо. Вампир с неожиданной силой и точностью ударил его прямо в центр подбородка. Лев отшатнулся, ударившись спиной о какие-то ящики. Увидел, что вампир выхватил баллончик, брызнул в лицо Чаплину. Чем-то едким — это почувствовалось сразу же. Хлопнула автомобильная дверца, послышалось, как завелся двигатель. Обрушилась стопка ведер, об них ударился ослепший Чаплин. Автомобиль рванулся вперед, загремели не до конца прикрытые ворота. Толчком, распахнув их, вырвался наружу. Было слышно, как взревел двигатель, как вампир быстро мчится отсюда.

Лев выбежал на улицу. За ним Чаплин, прижав ладонь к лицу. Вдруг оказалось, что при этом под мышкой он держит большую банку с маринованными грибами.

— Газом брызнул, гад! Ушел, — выкрикнул тот. — Слушай! — Вдруг добавил уже спокойнее, почему-то глядя на банку. — Надо пошарить в гараже. Могут найтись эти… Вещественные доказательства…

— Хватит, — сразу остановил его Лев, — давай быстрее отсюда! Мы в чужом гараже. Сейчас менты, а то гаражные соседи набегут. Бегом!

* * *

Подробности нападения на вампира быстро стали известны в ордене. Странно, но раньше многие братья верили, что продавец унитазов — точно вампир. А после этого неудачного нападения сразу верить перестали, и все охотно смеялись над Чаплиным и Львом. А Божко сказал Льву, что он и Чаплин подобны Балаганову и Паниковскому, пилившими золотую гирю. Хотя Лев про этих двоих и про эту золотую гирю не слышал.

И Эдуардыч велел перестать дразнить мирного продавца унитазов, оставить того в покое. А потом даже передал, что сам магистр приказал не подходить к подобным невинным спекулянтам, обходить их стороной.

«Вот и узнал магистр о моем существовании, — подумал Лев, щупая языком разбитую изнутри губу, и неохотно сказал:

— А здоровый этот спекулянт оказался. Хоть и старик.

— Что ты хочешь… Дьявольская сила, — произнес Чаплин. — Если бы тот вампир не спасся бегством, все бы потом увидели, что я прав. Что может этот магистр увидеть из своего Гондураса! Хотя, делайте, что хотите. Как говорится, я умываю руки от этих делов, — с обидой закончил он.

Разговор с Эдуардычем, конечно, шел в сторожке. Чаплин сидел здесь недолго, быстро ушел, а Эдуардыч сказал Льву:

— Есть такая китайская пословица: значительные люди высказывают идеи, средние — рассказывают о событиях, мелкие — судачат про людей. Жаль, что я всю жизнь не знал об этой пословице: как легко, оказывается, определять людей.

— А я кто? — спросил Лев. — Сплетник?

— Пожалуй, нет. Из середины — рассказываешь о событиях. Знаешь что, хватит с тебя патрулей. И так полно народа сейчас по городу снует: ходит и ездит. Будешь здесь мне помогать с этим следствием, с этим убийцей.

«Значит ты, Эдуардыч, помощник магистра, а я стану помощником помощника. Зато по ночам гулять больше не надо, — подумал Лев. — Ну ладно, буду».

В начале деятельности в этом странном статусе Льву сообщили секретный пароль для компьютера. Эдуардыч велел все посмотреть, все бумаги ордена для ознакомления с его делами.

Наверное, сам не представлял, как их много. Удивило, какая большая, могущественная и как широко она распространилась по всему миру эта организация — их орден. Обнаружилось, что в стране много и чужих других орденов, больших и малых, и прочих подобных тайных учреждений.

Неожиданно оказалось, что убийцу из Детского парка ищут гораздо настойчивее, чем казалось. С яростной настойчивостью. В троллейбусном управлении до сих пор пытались еще что-то узнать, выяснить. И узнали так много, не узнали только кто таков этот убийца. Скопилась куча сведений и целая пачка скопированных бумаг с разными объяснениями, пояснениями троллейбусников. Хотя казалось при этом, что все описывают разного человека. Вроде, у убийцы обнаружилось множество лиц.

На одной бумаге даже нашлось что-то вроде резолюции Эдуардыча.

«И этого убийцу считают маньяком, да еще расчетливым, организованным? Он творит все совсем бестолково, неосознанно. Непонятно, что он хочет, но понятно, что ничего не добивается».

Такое множество всяких материалов об убийстве в Детском парке. Бессмысленных, в сущности, — ничего об убийце не узнали. А еще было много о других преступлениях, которыми в прежнее время занимался орден. Такое бесконечно длинное повествование.

Все это Эдуардыч с раздражением называл летописью и пока велел Льву сидеть перед компьютером и смиренно читать. У самого Эдуардыча была еще старая очень засаленная книга, нечто вроде большой амбарной книги. Непонятный сторож что-то часто записывал туда, но Льву не удавалось заглянуть внутрь, как он не пытался. Хотелось напомнить Эдуардычу, что у дурачка Юры в Гороховом тоже есть такой же замечательный журнал, но Лев пока сдерживался, молчал.

Судя по всему, в ордене почти каждый день собирались конклавы по поводу последнего убийства. Высшие лица ни в чем не соглашались друг с другом. Кипели споры с яростными всплесками страстей, каждого на конклавах явно раздражали все остальные. Оставалось непонятным, что из себя представляет убийца. Кто он такой, как выглядит, где он, наконец, живет и чем занимается.

Всех раздражал странный сторож Эдуардыч, единственное лицо, представлявшее связь с магистром. Все сходились в том, что бежавший из Детского парка — это маньяк, а действия его, говоря по-ментовски, сериал. Но магистр и сторож стояли поперек. Они упорно доказывали, что непонятный никому убийца добивается какой-то своей особой цели. Только непонятно какой. Удивляло, сколько на все это было потрачено слов. Здесь в сторожке Эдуардыч жаловался, что такое в ордене происходит впервые — высшие рыцари противостоят великому магистру.

* * *

Утром в сторожке Лев опять сел за компьютер, собрался нырнуть в бесконечную летопись, но появился Эдуардыч и остановил процесс:

— Слишком не зачитывайся! Я тут пробегал мимо «Красной мельницы» и в других местах тоже, много удалось узнать. Только после этого вопросов еще больше стало, всяких непонятностей. Надо самих жертв расспросить. Конечно, тех, кто остался в живых. Вот на Мирабелу Ким почему-то нападали два раза, ее и необходимо плотно порасспрашивать. С нее и начнем. Эта Ким тоже танцует в «Красной мельнице», как недавно убитая Морелла. Ты, Левка, и займись, ты ведь вхож в мир театра! А «Красная мельница» почему-то считается театром, а не просто клубом для джентльменов, как сказал бы Божко. Вот и сходи в этот притон с игрищами и блудницами, а эти вопросы для блудниц я тебе на листочке напишу. Проведи что-то вроде допроса.

Эдуардыч теперь стоял у окна и, задумчиво ковыряя окаменевшую замазку, насвистывал мелодию из «Сильвы»:

— Ужели в них все можно? Ну что ж, вполне возможно… Кулисы, покидая, мы поем…

У него обнаружился прекрасный, вполне профессиональный голос. Всегда о чем-то размышляющий Эдуардыч. Сторож-мыслитель, иногда совсем непонятный.

Лев отправился в «Красную мельницу» сразу же, но оказалось, что застать, настигнуть эту Ким так сложно. Сейчас заведение было открыто, и даже раскрыта дверь, но внутри никого, пусто. Вошедший внутрь Лев остановился в маленьком фойе перед пустой гардеробной. Почти дубовые панели, почти настоящий паркет. Подсвечники под золото на стенах. Почти ретро, почти варьете былых времен. Неумелая пародия на Париж начала двадцатого века.

Лев прошел по коридору дальше. На стене над фальшивым камином картина. Плохонькая подделка под Тулуз-Лотрека. Лев видел такую картину в декоративном цеху в своем театре.

Откуда-то из каких-то щелей выбивался необычный театральный свет, шум, звуки настраиваемых инструментов.

«Тут еще и свой оркестр есть? Будто действительно театр».

Доносился некий дамский голос, потом стало слышно, что это, в основном, самый русский мат. Кто-то ругался из-за того, что пилон смазали лаком.

«Как в последнем колхозе!..» — Слышалось издалека.

— Эй, ты куда? Чего здесь? — Из туалета вышел кто-то, вытиравший руки платком. Высокий, с мощной накаченной шеей и маленькой бритой головой. Голова у него будто бы являлась продолжением шеи.

— Блядных барышень ищешь? — грубо спросил он. Глядел на Льва внимательно, пристально. — Так они вечером. За хорошие деньги.

— Я не по блядным вопросам, — сдержано ответил Лев. — Мне гражданку Ким, по личному.

— Мирку что ли? Нет ее, откуда она здесь в это время. Вечером, может, застанешь, только я тебя все равно не пущу. Одет ты неважно, — откровенно сказал шееголовый. — А у нас в варьете девчонки бедных не любят, не уважают. Выходи, надо дверь закрыть.

Лев остался стоять, не уходил. Местный служитель смотрел на него также внимательно.

— У нас строго, — добавил он. — Ты знаешь, нашу девчонку недавно зарезали.

— Знаю. И знаю, что на Ким тоже нападали. Тот же самый человек и напал. А я к ней, получается, чтобы помочь.

— Это ты помощник? Вообще-то не похож.

— Не только я. Нас таких много. И когда ее можно застать?

— Приходи вечером или еще лучше рано утром. Вдруг застанешь.

В припадке упрямства Лев действительно пришел вечером. Он почему-то ожидал, что в дверях варьете будет стоять знакомый шееголовый, но нет. Стоял кто-то другой, пониже и поуже, распахивал двери перед солидными гостями. Как ни странно входило много женщин.

Лев бессмысленно бродил в розовом свете под рекламой «Зажги в Красной мельнице!» Кружился, освещенный рекламой, как мотылек, который не может попасть на огонь. Как-никак это было его первым заданием в качестве сыщика.

«Ждать ее что ли?» — Он достал листок с вопросами Эдуардыча и пытался прочитать в этом свете, выучить.

«Чем я буду платить за вход? — мысленно упрекал Лев кого-то. Кажется, Эдуардыча. — Копченым угрем?»

Наверное, надо было взять с собой Чаплина. Он всегда хвастается, что, как настоящий снабженец, везде пролезет.

Охранник исподтишка рассматривал Льва. Подъехала блестящая машина, как оказалось тесно набитая, оттуда выбралось много праздничных, хорошо одетых людей. В центре оказалась высокая девушка в большой белой шляпе, по стильному старомодной, почти ретро. Тонкая, но с мощными, такими красивыми ногами. Она прошла в варьете, не задерживаясь в дверях, не обращая внимания на охранника.

Начинал накрапывать дождь. Лев стал выглядеть совсем подозрительно, и охранник смотрел все недоверчивее. Наконец, Лев подошел к нему.

— Слушай, мне надо увидеть Мирабелу Ким! Обязательно надо поговорить по важному для нее, — Лев сделал упор на последнем слове, — делу.

— Она только что вошла, — помолчав, ответил охранник. — И сейчас выступает, не до тебя. Может, утром застанешь, когда та уходит. Если ее раньше какой-нибудь спонсор не увезет. Вдруг и поговорит.

Значит, он только что видел и не узнал эту Ким в той шляпе. Лев мысленно обругал сам себя.

«Эх, и мудак ты, сыщик! Точно надо было взять с собой Чаплина».

Он опять вернулся домой. Не хотелось спать и даже просто сидеть. Лев ходил по комнате. Он ступил на путь сыщика! — нужно всего лишь увидеться с какой-то стриптизершей, только-то.

Одел одну боксерскую перчатку, со злобой бил и бил в грушу.

Теперь он будет жалеть и защищать всех, мужиков и женщин, продажных и непродажных. Теперь они все — свои. Он станет могущественным и любых возьмет под покровительство. Так и не спал, а когда за окном стало светлеть, пошел к «Красной мельнице» опять.

За закрытой стеклянной дверью варьете стояло двое: шееголовый и тот, что поменьше. Шееголовый уже что-то говорил, показывая на Льва. А вот недалеко от крыльца этого будто бы театра остановилась машина. Оттуда выбрался кто-то совсем маленький, но широкий, квадратный. Наверное, еще один охранник. Лев вдруг заметил, что эти трое даже похожи, как братья. Новый охранник одним быстрым взглядом осмотрел Льва с головы до ног.

— Этот мурзилка давно здесь ходит, — послышалось от дверей.

— Может, просто какой-то ходок к Мирабеле?

Лев подошел к квадратному, явно старшему здесь:

— Мне обязательно надо увидеть вашу танцовщицу Ким, — решительно сказал он. — Она подвергается опасности. Я хочу ей помочь. Вернее, мы.

— Уехала она уже, — сказал шееголовый.

— Хотя бы сообщение ей оставить, — добавил Лев. — Или мой адрес и телефон. Жаль, что визитку я забыл.

Хотя откуда у него визитка, не было никогда.

— Не надо, мы тебя найдем, — ответил квадратный. — Хватит тебе здесь ходить, иди, отдыхай.

* * *

Как же так получилось, что он не осилил такой простенький для сыщика прием: не удалось даже толком увидеть эту стриптизершу.

Лев шел к музыкальной школе, ожидая неприятный разговор с Эдуардычем. Калитка в боковой стене школьной ограды была уже открыта. Он бессмысленно потоптался перед дверью сторожки. Потом вошел и остановился на пороге, услышав чей-то женский голос. Увидел висящую на вешалке из непонятно чьих рогов белую шляпу.

Начальник охраны сразу догадался, что это был ваш человек, из ордена, — слышалось из комнаты.

Эдуардыч что-то спросил. Лев не расслышал что, но догадался, угадал его слова: — «Неужели везде знают про наш орден?»

— А вот он сам, — добавил Эдуардыч, когда дверь открылась, и появился Лев.

— Ну да, — сказала Мирабела Ким, — кругом все про ваш орден знают. Только я не думала, что вы в этой левой музыкальной школе сидите. Считала, что у вас замок, пусть и небольшой.

— А мы все в железных нарядах гуляем, с перьями на головах, — пробормотал Лев.

Сейчас Ким выглядела попроще, чем на фотографии; и без грима — более восточной. И сразу бросилось в глаза — с белой марлевой повязкой на голове. Она сидела в короткой, будто пояс, юбке, вытянув вперед сильные голые ноги. Сейчас в маленьких кожаных сапожках на высоченных каблуках. Что-то изменилось в небольшой сторожке. Потом Лев понял — атмосфера. В буквальном смысле — сторожка заполнилась запахом ее духов.

— Вот пришла. Начохраны говорит, сходи, приглашают. Может, помогут и тебе, и всем девчонкам. Избавят от Танцора, достаточно ему маньячить! Не в милицию же идти…

Эдуардыч ничего не сказал. Расковыряв сигарету, набивал трубку. Как будто бы не слушая Мирабелу, тихонько напевал из «Сильвы». Сейчас он постоянно это напевал:

«Изящны, беспечны, красотки кабаре. Для вас непонятны любви мученья…»

— Какие еще мученья? — недовольно спросила Ким. Наверное, она никогда не слышала «Сильву», хоть и выступала в варьете. — Все девки в нашем варьете сейчас перепуганы. Сидят, как мыши под веником, и трясутся. И кстати, другие танцовщицы в других местах тоже. Я многих из них знаю. Танцор ведь на нас, танцовщицах, специализируется.

— Почему Танцор? — спросил Эдуардыч.

— А у него на футболке так было написано. «Dancer», когда он на меня в первый раз напал. Мы в варьете так его и прозвали, распространилась кличка. А я еще до нападения этого Танцора заметила. Смотрю, ходит и ходит за мной, подумала, кто-то в варьете насмотрелся и, типа, бесплатно познакомиться захотел. Особо внимания на него не обращала, хоть тот и долго следил, и у подъезда стоял, и у дверей варьете. Наверное, выбирал удобный случай. Ни на какого маньяка не похожий, обычный. Только не всем повезло, вроде меня. Я живая, хоть в синяках и с повязкой, а вот Морка Золотарева мертвая. Даже не верится, странно такое про нее говорить…

— Ты давай про этого Танцора и как можно подробнее, со всеми деталями, — остановил ее Эдуардыч. — Продолжай!

— Ну, давай, продолжаю. Иду по улице и слышу, кто-то назвал меня каким-то странным именем. Не моим, другим, не помню его совсем. Я оглянулась, смотрю, влюбленный этот стоит, только почему-то кусок кирпича держит. И вдруг подскочил и как даст этим кирпичом мне по голове! Сразу в глазах потемнело, — Лицо Мирабелы Ким стало бесстрастным, неподвижным, когда она это говорила. Ее темно-синие глаза смотрели вперед, будто она что-то сейчас видела. — Я потом после этого будто не в настоящем времени очутилась, как будто во сне. Бегу, выбежала на большую улицу. Кругом люди, по лицу кровь течет. — Мирабела помолчала. — Теперь перед выходом парик надеваю, серебристый. Так на пилоне и выступаю. Ничего верчусь, не головой трудимся. И синяки страшные на шее были, запудривала их. Танцор ведь душил меня, когда во второй раз встретил.

Мирабела все-таки не выдержала. Закрыв глаза, провела по лицу ладонью с ярко-красными ногтями. Еще с закрытыми глазами опять стала говорить:

— Я в малосемейной общаге комнату снимаю. Маленький такой дом у нас. Вроде, недалеко от больших улиц, только вокруг него одни страшные переулки и тупики. Я домой бежала, на каблуках по говеному нашему асфальту, а навстречу, не торопясь, мужик шел. В темных очках, хоть уже и темнело, и с бородой, — Мирабела увидела, что Эдуардыч что-то записывает. — Да, пиши, с большой бородой, коричневой такой. И это, конечно, Танцор оказался. И когда эта борода успела отрасти? Не больше недели только с первой встречи прошло. Сразу на руку его посмотрела — вижу, в руке какая-то железка блестящая, на пальцы одетая.

— Наверное, кастет, — сказал Лев.

Эдуардыч с неудовольствием посмотрел на него.

— Я стою возле забора, будто кролик, — продолжала Мирабела. — Танцор схватил меня и к заборному бетону придавил. Сдавил горло и душит. Потом замахнулся железкой и замер, смотрит. И вдруг говорит: «Нет, это не то. Совсем не то!» Отпустил и пошел. Отходит и оглядывается. Оглядывается и злобно смотрит. А я так и осталась сидеть возле того забора.

— Ну а как он выглядит? — спросил Эдуардыч. — Какие-то приметы во внешности, особенности у него есть? Что-то замечательное?

Мирабела подумала:

— Нет у него примет. Ничего замечательного. Так получилось, что я не слишком его разглядывала. Когда тот следил за мной, не обращала на него внимания. Тем более зрение у меня не слишком хорошее, только я очки не люблю, не ношу. Потом, когда внезапно напал, ничего не успела разглядеть, а на финише у него борода появилась, темные очки. Знаете, может это вам странным покажется, но я очень чувствительна к запахам. И у меня самой особенность: я ощущаю запах мужчин.

— Чутье на мужиков? — опять не выдержал, спросил Лев.

— Да, чутье. И я поняла по запаху, что этот Танцор сильно пожилой мужик, даже старик. Лет пятидесяти, наверное. Нашел гадский старпер, чем развлекаться в свои годы.

— Странно, что ты футболку успела заметить, — задумчиво произнес Эдуардыч.

— А я не только футболку заметила. Вообще, этот Танцор одет хорошо, даже очень хорошо. Я это и в такие моменты вижу, замечаю. И футболка дорогая, и одежда от настоящего портного, не из магазина. Сейчас все и всё в магазинах покупают, даже миллионеры. Редко-редко кто к портным ходит, только отдельные такие же богатые старики.

Эдуардыч докурил трубку и сейчас выбивал ее, постукивая по пепельнице:

— Даже хорошо, что этого Танцора не ловят менты, — сказал он. — Чтоб ублюдок смог отсидеть, вышел и пошел опять убивать. И это почему-то называется законом. Но сейчас мы этого не допустим!

— Недавно Танцор стрелял из пистолета в Герку Краснову, — сказала Мирабела. — Так после этого одна сумасшедшая старуха кинулась на него с палкой. Закричала так дико и бросилась. Вы, наверное, ее видели, встречали. Она всегда в резиновых сапогах по улицам ходит и бормочет на ходу, часто в нашем районе возле пункта стеклопосуды появляется. Только сумасшедшие сейчас и могут встать за человека, заступиться. Та Герка потом неделю боялась из дома выходить. И сейчас темноты страшно боится. Пока светло, она быстро домой или под любую крышу.

— Скажи этой Красновой пусть придет к нам поскорее. Орден всем поможет. Протянет руку помощи, — веско сказал Эдуардыч.

Мирабела с сомнением посмотрела на гномообразного Эдуардыча, на это тельце с ногами, не достающими до земли. Кажется, она прониклась скепсисом, по отношению к этим двоим в детской музыкальной школе.

— Ну да, вы же рыцари, — произнесла она.

— В нашем ордене рыцари и дамы, — сказал Лев. В голове шумело после сегодняшней бессонной ночи. Совсем немного удалось поспать только днем. Оказывается, сохранилась обида за то, что его негостеприимно встретили возле варьете. — Да, дамы. И это не ваши блядные барышни, или, как называет вас наш рыцарь Божко, дамы полусвета. Тот же Божко говорит, что мы в ордене занимаемся делом чести. Не за деньги, не из гордости. В варьете, конечно, такое понятие, как честь, неизвестно.

— Ты не увлекайся, — недовольно произнес Эдуардыч. — У меня запись включена. Записываю нашу беседу.

— Слушай, а какой у тебя размер ноги? — внезапно спросил Лев, показывая на ее длинные ноги, перегородившие пространство сторожки между столом и стеной..

— Тридцать третий, — хмуро ответила Мирабела.

— Почти как у Мореллы.

— Ну да. Один раз мы даже менялись обувью, стрипами. Хорошая девчонка была. Толковая, не то, что я. Переговоры с Парижем вела, там хотела выступать.

— Ты думаешь, на меня или на Краснову он снова может напасть? — спросила Мирабела.

— Не думаю, вряд ли, особенно на тебя. Но лучше вам уехать подальше, отдохнуть от этих потрясений. Средствами мы обеспечим, — Эдуардыч вынул кожаный кисет и с таким знакомым звоном высыпал на стол горсть наполеондоров. — Нам денег не жалко. Мы к ним неважно относимся, — весомо сказал он.

Мирабела, молча, смотрела на серебряную кучку, потом взяла одну монету и стала разглядывать.

— Настоящее серебро, — сказал Лев, — и неважно, что на нем нарисовано. Во всех антикварных лавках и ломбардах берут — там эти монеты хорошо знают.

— Я нестандартная стриптизерша, лишних денег не люблю, — с вызовом сказала Мирабела. — Поеду на свои, к югу, на Бали хочу. В трусы денег порядочно насовали, — произнесла она и с вызовом посмотрела на Льва. — Вообще-то, я осенью за границей люблю отдыхать. Сейчас не сезон.

— Ничего, сделай исключение, — произнес Эдуардыч.

— А долго вы будете этого Танцора ловить? — спросила Мирабела.

— Недолго, от силы месяца два. Так что грейся где-нибудь на островах. Туда Танцор точно не доберется.

— Думаю, что Герка Краснова точно придет из-за этого серебра. Она богатая, у нее свой магазин на рынке есть, но от денег она никогда не отказывается. Возьму одну монету, вот эту, самую блестящую. Закажу из нее кулончик. Ладно, пойду я. Сегодня спать не пришлось — выступление, всякие дела, а потом сюда. И еще наговорилась здесь, горло болит, меня ведь так душили…

— Думаю, на эту кореянку больше не нападут, — сказал Эдуардыч, когда Ким ушла.

— А зачем тогда денег давал?

— Да хрен с ними, с деньгами. Боится она очень, ты не заметил? Думаю, пусть уедет.

— Боится? Сразу не разглядел.

— Может, у него сил не хватило? Это не так легко — человека задушить, — произнес Эдуардыч, — крепкую молодую женщину. Или кастетом убить. Да, много нового про этого Танцора узнали.

Лев промолчал, он ничего подобного не заметил.

— Слабый, ничтожный, которого можно раздавить нажатием пальца, — добавил Эдуардыч. — Поморщившись. Только добраться до него нужно.

— Эх, мне надо было быстрее бежать за ним в детском парке!

— Вот и я все время об этом думаю.

* * *

Лев вышел из спортзала и ощутил, что погода гораздо прохладнее, чем он ожидал. Все в жизни меняется и пока не в лучшую сторону. Эх, надо было одеться теплее! В этот спортзал он ходил каждый день, иногда по нескольку раз, и тренер, вроде, старался исчезнуть при его появлении. Потом увидел Ангела. Тот сегодня без палки и уже в зимней шапке шел с рынка, нес картошку в древней сетке. Подошел и почти с вызовом потребовал у Льва сигарету.

— Я в сторожке не сижу и так хорошо материально себя не ощущаю. Как говорится в еврейской поговорке о некоторых, зачем мне делать тяжелое?

Кажется, он и Чаплин обижались, что Лев якобы благополучно устроился. Шел со своей картошкой рядом, получается, провожал до школы.

— Сегодня повезло с утра, продал один револьвер, — стал рассказывать, — и интересно, что его одна старуха приобрела. Сама еле ходит, куда ей? И даже не понимает, антикварный ствол или обыкновенный — ей все равно. Показывал, показывал, как заряжать, не соображает. Сам зарядил, даже одну пулю сделал, отковал ее кое-как из наполеондора, вставил. Теперь там, на месте серебряная, будто на вампира.

Бережно докуривал сигарету до конца, обжигая губы. Невдалеке от школы махнул сеткой в сторону.

— Ладно, мне домой. Иди, у тебя ведь в конторе такие важные дела! — не выдержал, добавил на прощание.

В сторожке Эдуардыч говорил с кем-то по скайпу. Этот скайп обычно не выключался здесь до позднего вечера. Оказалось, что с Мокеем из Горохового. Увидев Льва, тот, улыбаясь, радостно замахал рукой:

— Привет! Привет!

Мокей сидел по ту сторону монитора почему-то в таксистской граненой фуражке. Лев тоже приветственно поднял над головой сцепленные сжатые кулаки

— Ну, хватит. Потом будете радоваться, — остановил их Эдуардыч. — Давай дальше по делу.

— А не вышло ничего из дела. Не удалось раскрутить на разговор эту балерину, никак. Такая высокомерная оказалась.

Как понял Лев, орден решил узнать у балерины Шнайдер подробности нападения на нее. Для этого, вместо честно вызванного такси ей подсунули машину с переодетым Мокеем. Тот, изображая разговорчивого водителя, должен был вывести пассажирку на воспоминания о Танцоре. Но не вывел, та вдруг оказалась слишком неразговорчивой.

— Ну что она поведала, — пытался рассказать Мокей. — Что рост у Танцора средний и весь он без выразительных примет…

Мокей еще что-то говорил, но Эдуардыч раздраженно махнул рукой и выключил компьютер. Потом негромко сказал:

— Пока не приходилось иметь дела с таким запутанным преступлением. Даже цепью преступлений. Но должна появиться, откуда-то возникнуть одна мелочь, которая все объяснит. Всегда так бывает.

— А что, Эдуардыч, раньше приходилось заниматься сложными делами?

— Случалось. Распутывали запутанное. Никак не хуже ментов.

— Значит, веришь в гений магистра?

На это Эдуардыч не ответил, сказал:

— Шибко бранят меня на конклавах, шибко, и даже магистру немного достается. Сейчас торопят, требуют, чтоб мы быстрее той самой свидетельницей занялись. Балериной из театра, Мессалиной Шнайдер. Верят, что от нее можно что-то интересное узнать. Может ты знаком с ней, хоть слегка? Она ведь из вашего мира, театрального. Еще и в оперетте играла.

— Нет, — Лев отрицательно покачал головой.

— Я тебе говорил, что есть у нас в ордене толковая дама, журналистка. Думаю вот что… — Эдуардыч помолчал, как будто раздумывая о чем-то. — Мне только что удалось связаться по телефону с этой балериной, договорился, что к ней придут репортеры и возьмут интервью. О ее жизни и деятельности. И все она расскажет, и нужное нам, и ненужное. Этой журналистке, Регине, и заодно тебе. Хотя та деятельность в театре слабенькая, надо сказать, так, шестой лебедь во втором ряду. Но столь лестному вниманию прессы не удивлена — видимо, сильно уважает себя. Она сейчас в театре находится, тут рядом, и Регина недалеко оттуда живет. Та свое дело знает, раскрутит эту Шнайдершу. Все, звоню Регине, и ступайте вдвоем. Ты торопись, не стой, чтоб тебя дамы не ждали.

После теплой, хоть и провонявшей дрянным табаком, сторожки улица встретила знобящим холодом. Какой внезапный холод, почти мороз! Казалось, что вот-вот полетят редкие снежинки. За забором школы возле деревьев сердито каркали вороны, кажется, они тоже были недовольны приходом осени.

Подходя и даже подбегая к театру, Лев издали увидел стоящую у его крыльца невысокую женщину в короткой кожаной куртке. Кажется, симпатичную. Приближаясь, разглядел, что та чуть старше, чем надо, чем он думал. Оказалось, лицо у нее антично-правильное с крупноватым прямым носом, хоть и немного повядшее. Казалось, Лев где-то видел раньше эту Регину.

— Это свидание немного неожиданное. Меня вдруг ждет такая красивая женщина. Вас, кажется, звать Регина?

Но та в ответ промолчала, только посмотрела совсем холодно. Кажется, презрение было обычным выражением на этом скульптурном лице. Интересно, что она подумала об этом мужике в летних босоножках.

Лев хотел сказать, что ему везет, и он постоянно встречает красивых девушек в последнее время, но он решил промолчать.

— Вот возьми, — сказала Регина, наконец, и сунула какую-то пластмассовую коробку с экраном и квадратными кнопками. Лев заметил, какая у нее маленькая рука, шириной с три его пальца, наверное. Решил, что, скорее всего, и нога тоже маленькая. Он постоянно думал об этом в последнее время. — Это диктофон, надеюсь, ты сможешь его включить, когда понадобится. Только включить и еще молчать. Говорить буду я.

Регина поднималась по театральным лестницам. Лев шел сзади, вслед за ней, рассматривал диктофон и ее ноги. Как будто сапожки на них выглядели вполне маленькими, хоть определить их размер на глаз Лев не мог.

Гримерная, куда они вошли, была общая, длинная и такая обычная, почти знакомая Льву. Зеркала-трюмо, старого советского дизайна — такая же мебель стояла в театре, где раньше работал Лев. Связь с актерами была древняя: над зеркалами висели старинные пластмассовые коробки, приемники-радиоточки. Шнайдер сидела на маленьком диване возле окна.

— Мы из газеты «Вести и страсти», рады вас видеть. Ты включай аппарат! — повернулась Регина ко Льву.

Балерина оказалась совсем мало похожа на свой портрет, гораздо проще лицом. Почти средних лет, худая, жилистая, с сильно, по-театральному загримированным лицом. Хотя остатки красоты, причем явные остатки еще были заметны.

Шнайдер вроде бы поздоровалась с ними, немного опустив ресницы.

«Кажется, что эта еще высокомернее журналистки Регины. А та вроде немного поутихла, глядит вниз. Везет сегодня!» — недовольно подумал Лев.

Шнайдер внимательно посмотрела на Регину, будто хотела предложить ей снять куртку, но, видимо, передумала. Утомленно махнула рукой, приглашая присесть. И не дожидаясь, протянула руку Льву, ладонью вверх, будто для поцелуя. Лев осторожно ее пожал и снял кепку. Как человек, поживший в театре, он видел, что балерина явно актерствует, решила играть роль. Считает, что наступил подходящий момент.

— Как вы думаете, что происходит с вашим театром сейчас? Как вообще в нем дела? — спросила Регина.

Балерина промолчала, взяла долгую паузу, закуривая сигарету. Лев уже знал будущие ответы. Подобное он часто слышал раньше.

Он видел за окном спину зеленого бронзового человека на пьедестале. Маленький скверик — квадрат из кустов, какие-то деревья и сирень внутри него. Фонтанчик для питья. Спокойно гуляющие по набережной реки люди, не знающие ни о каком Танцоре. Вот медленно-медленно прошла маленькая лошадь, пони. Ее вели под уздцы. В седле сидел ребенок непонятного отсюда пола. Его бережно держала за ногу мать.

Регина теперь не задавала вопросы. Говорила только Мессалина Шнайдер. Речь, конечно, о том, что театр по-всякому, иногда бесчестными способами пытается добиться прибыли. Безудержно гастролирует несколькими составами. На сцену выпускают гримеров, костюмеров, едва ли не вахтеров. Театр пользуется заслуженной репутацией, добытой прежними поколениями, а сейчас навсегда разрушает ее.

Много ненужных сведений, как и предупреждал Эдуардыч.

По набережной теперь медленно ехала карета. Ее тянула старая белая лошадь с разбитыми копытами. Какая-то причудливая почти круглая карета с выпуклым верхом и декоративным фонарем возле кучера. Лев вдруг понял, что карета сделана в виде тыквы.

Интервью постепенно становилось чисто бабским разговором — на тему, кто с кем спит.

— А ведь мы встречались раньше, — вдруг сказала Шнайдер Регине. — В нашем кошачьем клубе, в «Кошкином доме». Кажется, вы тоже, вроде меня, жалеете кошек и не очень жалуете людей?

Теперь Лев вспомнил, где он сам видел Регину — да, там же. Когда, прячась от своего врага Сортира, ему пришлось ночевать в кошачьем домике, и Регина его оттуда выгоняла. Да, были эпизоды в жизни!

Лев, конечно, смотрел на ноги балерины. Как ее? Мессалина.

— Скажите, а какой размер вашей обуви? — внезапно спросил он.

Мессалина посмотрела на Льва с подозрением:

— Маленький.

Потом показала на него сигаретой и спросила у Регины:

— Кто это?

— Наш звукооператор, — Регина недовольно посмотрела на Льва. — Скажите, Мессалина Освальдовна, с вами произошел удивительный и едва не ставший трагическим случай…

Мессалина остановила ее жестом:

— Я догадалась, что вы явились не для того, чтобы поговорить об искусстве. Из-за этого нападения пришли? Сенсация… Единоборство с топорами — такое уникальное событие!

— Наша газета немного желтовата, — неохотно призналась Регина. — Но при всем ваш поступок такой мужественный. Мы все чаще слово мужественный применяем по отношению к женщинам.

На густо загримированном лице Мессалины Шнайдер тушь вокруг глаз размазалась, от того это лицо стало выглядеть немного клоунским. Даже казалось странным, что Мессалина смотрит так серьезно. И исчезло придуманное выражение, маска. Шнайдер глядела по-настоящему: твердо, напряжено и одновременно растеряно.

— Знаете, возле нашего театра растет несколько деревьев, — заговорила она.

«Эти самые, что я сейчас вижу из окна», — подумал Лев.

— Каждый день прохожу там, — продолжала Мессалина. — И вот как-то иду и слышу что-то непонятное. Вроде как: «Стой! Узнаешь дяденьку?!» Или нечто наподобие этого. Я плохо запомнила. Какой-то мужик появился и вдруг неожиданно схватил меня за руку. Хотела сразу же врезать ему по морде и тут вижу — в другой руке у него топор. Сразу мелькнуло: «Ну, все, вот и конец». И тут же: «И этот козел — мой рок?! Я должна погибнуть, потому что ему так захотелось?» Среагировала, как когда-то на курсах самообороны учили. Уклонилась от удара, а потом сам маньяк улетел. И топор в сторону отлетел и очки. Этот маньяк посмотрел на меня, мне показалось, что пристально так, и убежал. Слабый он оказался, хоть и массивный, с животом. Может быть, внутри меня страха нет, отсутствует такое чувство. Научилась воспринимать себя в жизни, только как актрису. Действительно, весь мир — театр, а я только исполняю роль…

— Погодите, — Лев опять не выдержал и повернулся к Мессалине. — А, в целом, как этот, по вашему мнению, маньяк выглядел? Хотя бы голос какой?

— Средний. И сам весь средний, обыкновенный, невыразительный такой. Я это разглядела, несмотря на грим. Ну да, грим, — ответила она на немедленный вопрос Регины. — Рыжая короткая борода, длинные загнутые усы. Ненастоящие. Прямо как в нашем театре. И я даже знаю, где это куплено. Возле театра есть магазин «Художественные краски», там такие усы продавались, я видела. И еще были темно-зеленые очки, как у персонажа из Чехова. Как его?..

— Беликова из «Человека в футляре».

— Наверное, и очки тоже из этого магазина. В общем, дикий вид у этого урода оказался.

— А какой был топор? Как он выглядел? — снова спросил Лев.

Мессалина посмотрела на него с удивлением:

— Новый. Маленький кухонный топор, вроде как для отбивных. А зачем вам знать все это?

— У нас очерк будет с настроением, — сразу ответила Регина. — Требуются художественные детали.

— Я очень хорошо того мерзавца рассмотрела, даже очень… Волосы у него были явно покрашены. Да, в такой неестественный коричневый цвет, шоколадный почти… — Мессалина помолчала. — Возникает впечатление, будто мы обсуждаем достоинства какого-то жениха, по-своему, по-дамски. Скажите, а этот странный таксист, которого я недавно встретила, тоже ваш?

— Я с таксистами незнакома, — сдержано ответила Регина.

— После вас я постараюсь побыстрее об этом маньяке забыть. Навсегда, — сказала Мессалина. — Только мне почему-то кажется, что он опять на меня нападет.

— А вдруг у вас появится шанс избегнуть этого и еще отомстить ему? — неожиданно спросила Регина. — И еще — убийца нападал не только на вас. Он, как паук, подстерегает и бросается на женщин. И сейчас где-то сидит и следит.

— Стать карающей рукой? — Мессалина с силой раздавила окурок в пепельнице. — Что я могу, одна…

— Таких людей, которые говорят, что они одни, миллионы, а маньяков — единицы. Вот мы заботимся о кошках, а о людях, о беспомощных женщинах заботиться не хотим. Какая-то в этом есть фальшь. Я слышала, помимо «Кошкиного дома», вы ходите в церковь…

— И это вы знаете… Наверное, зря хожу. Актеров ведь все равно в рай не пускают.

— Вы можете стать не карающей рукой, а карающим пальцем, — сказала Регина. Ее голос сейчас звучал холодно. — Покажите на преступника и его поймают. Изловят. Ведь вы так сильно хотите жить и нужно устранить тех, кто этому мешает. Есть люди, которые специально этим занимаются, совсем бескорыстно, даром. Ненаемные убийцы. Такие оригинальные люди.

— Как святые. И что с ним, пойманным, сделают?

— Убьют.

— Святые убийцы, значит.

— Убиваем убийц. Это самый убедительный способ воздействия на них. Мы не любим, когда кто-то нападает на людей, — откровенно сказала Регина.

— Хотим, чтобы все жили хорошо и весело, — попытался вставить Лев.

— Если хотите, мы не от ненависти к людям кого-то убиваем. А от любви — чтобы сохранить человеческие жизни. Из-за этого я здесь, — Регина высказалась совсем открыто

Мессалина с равнодушным вниманием вертела и рассматривала свою зажигалку, будто впервые ее увидела. Потом сказала:

— Знаете, я сама выйду на сцену. Если у вас знают, где убийца, сообщите своим, что я его уничтожу. Своей рукой. И еще: пусть у вас сделают фотографии всех жертв маньяка. Всех, на кого тот нападал.

* * *

— Вот бы получить в свои руки этот топор, — сказал Эдуардыч. — Многое тогда стало бы понятно.

В сторожке было темно, свет не включали. Ставшая такой привычной сторожка. Запах дешевого табака, пропитавший здесь все. На веревочке перед окном висели остатки сушеной рыбы. Две мумифицированные головы. Ничего здесь не менялось, лишь появился новый плакат, только Лев мог прочесть его в этом сумраке. «У взрослых нет настоящих друзей».

— Так что ничего особенного балерина не сообщила, — он только что закончил рассказывать Эдуардычу о подробностях интервью.

«Художественные краски» мы, конечно, проверим, — сказал Эдуардыч, — но вряд ли там что-то существенное узнаем… А вообще, показаниям свидетелей нельзя слишком доверять. Показания эти всегда противоречат друг другу и слабенько совпадают с реальностью.

— И еще почему-то эта журналистка Регина хотела, чтобы Мессалина занялась ловлей Танцора. Сильно ее уговаривала.

— Это не она захотела. Таковую идею выдвинул конклав, они придумали. Решили ловить Танцора на живца — есть у них какие-то хитрые планы, думают пустить балерину наживкой. Или вместо деревянной утки. Если не считать меня, единодушно проголосовали за это. А потом хотели, чтоб я шел к балерине и уговорил ее покрякать вместо этой утки. Хорошо, что Регина раньше, до меня об этом упросила.

— Умеет упрашивать. Но балерина и сама не против. Только она пойти не чучелом хочет, а торпедой. Самой Танцора замочить.

Эдуардыч будто тоже научился видеть в темноте, глядел на фотографии, лежащие на столе, как рассыпанная колода карт. Изготовили хорошие качественные фотографии, выполнили требования Шнайдер срочно. Кого-то из уцелевших, оставшихся в живых жертв Танцора сняли на улицах незаметно; много снимков скачали из сети, из компьютера. Еще сделали два снимка могильных камней с кладбища.

Задумавшись, Эдуардыч все стучал и стучал трубкой о пепельницу. Будто вытряхивал из нее последние молекулы пепла:

— Меня решили окончательно от дела отстранить. Как несправившегося. И получается, что заодно со мной магистра — ведь я его интересы в ордене представляю. Теперь по-новому решили взяться, прогрессивно, даже экстрасенса пригласить… А я для смеху, пожалуй, специально в сторону отойду, дам им заняться и посмотрю, что у тех выйдет. Дело берут в свои руки Кукук и компания. Сейчас они изготовляют для Шнайдер грандиозный ювелирный гарнитур из большой серебряной чаши. Давно ее добыли, церковная, для причастия. Потир называется, если точнее. Нашли клад на матрацной фабрике, все лежал в сокровищнице ордена, красивый очень, в золотых узорах. Жалели как-то его использовать, и сейчас вот решили для Шнайдер пустить. Еще и большой, тяжелый этот потир. Куда Шнайдер столько украшений? Не поднимет. Впрочем, это уже сплетни.

— Жаль, что ничего важного я не добыл, — сказал Лев.

— Ну ладно, — произнес Эдуардыч, — важно, что Танцор еще бегает — вот, что важно.

— Чем?

— Тем, что скоро добегается.

* * *

Сегодня утром Лев опаздывал и торопливо шел к школе с непонятным раздражением. Как-то получилось, что он служил в этой сторожке будто в каком-то странном офисе, на некой странной службе. Непонятный зигзаг в судьбе. И сейчас возможно придется отчитываться перед сторожем.

Оказалось, что сторожка полна народа. Сам Эдуардыч, стоящий посреди комнаты Кукук, в углу — Божко. И еще какой-то мужик в черных очках, сидящий на табуретке в центре и лежащая рядом с ним белая собака. На вошедшего Льва никто не обратил внимания. Только собака повернула голову и внимательно на него посмотрела.

Огромный Кукук стоял напротив крошечного Эдуардыча, равнодушно глядящего в окно. Кажется, он что-то говорил Эдуардычу, и только вошедший Лев ненадолго его прервал.

— Хватит в этой сторожке сидеть и головы сушить, — заговорил опять. Бас Кукука не вмещался в этой маленькой комнатке, гудел, как ветер в колоколе.

— Значит, сторож в музшколе израсходован уже?.. Ну, давайте, порулите, — безразлично сказал на это Эдуардыч. — Ловите на Мессалину Шнайдер, как на колючего ерша…

— Не проглотят ее, не бойся, мы очень об этом позаботимся. А сами не будем, как ты, над бумажками сидеть. Танцор сам к нам придет, своими ногами. Самый эффективный путь — самый простой. Наипростейше сделаем, проще некуда! Есть у нас один план.

— Да, некуда! — раздраженно теперь повторил Эдуардыч. — Надо кличку тебе дать «Проще некуда». И еще многим в ордене.

Божко молчал, с неестественным вниманием разглядывая недавно появившийся в сторожке коврик. Висящий на стене напротив него, с прикрепленными к нему револьвером и двумя скрещенными, будто сабли, фомками-монтажками. Этот револьвер недавно подарил Ангел.

— Надо сильно заплатить балерине, — внезапно сказал Кукук. — Этой женщине не жалко. Великой красоты чашу уничтожаем для нее. Долго не смели трогать, но для Мессалины пожертвуем.

— Хотя, стоит сказать, всякие актрисы, балерины, автоматически почитаются грешницами и отдать им церковное добро, когда-то освященное?.. — заговорил Божко. — Тем более понаделать из него ювелирных побрякушек… Хорошо, что я неверующий…

— Подождите! — вдруг перебил его мужик в черных очках. Только сейчас Лев заметил, что он слепой и догадался, что это тот самый экстрасенс, о котором говорил Эдуардыч. — Кажется, сейчас я вижу человека, того, о ком вы говорили.

— Танцора? — спросил Кукук.

— Да. Он сейчас далеко.

Собака, с тревожным вниманием глядящая на хозяина, сейчас заскулила.

— Он боится, — продолжил говорить экстрасенс. — Он смертельно боится какого-то могущественного врага. Ему сильно, сильно жалко…

— Кого? — прервал его Эдуардыч.

Божко выразительно посмотрел на него.

— Себя. Он очень жалеет себя.

— А внешность?.. Борода у него есть?

— Борода? Бороду почему-то не вижу. У него широкое лицо и густые брови, вроде как у Брежнева. Мне приходится читать мысли людей, и живых, и мертвых. Тот человек жив.

Эдуардыч иронически хмыкнул.

— Его сильно гнетет одна мысль. Только одна, но очень сильно. И еще… — произнес экстрасенс, но его прервал громкий звонок телефона на столе.

Кукук движением руки остановил говорившего и взял трубку. Было слышно, как из телефона доносится чей-то громкий взволнованный голос. Льву показалось, что Шнайдер.

— Ну что ж, рановато, конечно, — сказал Кукук. — Мы хотели лучше приготовиться. Встретить маньяка во всеоружии… Но ничего, это все равно то, чего мы ожидали. Готовьтесь.

С громким стуком положил тяжелую трубку старого телефона.

— Позвонила Мессалина, — сказал он. — Я думал, что, может, придется уговаривать ее идти на Танцора. Вдруг она испугается. Теперь вижу — нет, не придется, похоже, что Мессалина сама приготовила Танцору ловушку. Сегодня она заметила, что Танцор опять следит за ней. Наблюдает и прячется, будто не решается напасть. Но Шнайдер вот не струсила, не скрылась. А только сейчас она проходила мимо детского сада за кулинарным училищем и вдруг увидела, что Танцор прячется за оградой внутри деревянной веранды. Опять выслеживает. Тогда Шнайдер вот что решила предпринять. Остановилась напротив этой веранды с телефоном в беззаботном виде, позвонила и будто бы договорилась, что с кем-то встретится перед училищем в девятнадцать часов. Актриса! Понятно, что в этот момент там появится Танцор. Осталось чуть больше десяти часов — времени мало. И место открытое, но ничего… Все, конец Танцору! А сколько слов, сколько бумаги на него было потрачено… В детектив играли, расследование учинили… Безразмерная дурь. Давайте выводите экстрасенса, за ним сюда наша машина должна подъехать. Пусть едет домой. И еще надо отнести фотографии Мессалине. Она сейчас в театре, ждет.

* * *

— В штате Нью-Джерси по закону запрещено надевать бронежилет, коль вы собираетесь свершить убийство, — сказал Божко.

Лев смотрел на вечернее, густо малиновое сейчас небо. Много братьев из ордена теперь собрались здесь, во дворе этой котельной. Тут был импровизировано и срочно образован штаб. Глухой захламленный двор, вокруг бетонные плиты забора. Будто некая пародия на крепость. Братья-рыцари стояли и сидели на ржавых задвижках и трубах. Только Эдуардыча здесь не было видно.

— Слава богу, что мы не в Америке, — сказал Леон.

Оказалось, он тоже здесь. Стоял рядом с Кукуком, будто его уменьшенная копия. Такой же плотный, но маленький.

— Тише, не галдите, — сказал Кукук. При этом его голос звучал громче всех — самому Кукуку тихо разговаривать не удавалось. — Здесь не менты, а я не народный судья, и мантии у меня нет. Не можем никого арестовать, допрашивать, пытать. Мы пригласили убийцу таким необычным способом, и пусть он сам придет. Думаю, что сегодня Танцор вдруг захочет спрыгнуть со строящегося моста, — звучал бас Кукука. — Есть такой, уже лет двадцать строится. Удобный, вдалеке от жилья, только в отдалении несколько коттеджей. Может, напоим этого Танцора на всякий случай перед прыжком для храбрости.

— Одного французского аристократа как-то спросили перед казнью, как бы тот возжелал умереть, — произнес Божко. — Тот счел достойным, коль его утопят в бочке с мальвазией. Хотя для Танцора сия мальвазия — чересчур, не пристала ему такая честь. Ничего, спиртом его напоим. Вот так-то, сэры!

— Спирта я ему не пожалею, — опять заговорил Кукук.

— Да, сегодня будут у ордена добыча, — сказал кто-то незнакомый Льву. — А где эта балерина Шнайдер?

— В котельной, в кабинете начальника завершает грим, наводит последнюю красоту перед выступлением, — отозвался Леон.

Сегодня Лев уже видел Мессалину, бегал с фотографиями к ней в театр. Та сидела в той же общей гримерной, опять одна и внимательно рассматривала себя в зеркало.

— Интересно, зачем они тебе? — спросил Лев, положив фотографии перед ней на столик.

Уже называл Мессалину на ты. Похоже, теперь считал ее своей, в ордене все звали друг друга так.

— Чтобы гримироваться, — коротко ответила та.

— Под кого?

— Под них. Под всех. Разве ты не видишь, как они похожи? Я должна сыграть новую роль, создать образ такой же женщины. И это все, чтобы маньяк решился напасть на меня.

Только сейчас Лев как-то по-другому, по-новому увидел лица на фотографиях:

— Действительно, как точно, будто сестры. Даже кореянка Ким. Да, у Танцора хороший вкус.

— Позови гримера, дверь в его комнату в конце коридора. Скажи, что я вызвала его.

Лев натужно улыбнулся — с Мессалиной приходилось считаться.

С час назад Мессалину привезли сюда в котельную. Оказалось, что она и тут продолжает гримироваться, никак не завершит этот процесс, будто забыв, что ее, наверняка, уже поджидает Танцор.

Ах, вот и она! Ее шаги в этом маленьком дворе, огороженном бетонными плитами забора, звучали неестественно громко. Лев заметил, что на ней вроде бы немодные сейчас туфли с большими и широкими каблуками.

— Специально эти туфли надела, чтобы шаги погромче слышались, — непонятно кому объяснила Мессалина. — Из театра их взяла. В таких фламенко танцуют, в основном, в «Кармен».

Кукук двинулся перед Шнайдер, одной рукой раздвигая столпившихся впереди. Неожиданно кто-то хлопнул ее по спине, и та вдруг отозвалась деревянным стуком.

— Немного портит фигуру, но ничего. Это минут на пять, десять, — произнес кто-то. Кажется, тут были и выпившие.

— Без фамильярностей! — сухо сказала Шнайдер.

— Без суеты, не шумите. Тихо, тихо, — внушительно сказал Кукук. — Еще объект услышит… Свисток не забыла? — спросил он у Шнайдер. — Сразу свисти или просто кричи. Но мы все время за тобой следим и защитим сразу, когда понадобится. Мгновенно. И, пожалуй, вот возьми на самый крайний случай. — Сунул ей что-то железное. — Калибр — шесть и тридцать пять. Держать надо вот так, на этот кривой крючок давить, и желательно все это направить на Танцора.

Наконец, наступила тишина, полная. Общее напряжение ощущалось, будто электричество. Банальное сравнение, но сейчас Лев ощущал, как это бывает на самом деле.

Мессалина подошла к железной калитке и осторожно посмотрела в щель. Мелко перекрестилась.

— Все, мой выход!

Преувеличено пронзительно заскрежетала железная калитка. Стали слышны громкие удаляющиеся шаги.

— Ну, вот и падет сейчас Танцор! — сказал Божко. — Сегодня обязательно подниму бокал в честь его исчезновения.

— Финиш, наконец! — добавил Кукук.

— Мы балерине на спину под одежду засунули фанеру и кусок ДВП на случай ножа. Нормально должно обойтись, — объяснил кто-то.

Все замолчали. Вдалеке недовольно каркали вороны. Кто-то приоткрыл калитку и слушал, потом сказал:

— Непонятно, где она. И Танцор тоже.

— Что-то не слышно совсем ничего, — с тревогой сказал Леон Кукуку. — Позвони хоть нашим, в засаду. Где они, вообще? Вроде, должны сидеть в беседке в детском саду.

— Уже звоню, — недовольно отозвался Кукук. — Эй, что у вас?

— Стоим, курим, — послышалось в тишине. — Когда эта балерина подойдет?

— Где хоть курите? — с таким необычным для него бешенством прошипел Кукук. — В какой беседке хоть?

Леон вытолкнул торчащего у калитки наружу:

— Выходите все!

Лев увидел голый двор, а дальше, между домами — маленький сквер перед кулинарным училищем. Одиноко стоящую там статую гипсовой девушки, геометрически правильные заросли кустов.

Потом, так внезапно! услышал крик Мессалины. Во дворе, откуда-то, не то из-за деревьев, не то прямо из стены дома появилась тень. Куда-то рванулся кто-то в плаще с капюшоном. Лев успел увидеть блеснувший в его руке нож. Опять женский крик. Откуда-то возникла Мессалина, она бежала мимо мусорных баков, кажется, обратно к котельной. Из ее спины торчал нож. Послышались крики, свист, раздался выстрел, еще один. Отовсюду появлялись, сбегали рыцари. Совсем внезапно заревел двигатель машины. А вот она, с незажженными фарами, бешено мчащаяся по пешеходной дорожке во дворе. Кто-то выбежал на тротуар и стрелял вслед. Лев тоже бежал к машине, наперерез. Двигатель завывал, будто машина неслась по скоростному шоссе, вот промчалась мимо, удалось увидеть только темную круглую голову за стеклом. Все! Было слышно, как вдалеке это авто свернуло несколько раз во дворах, вырвалось, и, изо всех сил набирая скорость, рвануло по улице. Исчезло. Вспомнилось, что подобное произошло недавно — ну да, когда он пытался схватить вампира.

Шнайдер окружил посреди двора.

+— Еле поймали! — послышалось там. Божко схватил Шнайдер за плечо и с силой вырвал нож из ее спины.

— И вы обещали меня защитить. Защитили, козлы комолые!

— Ничего, мы выдадим вам самый повышенный гонорар! — с преувеличенной учтивостью произнес Божко.

Кто-то протянул Мессалине фляжку с водкой. Было слышно, как по-настоящему стучат ее зубы об алюминий. Вот, наконец, оторвалась.

— Это ожерелье для гарнитура уже успели изготовить, — Божко даже кажется немного поклонился. Он держал довольно большую на вид бархатную коробку, черную, почти невидимую в темноте. Открыл, внутри что-то блестело. — Это лучший повод, чтоб вручить его столь прекрасной даме. Невзирая на то, что он едва не стал трагическим. Извольте!

Балерина отбросила коробку в сторону, приложила ожерелье к груди.

— Я думала, что внутри меня страха нет, — произнесла она. — Ошибалась. Не ожидала, что это так жутко.

— Из чего вы хоть стреляли? — слышался недалеко в стороне голос Кукука. — Из травмопистолетов? Хорошо, что хоть друг друга не пристрелили.

— А вот я не стрелял. Машина прямо на меня ехала, — доносился голос кого-то незнакомого Льву, — и номер, вижу, сильно блатной, дорогой. Подумал, что это не убийца, нормальный человек едет.

— Какой номер?

— Уже забыл, — смущенно признался этот кто-то.

— Дилетанты! — злобно сказал Кукук. Он шел сюда, за ним Леон.

— Почти по плану все пошло, — произнес тот. — Даже удивительно. Только ушел он… А вот Лев, — заметил он. — Ты всегда все видишь! Успел его разглядеть?

Лев неопределенно пожал плечами. Сам он со жгучей досадой думал, что не хватило нескольких секунд, чтобы увидеть лицо убийцы.

* * *

«Была такая шняга. Двое приезжих из какой-то южной республики убили девушку пятнадцати лет, — Лев смотрел в монитор, все читал и читал летопись. Перед глазами все ползли снизу вверх строки, непонятно кем скроенные слова. — Отец девушки обещал мстить и помогать ордену, но потом испугался. Пошел с заявлением к ментам. Начались угрозы чуркобесов. Только один чуркобес потом уничтожился — спрыгнул с крыши стройки. После того выжил было, но сразу же утопился в речке. Другой сбежал».

Дальнейшая судьба отца убитой девушки никого в ордене не заинтересовала, но приметы его были. Среди других фотографий обнаружилась и его тоже. А вдруг он и есть Танцор? Если учесть, что прошедшее случилось шесть лет назад, он по возрасту, а также по внешности был похож на Танцора. Показать его фото Мессалине? Но зачем ему сейчас понадобилось нападать на гуляющих по улицам танцовщиц? Нет, не то…

— Помню это дело, — оказывается, через плечо Льва в монитор заглянул Эдуардыч. Он ходил по сторожке, озабоченный, маленький, руки в карманах. — Сколько кошмару было. Сколько мы повозились тогда. И сейчас ситуация не лучше. Танцор теперь знает, что на него охотятся, мы как будто специально предупредили его. Но что-то мне подсказывает, что Танцор не перестанет нападать на женщин. Есть такие обстоятельства, есть. И они, несмотря ни на что, принуждают его и будут принуждать.

Эдуардыч остановился перед сундуком, недавно появившимся в сторожке. Старинным, даже когда-то, кажется, снятым с запяток кареты. Стоял и смотрел на него, заложив руки за спину.

— Вы в школе не играли в такую игру «Десять вопросов»? — мудреный сторож начал издалека. — Кто-то загадывает в уме какое-то историческое лицо. Другой игрок задает вопросы, всего десять. На каждый вопрос отвечать можно только «да», «нет» и все. Как правило, десяти вопросов хватает, чтобы понять, кого соперник имел в виду. Правда, я всегда обманывал с Наполеоном, потому, что все его французом считали, а не корсиканцем. Ну, а нам нужно получить эти десять ответов о Танцоре. Мы мало, что знаем о нем, но что-то все-таки выяснили. Ты вот что, займись сильно канцелярской работой. Тщательно-тщательно посмотри в нашу счетно-аналитическую машину, вдруг Танцор когда-то отметился у нас по неким делам, как-то попал в наши архивы, в пресловутую летопись. Потрудись монахом Пименом, посмотри дела ордена, те, в которых злодеи скрылись, не удалось их раздавить. Маленький шанс, но он есть.

Лев промолчал, хотя сам давно занимался таким поиском.

— Вынюхивай, вынюхивай, ищи концы ниточек, торчащие из этой летописи. Людей гораздо меньше, чем мы считаем, — непонятно высказался Эдуардыч. — Среди разных интересных людишек, у нас записанных, вдруг выявится Танцор! Гляди, может кто-то подходит по физическим данным. — Эдуардыч остановился напротив окна, с неудовольствием разглядывая свое отражение в стекле. — Сегодня сообщили немного об этом магазине… Как его? Какие-то «Краски». Там вспомнили покупателя, что за накладными усами и бородой заходил. Еще бы, они года три в этом магазине лежали до Танцора. Ранней весной Танцор появился. Расспрашивали, расспрашивали продавцов, и одна продавщица вспомнила, что Танцор был загорелым. Загар в это время года только у обеспеченных и праздных людей встречается. После отдыха в тропиках, а то после солярия. При этом Танцор был хорошо, очень качественно так подстрижен, и даже брови подстрижены. Заметила еще, что кольцо у него было надето как у неженатого. А так старик как старик. Да еще вспомнили, что за купленные усы и бороду он расплатился одной мелочью. Высыпал горсть ее, даже пирамиду. Вот так… Как видишь, ничего существенного, особенного мы не узнали. Лишь дополнение к деталям, хоть портрет пиши. — Эдуардыч помолчал. — Сегодня, даже сейчас должна еще свидетельница прийти, подруга Ким, очередная стриптизерша из «Красной мельницы». Может, она что-то толковое скажет. Когда-то я вел одно дело и общался с настоящими проститутками. Они авантюристичны по своей сути и, оказалось, очень внимательны к людям. Только заставить работать на себя проститутку довольно сложно.

Эдуардыч теперь стоял и смотрел на недавно написанную им самим картину. Внимательно, будто впервые ее увидел.

— Иногда можно самому увидеть мысли людей, — заговорил опять. — Часто человек врет, а его лицо говорит правду. Это можно понять, если заставить себя не слушать говорящего. Только смотреть.

— Попробую овладеть, — сказал Лев. Сейчас он смотрел в окно. — А это не вон та из «Красной мельницы» по двору школы ходит? Бродит и, кажется, нашу дверь ищет. Какая-то в вызывающем наряде.

— Вроде, она. Сходи, приведи его.

Но та сама нашла вход. Вошла, с удивлением оглядываясь, сильно загримированная, в платье коротком, но при этом с огромным декольте. Невысокая, довольно широкоплечая, почти коренастая, с привлекательным, хоть и грубоватым лицом.

— Вот, значит, что за замок, — заговорила она. Не спрашивая, села на сундук. — А я после болтовни Мирки Ким решила, будто здесь настоящие рыцари с мечами или там кинжалами. Что вы ловите на улицах маньяков и этими кинжалами их наказываете… С вас картину «Два богатыря» пора писать, — неожиданно добавила она, скептически глядя на Льва и Эдуардыча.

Голос у нее был хриплым и несоразмерно громким, как будто она ни с того ни с сего готова была поднять крик, учинить скандал. Некий торговый голос, как подумал Лев.

— Нет такой картины, — пробормотал он. — «Три богатыря» только.

— Да, настоящие, — произнес Эдуардыч. — И замок, действительно, хотим построить в сельской местности. Но это так, мечта, мыслепостроение. Твое имя Краснова Гертруда, кажется, и ты из театра «Красная мельница»?

— Да, она. И из него. Хотя какой это театр, слишком громко нас называешь. Сейчас самое варьете почти сошло на нет, остались только пилон и блядство, иногда танец живота. В последнем виде, в основном, я специалист и Ким Мирабела. Ну, она-то восточной внешности. Бывает, у нас на бильярде танцуют для любителей, — Гертруда еще с интересом смотрела вокруг. — А тебя, начальник, как звать? — спросила она и почему-то только у Эдуардыча.

— Называй нас рыцарями, — помолчав, ответил тот.

Волосы у этой Гертруды были густые, цвета темного меда. Совсем натурального цвета, что так необычно для любой актрисы, тем более стриптизерши. Глаза Льва невольно опускались в область обширнейшего декольте. Гертруда это заметила:

— Это не по твоему адресу. Я сразу из нашей «Мельницы», не успела переодеться. Всегда допоздна там, чаще выступаю под утро, когда мужик в зале разгорячен.

— Как экзотику тебя там выставляют? — спросил Эдуардыч. — Кажется, он уже что-то выяснил о творческой судьбе Красновой.

— Можно и так сказать. Я ведь ветеранша стриптиза. Бальзаковская барыня теперь. В девяностых окончила балетное училище, немножко в театре танцевала, потом немножко в стриптизе при ресторане, а дальше начались кризисы, то, се… Бросила все, пошла на рынок рядовой торговкой. Торговала, торговала, только надоело все, пару лет назад пошла на службу в варьете. Вернулась, считай. Без танца я не могу, это, пардон, моя жизнь. У многих судьбы поменялись в девяностые годы. У кого в худшую, а у кого в лучшую сторону. И сейчас мы последствия той жизни переживаем.

— Сколько же тебе лет? — в голосе Льва даже прозвучало удивление. — Я думал двадцать семь, ну, двадцать восемь.

— Много даешь. Хотя на самом деле сильно-сильно за тридцать.

— И как ты умудрилась столь сохраниться? — опять спросил Лев. — Дорогущие пластоперации?

— Видно, что в вашем сыскном агентстве мало видят женщин. Когда морда изрезана, это сразу заметно. А меня омолодили, наверное, морозы на рынке да водка. — Голос Гертруды звучал также громко и напористо. — Похудеть только в варьете велели — я после рынка девяносто килограмм весила. Была дива, а теперь хриплоголосая тетка, когда-то самая известная матерщиница на рынке.

— Чуть не забыл, а какой у тебя размер ноги? — Лев посмотрел на ноги Гертруды.

— Хороший, маленький. Вон у покойной Мореллы крошечная ножка была, — вспомнила Гертруда. — Как у Золушки. Когда она стринги на высоком каблуке надевала, казалось, что она без ступней, как будто на копытцах идет. Дико как, она и вдруг мертвая! Спокойно шла по улице, и вдруг напали и убили. Чудовищно! А вы найдете, кто убил — вы ведь не менты?

— Не менты, но найдем, — произнес Эдуардыч.

— Никак невозможно поверить, что она и убита. Тем более мертвую я ее не видела. Говорят, ее родители хоронить сразу к себе в Брянск увезли. Я в варьете вообще-то мало выступаю, в основном, для души. На чай не выпрашиваю, на коленки гостям не залезаю. И Морелла так же поступала. Главное — это наша школа. Не думайте, мы с Мореллой не просто платные партнерши, мы свою собственную школу pole-dance открыли. Много женщин для себя тренируются на шесте, хотят научиться. Кто-то может быть в конкурсах желает поучаствовать, и, знаете, есть такие, кому это удается. Морка такая толковая, умная была. Переговоры вела с «Крези Хорс» в Париже, там хотела выступать. И по фигуре хорошо подходила этим «Крези Хорс». Танцовщицей она такой классной была, лучше всех у нас в «Мельнице». Наше варьете, конечно, не то место, где про искусство можно говорить. Для этого мельничного руководства и зрителя главное — только блядство и развод на деньги. Но мы, танцовщицы, видели, как много Морелла могла в танце. Танец внутри нее существовал. Впрочем, вам это неинтересно, вы про Танцора слышать хотели, так я поняла? Для этого меня звали?

— Про Танцора и про убитую Мореллу. И про других твоих подруг, на которых этот Танцор нападал, — сказал Эдуардыч. Потом негромко добавил: — Какой-то непонятный этот Танцор. Суетный какой-то он, суетный.

— Да вообще дурак, — заметила Гертруда.

— Многие женщины, как обнаружилось, удивительно внимательны. Даже при самом стрессе. Несмотря на ужас, замечают одежду Танцора, супружеское кольцо и из чего борода сделана.

— Бороду и кольца я не видела и самого Танцора тоже почти. Он внутри одного дома стоял, там коридорчик перед бывшей столовой. Раньше она «Блинной» называлась, но давно закрылась, а сейчас на этом месте каждый год новый ресторан. Появляется, потом закрывается, чередуются один за другим. В общем, не знаю, как он теперь называется.

— Мне известно, где была эта «Блинная» и про коридорчик этот знаю, — пробормотал Эдуардыч.

— Так получилось, что он из глубины коридора в меня стрелял, а я стояла, рот разинув. Не поняла ничего. Сейчас везде стреляют и вроде так негромко слышалось. Потом шум в том коридоре начался, выскочил Танцор с пистолетом, а за ним какая-то старуха с палкой. И тут только я сообразила, испугалась и бросилась оттуда через дорогу, по которой машины ездят. Бывают среди нас, стрипок, такие тупые — на репетициях и на голову падать приходится. Потом многое услыхала об этом Танцоре от Мирки Ким. Оказалось, он на многих нападал. Недавно на хозяйку большого танцевального салона наехал, она же председатель Федерации спортивного танго. Такая Элеонора Широкополова. У нее муж крупный олигарх, вокруг всегда охрана, и как только он умудрился. Но та тоже уцелела.

— А мы не слышали, у нас про эту Широкополову сведений нет, — сказал Эдуардыч.

— Ничего, вы за нее не бойтесь. Сейчас охранники вокруг нее в облипку. Она с вами и разговаривать не станет. И меня тоже узнавать не хочет. Хотя мы когда-то девчонками вместе в балетной школе учились. У нас, танцовщиц, свой тесный мир. Все и всё друг про друга знают.

— Слушай, есть странный вопрос, — сказал Лев. — А вот есть у тебя знакомые подруги-танцовщицы да еще с маленькими ногами и вдобавок с необычными именами?

Гертруда, кажется, удивилась.

— А есть! — вдруг сказала она. — Есть одна. И вы все ее даже знаете, она когда-то знаменитая была. В телевизоре появлялась, снималась в реалити-шоу «В витрине». Помните про Иванну Фламенко? Только настоящая ее фамилия Кучерова. Когда-то давно мы вместе в стриптизе танцевали в ресторанах, а сейчас она в Доме детского творчества хороводы с детишками водит. После «Витрины» дела у Иванки не пошли.

— Помним, — коротко заметил Эдуардыч. — На нее Танцор, вроде, не нападал, и у нас в списках ее тоже нет. А надо туда включить все равно.

— Не нападал и, может, не нападет, может вообще не знает о ней. Или ты спрашивал у этого Танцора? — спросила Гертруда.

— Без него знаю, — коротко ответил Эдуардыч. Стал набивать трубку, тихонько напевая: — Вы созданы лишь для развлеченья. Изящны, беспечны красотки кабаре. Для вас непонятны любви мученья…

— Что за песня? Знающий человек написал, — заметила Гертруда. Она размахивала перед своим лицом ладонью. — Что за гадкий табак ты куришь! Воняет как! Ну что, рассказала я что-то нужное? А то Мирка Ким удивлялась, говорит, в музшколе сидит маленький человечек и раздает серебряные деньги.

— Ты как героиня сказки. Подавай мне жениха, подавай мне богатство! — с легким неодобрением сказал Эдуардыч. Он достал из внутреннего кармана пиджака кожаный кошелек. — Ты свою горсть мне не подставляй, одной ладони хватит! Ненастоящие деньги, но настоящее серебро. Оно хоть под ногами у нас лежит, но лишнего все равно нет. Езжай на курорты юга, можешь вместе с этой Миркой Ким, своей подругой.

— Ну, тут разве что на третий класс, на скромный такой отель. Ничего, свои добавлю.

Гертруда стояла перед окном, глядела на него вместо зеркала, что-то исправляла в своем почти несуществующем платье.

— Приходи к нам в «Мельницу» отжечься, ты же богатый, — предложила она Эдуардычу. — Французское шампанское, икра любого цвета. Модное место, все там любят деньги прожигать.

— Было время, я в юности в профилактории обкома сторожем служил. Там, бывало, начальники женщин в шампанском купали, а я это шампанское потом перегонял. Считай, коньяк получался. Безумные потехи юных лет…

— Вместе посмотрим на наши чудеса, — продолжала говорить Гертруда. — Особенно женщины у нас в гостях удивляют, даже меня. Элитных мужиков на всех заказывают, общим коллективом, устраивают всякие безобразия, конкурс на минет, то, се… Не знаешь, что это такое? А на вид грамотный человек.

— Мне показалось, что остатками прелестей у пилона выгоднее трясти, чем на рынке торговать, — произнес Эдуардыч, когда Гертруда ушла. — И на этот раз не повезло, ничего интересного эта девка не сообщила. «Блинную», конечно, надо посетить, проверить, я сам туда пойду. Лично. Сегодня же, в нашем деле недопустимо время терять. А тебе надо узнать адрес этой Иванны и идти туда, к ней. Как можно быстрее.

— Иванна — не слишком оригинальное имя, — произнес Лев. — Хотя, может, лимит танцовщиц с оригинальными именами теперь у Танцора исчерпан.

* * *

«Сообщение 88/40. Была такая шняга. В Москве, на Щелковском автовокзале все время стояла старая девятка с начерно затемненными стеклами. Вечно сотрясаемая от разной псевдомузыкальной дребузни, включенной в полный рост. Типа, «Ах, эти черные глаза» и подобного. Рядом все стоял один цунареф и вечно грыз семечки. Приметы. Черный, будто закопченный. Маленький, худой, но с животом, с тонкими, как у паука, каляпами, руками и ногами. Постепенно стало заметно, что цунареф уделяет особое внимание окрестным бомжам и прочему праздному люду; всем постепенно стало ясно, что это обычный рядовой работорговец. Под обещания золотых гор этот цунареф пытался лохотронить людей, уговаривал ехать работать на кирпичные заводы в его родные края…»

Лев все читал и читал бесконечную летопись, будто там находилась разгадка, словно среди непонятно кем написанных слов прятались какие-то ответы на какой-то кроссворд.

«Желающих не находилось — бомжи, вообще, умнее, чем принято думать. Но обнаружилось, что нежелающих этот цунареф тоже отправлял, умудрялся. Выяснили, что чем-то подпаивал их в киоске на этом автовокзале, и те потом бесследно исчезали. Кто-то пытался жаловаться ментам, но те, конечно, оказались подпертыми у чуркобесов. Объяснили возмутившемуся, что урюк с девяткой всего лишь набирает рабочую силу на трудовые объекты. Все нормально, все культурно. Если есть небольшие нарушения на кирпичных заводах — это спор хозяйствующих субъектов. Такие объяснения не понравились, и один объясненный решил действовать в одиночку. (Здесь в деле его кличка ПАССАЖИР)…

Лев дочитал до этой фразы и выключил компьютер.

«Визит», — невольно пробормотал он вслух.

Этот визит к Иванне Фламенко больше откладывать было нельзя. Иванна работала хореографом в «Доме детского творчества» всего несколько часов в день и нужно было как-то ее там застать.

Лев узнал об этом от Гертруды Красновой, успел увидеть ее сегодня утром в «Красной мельнице».

В конце девяностых годов в стране появилось первое реалити-шоу, называлось оно «В витрине». Какой у него был бешеный успех! Иванна, известная тогда всем, как Фламенко, стала участницей, как потом оказалось, самой скандальной.

По замыслу режиссера в большой гостинице в центре Москвы соорудили нечто вроде большой стеклянной витрины с зеркальными стенами. В ней поселили участников шоу, и каждый их шаг был заметен снаружи. А еще наставили камер, и непрерывно показывали внутривитринную жизнь жадно примкнувшим к телевизору и интернету зрителям. Мечта вуайериста.

Оказалось, что этот самый Дом детского творчества — новое здание, стоящее посреди полузасыпанного оврага, среди уцелевших мусорных деревьев. Изменившийся новый район города — ставшее почти незнакомым пространство. Вокруг этого здания протоптанные народом тропинки, по нему муравьями пробегающие прохожие.

Внутри, как оказалось, пусто, только внизу у входа стояла и курила уборщица. Лев шел по голому коридору, новому, еще пахнущему строительным цементом, и тут так внезапно услышал голос Иванны. Гляди-ка, запомнил его с того давнего времени как смотрел «В витрине». Где-то в этой пустоте и вроде бы далеко в каком-то кабинете слышались женские голоса. Лев шел непонятно куда. И вообще, как давно он занимается непонятно, неизвестно чем, своим странным ремеслом. Поднялся по лестнице, голоса вроде бы умолкли.

Навстречу по коридору шла женщина с ярко нарисованным круглым румянцем в стеклянном кокошнике и старинном сарафане. Сосредоточенная, кажется, чем-то недовольная. Неожиданно Лев заметил, что это Иванна и есть. Изменившаяся со времени «Витрины», но не особо. Вполне узнаваемая, теперь уже явно не девушка, а неплохо сохранившаяся женщина. Незнакомая женщина со знакомым лицом.

Лев заслонил ей дорогу:

— А я вас ищу! Скажите, какой номер у вашей обуви, величина ступни? Мой традиционный вопрос, — решительно начал он.

Иванна молчала, глядя на него, потом с неприязнью спросила:

— Ты кто, мент что ли? Что это вдруг ко мне?

— Я не мент, но всегда прихожу, куда мне надо, — ответил Лев.

— Ах, так ты из этих странных деятелей! Которые серебряные деньги раздают, — догадалась Иванна. — Мне вчера Герка Краснова звонила. А я сейчас подумала, что за непонятный поклонник ко мне пристал, да еще с таким запозданием.

— Мы не просто так деньги выдаем, — сказал Лев. — Не как попало. Пытаемся спасти женщин, на которых может напасть утырок один. Мы его Танцором зовем, и он особенно не любит дам с маленькими ногами.

— И ты уверен, что этот Танцор знает обо мне? — Иванна спросила о том же, о чем вчера спрашивала Гертруда, только более суровым тоном. — Что есть опасность?

— Уверен, что не знает, — также сурово ответил Лев. — Но риск есть.

— Вы такие альтруисты? — с недоверием спросила Иванна. — С подобным народом еще не приходилось сталкиваться. Первый случай в жизни.

В ее лице сейчас стали заметны недостатки, невидимые в молодости. Коротковатый нос и слишком выпуклые скулы. Близко поставленные глаза. Это как-то не замечалось раньше, наверное, оттого, что глаза у нее были большие.

Иванна Фламенко стояла, машинально ухватив подбородок ладонью. Лев смотрел на ее ярко-красные длинные и острые ногти. Так не идущие к народному сарафану и всему древнерусскому макияжу.

— Думаете, что в аду, в котле с кипящим битумом, где вас варить будут, из-за этих серебряных денег градуса на два меньше станет? Весело на таких смотреть — есть дураки и похлеще меня, — жестко сказала она. — И что, ходите и жалеете всех?

— Да не всех, только особо нуждающихся.

— Такие доброжелательные лица!

Лев отошел к окну и положил на подоконник узелок. Плотно увязанные в носовой платок наполеондоры. Не особо весомо, впрочем — узелок был не слишком большой.

— У меня сейчас с собой монет немного, но это тебе для начала. Вообще-то, основные средства у нашего так называемого Эдуардыча. Тебе надо быстро, поспешно так, получить у него необходимую сумму и скрыться. Сидеть где-то мышой, пока мы этого Танцора не поймаем.

Иванна держала узелок на ладони, будто взвешивая его, потом высвободила из него несколько монет, положила на ладонь, разглядывая. Теперь улыбалась, кажется, вид денег ее немного развеселил:

— Это что, взятка мне? Первая в жизни и главное — за что? Ладно, большое человеческое мерси.

Я хорошо помню вас по вашей телепередачке, по «Витрине», — сказал Лев, внезапно перейдя на «вы». — Славные деньки, славные дела.

— Да, — отозвалась Иванна. Ее голос стал звучать не так сурово. — Необычный такой, странный такой праздник. Мы, когда в витрине сидели запертые, не подозревали какой дикий интерес повызывали вокруг. Не знали, какие мы высокорейтинговые. Забрались на небывалую высоту; оказывается, в телевизоре таких высот и не бывало. А когда вышли, решили, что все!.. Мы теперь телезвезды. И я взлетела, стала всем-всем… — Конечно, Иванна рассказывала об этом много раз, но и сейчас говорила увлеченно, с охотой. — У меня уже готовый внезапно появившийся жених. Свадьба, новая фамилия. У нас, витринных, пошли пресс-конференции, фуршеты, всякая халява. Сплошной праздник, только он быстро закончился, и вся слава быстро-быстро поисчезала. Стало пусто, на работу никуда не берут; тыкаюсь, тыкаюсь, бесполезно. Вдруг оказалось, репутация у меня теперь плохая. А одна бабища сказала, что я эпатажный персонаж. И сколько гадостей про меня, как выяснилось, написали. Странно, что мужики не помнят, ну, о том случае, а бабы помнят все… Мое ремесло — танцы, я к этой категории трудящихся отношусь, а у нас, в основном, бабье руководит.

— Ну да, я помню. Я видел по телевизору, как вы прямо под камерами занимались этим… — Лев замялся. — Ну, с будущим мужем…

— Занимались любовью, — продолжила за него Иванна. — Вообще-то, это не по-настоящему было. Режиссер придумал, чтобы мы что-то изобразили. Пикантного скандала ему захотелось.

«Ну да, не по-настоящему, — подумал Лев. — Можно подумать! Я все видел».

— Кто-то из ваших говорил, что в девяностые годы у всех жизнь переменилась по-всякому.

— Особенно у меня переменилась, переломилась даже. Пройдет сколько-то времени, и стану я бабушкой русского эротического реалити-шоу. Впрочем, надеюсь, жизнь должна наладиться. Кое-какая работа есть, возможно, скоро опять замуж, есть человек. Думаю, какое-то не очень свадебное платье стоит надевать, пойдет некое подобие.

Кажется, разговор об этом Лев уже слышал только что, когда шел по коридору. Впрочем, он пришел сюда не для этих бесед. И Иванна вроде бы подумала об этом же.

— Ладно, надо идти, — сказала она. — Скоро у нас спектакль «Коза-Дереза». Мне нельзя пренебрегать обязанностями.

— Я думаю, будет лучше, чтоб тебя опять узнавали, — сказал Лев. — Орден сделает тебе интервью в газете или, еще лучше, выступление на ТВ. Как ни странно, это как-то обезопасит тебя, потом об этом поговорим. Настоящие деньги у Эдуардыча, он сидит в детской музыкальной школе недалеко от Центрального рынка. Завтра обязательно забери у него наполеондоров и срочно уезжай подальше. Чтоб не знакомиться с Танцором, ничего хорошего тебе эта встреча не сулит.

— Ладно, зайду скоро, когда время будет, — рассеяно сказала Иванна.

— Обязательно, обязательно. Прямо завтра утром!

— Знаешь, ступни — самая некрасивая часть тела человека, — неожиданно произнесла Иванна. Вдруг ответила на его давний вопрос.

— Ну, пока, завтра пораньше…

* * *

Осень, теперь уже поздняя. Мокрый холод. Машины медленно ехали мимо по дороге, разбрызгивая фонтаны грязи. В такую погоду все почему-то смотрят вниз и видят лужи, грязь… Чем-то это неприятное слякотное время года похоже на затянувшиеся поиски какого-то непонятного Танцора. Какое-то их олицетворение.

— Воплощение, — пробормотал Лев. Он, то прямо, то боком скользил по откуда-то взявшемуся льду, скользил в свою сторожку. Опять сидеть и смиренно читать там летопись.

«Ну вот, его деятельность странна пострадавшим и еще непострадавшим от Танцора, его попытки помочь смешны и тем, и другим. Хотя и те, и другие охотно берут его серебро. Может, действительно он нелеп, и усилия его нелепы. Тогда весь орден, такой большой и богатый — сборище дураков, вроде него? Да нет, — решил Лев, открыв калитку во двор музыкальной школы. — Орден избрал такую странную деятельность, но люди в нем хорошо понимают, чем занимаются. Обязательно понимают».

В сторожке сейчас Эдуардыч, маленький, иногда вообще незаметный среди завалявшихся там предметов, будто домовой, копошащийся в своих пыльных углах, всегда о чем-то думающий. Только непонятно о чем.

Наконец, Лев открыл дверь родной сторожки. Внутри пахнуло растворимым кофе. Кружка с ним стояла на столе перед Эдуардычем, а тот перебирал коробочки с лекарствами на столе, будто решал, что принять сегодня на обед. Раскрытая амбарная книга лежала перед ним. Молчал, будто не замечал возившегося в сторожке Льва, потом, наконец, заговорил:

— Какой советский вкус у растворимого кофе. Вроде, столько этого растворимого было выпито после этой власти, а он все равно советский. Сегодня побывал в бывшей «Блинной», сейчас она ни с того ни с сего почему-то зовется ресторан «Априори». Пустовато там, вообще. Не хотели местные со мной разговаривать, но звон серебра их сразу воодушевил. Тот коридорчик в доме не только в эту «Априори» ведет, там в его конце есть маленький магазинчик элитных вин. Якобы элитных, а так те же вина, коньяки, что и везде, только дороже. Такой глухой чулан, без окон, весь заставленный полками с бутылями. Говорят, что менты теперь напрочь обнаглели. После этой стрельбы кто-то звонил в ментовку, но никто оттуда не приехал. Совсем. Выстрелы негромко звучали, многие их даже не слышали. Поначалу я думал, что Танцор стрелял из какого-то мелкого дамского пугача, но нет, ствол был серьезный, видимо, с глушителем. Один официант даже сохранил пару гильз.

Сейчас Лев заметил эти гильзы, мятые, в блестящих еще царапинах на столе перед Эдуардычем.

— Народу много гуляло мимо пресловутого «Априори», а кто-то стал собираться перед ним. Танцор стрелял, стрелял, — продолжил Эдуардыч, — а потом, когда его напугала старуха с палкой, просто пробежал сквозь толпу. Пробежал и скрылся.

Эдуардыч помолчал, потом, наконец, выковырял из одной пачки таблетку, проглотил. Опять заговорил:

— В этом магазине сильно хороших вин только одна продавщица стояла, молодая. Тоже молчаливая. Но, разглядев наполеондоры, заговорила, оказалось, что Танцора там хорошо знают. Посещает Танцор эту торговую точку, там ему даже визитку дали, некую скидочную карту, но ничего толкового о нем не сообщила. Опять практически пусто. Про перстень эта элитная продавщица тоже говорила. Такая массивная золотая гайка. Явно самодельная, как я понял. Из тех, что подпольные армяне-ювелиры для блатных мастырят.

Эдуардыч смотрел в окно. Снаружи пошел мокрый снег. Поднялся ветер. Не хотелось думать, что придется когда-нибудь выходить из сторожки на улицу.

— Из этого чулана, что магазином зовется, кое что при желании можно разглядеть. Из их двери видно окно в коридоре. Продавщица однажды видела через него, как Танцор со своими бутылками вина садился в машину. Хорошую такую, иностранную. Неизвестной марки — в этом она не разбирается. Хотя, может быть, это не его машина была, он на заднее сиденье садился. Окно, рядом с ним там денежное дерево, — помолчав, добавил Эдуардыч. — Стоит у них такое за входом в ресторан, с бронзовыми китайскими монетами. Да, еще продавщица сказала, что наш стрелок раньше часто расплачивался мелочью, пятаками. Приносил пятаки в холщовой сумке и высыпал горстями, за самые дорогие вина. Такой вот чудак, мол. В магазине даже кличку ему придумали, Пятачок. Кличек у него становится все больше, — продолжил Эдуардыч. — Все больше, а нужного о нем ничего. Хватаем в темноте руками, только в них все пусто. В общем, опять все бесполезно, легковесные метания. Хотя, в этих пятаках в обмен на доброе вино, мне кажется, что-то есть. Я думаю так, пусть этим Танцующим Пятачком параллельно с тобой займется Леон, наш специалист по монетам. Он только что из Петербурга вернулся, ездил туда по одному важному делу. Пускай в Гороховом тоже за дело берутся, а не ловлей убийц на балерин с кусками ДВП на спине.

— Доложишь магистру, пусть он Гороховому прикажет? — спросил Лев.

— Ну да, доложу, — неохотно отозвался Эдуардыч. Потом добавил: — Мне в магазине тоже дали визитку за какие-то заслуги. Я сказал там на прощание, что может этот Пятачок-Танцор опять появиться. Пусть тогда продавщица хотя бы номер машины запомнит. Но это вряд ли… Практически, исключено.

По стеклу сторожки полз мокрый снег. Потемнело, но почему-то не хотелось включать свет. Только вспыхивала в сумерках трубка Эдуардыча.

— Какую-то психхарактеристику этого Танцора, называя его так по старинке, мы уже видим. Можем разглядеть, — заговорил тот. — Человек он оказался пожилой и слабый… Может больной. Обеспеченный, где-то насосавшийся денег. Вроде бы привыкший ухаживать за собой, за своим драгоценным тельцем. Любит это занятие. Эгоистичный, то есть мнительный, тщеславный. И, уверен, жадный. Не знаю почему, но твердо уверен, что это так.

— И вообще, ублюдок он, конечно, утырок, — наконец, включился Лев.

— Ищи в летописи именно жадного. И он явно не маньяк — это теперь очевидно, — продолжил Эдуардыч. — Никаких повадок маньяка. Только зачем ему именно танцовщицы со странными именами?..

— Наверное, Танцор холостой и разведенный. Может после развода он злой на женщин? — заговорил Лев. — Вдруг был женат на какой-то танцовщице и поэтому особо злобен к ним. К этой категории трудящихся, как сказала Иванна Фламенко.

— А как ДДТ, Дом детского творчества? Что из себя представляет эта Иванна Фламенко? — внезапно спросил Эдуардыч.

— Да так, мало изменившаяся, с хорошей фигурой танцовщицы, — начал было рассказывать Лев.

Стал вспоминать о встрече с Иванной в коридорах этого самого ДДТ, но Эдуардыч недолго слушал его.

— Ну, ты точно доктор Ватсон, — с раздражением прервал он. — Не надо было ей монеты сразу отдавать. Теперь что, мы должны ждать, пока эти наполеондоры у нее закончатся? Можем не дождаться эту Фламенко вообще, да и она вдруг не успеет их потратить. Жизни не хватит, — непонятно закончил Эдуардыч.

Он сердито выбил трубку и сунул ее в карман, надел ушанку и застегнул верхнюю пуговицу ватника: похоже, собрался уходить. Дежурство в сторожке закончилось.

— Эх ты, Буратин! — добавил он. — Уверен, что после твоих рассказов Фламенко не поверила в опасность для себя. Езжай к этой Иванне Фламенко и возвращайся только вместе с ней.

— Съезжу, завтра же. Думаю, ничего страшного не произойдет. Танцор вроде бы сейчас притих.

* * *

Пассажир этот пошел на полный балдец, полное безрассудство. Решил разоблачить работорговца в одиночку. Стал тусоваться на этом вокзале. С неделю ходил, стал там вроде своим, бомж и бомж. Несколько раз беседовал с этим работорговцем, и как-то тот пригласил этого Пассажира в один киоск на вокзале на стакан водки. Водку Пассажир охотно выпил и почувствовал, что голова у него вдруг закружилась. Закружилась, закружилась, а потом очнулся этот Пассажир в автобусе в багажном отделении. Кое-как дозвонился по мобильному своим друзьям. Те как-то подняли автоинспекцию, остановили автобус где-то далеко на юге. Цунарефы винторогие поначалу смеялись над этой внезапной проверкой, а, когда вытащили Пассажира из багажника, умолкли. Работорговцем неохотно занялись, но быстро решили, что непонятно как Пассажир очутился в автобусе, наверное, ему самому очень захотелось потрудиться на кирпичном заводе. Ну, а водкой угощать вообще не запрещено. Так что тот закопченный недолго пугался, а, как выяснилось вскоре, его небритая рожа вдруг появилась в Петербурге. Опять отдыхал на свежем воздухе, теперь грыз семечки на Невском рынке. Уже совсем бесстрашно набирал трудовые резервы для земляков на кирпичные заводы. Только через какое-то время с этим работорговцем произошло странное происшествие. Его вдруг нашли посреди дня в собственной машине зарезанным. Как было написано в милицейском протоколе, «оказался заколот остро заточенным большим рожком для обуви». Покушавшихся менты не обнаружили. Люди ордена тоже искали этого Пассажира, но не нашли. Только составили по описаниям портрет.

Лев долго смотрел на него. Непонятно на кого нарисованный был похож. Похоже, совсем ни на кого и ни на что, вообще, человек в нем угадывался с трудом.

«Пока все расследование — это только буквы, буквы на мониторе. Любопытно — произойдет ли какая-то польза от их разглядывания, — думал Лев. — Так, надо опять ехать в Дом детского творчества. Пора. Сейчас на службу должна подъехать Иванна.

Лев медленно катился по знакомому теперь маршруту в этот самый Дом. Форточка рядом в троллейбусе оказалась открытой, оттуда сквозило, но закрыть ее не удалось.

Изменившаяся окраина города. Сейчас, когда деревья стояли голые, без листвы, это было особо отчетливо видно.

Небо потемнело от туч, внезапно стало сумрачно. Кажется, собирался дождь и, похоже, не обычный осенний, а такая неестественная мрачная осенняя гроза. Редкое атмосферное явление. Небо стало больше, а все на земле — маленьким и ничтожным. Троллейбус проезжал вокруг фонтана, выключенного, конечно, но с накопившейся осенней водой. Видно, что капли дождя уже падают в нее. Теперь, когда Лев видел фонтан, он обязательно вспоминал то лицо в воде.

А вот, глядя в окно, Лев заметил Иванну. Та переходила через дорогу, спешила к своему ДДТ. Лев успел разглядеть под ее распахнутым плащом недорогой строгий почти учительский костюм. Кажется, за Иванной, тоже торопясь, трусцой бежал какой-то мужик — наверное, ее знакомый. Троллейбус проезжал мимо, Иванну заслонили, перебегавшие дорогу на зеленый огонек светофора, прохожие. И тут Лев, так внезапно, услышал выстрел, потом еще. Высунув голову в форточку, он смотрел назад.

По улице разбегались люди, будто тараканы, ошпаренные кипятком. Один мужик уходить, вроде не хотел, неуверенно оглядывался, но жена тащила его в сторону за руку изо всех сил. Только возле темного лежащего тела стоял видимый со спины Танцор. Уже далеко. И вот он выстрелил еще раз, еще и еще…

Высунув голову до предела, Лев все смотрел назад. Пассажиры прилипли к этой стороне троллейбуса, а тот бесстрастно шел по маршруту, увозил их всех от места убийства, а сейчас вообще свернул в сторону. Лев вроде бы услышал еще выстрелы, один, другой и сейчас, кажется, последний. Чья-то жизнь закончилась. Все случившееся казалось нелепым, будто во сне.

* * *

— И ты опять не разглядел его?

— Он грузноватый такой, среднего роста… — Начал было Лев. — Ну да, не разглядел! Троллейбус меня увез, вот и не удалось.

Со вчерашнего дня Лев напряженно ожидал, что Эдуардыч станет ругать его разными словами, устроит скандал, но тот вот молчал. Сидел и смотрел на свою закрытую амбарную книгу, лежащую перед ним. Мрачно глядел на нее, будто читал сквозь обложку.

— Почти ничего не удалось разглядеть. Рассмотрел только, что пистолет у Танцора был серьезный. Похожий на «Глог», я видел такой на подземной фабрике у Божко. Показалось, что десять выстрелов прозвучало — я считал. Десять пуль в «Глоге» и должно быть, — Лев помолчал. — Божко говорил, что этот «Глог» — любимая приблуда у братков была в девяностые годы…

— Ты в монитор, в летопись смотришь? — спросил Эдуардыч.

— Смотрю, — неохотно пробормотал Лев.

— Ну, давай, смотри, смотри…

Удивительно, но, кажется, разговор на этом закончился…

* * *

Сообщение 2/15В Некто под видом экстрасенса убивал и грабил женщин.

Сообщение 2.3–2 НД Некто из Сред. Азии насиловал женщин. Изнасиловал одну женщину, гулявшую с ребенком в коляске. При этом угрожал зарезать ребенка ножом.

Даже среди свободно кишащей повсюду сволочи встречаются особо выдающиеся экземпляры. И все они собираются сейчас в этой стране — тут словно заповедник для них. Ну и кто подходит по физическим данным? Этот будто бы экстрасенс тоже нерусский. «Молодой грузин с характерной внешностью». До них, до этих двоих, грузина и азиата, орден не успел добраться. Они сейчас в тюрьме. Впрочем, может их сейчас выпустили?

Вспомнились слова Эдуардыча. Тот как-то сказал: русские не умеют мстить. Для них это и к благу приводит, и к злу. Русским не хватает достоинства. Точнее, возникает это достоинство изредка и неожиданно, сразу в грандиозном размере. Взлетает одним гигантским рывком. Лев спросил, когда же дождемся этого рывка. Эдуардыч сказал, что скоро. Недолго осталось.

Было еще много сообщений, но с ними все было ясно. Заканчивалось все одинаково: там сволочь уничтожили братья ордена.

Леон недавно рассказывал об одном подобном случае. Он только что побывал в Петербурге. Там один убийца, не лучше местного Танцора, решил спрятаться от ордена в деревне, во Всеволожском районе. Леону поручили ликвидировать его. Поздно вечером тот приехал в деревню на такси. Решил, что подстережет злодея на его участке возле сортира. Там и кончит гада, а может и утопит на месте, согласно традиции. Но, как оказалось, в деревне подстерегали Леона. Злодей напал на темной улице, кинулся на углу из-за дерева. Как говорил Леон, спасла его очередная техническая новинка ордена — нож с вылетающим лезвием. Злодей остался лежать на этой незамощенной улице в луже, а Леон отправился в Петербург пешком. Шел по шоссе мокрый, пересек до этого не то реку, не то канал. Специально пошел вброд, сомневался, не осталось ли на нем крови, такой явной улики, невидимой ночью. На этом шоссе его застигли менты, машина ДПС. Леон энергично заговорил на несуразном языке, изображая финна, и показывая руками в сторону Финляндии. Менты посмеялись над ним и уехали. Потом, правда, вернулись зачем-то, но Леон успел спрятаться в кустах в лесу.

Леон теперь тоже включился в следствие, в поиски Танцора, но о своих действиях ничего не говорил. Только твердил, что он на верном пути, и тон речи при этом у него оставался уверенным.

Лев бросил читать и теперь рассматривал попадавшиеся в летописи фотографии. Вот одна. Трое на пляже, за ними видно море. Сильно пожилые мужчина и женщина и рядом с ними девушка лет шестнадцати. Мужику лет пятьдесят пять — шестьдесят. Высокий — это заметно даже на фото. Лицо… — Лев увеличил масштаб. — Лицо суровое, причем заметно, что суровость эта привычная, укоренившаяся, это его часть. Этот сфотографированный привык жить с таким суровым обликом. Явно, что бывший боксер: с этим покореженным от прежних ударов ликом, сплющенным носом, приметами бурного прошлого. Недалеко от него воткнутая в песок трость с массивным металлическим набалдашником. Женщина — явно его жена. Обычная домохозяйка, рядом с мужем привыкшая быть незаметной. Расплывшаяся, в глухом купальнике.

Лев увеличил масштаб еще больше, перевел изображение на девушку. В очках, маленькая, худая, но отчетливо похожая на высокого массивного отца возле нее. Не представляющая интереса. Ни в этой груди, ни в ногах, ни в других деталях ничего впечатляющего. Обычная семейная, хоть и стихийно снятая на пляже, фотография. Непонятно, кто они — никаких комментариев и пояснений не было.

В сторожке было совсем тихо. Даже слышно, как скрипит перо Эдуардыча. Тот что-то писал в своей амбарной книге.

— У них в семье еще сын был, — внезапно сказал Эдуардыч. Лев вдруг понял, что тот видит его и монитор в старинном каминном зеркале, висящим перед его столом.

— Возможно, он и снимал, — произнес Лев.

— Фамилия у них была странная, сразу не вспомнишь. Тот старший, с тростью был директором завода. Не помню, какого точно. С ними со всеми случилась обычная история.

— Какая?

— Они все умерли.

— Тогда отчего?

— Причина, как всегда, одна — от страха. Умирают, когда сильно боятся кого-то.

* * *

Лев все читал и читал, уже неотрывно, бесконечную летопись. Как будто кто-то специально зашифровал и спрятал в ней ответы. Сегодня Лев и Эдуардыч с утра, не выходя, сидели в сторожке. Здесь возникли и стойко держались сырость и холод. Маленький сторож почему-то в неожиданном головном уборе, краповом десантном берете. Молча, писал в своей летописи, а Лев все смотрел и смотрел на монитор.

— Ну вот, неожиданная находка, — вдруг сказал Лев. — Знаешь, какая фамилия у того старика со вчерашнего фотоснимка и всего его семейства? Набоко.

— Ну да, сейчас я вспомнил, — произнес Эдуардыч.

— И знаешь, где нашел?

— Догадался— рейдерский захват на заводе. Вот только что припомнил. Недаром многих лет свидетелем господь меня поставил. Старший Набоко директором хлебозавода номер два был. Угар перестройки — тогда такие уже красными директорами назывались. Новое время — родной завод директора Набоко быстро приватизировал под себя. Сына к себе пристроил — тот только что какой-то ВУЗ закончил. Я теперь свидетель получаюсь, только забывчивый при этом, память у меня плохая. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. — Эдуардыч замолчал. То ли задумался о чем-то, то ли что-то вспоминал. — Когда-то давно-давно Набоко обращался по поводу рейдерства, по поводу захвата своего завода к адвокату. А я тогда у того адвоката помощником служил, и такое было в жизни. Но дело быстро заглохло: все участник его почему-то вскоре поумирали. Ты, как я понял, по поводу этого рейдерства, конечно, говоришь?

— Ну да, есть сообщение про рейдерский захват. Номер 2. 53ЮА. Но тут про Набок еще в другом месте есть.

— Помню, был какой-то скандал с этим семейством. Говорили даже, что там кто-то кого-то убил. Так гласят их семейные предания. Хотя неизвестно кто в том семействе сохранился в целости. Орден пытался заняться этим. Гляди в летопись — там материалы по этому делу должны быть. Что-то мне говорит, что надо поинтересоваться этими Набоками. Чутье подсказывает.

* * *

Сколько же всего понаписано в этой летописи. Сколько успели наворотить в ордене. Два дня непрерывного смотрения в монитор. Вчера выяснилось имя директора хлебозавода. Сергей Сергеевич. И оказалось, что его жена была когда-то известной здесь в провинции балериной, известнейшей красавицей. Впрочем, вскоре после замужества быстро сошла на нет и ушла со сцены. Тогда балерины рано уходили на пенсию. Сейчас в этом городе, наверняка, не осталось людей, которые помнят о ее былом блеске.

«Все кругом танцуют. Все танцовщицы!» — пробормотал Лев вслух, хотя в сторожке никого не было. Со вчерашнего дня Эдуардыч куда-то пропал. Лев смотрел на фотографию семейства Набок. Незнакомые сначала, неявные, будто тени, они постепенно становились живыми. Эдуардыч даже говорил, что сам магистр вдруг заинтересовался ими и потребовал отправить ему это фото.

Лев сидел, от холода натянув джемпер на голову, будто капюшон. В сторожке послышался звонок — ожил мобильный телефон.

— Ты на месте, в сторожке? — послышался голос Эдуардыча. — Сиди пока там, сейчас я с Леоном подойду. Он кое-какие сведения нарыл.

— А я нашел в анналах имя этого директора хлебозавода. Сергей Сергеевич. Легко запомнить, хоть много времени прошло. Похоже, у тебя действительно никакой памяти.

— Ладно, ожидай!

Глядя в окно, Лев вскоре увидел Эдуардыча и Леона, появившихся из арки дома напротив школы. Леон в чем-то почти зимнем, невысокий, чуть выше Эдуардыча. Наверное, его тезка, настоящий Наполеон был такого же роста. Сейчас среди снега, рядом с мелькающими прохожими, будто ставший особо чернявым. Тип цивилизованного цыгана.

Наконец, эти двое затоптались в прихожей.

— А тут еще один сторож, — сказал Леон, заглядывая в комнату. — Сидишь? Непонятно только кого вы здесь сторожите?

Этот вопрос тут задавали часто.

— Растряс все-таки тебя Эдуардыч на покаяние, — встретил Леона Лев. — А то помалкиваешь о своих успехах, темнишь.

— Успехов пока немного, — сказал Леон, оглядываясь. — Холодно здесь у вас. Чем ты занят?

— Все читаю летопись ордена. Читаю, шелушу слова. Есть интересные места. Могу прочитать вслух… Контроль основных производственных площадок… Контроль группы владельцев мажоритарного пакета, так… И не выговоришь вслух даже трезвым. Офисные помещения разгромлены. Вернуть конфликт в юридическую плоскость… Гендиректор в госреестр юрлиц. И прочая требуха!..

Леон стоял посреди сторожки, как будто не слушая его и потирая от холода руки:

— Ну а я вот что могу рассказать. Эдуардыч тоже все про этот рейдерский захват на хлебозаводе говорил. Я походил там, поискал старых работников, поговорил. Обошлось в несколько бутылок белого и пару вечеров, потраченных в пивной — недорого. Все хорошо помнят, как захватили завод, только слова «рейдер», как ни удивительно, никто не знает. Рейдеры — пираты перестройки, как их когда-то романтически называли. Ну да ладно… — Леон как будто строго пресек сам себя. — В общем, толпа нанятых отморозков пару дней окружала завод, шумела, грозила. Потом сломали ворота, ворвались с бейсбольными битами, с гиканьем разбежались по заводу. Разогнали охрану, вохровцев. Якобы срочно после того, через несколько дней собралось собрание акционеров, где будто бы единодушно проголосовали за новое прогрессивное руководство.

— Помню, ходил Набоко к нам в адвокатскую контору и рассказывал об этом во всех подробностях, — сказал Эдуардыч. — А дальше?

— Дальше… Некими, как говорится, негласными методами удалось установить состав бригады этих флибустьеров. Пятеро основных там было. Фамилии, клички называть не стану. Сейчас двое из них не то убиты, не то померли сами по себе. Один скрылся и сгинул где-то за границей. Еще с одним пока не ясно, не выявил его. А последний остался на хлебозаводе, в кресле Сергея Сергеевича. Обжился, врос там, только совсем недавно, неделю назад умер. Как Эдуардыч говорил, сам Набоко с захватом своего места, хлебного во всех смыслах, мириться не хотел. Бегал, жаловался. После этого с ним и с его семейством начались непонятки. Однажды вечером жена этого Сергея Сергеевича пришла домой и нашла супруга в коридоре. Видит, лежит там. Оказалось, что сильно напился и умер.

— Рядом с ним пустая бутылка из-под водки валялась, — сказал Эдуардыч. — Сообщаю в качестве свидетеля. Неимоверное количество спирта в крови у того нашли. Для этого он должен был литра три водки выпить, если не больше. Так судмедэкспертиза показала. Адвокат, у которого я работал, из интереса этим поинтересовался. При этом все говорили, что Набоко не пил. Много несоответствий в деле было.

— Эх! — сказал Лев. — Вот мы здесь ломаем головы, а мне кажется, что магистр все об этом деле знает. Знает, кто убийца и кого мы потом увидим, но молчит. Только наблюдает, как мы суетимся, и забавляется.

— Прямо сейчас наблюдает? — насмешливо спросил Леон. — Как Гудвин, великий и ужасный, некий заокеанский демиург?

Неожиданно запищал компьютер, в углу монитора замигало изображение конверта.

— Тебе кто-то пишет, — Леон нажал на кнопки на клавиатуре. — Ничего себе, с кем у тебя переписка!

Действительно, это было ничего себе. Лев прочитал.

Приветствую вас, оруженосец Лев!

НАСТОЯТЕЛЬНЫЕ РЕКОМЕНДАЦИИ: ЗАНИМАЙТЕСЬ СЕЙЧАС ТОЛЬКО ДЕЛОМ НАБОК!

Великий магистр

На всякий случай Лев прочитал это еще раз. Внимательно, будто в буквах внезапно появилось что-то особенное, великое.

— Опоздал магистр с этим наставлением, — сказал он небрежным тоном, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Я самостоятельно плотно за этих Набок взялся. Вроде, стали заметны нитки, о которых когда-то Эдуардыч говорил.

Удивительно, но Эдуардыч и Леон отнеслись к событию со странным равнодушием.

— Как много мы всего наузнавали. Не знаем, только кто такой этот Танцор, — бесстрастно произнес Эдуардыч. Как будто ничего сейчас не случилось. — Впрочем, есть у меня один свидетель. Глядишь, он добавит что-то существенное к той картине, что нам раскрылась.

— А я признаюсь, едва не ухватил Танцора, но он опять ускользнул, — сказал Леон. — Удалось связаться с женщиной, которую тот пытался убить. Некая Широкополова, жена местного олигарха.

— А ее подруга сказала, что та очень высокомерна, с нами разговаривать не станет, — произнес Лев.

— А со мной стала, я вот уговорил, — непонятно усмехнулся Леон. — Так случилось, что эта олигарша Широкополова внезапно опять встретила Танцора. Ехала как-то одна и показалось ей, что в ее машине что-то застучало. Завернула в автосервис, тот рядом был, и вдруг видит, что там Танцор! С его машиной возятся и уже заканчивают. Говорит, в ужасе скрючилась в своем авто, забилась в угол. Когда ее охрана появилась, прибыла, Танцор уже уехал. Машину Танцора толком не рассмотрела, помнит только, что «Мерседес», и охранники ничего на месте не расспросили. Хозяин, он же местный автослесарь, сейчас ничего вспомнить не может, говорит, что много таких, как Танцор, бывает. Как будто не врет. Да, почти, почти ухватили главгада. Но тот только блеснул чешуей, сорвавшись с крючка.

— Как-то много и как-то часто нам не везет, — сказал Эдуардыч. — Ничего, Лев вычитает, что нам надо в компьютере. Сейчас схватится за этих Набок, как магистр велел, и вычитает.

* * *

Сегодня Лев опоздал в сторожку. Какая-то мысль пришла в голову во сне, Лев проснулся и долго пытался вспомнить ее. Потом лежал и думал, думал о деле Танцора и всех его обстоятельствах. Не сразу заметил, что время ушло. Давно пора в сторожку на свой теперь пост.

Улицы обледенели, совсем не подходили для тех, кто спешит на службу. Когда Лев, наконец, открыл дверь сторожки, он услышал внутри чьи-то голоса. Вдруг оказалось, что явился участковый. Эдуардыч по своему обыкновению сделал вид, будто не заметил появившегося Льва. Участковый тоже.

— …Сам в этом месте был, — продолжал о чем-то говорить тот, — и мертвого Набоку с пустой бутылкой видел. Я долго в наших внутренних делах служу. Все говорили, что не пил Набоко-старший, а тут взял и умер от быстрого запоя.

— А следы уколов у Набоки нашли? — спросил Эдуардыч.

Участковый как будто ждал этого вопроса.

— У него много уколов было. Он болел, обычное дело.

— Ты говоришь, вы в ментовке занимались рейдерами с хлебозавода? — как-то особо отчетливо спросил Эдуардыч. Показалось, что уже задавал этот вопрос и сейчас специально повторил, чтоб его услышал Лев.

— Немного занимались и быстро бросили, конечно. Сейчас кое-что известно только про двух, из тех, что завод отжали. Один в автоматчики подался. Другой этим заводом и руководил с того времени. Говорят, даже толково руководил, только помер только что, недавно.

— Конечно, тоже от внезапного запоя? И следы уколов на его теле тоже не искали? Хотя, в сущности, нам все равно.

Участковый ухмыльнулся, неопределенно пожал плечами:

— Если у нас в ментовке кто-то эти следы видел, то им тоже все равно… А еще говорили, у Набоки перед смертью вроде и был кто-то неизвестный будто бы в гостях. И даже двое неизвестных. И даже почти известно кто. Только вы сами над этим думайте — я намеки выдал!..

Участковый замолчал, задумчиво смотрел на стену с почти добела выцветшими обоями, явно вспоминал былое. Жухлолицый, похожий на бомжа, неудачно переодевшегося в полицейского.

— Ну что, какие еще показания тебе нужны? — заговорил опять. — У Набоки был сын и несовершеннолетняя дочь. Та пришла и, как увидела отца мертвым, упала в обморок. А потом, когда в чувство ее привели, начался у нее припадок. Истерический припадок, — повторил участковый. — Так что увезли ее в психбольницу, чтобы в себя пришла. А с сынком сложнее. — Участковый сделал паузу, — посадили его под следствие. Похоже, хотели ему убийство отца пришить, но тот тоже быстро умер от внезапного туберкулеза.

— Разве бывает внезапный туберкулез?

— Не знаю, я не врач. Дальнейшая судьба дочери неизвестна. Что с ее матерью тоже неясно, наверное, давно умерла. Много времени ушло. В общем, почти все трагически погибли. Ну, все с допросом твоим?

Очевидно, что старый мент выдал гораздо меньше, чем знал. Оказался не так прост.

— Ты вот что, свои кругляши мне не давай, — добавил тот. — Настоящие деньги давай!

— Понятно, — произнес Эдуардыч. — За водку серебро не берут.

— Никто больше чем я тебе показаний не выдаст, — с обидой произнес участковый. — Я старейший работник МВД во всем городе. Больше любого в нем помню и больше знаю.

— Ценный ты свидетель, мент, часто толковые данные даешь, только человек при этом плохой. И из следствия тебя выпихнули за пьянку. Даже там ты пьянством выделялся.

— Да, — неопределенно произнес участковый и сразу замолчал. Было видно, что он придумывает, как сказать что-то обидное.

— Директор Набоко завещание оставил, — заговорил старый мент, наконец, с, неважно замаскированной, уязвленностью. — Велел после смерти сжечь себя, пепел положить в мраморную урну и утопить ее в реке Дон, посредине. Вот какие люди раньше были, с толком, с расстановкой. Сожгли и говорят, даже стишок на этой урне написали. Только вроде не стали ее топить, никто заморачиваться не хочет. Сейчас народ не тот. — Он почему-то покосился на Льва. — Когда опером был, помню, прессовал, бил одного старика. Тот цеплялся бессильными руками, даже в ответку пробить меня пытался. Технично так, но силы уже не те. Потоптались по его упавшим очкам. Гордый оказался. Столько лет прошло, а я все помню, сейчас таких нет.

Мент явно издевался.

«Вот бы тут и сейчас испытать удар, так тщательно отработанный на груше. Пока и не применявшийся никогда», — подумал Лев.

Неистово тянуло в последнее время сорваться на каком-нибудь враге, избавиться от бессилия, что накопилось за последние годы.

— Как-то пытались в ментовке нашего рыцаря избить, — заговорил Эдуардыч, — но сразу же в тот день двое ментов пропало. Совсем и навсегда. Вот тебе еще двести рублей вдобавок и ступай отсюда быстрее! Винно-водочные уже работают.

— Не уйду. Пятьсот рублей давай. А про винно-водочные я сам знаю.

— Ты сказал про какого-то автоматчика. А это кто? — спросил Эдуардыч.

— Думай, — коротко ответил старый мент. — Сыщики, блин горелый! В трех соснах заблудились. — Засунул деньги в карман и встал. — Ухожу, не прощаясь, — зачем-то добавил он.

— Вот кого надо мочить! — уязвлено сказал Лев, когда участковый ушел.

— Если за таких мелких утырков браться, во внутренних органах людей почти не останется, — рассеянно сказал Эдуардыч.

Сейчас он явно думал о другом.

* * *

— А я уверен, что кто-то из Набок жив. Не верю я, что можно внезапно, неожиданно умереть от туберкулеза. Не бывает такого. А может быть до сих пор живой сам старый Набоко, и никакой урны с его прахом в крематории морга вообще нет. Так я считаю, — закончил рассказывать Лев.

Рядом с ним в стожке сидели Ангел и Чаплин. Они Льва, кажется, особо не слушали.

— Запахи у тебя здесь, как в подлинной сторожке, — заговорил Чаплин. — Он поднял крышку кастрюли на древней электроплитке. — Картошка тут варится.

Распоряжением городского командора ордена Ангела и Чаплина назначили помогать Льву. Эти двое возмутились таким ничтожным спонсором, негодовали, хотя это освобождало их от ночных патрулей. Так что Лев особо не стеснялся распоряжаться этими неожиданными помощниками, когда надо.

Ангел, как всегда, заговорил о своей торговле болгарским оружием.

— Я из Болгарии револьверы и прочий товар запчастями вожу, чтобы не спалиться на границе, — рассказывал он. — Собрал сейчас и аккуратно в порядок привел десяток стволов. Хотел их по антикварным магазинам рассовать, а там такие претензии! Нужно, говорят, у моих револьверов сверлить каморы, по две дырки в каждой каморе, чтоб выстрелить стало невозможно. А я не могу, рука не поднимается так оружие калечить!

Ангел энергично жестикулировал, размахивал руками, отчего в маленькой сторожке стало особенно тесно.

— Хорошо, что летом удалось один ствол какой-то бабке продать в отличном рабочем состоянии, — продолжал он. — Хотя та не понимала ничего. Небось, и деревянный револьвер купила бы…

Кажется, Ангел уже рассказывал об этом.

— А я вот здорово с коллекцией орденов и монет пролетел, что от отца в наследство осталась, — начал говорить Чаплин. Об ушедшей от него коллекции тот тоже говорил много раз. — Главное, сестра продала медаль «Над Японией» за копейки! Хоть бы мне потом эти деньги отдала!

Последние слова Чаплин повторял часто. Это непонятное высказывание о том, чтобы кто-то отдал ему ненужные деньги, стало у Чаплина почти поговоркой.

— Хочу медаль Ушакова купить, есть такая мечта, — продолжал он. — Насчет цены нормальной с одним челом договорился, только денег совсем нет. Дал бы мне орден материальных средств за особые заслуги! У него так много. Вот встретить бы Танцора — застрелил бы его сразу на месте и все!

Ангел ухмыльнулся:

— Это ты-то убийца Танцоров?! Гляди на меня — вот настоящий киллер!

Ангел даже согнул тоненькую ручку, как будто показывая мышцы. Обычные в последнее время разговоры в сторожке, только отвлекающие от дел.

— Лучше бы ты, Чаплин, узнал в крематории, сжигали там Набоку Сергея Сергеевича или нет? По документам или у свидетелей.

Ангел опять заухмылялся:

— Все вокруг покойников да вампиров ищут!

— Давай, Чаплин, — продолжал Лев. — Я тебе за это рубль дам! У меня советский есть, с Лениным.

— Что твой Ленин! — проворчал тот. — За него всегда мизер дают. Стабильная цена — один доллар.

— Ладно, выдам тебе медаль «За восстановление предприятий черной металлургии юга». Смотри-ка, помню название! От дяди осталась. Хрен с ним, будет тебе наградой за морг… Вот бы что-то узнать о младшей Набоко, о хлебопекарной принцессе. Какой-то детали не хватает в сюжете следствия.

— Какие глубокие мысли витают в сторожке! — сообщил Ангел.

— У самого помощника сторожа, — подхватил Чаплин.

Эти двое теперь злились на Льва и всегда старались уязвить его.

— Глядит в свою счетно-аналитическую машину и пытается делать умное лицо, — совсем ядовито добавил Ангел.

— Не пытаюсь, оно само. Эх, Танцор, когда же ты, наконец, найдешься? — вздохнул Лев. — И непонятно, что с Набокой-младшим. Вообще-то, у здоровых хорошо питающихся людей не бывает туберкулеза. Это я выяснил у знающего человека, у зека знакомого. А питались все Набоки хорошо, как я выяснил, зарабатывали для того времени сильно неплохо. Как же совершить неожиданный ход и выяснить все о настоящей судьбе младшего?

— Тоже кроссворд! Элементарно, — снисходительно сказал Ангел. — Сделай запрос ментам в управление исполнения наказаний от несуществующей организации. Международной правозащитной, например. Я сам тебе ее печать из обувного каблука вырежу. Творили уже такие дела в ордене. Да, толковый помощник у сторожа Эдуардыча!

— Ладно, — сказал Чаплин. — В морге все добуду, всю информацию. Увидишь, как работали снабженцы в институте релестроения.

* * *

Казалось, что в ордене рванули вперед в познании Танцора, все засуетились в последнее время и вдруг резко остановились. Ничего нового теперь не добавлялось к этому самодельному расследованию. Не удавалось что-то добыть, и сам Танцор замер, не подавал о себе признаков жизни. Прошел месяц, второй. Льву в летописи ничего нового увидеть не удавалось, да и сама летопись так неожиданно закончилась. Иссякло последнее сказание. Конец истории, новейшее время.

Портрет младшей Набоко, ее сильно увеличенное лицо с испуганными глазами теперь постоянно смотрело с монитора, как заставка. Хотя про семью Набоко теперь, вроде, забыли. Может, магистр тоже может ошибаться?

Однажды в сторожке, непонятно с какой надеждой, появился сам Кукук. Стоял, огромный, медведеобразный, на коротких ногах в тесной захламленной комнате. Кажется, ему сильно хотелось кого-то обругать. Топтался, будто не понимая о чем говорить, с неудовольствием смотрел на сидящих здесь Ангела и Чаплина, потом, поглядев на монитор, сказал Эдуардычу:

— Что вы все на это фото смотрите? Найдите школу, где она училась, балетное училище. Посылайте туда людей. Может, кто-то что-то толковое разузнает. Ищите новые ходы, и что-то выплывет.

Эдуардыч хотел что-то сказать, но тут открылась дверь в прихожей, кто-то вошел без стука. Оказалось, разносчик пиццы со своей плоской коробкой. Кажется, сначала оробел, увидев грозного Кукука. Чаплин не дал ему раскрыть рот, сунул деньги.

Лев отстраненно смотрел на стол, на лежащий на нем старинный пятак, огромный медный, Эдуардыч опять принес в сторожку очередную бессмысленную вещь. На новый блестящий ключ от сторожки.

— Что это за народ в последнее время в сторожке толчется! — громогласно проворчал Кукук. — И еще подозрительную пиццу сюда таскают?! А ты чего здесь остановился? — резко спросил он у разносчика.

Тот смотрел на монитор с портретом младшей Набоко.

— А я ее знаю, — вдруг сказал он. — Вот ведь где увидел! В одном дворе росли, еще на детских санках с горки катались. Имя у нее такое странное.

— Лиопарелла, — подсказал Лев. — Что вроде бы львица по-итальянски.

— Говорила, что какой-то ее прадедушка из Италии был, — подтвердил разносчик.

Кукук резко повернулся к Эдуардычу:

— Ты тоже про это знал? Про это имя?

Тот медленно поднял плечи и отрицательно покачал головой.

Кукук стоял, сжимая кулак, будто что-то гнул, комкал в руке. Глядел на Эдуардыча уничтожающе, но молчал. Разносчик с удивлением смотрел на него.

— Странные имена преследуют в последнее время, — сказал Чаплин.

— Погоди, — остановил его Эдуардыч. — Неожиданность с этим именем! А нога у нее, конечно, маленькая была?

— Точно. Она еще хвасталась, что в балетном училище у нее нога меньше всех. — Разносчик с таким явным удовольствием смотрел на фото. — Я видел: маленькая, как у Золушки из кино. Отец у нее директором хлебозавода недалеко от нашего дома был, и фамилия их тоже какая-то странная была, не вспомню…

— Мы помним, — сказал Кукук. — Кажется, я начинаю что-то понимать. Ты иди, у вас, пицценосцев, время — деньги. Вот тебе премия.

— Куда столько? — удивился тот. — Десять тысяч!

— Ничего, заслужил. Ступай! Если понадобишься, мы тебя найдем.

Пицценосец, посмотрев, где можно пристроить коробку, поставил ее на макушку торшера и вышел.

— Лиопарелла, — сказал Эдуардыч. — Легко запомнить, актриса такая старинная была. Лиопарелла Пырьева. С двумя «л». Что нам теперь делать в связи с новой обстановкой? — спросил он, посмотрев на Кукука.

— Я уже сказал. Идите в школу, где эта Лиопарелла училась, в училище, во все места, где она обитала. Уверен, совсем скоро все окончательно прояснится. Завтра — срочное собрание, то есть капитул главы ордена в тайном магистрате. Ты, Эдуардыч, обязательно приходи. Все, пошел! Теперь дел много.

Бросил то, что гневно мял в руке, на стол. Оказалось, что ключ, со страшной силой согнутый и свернутый в спираль. Вышел, мощно закрыв за собой дверь.

* * *

Сидя в сторожке, на следующий день Лев увидел этот конклав в компьютере, в местной трансляции ордена. Эдуардыч решил никуда не идти, сидел здесь же, перед монитором, а Лев присутствовал в стороне, сам по себе.

Лев видел непонятно где неожиданный интерьер, внутренность здания, о котором он до сих пор не знал. Кукук сидел в высоком даже для него деревянном кресле. Наверное, жестком и неудобном, с причудливой резной спинкой. Совсем настоящий командор в настоящем рыцарском кресле. За ним стена, покрытая большущим гобеленом, кто знает, может быть даже подлинным. Окно, непонятно с каким витражом — кажется, оно служило единственным источником света в зале. Интересно, где все это и что там за этим окном? Видно не очень хорошо — темновато. Еще в этом сумраке заметна массивная, в несколько тонн деревянная люстра.

На столе перед Кукуком стоял бронзовый колокольчик. Командор, задумавшись, постукивал по нему пальцем, будто не знал, что его слушает множество людей.

— Мы тут, как всегда, собрались для того, чтобы бороться с духом зла, — наконец, заговорил он. — Понятно, что главгад, которого мы ищем, привык действовать кулаком, стволом и пистолетом. Тем более, когда против него женщина невысокого роста. Вчера очень быстро от первой же встреченной одноклассницы Лиопареллы Набоко мы узнали вот что. Ее, как оказалось, посадили в тюрьму за убийство отца. Такая неожиданность. Прямо из сумдома отправили в суд, а оттуда на зону. Похоже, хотели пришить это дело сыну Набоки, но тот непонятно отчего умер.

— А недавно она, конечно, освободилась? — послышался чей-то голос. Как будто кто-то стоял выше Кукука.

Лев представил, что этот кто-то стоит на маленьком балконе на стене зала. Такой он видел на декорациях, в «Гамлете» или «Ромео и Джульетта».

— Вот именно, — Кукук встал и пошел по залу по уложенным в шахматном порядке черным и белым плитам, может быть даже мраморным. — После долгих лет отсидки, по звонку. И пока непонятно, вместо кого она сидела.

Камеры следили за Кукуком. Стала видна высокая дощатая дверь, открывающаяся непонятно куда. По обе стороны этой двери стояли две скульптуры, изображающие рыцарей. Два каменных бородатых мужика со склоненными головами. Чужеродной деталью выглядел только видимый теперь ноутбук на столе.

— То, что Лиопареллу посадили за якобы убийство отца и еще то, что ее выпустили — главная деталь. Она изменила все в нашем самодельном следствии. — Голос Кукука так уместно гудел под сводами непонятно какого зала. — И есть кто-то, человек, который эту Лиопареллу очень боится и поэтому делает все, чтобы убить ее. Именно ее. Теперь, когда она на свободе. Но понятно одно: он не помнит ничего о ней. Даже ее имени.

— Попробуй запомни такое имя, — опять голос сверху.

— Когда-то, явно давно, кто-то видел малоприметную девочку, с именем, которое невозможно удержать в памяти. Помнит, что у дочери директора очень маленькая нога, о чем любили говорить в этом семействе. То, что она училась в балетном училище, хотела пойти по стопам матери. Ну и все, больше в памяти того, кто пытается убить Лиопареллу, ничего не осталось. Это тот, кого мы называем Танцор. Он бьет и бьет по похожим на Лиопареллу женщинам, но не попадает. Та жива.

— Мы теперь знаем, кто жертва, но еще не знаем, кто убийца, — раздался еще один незнакомый голос. Кого-то сидящего в зале магистрата.

Лев с удивлением увидел, что Эдуардыч достал сигару и сейчас возится с ней, не торопясь, снимает целлофановую обертку, медленно отрезает кончик. Неожиданный для Эдуардыча предмет. Непонятно почему сторож вдруг изменил своей трубке с любимой «Примой». Лев еще не знал, что сигара — выражение торжества Эдуардыча. Ее тот закуривает в редкие минуты триумфа, когда ощущает себя победителем. Это его главный приз самому себе.

— Думаю, совсем скоро мы узнаем, кто он, этот Танцор, — Кукук стоял и сурово глядел на лицо каменного рыцаря.

— Уже, — внезапно сказал Эдуардыч. Его голос раздался в далеком замке из непонятно каких микрофонов.

Кукук замолчал. Эдуардыч, не торопясь, раскуривал сигару.

— А что если представить такое, — наконец, заговорил он. — Лиопарелла не только жертва, но и охотник. Такая тоненькая женщина-мститель. Она вышла из тюрьмы с мыслью отомстить кому-то. Ей есть за что, и ей понятно кому. Кто-то убил ее отца и ее брата и посадил ее. За свое преступление. И этот самый Танцор, боясь Лиопареллы, пытается опередить во времени и убить ее сам. Они вдвоем охотятся друг на друга. В нашем не слишком большом городе понятно, кого так очевидно, так явно пытались уничтожить, и именно она пыталась, Лиопарелла. Есть лучшая, даже очевидная кандидатура. Из своего окна я вижу место, где недавно стояла сгоревшая машина. А еще выяснилось, что эта машина вдруг принадлежала одному из рейдеров, когда-то захватившему хлебный завод. В общем, все поняли, что его фамилия Рыхлов. До службы в мэрии в период уголовной карьеры более известный как Рыхлый, под такой вот кличкой. У нас накопилась коллекция его кличек: Танцор, Пятачок, теперь вот Рыхлый.

— Да, — произнес Кукук, — самое срочное сейчас — узнать адрес этого труженика мэрии. При всех наших возможностях на это потребуется время. Менты узнали бы это за пять минут.

— Мне надо кое-что добавить по этому делу. Мы нашли еще одного свидетеля, — сказал Эдуардыч. — Как ни странно, капеллана ордена Ангела Ангелова. Так что не удивляйтесь, что он сейчас на капитуле на моем месте.

— Вот как, — Кукук посмотрел куда-то в сторону.

— Быстро выяснили, что некая старуха, купившая старинный револьвер, коими этот капеллан торгует, тоже Набоко. Вдова погибшего Сергея Сергеевича и мать Лиопареллы. Ангел сразу узнал ее по фотографии. Понятно, что этот древний капсюльный «Кольт» с одной пулей — теперь оружие Лиопареллы. Что вдова тебе говорила, капеллан? — спросил Эдуардыч.

— Спрашивал уже несколько раз, — послышался голос невидимого Ангела. — Не в ментовке, я темнить не собираюсь. Когда ствол продал и уже уходил, я, довольный весь, спросил: Ну что, для сынка подарок купила? — А она мне: Для дочери. Дождалась ее… — Подумал, совсем странная стала с возрастом старуха. Вот так, никто к расследованию меня не пускал. Я кто, капеллан, патрульный, пустое место. Хорошо, что вчера после пицценосца я фото стал смотреть и карточку старой Набоки увидел. Хотя она сильно изменилась, постарела, уже и ходит еле-еле…

— За этой вдовой будем внимательно следить, — произнес Кукук. — Может, через нее выйдем на Лиопареллу.

— Лиопарелла и тем более ее мать нам не обязательны. Не особо нужны, — сказал Эдуардыч, — защитим Лиопареллу и без ее согласия, сами по себе. Нам благодарности от нее не нужно.

— А где наш местный Наполеон? — спросил Кукук.

— Леон не смог появиться, сейчас на одном важном задании, — ответил Эдуардыч. — Я тоже выключаюсь, отвлекусь по его же делу. — Отключил связь, сказал. — Дальше можно не смотреть эту телепередачку. Сейчас суд над Танцором предстоит. Точнее, над Рыхлым. А что ему грозит — это уже понятно.

— А я тоже догадывался, кто такой этот Танцор-Рыхлый, — сказал Лев. — Хочешь, портрет его покажу, вчера нашел.

На мониторе появилось лицо. Обрюзгшее, такое обыкновенное. Бессмысленно глядящие в пустоту глаза. Вот они, прямые, широкие, подстриженные брови. Глубокие складки в углах рта. Единое лицо Рыхлого- Танцора и Пятачка из магазина элитных вин.

— Всегда так, — сказал Эдуардыч, — до поры все неясно, непонятно. Все стоит и стоит неподвижно, а потом станет ясен какой-то фактик, и окружающее приходит в движение, сдвигается, и сыпется лавина информации.

Внезапно зазвонил старинный факс, до сих пор он не звонил ни разу и казался таким же бессмысленным музейным экспонатом, как многое здесь. Лев поднял трубку. Оказалось, звонит Леон.

— Слушай, есть новости, — слышался его голос. — Я все не оставлял автосервис. Хотя не думал, не верил, что с ним что-нибудь выгорит. Но обнаружилось вот что, на автосервисе, в гараже все время торчит малолетний сын хозяина. Хозяин тот жалуется, мол, постоянно шаркается среди грязного железа, дома уроки учить не хочет. Таким же дураком вырастет, как он, его отец. Пацан этот все видит, за всем следит. Запомнил он и старика с «Мерседесом», того самого, необходимого нам. Как всегда все рассмотрел. К счастью для нас «Мерседес» оказался бордовым. Удивительно, но никто этого раньше не заметил. S-класса, старинной модели, как хозяйский сын снисходительно оценил. Тот все облазил, даже разглядел внутри ауди «haraman kardon». И еще одна удача: фирменный кругляшок на капоте был обломан. Старик объяснил любопытному пацану, что, скорее всего, хулиганы отломили. Сиреневый «Мерседес» нужной нам марки без кругляша найти сложно, но возможно. Если сильно постараться. И я нашел! — торжествующе закончил Леон. — Теперь знаю, кто владелец бордового «Мерседеса». Надо хотя бы Эдуардычу быстрее сообщить!

— Говори громче. Он слушает, — сказал Лев, нажал на клавишу и прибавил звук.

— Знаете, кто это? — ликующе спросил Леон.

— Знаем, — максимально равнодушно сказал Лев. — Я наслышался сегодня. Некто Рыхлый. Он же Танцор, он же Пятачок, он же преподобный Мун. Вот бы узнать лучше, где он живет.

В трубке молчали. Кажется, Леон не сразу, с трудом воспринимал, что имя убийцы теперь известно всем.

— Где живет — не секрет, — наконец, заговорил он. — У Иванны Фламенко жених был, Женька, он сейчас включился, охотно мне помогает. И тот выяснил, где Танцор-Рыхлый обитает. Просто проехал за ним от мэрии до его жилья. Есть место, где вдоль дороги частные дома стоят, даже особняки. В одном маленьком райончике, даже почти тупике. Еду прямо туда. Ты жди, я сейчас из Горохового выехал, минут через сорок буду. Теперь этому Рыхлому никуда не деться!

Открылась наружная дверь, кто-то входил по-хозяйски, уверенно стучал ногами. Оказалось, что пришел Чаплин с какой-то большой холщовой сумкой.

— Вот, — сказал тот, не здороваясь, и поставил ее на стол перед Львом. — Пиши приходный ордер и выдавай медаль.

— Что это? — В сумке обнаружилась непонятная каменная шкатулка. Тяжелая, с грубо сделанными узорами, в которых виднелись остатки кирпичной пыли.

— Внутри этого сундука старый Набоко, якобы по твоему утверждению живой. Порошок из него сделанный, прах тела. Урна, вещдок того, что нет его больше. Видишь, как снабженцы в институте релестроения умеют работать! Я всегда говорил, что настоящий снабженец не хуже, не глупее сыщика.

Лев поворачивал, рассматривал урну, нашел латунную табличку на ней. Уже старую, потускневшую и даже позеленевшую с края.

«Не для меня придет весна…» — было написано на ней.

— У Набоки-старшего был друг, — рассказывал Чаплин, — главврач. А у главврача другом начальник морга. И Набоко договорился с этим врачом, что тот после Набокиной смерти и кремации позаботится о прахе. Сложную заявку оставил: чтоб его прах утопили в реке Дон и, хорошо бы, исполнили эту самую песню. Ну, «Не для меня придет весна. Не для меня Дон разольется»… — Попытался пропеть Чаплин. — Передал главврачу немало денег. Тот обещал даже хор нанять и сбросить урну с вертолета, но ничего не сделал. Прах теперь есть, но всем не до него.

— И главврач обрадовался, что тебе урну можно отдать? — спросил Эдуардыч.

Он опять сел за компьютер, следил за конклавом, выключив звук, и неторопливо курил сигару. Чаплин поглядел на него:

— Смотрю, жизнь в сторожке налаживается, «Примой» здесь больше не пахнет. Тот главврач отдал мне урну под великое обещание, что я ее утоплю. А я под клятвой всех вождей подтвердил, что обязательно, и что я сам из Ростова на самом Дону.

— И что мне теперь с этой урной делать? — с раздражением спросил Лев. — Зачем ты, дурак, ее мне принес?

— Утопи сам, хоть и не в Дону.

— Непонятно еще, что с другим Набокой, младшим?

— Насчет младшего Набоки пришел ответ из УИНа. Вчера, — сказал Эдуардыч. — Забыл сказать об этом. Сообщили, что Набоко Дмитрий Сергеевич умер при отбывании следствия в мае 19.. года. Даже указали, что тело выдано родственникам. Так что, Лев, рассыпалась теория твоя. Живы только старшая Набоко и Лиопарелла. И она мстит за гибель своих родственников. Держит знамя мщения своими тоненькими ручками, и орден ей теперь поможет.

За окном раздался короткий гудок. Лев посмотрел:

— За мной приехали. Ты, Эдуардыч, все также вместе с капитулом заочно заседать остаешься? А ты, Чаплин, с Эдуардычем? Ну а я отправился.

Леон говорил с кем-то по мобильному телефону. Увидев подошедшего к машине Льва, телефон выключил и бросил на сиденье. Протянул руку.

— Женька, тот друг покойной Иванны, сейчас уже возле дома Рыхлого. Только, где сам Рыхлый, я пока не понял.

По дороге продолжал говорить:

— Это недалеко, за Котовским поселком. Там лес и дорога. Она к кладбищу с другой стороны через овраг ведет, но в конце почти непроездная. Практически тупик. Вдоль дороги — ряд коттеджей, получается глухой поселок, где и домик Рыхлого, трехэтажный. Если там, за его забор заглянуть, видно, что во дворе много разломанных корпусов от автоматов. Вроде, автоматной помойки, Женька видел. Рыхлый в прежние времена ставил автоматы для обмана, игральные, те, что пятаки собирали.

— Так вот почему его автоматчиком называли! — догадался Лев. — Известно, у него много мелочи со времен тех дальних осталось, он ей в магазинах расплачивался. Эх, жаль, что мы за них, за эти пятаки сразу не уцепились. Давно бы накрыли главгада, может, и Иванна жива бы осталась.

— Многие выбирают роль жертвы, — вроде бы не к месту сказал на это Леон. — В нашей стране слишком многие.

Машина ехала, петляла по каким-то переулкам знакомого, как казалось раньше, поселка.

— Удивительно, как Рыхлый не разобрался с бабами, на которых нападал, — произнес Лев. — У него телохранители, своя служба. Даже Иванну Фламенко не узнал.

— Да, в общем-то, ничего удивительного. Советоваться ему было не с кем. Он же из большой конторы, из мэрии, публичная фигура. Едва, какое подозрение, и сразу свои раскрутят, и заложат. А телохранители, как выяснилось, быстро разбежались после покушений на него. Особенно, после взрыва, когда одному ногу чугунным люком отхватило. Я тоже над этим много думал, размышлял.

Вот они выехали на шоссе, впереди стали видны, стоящие вдоль него, дома.

— Вон Женька возле Рыхловского теремка, — произнес Леон.

Оказалось, что этот Женька старше, чем ожидал Лев, тучноватый, с животом мужик. Это с ним Иванна когда-то собиралась исправлять жизнь.

— Все! — встретил их Женька, едва только Леон и Лев выбрались из машины. — Ушел! Ушел гад еще несколько дней назад. Даже эту дверцу не запер!

Показал на приоткрытую дверь гаража, выходящую на улицу.

— Мне об том его сосед сказал, замдиректора металлобазы. — Показал рукой на соседний дом. Там за одним окном вроде бы мелькнуло чье-то лицо. — Сначала ничего мне рассказывать не хотел, но я ему говорю: ты знаешь против кого сейчас выступаешь?! Против самого ордена. У того сразу орда переменилась. Хорошо бы ствол достать и сунуть в его ротожопую харю. Жаль нету у меня ствола!

Леон сокрушенно глядел в пустой гараж.

— Ты не слишком увлекайся угрозами, — сдержано сказал Лев. — Тоньше у нас надо. Тоньше.

Похоже, этот Женька считал, что орден — это просто крупная бригада, собрание неких качков, где прут вперед без умственных усилий.

Ограда вокруг дома была сделана из стальных листов. Лев нашел щель и заглянул в нее. Останки игральных автоматов лежали во дворе: просто пустые корпуса и с остатками начинки. Большой кучей и россыпью, сами по себе. Весело, жизнерадостно раскрашенные когда-то, но сейчас ржавые, покореженные. Где-то дочерна проржавевшая жесть лежала вместо тротуара, и даже собачья конура была изготовлена из жестяных листов от автоматов. Рядом с ней валялись длинная цепь и расстегнутый ошейник.

«Joker Poker», — прочел Лев на крыше конуры.

Сосед вдруг вышел на балкон, глядел сверху. Потом заговорил:

— Рыхлов так срочно засобирался, даже двери своего гаража открытыми бросил. Я уж хотел свой замок повесить да ладно… И собаку на цепи оставил. — Показал незажженной сигаретой на будку. — Я собрался эту собаку освободить, да сначала побаивался. Потом та ослабела, лежит и не шевелится. Освободил, ошейник снял. А она все лежит, не понять — жива или нет. Потом смотрю, нет ее — убежала. Наверное, в лес.

— Непонятно, что Рыхлого так внезапно напугало. Наверное, этого мы никогда не узнаем, — сказал Леон, когда они уезжали. — Но ничего, от ордена ему не уйти. Скоро забьется, как муха в паутине.

— Эх, не доведется мне до этого Рыхлого добраться! — с досадой сказал Женька. — Не доверят. А как мне к вам в орден попасть? Нужно что-то для этого?

— Благородство, — коротко сказал Лев.

— Да? — спросил Женька, с недоумением посмотрев на него. Кажется, не понял, что Лев имел ввиду.

* * *

Этим вечером сторожка была забита народом. Все окна распахнуты, изнутри валил табачный дым. Даже часть мебели и барахла из сторожки вынесли наружу, поставили во дворе на скамейку и просто на асфальт — благо, был теплый совсем весенний день.

Из-за открытых окон сейчас доносился громкий голос Кукука:

— Рыхлого разоблачили, но потеряли. Главгад скрылся, но опасность с его стороны осталась…

— Думаешь, он не успокоился, еще угрожает Лиопарелле? — Голоса были отчетливо слышны.

— Не успокоился и даже сильно опаснее стал. И для Лиопареллы, и для других тоже. Только мы его успокоим. Итак, всех в патруль запустили. И из Горохового вызвали и здесь в городе подняли. На всех его тропах люди. Никуда из города, как я знаю, Рыхлый не уехал. Здесь он. Теперь каждый из нас сообщает все о Рыхлом всем своим знакомым, дает приметы. Знакомые сообщают своим, а свои всем другим. Поднимем мир. Много мусорных ложных сведений придет, но убийцу обязательно достанем. Мы не менты, за нами народ. Каждый шаг убийцы народ увидит. Уйти ему некуда. Сегодня расходимся по указанным местам. Пока не поймаем Рыхлого, у каждого будет свой пост.

На маленьком крыльце перед сторожкой стоял Божко. Из кобуры на плече высовывалась ручка его знаменитого «Глога». На сегодняшний капитул в сторожке все пришли с оружием.

В стороне курил Ангел. До сих пор Лев ни разу не видел его курящим. В сторожке шумели теперь неразборчиво, несколько голосов сразу. Где-то недалеко раздался непонятный звук, что-то хлопнуло.

— Стой! — вдруг громко крикнул Ангел и резко бросил сигарету.

В сторожке все замолкли. Ангел стоял, подняв руку.

— Это мой револьвер выстрелил, — наконец, сказал он.

На крыльце теперь появился Кукук. За ним, уперевшись в его спину, рыцари.

— Это тот «Кольт», что я Набокам продал, — начал было объяснять Ангел, но Набоко остановил его взмахом ладони.

Необычно быстро для себя заговорил:

— Так! Все бегом по разным сторонам. Осматривать переулки, тупики, дворы. Детские сады. Ты, Мокей, через двор в переулок! Три человека с ним. — Махнул рукой в сторону Льва. — Ты, Лев, беги вперед вдоль гаражей…

Оказывается, знал, как того зовут. Кажется, говорил что-то еще, но Лев уже бежал и не слышал его.

Сбоку шел длинный ряд старых и проржавевших, непонятно в какие времена построенных железных гаражей. А вот впереди что-то мелькнуло, показалось нечто непонятное шевелящееся. Это что-то вдруг разделилось надвое, на два человека.

— Эй! — закричал Лев и на бегу замахал рукой.

А вот кто-то отбежал и скрылся между двумя гаражами. Осталась стоять женщина. Она оказалась выше, чем думал Лев. Смотрела на него, держа руку вытянутой перед собой. Кулак блестел от крови. Незнакомая молодая женщина с таким знакомым лицом — Лев видел это в темноте.

Сейчас! Сейчас. Он бежал, торопился изо всех сил. Это будет его первой победой. До сих пор в жизни ни одной не было, не случалось такого. Пока он только прятался, убегал. Но вот теперь!.. Сейчас достигнет врага он, перевоспитавшийся слабак.

— Там Рыхлый? — еще издалека, не добежав, крикнул Лев и показал на щель между гаражами. Он знал, что выбраться оттуда невозможно — сзади бетонный забор. И быстро, пока Лиопарелла не успела что-то спросить: — Ничего, теперь он никому не страшен.

И вот Лев остановился рядом с гаражом с номером 156 на двери:

— Безнадежная позиция, Рыхлый, тебе шах и мат. Госпожа Набоко? — повернулся он к женщине.

— Почти. Была когда-то Набоко. Ты из ордена? — Лиопарелла напряженно смотрела в темноту, стараясь его разглядеть. — Теперь он не уйдет, я его кастетом задела. Не выбраться!

Между ее окровавленными пальцами блестели зубцы кастета. Рядом на асфальте лежал совсем древний револьвер. Длинный, с маленьким барабаном.

Сейчас она, кажется, поверила ему, рыцарю могущественного ордена. Ощутила, что, наконец, в безопасности.

— Не выстрелил пистолет у него. Дернулся было душить меня, но я его приложила кастетом. От всей души!

Она говорила это Льву, будто хорошо знакомому человеку. Может, просто торопилась высказаться.

— Иду здесь, («Ночью, случайно, по безлюдному переулку», — мысленно добавил Лев.) иду и смотрю, навстречу мне кто-то. Рыхлый! В руках у меня револьвер был. («Опять случайно!») Выстрелила в него, но не попала. Рыхлый тоже пощелкал своим стволом и кинулся меня душить. Руки вперед протянул и оскалился от радости, обрадовался, и тут я ему так этим кастетом!.. Так долго, столько лет мечтала об этом. Но тот выжил пока. Спрятался.

Рыхлый зашевелился между гаражами, даже вроде заскрежетал каким-то железом, будто пытаясь выбраться. Лиопарелла держалась совершенно уверенно, она знала, что рядом с ней рыцарь ордена. Он отстоит ее. И Лев был тоже уверен, что отстоит, хоть как, хоть чем.

— Столько лет так трясло от ненависти, когда думала, что этот гад жив и процветает. Перед волей несколько раз писала ему письма, что скоро придет ему конец. Хорошо, что свое имя не написала.

Рыхлый опять заворочался, будто собрался что-то сказать.

— Что, ублюдок, выбраться хочешь? — спросила Лиопарелла. Левой рукой она неловко достала пачку сигарет, закурила.

Светская беседа возле убийцы, торчащего в грязной щели между гаражами.

— Пусть попробует, — ответил за него Лев. — Получится вроде дуэли. Дело чести — у нас в ордене такое любят.

Льву сейчас так хотелось, чтобы Рыхлый вылез из своей щели. Чтоб, наконец, с радостью дать ему в морду, в основание левой части челюсти. Как учили в тренажерном зале. С силой, которую он столько времени копил.

— Лучше сама убью. Ручкой этого вот револьвера. Или кирпичом. С прежних времен он меня почти не запомнил, я так, как призрачная тень, в его памяти мелькала. Потом пришлось вспоминать. О размере ноги вспомнил, над этим в нашей семье часто смеялись. То, что в хореографучилище училась. Только не знал, что я всегда очень гордая была. И тогда, когда мне в дурдоме восемнадцать лет исполнилось, и меня отправили к ментам под следствие. И на зоне. И сейчас, — Лиопарелла говорила негромко и вроде спокойно, только курила, сильно затягиваясь, глубоко — лишь в этом ощущалось ее напряжение. И еще в темноте блестели ее глаза. — Ты спрашивал — Набоко я или нет? Фамилию сменила. После замужества, там же на зоне. Поэтому Рыхлов среди танцовщиц Набоко найти не мог. — Лиопарелла сейчас называла Льва не ты. Будто знала, что так общаются в ордене. — Убивал утырок подряд всех похожих.

— Я знаю… — сказал Лев.

Он хорошо понимал Лиопареллу, ведь он так долго узнавал ее.

— Добить его как-то надо, — сказала Лиопарелла. — Загасить.

— Не надо. Вон уже наши идут, бегут даже. Теперь добьют. Теперь все!

— Скажи, а меня примут в ваш орден рыцарем?

— Рыцарем? Скорее, дамой. Но обязательно возьмут с таким рыцарским равнодушием к страху. Обязательно.

— Значит, обещаешь стать гарантом, чтобы приняли?

— Берем, берем, — издали крикнул Кукук. Значит, услышал.

— Ну что, Рыхлый, вылезай! Не застрелился же ты там? — громко сказал Лев.

Почти сразу после этих слов раздался выстрел. Между железных стен раздался звук падающего тела.

— Сработал пистолет!

* * *

Прошло пару месяцев, наступила уверенная настоящая весна, необычайно ранняя в этом году. После Рыхлого дела в ордене продолжались, злодеи вокруг не иссякали.

А в сторожку все приходил Чаплин, требовал медаль «За восстановление черной промышленности юга». Зачастил. Все требовал и требовал, даже заставил запомнить эту аббревиатуру «ЗВЧПЮ». Проклятые буквы теперь крепко засели в памяти, но медаль, как назло, затерялась, и Лев никак не мог ее найти.

И вот сегодня Чаплин опять пришел.

— Давай, помощник сторожа, награждай меня «ЗВЧПЮ», как обещал, — начал он.

Эдуардыч посмотрел в их сторону:

— Подожди. Ты, Левка, не торопись с этим вручением, — сказал он. — Чаплину другая особая награда будет. — Остановил движением руки уже собравшегося что-то сказать и уже открывшего рот Чаплина. — Завтра в десять утра к школе автобус прибудет. Желающие могут ехать на экскурсию в концессию Гороховое. За рыбой, самому ее можно на месте выбирать. И копченую, и живую. Живет еще рыба, живет и плодится. Надо ее куда-то девать.

На следующее утро Лев стоял и смотрел в окно сторожки на этих самых экскурсантов. Ощущал, какое облегчение он испытывает после победы над Рыхлым. Испытывал его теперь всегда. Словно свалился со спины тяжелый груз, штабель кирпича, что он носил множество лет. С каким гнусным отвратительным страхом он жил столько времени, привыкал к нему, страх стал его жизнью и вот теперь исчез.

Снаружи у крыльца сторожки собралось немало народу. В том числе и неофиты. Уже давно стоял и ждал Женька, а вот подошла Лиопарелла. Наконец, появился автобус. Из двери сторожки вышел Эдуардыч, махнул рукой, чтоб все рассаживались.

— Собрание колхозных передовиков, — сказал Леон, входивший последним.

Он по дороге стал рассказывать о том, как пас овец в рабстве на Ставрополье. Нередко об этом рассказывал и всегда почему-то весело, со смешками.

— Когда вышла из зоны, думала, что все по-прежнему, — сказала Лиопарелла. — Но нет, жизнь изменилась. Только люди все еще друг друга из-за копейки давят.

За окнами автобуса появились так хорошо знакомые рябиновые деревья.

— Красные леса пошли, — сказал кто-то. — Скоро слива начнется. Значит, уже земля ордена.

Постепенно стали вспоминать обстоятельства дела с Рыхлым. Особенно хвалили Лиопареллу.

— Эдуардыч тоже активно помог, — сказал Чаплин. — Вот ведь старик, а обо всем догадался.

Непонятно, умышленно или нет, Чаплин почти процитировал Ильфа и Петрова. Тот, Эдуардыч, все смотрел в окно, а сейчас сказал:

— Вместе с рыбой желающие пиво могут получить. Пока его еще делают немного. Ты, Женька, гороховского пива еще не пробовал?

— Я тоже, — сказала Лиопарелла.

— Сейчас его даже лучше стали делать. Тщательнее. В пивную «Волгарь» возле нашей школы пока наше гороховское пиво сдают, — продолжал Эдуардыч. — Я там трусь иногда в это время. И встретил как-то почти знакомого одного, вампира. Ну, того, что унитазами торгует, и которого Лев с Чаплиным ловили. Он там часто появляется, после каждой удачной продажи.

Чаплин, только оживившийся вместе с братьями-рыцарями и дамами при упоминании о пиве, сразу потух.

— Удивительно, но глаза у него не горят, клыков нет и водку спокойно пьет, — не торопясь, говорил Эдуардыч. — А везде твердили, что вампиры водку не выносят. Я спровоцировать этого вампира решил — заговорил, что меня, мол, ограбили недавно. И тот сразу повелся. Все рассказал, стал жаловаться, как его тоже хотели ограбить. Ну, тогда в гараже, вот двое этих, Чаплин и Лев. И не вешался он никогда, даже не умирал. Живет, хоть и болеет. — Эдуардыч равнодушно смотрел на мелькающие за окном автобуса корявые ветки слив. — Похоже, Чаплин считает себя неким тайным Остапом Бендером. Только сильно тайным и тайно смеется над окружающими. Мол, народ в ордене простоват.

Показалось Гороховое. Даже отсюда было заметно, как сильно там изменилось все после пожара.

— Помню в детстве в подъезде у нас женщина умерла, — опять заговорил Эдуардыч. — Мать моего друга. А через несколько дней сижу во дворе на крыльце и вижу: она из дверей этого подъезда выходит. Я не удивился, думаю, не может быть, чтобы человек умер и все… Все равно взрослые придумают, как помочь, как оживить. Взрослые умеют. Еще не знал, что смерть это совсем и навсегда. А это сестра-близнец той женщины была, тетка друга. Вон Чаплин на кладбище пытался братьев-рыцарей обмануть. Ну, когда ночью на могилу вампира ездили. Там, конечно, могила близнеца этого будто бы вампира. Не рассмотрели ни дату, ни саму могилу.

— Темно было, — сказал Ангел. — Даже Лев не заметил, хоть он в темноте как кошка видит.

«Как же это я! — сокрушенно подумал Лев. — Дурак мог бы догадаться. Или хотя бы разглядеть! Да еще напугал меня, — с досадой вдруг понял, — потом маску вампира надел, чтоб уговорить вампира в гараже мочить. Наверняка даже не металлическая она была, а картонная, из «Детского мира».

— Мне тот якобы вампир в пивной про брата рассказал, — продолжал Эдуардыч. — Старый детективный ход. Несовременные ты, Чаплин, детективы читаешь, устаревшие.

— Эх ты! — сказал Ангел, глядя на Чаплина, совсем потерявшего лицо, сейчас как-то нелепо моргающего. — Говорил я тебе об орденских понятиях, но с тобой рассуждать бесполезно. Не тот ты человек!

Автобус въехал в деревню. Лев заметил, что, если смотреть из него налево, то не видно, незаметно, как здесь все сгорело. Остатки Горохового слева сохранились, дома, особняки уцелели. И пруд стоял прежний.

А вот впереди возле другого пруда показалась наполовину вкопанная в землю большая-большая цистерна. Рядом с ней стоял Мокей. Совсем как в те дни, когда Лев впервые появился здесь. Кажется, тогда таджики мыли эту цистерну. А вот появились и они, вылезли снизу из ее недр. Повылезали и остановились, чтобы посмотреть на подъезжающий автобус. Несколько оставшихся, не желающие выезжать отсюда. При этом таджиками их в Гороховом называли условно, не вникали, кто из них какой национальности.

Автобус остановился на углу улиц, все стали выходить. Только один незнакомый дюжий рыцарь задержался в дверях, оценивающе глядя на Чаплина, будто примерялся, как его ударить.

— Да, нанесло мусора в орден, — сказал он и, наконец, вышел.

Солнце уже начинало по-летнему греть. Глядя на яркий праздничный день, народ постепенно приободрился, будто действительно все приехали на пикник. Шли по улице к махавшему издали рукой Мокею. Про Чаплина будто забыли. Тот шел сзади, глядя под ноги.

Мокей одной рукой обнял Льва, другой, по прежней привычке, со страшной силой сжал его руку. Лев, наконец, вырвался, отошел и заглянул в цистерну. Плавающее пустое ведро, коричневая густая от грязи вода, в ней шевелилась рыба.

— Для вас приготовлено, — сказал Мокей. — Угорь грязи не боится, видишь! И в такой воде живет. Заканчиваем, заканчиваем с мафиозным производством, с пивоварением и рыбокопчением, и все никак до конца не закончим. Не разводим больше рыбу, не напрягаемся, сама по себе живет, сопротивляется, не хочет вымирать.

Эдуардыч тоже смотрел туда же вниз, по-детски взявшись ладонями за край бассейна и встав на цыпочки:

— Кто помнит, какой сегодня день? — спросил он непонятно у кого. — Двадцать второе апреля по юлианскому календарю. День святого Георгия, день, когда вампиров ловят… Хотел бы я продолжить свое повествование. Пусть и Мокей послушает.

— О чем?

— О вампире. О том, как Чаплин хотел ограбить одного старика, мирного торговца унитазами. А нас, орден, использовать вместо крыши, нами прикрыться.

«И ведь меня тоже использовал», — подумал Лев.

— Я купил унитаз у того старика, отнюдь ни какого не вампира. Необходим был унитаз, понадобился в быту, — говорил Эдуардыч. — Тот старый торговец, когда немало выпил, рассказал, что в своем гараже ценности прятал, в стеклянных трехлитровых банках. А потом в этот гараж вместе с ним двое грабителей проникли. Обманным путем. Ты и вот этот, слабо соображающий Лев. Торговец еле вырвался.

Лев дернулся было к Чаплину, наверное, желая ударить, но тот стоял далеко.

— Банка, говорил, у него стояла в гараже с орденами, значками и старыми монетами. Полная. Еще с детства начал собирать…

— А зачем ему?! — вдруг ожил Чаплин. — Он еще не умер, но уже старый, полумертвый, вот-вот отойдет! — Отделившись от других, Чаплин поднялся по деревянной лестнице и стоял на мостках над краем бассейна. — Вы не понимаете, что такое быть коллекционером. У старика монеты хороших годов есть и медаль «За победу над Японией» Коллекционер все готов отдать за хороший экспонат, даже душу!

— Все еще врешь, — равнодушно сказал Эдуардыч. — Там другая банка была, деньгами набитая. Современными, такими неколлекционными. Неистребимо в тебе стремление урвать, сверхэгоизм, свойственный вашему племени. А в ордене другие ценности, ты не понял, куда попал. Мы здесь людей от нелюдей спасаем…

Ему не дал договорить Мокей. Воскликнув «Эх!» он внезапно столкнул Чаплина в цистерну с рыбой:

— Хоть здесь в говне искупайся!

Внизу послышался мощный всплеск, а потом крики. Вот они стихли. Мокей заглянул в цистерну.

— Лестницу нашел, — сказал он.

Таджики, стоящие рядом, засмеялись.

— Эй! — Мокей повернулся к улице. — Транспорт этому не давать! Пусть как хочет в город возвращается.

* * *

Наверное, на этом закончилось дело с Рыхлым-Танцором. Но это было только начало. Впереди было еще так много всего…

Июль 2013 г. — апрель 2014 г.

Content

Михаил Васильев
Орден
Детективные повести

Рукопись неизвестного предка

Лицо в воде