Александр Чернобровкин

Букелларий

Семнадцатый роман (двадцать четвертая книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Византийский

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. БУКЕЛЛАРИЙ.

* * *

Глава 1

1

Когда лежишь на дне лодки и смотришь в чистое небо, оно кажется опрокинутым морем. Из-за этого появляется чувство абсолютной свободы, настолько приятное, что хочется заорать от восторга. В то же время я понимаю, что нет свободы на море, но нет ее и выше. Свободным может быть только тот, кто ничего не хочет и ничего не имеет. Первое желание или первый предмет делают нас рабами.

Мало того, что со мной в лодке куча самых разных предметов, так мне еще и хочется поскорее добраться до берега. Жду прилив, который отнесет нас в Жиронду — эстуарий рек Гаронна и Дордонь. Последний раз я навещал эти места, когда служил в римской армии. Если меня перекинуло вперед по времени, то это было много веков назад. С тех пор, вроде бы, ничего здесь не изменилось. По крайней мере, речная вода, втекающая в море, такая же мутная, бледно-коричневая.

Муть начинает постепенно отодвигаться выше по течению, заталкиваемая в эстуарий приливом. Вскоре лодка приближается к ней, а затем обгоняет. Рулю веслом, опустив лопасть с кормы. Я знаю, что эстуарий длиной километров семьдесят пять, а потом мне надо повернуть в правое русло и преодолеть еще километров двадцать пять до города Бордо. Перед отплытием я на всякий случай потолковал с карфагенским купцом, который знал атлантическое побережье Европы. Мало ли, что может случиться? Вдруг придется заходить в какой-нибудь порт? Купец рекомендовал Бордо, как город большой, тихий и уютный, с хорошей питьевой водой, которая подпадает по двум акведукам, построенным римлянами. В нем можно купить на продажу зерно, кожи и соленую и вяленую рыбу. Вино там было не ахти, хуже карфагенского, и не входило в перечень экспортных товаров.

Часов через пять, когда течение начало замедляться, я сел на весла. Греб еще часа два. Устав чертовски, свернул, как я подумал, в небольшой затончик, который оказался рукавом, омывающим небольшой островок. Когда понял это, вернулся к дальней от реки стороне острова, где, использую весло, как шест, протолкался через заросли высокого, метров пять, тростника к берегу, чтобы лодка не была видна, если кто-то решит прошвырнуться по протоку. Там неподалеку от кромки воды росли две старые ивы с широкими кронами. Под ближней разложил на траве и развесил на ветках свое барахлишко, чтобы подсохло, и занялся сбором всего, что можно использовать для костра: сухих веток и листьев, прошлогодних стволов тростника. За этим занятием услышал голоса на реке. Переговаривались не меньше трех человек.

Я кинулся к луку, натянул тетиву, которая немного подмокла в лодке и не успела еще высохнуть. Сойдет и такая. Не думаю, что по реке шляются воины в железных доспехах, а кожаные пробью запросто. Судя по голосам, людей разделяло несколько метров. Наверное, гребут на трех или более лодках. Когда проплывали мимо острова, обменялись мнением о вчерашнем шторме. Говорили на странной латыни с густой примесью германских слов. Скорее всего, это местные рыбаки, которые дождались отлива и отправились на лов в море, чтобы вернуться с приливом завтра под утро или вечером. Видимо, вчера из-за шторма сидели дома, иначе бы мы встретились в Жиронде.

Я решил не разводить костер до темноты, чтобы на дым не приперся кто-нибудь, благо ждать оставалось часа три. Не теряя время даром, изготовил два самолова на уток: почти у противоположного конца острова, неподалеку от основного русла реки, где течение было слабым, воткнул две палки, отломанные от ив, в дно на расстоянии метров пять друг от друга, привязал к ним по метру лески из китового уса с железными крючком на конце, на который был насажен кусочек хлебной корки, размокающей медленнее, чем мякиш. Хлеб плавал по воде. Надеюсь, рыбы не сожрут его до того, как на вечерней зорьке прилетят утки. Если, конечно, вообще решат ночевать именно там.

Вернувшись к ивам, занялся изготовлением ложа для сна — наломал зеленых стволов тростника и рогозы и уложил их рядом с тем местом, где предполагал развести костер, а сверху накидал сорванной травы. Вместо подушки использовал спасательный жилет, довольно тяжелый из-за золотых монет, спрятанных в двух кусках пробки, чтобы начинать не с нуля на новом месте. После чего перевернул вещи, которые сушились на траве. За этим занятием меня и застал шум крыльев, бьющихся о воду и хрипловатое кряканье утки.

На самолов попался довольно таки крупный селезень, килограмма на полтора. Голова и шея были зелеными, зоб — коричневый, а тело серо-коричневое. Птица металась из стороны в сторону, пытаясь сорваться с крючка. Метод лова, конечно, жестокий, но простой, не требующий больших физических и материальных затрат и результативный. Я прекратил мучения селезня, свернув ему шею, после чего перерезал ее, чтобы вытянуть крючок, который был почти в зобе.

Выпотрошив птицу, но не общипав, обмазал всю глиной и положил в неглубокую лунку на месте будущего костра, который развел, когда стемнело. На языках пламени немного обжарил насаженные на ветку кусочки хлеба и согнутые вдвое ломтики прошутто, захваченные с марсильяны. С дымком они шли лучше.

Тщательно пережевывая пищу, начал прикидывать, в какой исторический период меня занесло и чем в нем заняться? Судя по отсутствию татуировки, мне все еще нет двадцати с половиной лет. При этом у меня есть очень хорошие доспехи — шлем римского типа с длинной кольчужной бармицей, которая служит заодно и ожерельем; длиннорукавная кольчуга из маленьких тонких колец, более легкая, чем из больших и толстых, но такая же прочная; шоссы длиной ниже коленей из таких же колец; бригандина, изготовленная опытным карфагенским кузнецом из тонких листов железа и двух слоев кожи, снаружи толстой и жесткой, изнутри тонкой и мягкой; ламинарные оплечья, захваченные в бою с кочевниками; наручи и поножи — и золотые и серебряные монеты и драгоценные камни, которых должно хватить на покупку хорошего дома в городе, или поместья неподалеку от него, или строительство небольшого судна. Впрочем, подаваться в моряки не хочу, чтобы опять не переместиться в самый неподходящий момент. Разве что нужда заставит. Лучше поведу на берегу тусклую жизнь обывателя, если хватит терпения и если такое вообще будет возможно в эту эпоху.

Пришло на ум, что по мере научно-технического развития люди не становятся миролюбивее. Наверное, потому, что война — самый простой и надежный способ решить вопрос перенаселения планеты. Меняется только частота, продолжительность, кровавость и разрушительность. В мою предыдущую эпоху большие войны случались почти каждый год, но длились от силы несколько месяцев и жертвы исчислялись несколькими тысячами, а в двадцатом веке больших войн было всего две, но растянулись на годы и унесли миллионы жизней. Подозреваю, что в двадцать первом веке будет всего одна и трупов столько, что на следующую решатся только в двадцать третьем.

Вместе с темнотой появились комары. Их было очень много, из-за чего сразу вспомнились днепровские плавни. Костер, который разжег к тому времени, отпугивал большую часть кровососов, но все равно я постоянно шлепал себя по лицу, шее и кистям рук, размазывая насекомых. Дождавшись, когда комок из глины сверху превратился в твердый панцирь, перевернул его, накидал сверху оставшиеся сухие ветки и стебли, чтобы к утру дичь была готова, позавтракаю ей, после чего добавил зеленые стебли рогозы и траву, чтобы давали больше дыма и отгоняли комаров. Затем лег спасть рядом с клубами густого дыма, поднимавшегося медленно, потому что ветра не было совсем.

2

До Бордо я догреб, изрядно растерев руки, только во второй половине пятого дня. Километров за десять на левом берегу, который был выше разлива реки во время паводка и приливов, начали попадаться деревни. Аборигены смотрели на меня слишком внимательно, поэтому на всякий случай надел кольчугу и положил под руку шлем, меч, лук и колчан. Может быть, именно это и отпугнуло желающих поживиться. Судя по деревянным домам с крышами из тростника, туникам из шерстяной ткани на аборигенах и отсутствию у них обуви, переместился я не слишком далеко. Впрочем, крестьяне до середины девятнадцатого века, а может и дольше, не захватил тот период, будут жить в таких же домах и ходить босыми.

Город не совпадал с тем описанием, которое мне дал карфагенский купец. Вместо большого, тихого и уютного поселения передо мной была мощная крепость с каменными стенами высотой метров десять со стороны суши и метров семь со стороны реки и сорока шестью башнями метра на три-пять выше, две из которых защищали гавань, огражденную деревянной стеной с воротами, рассчитанными на проход неширокой галеры. Оба акведука отсутствовали. Судя по крупным блокам в крепостных стенах, продолжили служить горожанам в другом месте и в другой ипостаси.

Я приткнулся к берегу ниже города. Там уже были десятка три лодок: с одной большой выгружали мешки с мукой, с двух других — дневной улов рыбы, а остальные, отработав день, отдыхали, вытащенные на сушу и оставленные без весел. За ними присматривал сидевший на вытащенном на берег топляке и ухватившийся двумя руками, рясно покрытыми пигментными пятнами, за клюку, упертую в землю, старик с длинными седыми волосами, свисающими из-под шерстяного колпака, хотя день был жаркий, и длинной, библейской, седой бородой, кривой внизу слева, будто кто-то выкусил там клок. Шерстяная туника на нем была желтоватая от старости и с двумя латками на подоле, а может, и еще где. Босые ноги были так черны, что казалось, что на них носки. Старик уставился на меня так, будто увидел материализовавшуюся нечисть.

Я вытянул лодку на берег, выложил на траву котомку с барахлом, спасательный жилет, оружие и доспехи, после чего вынул весла из металлических уключин, а последние из подуключин и начал соображать, как унести сразу всё? Но сперва надо было узнать, куда нести, и договориться об охране лодки. Хотя не думаю, что ее украдут, слишком приметная.

— Где ближний постоялый двор для приличных людей? — обратился я к старику на латыни.

— А ты кто будешь? — задал он встречный вопрос на том же языке, но с акцентом, который я наблюдал у германцев, долго прослуживших в римской армии.

— Плыл из Константинополя по делу… тебе не обязательно знать, куда… и попал в шторм. Корабль начал тонуть. Пока я свои вещи собирал, все уже спустились в баркас и удрали. Мне осталась только эта лодочка. Ох, и страха в ней натерпелся! — на ходу придумал я.

— Да, говорят шторм был знатный, такие летом редко случаются! — радостно поддержал он, точно и сам сумел спастись.

— Они не приплывали сюда? — поинтересовался я. — Хотел бы кое с кем по душам потолковать!

— Каждый день здесь сижу, никого чужих не видел, кроме тебя, — сообщил он и в свою очередь спросил: — И что собираешься делать?

— Как что?! — наигранно удивился я. — Домой добираться.

— Из твоих краев к нам купцы не приплывают, — проинформировал старик.

— Если бы даже и приплывали, я теперь в море ни за что! По суше поеду с купеческими караваном, — сказал я.

— Говорят, на дорогах шалят сильно, — поделился он.

— Мне сражаться не в первой, — заявил я.

— Оно и видно, доспех у тебя богатый, — согласился старик.

— А с лодкой что будешь делать? — вмешался один из рыбаков — степенный белобрысый мужик с длинными жилистыми руками, покрытыми длинными светлыми волосинами, который говорил на латыни с таким же «германским» акцентом.

— Продам, — ответил я.

— За сколько? — спросил он.

— А ты сколько дашь? — ответил я вопросом на вопрос.

Такая манера вести разговор обычно сбивала германцев, задумывались ненадолго, но не рыбака.

— Пару денариев, — ответил он.

— Только в уключинах железа денария на три, — сообщил я.

— Да, интересные они, первый раз такие вижу, — произнес он.

На его лодке уключины были из двух изогнутых, деревянных колышков, вбитых в планширь.

— Хорошо, дам пять денариев, — продолжил он.

Я не стал торговаться дальше. Мне что пять денария, что десять — не большая разница. В благодарность за уступку рыбак проводил меня до постоялого двора, расположенного неподалеку от главных городских ворот, и донес мои бригандину и шлем после чего отправился домой за деньгами. Весла с уключинами он оставил двум своим сыновьям, которые понесли их, вместе с уловом, сложенным в большую корзину, сразу домой через ближние городские ворот.

От главных отходила римская дорога, которую, видимо, постоянно ремонтировали, потому что находилась в приличном состоянии. Метров двести по обе стороны ее шел пустырь с под корень объеденной травой, который, как догадываюсь, используют еще и во время ярмарок, а затем шли постоялые дворы и обычные дома, образуя что-то типа слободки. Рыбак привел меня в ближний и самый большой постоялый двор, который ничем не отличался от тех, что я видел в обеих Римских империях и не только в них. Они появились с тех пор, как города обзавелись крепостными стенами и начали закрывать ворота на ночь, а припозднившимся состоятельным людям надо было где-то переночевать. Беднота спит на улице. Когда развитие артиллерии сделает крепостные стены ненужными, постоялые дворы превратятся в гостиницы. И хозяин был похож на римлянина — черноволосый, носатый, улыбчивый.

— Знатный воин желает остановиться в моем заведении? — первым делом спросил он. — Ты сделал правильный выбор! Мое заведение — лучшее в городе!

— Да, — ответил я. — Пробуду здесь несколько дней, пока не куплю коня и еще кое-что.

— Я предоставлю тебе самую лучшую комнату! — тут же пообещал он.

— Если ты решил, что лесть поможет обобрать меня, то сильно ошибся, — сказал я. — Мне нужна просто хорошая комната за разумную цену. Или я завтра переберусь в другое место.

— Как скажешь! — продолжая улыбаться, но уже без былого задора, продолжил хозяин постоялого двора. — У меня есть такая комната. Она стоит два нуммия за ночь или денарий за неделю. Питание за дополнительную плату. Моя жена очень хорошо готовит!

Поскольку я понятия не имел о денежной системе, действующей в Бордо, которая явно не совпадала ни с западно-римской, где денарий когда-то равнялся десяти ассам, позже шестнадцати, а потом и вовсе вышел из употребления, ни с восточно-римской, где вместо него была силиква, и желания прямо сейчас ходить и узнавать, то согласился. Дольше недели я вряд ли проторчу здесь, поэтому денег за лодку должно хватить на постой и еду.

Комната была на втором этаже. Чтобы попасть в нее, надо было пройти через большой зал, на одной половине которого, возле двери, ведущей на кухню, стояли дубовые три стола и по паре лавок возле каждого, а на другой был невысокий деревянный помост, застеленный соломой, покрытой рогожами, и предназначенный для не совсем богатых, готовых переночевать там вповалку с другими такими же. Рядом с кухней была и крутая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, где находились шесть комнат: первая была большего размера, хозяйская, с окном, выходящим во двор и закрытым деревянными жалюзи, большой кроватью у стены справа от входа и двумя маленькими, детскими, слева, и пятью комнатами поменьше. Я попросил расположенную в самом конце полутемного коридора, свет в который попадал только из хозяйской комнаты. Не хочу слушать чужую семейную жизнь, особенно крики детей, которые сейчас отсутствовали, наверное, гоняли по окрестным полям и лугам. В комнате тоже было окно, закрытое жалюзи, кровать, рассчитанная на семейную пару, и низкая табуретка с отверстием в центре, под которое, как пообещал хозяин, рабыня вечером принесет и поставит глиняный кувшин с водой — нынешний вариант туалета. Если есть рабы, значит, я не слишком далеко переместился.

— Вещи не украдут? — спросил я, складывая свое барахло на пол под окном.

— Не украдут, я присматриваю, — заверил хозяин.

После чего мы спустились в зал, где хозяйка по имени Меик, страшненькая, коротконогая и жопастая, накормила меня бобами, тушеными со свининой. Хлеб был из муки грубого помола, смесь пшеничной и ячменной. Вино подала белое, слишком кислое, но холодное, прямо из погреба, что немного сгладило его недостатки. С красным вином в этих краях пока проблематично. Так будет еще несколько веков. Какой век сейчас, ни хозяин постоялого двора, ни его жена не знали. Они даже понятия не имели, сколько им лет. «Еще не старые».

Пока я в охотку уплетал бобы, женщина так же охотно выслушала мою байку про чудесное спасение, а потом ответила на мои вопросы. Впрочем, на многие ответа у нее не было. Как и у ее мужа Ульриха, который постоянно выходил во двор ненадолго, что-то там делал, видимо, а возвратившись, вставлял в разговор свои ржавые три копейки, то есть нуммии.

От хозяев я узнал, что считают себя франками, живущими в королевстве Аквитания, которое простирается от океана на западе до Бургундского королевства на востоке и от левого берега реки Луары на севере до Вандальского моря на юге. Как я догадался, Вандальское море — это Средиземное. У моих бывших сограждан прямо таки феноменальная способность влипать в историю, правда, на этот раз ненадолго по историческим меркам. Правит королевством Эд (местный вариант германского имени Одо) по кличке Большой, потому что высокого роста. Он младший сын герцога Лупа, недавно умершего. Старший брат Губерт не захотел быть правителем, подался в епископы. В данный момент Аквитания ни с кем не воюет, что было для меня прискорбной новостью, потому что в мирное время воины не нужны. Столица была в Тулузе. Что ж, поедем туда. Может, пока доберусь, и война начнется.

Когда я заканчивал трапезу, пришел рыбак с платой за лодку. Денарии оказались раз в пять меньше тех, что были в Римской республике, и на треть меньше восточно-римской силиквы из моей предыдущей эпохи. Знал бы, запросил бы за лодку все десять. Монеты не походили на римские. Только на аверсе одной была голова человека в профиль, причем без надписи, кто это, а на реверсе — крест. На остальных на реверсе тоже был крест, причем разного вида, а на аверсе какие-то закорючки, из-за чего напомнили мне монеты кельтов. Три были из двух половинок. Как мне объяснили, так легче расплачиваться, потому что сдача не всегда есть. С монетами сейчас напряг, мало кому нужны, рулит бартер. При этом почти в каждом крупном городе есть свой монетный двор, в том числе и в Бордо, но штампуют монеты только перед ярмаркой, которая будет в конце лета, и чтобы заплатить налоги правителю Эду в начале зимы.

До захода солнца было еще пара часов. Идти сейчас в город не имело смысла. К тому же, устал сильно. Я перенес все дела на завтра, пошел в свою комнату. Рабыня — сухая старуха с очень смуглой кожей, наверное, берберка — принесла миску с водой и полотенце, чтобы я умылся перед сном, а потом поставила под стульчак большой глиняный кувшин с широким горлом и ручкой сбоку, напоминающий повзрослевший детский горшок. Я запер дверь изнутри на деревянный засов, ходящий в деревянных петлях, разделся и лег. Подушка и матрац оказались удивительно мягкими, будто заполнены птичьим пухом. Не удержался, посмотрел, что внутри. Оказалось, пух с рогозы.

В детстве это растение проходило у меня и моих корешей под названием камыш. В конце лета мы срывали мягкие темно-коричневые качалочки, напоминающие кубинские сигары, поджигали их и изображали курильщиков. «Сигара» тлела долго, издавая специфичный запах. Повзрослев, я узнал истинное название растения, а во время путешествий по эпохам — насколько оно ценное. Корневища собирали осенью, сушили, перетирали в муку и добавляли в пшеничную или ячменную, чтобы испечь хлеб. Молодые цветоносные побеги едят вареными. По вкусу напоминают спаржу. Но больше мне нравились они маринованными в уксусе и добавленными в салаты. Из листьев делают корзины, циновки, грубые ткани (рогожи), веревки. Не говоря уже о том, что это неплохое топливо. В днепровских плавнях оно было чуть ли не основным вместе с настоящим камышом и тростником.

Воспоминания вернули меня в те времена, когда был казаком, потом в двадцатый век, когда заходил в Днепр на судне «река-море», потом вспомнил учебу в мореходке. Стало грустно, тоскливо. Не то, чтобы я захотел вернуться в СССР, а просто юность всегда кажется самым прекрасным временем жизни, даже если провел ее в тюрьме. Первая юность. Следующие уже не так притягательны.

Глава 2

3

Перед городскими воротами стоял караул из семи воинов, облаченных в кожаные доспехи и вооруженных короткими копьями и полуспатами. Их овальные щиты, на которых на черном фоне нарисован белый кит, были прислонены к крепостной стене. Завидев меня, стражники тихо обменялись фразами. Наверняка уже знают, кто я такой и почему здесь оказался. В таких небольших городках все знают друг друга, как минимум, в лицо, а новости распространяются быстрее скорости света.

Я поздоровался с ними, выслушал ответные приветствия, произнесенные вразнобой, после чего спросил, показав три стрелы, которые нес:

— Где найти мастера, чтобы сделал еще несколько таких?

— Повернешь налево, дойдешь до каменного дома, в стене которого крест вырезан. Там начинается улица оружейников, — ответил стражник с давно не бритой, рыжей щетиной.

В Карфагене, не говоря уже о Константинополе, на каждый вид оружия была отдельная улица мастерских, а то и две-три. Если все помещаются на одной улице, значит, спрос невелик. Как следствие, мастера будут не ахти.

Вход в город был тоннельного типа шириной метра три и высотой от силы два с половиной. Судя по сухим травинкам, застрявшим в верхнем своде арочного типа, хорошо нагруженный воз с сеном протискивался с трудом. В тоннеле было темновато и воняло сыростью. Примерно посередине он делал резкий, градусов на шестьдесят, поворот вправо, чтобы атакующим пришлось выбирать: закрываться щитом или, плюнув на защиту, атаковать мечом? Внутри возле ворот стояли еще семь охранников — для такого маленького города большое количество. Значит, жизнь здесь спокойной не назовешь. Я поздоровался и с ними и повернул налево.

Улица была вымощена булыжниками. В первом же доме, каменном, двухэтажном, крытом красновато-коричневой, «римской» черепицей перед открытым низким окном с широким дубовым подоконником сидел пухлый мужчина с печально опущенными книзу уголками тонкогубого рта. На нем была черная шапочка, напоминающая тюбетейку, и темно-коричневая туника. Я бы подумал, что это местный гробовщик, если бы рядом с окном не был приделан деревянный кронштейн, с которого свисала деревянная монета, покрашенная в золотой цвет.

— Ты меняла? — спросил я.

— Да, — ответил он тихо, смиренно, будто речь шла о похоронах, после чего задал вопрос: — Что ты хочешь поменять? Маработлины? Мигриалесы?

— Солиды и силиквы, но пока не знаю, сколько, — ответил я и попросил: — Расскажи мне, какие у вас тут деньги и какой у тебя курс обмена.

Оказалось, что у них все еще в ходу восточно-римские солиды, силиквы и нуммии, причем первые часто делят на три части и перечеканивают в местные триенсы, а вторые уменьшают примерно на треть и изготавливают местные денарии. Солид все так же составляет одну семьдесят вторую часть фунта золота и равняется сорока местным денариям, каждый из которых равен десяти медным монетам весом чуть больше грамма. Впрочем, медь сейчас не пользуется спросом, потому что дешевые товары не продают, а обменивают, или предпочитают делить денарии на две и даже четыре части. В основном меняла занимается обменом арабских, называя их сарацинскими, монет — золотого динара (по местному маработлина), образцом для которого послужил солид, и серебряного дирхама (мигриалеса) весом чуть меньше четырех грамм. Динар равнялся десяти дирхамам или трем местным триенсам. Дирхам — четырем денариям. За операцию меняла брал, как договоришься, но в среднем около пять процентов.

Улица оружейников была узкой, от силы метра два в ширину, и короткой, лавок по пятнадцать с каждой стороны. Располагались они в двухэтажных домах. Первый этаж был из камня и служил мастерской, а второй — из дерева и являлся жильем мастера и его семьи. Больше всего было изготовителей копий и щитов. Наверное, это самый востребованный товар. В одной я заказал копье длиной четыре метра, во второй — пику длиной два семьдесят. Мне предложили готовые наконечники на выбор, и я остановился на бронебойном для копья и листовидном для пики. В третьей мастерской, где делали большие овальные щиты, договорился об изготовлении небольшого пятиугольного с умбоном и показал свой перстень, чтобы поняли, что надо нарисовать белой краской на темно-синем фоне. Настолько привык носить драгоценную побрякушку на пальце, что в бытность гезатом заказал в Риме новый перстень с александритом, на котором гемма-камея в виде розы ветров. Дальше шли мечи, в основном полуспаты, и кинжалы, а также кожаные шлемы на каркасе из железных прутьев или узких полос. У меня это всё есть. Изготовитель луков был всего один и способностей у него хватало только на простые охотничьи. Зато мастеров по стрелам набралось аж четверо. Я выбрал трех, которые показались более ответственными и мастеровитыми, показал каждому свои стрелы, объяснил, что древко должно быть каленым — склеенным из четырех частей и под втульчатый наконечник, перьев — два от чайки. У меня есть три десятка отличных стрел, а здесь надеялся купить еще шестьдесят хотя бы просто хороших. Договорились, что до обеда мастера изготовят по одной, после чего, если меня их работа удовлетворит, закажу остальные. В залог оставил полденария на троих.

Следующим был изготовитель наконечников для стрел — угрюмый кузнец с мускулистыми безволосыми руками, покрытыми маленькими шрамами отожогов, одетый в кожаный фартук. Я показал ему втульчатые наконечники трех моих стрел — граненый бронебойный, игольчатый противокольчужный и простой трехлопастной на воина без доспехов или для охоты на крупную дичь. Кузнец пальцами снял размеры, спросил, сколько каких надо. Я сказал, что по двадцать, причем по одному надо сразу отдать изготовителям стрел.

— По денарию за каждые три наконечника, — потребовал кузнец и нахмурился, ожидая, наверное, бурных оскорблений за нагло взвинченную цену.

Знал бы он, сколько я платил за наконечники в Константинополе! Деньги здесь сильно подорожали. Видимо, из-за нехватки драгоценных металлов.

— Хорошо, получишь полсолида, — согласился я.

Кузнец нахмурился еще больше и произнес:

— Нет, лучше заплати денариями. По одному за три наконечника.

Скорее всего, считать умеет только до десяти.

— Договорились! — улыбнувшись, сказал я и дал ему денарий за первые три, которые отнесет изготовителям стрел.

На соседней улице, такой же узкой и короткой, заказал у разных скорняков два колчана для стрел и тройную чересседельную сумку (две части свисают по бокам позади седла, а третья — на крупе между ними) и у разных шорников — трензельное оголовье, отличающееся от тех, что использовали местные всадники, путлища для стремян и у самого солидного с виду — седло с высокой передней лукой. Такие седла, как оказалось, сейчас не в моде. Еще больше поразило шорника мое требование набить подушку лосиной шерстью.

— Постараюсь найти такую, но не обещаю, — сказал он. — Мы обычно конским волосом набиваем.

— Если найдешь, получишь на денарий больше, — посулил я.

Как я уже понял, с деньгами у них тут туго, поэтому шорник из собственной кожи вылезет, чтобы выполнить мой заказ.

На следующей улице кузнецов, изготавливавших все подряд, я заказал у разных мастеров, чтобы сделали быстро, шпоры с колесиками-звездочками, которые кузнецу были в диковинку, пластины для шанфрона и пейтраля (защита головы и груди коня), стремена, которые здесь делают закрытыми спереди, чтобы нога не проскакивала. Поскольку у меня сапоги были с невысокими каблуками, потребовал открытые, нарисовав угольком на доске, какими именно, и внутри сделать прокладки из сыромятной кожи, чтобы было лучшее сцепление с обувью.

Услышав от менялы про арабские монеты, я малехо огорчился. Не помнил точно, когда арабы и ислам выйдут на международную арену, но это случится позже моей первой, «херсонесской» эпохи. Значит, в Крым можно не возвращаться, в двадцать первый век все равно не попаду. Поскольку переместился изрядно, решил выяснять, насколько именно. Для этого пошел в центр города, где должен быть собор, а в нем священник, который должен знать, какой сейчас год от рождества Христова или хотя бы от сотворения мира. По пути туда плутанул немного. Улицы были кривые и местами такие узкие, что два человека разойдутся только боком. Там отовсюду воняло испражнениями, как животных, так и людей. Видимо, римскую канализацию постигла та же участь, что и акведуки. Ближе к центру, где улицы стали шире, в двух дворах заметил колодец с «журавлем» — шестом, закрепленном на столбе, с конца длинной части которого свисало на веревке деревянное ведро, а к короткой части был прикреплен противовес из больших камней. Значит, и централизованное водоснабжение тоже приказало долго жить.

Центральная площадь была маловата даже для такого маленького города. Больше походила на двор замка барона средней руки. К моему удивлению, на площади был круглый фонтан из белого мрамора, действующий, женщины набирали воду в кувшины и ведра. Раньше, видимо, вода вытекала из какой-то фигуры, но сейчас круглый белый мраморный постамент был пуст. Фонтанчик поднимался сантиметров на пять над ним, и растекался во все стороны, шустро сбегая по постаменту в чашу, выложенную белым мрамором. На северной стороне площади был довольно большой трехэтажный дом с вырезанным из камня крестом над широкой, двустворчатой дверью. Именно привычный мне крест, а не Т-образный, как в предыдущую эпоху. До второго этажа стены были облицованы плитами из желтоватого мрамора. На первом этаже окна были закрыты деревянными жалюзи, а на втором и третьем — стеклянные. Мутноватые кусочки стекла разного цвета были вставлены в свинцовые рамы. Как мне сказали, это дом епископа, правившего городом. На восточной стороне площади, главным входом на запад, располагался храм, довольно простенький в сравнение с домом епископа, сложенный из плохо обработанного ракушечника. Если бы не каменный крест на коньке крыши, подумал бы, что это трактир. Местные архитекторы явно не дотягивали до римских. Все просто, если ни сказать, примитивно. В мою предыдущую эпоху римляне обеих половин империи называли этот стиль готика (от слова гот), то есть варварский.

В храме были полумрак, прохлада и вонь масла из буковых орешков, видимо, использованного в светильниках во время утренней службы. Икон на стенах не увидел. Вместо них были мозаичные изображения. Если в предыдущую эпоху Иисуса и апостолов изображали с бритыми лицами, молодыми и красивыми, то теперь они стали суровыми, бородатыми мужиками. Я не силен в библейских сюжетах, особенно при плохом освещении, поэтому решил, что это храм святого Николая, покровителя моряков. Такой больше подходил для моей легенды.

— Есть кто-нибудь? — довольно громко задал я вопрос.

— Что тебе надо, сын мой? — словно бы материализовавшись их левой стены в дальнем конце ее, за алтарем, спросил то ли священник, то ли монах, низкорослый и пухлый, облаченный в длинную, почти до пола, темную сутану, перехваченную поясом, замысловато сплетенным из белой и черной веревок.

— Поблагодарить бога за спасение на море, что уже сделал, — соврал я, — и узнать, какой сейчас год от рождества Христова.

— Зачем тебе знать это? — полюбопытствовал он.

— Да меня один провидец предупреждал, что Иисус сказал: «В тысячелетнее царство моё» и после тысячного года наступит конец света, — опять согрешил я.

— Поменьше слушай всяких проходимцев! — раздраженно посоветовал служитель культа.

— А вдруг он прав, и я не успею подготовиться, замолить все грехи?! — почти искренне воскликнул я.

— Успеешь, — заверил мой собеседник. — Ты так долго не проживешь.

Тогда я зашел с другой стороны:

— Полденария на нужды храма не помогут мне услышать ответ? — и показал половинку серебряной монеты.

Служитель культа цапнул ее и произнес:

— Сейчас семьсот семнадцатый год от рождества Христова.

Из того, что изучал в школе, я помнил, что восьмой век в Западной Европе будет одним из так называемых темных. Что ж, поблуждаем в темноте. Нам не впервой.

4

Чтобы не платить за место в конюшне и корм, я собирался купить лошадей, когда будет готово седло. Всё остальное, включая конские доспехи, сделали за два дня. К ним я прикупил попоны, летнюю и зимнюю, удила, поводья, скребок и два больших кожаных мешка, чтобы везти припасы на вьючной лошади. Куда именно поеду, пока не знал. Судьба в виде какого-нибудь купеческого каравана подскажет. В Бордо точно не останусь. Слишком маленький город, в котором все друг друга знают. Эдакая замкнутая община, в которой у каждого своё место, и движение вверх закрыто почти наглухо, зато вниз — запросто. Может быть, в столице королевства Тулузе будет интереснее. Если нет, подамся в Константинополь — главный город ойкумены. Все дороги сейчас ведут в него, даже проходящие через Рим.

В тот день я возвращался на постоялый двор с двумя новыми колчанами, заполненными новыми стрелами, которые, конечно, не тянули на изготовленные карфагенскими мастерами, не говоря уже о константинопольских, но получились довольно приличными, даже лучше, чем ожидал. Рядом с городскими воротами повстречался с всадником на рыжем мерине, который вел на поводу гнедого жеребца, довольно крупного, как раз годного на роль боевого коня.

Всадник остановился возле командира караула, наполовину седого шатена со шрамом от лба над правым глазом через перерубленную переносицу и до левой щеки, и сообщил:

— Не понравился епископу мой конь. Сказал, что слишком резвый, ему поспокойнее надо.

— Зря он так! Я бы такого с удовольствием купил! — сильно гундося, произнес командир.

— У тебя на такого денег не хватит! — надменно усмехнувшись, бросил всадник.

— А сколько ты хочешь за него? — вмешался я в разговор, даже не став проверять коня, потому что епископу фуфло не стали бы втюхивать.

Всадник сперва собирался и мне ляпнуть что-нибудь высокомерно, а потом, как догадываюсь, опознал во мне того самого ромея, который, спасшись чудом, теперь сорит деньгами, заказывая странные предметы у местных мастеров, поэтому деловым тоном сказал:

— Епископ хотел купить его за тридцать триенсов.

Это всего лишь десять солидов. В прошлую мою эпоху такого коня в Константинополе можно было купить за пятьдесят и даже дороже.

Я уже знал, насколько здесь дороги деньги, особенно золото, да и покупателей на такого коня трудно будет найти, поэтому с серьезным видом признался:

— Мне далеко до епископа, столько заплатить не смогу, — после чего предложил: — Моя цена — восемнадцать триенсов.

Сошлись на двадцати одном, и только потому, что мне не хотелось менять солиды, иначе бы сбил до двадцати. После чего вместе отправились на постоялый двор, где коня определили в конюшню, а я сходил в свою комнату и достал из спасательного жилета девять солидов, отчеканенных при Валентиане Третьем. Всадник, который, как оказалось, был барышником, проверил каждую монету на вес, затем попробовал согнуть, чтобы убедиться, что не свинец, покрытый позолотой, и напоследок уронил на камень, чтобы послушать красивый, «золотой» звон. То, что монетам без малого триста лет, его абсолютно не интересовало, как и то, кто изображен на них.

Лишние два солида были платой за вьючного коня, за которым мне пришлось пройти километров пять до владений барышника — большого одноэтажного дома с просто огромным хозяйственным двором, огражденным каменной стеной высотой метра полтора. Три четверти двора занимали две длинные деревянные конюшни, расположенные по краям и напротив друг друга, загон из жердей, в котором находились десятка два жеребят, а в центре была площадка для выездки лошадей, сейчас пустовавшая. Мне разрешили зайти в ближнюю конюшню и выбрать мерина, который понравится. Я взял вороного четырехлетку, некрупного и спокойного, на котором и вернулся охляпкой на постоялый двор.

5

Пообедав, повел обеих лошадей к кузнице на дальнем краю нашей слободки, чтобы подковать их. Сейчас подковы делают в виде немного закругленного уголка с четырьмя отверстиями для ухналей. Я заказал такие, какие будут через много веков: отдельно на передние копыта, отдельно на задние, более удлиненные; с отворотами — тонкими полукруглыми вертикальными пластинками полтора сантиметра в высоту и два с половиной в ширину на внутренней стороне, которые не дают копыту смещаться вперед: одной в передней части для передних копыт и двух по бокам в передней трети для задних; с котрбухтовкой — скосом на нижней поверхности к внутреннему краю, чтобы не прилипали грязь и снег, отскакивали мелкие камешки; гвоздевыми дорожками — желобками, в которые утапливаются головки ухналей: по четыре с каждой стороны подковы для вьючной лошади и по пять для верховой, у которой копыта заметно больше; в пяточной части подков по отверстию для приваривания шипов, если не потеряются до зимы.

Кузнец как раз ковал серп. Завидев меня, сразу отложил его. Уверен, что за серп рассчитаются бартером, скорее всего, зерном, причем в конце лета, когда соберут урожай, а я плачу наличкой, о чем знает уже весь Бордо и окрестности. Выслушав, что надо выковать для меня, надолго задумался. Судя по собравшимся на лбу морщинам, мыслительный процесс был предельно сложным.

— Двадцать пять денариев за два комплекта и подковку, — натужно выдохнув, объявил кузнец.

— Договорились, — согласился я.

Он сразу добавил черные криво-овальные куски древесного угля в горн, засунул в них восемь неправильной формы брусков мягкого железа, после чего взялся за деревянную рукоятку мехов и начал качать их. Меха тихо поскрипывали и словно бы облегченно выдыхали, выпуская в горн воздух через сопло.

— Где ты научился считать? — поинтересовался я.

— В школе при храме, — ответил кузнец. — Одну зиму ходил в нее, отец заставил. Научился читать Библию, писать свое имя и считать до ста. Больше мне и не надо.

Видимо, церковь взяла на себя заботу о просвещении населения, а заодно укрепляла в вере прихожан.

— Серп на заказ делаешь? — задал я следующий вопрос, чтобы поддержать разговор.

— Да, крестьяне из деревни с того берега заказали. У них было два, один сломали, — рассказал он.

— Два серпа на деревню?! — удивился я. — Наверное, пара дворов всего?

— Нет, семнадцать, — сообщил кузнец. — Больше иметь им не по карману.

— А какие у вас здесь урожаи? — продолжил я допрос.

— Сам-три. Редко у кого сам-четыре на очень хороших почвах или в монастырях, где плуг с железным лемехом и упряжку из двух-трех пар волов, с помощью которых пашут глубоко и даже целину поднимают, — рассказал он. — А в Константинополе какие?

— Чуть лучше — иногда сам-пять бывает, но только у богачей, имеющих много рабов, инвентаря и тяглового скота, — дал я данные моей прошлой эпохи.

— У нас богачи раздают наделы сервам (серв — раб на латыни) и вилланам (поселенец), а чем они будут пахать — не их дело, лишь бы оброк вовремя платили и барщину отрабатывали, — сообщил кузнец.

— А какая разница в правах между вашими сервами и вилланами? — спросил я, предположив, что явно не та, какая будет через четыре века, когда я был неподалеку.

— Серв — собственность владельца земли, который что хочет, то с ним и сделает, а виллан — свободный человек. По какой-то причине остался без земли, скорее всего, младший сын, вот и арендовал участок у богача. В оплату должен отдать часть урожая, обычно треть, или скотину, или отработать — как договорятся. А не договорятся, уйдет к другому землевладельцу, — рассказал он.

— А свободные крестьяне со своей землей есть? — задал я следующий вопрос.

— Конечно, есть! Говорят, что больше половины, — сообщил кузнец с нотками возмущения, будто я предположил дикую ересь.

Значит, феодализм пока пробуксовывает на территории Аквитании.

— Серп ты для деревни сервов ковал? — спросил я, чтобы убедиться в этом.

— Нет, для свободных, — ответил он.

Значит, не так уж и плохи дела у феодализма: скоро всех превратит в сервов.

— Как подкую лошадей, так и поедешь домой? — в свою очередь поинтересовался кузнец.

— Сперва надо дождаться, когда седло изготовят, — ответил я.

— А-а, это для тебя ищут шерсть лосиную, — припомнил кузнец.

— Да, — подтвердил я. — И раба надо купить или слугу нанять. Никак не найду подходящего. Предлагают стариков, а мне нужен юноша, чтобы быстро всё делал.

— Я поспрашиваю, может, кто согласится, — пообещал он. — У меня за день много народа бывает.

Железо в горне раскалилось, и кузнец начал ковать подкову для передней ноги вьючном мерине. Пусть поэкспериментирует на нем, чтобы с боевым конем лучше справился. Первая получилась не совсем такой, как я хотел. Объяснил, что и как подправить. После чего кузнец довел подкову до ума. Я понаблюдал, как он чистит копыто, срезает ороговевшую часть, прибивает подкову. Мастер своего дела, ничего не скажешь. Затем повторили с подковой для задней ноги. Эту он сделал быстрее.

Хоть и говорят, что можно вечно наблюдать, как течет вода, горит огонь и работает другой человек. Второй и третий процессы мне быстро надоели, поэтому решил прогуляться к реке, посмотреть на первый. К тому же, не буду лезть под руку кузнецу. Заметил, что его уже начали раздражать мои советы.

На реке никого не встретил, поэтому прошел по берегу вниз по течению, вернулся к городу и направился к кузнице, потому что солнце уже зашло. Обе мои лошади были подкованы, и кузнец опять делал серп. Убедившись, что работа выполнена, как надо, заказал еще один комплект подков и в оплату первого и авансом за второй отдал золотой солид.

— А денариев нет? — с надеждой спросил кузнец.

— Где я тебе полсотни наберу?! — возмутился я.

— И то верно, — печально согласился он. — Ладно, железа и угля куплю на него. На год запас будет.

Некоторым так мало надо для счастья!

6

Мы договорились с кузнецом, что я зайду на следующий день до обеда, заберу подковы и отдам последние десять денариев. С утра я пошел в город, где забрал готовое седло. Подушки были набиты лосиной шерстью, которую шорник продемонстрировал мне вчера. Расплатившись с ним, пошел на постоялый двор. Всё, к бою и походу готов. Осталось дождаться караван в Тулузу или любой другой город в той стороне. В одиночку далеко не проедешь. Меня предупредили, что прошлый год был дождливый, неурожайный, и многие отправились искать счастье на большой дороге, причем очень часто жертву еще и съедали. Говорят, ели не только чужаков, но и собственных детей.

На постоялом дворе меня ждал худой долговязый крестьянин в старой латаной тунике. Во все времена во всех странах у крестьян одинаковое выражение лица — пожалейте меня, бедолагу! Это когда ему что-то надо. Если тебе что-то надо от крестьянина, тут же изобразит карикатуру на своего барина. Чуть позади него стоял пацаненок лет двенадцати, довольно рослый и слишком худой для своего возраста.

— Господин, мне сказали, что тебе нужен молодой раб. Купи моего сына, — жалобным тоном произнес крестьянин.

— Тебе не жалко сына продать в рабство?! — удивился я.

— А что делать, господин?! — обреченно воскликнул он. — У тебя он хоть сытым будет.

Живу богато, поэтому все время забываю, что вокруг много людей, которые голодают.

— Сколько ты хочешь за него? — спросил я.

— Сто денариев, — быстро ответил он.

Это цена молодого крупного вола.

— Хорошо, покупаю его, — согласился я.

— А девка тебе не нужна? — спросил крестьянин уже тоном торговца. — Продам недорого.

— А что, у тебя и дочки лишние?! — насмешливо произнес я.

— Четыре штуки, — сообщил он. — Не знаю, куда их девать. В жены без приданого никто не берет.

— Нет, мне ехать далеко, а с девкой в дороге хлопот много, сам знаешь, — отказался я.

Крестьянин долго вертел, рассматривая, три солида, которые я отдал в оплату за сына, добавив двадцать денариев сверху. Видимо, видел в первый раз и плохо представлял их стоимость.

— Каждая золотая монета равна сорока денариям. За две тебе продадут хорошего вола, а за три можно взять пару посредственных, — подсказал я.

— Мне одного хватит. Почва у нас легкая, — облегченно вздохнув, произнес он, после чего, не попрощавшись с сыном, быстро, почти бегом, умотал со двора.

Вообще-то все поля возле города уже были вспаханы и засеяны, но у бедности, видимо, свой график полевых работ.

— Как тебя зовут? — спросил я пацаненка.

— Бамбер, — ответил он.

С нынешнего германского его имя переводится, как ствол дерева. Судя по росту, угадали.

— Братья есть? — поинтересовался я.

— Старший и младший, — ответил он.

Значит, ему светила роль батрака у старшего брата. Землю в аренду человеку, у которого нет ни тяглового скота, ни сохи, вряд ли кто-нибудь сдал бы. Хотя, как мне рассказал хозяин постоялого двора Ульрих, монастыри иногда дают участок и помогают вспахать землю, но за это потом придется отработать или отдать дополнительную часть урожая, которого и так едва хватает на оплату аренды и пропитание семьи.

Мы пошли в мою комнату, где Бамбер помог мне облачиться в доспехи. Сперва я надел шелковую рубаху и штаны, которые заправил в сапоги. К зиме надо будет раздобыть хлопок и пошить тонкую фуфайку и штаны. Потом облачился в кольчугу и шоссы. Далее были бригандина, оплечья, наручи и поножи. Я решил прокатиться на коне, чтобы не застаивался и привыкал к моему весу, а заодно и самому размяться. Судя по всему, в этой эпохе скучать не дадут, не раз придется пускать в ход оружие.

Когда я, позвякивая железяками, спускался по лестнице, Меик выбежала из кухни, чтобы узнать, что это так грохочет. Видимо, в доспехах я выглядел намного круче, потому что женщина замерла с открытым от удивления ртом. Она видела мои доспехи, знала от мужа, что я воин, причем не мелочь пузатая, но осознала мой статус именно сейчас, увидев при полном параде. Почти полном, потому что шлем вместе с пикой я нес в руках, а щит и заодно пейтраль и шанфрон тащил Бамбер, шагавший следом.

— Поеду прокачусь, — сказал я Меик. После чего показал на Бамбера и распорядился: — Накормишь моего слугу, когда вернется.

— Да, господин, — молвила она таким тоном, словно перед ней сам првитель Аквитании.

Несмотря на то, что вырос в деревне, Бамбер имел смутное представление, как седлать коня. Слишком это дорогое удовольствие для бедных крестьян. Я вывел Буцефала, как по привычке назвал жеребца, во двор, а слуга принес сетчатую попону и вальтрап (покрывало под седло) и само седло, которые висели там на бревне, закрепленном горизонтально. Пока я угощал коня припасенной заранее морковкой, Бамбер специальной щеткой почистил его спину. Вроде бы в стойле и повернуться коню негде, а утром у него такой вид, будто всю ночь валялся на земле. Затем слуга накинул и разгладил попону. Аборигены научились делать их из мелкой сетки, которая защищает от мух и некрупных оводов. Я купил две такие, в том числе и для вьючного коня. Затем я показал, где и как положить разглаженный вальтрап: шов, соединяющий две половины, должен идти над позвоночником. Следующим было седло со стременами. Затянуть подпругу туго у пацана пока не хватало силенок, сделал сам. Дальше было надевание уздечки, вкладывание трензелей в рот, проверка, чтобы лежали на беззубой части челюсти, иначе коню будет больно, а потом и наезднику. Последними и самыми легкими операциями были крепление пейтраля и шанфрона.

Не уверен, что слуга все понял и запомнил, но старался, не откажешь. Наверное, подгоняла мысль, что скоро его накормят. Судя по тому, как Бамбер давился слюной, когда проходили мимо кухни, сегодня он если и ел, то очень давно и мало.

Я сел в седло, взял у слуги пику и шагом поехал к кузнице. Бамбер шел за мной. Выражение лица у пацана было такое, будто это он, облаченный в доспехи и вооруженный, едет на коне.

Ребятня, бежавшая с криками по дороге впереди меня, предупредила кузнеца, и он вышел встречать. Как и хозяйка постоялого двора, смотрел на меня так, точно увидел в первый раз. Я отдал ему последние десять денариев, а кузнец вручил Бамберу восемь запасных подков. Пацан с удовольствием сопровождал бы меня и дальше, но пришлось возвращаться на постоялый двор.

А я поскакал рысью, распугивая кур, гусей и поросят, которые считали дорогу своей вотчиной. Я опять на коне во всех смыслах этого слова!

7

Моя поездка в доспехах на коне оказалась удачной рекламной акцией. Раньше бордосцы видели во мне чудаковатого иностранца при деньгах, якобы воина, а после начали относиться, как к тяжелому кавалеристу — элите нынешних армий. Купить коня и отличные доспехи себе и ему могут только очень богатые люди. Большую часть армий составляют сейчас босые пехотинцы с копьем, топором, щитом и иногда — крутяшки! — в кожаных шлеме на металлическом каркасе и куртке. А во все времена встречают по одежке и провожают так же. Разве что умные провожают по уму, но таких, к счастью, во все времена мало, иначе бы человечество давно самоистребилось.

Сразу же последовало и приглашение на службу. Утром пришел смуглокожий мужчина лет сорока, улыбчивый и суетливый, как комок ртути. Оказался сирийским купцом с забавным для русского уха именем Зая. Обращаясь к нему по имени, чувствовал себя гомиком.

— Клибанарий, мне сказали, что ты собираешься в Константинополь, — тонко лизнув, начал он разговор.

От льстецов есть польза: они подсказывают, к чему надо стремиться. В предыдущую мою эпоху клибанарий — это тот же катафракт, только имеющий более надежные и, как следствие, дорогие доспехи и служащий не в комитатенсе, а в элитном подразделении — палатине или охране императора. Не думаю, что с тех пор что-то изменилось. Может, действительно, податься в клибанарии?!

— Я тоже еду в ту сторону, и предлагаю тебе стать командиром охраны моего обоза, — постоянно жестикулируя, продолжил купец. — Буду платить тебе полденария в месяц.

Для этих мест плата, конечно, хорошая. Столько свободный крестьянин платит налог правителю за свой участок земли. Для Константинополя — вряд ли.

— Ты хотел сказать, полсолида, — поправил я.

— Нет, что ты! Я бедный человек! Вынужден скитаться по чужим краям, чтобы заработать на пропитание семье! — заныл он, замахав руками еще быстрее и, я бы даже сказал, ожесточеннее. — Такая плата разорит меня! Могу дать всего лишь денарий в месяц!

— До Римской империи три, а там четыре, — потребовал я, а потом добавил, вспомнив о своем слуге и обычной жадности купцов: — И тройную порцию еды.

Сириец расслабленно выдохнул, вытер пот со лба и произнес смирено:

— Договорились. Выезжаем послезавтра утром.

Так понимаю, что заплатил бы пусть и не полсолида, но четверть — десять местных денариев — точно. Один тяжеловооруженный всадник стоит десяти бездоспешных пехотинцев, и купец знал это не хуже меня. Будем считать, что сделал ему скидку за то, что подсказал мне стать клибанарием.

После обеда пожаловал второй визитер — молодой послушник, юноша лет четырнадцати в темно-коричневой рясе и босой. Длинные пушистые черные ресницы придавали женственность его смазливой мордашке. Представляю, каким спросом он пользуется у братии. Наверное, скоро станет настоятелем монастыря или, как минимум, ключником. По карьерной лестнице быстрее подниматься задницей вперед.

— Епископ Григорий желает видеть тебя, — важным тоном произнес он.

Тон ясно указывал, кого послушник обслуживает в первую очередь.

У меня не было никакого желания встречаться с епископом Бордо, но и послать его просто так я не мог. Пришлось бы сразу уматывать отсюда, а отъезд послезавтра. Поэтому я пошел вместе с послушником в город. Стражники у ворот, увидев его, ухмыльнулись и шепотом обменялись репликами. Видимо, юноша любвеобилен: успевает и нашим, и вашим, и за миску каши.

Епископ Григорий — длинный худой мужчина со светло-русыми волосами до плеч и без тонзуры, чисто выбритым, костистым, бледным лицом, выглядевший лет на двадцать пять, не больше, одетый в белую льняную тунику с каймой золотого цвета по овальному вороту, краям рукавов до локтя и подолу, перехваченной поясом из серебряных бляшек-ромбиков, и висевшем на золотой цепочке в районе солнечного сплетения, нехилым золотым крестом с красной в черную крапинку яшмой в перекрестье — принял меня в комнате на втором этаже, куда вела довольно крутая деревянная лестница с перилами, приделанными только к стене. Почему пожадничали сделать и с другой стороны, чтобы ненароком не свалится с приличной, метра четыре, высоты — не знаю. Разве что для того, чтобы «случайно» падали неугодные визитеры. Несмотря на то, что окна были из разноцветных кусков стекла и жалюзи открыты, комната была полутемной. Я еще подумал, что полумрак и бледное лицо епископа были словно из фильма ужасов. Тем более, что, когда он сел на стул с высокой спинкой и подлокотниками, правую сторону лица осветили солнечные лучи, прошедшие через мутно-красное и мутно-зеленое стекла, выкрасив его в зеленоватый цвет сверху и красноватый снизу. При этом левая сторона была в тени, из-за чего казалось, что передо мной смесь вампира с арлекином.

Ответив на мое приветствие, епископ Григорий спросил важным тоном, благодаря чему мне показалось, что передразнивает юного послушника:

— Кто ты и как оказался в моем городе?

Говорил он на той латыни, на которой общались образованные римляне в мою предыдущую эпоху, хотя с виду был истинный германец, а хозяин постоялого двора был похож на римлянина, но говорил с германским акцентом. Все смешалось на земле кельтов, от которых, вроде бы, и следа не осталось. О них вспомнят лет через тысячу и назовут, как по мне, безосновательно своими предками.

Я рассказал байку о чудесном спасении, не забыв перекреститься, и заранее, чтобы не предложил послужить ему, проинформировал, что послезавтра отправляюсь с купеческим караваном в Константинополь, где меня якобы ждет семья.

Судя по скучающему выражению лица, епископ Григорий уже слышал ее от других.

— Бог спас тебя, чтобы ты послужил ему еще, — важно изрек епископ и продолжил тем тоном, с каким начальник хочет уговорить своего подчиненного сделать что-то, что тот не обязан: — У меня есть для тебя задание. Ты будешь проезжать через Тулузу. Передашь там епископу Бернарду красиво переписанное сочинение святого Августина «О граде божьем». Только с обязательным условием, что это твой личный подарок. Даже если предположит и спросит обо мне, обмани. И всем остальным говори, что это твой дар за спасение на море, — и пообещал, скривив в улыбке тонкие губы, розоватые справа и бледные слева: — Я замолю твой грех!

Это бы не тот случай, когда можно отказаться. Послушник принес рукопись на листах папируса, сшитых вверху и с обложкой из тонкой кожи, от которой пахло фиалками, показал ее нам, потом положил в красный льняной мешочек с бечевкой, с помощью которой затянул отверстие и завязал ее на бантик, после чего передал мне.

— Я надеюсь, что ты не будешь развязывать и читать, — произнес епископ Григорий тоном школьного учителя. — Там нет ничего интересного для людей твоей профессии.

Я не удержался, похвастался:

— Читал его, когда учился в константинопольской Аудитории.

Точнее, когда мой сын учился, а я накупил ему всякого чтива, чтобы казался таким же умным, как остальные имперские чиновники, когда станет одним из них.

— Ах, да, я забыл, что ты не местное быдло, а из великого города! — улыбнувшись приветливо, будто встретил единомышленника, произнес епископ Григорий.

— Да, у вас тут скучновато! — улыбнувшись в ответ, сказал я.

— Умеете вы, константинопольцы, найти необидное слово даже для уродства! — похвалил он, после чего еще раз напомнил: — Обо мне никому ни слова! — и жестом показал, что могу идти.

8

В отличие от школьных учителей, епископ Григорий не знал, что лучший способ заставить ученика сделать что-либо — это сказать, что делать не надо, потому что не по Сеньке шапка. Как только я вернулся на постоялый двор, сразу развязал мешочек, достал рукопись. Сделана была красиво. Буквицы нарисованы красной краской, а остальное — черной и без пробелов, кчему я привыкал много лет раньше. Я не то, чтобы прочитал, а пробежал текст по диагонали. Отличий, вроде, не было, хотя поручиться не могу. Это не то произведение, которое мне интересно, готов перечитывать и запоминать. Наткнулся в конце рукописи на закладку — узкую полосу папируса, исписанную с обеих сторон наискось буквами, частями слов. Видимо, ее вырезали из большого листа с текстом. Хотел выкинуть, но подумал, что, может быть, это знак, который подскажет получателю, кто на самом деле подарил. Иначе какой смысл дарить что-либо человеку, который занимает более высокий пост?! Епископ столицы наверняка будет покруче бордоского. И я положил закладку, где была — между последней страницей и кожаной обложкой.

Положил и забыл о ней и о рукописи. А на следующий день ходил по городу, покупал местное седло, довольно простенькое, и вальтрап для вьючного коня, на котором будет ехать слуга, и кожаные штаны, чтобы Бамбер бедра не растер. По пути мне попалась лавка, торгующая рукописями, папирусом, пергаментом, свинцовыми «карандашами»… Оказалось, что лист пергамента стоит три денария, а папируса — пять. Тут мне и пришло в голову, что нынешние люди, даже богатые, не станут резать папирус на закладки. Дело даже не в том, что стоит дорого. Папирус, как мне сказал продавец, бывает в продаже не всегда. Купцы, в основном иудеи, привозят его из Египта через арабские территории. Поэтому текст обычно стирают, лист выбеливают и используют еще несколько раз, пока не станет совсем ветхим.

Вернувшись на постоялый двор, я достал закладку и начал ее изучать. В верхней части ее первые строчки были написаны ровно, параллельно краю, а дальше — все кривее и кривее. Такое впечатление, что кто-то поворачивал закладку, мешая писцу. Или…

Я взял кинжал, намотал закладку на рукоятку. Не то. Намотал на более широкие ножны — совпало. Получилось три полных оборота. Буквы теперь складывались в строки без пробелов, идущие от первого витка закладки до последнего, в каждой по два-три слова. Чтобы прочитать весь текст, надо было поворачивать ножны. На противоположной стороне закладки было продолжение. Хотя написано было на классической латыни, но, поскольку не было ни заглавных букв, ни пробелов, ни точек-запятых, прочитать и понять правильно оказалось не просто. Если я не ошибся, епископа Бернарда благодарили за отравление Франциски и уведомляли, что вознаграждение прибудет со следующим посыльным, поскольку сумма очень велика, требует хорошей охраны. Далее ему предлагали найти человека, который смог бы убить герцога, голову которого оценили в три тысячи триенсов, то есть тысячу солидов. Сам епископ в награду получит то, что просил — молот. За тысячу солидов в Аквитании можно приобрести большое поместье или купить пару улиц домов в том же Бордо или Тулузе. По идее награда самому епископу должна быть больше, но тогда непонятно, почему получит молот? Разве что этот предмет будет сделан весь из чистого золота. Или этим словом обозначается что-то другое, типа населенного пункта или большого поместья. У меня появилось несколько вопросов, ответы на которые пошел узнавать у хозяина постоялого двора, который был нынешним вариантом средств массовой информации, потому что путники останавливались у него и делились новостями.

Ульрих возле ворот таскал за ухо своего старшего сына — вихрастого малого, похожего на мать, которому было лет одиннадцать. Пацан орал благим матом и клялся всеми святыми, что больше так не будет.

— Что он натворил? — вмешался я в воспитательный процесс.

Отпустив покрасневшее, левое ухо сына, который сразу дернул со двора, любящий папаша сообщил:

— Украл яйца куриные и обменял на глиняную свистульку!

— Может, музыкантом вырастет, — предположил я.

— Зачем ему быть нищетой бродячей, если получит в наследство постоялый двор?! — возмущенно произнес Ульрих.

Знал бы он, как в двадцать первом веке будет жить «нищета бродячая»!

— Не подскажешь, в последнее время не умирала в Тулузе какая-нибудь Франциска, знатная и богатая дама? — задал я вопрос.

Задумавшись ненадолго, он ответил:

— Нет, не слышал. Тулуза далеко от нас, вести оттуда редко доходят.

— А о смерти кого-нибудь другого говорили, что был отравлен? — задал я вопрос по-другому.

— Такое было! С месяц назад купец, останавливавшийся у меня, рассказал, что умер от живота командующий дружиной Реджихард. Ходили слухи, что его отравили враги нашего правителя, — радостно поведал хозяин постоялого двора, потом шлепнул себя рукой по лбу и добавил: — Чуть не забыл! Прозвище у него было Франциска!

То, что я принял за женское имя, оказалось любимым оружием франков, от которых и получило название. Существовала в двух видах: с длинной, метр и более, рукояткой, чтобы рубить двумя руками, и с короткой, полметра или чуть более, предназначенная для метания. Лопасть имела длинную и узкую, расширяющуюся к полукруглому лезвию, а обух тупой. Я видел в прошлую мою эпоху, как франциска второго вида, посланная умелой рукой метров с двадцати, пробила железный шлем и влезла в голову чуть ли не наполовину.

— Не знаешь, сколько в Аквитании герцогов? — спросил я.

На этот раз Ульрих вспоминал так долго, что я подумал, что у него процессор завис, надо перезагрузить.

— Покойный Лупа был герцогом, а его сын Эд стал независимым правителем. С тех пор нет у нас герцогов, только графы, — наконец-то выдал он.

— А чьим герцогом был Лупа? — поинтересовался я.

— Как чьим?! — удивляясь моей тупости, воскликнул хозяин постоялого двора. — Нашим, Аквитанским!

— Я имею в виду, кому он подчинялся? Кто был над ним правителем? — опять задал я вопрос по-другому.

— Правитель всех франков Хильдеберт, который помер лет шесть назад. После его смерти наш Эд и объявил себя рексом, — ответил Ульрих.

Германские правители носили и в мою предыдущую эпоху, и сейчас титул дукс (у римлян: военачальник, вождь; сейчас так величают герцога) или, самый главный из них, рекс (так у римлян назывался верховный жрец, а позже любой правитель). Так вот Эд Большой до недавнего времени был дуксом, а потом назвал себя рексом. Королями, как буду величать их по привычке, они станут в русском языке в честь Карла (Carolus) Великого, который, как догадываюсь, где-то на подходе, может, встретимся в следующей эпохе.

— А кто сейчас король франков? — спросил я.

— Да у них теперь два короля. Сперва был Хильперик, а месяца полтора назад его победил мажордом Карл и в Австразии посадил королем Хлотаря. Так что Хильперик теперь правит только в Нейстрии и Бургундии, — рассказал он.

— Кто такой мажордом Карл? — продолжил я выяснять.

— Его отец, тоже мажордом, был реальным правителем франков, менял королей, как хотел. И сын туда же. Не зря ему кличку дали Мартелл (Молот)! — сообщил Ульрих.

Вот теперь мне всё стало ясно. Точнее, многое, но на остальные вопросы хозяин постоялого двора уж точно не знает ответы. Молот — это не награда, а подпись, хотя сомневаюсь, что такой знатный человек будет подписывать кличкой, пусть и секретное послание. Да и зачем ему пересылать такое через Бордо, а не напрямую?! Видимо, это епископ Григорий что-то замутил против, скорее всего, епископа Бернарда. Хочет отомстить за что-то или занять место? В столице королевства Аквитания, как-никак, веселее, чем в забытом богом Бордо.

Оставалось понять, зачем выбрал меня на роль почтальона, чем она может мне грозить? Даже если меня схватят в момент передачи рукописи, что маловероятно, с гонца спроса никакого. Ладно бы, послание было из Константинополя, а на подданных Карла Мартелла я уж точно не похож. Да и алиби, какое-никакое, у меня есть, если им вообще поинтересуются, а не отрубят голову раньше. Скорее всего, я понадобился именно потому, что нахожусь в королевстве, так сказать, проездом. Когда найдут закладку и расшифруют ее, епископ Бернард, который наверняка читал Августина, поэтому даже перелистывать рукопись не станет, удивится, увидев ее, а когда ему предъявят обвинение в государственной измене, скажет в оправдание, что это подарок какого-то богатого чужеземца, приехавшего непонятно откуда и уехавшего неизвестно куда. И кто ему поверит?!

9

Аквитания пока что — территория девственных лесов. Даже возле римской дороги деревни попадаются редко, и они малы, два-три десятка домов, построенных из дерева, с соломенной крышей, земляным полом и сложенным из булыжников очагом у стены, расположенной напротив двери, и имеющей прорубленное отверстие для выхода дыма. Во все времена, если хочешь посмотреть, как жили твои предки лет пятьдесят-сто назад, поезжай в деревню. Видимо, так жили все франки, включая знатных, до того, как захватили эти земли. Поля, отвоеванные у леса, невелики и возделаны плохо, деревянными сохами. Выращивают на них пшеницу, бобовые и овощи, а возле домов виноградники — два-три ряда коротких и невысоких шпалер из столбов, вкопанных в землю, и жердей, прикрепленных к ним горизонтально. Урожая даже в хороший год едва хватает на налог королю и пропитание многодетной семьи. Народ тут дикий, плодится быстро. Выручают их лес и реки и озера. И еще проходящие мимо караваны, которым продают рыбу, дичь, грибы, ягоды и, очень редко, меха белок, лисиц, куниц, волков, медведей. Точнее, рулит бартер. Сирийский купец Зая расплачивался с крестьянами солью, которую вместе с рыбой, соленой в бочках и вяленой в рогожах, везет в столицу королевства Аквитания. За одну щепотку брал продуктов на прокорм трех-четырех своих возниц и охранников, которых вместе со мной было тридцать семь. Считать, читать и писать никто из крестьян не умеет, торг идет на жестах, порой неприличных. Последние, как я убедился, одинаковы во все времена и у всех народов, хотя и не без вариаций.

С караваном шагают два десятка строителей, возвращавшихся после постройки часовни в Бордо в столицу королевства, десятка четыре бордосцев, у которых были там дела, и две дюжины монахов, чтобы поклониться мощам святого Сернена, первого епископа Тулузы, похороненного в монастыре недалеко от нее. Последние ничего не платят деревенским, но разводят лохов конкретно. Если судить по количеству отобранных ими продуктов во искупление грехов, крестьяне с утра до вечера только и делают, что пляшут под дудку дьявола.

Я приглядываю за монахами, стараясь угадать, кто из них приглядывает за мной? Не мог епископ Григорий оставить такое важное задание без контроля. Кто-то ведь должен настучать королю Эду, что епископ Бернард — гнусный предатель. Предполагал, что этот человек попробует наладить со мной отношения, чтобы быть рядом, но пока никто брататься не лезет. Держат дистанцию, как и положено беднякам с богатым и знатным воином, каковым все считают меня.

Охранники тоже приняли мое руководство без возражений, хотя четверо были конными и явно раньше сами были командирами. Впрочем, кроме коня, сапог и круглого, а не овального, деревянного щита, больше ничем не отличались от пехотинцев, даже копья были одинаковые — с толстоватыми для конного древками длиной около двух с половиной метров. Пехота шлепала босая. Дополнительным оружием у нескольких человек был короткий меч, который независимо от длины называли полуспатой, но большинство использовало метательную Франциску или скрамосакс — позаимствованный у саксов тяжелый однолезвийный нож длиной тридцать-сорок сантиметров, верхняя спинка которого была «горбатой». Благодаря длинному и тонкому острию, такой нож мог проткнуть кольчугу, а благодаря длине и весу, использовался и для рубящих ударов. Опытный воин мог одним ударом скрамосакса срубить тонкое деревце. Из доспехов примерно треть имела только кожаные шапки на металлическом каркасе и кожаные или меховые куртки. Чаще использовали овчины или шкуры волка мехом наружу, потому что самые дешевые. По жаре шагать в таких не в радость, но все равно легче, чем мне в доспехах, даже несмотря на то, что их закрывает сюрко синего цвета с белой розой ветров спереди и сзади.

Двух всадников я высылал вперед метров на сто-двести, два ехали позади обоза на такой же дистанции. Пехотинцам объяснил, что идти надо слева от обоза, чтобы с одной стороны прикрывал щит, а с другой — арба, кроме тех мест, где напасть могли только слева. Среди них были шесть лучников, которые получали на четверть меньше. Почему-то стрелки всегда были не в почете у франков. Может быть, потому, что луки у них простые из вяза и длиной около метра. Из такого вряд ли пробьешь даже кожаную куртку на дистанции более ста метров, не говоря уже о доспехах. Стрелков я всегда располагал в середине обоза и советовал в случае нападения копейщиков забираться на арбу и стрелять с нее. Сам ехал около передних арб, то слева, то справа, чтобы было прикрытие от опасной стороны дороги. Поскольку неоднократно грабил караваны, знал, где лучше напасть, и, приближаясь к таким местам, предупреждал подчиненных. Впрочем, в здешних густых лесах можно было устраивать засаду почти в любом месте. К моему удивлению, на нас ни разу не напали. Льстец Зая утверждал, что испугались меня. Я уверен, что отпугивало большое количество людей в обозе. Нас было больше сотни, причем все вооружены, даже монахи шли с посохами двухметровой длины и ножами.

В день делали не больше тридцати километров с привалом на полчаса посередине пути между постоялыми дворами. Во второй половине десятого дня добрались до монастыря, который был километрах в трех от Тулузы. Оказалось, что вся соль и рыба предназначались этому богоугодному заведению, причем рассчитались за них частично бартером — складскими услугами. Еще осенью купец Зая по пути из Константинополя останавливался здесь на время ярмарки, продав большую часть привезенных товаров и купив местные, в основном меха. Оставив их на хранение у монахов, поехал в Бордо, где реализовал остатки привезенного из Римской империи, раньше называвшейся Восточной, а теперь уже единственной, и накупил того, что нужно было братии, довольно многочисленной. Сразу начали выгружать привезенное и грузить хранившееся на складе — большом деревянном строении без окон и с широкой дверью с боковой стороны, какие раньше строили германцы и использовали для совещаний общины и пиршеств дружины.

До темноты оставалось часов пять-шесть, поэтому я снял большую часть доспехов, оставив только кольчугу и шлем, из оружия взял только лук и саблю и поехал в столицу Аквитанского королевства. Отъехав на километр, спрятался в лесу, дожидаясь монаха, который последует за мной. Собирался грохнуть его и оттащить подальше в лес, чтобы уж точно никаких проблем в городе у меня не было. Найдут труп, когда начнет вонять — дня через три. К тому времени я буду далеко: завтра наш караван продолжит путь на восток. Прождал с полчаса и сделал вывод, что план епископа Григория я понял не так, если вообще понял. После чего двинулся дальше.

Бывшая кельтская Толоза, а ныне франкская Тулуза, разрослась с тех пор, как я был здесь в последний раз. У нее довольно мощные крепостные стены высотой от восьми метров на берегу реки Гаронна до одиннадцати с других сторон и более полусотни башен разной формы, но преобладали прямоугольные. Оставив коня и оружие на хранение на постоялом дворе, ближнем от главных ворот, я с мешочком с рукописью подмышкой зашел в город через такой же, как в Бордо, кривой, низкий и воняющий сыростью и затхлостью тоннель длиной метров двадцать.

Улица от главных городских ворот всегда самая широкая и ведет к центральной площади, где всегда располагается дом епископа, в отличие от королевской резиденции, которую обычно строят там, где удобнее защищать ее. Как мне сказали, в Тулузе оба строения находятся в центре. Сперва мне бросилось в глаза что-то среднее между трехэтажной римской инсулой и донжоном, которое было самым высоким во всем городе и, может быть, из-за узких бойниц вместо окон, казалось тяжелым, набыченным. Оно стояло на дальней стороне центральной площади и на правой — главной улицы, которая шла дальше, к берегу реки. На левой стороне улицы было тоже трехэтажное здание, но ниже метра на четыре и, будто бы, неряшливо сложенное из крупных блоков песчаника. Почему-то второе показалось мне унылым. Может быть, из-за окон, закрытых деревянными жалюзи. Храм был на площади рядом с первым, а рядом с входом во второе стояла охрана их десяти человек в простеньких железных шлемах и кольчугах. Вооружены короткими копьями и полуспатами. Щиты с нарисованным на темно-красном фоне черным медведем стояли прислоненными к стене по обе стороны одностворчатой двери, к которой вели три каменные ступеньки. В дальнем от меня конце здания были широкие ворота, оббитые железными полосами и сейчас закрытые. Их почему-то не охраняли. Логично было бы предположить, что резиденция епископа находится в «унылом» строении, но зачем тогда возле него охрана? На епископов сейчас нападают в самую последнюю очередь.

Я подошел к широкой, двустворчатой двери «недозревшего» донжона, нижний брус косяка которой был почти вровень с булыжной мостовой, постучал деревянным молотком по левой, редко открываемой половине, к которой он был привязан. Вскоре внутри послышались шаркающие шаги, открылось зарешеченное окошко, расположенное чуть выше колышка, на котором висел молоток. В народе такое окошко называют крысоловкой. Наверное, потому, что крысоловки сейчас клеточного типа с захлопывающейся решетчатой дверцей. Через железную решетку на меня смотрел подслеповатый старик с узким треугольным лицом вершиной вниз и седой козлиной бородкой.

— Мир вам! — произнес я традиционное еще с прошлой эпохи приветствие христиан.

— И духу твоему! — традиционно ответил старик дребезжащим голосом.

— Принес ценный подарок епископу Бернарду, — назвал я цель визита и показал мешочек с рукописью. Что-либо другое в таких мешочках носят очень редко, так что привратник должен догадаться, что внутри, действительно, не дешевка. — Хочу вручить лично.

— Сейчас доложу, — продребезжал он, закрыл окошко, после чего пошаркал вглубь здания.

Ждать пришлось минут пять. Всё это время я разглядывал дома на площади и прохожих. Поражало большое количество калек: безруких, безногих, безносых, одноглазых, слепых… В Бордо их тоже хватало, но как-то не сильно бросались в глаза. При этом большая часть толпилась возле жилища короля Аквитании, а не возле епископского или у храма, явного брата простецкого бордоского, разве что в каменных стенах по обе стороны от входа было по барельефу — по апостолу в рост человеческий, из-за чего казалось, что это живые спрятались в нишах. Непривычным показалось мне и малое количество людей, одетых не дорого, но хорошо и опрятно — как бы сказали в двадцать первом веке, представителей среднего класса. Либо это были очень богатые, либо голодранцы. И те, за редчайшим исключением, и другие, перемешались пешком. Я сделал вывод, что резко сократился бюрократический аппарат, который и является основой среднего класса. Теперь он был ровно в таком количестве, на которое хватало излишков выращиваемых в данной области продуктов питания. Не было постоянного подвоза извне, из захваченных территорий, как в Римской империи, благодаря чему можно содержать большую армию вороватых бездельников. Система упростилась, иерархическая пирамида стала ниже и шире, благодаря чему более устойчивой. В двадцатом веке мне пришла в голову мысль, что Россия выиграла Вторую мировую войну по той же причине.

Вернувшись, привратник открыл окошко, убедился, что возле двери, кроме меня, больше никого нет, после чего открыл дверь и пригласил:

— Заходи.

Внутри было намного прохладнее, чем снаружи, из-за чего я мигом покрылся потом. Старик закрыл дверь на два железных засова, молча пошаркал впереди меня по темному коридору к двери в противоположной стороне его, незапертой, ведущей во внутренний двор — небольшой сад с деревянным строением типа беседки — односкатной крышей на четырех столбах. Под крышей сидел в низком плетеном кресле епископ Бернард — мужчина лет сорока с небольшим, пухлые щечки которого свисали, напоминая бульдожьи брыли — и читал рукопись, которую, заметив меня, положил на низкий плетеный столик рядом с серебряными бокалом, кувшином литра на два и глубокой тарелкой с румяными булочками из белой пшеничной муки. На его лице было то выражение, которое появляется, наверное, после сошествия божьей благодати — умиление жизнью в раю, созданном на земле своими руками.

После обмена приветствиями, епископ Бернард спросил:

— Что ты принес?

— Творение святого Августина, — ответил я, достал рукопись из мешочка, положил на него и, поклонившись, вручил их вместе.

— Бесценный подарок! — восхищенно произнес епископ Бернард, открыл рукопись, ахнул не очень искренне от восторга, после чего положил подарок на стол и задал вопрос: — Кто ты и как попал сюда?

Я рассказал байку про спасение на море и о том, что возвращаюсь с купеческим караваном домой, в Константинополь.

— Остались ли у тебя средства на такой долгий путь? — поинтересовался он, собираясь, видимо, отдарить.

У меня не было плана, как поведу себя с епископом. Предполагал действовать по ситуации, как чуйка подскажет. Если бы получатель подарка показался мне такой же сволочью, как истинный даритель, то ушел бы молча. Пусть жаба и гадюка дерутся без моего участия. Этот умиленный жизнью человек не тянул, конечно, на совершенство, однако и на жабу не был похож.

— Остались, — ответил я, после чего признался: — Это не моя рукопись. Ее поручил передать епископ Григорий из Бордо, скрыв от тебя, что это его подарок.

Услышав имя, епископ Бернард скривился так, будто у него стрельнул больной зуб.

— В пути было много свободного времени, и я не удержался и перечитал труд святого, поразившись в очередной раз глубине и мудрости. В конце рукописи была закладка, — я достал ее и показал. — Поскольку ранее по службе мне приходилось передавать секретные послания, сумел прочитать, что на ней написано.

И я объяснил, как надо читать текст на закладке, и процитировал, что там было.

Епископ Бернард перекрестился справа налево и произнес торжественно:

— Бог спас тебя, чтобы ты спас меня! Хвала ему!

Я тоже перекрестился и попросил:

— Спрячь ее где-нибудь, а дня через два, когда я уеду, покажи королю Эду. Мне не хотелось бы участвовать в ваших делах. Как бы меня не сделали виновным во всем.

— О тебе никто не узнает, — пообещал он, после чего приказал привратнику, который стоял у двери: — Скажи, чтобы принесли мешочек.

Через несколько минут я стал богаче на сотню серебряных денариев, после чего быстро распрощался и ушел, чтобы до темноты вернуться в монастырь. На постоялом дворе заплатил медную монету за хранение оружия и коня. На сдачу мне предложили кружку белого вина, но я попросил бутерброд с сыром. Хлеб был грубого помола, слегка поскрипывал на зубах, а сыр — вполне приличный. Съел их до того, как выехал за пределы пригородной слободы, после чего погнал коня рысью. В монастыре меня предупредили, что у одинокого путника много шансов пропасть без вести.

10

Дорога без конца. Повороты, подъемы, спуски. Пыль в жаркие сухие дни, грязь после дождя. Радует, что до снега и льда должны добраться до Константинополя.

Наш обоз движется в конце сборного каравана примерно в сотню арб. Впереди везет грузы тулузский купец, поджидавший нас утром возле города, и нарбоннский, присоединившийся к нам на седьмой день пути. Памятный мне город Нарбо Мартиус теперь стал значительно больше и получил название Нарбонна. Возле него римская Аквитанская дорога, по которой мы передвигались от самого Бордо, переходит в римскую Домициеву, соединяющую альпийские перевалы с Пиренеями. Караван охраняют почти две сотни воинов, не считая возничих. Плюс около полусотни попутчиков, большинство из которых вооружены и идут пешком. У нас есть договоренность о совместных действиях в случае нападения разбойников, но Зая объяснил, что в первую очередь я должен защищать его самого, во вторую — его товары и лишь в третью — имущество других купцов.

Когда мы проезжали мимо Тулузы, я был готов к бою. Мало ли, что пообещал епископ Бернард. По прошлой эпохе помню, чего стоят слова этой братии. Если бы заметил стражников, то развернулся бы и ускакал в обратном направлении, а потом бы ночью проскользнул мимо города. Никто меня возле Тулузы не ждал. На следующий день я еще оглядывался, ожидая погони, а на третий расслабился. Разборки в Аквитанском королевстве пройдут (или уже прошли?) без меня.

До Немаусуса, будущего Нима, проследовали без происшествий. Изредка к дороге выезжали отряды местных крупных землевладельцев, надеясь получать дань с купцов, но, увидев, что охрана им не по зубам, отваливали ни с чем. В Немаусусе нас предупредили, что в окрестностях бродят отряды сарацинских пиратов, которые все чаще стали появляться в этих краях. Уверен, что это потомки вандалов и тех, кто жил в Карфагене до них и привык заниматься морским разбоем, сухопутной его версией. Как мне сказали в Нарбонне, морское судоходство в Вандальском море почти исчезло. Не столько из-за пиратов, сколько из-за того, что каждый регион перешел на самообеспечение. Недостаток каких-либо товаров, в основном предметов роскоши, закрывался сухопутными караванами, потому что богатых людей в этих краях не так-то уж и много, не сравнить с «римским» периодом.

Напали на нас примерно в том же месте, где я когда-то захватил обоз с золотом, похищенным из кельтского храма. Позже мне показалось, что я узнал эти места. Как будто они не могли измениться за черт знает сколько веков. Ошибся я или нет, но бумеранг вернулся и врезался в передовую часть нашего каравана.

День был очень жаркий. Обнаглевшие, ядреные оводы и мухи кружили над нами тучами, словно от нас уже исходил запах крови, смерти. Я ехал возле передней нашей арбы. Зая, как обычно, трясся в середине обоза. Мог бы спокойно развалиться на грузе, благо эта арба везла меха, но неугомонная его натура, дочка непомерной жадности, заставляла постоянно вставать и окидывать взглядом обоз, а то и вовсе спрыгивать на дорогу и бежать в голову его, а потом в хвост или наоборот, и, убедившись, что все цело, и обругав возниц, которые у него без греха не ходили, возвращался, чтобы посидеть на скамье рядом со своим помощником, который вез самый ценный груз, и пожаловаться на неблагодарных лентяев, которых кормит и поит исключительно из жалости. Остальные четыре наши всадника скакали в арьергарде, за толпой попутчиков, отставая метров на пятьдесят от них.

Мы выехали на участок дороги, зажатый между двумя холмами, поросшими деревьями и кустарником — и тут со склонов вывалились пираты. Было их сотни две-две с половиной — экипажи трех-четырех либурн без десанта, чтобы больше влезло добычи, в первую очередь рабов. Видимо, у пиратов было мало опыта в организации подобных засад, или кто-то не вытерпел, рванул в атаку раньше времени, а остальные последовали за ним, или понадеялись на внезапность нападения, низкий моральный дух охранников, удачу, в конце концов. Они напали на переднюю часть каравана, хотя умнее было бы на заднюю. Отрезать, сколько смогут, и уйти. Возвращаться, гнаться за ними никто бы не стал. А так нам по-любому надо будет проходить этот участок, поэтому лучше сейчас, когда нас много и готовы к бою.

— Все ко мне! — крикнул я своим подчиненным.

Зая взобрался на самую высокую точку арбы и начал орать, чтобы вперед не шли, защищали его имущество, но охранники были франками, пусть и «облатынившимися», то есть еще не полностью растерявшими энергию и воинственность предков. Вместе с четырьмя подскакавшими ко мне конными охранниками я рванул в атаку, а за нами побежали все остальные, включая большую часть попутчиков. Я погнал по левой стороне дороги, где было больше свободного места, потому что караван придерживался правой. Пока нет правил движения по дорогам, обязанности следовать по какой-либо из сторон. Встречного могут пропустить, как слева, так и справа. Римская армия и особенно вооруженные всадники предпочитали двигаться по левой стороне, чтобы иметь встречного справа, под ударную руку; мирные жители — идти по правой и иметь встречных слева, потому что мешок чаще несут на правом плече, корзину — в правой руке и ей же удобнее вести на поводу волов, коня или мула; могут, что случается часто, и вовсе по центру, выдавливая встречных на обочины, если те заведомо слабее.

Пираты внешне не шибко отличались от охранников, и так же были без хороших доспехов и вооружены коротким копьем и полуспатой или топором. Им слабо было тягаться с защищенными железной броней всадником и конем. Больше проблем у меня было с Буцефалом, не приученным к стычкам. Жеребец всё норовил разминуться с человеком, на которого я направлял его. Болезненные удары шпорами в бока заставили Буцефала закусить удила и ломануться вперед. Первых трех пиратов мы буквально смели с дороги. Их потом добили наши пешие охранники. После столкновения конь не успел набрать хода, да и враги заметили опасность и начали уматывать с нашего пути, поэтому дальше я бил пикой тех, до кого смог дотянусь. Не всегда получалось поразить, потому что пираты закрывались щитами. Их добивали следовавшие за мной всадники и пехотинцы. Кое-кто из врагов пытался безрезультатно всадить копье в грудь моего коня, защищенную пейтралем, и я слышал резкий, гнусный скрежет, одновременно вызывающий взрыв раздражения и тоскливое чувство смертельной опасности. Я в ответ всаживал пику сверху вниз в голову, защищенную обычной войлочной шапкой или, в лучшем случае, кожаным шлемом на железном каркасе. Если попадал в череп, ощущал отдачу, а один раз увидел, как из-под серой мятой шапки буквально хлынула кровь, словно хранилась там в бычьем пузыре, который я проколол наконечником пики.

Выучки, слаженности у пиратов не было, поэтому стать в линию, образовать стену из щитов и выставленных вперед и упертых в землю копий не смогли. Я направлял коня на очередного врага. Пообвыкшийся Буцефал вскидывал голову и коротко и хрипло ржал в момент столкновения, а я колол пикой тех, кто был рядом со сбитым с ног пиратом. Довольно быстро мы продвигались, оставляя за собой трупы, к голове колонны, где охранники еле отбивались от наседавших врагов, которых было по два-три на одного.

Я не заметил момент, когда у пиратов сдулась борзость. Вроде бы только что, опьяненные видом богатой добычи, рвались в бой — и вдруг почти все сразу, побросав щиты, ломанулись на склоны холмов, запетляли между деревьями. На дороге остались их раненые соратники, которых тут же добили охранники. Несколько человек даже погнались за пиратами, но быстро образумились, вернулись к каравану.

Возможно, среди убитых пиратов были мои потомки. Могли быть и среди убитых охранников. В общем, примеряю на себя зипун Тараса Бульбы.

11

В Арелате (Арле) мы застряли на два дня. Тулузский и нарбоннский купцы, потерявшие вместе тридцать девять охранников, нанимали новых. Местные, которых с трудом набрали полтора десятка, указывая на частые нападения сарацин, как они называли пиратов-мусульман, запросили за работу в два раза больше. Об этом узнали старые и потребовали, чтобы и им платили столько же. Пришлось купцам согласиться. Зая даже повысил мне втрое, потому что узнал, что тулузский купец, впечатленный моими действиями во время нападения пиратов, предложил перейти к нему начальником охраны и пообещал столько. Я бы согласился, но тулузец вез товары в Рим, а я хотел до конца лета добраться до Константинополя, посмотреть, что там. Проехав по германским городам, понял, что мне много чего будет не хватать в них. Избаловался в предыдущую эпоху.

Следующий и довольно длинный отрезок пути проходил вдали от моря. Мы по перевалу пересекли Альпы, спустились в долину реки По. Началась территория Лангобардского королевства, которым правит сейчас Лиутпранд. Говорят, мужик жесткий, справедливый и деловой. Могу засвидетельствовать, что порядка в королевстве было уж точно больше, чем у его западных соседей франков. О нападениях разбойников на купеческие караваны здесь давно не слышали. Лангобарды так и остались арианами. Слияния с аборигенами-несторианами, как у франков с гало-римлянами, не произошло. Два этноса существуют практически параллельно. Лангобарды — воины-землевладельцы, римляне — крестьяне, ремесленники, торговцы и небольшая группа чиновников. Как мне рассказали, смешанных браков и переходов из одной лагеря (веры) в другой почти не бывает. Вот так одно неверное управленческое решение приводит к исчезновению этноса — лангобарды, как и их братья по вере вандалы и готы, сгинут практически бесследно, оставив после себя только название провинции Ломбардия. Их все еще называют бабами, и не только потому, что лангобардские женщины перед боем закрывают косами нижнюю часть лица, чтобы казаться мужчинами, вводить в заблуждение врага, но и потому, что расчесывают волосы на пробор посередине, как у других народов делает только слабый пол.

В городе Пласентия тулузский купец распрощался с нами и, присоединившись к другому каравану, отправился по Эмилиевой дороге в Рим, а мы с нарбоннским добавились к каравану, который шел из Генуи в Норик к баварам. В Аквилее, которая почти не изменилась с момента моего участия в захвате ее, расстались с генуэзцами и присоединились к огромному каравану купцов из нескольких городов Аппенинского полуострова, следовавших в Константинополь. Всего несколько веков назад товары со всего Средиземноморья и прилегающих к нему территорий везли в Рим, а теперь всё везут в новую «столицу мира».

Сколько их уже было и еще будет в истории человечества — этих «столиц»! У меня есть подозрения, что столица — это место, где собираются слишком шустрые и уничтожают друг друга, чтобы провинциалам жилось тихо и спокойно.

Дальше наш путь пролегал по территории теперь уже единственной Римской империи. Судя по тому, что старые римские дороги были в хорошем состоянии, жилось здесь неплохо. По крайней мере, лучше, чем в мою предыдущую эпоху, когда сюда постоянно наведывались гунны. Теперь у империи новый враг — славяне. Точнее, они пока разделены на множество племен и называют себя по-разному, хотя объединены языком, обрядами, традициями, запретами и языческими богами. Скоро по историческим меркам все эти земли будут принадлежать им. Уже существует Болгарское царство, расположенное на северо-востоке будущей Болгарии. Оно не совсем славянское. Булгары, пришлые кочевники — военная знать в нем, а славяне — плебс, но, как мне сказали, идет интенсивное перемешивание, потому что и те, и другие принимают христианство несторианского толка. Столица — город Плиска.

В юности я курил сигареты с таким названием. В СССР болгарские сигареты считались самыми лучшими. Советские были рассчитаны только на просмоленного курильщика, которому лень крутить «козьи ножки» из махорки. На мягкой белой пачке был изображен всадник на белом коне и с копьем в руке, занесенным над плечом для удара по горизонтали. Кто это такой, я не знал, считал просто рыцарем. Теперь догадываюсь, что это, наверное, один из царей-булгар, основавших столицу в Плиске.

Название сигарет вернуло меня в первую мою юность, самую скучную, как теперь понимаю, хотя в то время считал ее довольно интересной. Мы всей страной ходили строем, но не в ногу, ругали капитализм и мечтали попасть в него хотя бы ненадолго: вдруг повезет — и станем миллионерами?! Кто бы мог подумать, что вскоре нам всем повезет. Крепкий, вроде бы, «Совок» вдруг рухнул, мы оказались в капитализме и, благодаря инфляции, стали миллионерами. Каждый день после закрытия биржи узнавали, какую толпу рублей завалил доллар одной левой и насколько беднее стали. Я не вытерпел этого счастья и сбежал на флот, где платили твердой валютой.

12

За два перехода до Константинополя купеческий караван вдруг остановился примерно на полпути до дневного привала. Обычно причину остановки передают по цепочке, что на этот раз не случилось. Стояли долго. Зая от страха приказал готовиться к бою и взобрался на груз на арбе, чтобы видеть дальше.

Так ничего и не высмотрев, он обратился ко мне:

— Узнай, что там случилось.

Ездить туда-сюда мне не хотелось, тем более, если бы было что-то важное, уже бы передали, поэтому, зная трусость сирийского купца, я молвил:

— Уеду — и тут на тебя нападут.

— Правильно, оставайся здесь! — горячо одобрил мои слова Зая. — На этих голодранцев никакой надежды!

Под голодранцами он подразумевал остальных своих охранников, включая конных. Все их снаряжение и оружие можно было купить на товар с одной арбы, а на мое не хватит и всего его обоза.

Купеческий караван двинулся дальше, и, когда мы достигли примерно того места, где во время остановки была головная арба, нас догнала информация о причине задержки: встречные сообщили, что деревню дворов из десяти, к которой мы приближались, ограбил небольшой отряд сарацин. Купцы посовещались и решили, что с таким отрядом они как-нибудь справятся.

Мне информация показалась неполной, если ни сказать недостоверной. Место это далеко от моря. Небольшой отряд пиратов вряд ли бы забрался сюда. Его запросто перехватят на обратном пути и перебьют. То ли со страху местных разбойников приняли за сарацин, то ли отряд был большой, но тогда возникал вопрос, как они смогли незаметно приплыть и высадиться? В Римской империи воды неподалеку от столицы охранялись военным флотом, и экипажи получали наградные за каждое захваченное судно и взятого в плен пирата.

Если это действительно арабы, может, присоединиться к ним? Пиратство, даже сухопутное, намного интереснее и прибыльнее, чем охрана караванов. Останавливала мысль, что придется пять раз в день биться лбом об пол, стоя на коленях. Всё-таки религиозные ритуалы не должны быть слишком частыми, продолжительными и унизительными.

В разграбленной деревне возле крайнего дома, сложенного из плохо подогнанных камней и самана и с соломенной крышей, лежали два старика с проломленными головами. Не похоже, чтобы погибли, защищаясь. Видимо, их грохнули просто так, забавы ради. По подсохшим, серовато-коричневым кучкам мозга и крови ползали десятки мух, черных, зеленых, синих. Возле соседнего дома три охранника гонялись за пестрой курицей, не ставшей добычей разбойников. От этих сбежать не сумела. Ей тут же срубили ножом голову и, держа за лапы, помчались догонять свой обоз, пятная дорогу капельками алой крови, вытекающей из куриной шеи. Я подумал, что кровь — это чернила, которыми человечество пишет свою историю.

Во второй половине дня мы остановились на постоялом дворе. Зая тут же нанял конного гонца, вышел вместе с ним за ворота, где долго и, как догадываюсь, занудно что-то объяснял. Тот слушал, дергаясь от нетерпения, а потом поскакал рысью в сторону Константинополя. Скорее всего, цель была ближе, потому что вернулся до темноты и что-то шепотом передал Зае. Судя по улыбке, появившейся на лице купца, миссия оказалась выполнимой.

На следующий день Зая переставил арбы в нашем обозе. Две с самым ценным товаром, которые раньше ехали в центре, теперь оказались замыкающими. Купец попросил меня ехать за ними и присматривать, чтобы никто ничего не украл. При этом он сам присматривал и за ними, и за мной, и за остальными арбами и охранниками.

Примерно за час до полуденного привала на Т-образном перекрестке, где в мощеную дорогу вливалась под прямым углом грунтовая, ведущая в большое имение, нас поджидали четыре всадника. Один был сирийцем или выходцем с Ближнего Востока, а остальные — из местных. Увидев их, Зая расплылся в улыбке. Обменявшись приветствиями на родном языке, сирийцы, отчаянно жестикулируя, выстрелили за несколько секунд по, наверное, сотне слов каждый, после чего две замыкающие обоз арбы свернули на грунтовую дорогу.

— Мне не надо ехать за ними? — на всякий случай спросил я.

— Нет, это имение стратига. Здесь они в безопасности, — сообщил купец.

Как мне рассказали, Римская империя теперь разделена не на диоцезы, а на фемы, которыми командуют стратиги, обладающие не только военной, но и административной властью. Какой именно фемой заправляет владелец этого имения, Зая не сказал. Да и какая разница?! Как, догадываюсь, налоговики побоятся сунуться к любому стратигу, поэтому купец и отправил в имение самую ценную часть своих товаров — нынешний вариант duty free (беспошлинной торговли).

Во второй половине дня мы добрались до промышленного квартала, расположенного перед Золотыми воротами Константинополя. С тех пор, как я не был здесь, квартал стал больше раз в пять, но все равно у меня появилось чувство, что вернулся домой после долгих скитаний.

Зая завел обоз на небольшой постоялый двор слева от дороги, где первым делом расплатился со мной, чтобы, наверное, не выдавать на ужин тройную порцию еды. На прощанье спросил, где меня можно будет найти, когда отправится в путь, к себе на родину, которая сейчас под властью арабов. Мне было влом тарахтеть туда, поэтому сказал, что еще сам не знаю, впервые здесь, но, как устроюсь, зайду и сообщу. На самом деле отправился к Пигийским воротам, которые севернее и на не такой оживленной дороге. В прошлую мою эпоху приличная комната на постоялом дворе в том районе стоила в полтора-два раза дешевле, чем возле Золотых ворот, а расстояние до центра города примерно одинаковое.

Я не сразу узнал Пигийских ворот, потому что возле них появился монастырь, добротный такой, все строения каменные, в том числе и забор, который был высотой метра три. Возле религиозного учреждения был постоялый двор, самый новый на этой улочке. Благодаря тому, что был построен из таких же по размеру блоков известняка и огражден каменным забором такой же высоты, казался продолжением монастыря. В воротах меня встретил пожилой монах в испачканной навозом, шерстяной черной рясе, рыжеватой от старости, подпоясанной обычной пеньковой веревкой, разлохматившейся на концах. В левой руке он держал деревянную совковую лопату, тоже испачканную навозом.

— Христос среди нас! — поприветствовал я на греческом, потому что этот язык теперь был официальным в Римской империи, а на латыни говорила только образованная знать.

— Есть и будет! — ответил монах и спросил: — Хочешь остановиться здесь?

— А это монастырский, для паломников, наверное? — задал я уточняющий вопрос.

— Нет, для любого путника, готового пожертвовать на благо нашей Церкви, — ответил он и перекрестился.

— И сколько надо жертвовать в день за хорошую комнату для меня и моего слуги? — поинтересовался я.

— Полфоллиса, — ответил монах.

Как просветил меня Зая, сейчас в Римской империи та же денежная система, какую я застал в первую эпоху в Херсонесе: один солид равен двенадцати серебряным милиарасиям, или двадцати четырем серебряным силиквам, или двести восьмидесяти восьми медным фоллисам, или одиннадцати тысячам пятьсот двадцати нуммиям. Полфоллиса — это двадцать нуммий. Жизнь в империи здорово подорожала.

— Ладно, поможем монастырю. Всё лучше, чем какому-нибудь жлобу-мирянину, — решил я.

— Снимайте поклажу, отведу лошадей в конюшню, — предложил монах. — Сейчас вернется из монастыря брат Фока и отведет вас в комнату.

Бамбер начал отвязывать переметные сумы и мешок, а я — оружие.

— Откуда вы приехали? — полюбопытствовал монах.

— Из Аквитанского королевства, — ответил я. Поскольку, как понял по выражению лица, это название ничего не говорило моему собеседнику, объяснил проще: — Мы франки. Хочу наняться на службу в вашу армию.

— Катафрактом? — предположил он.

— Бери выше. Я знатный человек, и доспехи у меня получше, так что возьмут клибанарием, — сказал я.

— Надеюсь, у тебя получится, — произнес монах таким тоном, что сильно удивится, если пожелание сбудется.

— Мне сказали, что золотые монеты открывают у вас любую дверь, — сказал я насмешливо.

— Это да, — согласился монах. — Корысть разъела души людей, готовы продать всё и всех!

Его прервал брат Фока — бодрый толстячок с густой и ухоженной бородой-лопатой, одетый в черную, почти новую и чистую рясу из льна и черный шерстяной колпак наподобие гуннских — спешно прибывший из монастыря. Видимо, там увидели, что на постоялый двор приехал путник, и сообщили ему.

Комната на втором этаже была небольшая и чистая. Свет попадал в нее через узкую бойницу, закрытую сейчас деревянными жалюзи. Слева от окна стояла двуспальная кровать, справа — узкий топчан. К стене над кроватью был приколочен обычный деревянный крест, не покрашенный и даже не покрытый лаком. В углу у двери находился стульчак, под которым пока не было кувшина с водой.

— У нас не воруют, братия присматривает, можешь без опаски оставлять вещи, — предупредил Фока, — но крупную сумму денег лучше отдай мне на хранение, целее будут.

У меня был печальный опыт хранения денег у монахов, поэтому сказал:

— Денег мало, и с теми завтра распрощаюсь.

— Пищу мы получаем из монастыря, так что можешь кушать там вместе с братией или сюда принесут, что закажешь. Сегодня постный день, у нас на ужин жареная рыба морская. Для знатных господ есть вино получше, но стоит дороже, — сообщил монах.

Идти в город, где наверняка можно поесть лучше и дешевле, было уже поздно, поэтому я заказал себе ужин в номер, а Бамбера отправил в монастырскую трапезную. Он парень деревенский, истово верующий. Для него пожрать с братией — что в раю побывать.

К моему удивлению, жареная пеламида была приготовлена отменно. Я даже подумывал, не заказать ли еще порцию? Решил не обжираться на ночь. К тому же, в виде строганины эта рыба мне нравилась больше. Одна моя знакомая-москвичка чудно готовила гренки с мелко настроганной, замороженной пеламидой и луком. Зато вино для знатных оказалось мутноватым и слишком кислым. Представляю, какую гадость пьют простые монахи.

После еды пообщался с Фокой, который скучал, разместив в большой общей комнате, застеленной соломой, десятка полтора паломников, прибывших поклониться в Святой Софии части мощей апостола Иакова — кисти его левой руки. Точно такая же кисть вместе с предплечьем хранилась в тулузском храме и, как догадываюсь, не только в нем одном.

— Хороший доход дает постоялый двор? — поинтересовался я.

По дороге сюда я обратил внимание, насколько беднее здесь служители культа в сравнение с франкскими. Однажды мы остановились на ночевку возле маленького городка, епископ которого ходил в сутане с латками, правда, чистой. Этот городок и прилегающие деревни и были его епархией. Заодно этой территорией владел какой-то константинопольский чиновник, что-то не поделивший с епископом и объявивший последнему войну. В итоге крестьяне и горожане, если и жертвовали, то тайно. Ни церкви, ни монастыри, за редчайшим исключением, не имеют в собственности землю, полученную в подарок или по завещанию от мирян и обрабатываемую вольными арендаторами или рабами, как это сплошь и рядом у франков, только полученная от императора и возделываемая собственными силами. Разрешается иметь дома в городах и сдавать их в аренду под жилье или лавки, мастерские.

— Только в дни ярмарок, — ответил он. — Остальное время мы даем приют паломникам, которые по большей части люди бедные. Постояльцы, вроде тебя, бывают редко и недолго.

— За счет пожертвований живете? — задал я следующий вопрос.

— Больше за счет руги. Игумену император жалует каждый год двадцать солидов, эконому и ключнику — по двенадцать, старшим братьям — по семь, младшим — по пять, — рассказал он.

Руга — это типа жалованья, которое император раздает каждый год своим подданным, как клирикам, так и мирянам, а кто кормит девушку, тот ее и танцует. Номер с отлучением от Церкви, который будут проделывать Папы Римские с королями Западной Европы, константинопольские патриархи позволить себе не могут. Этот опыт переймут правители России, как цари, так и генеральные секретари, и президенты.

13

На первый взгляд Константинополь не изменился — всё такой же шумный и многолюдный. Приглядевшись, начинаешь замечать отличия. В моду опять вошли бороды и длинные волосы, какие раньше были только у варваров. Римские сандалии сменились сапожками, хотя беднота все так же шлепала босиком. Кое-кто из состоятельных людей, даже в жару, носил короткие штаны из темной тонкой ткани, которые, как догадываюсь, в холодное время года меняли на шерстяные или кожаные. При этом одежда стала многоцветнее, добавились воротники, аппликации и вышивки в самых неожиданных местах. Богачи щеголяли в шелках, который теперь производили в империи. Кстати, в мою предыдущую эпоху ромеи были уверены, что шелковые нити получают из листьев деревьев. В общем-то, они были правы, только пропустили один цикл — проход листьев шелковицы через пищеварительный тракт червя.

Стало больше нищих, особенно калек. И в предыдущие мои эпохи их хватало, но такого количества не было даже в то время, когда я был здесь вместе с Каталонской компанией. Слепые, кривые, безносые, безухие, безгубые, беззубые, безрукие, безногие, покрытые язвами, с раздутыми зобами… Любое уродство, какое только способен представить извращенный ум, можешь встретить на улицах столицы империи. Обычно калеки, настоящие и мнимые, толпились в общественных галереях, прячась там от солнца, и выползали на улицу шумной толпой, завидев жертву. То ли знали этих людей, то ли глаз был наметан, но выбранный ими прохожий обязательно раскошеливался на пару монет, из-за которых калеки устраивали такие потасовки, что здоровые бы позавидовали. Скорее второе, потому что на меня внимания не обратили, правильно решив, что ничего не обломится. Раздача милостыни — изнанка зависти, а я не завистлив.

Константинопольцы, как и жители любой другой столицы, всё так же излишне эмоциональны, многословны и хитрожопы. Каждый считает себя яркой индивидуальностью, но при этом предпочитает находиться в стаде, свободным человеком — и рабом императора, славословит правителя на каждом углу — и свергает при каждом удобном случае. Как мне сказали, за последние тридцать два года было семь императоров, причем один занимал трон дважды с перерывом в десять лет. Нынешний Лев Третий по кличке Исавр, потому что считается выходцем из этого региона, хотя на самом деле он из Сирии, или Сарацин, потому что знает арабский язык, воцарился в марте этого года. Что мне нравится в константинопольцах, как части жителей Римской империи — это отсутствие четкого и строго наследственного деления на сословия, касты. Если у франков уже почти сложилась будущая модель западно-европейского общества, где у каждого свой шесток и социальные лифты практически отсутствуют, то здесь возможны варианты типа «сегодня мясник или солдат — завтра император» и наоборот. Ты тот, кем являешься на данный момент. Твое прошлое и будущее не в счет. Богатые родители и принадлежность к знатному роду, конечно, помогают сделать успешную карьеру, но многое зависит от тебя.

Свой дом я так и не нашел. Улица та. Дома похожи, но не те. Они стали больше, немного выше и кое-где заняли территорию, на которой раньше размещались два. Многие сделаны их кирпича. Если раньше стены, выходившие на улицу, были глухие, то теперь на втором и следующих этажах появились застекленные окна с железными решетками. Была у меня мыслишка в прошлую эпоху закопать в конюшне золотишко и камешки на будущее. Тогда остановило то, что жена догадалась бы и после моего отъезда перерыла бы все и нашла их. Теперь понял, что правильно поступил. Даже если бы Ирина не проявила присущую ей сообразительность, мой клад оказался бы приятным подарком для того, кто купил и перестроил дом. Не обнаружил я и жилье тестя. Там теперь полквартала занимал огромный трехэтажный особняк с внутренним двором, в который вел тоннель, открытый в тот момент, когда я проходил мимо. Во дворе, вымощенном большими каменными плитами, виднелся фонтан с чашей и постаментом из красноватого мрамора и сливочного цвета русалкой, из открытого рта которой и лилась вода.

Зато ипподром был на своем месте, как и дворец императора. Построили собор Святой Софии. В народе его называют Великим Храмом. Высоченный купол я заметил еще на подъезде к столице. Хотел зайти посмотреть, как там сейчас внутри, но на площади бурлила разъяренная толпа: одни требовали выдачи какого-то убийцы, который искал в соборе защиты, а другие мешали им это сделать. Любой преступник, что бы ни совершил, припав к алтарю, оказывался под защитой патриарха. Впрочем, патриарх подчинялся императору, так что возможны были варианты.

Я прошел по улице Меса до Бычьего форума, где она поворачивала на юго-запад. Название форум получил из-за бронзовой статуи быка в полный рост. Привезли ее сюда из Пергама, где веков десять назад была изготовлена по приказу тирана Фаларида. Внутри она была полой и в правом боку имела дверцу. Внутрь закладывали преступника, приговоренного к смерти, и под статуей разжигали костер. По мере повышения температуры внутри казнимый начинал орать, но, благодаря умелой акустике, зрителям казалось, что ревет бык. Затем из ноздрей начинал валить дым. По легенде первой жертвой стал создатель этого изобретения, а одной из следующих — тиран Фаларид. Статуя все еще в деле. В ней уничтожают заговорщиков и еретиков.

Бычий форум — это, как бы, граница, за которой богатым и знатным жить западло, типа Садового кольца в Москве. Дальше шли дома среднего класса. Именно такой и собирался я прикупить, чтобы осесть в Константинополе. Возле форума за хороший двухэтажный дом просили полторы тысячи солидов. По мере удаления от центра цена падала. Погулял по тому району до сиесты, ничего интересного по соотношению цена/качество не нашел. Хотелось купить такой дом, чтобы потом не переезжать, и в то же время, чтобы остались деньги на покупку чего-нибудь, что будет приносить доход, обеспечивающий нормальный уровень жизни. Пока не знаю, чем буду заниматься, но уж точно не охранником караванов, не служить в армии и не водить суда. Может быть, построю несколько рыбацких баркасов, найму людей и куплю право на лов рыбы в определенном районе. Как мне рассказали, рыбу сейчас скупают оптом торговцы под присмотром налогового инспектора, который устанавливает цену на нее, а потом перепродают в розницу под надзором другого налоговика. Совет, данный мной тестю, заработал на полную силу, пополняя казну империи.

Возле Пигийских ворот было необычно много солдат, сотни три, не меньше. Они что-то горячо обсуждали. Через ворота в город толпой валили люди, повозки и арбы, нагруженные с верхом, навьюченные лошади, ослы, мулы. Много было вооруженных мужчин, которых никто не останавливал. У меня появилась мысль, а не присутствую ли при следующем государственном перевороте? Может, вместо «телефон, телеграф, железнодорожные станции» здесь первым делом захватывают городские ворота?

— Что случилось? — спросил я зеваку — пожилого мужчину с длинным носом, на конце которого была синевато-красная бульба, немного раздвоенная, из-за чего напоминала сливу.

— Сарацинская армия переправилась через Геллеспонт, идет к нам, — спокойно ответил он.

Это спокойствие показалось мне странным. На мусульманина этот тип не был похож и, в отличие от меня, не должен знать, что Константинополь захватят только крестоносцы и турки. Хотя наверняка в городе есть какой-нибудь провидец, который уже рассказал всем, что их ждет в ближайшие дни или месяцы.

— Когда я был маленьким, они пять лет подряд осаждали нас, пока император Константин не сжег их флот в Кизике, — продолжил мужчина. — Приходили в начале лета и торчали под нашими стенами до холодов, — и закончил насмешливо: — На этот раз что-то припозднились!

Да, в середине августа, когда собран и свезен в город урожай, поздновато начинать осаду. Может быть, надеются по-быстрому взять штурмом?

В любом случае сидеть в осаде у меня не было желания. Черт его знает, сколько она продлится?! Цены на продукты будут расти каждый день, а кормить бесплатно меня не станут, даже если запишусь в ополчение, разве что повезет очень. Да и какой мне смысл геройствовать непонятно зачем?! Константинопольцы уж точно не оценят. Как и жители любой столицы, они уверены, что все понаехавшие обязаны им служить бескорыстно.

Я поспешил выйти из города, пока не закрыли ворота. В тоннеле пришлось прижиматься к стене, чтобы стадо баранов и коз, заполнившее его от края до края, не сбило с ног и не затоптало.

Посреди постоялого двора стояла арба, в которую братия быстро сносила мешки и узлы.

— Поторопитесь! — покрикивал на них Фока. — Обоз из монастыря уже выезжает!

Этого обоза я не видел. Наверное, монах опережал события.

— Так понимаю, проживание мое здесь закончилось, за следующую ночь платить не надо? — поинтересовался я.

— Если не боишься попасть в плен к сарацинам, ночуй! — насмешливо разрешил Фока.

— Нет уж, поищу место поспокойнее! — в тон ему ответил я и приказал Бамберу, с любопытством наблюдавшему, как пакуются монахи: — Что стоишь, раззява?! Собирай наши вещи!

Планы по обустройству в Константинополе откладывались на неопределенное время. Поедем в Адрианополь — город достаточно большой и расположенный далеко от столицы. Оттуда будет удобнее наблюдать за ее осадой.

14

Я бывал в Адрианополе в разные эпохи, кроме той, из которой начал путешествие по времени — двадцать первого века. В то время город был турецким и назывался Эдирне. Пару раз я порывался съездить туда, чтобы посмотреть на мечеть Селимие, возведенную в шестнадцатом веке и ставшую объектом всемирного наследия. Стамбульский агент советовал мне отведать там телячью печень, приготовленную по местному рецепту. Мясо животных, выращенных в окрестностях этого города, считается лучшим, по мнению турок, во всем мире. Я ограничился печенью по-эдирнески, которую съел в стамбульском ресторане. Ее режут тонкими длинными ломтиками, обваливают в пшеничной муке и жарят две минуты в кипящем подсолнечном масле, используемом один раз, на тончайшей сковородке. К печени подали маринованные, кисловатые, острые перцы и свежие помидоры. Вкус, кончено, интересный, я бы даже сказал, хрустящий, поэтому слопал три порции грамм по сто пятьдесят каждая.

Мне показалось, что Адрианополь не изменился с тех пор, как я был здесь в предыдущей эпохе, хотя по более светлым камням в верхних рядах стен можно догадаться, что их недавно наращивали. Я остановился на постоялом дворе возле Константинопольских ворот, чтобы первым узнавать новости из столицы. Заправляла им пожилая грузная вдова по имени Аглая (Сияющая, одна из трех древнегреческих граций), одетая во все черное, из-за чего сперва принял ее за монашку. Как ни странно, это польстило женщине. Видимо, собирается в монастырь после того, как подрастет внук, родители которого, как я понял, умерли от чумы, и возьмет в свои руки постоялый двор. Пока что мальчуган скачет по двору на хворостине, сражаясь с сарацинами, роль которых исполняют куры. Я соврал вдове, что собирался устроиться катафрактом на службу к императору, но из-за арабов так и не сумел попасть в Константинополь, решил подождать здесь. Почти такая же комната, как у пигийских монахов, стоила ровно в два раза дешевле, и готовила вдова немного лучше, чем монастырский повар. Поскольку движение между столицей и Адрианополем сошло на нет, через неделю постоялый двор опустел, и Аглая обслуживала только нас с Бамбером, который, несмотря на разницу лет в пять, стал другом ее внука.

Вскоре из Константинополя стали приходить новости. Кто их привозил, не знаю, но вдова узнавала первой и тут же пересказывала мне, добавляя охи-ахи через слово. К арабам прибыла подмога — большой флот, который высадил десант на европейском берегу Босфора. Когда арьергард эскадры проходил мимо бухты Золотой Рог, закрытой боннами, соединенными цепями, заграждение убрали. Несколько дромонов (с греческого название этой разновидности либурн переводится, как бег, бегун) подлетели к тяжелым галерам, нагруженным осадными орудиями и подожгли их греческим огнем. В итоге арабы потеряли десятка два судов с важным грузом. Говорят, сам император Лев Исавр наблюдал за этим с башни, а потом щедро наградил экипажи. Наверное, с неменьшим интересом смотрел он, как арабы рыли ров и насыпали вал от Мраморного моря до бухты Золотой Рог, что говорило о серьезности их намерений: осада будет долгой, не в пример предыдущим, которые заканчивались с наступлением холодов.

Я именно такой вывод и сделал. Теперь надо было решить, стоит ждать окончания осады или нет? Только начался октябрь. Еще тепло, так что можно без напряга переместиться куда-нибудь в другое место. Второй вопрос — куда и зачем? Ответов пока не было.

В тот день я съездил с утра на охоту, подстрелил из лука косулю — небольшого самца килограмм на двадцать пять. Он еще не сбросил рога, и левый был заметно длиннее правого. Охотиться теперь можно только тем, кто купил разрешение. Я «покупал» разовые по возвращению, если что-то добывал, отдавая по полфоллиса налоговику, заведовавшему охотничьими угодьями — толстяку с тяжелым, сиплым дыханием. Иногда он брал натурой — часть туши, обычно заднюю ногу. На постоялом дворе меня ждал Никанор, родственник Аглаи через покойную жену ее покойного сына. Это был довольно крепкий мужик с кустистыми бровями, под которыми были цепкие глаза, хрящеватым длинным носом, плотоядными, полными губами и короткой бородой, подрезанной криво, наверное, сам ножом смахнул. Не знаю, почему, но я сразу понял, что раньше он служил в армии. Как позже выяснилось, катафрактом, причем дорос до десятника. Из-за чего бросил службу, Аглая не знала, а сам Никанор уклонялся от ответа. Судя по жадности, заныкал часть добычи.

Мы с Бамбером подвесили тушу косули за задние ноги на выступающий наружу конец подволочной балки конюшни, начали разделывать. Четыре окорока Аглая закоптит, а из остального приготовит обед, ужин и что-нибудь на утро останется. Шкуру мой слуга отнесет кожевнику и получит за нее полсиликвы, а рога продаст резчику по кости фоллисов за пятнадцать, потому что правый меньше.

Никанор помогал нам и рассказывал, зачем пожаловал:

— Мы тут собрались с полсотни бывших вояк, хотим отправиться к Константинополю. Говорят, сарацины малыми отрядами расходятся в разные стороны в поисках добычи. Может, справимся с каким-нибудь небольшим, что-нибудь поимеем. Долго не могли выбрать командира. Никто не хочет подчиняться своему соседу. Решили поискать чужого. Тебе вот предлагаем. Ты, как нам сказали, знатный человек и опытный воин, никому из наших не обидно будет выполнять твои приказы. Будешь получать три доли от добычи.

Для человека, который устал маяться от скуки, предложение было интересным. Особенно мне понравилось, что сразу, без торга, предложили три доли от добычи. Позже узнал, что щедрость была продиктована желанием Никанора получать две доли, как моего заместителя. Если бы мне дали две, то сомневаюсь, что ему выделили бы полторы. Получал бы одну, как все остальные.

На следующий день я провел смотр отряда. Пятьдесят два человека, вооруженные и защищенные кто во что горазд. Единственным плюсом было то, что все конные, пусть и на неказистых лошаденках, прежде служивших вьючными и используемыми теперь лишь в роли средства доставки к месту боя. Семнадцать человек имели луки, причем составные, не такие мощные, как у гуннов, но и не совсем уж посредственные, какие были в римской армии в мою предыдущую эпоху. Остальные вооружены копьями, спатами или топорами и булавами на длинных рукоятках. Что ж, мне приходилось командовать отрядами и хуже.

15

Они двигались без строя. Впереди около полусотни всадников с набитыми мешками на крупах коней. За ними шла толпой пехота с узлами, корзинами, бурдюками. Один нес деревянную лопату. Взял ее, наверное, для земельных работ или по принципу «в хозяйстве всё пригодится». Замыкали шествие восемь одногорбых верблюдов, нагруженных награбленным.

Этих верблюдов римляне называют дромонами (бегунами), как и легкие быстрые галеры. Я катался на них, когда стоял в марокканском порту Касабланка. Первого мая у них праздник труда, поэтому никто не трудится, кроме туристических агентств. Вот я по совету судового агента и купил экскурсию. Утром меня забрали с судна, повезли в пустыню на разбитом «мерседесе», который явно украли со свалки автомобилей в Германии. Ехали часа три, пока не добрались до совершенно пустынного места. Там прямо возле дороги меня поджидали бедуин и два одногорбых верблюда песчаного цвета. Человек сидел на пятках на земле, а животные лежали, подогнув под себя длинные мозолистые ноги. Водитель автомобиля, он же экскурсовод, подвел меня к ближнему верблюду и предупредил, что сперва надо взяться за стальную дугу в передней части седла и только потом садиться в него. Бедуин наблюдал за нами молча, с безразличным видом, словно это не его верблюды. В то время у меня практические не было опыта верховой езды, поэтому цепко схватился и вскочил в седло, как лихой ковбой. Верблюд, не дожидаясь команды, громко заревел — к крику осла добавьте визжание свиньи — и резко встал на длинные задние ноги. Если бы я не держался крепко, то, наверное, вылетел бы из седла, а так завис почти параллельно земле, голова чуть ниже задницы. Только я освоился в этом положении, как скотина так же резко встала на передние и прекратила орать. Бедуин молча взобрался на второго верблюда и, погоняя его палкой, поехал вглубь пустыни. Мой потопал за ними. Теперь уже могу сказать, что ездить на нем легче,6 приятнее, чем на лошади. Так сказать, ход намного мягче, убаюкивающий. И воняет эта животина слабее, потому что потеть начинает при сорока одном градусе жары, а в тот день было около тридцати. Раздражает, что верблюд постоянно фыркает, чихает, как простуженный, храпит, словно ему шею передавили, останавливается, чтобы почесать одной ногой брюхо, постоянно подходит к своему собрату и обнюхивает его, будто встретил впервые. Смотреть в пустыне не на что, если не считать сгорбленную спину проводника, поэтому я впал в полудрёму. Примерно через полчаса мы развернулись и пошагали к «мерседесу», ожидавшему на дороге. Там мой верблюд без команды лег брюхом на землю, сперва подогнув передние ноги, а потом задние. Я с облегчением пересел в автомобиль и поехал на свое судно. Всё это удовольствие обошлось мне всего лишь в двести американских долларов — две-три месячные зарплаты марокканского рабочего.

Судя по смуглой коже, тюрбанам, шестигранным щитам, вытянутым по вертикали, и, конечно же, верблюдам, отряд состоял из арабов с Аравийского полуострова. Пассионарность пригнала их в далекие края с другим климатом и ландшафтом. Привыкли в пустыне, что враг виден издалека, успеваешь подготовиться к встрече, поэтому и в лесу ведут себя так же, несмотря на то, что проходят в ложбине между двумя высокими холмами, густо поросшими деревьями и кустами — прекрасным месте для засады. Хотя, может быть, дело в том, что еще не пуганы. Лучшая часть римской армии сидит в осаде, а воинские подразделения, раскиданные по гарнизонам и границам, не спешат ей на помощь.

Железный шлем и кольчуга только у одного, скорее всего, командира, который скачет на красивом вороном жеребце впереди отряда. Арабы не кастрируют лошадей, потому что слишком ценят этих животных. Верблюд делает богатым, а конь превращает из пастуха в воина, что намного престижнее. Да и воин бедным не бывает.

Поскольку отряд у меня, так сказать, не обстрелянный, чего ждать от него, не знаю, разбил его на три части. Вместе со мной семь конных, бывших катафрактов, занимают позицию у дороги, готовые выехать на нее по моему приказу навстречу врагу. На обоих склонах холма, ближе к вершинам, расположились семнадцать лучников. Мимо них сейчас и проходит середина арабского отряда, а задняя его часть — мимо наших пехотинцев, которые спрятались ближе к дороге.

Я решаю, что пора начинать, натягиваю лук и с дистанции метров сто двадцать посылаю стрелу в грудь вражеского командира. Расслабленный, спокойный, он замечает ее в самый последний момент и не успевает уклониться. Следом летят еще шесть, которые находят цели позади всадника, медленно заваливавшегося влево, пока не кувыркнется в серовато-коричневую дорожную пыль. С обоих склонов холма, с дистанции метров сорок-пятьдесят, начали стрелять наши лучники. Большая часть арабов несла щиты на спине, как легче, поэтому не сразу смогла воспользоваться ими, и не сразу сообразила, поскольку, как догадываюсь, не имела опыта, что надо бежать на склоны, прятаться в кустах и за деревьями. Лучники буквально выкосили всех, кто не успел закрыться щитом.

Уцелевшие враги сбились в четыре небольшие «черепахи». Задние начали смещаться к передним. При этом никому из них не пришло в голову отступить в лес.

Я засунул лук в колчан, взят копье, лежавшее перед седлом поперек крупа лошади и скомандовал:

— Поехали!

Направил Буцефала на ближнюю вражескую группу. Заметив меня, передний воин закрылся щитом, на коричневом поле которого были нарисованы белые зигзаги, а умбон, находившийся на линии, соединяющей вершины средних двух углов, был небольшой, плоский и черный. Я направил острие копья немного выше умбона, в то место, за которым должна быть голова. Мой конь сильно разогнаться не успел, дистанция была коротковата, но и этой скорости, помноженной на его и мою массу, хватило, чтобы копье пробило щит и стоявшего за ним араба, протащило их дальше, сбив с ног еще пару человек. Я перекинул застрявшее копье влево, за свой щит, чтобы упало на дорогу, и выхватил саблю. Ближний араб как раз пытался ткнуть меня своим мечом, похожим на спату, разве что немного короче, но при этом длиннее полуспаты. Я почему думал, что они вооружены саблями. Нет, в этом бою моя была единственной. Разрубив голову в бледно-красной чалме, я кольнул острием в смуглое лицо следующего. Это был юноша лет пятнадцати, не старше. Над верхней губой был жиденький черный пушок. Острие сабли вошло в нижнюю часть тонкого длинного носа, напоминающего румпель. Остальных из этой группы добили прискакавшие со мной всадники.

Мы поспешили к следующей, которую уже атаковали наши пехотинцы, выскочившие из кустов. Один из них довольно ловко орудовал топором на длинной рукоятке, раскалывая щиты и разваливая головы напополам. Я успел завалить еще двух арабов. Остальных добили мои соратники.

Дальше был сбор трофеев, оказание медицинской помощи двум раненым, похороны одного убитого и перетаскивание в гущу леса вражеских трупов. Пропавший без вести отряд понижает моральный дух соратников сильнее, чем просто перебитый: если погибли, то непонятно, как, а неизвестность страшнее любой жестокой реальности; если живы, то попали в плен, непонятно, к кому, потому что пленных принято обменивать, или дезертировали, непонятно, почему.

16

В нынешней Римской империи налоги дерут со всего, в том числе и с трофеев, причем сочли их импортными товарами и взяли десять процентов, а не восемь, как с местных. Наверное, потому, что верблюды здесь не водятся. Зато покупатель на них сразу нашелся. Это был египтянин, закупивший льняные ткани во Фракии и собиравшийся отвезти их к себе на родину, которая сейчас является частью арабского халифата, называемого Дамасским по столице или Омейядским по правящей династии. Встречаться с армией своей страны египтянин не пожелал, застрял в Адрианополе. Купца заставили купить животных не напрямую у нас, а у барышника, который специально для этого приобрел их, хотя раньше занимался только лошадьми, ослами и мулами, и тоже отстегнул десять процентов. В империи каждый оптовый торговец специализировался только на одной группе товаров, а розничные могли покупать только у него, и всё это под присмотром налогового инспектора, который в мою предыдущую эпоху назывался скринарием, а сейчас — логофетом геникона. Есть еще логофеты, занимавшиеся армией, почтой, частным имуществом императора, стадами…

По моим меркам добыча была мизерная, но для жителей Адрианополя оказалась очень привлекательной. Не отпугнули их даже наши потери. Трофеи без ран и трупов не бывают. В итоге в следующий поход отправились сто шестьдесят восемь человек, две трети которых были пешими. Зато почти половина новичков была лучниками и пращниками, потому что я потребовал в первую очередь брать стрелков.

Второй поход начался неудачно. Мы неделю просидели в засаде севернее Константинополя, но так и не дождались арабов. То ли они уже выбрали всё ценное в этом направлении, то ли кто-то, кроме нас, уничтожал их, поэтому решили не рисковать. Обычно на осады городов слетается много падальщиков с разных мест, которые, пользуясь неразберихой, убивают и грабят всех подряд. Ходили слухи, что возле столицы империи рыскает много отрядов болгар, которых позвал на помощь император Лев Третий. Я был склонен верить этим слухам потому, что съездил на разведку и обнаружил, что вражеская армия, точнее, пленники под ее руководством, вырыла второй ров и насыпала вал, защищавшие со стороны суши. Если бы на них не нападали серьезные силы, вряд ли бы стали так напрягаться. В итоге арабы оказались в защищенном лагере: с двух сторон были рвы и валы, с третьей — Мраморное море, с четвертой — бухта Золотой Рог. От северной стороны бухты и по кривой дуге до пролива Босфор шел еще один ров с валом, прикрывавший участок суши, на котором расположилась часть арабской армии и ее боевой флот, контролирующий пролив. Продовольствие и подкрепления подвозили засевшим в лагере по Мраморному морю.

Я решил проверить на вшивость второй лагерь. Там группировка меньше, и моряки не расположены к караульной службе. Мы переместились поближе к тому месту, где ров и вал подходили к обрывистому берегу Босфора. В том месте пролив делал поворот на север, а потом опять на северо-восток и образовывал длинный пляж, на который высунули носы галер. Стояли они плотно, потому что места было мало. Рядом с ними соорудили шалаши члены экипажей. Дальше, возле обрывистого склона, стояли несколько арб и большие бочки, сотни три. Мне стало очень интересно, что в них? Предположил, что вино или рыба соленая. Перед этим мы прошли мимо луга, на котором паслись с полсотни волов под охраной трех воинов, явно не арабов, наверное, греков, которых много в экипажах галер, причем служили добровольно, за приличную плату. Вот я и решил соединить волов, арбы и большие бочки. Хоть какая, но все же добыча.

Ночь была светлая, прямо, как в фильмах. Я разделил свой отряд на три группы: первая из десяти человек пошла захватывать волов, вторая и двух десятков лучников пробралась к дальнему концу пляжа, чтобы с высокого склона обстрелять моряков, отвлечь их внимание, а с третьей, самой многочисленной, занял позицию возле ближнего конца. Ждать пришлось долго. То ли лучники заплутали, то ли кто-то помешал им, то ли никак не могли решиться начать обстрел или не было подходящих целей. Сперва из дальнего конца послышалась ругань на греческом языке. Затем криков стало больше, причем на разных, объявили тревогу. Похватав оружие, вражеские моряки побежали в тот конец пляжа.

— За мной! — приказал я и метнулся к ближним бочкам.

Уже за несколько метров от них почуял неладное. В прямом смысле почуял: воняло нефтью. В бочках оказался битум. Видимо, арабы привезли его, чтобы использовать во время осады. Делают шар из соломы и других легковоспламеняемых веществ, замачивают в тяжелых нефтепродуктах, поджигают и выстреливают из баллист, вызывая пожары в городе. У меня были большие сомнения, что кому-нибудь в Адрианополе нужен битум. В прошлую эпоху требовалось его мало, в основном кораблестроителям использоввался и доставлялся из районов будущей Румынии. Сам возил нефть в Херсон Таврический в первую эпоху своих странствий. Решил, что из-за такой ерунды рисковать людьми не стоит, и, оставив трех человек, чтобы подожгли бочки, приказал остальным отступать.

Местом сбора был луг, на котором паслись волы. Там все получилось хорошо. По моему совету первый отряд подошел, не прячась, к охранникам со стороны пляжа и, пока те не поняли, что это враги, перебили всех, хотя я сказал, чтобы по возможности взяли в плен, чтобы потом продать в рабство. Это для меня они были просто добычей, а для моих подчиненных — предатели родины. Лучников опять пришлось ждать долго. Они заблудились и по пути к дальнему концу пляжа, и на обратном. Помог свет от горящих бочек. Полыхали они так здорово, что зарево было видно с луга, расположенного километрах в пяти от пролива. Убедившись, что никто не потерялся, я приказал гнать волов на север. Какая-никакая, а добыча.

17

Я был уверен, что угон быков нам не простят, пошлют погоню, и спрятаться не получится. Эти животные отличаются тем, что постоянно оставляют после себя полужидкие лепешки, которые, как стрелочки в игре «казаки-разбойники», ведут прямо к цели. Тем более, что сейчас на дорогах возле Константинополя движения нет, ни с кем наших волов не перепутаешь. Мы гнали их всю ночь и немного утром, пока я не увидел хорошее место для засады. Километра за два после него была деревенька в одиннадцать домов, сейчас пустующих, а возле нее поля с высокой пшеничной стерней, на которые мы и выпустили пастись волов, а сами вернулись к ложбине между двумя холмами, невысокими, но густо поросшими низкими и тонкими, молодыми деревьями и кустарником. Видимо, несколько лет назад на склонах холмов были виноградники, но потом их вырубили и участки забросили. Метров за пятьсот до холмов дорога поворачивала вправо и дальше не просматривалась с них, поэтому я выслал туда дозор из трех конных, чтобы заранее предупредили, когда увидят погоню. Стрелков расставил на склонах ближе к вершине, пехотинцев — ближе к дороге, а конницу расположил за правым холмом, более высоким. Проехав по дороге туда-сюда, убедился, что все спрятались хорошо, напомнил еще раз, что начинаю я, после чего подключаются остальные стрелки и по дополнительной команде — пехотинцы. С обоих склонов послушались голоса, что всё поняли, так и сделают.

Я вернулся к коннице, слез с Буцефала, привязал его к молодому деревцу и лег на местами пожелтевшую траву, от которой шел горьковатый, полынный запах, хотя рядом эту траву не заметил. Для октября месяца день выдался слишком солнечный и теплый. На голубом небе медленно ползли мелкие белые барашки, подгоняемые слабым юго-западным ветром. На севере ближе к горизонту виднелась широкая белесая полоса, которая бывает после того, как след от пролетевшего реактивного самолета порядком рассосется. Я никогда не мечтал быть летчиком или космонавтом. Небо — это не мое. Мне ближе море. Может быть потому, что плавать умею, а летать — нет, причем от слова совсем.

Погоню пришлось ждать часа три. Такое впечатление, что она двигалась даже медленнее волов. Я уж подумал, что ее не будет, что напрасно ждем, когда прискакал дозор. У всех троих лица были радостные, будто мы уже разгромили врагов и поделили добычу.

— Много их? — спросил я.

Дозорные переглянулись, после чего старший по возрасту сообщил:

— Мы не считали. Увидели, что конные выезжают из-за поворота, и сразу поскакали сюда.

— Конные — это хорошо, больше добычи будет, — сказал я.

Арабов было около сотни. Ехали не то, чтобы совсем расслабленно, однако и разведку вперед не выслали. Вооружены копьями, мечами и у нескольких были луки, а защищены по-разному: кто в металлических доспехах, кто в войлочных, кто в кожаных, кто в ватных, кто в самую разную комбинацию этих материалов. Не заметив засаду, враги спокойно въехали в ложбину между холмами. Впереди скакали сразу три всадника в железных шлемах и кольчугах. Я решил, что командует отрядом средний, и приготовился поразить его из лука, когда подъедет ближе и все следовавшие за ним окажутся в зоне поражения моих стрелков.

Не дождался, потому что у кого-то из моего отряда не выдержали нервы, выстрелил раньше времени. Его примеру последовали остальные. Стрелы и камни полетели в арабов с двух сторон, щитом не закроешься. Те, кто не погиб сразу, сообразили это и начали разворачиваться и удирать. Выскочило из зоны обстрела человек десять. Уверен, что многие были ранены. По крайней мере, у одного в спине в районе правой лопатки торчала стрела. Не знаю, как с такой раной он все еще держался в седле без стремян. Тех раненых, кто остался на дороге между холмами, добили выскочившие без моего приказа из кустов пехотинцы. Следом за ними ломанулись собирать добычу стрелки. Тут же, объезжая меня, к ним поскакали и всадники.

— Вы куда?! Стоять! — крикнул я.

Несколько человек обернулись, притормозили, но потом все равно поскакала за соратниками. Хоть добычу и будем делить по паям, у тех, кто ее собирает, есть шанс заныкать что-нибудь маленькое и ценное. Меня и самого когда-то жадность заедала, бросался собирать добычу, расталкивая локтями остальных. Со временем больше стал ценить саму победу, а не ее плоды, что является еще одной победой — духовного над материальным.

За этими мыслями я не сразу увидел, что из-за поворота появился отряд арабских пехотинцев в сопровождении спасшихся всадников. Только когда они, заорав, побежали на моих починенных, шмонавших трупы их соратников, понял, что конные арабы были разведкой, а главные силы — вот они, не меньше пяти сотен. И еще понял, что отряд мой состоит из жадных трусов, потому что все сразу кинулись врассыпную: малая часть пехотинцев и стрелков побежала вверх по склонам холмов, а большая — вслед за всадниками помчалась по дороге, теряя на бегу награбленное и щиты.

Я тоже решил не рисковать, поскакал вместе с Бамбером к деревне, возле которой паслись волы. Не для того, чтобы гнать их дальше. Слишком медленно идут эти животные. Не удерешь от преследователей. Выскочив на равнину, я повернул влево, где лес был гуще, и спрятался между деревьями на самом краю его. Ждать пришлось недолго. Вскоре по дороге промчалась небольшая группа моих пеших подчиненных. За ними гнались два конных араба. Видимо, притормаживали, чтобы убить отставших беглецов, а теперь догоняли основную группу. Если бы пехотинцы остановились и образовали стенку, пусть и без щитов, которые выбросили, то запросто бы справились с двумя всадниками. Мне не то, чтобы стало жалко этих трусов, просто не захотелось иметь в тылу конных врагов и возвращаться совсем уж с пустыми руками. Я поразил из лука сперва заднего, потом переднего. Оба были в войлочных шапках и ватных фуфайках с рукавами по локоть. Вроде бы нехитрая защита, а от стрелы может уберечь на большой дистанции, но только не метров с тридцати-сорока.

— Быстро снимай с них оружие и доспехи, привязывай к лошадям и одну мне на повод, другую себе, — приказал я Бамберу, а сам остался присматривать за дорогой на случай, если еще кто прискачет.

Мой слуга покойников не боялся и опыт мародерства имел, поэтому справился быстро. Завернув мечи, кинжалы, шлемы и одну фуфайку во вторую, он привязал сверток к простенькому седлу — подушке, набитой верблюжьей шерстью, после чего дал повод второй лошади мне, сел на свою и повел на поводу нагруженную. Мы поскакали по дороге вслед за нашими пехотинцами, уже добежавшими до противоположного края долины.

Догнали их на лесной дороге. При этом беглецы со страху не сразу поняли, что мы не арабы, и припустили быстрее.

Я бил их древком копья по спинам и приговаривал:

— С дороги, трусы!

Когда миновали этот отряд, поехали медленнее. Даже если будет погоня, сначала разберется с ними. Защищать этот недисциплинированный сброд я не собирался. Пусть выбираются сами, как хотят.

18

Удравших наших всадников мы не догнали. Подозреваю, что они неслись без остановок до самого Адрианополя, хотя до него было больше двухсот километров. По прибытию рассказали, что на отряд внезапно напало огромное войско сарацин и перебило всех остальных. Хозяйка постоялого двора Аглая поверила им и на всякий случай прибрала к рукам мое имущество, оставленное на хранение. Когда вернулся я и поведал, как было на самом деле, меня же и обвинили в разгроме отряда. Мол, чего можно было ждать при таком плохом командире, не сумевшем обеспечить дисциплину, четкое выполнение приказов?!

На следующий день на постоялый двор заявился логофет геникона — сухощавый горбоносый тип в довольно таки непрезентабельных шерстяных тунике и темно-красном плаще. Такое впечатление, что он верил, что чем беднее выглядит, тем больше налогов ему отдадут.

— Я слышал, что ты захватил двух лошадей. Когда будешь продавать их? — не поздоровавшись, спросил он.

— А зачем мне продавать их?! — удивился я.

Лошадки были не супер, конечно, а, скажем так, из среднего ценового диапазона, но обе — иноходцы, на которых приятнее скакать подолгу.

— Чтобы поделить добычу с отрядом, — ответил логофет геникона.

— С каким отрядом?! С теми трусами, которые сбежали с поля боя?! — возмутился я. — Я один сразился с двумя сарацинами и убил их. Так что трофеи только мои.

— Все равно тебе надо продать их и заплатить налог нашему императору, — продолжал он давить.

— Ты, наверное, забыл, что я не подданный твоего императора и ничего ему не должен, — напомнил я. — Это он должен заплатить мне за то, что убил двух его врагов.

— Да? — с неподдельным удивлением произнес логофет геникона и надолго завис, придумывая, видимо, новые аргументы, благодаря которым получит с меня хоть что-нибудь.

— Не выпьешь ли чашу вина? — оторвала его от размышлений хозяйка постоялого двора.

— А, пожалуй, выпью, — сразу согласился логофет геникона и выдул две чаши.

Как по мне, вино у Аглаи было слишком кислое, но, как говорили в Одессе, на шару и уксус сладкий.

После логофета геникона приходил Никанор, который тоже чудом спасся, хотя был ранен в руку. Пожаловался на судьбу и опросил взять его в следующий поход, пообещав, что наберет надежных людей, как в первый наш выход. Я не стал отказывать, но сообщил, что в рейды за добычей в ближайшее время не собираюсь. Того, что захватил, мне хватит, чтобы перезимовать, а что будет дальше — посмотрим.

Дальше был довольно теплый ноябрь, а в начале декабря повалил снег, и потом резко похолодало. Снег громко скрипел под ногами, значит, было от десяти градусов мороза. Такая погода с редкими оттепелями простояла три с половиной месяца. Аглая сообщила, что давно уже не видела такой продолжительной и холодной зимы. Последний раз — в годы ее девичества. Видимо, не только в России, но и, как назовут будущие ученые, в Византии мороз тоже стоит на страже страны.

Само собой, по такой погоде доблестные адрианопольцы воевать не собирались. Ни под моим командованием, ни под чьим-либо другим. Я тоже не рвался. Когда становилось скучно, ездил на охоту или шел в приличный кабак в центре города, где, попивая местное вино приемлемого качества, общался с горожанами, слушал последние новости, которые неведомыми путями добирались до Адрианополя и которые можно было назвать хорошими и плохими одновременно.

Константинополь все еще держался. Вроде бы в нем императорских запасов на три года. Только вот распределялись они неравномерно. Хорошо кормили три армии — военных, бюрократов и духовенство, а остальным доставались крохи. Былые щедрые раздачи бесплатного хлеба прекратились. Не голодали и богатые люди, которые наверняка тоже имели запасы и деньги, чтобы докупить продовольствия по бешенным ценам, установившимся в городе. Если до начала осады на солид можно было купить шестьдесят модиев (модий — примерно тринадцать килограмм, месячная норма на одного взрослого человека), обеспечить хлебом среднюю семью на год, то теперь всего шесть. Беднякам приходилось хуже. В городе исчезли птицы, собаки, кошки, крысы… Говорят, что имелись случаи каннибализма, особенно среди нищих. Как и положено на войне, естественный отбор заработал на полную силу, заодно очищая Константинополь от слабых паразитов. Примерно такая же ситуация была и во вражеском лагере. Поскольку в зимнее время подвоза продовольствия по морю не было, а запасов сделали мало, потому что не сомневались, что захватят город быстро, сарацины сожрали всех волов, ослов, верблюдов, лошадей и, в чем никто из ромеев не сомневался, многих своих соратников. В придачу тысячи умерли от переохлаждения, потому что к таким морозам не привычны.

19

Весна началась как-то вдруг. Снег растаял за пару дней, а через неделю земля была покрыта молодой, зеленой травкой. Истосковавшиеся по ней лошади с жадностью и большим трудом скубали короткие стебельки.

Прошло еще три недели, трава подросла и до нас добралось известие, что армия болгар спешит на помощь императору Льву Третьему. Конница в ней состоит из кочевников-булгар, как к этому времени стали называть союз моих бывших врагов — тюркских племен утигуров, котригуров, оногуров и мелких племен, населявших северное Причерноморье до их прихода туда, в том числе гуннов, уцелевших после столкновений с аварами. Как мне рассказал один из постоянных собеседников в кабаке, монах-расстрига с библейским именем Самуил, раньше переписывавший рукописи в монастыре и потому считавший себя шибко грамотным, хазары начали теснить булгар, и союз распался на пять частей. Первая покорилась агрессорам и осталась на Кубани. Вторая ушла на север и, как я предположил, стала предками башкир, татар и чувашей. Третья под командованием хана Аспаруха двинулась на восток и образовала Болгарское царство в низовьях Дуная, на землях, ранее занимаемых аварами, которые надорвались, осаждая Константинополь, и сами стали жертвой. Аспарух в двадцатом веке будет считаться национальным героем болгар и по количеству памятников и улиц, названных его именем, уступать только Ленину. В двадцать первом веке обоих станут забывать по мере того, как болгары будут интенсивно разбегаться из своей страны. Четвертая осела в районе Македонии, попробовала захватить Фессалоники и тоже надорвалась, после чего начала растворяться в славянских племенах. Пятая пошла к франкам, которые разрешили им поселиться, а потом ночью вырезали больше половины. Уцелевшие удрали к лангобардам, которые дали им земли в центральной части Аппенинского полуострова.

Командует болгарской армией хан Тервель. Он христианин и первый и пока единственный правитель другой страны, имеющий римский титул цезарь. Получил такую щедрую награду за то, что тринадцать лет назад помог свергнутому римскому императору Юстиниану Второму вернуться на трон. Еще одной наградой было вероломное нападение римлян через три года, закончившееся разгромом их и выплатой ежегодной дани болгарам. Видимо, императору Юстиниану Второму надо было обзавестись уважительной причиной, понятной его подданным, чтобы щедро одаривать своего благодетеля. Не знаю, что хану Тервелю пообещал нынешний император Лев Третий, но, говорят, идет с очень большой армией. Может быть, болгары просто выбрали из двух зол меньшее — римлян, которых уже неоднократно били. Они еще не догадываются, как сильно ошиблись.

Когда болгарская армия приблизилась к Адрианополю, в город сбежались жители близлежащих деревень. Все ворота закрыли, на стенах выставили усиленную стражу. Союзник был еще тот — неоднократно посещавший эти места, совершая грабительские рейды. За воротами остался только большой обоз с продовольствием и вином, который горожане должны были поставить болгарам по приказу своего императора Льва Третьего. К этому обозу и пристроился я вместе с Бамбером, ехавшим на втором иноходце и ведшим на поводу моего боевого коня и вьючного. Благодаря дорогим доспехам, меня можно было принять за офицера, наблюдающего за исполнением приказа императора.

Армия союзников расположилась на невспаханных полях километрах в трех от города. Навстречу нам попалось несколько небольших конных отрядов, отправившихся, как догадываюсь, за добычей, то есть грабить покинутые деревни. Судя по тому, что многие всадники были больше похожи на славян, чем на тюрок, метисация в Болгарском царстве шла полным ходом.

Хан Тервель тоже не был похож на тюрка-кочевника, а, скорее, на белобрысого татарина. Он был среднего роста, статен, с прямыми ногами, что для кочевника да и любого кавалериста большая редкость. Светлые волосы на голове подстрижены под горшок. Зато брови и жиденькие усы и борода были черными, из-за чего казалось, что он крашеный блондин по моде конца двадцатого века. В глубоких глазницах карие глаза. Одет в кольчугу длиной до коленей с разрезами внизу спереди и сзади, подпоясанную широким кожаным черным ремнем с чередующимися, золотыми пластинками — кружками и ромбиками, к которому был прикреплен слева кинжал в золотых ножнам и с рукояткой из слоновой кости. На ногах сапоги из красной кожи и с загнутыми вверх, короткими носами. Красят кожу сандалом, как называют и саму древесину сандалового дерева, привозимого из Индии, и «орешки» с листьев разных местных деревьев, чаще всего дуба, дающие этот цвет. Поскольку краситель очень дорог, в Римской империи обувь и одежду из красной кожи носят только император и члены его семьи, и она входит в дань, которую выплачивают болгарам. Стоял правитель болгар в окружении воинов в кольчугах и чешуйчатых доспехах, видимо, своих дружинников.

Я слез с коня, снял с пояса саблю, подождал, когда адрианопольский офицер доложит хану Тревелю о привезенном продовольствии, после чего подошел сам и сказал на древнеславянском языке, в котором напрактиковался за зиму в кабаке, общаясь с застрявшим там, болгарским купцом, который вез товары в Константинополь:

— Хочу присоединиться к твоей армии. Возьмешь на службу?

— Ты ромей или франк? — окинув оценивающим взглядом мои доспехи, спросил он.

— Нет, гот, — соврал я, потому что не знал, каковы у него отношения с франками, а они, судя по судьбе одной из булгарских орд, могли быть самыми разными.

— Где живет твой народ? — поинтересовался хан Тревель.

— Западнее и южнее франков, — ответил я.

— Приходилось воевать с ними? — задал он следующий вопрос.

— А как же! — произнес я, улыбнувшись. — На то они и соседи!

Хан Тервель тоже улыбнулся и сказал:

— Это верно! Без соседей было бы скучно!

Его дружинники дружно заржали, будто за всю свою жизнь не слышали ничего смешнее.

— Возьмешь его, Вокил? — повернувшись к стоявшему справа дружиннику — пожилому воину с двумя старыми шрамами, пересекающимися на остатках того, что раньше было носом, видимо, немалым.

— Почему не взять?! — весело молвил тот. — Пригодится: к соседям ведь пожаловали!

Дружинники опять заржали дружно, что говорило о спаянности коллектива: подобрались люди с одинаковым интеллектом и взглядами на жизнь.

Меня распределили в сотню под началом Котрага — кривоногого и косолапого толстяка с деформированным, как у гуннов, черепом. Кстати, у многих старых воинов череп тоже был вытянутым, а у молодых такое уродство встречалось редко. Видимо, эта мода ушла вместе с гуннским владычеством.

— О-о, у тебя лук есть! — насмешливо произнес сотник, когда я начал располагаться рядом с его подчиненными на поле, на котором еще где-нигде торчали сухие пшеничные стебли. — Покажи-ка нам свое грозное оружие! Уверен, что ты перебил из него много врагов!

Наверное, думал, что сейчас увидит творение ромейских мастеров, годное, по мнению кочевников, разве что для охоты на сусликов.

— Уж какое есть! — изображая простачка, молвил я и достал из сагайдака лук без натянутой тетивы, из-за чего выгнутый в обратную сторону.

Смешки сразу прекратились. Кочевники сразу поняли, что это за оружие и как дорого стоит. Дальше они молча наблюдали, как я выгибаю лук в нужную сторону, сноровисто натягиваю вспомогательную тетиву, а потом с помощью Бамбера главную. Я несколько раз вполсилы натянул большим пальцем тетиву, послушав тихое скрипение рогов лука.

— На скаку выстрелить или с места? — спросил я Котрага.

— Не надо, — милостиво позволил он и спросил: — Откуда у тебя этот лук?

— Достался по наследству. Мой предок в девятом колене был командиром тысячи у Атиллы, после смерти которого ушел на запад вместе со своим отрядом, — на ходу сочинил я.

Мои новые соратники начали бурно обмениваться мнениями. Кто такой Атилла, они знали. И о том, что многие гунны ушли на запад, тоже. Кстати, их самих римляне часто называют гуннами. А что я совершенно не похож на кочевника — это понятно: девять коленей все-таки отделяют. Главное, чтобы воином был смелым и умелым, что, судя по доспехам, так и есть. Плохой воин такими не разжился бы, а если бы получил в подарок, то до моих лет не сохранил бы.

20

Несмотря на слухи, что арабы сожрали зимой всю свою живность и даже часть соратников, у них все еще были лошади и верблюды. Хотя, может быть, тех, что я сейчас наблюдал, привезли недавно с южного берега Мраморного моря. Перед колонной, с отрывом в полкилометра, скакала легкая конница, около сотни. У них круглые кожаные щиты, короткие составные луки и длинные тонкие дротики, которые везли в кожаных мешках, притороченных к седлу спереди справа. Доспехов почти ни у кого нет, если не считать таковыми кожаные и ватные куртки. Едут, разбившись на семь групп разных по количеству. Их нагоняет восьмая из десяти всадников, после чего другой десяток из середины отряда уносится вперед, наверное, на разведку. Впрочем, весь этот отряд — передовой дозор.

За ними движется тяжелая конница. Человек пятьсот, не больше. Поскольку у арабов конница — главная сила, слухи о пожирании лошадей зимой не так уж и неправдоподобны. Вперемешку с тяжелыми кавалеристами идут, не отставая, пешие лучники из расчета человек по пять-шесть на каждого верхового. Интересная связка. Я видел, как воюют вместе кавалерист и пехотинец-копейщик, а арабский вариант раньше не встречал. Наверное, он неплох для отражения обстрела лучников и налета легкой конницы или воинов на верблюдах, которые приводят лошадей в ужас. Зато против легкой пехоты будут выглядеть бледно. Да и против тяжелой не очень внушительно, если не поможет собственная пехота, которая шагает за ними, причем без строя и тоже вперемешку: между отрядами тяжелой по два-три легкой. Пехотинцев много, растянулись на все километров восемь дороги, проходящей через долину между невспаханными полями и сожженными деревеньками. В середине пешей колонны медленно и надменно вышагивают, как-то небрежно, я бы даже сказал, презрительно выкидывая вперед длинные, мосластые ноги, около полусотни верблюдов, нагруженных мешками и бурдюками. Для такой большой армии припасов маловато. Значит, недалеко собрались, даже если каждый воин тащит на себе сухой паек дней на пять-семь. Им ведь еще и назад возвращаться, продолжать осаду Константинополя.

— К нам идут, — говорю я сотнику Котрагу, который, как и я, и остальные воины нашей сотни, с коня наблюдает за врагами.

Мы спрятались за кустами и деревьями на склоне холма, ограждавшего долину с севера-запада. Находимся здесь уже больше часа, с тех пор, как увидели передовой арабский дозор.

— Не меньше двадцати тысяч, — добавляю я, потому что сотник считать не умеет.

Болгар раза в полтора меньше. Зато превосходство в коннице пятикратное, если нет еще одного конного отряда в арьергарде вражеской колонны, который, держа дистанцию метров семьсот от основных сил, только начал выходить в долину. Или это просто отставшая часть пехотинцев.

— Да, — соглашается Котраг, после чего командует: — Возвращаемся!

Мы медленно, петляя между деревьями, перебрались на противоположный склон холма, с которого спустились на проходящую по краю соседней долины, грунтовую дорогу. По ней и поскакали к болгарскому лагерю, пока не обогнули цепь холмов и обогнали арабский дозор, который все еще преодолевал их. Затем уже перебрались на мощеную дорогу. Римляне старались строить их по прямой, не обращая особое внимание на препятствия — холмы, болота, реки… Не знаю, почему так нерационально. Есть подозрение, что из экономии, потому что на поворотах дорогу делали шире раза в полтора. По пути встретили несколько наших небольших отрядов, предупредили о приближении врага. Кто-то из них прискакал в лагерь первым и сообщил новость хану Тервелю. Она сразу разлетелась по всему лагерю, и началась движуха, будто вот-вот придется биться, хотя враги сегодня уж точно не доберутся до нас.

Я присутствовал при докладе Котрага, чтобы цифрами дополнить его, поэтому не удержался и посоветовал правителю болгар:

— У них мало конницы, некому прикрывать фланги. Можно спрятать нашу тяжелую конницу в лесу и ударить им в тыл, когда пехота ввяжется в сражение.

— Ты угадываешь мои мысли, — снисходительно молвил хан Тервель.

Я заметил, что стоявший рядом с ним безносый Вокил еле заметно, лишь уголками губ, ухмыльнулся. Видимо, в моих советах не нуждались или все-таки нуждались, но не желали в этом признаваться.

21

Армия арабов, выйдя в долину, на противоположном конце которой на склоне большого пологого холма их поджидала армия болгар, прямо сходу начала строиться к битве. Вперед выдвинулись россыпью лучники. За ними растягиваются почти во всю ширину долины копейщики. В передних рядах стоят имеющие какие-никакие доспехи, за ними — остальные. Вся конница, и тяжелая, и легкая, занимает место на правом фланге. Полководец, видимо, находится среди всадников. Арабская знать еще не зажралась и обленилась, сама водит воинов в бой. Верблюдов разгрузили прямо на дороге и отпустили пастись без присмотра на невспаханных полях. В сравнение с верблюжьей колючкой прошлогодняя, подгнившая стерня должна казаться им деликатесом.

Мы с Котрагом наблюдаем за врагами с поросшего лесом холма на западной стороне долины. Сотник благоволит ко мне, постоянно берет с собой на выполнение важных заданий. Как догадываюсь, потому, что считает знатным человеком. Наверное, навели его на этот вывод не только мои доспехи и умение считать, но и моя манера поведения с ханом Тервелем. Он-то сам выслужился из рядовых и понял, что командование сотней — его потолок, поэтому до сих пор робеет перед старшими командирами.

Низко загудели карнаи — трехметровые трубы, расширяющиеся на конце. Я видел такие в Древнем Египте и в Персии во время похода под командованием Александра Македонского. Там они тоже призывали к атаке и еще сопровождали торжественные шествия правителей. Первыми пошли лучники. Не обремененные доспехами, щитами и тяжелым оружием, они двигались легко и быстро. Им не дали приблизиться на дистанцию стрельбы. С обоих флангов болгарской армии вылетели легкие кавалеристы, не меньше пары тысяч, и разогнали вражеских лучников. После чего сами начали осыпать стрелами арабскую пехоту, которая бодро шагала на врага. Арабский полководец кинул в атаку всю свою армию, не оставив резерва. Наверное, был уверен в быстрой победе.

Я ожидал, что арабская тяжелая конница нападет на болгарскую легкую, но этого не случилось. Она пошла в атаку на болгарскую пехоту, попробовала зайти во фланг. Пехота у болгар из славян. Они более высокого роста и почти все светловолосые. Вооружены копьями и короткими мечами, или топорами, или кинжалами. Щиты большие прямоугольные, деревянные, не изогнутые. Какие-никакие доспехи есть только у стоявших в первых двух рядах. Остальные в лучшем случае в медвежьих или волчьих шкурах. Почти все босые.

Арабская конница смяла передние ряды, глубоко вклинилась в строй пехотинцев. Было бы их больше и ударили бы в оба фланга, могли бы решить исход битвы. До нас донеслись приглушенные крики, ржание лошадей, звон оружия. Арабская пехота подоспела на помощь своей коннице, не дала окружить и перебить ее. Криков и звона оружия стало еще больше. Обе армии смешались, и вскоре линию соприкосновения уже нельзя было рассмотреть.

Издалека сражение смотрится скучно и кажется слишком медленным, будто и люди, и кони, участвующие в нем, сонные. По крайней мере, мне быстро надоело, поэтому посмотрел на Котрага.

— Пора и нам присоединиться, — решил он.

— Предупреди о верблюдах, — подсказал я.

Вокил, командующий засадным полком, собирался ударить широким фронтом, чтобы сразу ввести в дело как можно больше бойцов. Придется ему подкорректировать план, потому что по ту сторону дороги, позади правого вражеского фланга, паслись верблюды, которых лошади боятся.

— Ага, — согласился сотник.

На этот раз я не поехал с ним на доклад, посмотрел со стороны. Заметил взгляд, который кинул Вокил в мою сторону, выслушав Котрага. Может быть, сотник сказал, что это я предупредил о верблюдах, а может, командир засадного полка сам догадался, кто умнее. По его приказу две тысячи всадников начали медленно пересекать холм, поросший лесом и кустарником. Сам Вокил и его свита поехали по единственной узкой тропинке. Поскольку наша сотня находилась рядом, последовали за ними.

Битва была в полном разгаре. Левый наш фланг, в который врезалась арабская конница, изрядно прогнулся, зато на правом ситуация была прямо противоположной. Вокил крикнул подчиненным, чтобы растянулись до дороги, не дальше, после чего вместе со своей свитой поскакал в атаку. Наша сотня оказалась правее. Ближе к дороге, догоняя нас, занимали места те, кто пересек холм напрямую, через лес и кусты, и вышел в долину правее нас.

Арабы из задних рядов заметили атаку конницы слишком поздно и перестроиться не успели. Видимо, из-за шума боя впереди услышали перестук копыт, когда между нами оставалось метров сто. Или просто сзади не оказалось ни одного командира, а рядовые были неопытны. Обычно в задних рядах ставят новобранцев, чтобы просто почувствовали атмосферу боя, пропитались ею на будущее.

Я заранее наметил себе цель — воина с коричневым шестиугольным щитом, разрисованным черными зигзагами вкривь и вкось. Наверное, в двадцать первом веке на выставке живописи этот щит объявили бы шедевром. Сейчас народ дикий, не понимает продвинутое искусство, поэтому тупо закрывается шедевром, надеясь, что толстая кожа на каркасе из лозы убережет от копья. Тридцатипятисантиметровый трехгранный наконечник запросто пробивает ее и воина и вдавливает обоих в гущу соратников, а мой конь сшибает с ног еще трех, стоявших друг за другом справа, причем третий был спиной к нам. Ясеневое древко копья ломается с треском. Я бью оставшимся в руке обломком длиной метра полтора подвернувшегося араба по грязной белой чалме. Тот трясет узкой, вытянутой, как у знатных гуннов, головой, но не падает. Несколько слоев материи, намотанные на голову, спасают моего врага от сотрясения мозга, если, конечно, это вещество присутствует в черепе. Я выбрасываю обломок и достаю из ножен саблю. Изогнутый тусклый клинок с белесым «рисунком» легко рассекает грязную белую материи и на этой голове, и на соседних. Ткань мгновенно пропитывается кровью, и еще до того, как убитый оседает на землю, чалма становится красной. Расчистив пространство рядом с собой, бью шпорами в лошадиные бока, заставляя Буцефала двигаться туда. Рядом оказываются сразу несколько врагов, и я начинаю расправляться с ними.

Конь мой, заржав вдруг громко, надрывно, лягает раз, второй, а потом начинает оседать. Поняв, что он ранен, я успеваю вынуть ноги из стремян и раздвинуть их. Буцефал не валится набок, как обычно делают раненые лошади, а, подобно верблюду, опускается сперва на подогнувшиеся передние ноги, потом на задние. Я выбираюсь из седла и отступаю влево, чтобы между мной и двумя арабскими копейщиками было тело моего коня. После чего ударами сабли отбивая оба копья. Тут же рядом появляется всадник-болгарин и бронзовой булавой, круглой с шипами, разделывается с обоими.

Я решил, что с меня на сегодня хватит, начал выбираться из свалки, протискиваясь между лошадьми соратников. Кто-то из них по ошибке или нет долбанул меня по шлему палашом, который соскользнул на ключицу, защищенную бригантиной и кольчугой. Удар был не сильный, но неприятный. На всякий случай я поднял над головой щит, чтобы закрывал от ударов спереди. Может, кто и «розу ветров» на нем разглядит, и вспомнит, что я свой.

Выбравшись на свободное пространство, первым делом огляделся в поисках бесхозной лошади. Их было несколько. Оставшись без седоков, кони, как ни в чем ни бывало, щипали траву, обходя человеческие трупы. Я выбрал крупного вороного жеребца, у которого было одно стремя слева. Видимо, хозяин был пожилой, с трудом забирался в седло. Большая часть кочевников до сих пор обходится без стремян. Приученные с детства к верховой езде, они настолько накачали ноги, что держатся ими достаточно крепко без дополнительных приспособлений, иногда сжимая бока лошади так, что ломали ей ребра.

К тому времени арабы уже разбегались. Удар в спину вначале наносит противнику не слишком большой урон в человеческих ресурсах, но здорово подрывает боевой дух, ломает волю к сопротивлению. Начинается паника, в результате которой потери растут по экспоненте. Арабские всадники куда-то исчезли, наверное, были убиты, а пехотинцы толпами и поодиночке, побросав щиты и копья, неслись в ту сторону, откуда пришли. За ним гнались и уничтожали конные булгары и пешие славяне. Последние, впрочем, сильно отставали, потому что постоянно отвлекались на то, чтобы добить раненого врага и обшмонать его.

Я подождал, когда они все пронесутся мимо, после чего подъехал к тому месту, где лежал мой погибший конь. В его животе слева позади седла было три раны от копья. Одна настолько широкая, что вылезли кишки, еще теплые, дымящиеся. Мне всегда жаль животных, погибших в сражениях. Они-то ни в чем не виноваты. Я снял седло и конские доспехи. Затем нашел переднюю часть своего сломанного копья, чтобы не заказывать новый наконечник. Хотел прихватить что-нибудь из трофеев, но не нашел ничего более ценного, чем простой плотницкий топор. Можно было бы, конечно, снять кольчугу и шлем с мертвого кочевника, но если их опознают, у меня будут неприятности. Одно дело пересел в бою на коня погибшего соратника, когда потерял своего, а другое — обшмонал его труп. Я поменял седло на своем новом Буцефале, прикрепил позади него старое, бард (лошадиный доспех) и обломок копья, после чего поехал по краю долины к нашему лагерю на склоне холма. По центру ее в окружении свиты из полусотни всадников неторопливо скакал хан Тервель, постоянно останавливаясь и рассматривая трупы, будто искал кого-то среди погибших. Он не участвовал в сражении, наблюдал с вершины холма. По нынешним временам это плохой признак, говорящий об упадке воинственности. Небольшое государство, граничащее с таким крупным хищником, как Римская империя, должно быть предельно агрессивным. Или само станет жертвой. Впрочем, я знал, что случится именно второй вариант.

22

Лагерь болгарской армии теперь в суточном переходе от Константинополя, возле небольшого городка Мелантия, сейчас пустующего, потому что все население разбежалось. Арабы сидят между двумя рвами, боясь высунуть нос, потому что с обеих сторон прилетает сразу. Болгарские отряды постоянно рыскают вдоль внешнего рва, обстреливая из луков слишком любопытных врагов. На городских стенах дежурят лучники, которые то же самое проделывают с теми, кто пытается приблизиться к ним. Продовольствие арабам привозят на галерах, которые приближаются строго с запада, чтобы не попасть под огонь римских дромонов. Понятия не имею, почему наши враги до сих пор не сняли осаду, хотя уже середина календарного лета, а до холодов взять штурмом столицу империи уж точно не смогут, как и пережить в своем лагере еще одну зиму. Может быть, боятся покидать какие-никакие укрепления, а может, им пообещали, что вот-вот прибудет огромное подкрепление, совместно с которым они все-таки одолеют неприступную крепость и захватят богатейшие трофеи — несметные богатства, собранные со всей ойкумены.

Чтобы болгары не грабили подданных императора или, оголодав, не ушли домой, нам постоянно подвозят продовольствие из северных и западных регионов. Вместе с обозами в нашем лагере появляются послы от Льва Третьего. Один из них по имени Петр Лардис и вовсе постоянно живет в небольшом шатре, поставленном рядом с ханским. Посол горбонос и черноволос, но кожа на лице белая с ярким румянцем, какая бывает у рыжих германцев. Его идеальные греческий и латынь выдают выпускника константинопольской Аудитории. Говорят, что происходит из очень знатной семьи, временно обедневшей, поэтому, наверное, и послан выполнять задание, рискованное и тяжкое для изнеженного человека. Ни булгарским языком, ни славянским не владеет и не собирается учить, даже простые обиходные фразы не освоил, хотя гостит уже почти два месяца. На этой почве мы с ним и познакомились: я помог договориться с одним из командиров-славян, который предложил послу большой, необработанный кусок янтаря, добытый, как догадываюсь, где-то на берегу Днепра или на территории будущей Волыни.

— Ты франк? — поинтересовался Петр Лардис.

— Гот, — ответил я и добавил шутливо: — Сбежал сюда от сарацин, а они и здесь объявились!

— Откуда так хорошо знаешь наш язык? — задал он следующий вопрос.

— Мои учителя закончили то же учебное заведение, что и ты, — сообщил я.

— Да, куда только жизнь не заносит выпускников Аудитории! — со смесью хвастовства и язвительности молвил он, после чего полюбопытствовал: — Ты служишь в армии хана?

— Скажем так, я присоединился к ней на время осады Константинополя, чтобы не сидеть без дела и не тратить деньги. Как только арабы уберутся к чертовой матери, попробую поступить в вашу армию клибанарием или хотя бы катафрактом. Если возьмут, конечно, — поведал я легенду.

— Я мог бы порекомендовать тебя в благодарность за твои услуги, если таковые будут, — закинул посол.

— Буду рад помочь тебе, — сразу согласился я.

После этого разговора прошло с неделю, и Петр Лардис напомнил о нем, как бы случайно встретившись со мной, когда я возвращался с охоты. К тому времени появились слухи, что арабы, так сказать, пакуют вещички, собираясь на выход. Посол ехал на сером в «яблоках» мерине в сопровождении трех вооруженных слуг. Приятно удивившись встрече со мной, предложил поговорить наедине. Я приказал Бамберу, который вез на крупе своего коня подстреленную косулю, присоединиться к слугам, после чего поехал справа от римлянина. Мне почему-то удобнее, когда собеседник слева. Может быть, из-за того, что во время боя в левой руке у меня щит.

— Ты, наверное, не знаешь, что у нас запрещено охотиться без разрешения чиновника, заведующего охотничьими угодьями? — начал разговор Петр Лардис.

— Надо же, у нас охоться, где хочешь! — изобразив удивление, воскликнул я.

Включить дурака — это будет любимое занятие россиян. Некоторые настолько увлекались, что забывали выключить и дальше жили счастливо.

— Спишем на войну! — улыбнувшись, пообещал он милостиво, после чего задал вопрос: — Я заметил, что у тебя есть все данные, чтобы быть командиром. Ты хотел бы командовать турмой катафрактов?

— Конечно, хочу! — продолжил я косить под дурака.

— Но сначала ты должен доказать преданность императору, выполнить сложное задание, — сказал посол.

— Какое именно? — спросил я.

— Надо убить одного человека, — ответил он.

— Кого именно? — задал я уточняющий вопрос.

— Это очень важная персона, всегда в окружении охраны, но я слышал, что ты очень хорошо стреляешь из лука, — произнес он.

— Этот человек сейчас здесь, в лагере? — поняв, что отвечать напрямую он пока боится, задал я наводящий вопрос.

— Да, — подтвердил Петр Лардис.

Так понимаю, римляне не хотят платить по счету, поэтому решили избавиться от хана Тервеля. Нет человека — нет долга.

— Должность турмарха — это мало за такое опасное дело. Добавь еще пять тысяч солидов, — потребовал я.

— Пять тысяч — это много, — выдохнув облегченно, возразил он. — Сойдемся на трех тысячах. Получишь их после выполнения задания.

Зная константинопольцев, уверен, что начальству скажет, что я запросил пять тысяч, и две положит себе в карман.

— Нет, деньги вперед, — потребовал я. — Иначе вам будет дешевле убрать и меня.

— Мы всегда выполняем свои обещания! — изобразив обиду, произнес он.

— Я пока не знаю, как вы поступаете, но, если такая возможность есть, ее надо предусмотреть, — возразил я.

— Давай выберем промежуточный вариант — половина вперед, половина после выполнения задания, — предложил Петр Лардис.

— Можно и так, — согласился я.

— Тогда я передам, чтобы привезли деньги. На это уйдет несколько дней, — согласился он. — А ты пока подумай, как лучше выполнить задание.

— А что тут думать?! — пренебрежительно молвил я. — Он любит загонную охоту и часто отрывается от охраны. Я пару раз встречался с ним в довольно глухих местах.

Хан Тервель — заядлый охотник, даже на войну взял с собой большую свору собак, голов с полсотни.

Из моих слов Петр Лардис сделал вывод, что я правильно понял, кого надо убрать, и пообещал:

— Постараюсь, чтобы деньги привезли послезавтра.

Глава 3

23

В лесу меня почти всегда накрывает благодать. Люблю его, но странною любовью. Как турист, что ли. В море я живу, а в лесу отдыхаю, даже если приехал по делу. Я спрятался между елями. От них идет аромат хвои, настолько ядреный, что кажется, будто мои легкие стали липкими изнутри. Где-то неподалеку барабанит дятел. Мне почему-то приходит на ум вопрос: а дятлам бывает скучно? Наверное, нет. Скучают только люди и домашние птицы и звери, а на воле всегда много проблем.

Вот и мне надо сейчас решить свои. Они трусцой скачут по лесной дороге метрах в пятидесяти от меня. Не пойму, кто они по национальности, но явно не булгары или славяне. Скорее всего, служили в болгарской легкой коннице. Интересно, что им пообещал Петр Лардис за слежку за мной? Наверное, больше, чем получили бы, оставшись на службе. Если бы им, конечно, досталось хоть что-нибудь в случае смерти хана Тервеля до того, как римляне расплатятся с ним.

Посол, как и пообещал, через день передал мне в укромном месте три кожаных мешка с золотыми монетами, по пятьсот в каждом. Я их прикопал в лесу после того, как мы расстались. В лагере сразу бы почуяли неладное, увидев, что у меня появилась ноша небольшая, но весящая шесть с лишним килограмм, а так я вернулся с охоты налегке, мол, не повезло ничего подстрелить. Вечером сказал Котрагу, что мне надо срочно смотаться в Адрианополь, где оставил двух запасных лошадей. Якобы городские чиновники решила наложить на них лапу, сочтя бесхозными. Сотник поверил мне и пообещал придержать мою долю из наградных, если их будут раздавать до того, как я вернусь. Каждый воин болгарской армии знает, что римляне пообещали отстегнуть щедро, а хан Тревель не жлоб, поделится со всеми. Единственным неясным моментом была сумма, которую получит каждый. Если пехотинцы-славяне мечтали о десяти солидах, то булгары из моей сотни разевали рот на двадцать, а то и на все пятьдесят.

Утром я вместе с Бамбером покинул лагерь и поскакал по римской дороге в сторону Адрианополя. Петру Лардису сказал, что расположусь в Бизье — другом небольшом городке в суточном переходе от Мелантии. Оттуда и буду выезжать на выполнения порученного мне задания, пока не добьюсь результата. Тогда спрячусь где-нибудь и после ухода болгарской армии приеду в Константинополь, чтобы стать турмархом. Поскольку посол вырос в столице, а каждый житель её настолько привык к вранью, что не верит даже самому себе, то прикрепил ко мне наблюдателей. Может быть, просто проследить, чтобы я не удрал с деньгами, а может быть, не просто. Я заметил этих трех всадников, как только отъехал на пару километров от лагеря болгарской армии. Обычно попутчики стараются сбиться в группу побольше, чтобы не так страшно было и появился шанс справиться с разбойниками, если нападут, а эти старательно держали дистанции, хотя я специально поехал медленнее.

Отдалившись от лагеря километров на двенадцать, я свернул на проселочную дорогу, проскакал быстро до второго поворота и спрятался в ельнике. Троица появилась примерно через полчаса. Потеряв меня из вида на петляющей дороге, немного растерялись. С одной стороны им, наверное, приказали не светиться, чтобы я не догадался, зачем их послали, а с другой — нельзя было упустить меня. Я дал им проехать вперед, после чего расстрелял из лука, начав с заднего. Он, кстати, оказался самым живучим, даже попытался ускакать, но после попадания второй стрелы в затылок под обрез серой войлочной шапки, кувыркнулся с коня в светло-коричневую дорожную пыль, будто хотел нырнуть в нее «рыбкой».

Мы Бамбером с помощью лошадей отбуксировали трупы в глубь леса, где свалили в яму, закидав валежником и камнями. Коней расседлали и отпустили на волю. Пусть повезет тому, кто найдет их. Из остальных трофеев я взял только два палаша, топор на длинной рукоятке, три ножа и три кожаных кошеля, в каждом из которых было примерно по солиду серебром и медью. Видимо, аванс на текущие расходы. Сомневаюсь, что этим неудачникам сказали, сколько у меня золота, иначе бы я не успел убить хана Тревеля, прикабанили бы уже сегодня. Как прикидываю, мое богатство стало бы для них приятным бонусом. Если бы не хватило мозгов и приперлись к Петру Лардису еще и за основной частью оплаты, то бонус стал бы приятным для него, а этих придурков обвинили бы в воровстве и казнили.

Эти трое избавили меня от мучений совести. Убивать хана Тервеля я не собирался. Ничего плохого он мне не сделал, но и ничего хорошего тоже, поэтому не буду помогать ни одной из сторон. Если хан Тервель до сих пор не понял, что надо держаться подальше от римлян — это его проблемы. Если Петр Лардис решил, что варвар и жадный лох — это синонимы, пусть обижается на себя. Я наплел ему, что всё будет зависеть от удачи: повезет — убью хана быстро, не повезет — потребуется неделя, а то и две. Арабы еще не ушли из-под стен Константинополя, так что награждать болгар рано, а потом, если понадобится, потянут время, якобы собирая нужную сумму.

Как следствие, в Римской империи мне теперь оставаться нельзя. Клибанарий и даже задрипанный катафракт из меня не получился, придется искать другое место. Не в Болгарском царстве или королевстве лангобардов. Там римляне достанут меня. Значит, надо возвращаться к франкам, хотя особого желания не было. И я поскакал по Эгнатиевой дороге, соединяющей Константинополь с Диррахием, оттуда собирался переправиться на галере на Апеннинский полуостров, за пределы Римской империи. Мне предстояло преодолеть километров восемьсот. Сделать это надо было за неделю-полторы — столько я отводил на то, что Петр Лардис догонит, что его надули, и предпримет меры — поэтому к купеческим караванам пристраиваться не будем, поскачем сами, делая около сотни километров в день. Если не нарвемся на отряд арабов, местные разбойники вряд ли отважатся напасть на хорошо вооруженного и защищенного всадника и его слугу. Решат, что я вырвался вперед, а следом движется мой отряд.

24

У меня не было конкретной цели, какого-либо плана. Выбрался благополучно за пределы Римской империи — и славно. В Бриндизиуме я собирался присоединиться к какому-нибудь каравану, идущему в земли франков. Куда попаду вместе с ним, там и поищу счастья. Только вот наняли меня сразу три купца, которые направлялись в разные места, но разойтись собирались, когда перевалят через Альпы. У одного было всего четыре арбы, у другого пять и у самого крутого семь. Нанимать охрану по одиночке им было тяжко, поэтому устроили складчину. Меня взяли без колебаний, потому что запросил непростительно мало, и тут же назначили командиром охранников. Это был единственный обоз, отправлявшийся в ближайшие дни из Бриндизиума, поэтому я и не выпендривался. Мне все еще казалось, что погоня идет по следу, и хотелось убраться подальше. Да и зачем мне эти медяки с моим-то запасом золота?!

В Пласентии мы присоединились к огромному каравану, следующему в земли франков, большую часть охранников которого составляли лангобарды — молодые парни, младшие сыновья, отправившиеся поискать лучшей доли. Семьи сейчас многодетные, а количество земли у каждой ограниченное. Видимо, лангобарды делили, пока было что, а теперь надо или нападать на соседей, завоевывать новые территории, или каким-нибудь другим способом избавляться от лишних ртов, не желающих пахать землю или заниматься ремеслом. Как мне рассказали охранники-лангобарды, кто-то отправляется на службу в армию Римской империи или к франкским королям, но и там, и там уже плохо относятся к арианам, поэтому надо менять религию. Кто-то, как они, решил поехать в Испанию, где в северных горных районах засели уцелевшие готы, тоже в большинстве своем перешедшие в никонианство, но пока относящиеся спокойно к арианам, и призвали всех христиан на борьбу с арабами, захватившими почти весь Пиренейский полуостров.

Я подумал, а почему бы не съездить и не посмотреть, что там сейчас творится? Я помнил, что на северо-западе полуострова останется не завоеванная мусульманами территория, которая позже получит название королевство Леон, откуда через несколько веков и начнется Реконкиста. Пока оно не образовалось и не сцементировалось, глядишь, и для меня найдется хорошее местечко. Тем более, что опыт борьбы с арабами в тех краях у меня уже есть. Поэтому, после того, как караван пересек Альпы и разделился на три части, я вместе с молодыми лангобардами примкнул к той, что пошла на юго-запад по Домициевой дороге.

На этот раз обошлось без нападений арабских пиратов. То ли они все сейчас осаждают Константинополь, то ли испугались многочисленной конной охраны, то ли нам или им просто повезло разминуться.

В Нарбонне, которая заметно опустела, потому что самые предусмотрительные жители уезжали на север, подальше от сарацин, отряды которых все чаще появлялись в окрестностях города, мы свернули на Аквитанскую дорогу и добрались до Тулузы. Здесь было тихо и спокойно. О сарацинах, кончено, слышали, но не боялись их, уверенные, что король Эд вместе со своей дружиной защитит от любой напасти. Епископ был все тот же — Бернард. Я не стал навещать его, узнавать, как поступил с данайским даром.

У меня были другие дела. Во-первых, вспомнил, что в горах погода бывает порой исключительно мерзкая, а жилья поблизости может не оказаться, поэтому купил двухместную кожаную палатку. Во-вторых, затарился хорошим вином, сухарями и прошутто, который здесь называется жамбоном. Армии сейчас обычно на подножном корме, а в горах под ногами часто только камень. В-третьих, решил, что богатство надо везти с войны, а не на нее, иначе сам станешь добычей, в том числе и своих соратников, поэтому выпотрошил спасательный жилет и оставил его на хранение в монастыре, в котором расположились на ночлег, том самом, что и по пути в Константинополь. Драгоценные камни и деньги из жилета и «подарок» Петра Лардиса спрятал в лесу, якобы поехав на охоту. Долго плутал, пока не нашел приметное место — узкую пещерку на каменистом склоне холма, вход в которую прикрывал куст стелющегося можжевельника, из-за чего разглядел ее не сразу. Вход тщательно заделал камнями, чтобы какой-нибудь хищник не облюбовал пещеру и не выкинул из нее ненужный ему хлам. При себе оставил на расходы серебряные и медные монеты и неприкосновенный запас из пятидесяти солидов. Поскольку все видели, что часть своего барахла я доверил монахам, никто, вроде бы, не догадался, зачем я ездил в лес.

После Тулузы мы свернули с нынешнего «хай-вея» и поехали по проселочным дорогам в сторону земли басков, которые сейчас называют себя васконами. Часть их территории — герцогство Васконь — входит в состав королевства Аквитания. Позже она станет Гасконью. Мне сразу припомнился самый знаменитый уроженец тех мест — д’Артаньян, который, скорее всего, был баском. Если перевести на русский, это был пронырливый безродный кавказец, сын разбогатевшего торговца мандаринами, незаконно присвоившего дворянский титул. Благодаря помощи земляка де Тревиля и собственной беспринципности, сделал в столице восхитительную карьеру. Писатель Александр Дюма обстругал его, упаковал красиво — и получилась мечта диванных героев. То есть не важно, кем ты был на самом деле. Если добьешься успеха, напишут о тебе красиво.

Когда-то я ехал по этим дорогам в составе купеческого каравана, чтобы выполнить задание французского короля Людовика Одиннадцатого. Как не скоро это случится! Памплона уже есть, хотя намного меньше и слабее укрепленная. Большую часть населения ее составляют васконы. Они не похожи ни на будущих французов, ни на будущих испанцев и говорят на своем языке, который показался мне похожим на шумерский. Я не понимал отдельные слова, но при этом улавливал смысл услышанного, чем сильно удивлял аборигенов. За это меня пару раз угостили мамией (копченым сыром) и сидром (яблочной бражкой), который пока держит оборону, не сдается вину. В предыдущий мой визит в Памплону эти напитки поменялись местами.

Дальше наш путь шел по горным дорогам на запад. Проводник вел нас в Пенью Амайю — столицу готского герцогства Кантабрия, пока не захваченного арабами, которых здесь называют маврами, потому что большую часть вражеской армии составляют берберы и иные племена кочевников из Мавритании. Жили на территории герцогства кантабры, по которым оно и получило название — кельтское племя, хотя я бы не отличил их от басков. И те, и другие хмурые, неразговорчивые, держатся с пришельцами настороженно. Трудно поверить, что это предки улыбчивых испанцев. Впрочем, испанцы тоже стали жизнерадостными только после того, как вырвались из лап инквизиции. Ходят кантабры в плащах и подпоясанных рубахах из черной овечьей шерсти, иногда подкрашенной, из-за чего при скоплении народа можно наблюдать пятьдесят оттенков черного. Девушки украшают одежду яркими разноцветными аппликациями в виде цветов, листьев, геометрических фигур… Очень длинные черные волосы мужчины прячут в черную шерстяную шапку, а замужние женщины — под черным шерстяным платком. На ногах деревянные башмаки типа сабо. Разводят черных овец, коз и вороных лошадей местной породы, которые немного крупнее пони, но выносливые и очень резвые. На небольших полях, часто расположенных на террасах горных склонов и огражденных каменными стенами высотой около метра, выращивают пшеницу, ячмень и бобовые. В дубовых рощах собирают желуди, сушат, перемалывают и в больших количествах добавляют в хлеб, который имеет непривычный для меня вкус и долго не черствеет.

Добрались до Пеньи Амайи через восемь дней. Перед самым нашим приходом здесь побывали арабы и разрушили столицу. Назвать городом это селение — сделать ему комплимент. Оно было расположено на известняковом холме. По форме — кривой круг. Стены двухметровой высоты сложены на сухую из плохо обработанных и подогнанных камней. При этом срезанные вертикально склоны делали защитное заграждение в два раза выше. Башни только по обе стороны двух ворот. Сейчас все четыре были разрушены почти полностью. Такие селения аборигены называют кастро. Видимо, сокращенно во всех смыслах от каструм. Внутри круглые одноэтажные дома с плоскими крышами, тоже сложенные на сухую из камней, хотя леса рядом много. В домах каменные скамьи вдоль стен, которые ночью, застеленные соломой, служат кроватями.

Судя по отсутствию трупов, штурма не было. Жители при приближении врага спрятались в лесу, как рассказал старик, которого выслали к нам на разведку. Он же поведал, что герцог Педро удрал с семьей и дружиной к своему двоюродному брату по отцовской линии и троюродному по материнской Пелайо, который сейчас обосновался в городке Пилонья, северо-западнее Пеньи Амайи. Это имя я слышал во время своих предыдущих посещений Пиренейского полуострова. Его носил легендарный основатель королевства Астурия, ставшего началом королевства Испания.

По словам старика, до вторжения арабов Пелайо был герцогом Астурии и начальником личной охраны последнего готского короля Родериха, после гибели которого с группой аристократов, не желавших покоряться захватчикам, спрятался в горах на севере страны. Впрочем, жизнь в суровых условиях быстро образумила их. Вскоре они все отправились к Усману ибн Наиссе, которого называли на свой лад Мунузой, нынешнему правителю северных территорий Пиренейского полуострова, поклялись ему в верности, получили часть своих владений назад и зажили почти так же, как прежде. Кстати, арабы довольно мягко обращались с новыми подданными, никого пока не принуждали переходить в свою веру. Многие кельтиберы и латиняне встречали мусульман, как освободителей от готов. Если бы иа, бербер по национальности, не совершил ошибку, украв сестру Пелайо, все жили бы долго и счастливо, а так бывший начальник личной охраны короля устроил мятеж, который быстро и жестоко подавили, а его самого схватили и повезли в Кордову. Пелайо сумел сбежать, добрался до Пилоньи, где объявил себя королем Астурии и всех готов, хотя в Нарбонне сидел другой готский король по имени Ардо, и призвал на помощь тех, кто не хочет подчиняться арабам. Сперва желающих было мало, но помогли оккупанты. Герцог Педро присоединился к нему после того, как не согласился с Мунузой по поводу налогов с герцогства Кантабрия и был атакован. Вот так вот один некомпетентный руководитель региона изменил ход истории. Если бы не опрометчивые, если ни сказать глупые, поступки Усмана ибн Наиссы, возможно, не было бы ни королевств Испания и Португалия, ни Реконкисты, весь Пиренейский полуостров говорил бы на арабском языке и исповедовал ислам, Колумб не получил бы от испанского короля средства на снаряжение экспедиции в Америку и так далее.

25

Пилонья — такой же кастро на известняковом холме в горах, как Пенья Амайя, разве что меньшего размера. Находится на территории другого кельтского племени — астуров, получивших свое название, как догадываюсь, по реке Астуре, на берегах которой живут. От кантабров не отличаются аж ничем. Из-за притока беженцев население Пилоньи резко увеличилось, поэтому многие расположились за пределами защитных стен на каменистых участках, которых было намного больше, чем пригодных для сельского хозяйства. В основном жили в шалашах. Лишь несколько предусмотрительных и не шибко богатых и знатных, не попавших в число приглашенных обосноваться в домах, поставили десятиместные палатки типа тех, что использовали римские легионеры.

По моим наблюдениям, любая армия состоит из — расположу их по степени доблести — фанатиков, искателей приключений, любителей наживы, профессионалов, рекрутов и шакалов. Первые самые стойкие и беспощадные, но обычно не самые дисциплинированные и умелые. Вторые тоже не любят ходить строем и заниматься военными упражнениями, зато с радостью лезут в самый ад; если им становится скучно, отправляются искать приключения в другом месте. Третьи отважны, если пахнет наживой; чем сильнее запах, тем они смелее. Четвертые самые дисциплинированные и умелые, «золотая середина», хотя никогда не забывают, что трупу не платят, поэтому зря рисковать не будут, при любой возможности обогнут опасность. Рекруты в большинстве своем не видят себя в армии и армии в себе, поэтому бегут с поля боя, как только увидят дурной пример. Подают его шакалы, которым заморочки всех предыдущих категорий пофигу, лишь бы пожрать-попить от пуза, изнасиловать кого-нибудь, захапать что-нибудь и удрать, как только запахнет жареным. Уверен, что военный потенциал любой армии как раз и определяет соотношение первых и последних. Кого больше, за теми и движутся все остальные. Так вот мне показалось, что среди собравшихся в Пилоньи маловато фанатиков и многовато искателей приключений и наживы, но и шакалов почти нет, хотя как же без них?!

Свою палатку я поставил в стороне от всех на каменистой проплешине рядом с ручьем, сбегавшим с горы. Осенью по ночам в здешних горах холодновато, хотя днем вполне приличная температура воздуха, нет жары, которая достает в долинах. Пригодились и захваченные с собой съестные припасы. Снабжение воинов налажено было отвратительно. Знатные питались вместе с Пелайо и Педро, а остальным по утрам выдавали хлеб, мягкий сыр и ячменную бражку, прабабушку пива. Процесс напоминал шведский стол в зачуханном трехзвездном отеле — получали паек наглые и шустрые, а остальным приходилось добывать еду охотой или покупать у крестьян и торговцев, прибывавших, в том числе, и с захваченных арабами территорий. Я по этому поводу не сильно переживал, потому что хлеб из желудей и забористая бражка меня не интересовали от слова совсем и без сыра обходился запросто. Более того, я даже делился с попутчиками-лангобардами мясом, добытым на охоте, за что называли меня своим командиром.

Не знаю, что в этих краях будет в будущем, наверное, такое же облысение, как и по остальной территории Европы, но пока лесов много и, как следствие, дичи тоже. Я охотился на местных козерогов, которые меньше альпийских и с более короткими рогами, и серн. Мясо и тех, и других, так сказать, на любителя-оригинала, но у последних немного мягче, что ли, и добывать их легче. Рано утром я поднимался в горы, на границу леса и лугов, на которые спускались пастись серны, ночующие на крутых голых склонах. У них красно-бурое, короткое, плотно сбитое тело на длинных ногах. Весят килограмм около сорока. Загнутые назад рога длиной сантиметров двадцать. Морда белая, но от глаз к черному носу идет по темной полосе, из-за чего кажется, что нанесли боевую раскраску. Самки с детенышами живут стадами, а самцы — поодиночке. Я садился в засаду на опушке леса и ждал, когда на дистанцию выстрела приблизится самец. Серн в этих краях было так много, что ждать приходилось не долго.

Вечером шестого дня завыли рога, сзывая всех. Пелайо в сопровождении знатных воинов впервые вышел за пределы кастро и, остановившись на возвышенности у ворот, обратился к нам с речью. Это был невысокий брюнет с волосами до плеч, зачесанными назад и открывавшими довольно высокий лоб (я даже заподозрил, что череп был специально деформирован в детстве, как делали знатные фракийцы и гунны), и смугловатой кожей. Явно не гот. Скорее всего, потомок кельтиберов. На свежеиспеченном короле была длинная, до колен, кольчуга из мелких бронзовых колец, скорее всего, еще римской работы, с короткими рукавами и разрезанным между ног подолом, перехваченная широким кожаным поясом с овальной серебряной бляхой в виде морды быка. На поясе справа висел кинжал в простых деревянных ножнах и с рукояткой из рога, замысловато оплетенной тонкими полосками кожи. В общем, несмотря на титул, простецкий чувак, свой в доску, такой же воин, как и ты.

Говорил красиво. Призывал дать отпор ненавистным маврам, большой отряд которых, как донесли аборигены, сейчас в кастро Лукус Астурум. Довольно эмоционально поведал, что враги вытворяют в захваченных поселениях. Наверное, вспомнил собственный опыт, потому что готы вели себя не лучше.

В ответ воины дружно заорали, в основном радостно, а не гневно. Всем уже чертовски надоело торчать в горах без подвигов и добычи.

— Выходим утро, — продолжил Пелайо. — Впереди поскачут наши разведчики, за ними пойдет пехота, а конница будет замыкать.

Почему конные должны телепаться в хвосте, не знаю. Может, это обусловлено какими-то местными условиями ведения боя, пока неведомыми мне. Главное, что наконец-то займемся тем, ради чего приперлись сюда.

26

С ночи лил дождь, мелкий и нудный. Голые горные склоны потемнели, из-за чего казались набухшими от воды, подросшими и с оплывшими пиками. Сырость запросто пробиралась под доспехи, пропитывала ватную фуфайку, и было зябко. С утра добавился северный ветер, который постепенно усиливался. Не люблю воевать в такую погоду. К тому же, от лука мало толка. Я даже не взял его с собой, потому что заранее натягивать тетиву глупо, а потом уже будет поздно. Да и при таком сильном ветре стрелять тяжело. Постоянно надо будет вводить поправку, а с мокрой тетивой это станет трудноразрешимой задачей. Лук и колчаны со стрелами я перевесил на запасную лошадь, за которой присматривает Бамбер, оставленный в обозе. Впрочем, какой к черту обоз?! Шесть арб и десятка три вьючных местных лошадок, которые везли желудевый хлеб и бражку. С тех пор, как выступили в поход, сыр выдавать нам перестали. Бамберу строго-настрого приказано при первых же признаках поражения скакать в горы, к небольшим озерам Эноль и Эрсина, мимо которых мы проезжали по пути сюда, и ждать меня там. У меня нехорошее предчувствие. Наверное, из-за того, что не нравится большая часть соратников. Такое впечатление, что знатные воины, составлявшие примерно четверть нашего отряда, в котором около тысячи человек, приехали не сражаться, а попонтоваться, набить себе цену и сдаться. Они не верят, что арабов можно победить, потому что все семь лет с момента вражеского вторжения только и делали, что проигрывали.

Мы стоим на склоне горы, который плавно спускается в долину Ковадонга. Трава на нем низкая, деревьев нет совсем, а кусты попадаются редко. Видимо, это пастбище деревни, расположенной неподалеку. Построен наш отряд странно. В центре в четыре ряда практически бездоспешная пехота с овальными деревянными щитами, даже не оббитыми кожей, и копьями длиной чуть более двух метров. Подозреваю, что большую часть пехотинцев взяли от сохи на время. На флангах горцы на своих мелких лошадках, тоже бездоспешные, вооруженные тремя-четырьмя дротиками, которые в кожаном мешке висят перед седлом справа, и кинжалами. Щиты у них круглые кожаные. Меня распирает от любопытства, как они будут сражаться, когда кончатся дротики? Запасных в обозе нет. С кинжалом и слабым щитом против вражеского копейщика не попрешь. Или отметают икру и удерут? Наша тяжелая конница стоит позади пехоты. Вооружена и защищена не так хорошо, конечно, как я, но по нынешним меркам прилично. Почему прячется за спинами пехотинцев — вопрос на засыпку. Предполагаю, что должна не дать крестьянам разбежаться слишком рано. Я расположился в заднем ряду этого отряда. Слева и справа от меня лангобарды. Они рвались в первый ряд, но я поделился подозрениями, и мне, как более опытному и лучше оснащенному, поверили.

Разведка арабов появилась после полудня. Примерно через час начали подходить основные силы, уже готовые к бою. Их было раза в три-четыре больше, причем примерно треть составляла конница, напополам легкая и тяжелая. Как ни странно, не бросились в атаку сходу, а построились метрах в восьмистах от нас. У них было всё по правилам: в центре пехота, в передних шеренгах которой воины в броне, на флангах тяжелая конница, впереди россыпью лучники, пешие и конные, позади, на склона холма, камнеметы и стреломёты. Видимо, арабы прихватили осадные орудия, чтобы осаждать кастро, и решили испробовать их в сражении.

Как выяснилось, враги ждали, когда подтянется весь обоз, в том числе и следовавший в самом конце его Оппа, епископ Толедо. Этого предателя и послали к нам с предложением сдаться на милость Аль Камы, командовавшего вражеским войском. Священнослужитель подъехал к нам на муле и, не слезая с него, начал укорять в сопротивлении истинным правителям страны. Как я услышал из разговоров стоявших впереди, Оппа был братом предпоследнего готского короля Витицы, которого Пелайя не считал таковым, из-за чего был вынужден несколько лет прятаться в Аквитании, пока престол не занял Родерих. Это придавало особый смак речи предателя.

Нашему предводителю, наверное, надоело слушать осла на муле, поэтому засвистел громко и протяжно. Его примеру последовали знатные воины, а потом и все остальные. Затем в епископа Оппу полетели камни, причем один попал в голову нижнему животному, которое вскинулось, чуть не свалив с себя вернее, и понеслось под острым углом к вражескому строю.

Еще до того, как епископ Оппа добрался до своих хозяев, те поняли, что переговоры не удались. Завязали бой конные лучники, обсыпав стрелами наше войско. Наверное, должны были спровоцировать нас на контратаку, выманить на свои главные силы, где нас на подходе обстреляли бы из осадных орудий, потом бы навалилась пехота, а конница ударила во фланги и погнала удирающих в горы. К счастью, у нас отчаянных и глупых было мало, и те стояли в заднем ряду. Следом подтянулись пешие лучники и начали посыпать нас по навесной траектории. Нам повезло, что ветер сильный и дует почти в сторону врага, поэтому вреда от стрел было мало.

В нашем отряде лучников не было. Кельты во всех регионах не очень дружат с луком, предпочитая дротики. Разве что у валлийцев приживется, да и то, наверное, потому, что позаимствует у племени, обитавшего в тех краях до них. У астуров и кантабров я видел только простые охотничьи, с которыми даже серну добыть проблематично, разве что волков бить на ближней дистанции. Так что стоим под обстрелом, не отвечая, терпим. Мне не тяжело держать щит перед собой, наклоненный так, чтобы стрела случайно не попала, и конь сверху защищен.

Видимо, арабы поняли, что спровоцировать нас до темноты не успеют, поэтому пошли в атаку. Двигались неторопливо, уверенные в своей победе. Им ведь не впервой гонять аборигенов, даже сражаясь в меньшинстве, а уж в большинстве на раз сделают, одной левой. Только метров за сто до нашей первой шеренги враги ускорились, перешли на бег трусцой, чтобы набрать разгона. Удар их был силен и громок. Столкнувшись, щиты, словно приглушенные литавры, оповестили о начале боя. Дальше на высоких нотах залязгало оружие и зазвучал хор, в котором кто-то исполнял ярость, кто-то боль, кто-то испуг…

Жиденький строй наших пехотинцев сразу прогнулся в нескольких местах. Я удивился, что не везде. Впрочем, мне стало не до них, потому что увидел, что пехоту с флангов обходит вражеская конница. Скачут по нашу душу — на знатных воинов. Думал, сейчас начнется неизбежное, но ребята не сдрейфили, разбились на две неравные части и ударили в обе стороны. Я присоединился к ближней левой части, меньшей. Поскольку заранее было ясно, что атаковать мы не будем, взял легкую пику вместо длинного тяжелого копья. Действовал ею проворнее, чем наши враги своими копья, более длинными и тяжелыми. Атаковали нас берберы (амазиги) — знакомый мне противник. За то время, что не встречался с ними, оснастились лучше. У многих металлические шлемы и кольчуги или чешуйчатые доспехи, явно трофейные, потому что, насколько знаю, отменных кузнецов у этого народа никогда не было, пользовались услугами чужих. Поскольку я подскакал одним из последних, оказался на левом краю и сразу против трех врагов. Одного я успел уколоть в смуглое лицо с густыми черными усам. От второго, довольно мелкого негра, закрылся щитом, а третий ткнул меня копьем в грудь. К счастью, достал меня с трудом, поэтому удар был не сильный. Я тут же вогнал ему пику в шею ниже курчавой черной бороды и выше острого, сильно выпирающего кадыка. Мне показалось, что услышал, как бербер захрипел. Затем отбил пикой копье негра, нацеленное мне в лицо, и, скользнув по древку, вогнал острый трехгранный наконечник в верхнюю часть черной груди, которую открыла отвисшая спереди кольчуга. Доспех был явно великоват, с рослого гота, а переделать новый хозяин то ли поленился, то ли пожадничал. За что и поплатился.

Чтобы снова не оказаться сразу против трех-четырех врагов, я сместился еще левее. Здесь на меня нападали по одному, по двое. Я закрывался щитом и колол того, что справа, толкал коня в бока шпорами и дотягивался до левого. Вскоре заметил, что врагов в хороших доспехах сменили одетые в кожаные или ватные, которые моя пика пробивала запросто.

Кто и как убил моего коня, не заметил. Вдруг почувствовал, что Буцефал медленно оседает, будто я стремительно потяжелел, и у него подогнулись ноги. Я усел вытянуть ступни из стремян и, опершись правой рукой, в которой держал пику, на спину лошади, выбрался из седла то того, как жеребец, не издав не звука — или я их не услышал в шуме боя?! — завалился на левый бок. В это время кто-то сильно ударил меня копьем по шлему. То ли он зазвенел, то ли у меня в голове, но сознание я не потерял, на автомате отскочил в сторону и закрылся щитом, в который ударили дважды. Я сделал два шага назад, после чего опустил щит ниже и увидел, двигавшегося на меня бербера на игреневом коне. Я ударил пикой по черным лошадиным ноздрям, попав в левую. Конь вскинулся на дыбы, выбросив из седла всадника, после чего поскакал прочь. Я добил упавшего. Удар был так силен, что пробил человеческое тело в кожаном доспехе насквозь. После чего, оставленный без внимания врагами, отступил еще на три шага вверх по склону и оглядел поле боя.

Мавры добивали нашу пехоту, точнее, догоняли последних, пытавшихся убежать, и атаковали нашу тяжелую конницу. Куда делась наша легкая, я так и не понял, потому что ни сражавшейся, ни удиравшей не видел. Рядом со мной, охватив полумесяцем отряд из пары сотен воинов, по большей части уже пеших, мавры налетали на них, не рискуя, пытаясь убить безнаказанно. Это позволяло отряду пятиться вверх по склону. В одиночку долго не протянешь, поэтому я примкнул к ним. Занял место на левом фланге, рядом с одним из лангобардов по имени Алахис, тоже спешенным. На лице юноши была дерзкая улыбка, будто игра со смертью веселила. Умело действуя окровавленной, длинной спатой, он бил вражеских лошадей по головам. Раненые животные шарахались от него, мешали скакавшим следом. Я принялся помогать пикой, наконечник и верхняя четверть которой уже были красными, будто побултыхал их в ведре с кровью.

Уверен, что нас спасла человеческая жадность. Вражеская пехота не стала преследовать, увлеченно занялась сбором трофеев. Кому-то достанутся доспехи с моего коня, которые стоят кучу денег. К вражеской пехоте начала присоединяться и конница. Ей перехотелось терять лошадей, бросая их на наши копья и спаты. Возле нас вертелось сотен пять всадников, в основном лучников, которые обстреливали, целясь в незащищенных доспехами лошадей, имитировали атаки, чтобы мы не расслаблялись, и не давали выйти на дорогу, заставляли лезть на гору, что мы и делали. К моему удивлению, никто не побежал. Может быть, все трусы уже сдёрнули ранее, или каждый понимал, что поодиночке не вырвешься, перебьют запросто. И нас становилось всё больше. Присоединялись уцелевшие пехотинцы и, наверное, ставшие безлошадными легкие кавалеристы. Плотной группой, оставляя за собой трупы соратников и лошадей, мы поднялись по голому склону, пока не стал настолько крут, что без помощи рук не вскарабкаешься. Тогда начали смещаться по нему в сторону дороги. Мавры поняли наш маневр, перерезали путь к отступлению. К ним подоспела пехота, которая закончила мародерничать. Копейщики встали там, где мы могли бы спуститься, а лучники из-за их спин принялись обстреливать. Если воины могли закрыться щитами, то лошадей вскоре не осталось, и мы все превратились в пехотинцев.

В конечном итоге оказались возле входа в пещеру. Наверное, кто-то из местных специально привел нас к ней, надеясь укрыться там. Это было не только укрытие, но и западня, потому что враги расположились у подножия горы, оставив нам только путь к ее вершине по почти отвесному и голому склону. Вот тут я и подумал с сожалением, что на море наплевал бы на подобную критическую ситуацию, зная, что начнется шторм, и перемещусь. На суше могут быть неожиданные варианты. Впрочем, усилившиеся ветер и дождь наводили на мысль, что и на суше намечается что-то типа шторма, что смогу как-то выпутаться и из этой ситуации. Даже стало интересно, как?

Штурмовать нас мавры не собирались. Они начали подтягивать ближе к пещере камнеметы и стрелометы. Пока занимались этим, еще раз отправили к нам епископа Оппу. В предателя полетели камни еще до того, как он поднялся по склону настолько, чтобы можно было вести переговоры, а не орать издали. Один камень угодил в голову и сбил шапку, обычную шерстяную черного цвета. Священнослужитель поднял ее и, размазывая кровь, обильно текущую из раны по лысине, не загорелой в отличие от лица, проорал в наш адрес проклятия, помянув дьявола вопреки христианской морали. После чего, подобрав полы длинной темно-красной туники, затрусил вниз по склону.

Обстрел продолжался не долго. Все нынешнее метательное оружие не любит влагу. Жгуты из жил быстро размокают и теряют упругость. Вдобавок сильный ветер сильно снижал точность, особенно стрелометов. Да и камнеметы ни разу не угодили в цель. Камни разбивались о склон горы выше, ниже, левее, правее входа в пещеру, где спрятались мы, но ни одни не попал, хотя мишень была немалых размеров. Да и темнеть уже начало. Мавры решили, видимо, сделать перерыв до утра. Может, к тому времени погода наладится. Или мы сдадимся. Орудия накрыли просмоленными шкурами, которые придавили камнями, чтобы сильный ветер не сдул. Потом обслуга осадных орудий ниже по склону занялась палатками, надеясь спрятаться в них от дождя. К тому времени вражеские знатные воины уже отдыхали в шатрах, установленных еще ниже, неподалеку от того места, где началось сражение, а их стреноженные лошади паслись в долине, недавно разделявшей два войска.

27

Я сидел, прислонившись спиной к стене пещеры, которая казалась теплой. На самом деле через бригандину, кольчугу и фуфайку я не мог почувствовать, какая она, но мне так казалось или хотелось, чтобы хоть что-то согревало. Снаружи выл ледяной ветер и звонко разбивались о камни холодные дождевые капли. И я, и, уверен, все мои соратники отлично понимали, что оставаться в пещере нельзя, что надо выходить и, борясь с ветром и дождем, карабкаться к вершине горы, а потом спускаться по противоположному склону, надеясь, что у подножия не встретят враги и не перебьют нас, промокших, замерзших и обессиленных. Если останемся, то завтра или, в крайнем случае, через два-три дня придется или славно погибнуть в неравном бою, или позорно сдаться. И то, и другое в мои планы не входило, и даже думать об этом не хотелось.

Пелайо со своей свитой в дальнем конце пещеры. Они даже умудрились развести костерок. Наверное, чтобы не страшно было сидеть в темноте. Судя по вони, жгут чью-то одежду или нашли клочья овечьей шерсти. Дым лениво тянется под сводом в сторону выхода из пещеры. Иногда в нее с гулом влетает порыв ветра, разгоняет дым во все стороны, и воины начинают кашлять и ругаться. Новоиспеченный астурский король что-то обсуждает со своими приближенными. Хоть и говорят тихо, но по яростной жестикуляции не трудно догадаться, что спорят. Подозреваю, что одни предлагают сдаться прямо сейчас, а другие — потерпеть до утра, чтобы не мокнуть под дождем.

Не нравится мне Пелайо. Не знаю, почему. Вот не нравится — и всё. Еще когда увидел его в Пилонье в первый раз, пожалел, что приперся в такую глухомань помогать мутному типу. Интуиция предупреждала меня, но я в который раз не послушал ее. Теперь придется выкарабкиваться из задницы, в которой оказался, благодаря этому королю.

Вскоре совет закончился, и все, сидевшие вокруг костерка, уже еле тлевшего, встали, прошли к центру пещеры, где было свободное место, потому что большинство, как и я, предпочли подпирать стены.

— Друзья мои! Братья по оружию! — хорошо поставленным голосом, видимо, изучал ораторское искусство, обратился Пелайо к воинам. — Если мы останемся здесь до утра, все погибнем. Поэтому мы решили пробиваться к дороге. Разделимся на два отряда. Это введет врагов в заблуждение и даст возможность прорваться хотя бы одному отряду. Понадеемся на милость божью!

Я сразу понял, что первый отряд должен будет отвлечь внимание арабов, а второй, в котором будет так называемый король со свитой, воспользуется этим. Мне никогда не нравилась роль подкидного дурака в чужой игре.

— Нас там ждет столько врагов, что не прорвется ни одни отряд, перебьют всех, — произнес я четко и громко.

— Да, есть вероятность, что удача улыбнется не многим, — как бы соглашаясь со мной, сказал Пелайо и спросил с издевкой: — А ты предлагаешь сдаться на милость врага?!

— Предлагаю ударить там, где нас не ждут, — возразил я. — На дороге уж точно находятся готовые к бою отряды. Выдвинутые вперед дозоры поднимут тревогу, и на каждого из нас навалится по десятку мавров. Зато в их лагере у подножия горы спят спокойно, уверенные, что мы туда не пойдем. Поэтому нам надо тихо вернуться по тому же пути, по которому добрались до пещеры, и напасть на вражеский лагерь. Трупы лошадей послужат нам дорожными указателями.

Сидевшие у стен воины загомонили, причем с каждым словом тон становился радостнее. Неожиданные и порой кажущиеся невыполнимыми планы почему-то очень легко внушают людям надежду.

Пелайо собирался возразить мне, но, как и положено опытному придворному интригану, уловил изменение настроения воинов и перехватил инициативу:

— Я тоже думал о таком варианте, но решил, что вам не понравится. Что ж, если вы не против, давайте рискнем — попробуем прорваться через долину.

Сидя в пещере и слушая вой ветра и звон дождевых струй, я радовался, что сейчас нахожусь не в море на паруснике. Выйдя наружу и промокнув за секунды, пришел к выводу, что в море было бы все-таки лучше, если конечно, судно не сносило бы к скалистому берегу. Холодные капли затекли под доспехи и мигом пропитали ватную фуфайку и шелковые рубаху и штаны. Холодный и, как ни странно, колючий ветер, какой бывает только в горах, следовал за ними, выдувая тепло. Минут через пять я задубел так, будто иду в двадцатиградусный мороз. И это притом что я все-таки привычный к холодному климату. Представляю, каково моим соратникам-южанам. Наверное, поэтому двигались мы быстро и молча. Разве что кто-нибудь, соскользнув, падал и съезжал по мокрому склону, тихо ругаясь. Впрочем, ругаться можно было и громко. Ветрюган надрывался, как хор чертей, заглушая любые звуки, даже звон оружия и доспехов при ударах о камни.

Я двигался удачно, без падений, пока не соскользнул по склону и пошел ниже остальных. Преодолев метров двадцать, налетел на лошадиный труп, уже затвердевший. Зацепившись за заднюю ногу, шмякнулся на переднюю часть туловища и рукой попал на голову, которая была мокрой. Мне почему-то показалось, что это все еще течет кровь. Потер ладонь и мокрую шерсть на лошадиной шее, наткнувшись на мокрый ремень уздечки. На всякий случай снял ее и засунул за пояс. Вдруг удастся прорваться к лошадям?! Ездить без седла — это запросто, а вот управлять без уздечки чужой лошадью трудно, даже если используешь кардео — мягкую веревку, перекинутую через шею. Для этого нужно взаимопонимание коня и всадника, которое нарабатывается не быстро. Кстати, большая часть амазигов (берберов) именно так и ездит, поэтому ценят своего коня.

Во вражеском лагере настолько были уверены в победе, что спокойно спали, даже караулы не выставили. Шатры стояли как попало вокруг самого большого. Он был из светлой материи, виден издали. К нему пошел Пелайо со своей свитой. Остальные разделились на группы по пять-семь человек, чтобы одновременно атаковать большее количество шатров. Ко мне прибились пять уцелевших лангобардов. Повел их к крайним шатрам. Кто его знает, что будет дальше, а оттуда быстрее доберемся до лошадей, которые должны пастись в долине. Дойти до выбранного мной не успели, потому что у кого-то не выдержали нервы или, что скорее, было произвольное понятие о дисциплине, и начал атаку. Сразу послышались крики на амазигском (берберском) языке. Если не ошибся, нас приняли за злых ночных духов.

— Рубите веревки! — показав на ближний и довольно большой шатер, приказал я и сам ударом сабли рассек одну.

Шатер осел, и мы начали рубить и колоть тех, кто пытался встать или шевелился под толстой просмоленной материей. Из-под нее раздавались стоны и проклятия на арабском языке. Тут я безошибочно понял, что нас приняли за шайтанов — злых духов, способных появляться в человеческом облике. Разделавшись за пару минут с этим шатром, перешли к соседнему, из которого уже выбирались воины с оружием, но без доспехов. В темноте под проливным доджем и при сильном, воющем ветре они не могли врубиться, что происходит, и умирали, почти не сопротивляясь. Да и какой смысл сражаться с шайтанами, которых невозможно победить?! Дальше мы убивали разбегавшихся, полуодетых врагов и, чтобы по ошибке не напасть на своего, орали «Иисус!» или, что чаще, «Дева Мария!». Почему-то в ситуациях эмоционального напряга богоматерь пользуется большим спросом, чем ее сын, как, впрочем, и обычные матери.

Не знаю, сколько человек я зарубил саблей. Бил всех, кто попадал под руку, и двигался в сторону долины. Надо было добраться до лошадей. Верхом у меня будет больше шансов удрать. Сделаю круг, заеду с обратной стороны к двум озерам, заберу Бамбера. Тогда и буду думать, что делать дальше.

Меня всегда поражало, как кони, коровы спокойно пасутся под проливным дождем. Наверное, при их толстой шкуре он не помеха, а у меня не получается. Вприкуску с дождем пища становится пресной. Я обязательно должен спрятаться в укрытие и там доесть. На приличного жеребца я вышел почти сразу. Чуть не прошел мимо, потому что был он вороной и как бы растворялся в ночной темноте. Почуяв меня, животное всхрапнуло испуганно. Видимо, от меня исходил запах крови, которой наверняка забрызган. Если бы передние ноги коня не были спутаны, скорее всего, удрал бы. Я ласково пошлепал его по шее, после чего надел уздечку и развязал путы. В захваченном лагере Пелайо сзывал воинов, чтобы вместе отбивать атаки вражеской пехоты, которая должна спуститься к нам на шум боя. Я повел коня туда.

Воины нашего отряда построились в две шеренги, повернутые фронтом в сторону дороги, уходящей в горы. Они стояли, поливаемые дождем и обдуваемые ветром. Захват лагеря подбодрил, придал уверенности, что мавров можно бить. Вот они и собирались сражаться дальше. Или просто забыли, что в долине пасутся лошади, на которых можно сесть и ускакать куда угодно. Я не стал им подсказывать. Опять стреножив коня неподалеку от крайних шатров, не сваленных, наверное, постояльцы вовремя разбежались, подошел в задней шеренге окликнул лангобардов.

— Мы здесь! — ответил Алахис и, когда я приблизился, добавил: — Думали, что ты погиб.

— Не дождетесь! — шутливо произнес я, занял место рядом с ним, на краю левого фланга, дальнего от дороги, и прошептал: — Незаметно сходи в долину, выбери себя коня и переведи к крайним шатрам, где мой пасется. А лучше прихвати пару, еще и на своего друга.

— Погиб он, — печально ответил юноша.

— Такое постоянно случается на войне, привыкай, — молвил я.

Каждый воин проходит через потерю друга. Это настолько больно, что стараются, чтобы больше не повторилось, не заводят новых. Бывалый воин поддерживает ровные приятельские отношения со всеми соратниками, но никого не впускает в сердце. Друзей надо заводить в мирное время и там их и оставлять.

Вслед за Алахисом и остальные лангобарды привели себе лошадей. Людям Пелайо не стали говорить. Это их родина. Пусть защищают ее, а не думают о бегстве.

Простояв под дождем и ветром с полчаса, я увидел, что Пелайо, Педро и еще десятку приближенных надоело мокнуть, ушли в один из шатров. Решил последовать их примеру. Сказал Алахису, чтобы толкнул меня, когда рассветет. Вряд ли нас атакуют раньше. Скорее всего, мавры так же прячутся в шатрах от дождя и нос не высовывают. В ближнем сильно воняло верблюжьей мочой, хотя эти животные остались там, где перед началом сражения был вражеский лагерь. Их использовали для транспортировки осадных орудий и припасов. Видать, шатер везли на верблюде, а после выгрузки оставили без присмотра.

Моча у этих животных густая, как сироп, и ядреная, разъедающая, как кислота. Это не мешает арабам, что сейчас, что в двадцать первом веке, употреблять ее внутрь, как лекарство от разных болезней, если ни от всех сразу. Как-то во время стоянки в порту Аден я умудрился простудиться. В каюте работал кондиционер, понижал температуру градусов до двадцати, а на открытом воздухе было тридцать пять — перепад температур градусов пятнадцать. Несколько раз смотался туда-сюда — и готово. Судовой агент, как и все арабы того времени, чрезмерно общительный и прямо таки переполненный добрыми чувствами и советами, предложил мне купить за двадцать долларов мочу «девственного» верблюда и выпить ее небольшими дозами, а если брезгую, просто вдыхать испарения. Я отказался. Наверное, из-за того, что не поверил в девственность верблюда.

Я на ощупь нашел седло, которое использовали вместо подушки, и два мягких одеяла из верблюжьей шерсти. Как по мне, верблюды только для изготовления одеял и нужны. Обязательно прихвачу с собой оба, если не придется удирать слишком быстро. Одно постелил под себя, а во второе закутался с головой. Из-за того, что промок до нитки, здорово таки замерз. Согревался долго. Все это время в голову лезли дурные мысли и неприличные слова в адрес Пелайо.

28

Наша армия, увеличившаяся тысяч до трех человек, движется на северо-запад, в сторону городка Хихон, где засел Мунуза, правитель этих территорий, назначенный Абдулой-Азизом ибн Мусой ибн Нусайрой, предыдущим вали (наместником) Андалуса, как арабы назвали свои пиренейские владения, задушенным по приказу халифа два года назад. Впрочем, правит Мунуза только несколькими мелкими поселениями на берегу океана и возле дороги, ведущей в Толедо, до недавнего времени столицы королевства готов, которую захватчики называют Толайтолой. Ни Овьедо, ни Мадрида которые позже по очереди станут столицами Испанского королевства, пока нет. Кастро, расположенные в стороне от этой дороги, не подчиняются никому. Именно из них основной приток добровольцев в нашу армию. Победа небольшого отряда астуров над превосходящими силами мавров оказалась именно тем камешком, который вызвал сход лавины. Аборигены сочли это знаком свыше и поспешили на помощь Пелайо. Каждый день к нам присоединяются небольшие отряды. В основном это пехотинцы, вооруженные копьем и кинжалом или топором, и легкие кавалеристы на местных неказистых лошаденках, вооруженные дротиками. И у тех, и у других из защитного снаряжения только кожаные шапки, куртки и щиты.

Я еду на иноходце. Моего нового боевого вороного коня, защищенного старыми доспехами, которые я нашел возле одного из шатров, сложенными аккуратно в кучку рядом с моим седлом, ведет на поводу Бамбер, скачущий на втором иноходце. Запасной боевой буланый конь и третий иноходец, доставшиеся мне после раздела трофеев и нагруженные другой добычей и припасами, следуют в длинном обозе, сразу за захваченными осадными орудиями. Рядом со мной едет на игреневом жеребце Алахис. Его запасной боевой конь тоже в обозе. На лангобарде трофейные кольчуга с большим овальным стальным «зеркалом» на груди и наручи. По мнению Алахиса мы захватили богатейшую добычу, хотя он согласен, что после победы над арабами под Константинополем мне могло достаться намного больше. Остальные лангобарды и почти все пришлые франки скачут за нами. Они считают своим командиром меня, а не Пелайо.

Пока я спал в шатре, хитрый астур собрался было улизнуть. Его придворные тоже додумались наловить лошадей. Небольшим отрядом они по-тихому отъехали от лагеря, но сбились с пути и вернулись, решив повторить попытку утром. Это не осталось незамеченным остальными воинами отряда. Местным деваться было некуда, а вот все пришлые собирались распрощаться с таким ненадежным командиром. На счастье новоиспеченного короля астуров на рассвете выяснилось, что мавры удрали первыми. Начался сбор и дележ трофеев, а потом было празднование победы, во время которого выхлестали всю местную бражку, привезенную с собой, и вино, захваченное во вражеском лагере. Совместная пьянка сплотила воинов, тем более, что нестойкий в бою командир оказался выносливым пьяницей и умелым льстецом и манипулятором. К тому же, Пелайо из трофеев взял себе самую малость, так что за все это ему простили ночной фортель, но не забыли.

Дорога петляет между горными вершинами, то поднимаясь, то опускаясь. После ущелья следует долина, за которой другое ущелье. В долине кастро на холме, в больших — два в разных концах. Из каждого выезжает на лошаденках или, что чаще, выходит по несколько воинов, приветствуют Пелайо и просят разрешения присоединиться к его отряду. Тот милостиво разрешает.

Я вижу, как впереди на дороге, спускающейся в долину, появляются два легких кавалериста из передового дозора, скачут к нам. Видимо, обнаружили противника. О чем и говорю Алахису.

— Это хорошо! — произносит он радостно. — Сейчас сразимся!

Гибель друга не умерила в нем тягу к подвигам и добыче. Может, после ранения станет осторожнее, научится радоваться мирным периодам больше, чем боям.

Вскоре по колонне проносится весть, что гарнизон под командованием Мундузы покинул Хихон, направился ускоренным маршем в Толедо. Пелайо приказал всем легким кавалеристам догнать врага и попробовать задержать ложными атаками, а основные силы пойдут следом настолько быстро, насколько смогут. Обоз, осадные орудия и дальше будут следовать в Хихон, который, видимо, должен стать столицей королевства Астурия, как самый крупный населенный пункт в нем.

Преследовали врага почти сутки. К тому времени стало ясно, что мавры не собираются сражаться, драпают, не обращая внимания на нашу легкую конницу. Видимо, наша победа и на них произвела неизгладимое впечатление. Поняв это, Пелайо приказал разворачиваться.

Я думал, пойдем в Хихон и там засядем за крепостными стенами. Немного ошибся. Король астуров явно был уверен, что нет крепости, которую мавры не смогут захватить, поэтому решил с большей частью своей армии спрятаться в горах, а меньшую, в которой оказались все пришлые добровольцы, отправил в Хихон. Наверное, Пелайо предполагал, что мавры обязательно осадят город, а он измотает их вылазками. То есть нам предложили побыть сыром в мышеловке. Поскольку я был неформальным предводителем добровольцем, мне предложили стать командиром городского гарнизона. Так незамысловато Пелайо решал сразу несколько задач: если не выдержим осаду, виноватыми будут чужаки, а не доблестные аборигены; если горожанам не понравятся действия гарнизона, возглавляемого мной, опять будем виноваты мы, а он учтет наши ошибки; заодно мой авторитет опустит ниже плинтуса, что, как я догадывался, было для него даже важнее, чем первые два пункта.

Мне было абсолютно наплевать, что обо мне подумают астуры. Уже понял, что оставаться в этих диких краях не собираюсь. Пусть сами скачут по горам и разбираются с арабами. Я знаю, что у них всё получится, правда, не так быстро, как им хотелось бы. Поскольку приближалась зима, можно было не опасаться нападения теплолюбивых кочевников. Им и в южных регионах Пиренейского полуострова холодновато в это время года, а уж в северные да еще в высокие горы, к которым непривычны, вряд ли полезут. И я посижу на берегу моря, где сильных морозов не бывает, до наступления весны, а там посмотрим.

29

Хихон — зачуханный городишко даже по нынешним меркам. Расположен на высоком скалистом полуострове, с двух сторон которого заливы с песчаными пляжами. Тот пляж, что западнее, служит портом, хотя и на восточном иногда разгружают галеры, вытянув их носом на берег. Защищен город каменными крепостными стенами без башен, кроме двух у главных ворот, и разной высоты: метров пять со стороны суши, метра четыре со стороны заливов и метра три с половиной со стороны открытого моря, причем во многих местах их роль выполняют обычные дома высотой в два-три этажа и с узкими окнами-бойницами. Такие окна и в других домах. Широких и уж, тем более, застекленных не было даже в доме градоначальника, где поселился я. Улицы узкие, только центральная на ширину двух арб, а во многие остальные даже одна арба не протиснется, только мул нагруженный сумеет, и раздолбанные. При римлянах дороги выровняли, сняв, где надо, верхний слой камня и забетонировав впадины, но готы на такую ерунду не заморачивались, разве что засыпали выбоины мелкой галькой. Судя по архитектуре некоторых домов, в Хихоне раньше жили карфагеняне. Наверное, здесь была их торговая фактория. Скорее всего, как и нынешние купцы, скупали у аборигенов овечью шерсть, шкуры, меха, вяленую и соленую рыбу. Кстати, здесь все еще производится финикийское, а позже карфагенское лакомство — вяленое филе тунца, которое благополучно доживет до двадцать первого века и будет, порезанное тонкими ломтиками, подаваться в пивных барах, как закуска с арабским названием мохама (вощеное).

Пелайо приказал мне заниматься не только охраной города, но и сбором налогов. Половину надо было отправлять ему, а остальное делить по паям между воинами гарнизона. Поскольку в отряде Пелайо ходили слухи, что он прикарманил значительную часть королевских сокровищ, вывезенных в горы, чтобы не достались арабам, я решил, что от половины налогов у астурийского царька личико треснет. Отсылал ему около четверти, вторую брал себе, а третью и четвертую раскидывал между своими подчиненными. Впрочем, делить по большому счету было нечего. Летом сюда купцы наведывались, сильно пополняя казну, и рыбаки оплачивали разрешение на промысловый лов, а зимой доход шел только с местного рынка. Но на винишко и закуску к нему набегало. Плюс горожане в добровольно-принудительном порядке выдавали нам мясо или в постные дни соленую рыбу, оливковое масло, бобы, муку.

Я быстро наладил круглосуточное несение службы у ворот и на крепостных стенах. Подавляющая часть моих подчиненных понятия не имела о дисциплине, поэтому пришлось их приучать по-хорошему и не очень. За моей спиной роптали, но подчинялись.

Мужской коллектив создается для доминирования, побед в чем угодно, вплоть до вышивания крестиком. Вход открыт для всех, но и выход тоже, поэтому надо постоянно доказывать право находиться в нем. Чтобы не забывали об этом, я проводил учения, как по обороне города, так и атаке в пешем и конном строю. К моему удивлению, почти ни у кого не было таких навыков. Напрочь позабыв наследие римлян, они привыкли рубиться в свалке. Никакой продуманной тактики, не говоря уже о стратегии. Главное ввязаться в драку, а там, куда кривая вывезет. В общем, я создал своим подчиненным условия, чтобы доказывали друг другу, что крутые перцы, имеющие право находиться в отряде. Не скажу, что были в восторге, но к тренировкам относились положительно. Как и положено профессиональным воинам, всё, что помогало победить, изучали добросовестно.

Зато в женский коллектив можно попасть, только пройдя конкурс типа расскажи стишок или станцуй, и выйти не легче, опять таки со стишком или танцем, только другой эмоциональной направленности. Потому что создается для совместных истерик и размазывания соплей по щекам, своим и чужим, даже во время вышивания крестиком, что требует предельной переплетенности в клубок и разглашения тайн только по большому секрету. Причиной для истерик и соплей всегда служат мужчины, частенько не догадывающиеся об этом. В нынешнюю эпоху воин — самый завидный жених, поэтому мои парни и стали причиной.

Поскольку нравы у аборигенов специфичные, первым делом каждому предложили жениться. Несколько человек согласились и потом пожалели. Оказалось, что в городе хватает вдов, на которых жениться можно, однако не обязательно. У астуров сохранились остатки матриархата. Имущество наследовала женщина и передавала дочерям. Невесту подбирала мать. Во время родов муж должен был лежать неподалеку и тоже корчиться от боли, а потом ухаживать за ребенком, пока мать добывает пропитание. Поэтому вдовы сами решали, с кем им жить и как.

Однажды во время прогулки по городу ко мне подошла беззубая старуха и сообщила, сильно шамкая:

— Господин, одна очень красивая дама хочет познакомиться с тобой.

Я уже знал, что у астуров слово красивая — синоним слова толстая, поэтому сказал:

— Сначала должен на нее посмотреть. У меня очень оригинальный вкус.

— Посмотришь. Почему не посмотреть?! — продолжила старуха. — В субботу она будет в храме. Там и покажу ее. Если, конечно, придешь. Говорят, ты не ходишь в храм и даже не христианин.

Вопрос религии сейчас стоял остро. До атеизма пока не додумались, а вот за причастность к другой вере могли запросто грохнуть. Мне проблемы были не нужны.

— Крещеный я, бабка, но не люблю толпу, толчею. Бог меня услышит и из моей комнаты, — произнес я

— Это хорошо, так и передам ей! — похвалила старуха. — А то она сомневалась, стоит ли связываться? Вдруг ты маврской веры?

В субботу я пришел на утреннюю службу в храм. Меня сразу, без требований с моей стороны, пропустили в первый ряд. Я ведь главный в городе, поэтому обязан быть на самом видном месте. Заутреню служил довольно молодой и слишком упитанный священник. Я еще подумал, что у него проблемы с обменом веществ или брюшная водянка. Священник зачитал довольно большой отрывок из библии. Я не сильно вслушивался, думал о своем, но заметил, что чаще всего употребляется фраза «Не бойся». Прямо, как девиз на российских зонах «Не верь, не бойся, не проси». Крестились все пока слева направо, а не справа налево, как будут их предки-католики.

На выходе из храма ко мне приблизилась та самая старуха и прошамкала:

— Видишь ту красавицу, что стоит у стены?

По астурийским меркам это была далеко не красавица, а всего лишь крепко сложенная женщина выше среднего роста. У нее были густые черные волосы, выпирающие волнистой пеной из-под черного платка, черные глаза и довольно миловидная мордашка. На вид лет двадцать. По местным меркам не молодая, потому что замуж астурки выходят в тринадцать-четырнадцать. Значит, во второй раз может выйти замуж только за вдовца. Или просто сожительствовать с тем, кто ей нравится.

— Вижу, — ответил я и согласился, почти не соврав: — Действительно, красавица!

— Как начнет темнеть, отведу тебя к ней, — сказала старуха.

Ей даже в голову не приходило, что смогу отвергнуть предложение. Мужчины сейчас не отказываются. Это будет отличительной чертой и их потомков-испанцев, которые, как мне рассказала в двадцать первом веке одна каталонка, всегда соглашаются, а потом сачкуют. Впрочем, каталонцы не считают себя испанцами и отзываются о последних пренебрежительно.

Всегда настораживало, когда красивая женщина начинала домогаться меня. На этот раз тоже появилось подозрение, что выбрали меня не случайно. Может, арабы проплатили устранение, а может, Пелайо, а может, меня косит мания преследования на почве мании величия. На всякий случай я надел поверх туники тонкую кольчугу и захватил с собой саблю и кинжал. Если что, скажу, что опасался бандитов, хотя в таких маленьких городах можно спокойно ходить ночью по улицам. Все знают друг друга, поэтому быстро вычислят, кто грабит, и скинут с высокой скалы вниз головой и со связанными руками — именно так астуры казнят преступников.

После захода солнца я вышел из своего дома, предупредив Бамбера, где меня искать, если не появлюсь до полудня. Старуха ждала меня у двери. Наверное, ей нехило заплатили. Мы пошли петлять по узким кривым улочкам. При всем моем топографическом складе ума черта с два добрался бы до цели без проводника.

Остановились возле узкой двери в глухой стене четырехэтажного дома. К тому времени стало уже темно. Старуха тихо стукнула костяшками пальцев трижды и после пауза еще два раза. Дверь тут же тихо, без скрипа, приоткрылась. Тихий женский голос что-то спросил. Старуха так же тихо ответила, после чего показала мне жестом, чтобы заходил.

За дверью было темно, как в куче угля. Я был готов ко всему, в том числе удару дротиком в живот или топором по голове. Вместо этого мою руку взяла теплая и немного влажная, маленькая, женская рука и потянула за собой по крутой узкой каменной лестнице. Обута женщина была в деревянные сабо, которые тихо клацали по ступенькам.

Комната, в которую меня привели, освещалась масляным светильником, стоявшем на полочке в углу у входа. Из-за довольно скромных размеров я бы назвал ее кельей. Почти все пространство занимало ложе, накрытое черным шерстяным одеялом. В изголовье лежала подушка — черный валик длиной метра полтора и диаметров сантиметров тридцать. Впрочем, и одеяло, и подушка могли быть другого цвета, но при тусклом освещении казались черными. Женщина тоже в черной тунике, не подпоясанной, и с распущенными черными волнистыми волосами. И то, и другое у астуров позволительно только в семейном кругу, да и то не всегда. Она отпустила мою руку и замерла, понурив голову, предлагая дальше действовать мне.

Я расстегнул ремень и портупею, освобождаясь от оружия, которое прислонил к стене в углу. Собирался снять и кольчугу, но терпение кончилось раньше. Даже не раздев женщину, завалил ее на ложе и овладел грубо, напористо. Видимо, именно этого она и ждала, потому что вошла во вкус почти сразу и, прикрыв рот ладошкой, застонала глухо. Наверное, не хотела, чтобы соседи услышали и обзавидовались.

Сделав дело, я слез с ложа, снял кольчугу. Дальше и без нее справлюсь. После чего позанимался любовью еще раз. Без спешки, с продолжительной и утонченнейшей прелюдией, от которой женщина стонала даже громче, позабыв напрочь прикрывать рот ладошкой. Теперь соседи уж точно будут знать, как ей повезло.

— Как тебя зовут? — спросил я, отдышавшись.

— Айн (Сияние), — ответила она и по-кошачьи потерлась щекой о мою грудь.

Если и сияла, то только внутри.

Я назвал свое и поинтересовался:

— Вдова?

— Господь услышал мои молитвы! — хихикнув, произнесла Айн. — А ты женат?

— Да, — не задумываясь, соврал я.

Наверное, понимал, что не хочу жить с этой женщиной ни в Хихоне, ни где-либо еще. Пусть не строит планы на меня.

— Я так и подумала. Уж больно умел в этом деле! — похвалила она.

За столько лет и женщин хоть чему-то надо было научиться.

Разбудила меня затемно и выпроводила:

— Соседи не должны видеть, как ты уходишь. Приходи, как стемнеет.

— Вряд ли найду дорогу, — признался я.

— Тебя проводят, — пообещала Айн и проинструктировала: — На первом перекрестке повернешь налево, а потом все время направо.

Улицы были пусты, но в домах пекарей уже дымили трубы. Наверняка меня кто-нибудь увидит и сделает правильные выводы. Это не страшно. Мы с Айн соблюдаем местные правила приличия: прихожу и ухожу я затемно, не афишируем свои отношения, значит, их как бы и нет.

30

Весной до нас дошли сведения, что римская армия догнала отступавших от Константинополя арабов и вломила им по первое число. Скорее всего, узнали об этом и мавры и решили не лезть в горы, не нарываться на новые неприятности. Если проиграют нам во второй раз, то их перестанут бояться. К середине лета стало понятно, что штурма Хихона не будет, и Пелайо задумал сделать город своей столицей. Поскольку двум медведям тесно в одной берлоге, я сразу засобирался в дорогу. Купцы из Аквитании, прибывшие в город по морю, рассказали, что в Константинополе опять был мятеж. Бывший император Анастасий Второй решил вернуть себе трон, призвал на помощь болгар, но Лев Исавр договорился с ними. Не знаю, что действующий император заплатил или, скорее, пообещал хану Тервелю, но тот выдал неудачливого претендента. Жаль, а то бы у меня был шанс вернуться в Константинополь. Еще купцы рассказали, что король Эд готовится вместе с Хильпериком Вторым, королем франков, то есть Нейстрии, Австразии и Бургундии, и Рагенфредом, мажордомом Нейстрии и герцогом Анжера, выступить против Карла Мартелла, мажордома Австразии, который назначил новым королем франков Хлотаря Четвертого, а себя — мажордомом всех франкских герцогств. Я решил, что надо бы наведаться в Аквитанию и узнать, не нужны ли там отважные и хорошо экипированные воины? Если нет, то забрать свои сокровища и поехать на Апеннинский полуостров, где наняться на службу к Папе Римскому Григорию Второму. Мне сказали, что он дает каждому конному воину на прокорм большой земельный участок, который разрешает выкупить, а потом и расширить. К тому же, в тех местах хороший климат. Вместе со мной отправились поискать счастья в Аквитании почти все лангобарды, кроме тех, кто женился на аборигенках и решил остаться на службе у Пелайо, и несколько воинов других национальностей, которым, как догадываюсь, понравилось, как я их муштровал.

Присоединившись к купеческому каравану, поехали по побережью Бискайского залива, потому что в глубине Пиренейского полуострова орудовали банды мавров. Хоть мы и немалая сила, но береженого и бог бережет. Купцы из благодарности каждый день угощали нас вином и, наверное, жалели, что наняли платных охранников.

В Тулузе остановились на ночь в том же самом монастыре. На следующее утро я с Алахисом поехал к королю Эду на переговоры. В городе было тихо и спокойно, никаких подготовок к войне. Обычно уже за месяц до похода начинают прибывать отряды и располагаться в окрестностях, а возле Тулузы было пусто. Возле входа в королевскую резиденцию бездельничал десяток воинов, красные щиты которых были прислонены к стене по обе стороны входной двери.

Как раз в тот момент, когда мы приближались к зданию, открылись широкие ворота и кавалькада из десятков трех всадников выскакала из них, пронеслась по площади, а потом по главной улице. Впереди на довольно крупном саврасом жеребце несся плотный верзила с надменным лицом, как у пацаненка, вставшего на табурет, и такими длинными ногами, что, казалось, если разогнет их, будут цепляться за землю. На нем была дурацкая кожаная шляпа с обвисшими полями и кольчуга с короткими рукавами поверх темно-красной туники. С левой стороны, видной мне, на широком кожаном ремне висела длинная, метр двадцать, если ни больше, спата в ножнах, наверное, изготовленная по индивидуальному заказу. Левой рукой наездник придерживал копье длиной метра три, положенное на спину коня перед седлом. Щита не было, значит, едет на охоту или проветриться. Так же были оснащены и остальные всадники. Они пронеслись мимо нас, не обратив особого внимания, только обычное любопытство.

— Это король Эд? — кивнув в ту сторону, куда унеслась кавалькада, спросил я караул.

— Да, — ответил старший из них по возрасту и, видимо, по должности. — На охоту поехал.

— Скоро вернется? — поинтересовался я.

— Вряд ли! — уверенно произнес он. — Обычно только к вечеру приезжают.

— Тогда придется ждать, — сделал я вывод и сообщил: — Хотим наняться к нему на службу.

— Зачем ждать?! — возразил командир караула. — Поговорите с Сеппом, его мажордомом.

Сепп оказался полной противоположностью своего сеньора — плюгавый во всех смыслах слова. Принял нас, что называется, на бегу в длинном помещении на первом этаже, где вдоль стен стояли деревянные широкие лавки, как догадываюсь, служившие ночью ложем для караульных.

Выслушав меня, сразу замотал отрицательно головой:

— Сейчас никто не нужен. Приезжайте в конце лета.

— Приедем, если к тому времени не наймемся к Карлу Мартеллу, — подначил я.

— Как хотите, — без обиды и сожаления молвил Сепп и побежал дальше.

У меня был запасной вариант, поэтому не сильно огорчился. Даже подумал, что теперь лангобарды, скорее всего, поедут домой, сопроводят меня. Все-таки большим военным отрядом безопаснее передвигаться. Неподалеку от монастыря я расстался с Алахисом, поехал за спрятанным кладом.

У меня много раз появлялось желание сделать заначку на будущее. Только вот все варианты были стремными. Римский ростовщик отучил надеяться на векселя. Просто закопать золотишко и драгоценные камни надолго тоже было проблемой. Требовалось очень приметное место, расположенное вдали от людей, потому что морское побережье, приливы и ветры, если меняются, то очень медленно, я их не забывал, а вот объекты на суше имеют привычку удивлять. Через несколько десятков лет, не говоря уже о веках, они становятся другими. К тому же, приметность и удаленность сочетаются плохо. Люди имеют дурную привычку селиться рядом с запоминающимися местами.

Поскольку в этот раз прятал ненадолго, то и не усердствовал с поиском места. Решил, что за год-два-три как-нибудь не забуду. Что не помешало мне часа два искать заветную пещерку в каменистом склоне холма. Точнее, нашел ее со второй попытки, но, поскольку была пуста, решил, что ошибся, продолжил поиски. Потом вернулся к ней и понял, какой я лох. Сейчас заныкиванием ценностей занимаются почти все, кто их имеет, а остальные увлекаются кладоискательством. Видимо, кто-то в тот день увидел прихваченную мной кирку, сделал правильный вывод и прошел по следам. Или случайно увидел, как я прячу ценности.

Черт с ними! Как пришли, так и ушли! Мне вполне хватит на раскрутку того, что имею. Уже понял, что хорошее оружие и доспехи, особенно, если к ним прилагается светлая голова, имеющая пользоваться знаниями и умениями, накопленными за много жизней, полезнее золота и драгоценных камней. Да и деньги никогда не были для меня самоцелью. Процесс их добывания намного интереснее.

Как бы там ни было, я не то, чтобы стал совсем уж бедным, но богатым быть перестал. Покупка имения в тихом месте откладывалась на неопределенный срок. Надо было подыскивать новое место службы. Поэтому, вернувшись в монастырь, первым делом встретился с лангобардами. Они разделились на две части, примерно одинаковые. Одни собирались вернуться домой, другие — ехать к Карлу Мартеллу.

— Давайте задержимся здесь еще на день-два, — предложил я. — Есть у меня в Тулузе влиятельный знакомый. Вдруг поможет нам?!

Лангобарды сразу согласились. Как и большинство людей всех времен и национальностей, они свято верили в протекцию, причем даже больше, чем во взятку. Меньшинство на первое место ставило взятку. Лишь единицы, самые порядочные, считали, что должны совпасть оба фактора.

31

«Крысоловку» во входной двери епископского дома открыл тот же старый подслеповатый слуга. Он молча уставился на меня, будто перед ним была пустота.

Поприветствовав его и дождавшись ответа, я сказал:

— Мне нужно поговорить с епископом Бернардом, — и напомнил: — Был у него два года назад. Подарил рукопись святого Августина.

— Я помню, — тихо молвил старик. — Сейчас доложу.

Епископ Бернард, все так же умиленный жизнью, сидел в беседке в саду и наслаждался белым вином и крупными бордовыми яблоками. Предложив мне занять второе, низкое, сплетенное из лозы кресло, он жестом приказал слуге налить вина и мне. Вино было слишком сладким и с медовым привкусом. Наверное, добавили в него несколько ложек трудов пчелиных. Яблоки тоже были сладкими и мягкими, рассыпчатыми. Епископ Бернард делал свою жизнь сладкой во всех смыслах.

Подождав, пока я утолю жажду, он спросил:

— Какая беда опять закинула тебя в наши края?

— Наверное, за грехи мои воздается! — тоном раскаявшегося грешника произнес я. — Поддержал императора Анастасия. При нем выдвинулся из простых воинов в командиры, захотел отблагодарить. Но бог был не на нашей стороне. Пришлось мне бежать с родины.

В бытность императором Анастасий Второй, вопреки существующей традиции, часто назначал на высокие посты молодых и хорошо зарекомендовавших себя командиров, так что мои слова должны были показаться правдоподобными. К тому же, что было важнее в данном случае, он приказал патриарху помириться с папой Римским. За предательство интересов своей страны его тут же полюбили в Западной Европе и, если бы посидел на троне дольше, объявили бы святым. В общем, нынешний вариант Михаила Горбачева, с которым тоже обошлись, как и положено с предателем.

— Помыслы божьи неведомы нам, смертным. Иногда думаешь, что действуешь по его велению, а оказывается, что не так, — назидательно произнес епископ Бернард, после чего спросил: — Ты нуждаешься в деньгах, сын мой?

— Нет, — ответил я и объяснил: — Не привык ходить с протянутой рукой, предпочитаю зарабатывать службой. Попытался со своим отрядом устроиться к Эду Большому, но встретиться с ним не смогли, а его помощник Сепп отказал нам. Если не трудно, не мог бы ты замолвить за нас словечко?

— Конечно, не трудно! — радостно воскликнул епископ, которому, как догадываюсь, было жалко расставаться с деньгами, но и отказать мне тоже было бы нелегко. — Более того, благодаря тебе, Эд стал доверять мне во всех вопросах. Так что я твой должник. Сегодня буду у него на пиру и обязательно порекомендую тебя и твоих людей, — и спросил: — Большой у тебя отряд?

— Чуть больше турмы, тридцать восемь человек вместе со мной, — ответил я.

— Где вы остановились? — поинтересовался он.

— В монастыре. Там дешевле, чем на постоялых дворах в пригороде, — сказал я.

— Завтра пришлю своего слугу с ответом Эда, — пообещал епископ Бернард.

Слуга прибыл рано утром. Видимо, вышел из города сразу после того, как открыли ворота. Это был молодой мужчина с длинными волосами, выбритым лицом и выпирающим брюшком, будто под туникой прятал большой арбуз, из-за чего напоминал беременную женщину. Наверное, епископ кормил своих слуг так же сытно, как ел сам. Первым делом посыльный наведался к настоятелю монастыря, которому, как позже выяснилось, передал пожелание своего хозяина не брать с нас плату за постой. Потом сообщил мне приказ Эда Большого прибыть утром на поле возле города, где перед самым нашим приездом в Тулузу закончилась ярмарка. Там будет проходить смотр королевской дружины. Заодно и нас посмотрят.

— Даже если не все будет в порядке, вас все равно зачислят и дадут время на исправление недостатков, — предупредил слуга.

Воинов из личной дружины полководца сейчас называют букеллариями. Появились такие дружины еще в мою предыдущую эпоху. Знаю точно, что была у Флавия Аэция, причем в ней служили люди разных национальностей, порой враждующих между собой: гунны, готы, франки, герулы… Главное, чтобы воин был лучшим из лучших. В то время их называли на греческий манер ипаспистами (щитоносцами), а командира дружины — дорифором (копьеносцем). Наверное, подразумевалось, что они щит и копье своего сеньора. Поступая на службу, клялись в верности ему и заодно императору. Позже перестали упоминать императора и получили латинское прозвище букелларий в честь белого, пшеничного сухаря с дыркой посередине, который давали только офицерам, в отличие от коричневато-серых сухарей, входивших в паек обычных солдат. Сейчас личные дружины появились у всех влиятельных лиц, включая воинственных епископов, стали чем-то типа гвардии, в которой рядовой приравнивался к офицеру обычных войск. Их часто и назначали командирами отрядов и даже армий.

Само собой, лучших на всех не хватало, поэтому набирали просто хороших воинов, а то и вовсе лишь хорошо оснащенных. По крайней мере, именно так обстояло дело в дружине Эда Большого. В ней состояло около пятисот человек. Все конные и в доспехах разного качества. Чтобы был понятен уровень оснащения, скажу, что мои доспехи были самыми лучшими, даже королевские превосходили, а воинов моего отряда — находились в верхней половине списка. Несколько человек из набранных ранее были сегодня изгнаны, потому что так и не успели обзавестись хорошим конем или доспехами. Думаю, если бы не появился наш отряд, и дальше бы служили.

— Странно, что Сепп отказал вам! — осмотрев нас, удивился правитель Аквитании.

Я не стал говорить, что у его помощника, как у многих дохляков, скрытая ненависть ко всем, кто крупнее и сильнее. Сеппу все равно будут верить больше, чем мне.

— Мы были без оружия и части доспехов, — сообщил я.

— Наверное, поэтому, — сделал вывод Эд Большой и огласил решение: — Вы приняты все. Ты их лучше знаешь, поэтому и дальше будешь командовать отрядом.

Затем мы поехали в главную городскую церковь, где хором поклялись на Библии служить правителю Аквитании верой и правдой, не щадя живота своего. Обошлись без поцелуев. Это еще был не оммаж, но уже близко. Взамен нам пообещали жалованье и довольствие, чтобы жить, как подобает в нашем статусе, правда, конкретных цифр не назвали. Кстати, за убийство букеллария был самый высокий вергельд (денежная компенсация) — тысяча восемьсот солидов, что в три раза больше, чем за знатного франка или свободного воина в походе, и в девять раз, чем за свободного крестьянина или ремесленника.

32

Люблю бабье лето. Не жарко, не холодно. Собран урожай, и все сыты и довольны. Даже воевать в это время нет желания. А придется.

Мы стоим в южной части длинной долины неподалеку от Суасона — второго по значению города, так сказать, духовного центра герцогства Нейстрия. Мой отряд, как и остальные аквитанские букелларии, на правом фланге. Левее расположилась наша пехота, в основном баски, составлявшая примерно треть центральной фаланги. Остальные две трети — нейстрийская пехота, левее которой нейстрийская конница. Правитель Аквитании Эд Большой командует правым крылом, мажордом Нейстрии Рагенфред — левым, король всех франков Хильперик Второй — центром. Каждый из командиров считает себя самым главным, что наводит на грустные мысли. Австразийцы под командованием Карла Мартелла на противоположном конце долины, на склоне холма, поросшего кустами и отдельно стоящими деревьями. Нас тысяч семь, врагов тысяч пять. У нас раза в два больше конницы, которая разделена на две примерно равные части, что сильно увеличивает шансы на победу. Вся вражеская конница на их правом фланге, где холм более пологий и лишен растительности. Солнце уже поднялось высоко, но обе армии не спешат начинать. Как догадываюсь, обе хотели бы действовать от обороны. Наверное, потому, что сражение может стать решающим. Они уже встречались четыре раза. Счет пока ничейный.

Мой отряд расположился позади. Лангобарды рвались в передние шеренги, но я сказал им, что при конной атаке не важно, откуда начал скакать, главное, куда прискакал, и что мы пойдем правее остальных, чтобы ударить в тыл врагу, если получится, конечно. При этом все должны строго следовать за мной. Во время конной атаки грохот от стука сотен копыт и бряцанья оружия и доспехов такой, что воин, одетый в шлем и подшлемник, порой не слышит даже то, что кричит сосед, разве что высокий звук трубы прорывается до ушей. Поэтому визуальная информация — спина командира — становится важнее. Всю зиму я учил их, как воевать в конном строю, добивался боевого слаживания. Скоро узнаем, не зря ли старался?!

На самом деле меня интересовал вражеский лагерь. Высокие шатры разного цвета виднелись примерно в километре позади строя австразийцев, на следующем холме, более высоком, но распаханном, без зарослей, которые какая-никакая помощь при обороне. Наверняка в лагере есть, чем поживиться, а охранять остались больные и слишком хитрые, которые сопротивляться долго не будут. Не для того они уклонились от боя. Пока франки будут уничтожать друг друга, мы успеем собрать самое ценное.

Эд Большой в передней части правого крыла, но не в первой шеренге. Из-за высокого роста, как своего, так и коня, заметен издали. На нем новый шлем, изготовленный по образу моего, с опускающимся забралом и длинным подвижным назатыльником. Отличие только в том, что сверху присобачен султан из трех черных страусовых перьев. Кольчуга на правителе Аквитании из толстых колец и, учитывая его рост, довольно тяжелая. В добавок на груди и животе приварены в четыре ряда по три в каждом круглые бляшки с барельефами в виде медвежьих морд с открытой пастью. Такая же морда черного цвета изображена на темно-красном фоне овального щита. Видимо, медведь когда-то был тотемным знаком его племени. Как догадываюсь по тому, что Эд Большой постоянно вертится, посматривает в ту сторону, где позади центральной фаланги расположился со своим небольшим отрядом букеллариев король франков Хильперик Второй, затянувшееся ожидание нервирует его. В то же время он не вправе покинуть строй, съездить спросить, в чем дело, потому что в любой момент может прозвучать сигнал атаки, поэтому послал гонца.

Меня тоже нервирует ожидание. Я слажу с коня, благо стою с краю, отливаю на высокую желтую пшеничную стерню, пока не сильно общипанную и затоптанную. Сухая серо-черная земля жадно впитывает светло-желтую жидкость. В метре от меня начинаются кусты, еще не растерявшие листья, перед которыми вкопан в землю прямоугольный светло-коричневый столбик из ракушечника с выбитой в середине передней грани римской цифрой пять (V), видимо, межевой знак. Когда сажусь на Буцефала, замечаю, что возвращается всадник, которого Эд Большой посылал к Хельперику Второму с, наверное, вопросом, когда пойдем в атаку? Судя по тому, что посыльный не спешит, ответ везет невразумительный. Вскоре от впередистоящих доходит до нас известие, что пехота нейстрийцев отказывается идти в бой.

Оно, видимо, взбесило нашего сеньора, человека горячего, потому что привстал на стременах, благодаря чему оказался выше остальных почти на метр, повернул голову влево назад и проорал во всю мощь своих голосовых связок:

— Вперед! В атаку!

Его приказ сразу продублировал трубач, стоявший позади — выдул одиночный протяжный высокий звук. Сигналов у аквитанцев всего три: один продолжительный — в атаку, три коротких — отступаем и что-нибудь смешанное из четырех-пяти звуков — большой сбор. Явно последователи еще не родившегося Оккамы: не создают сущности без необходимости.

Я тоже оборачиваюсь и напоминаю воинам своего отряда:

— Следовать за мной, не отставать!

Привычная толчея на старте, потом построение растягивается и растекается в левую сторону. Лошадей переводят в галоп. Так им будет труднее остановиться, когда увидят препятствие на пути, и удар будет сильнее. На левом вражеском фланге только пехота, ощетинившаяся длинными толстыми пиками, специально изготовленными для отражения кавалерийской атаки. Остановить этим оружием разогнавшегося коня не смогут, но убьют его и смягчат удар. Королевская дружина врезается в пехотный строй и буквально сносит первые шеренги. Я слышу, как трещат ломающиеся древки, ржут от испуга и боли лошади, орут от страха люди…

Мой отряд по самому краю, вдоль кустов, огибает свалку, скачет дальше. Я замечаю удивленный взгляд пехотинца-австразийца, мимо которого проскакал. Он собирался повернуть пику в мою сторону, но понял, что проеду мимо, передумал. Проскочив мимо дюжины или больше кривых шеренг вражеской пехоты, вырываемся на оперативный простор. Впереди довольно чистый, почти без кустов, спуск с холма, за ним поле с пшеничной стерней и следующий холм, на котором вражеский лагерь. Между шатрами стоит сотни две слуг и воинов, сказавшихся больными, которых оставили присматривать за барахлишком. Увидев мой отряд, они какое-то время тупо пялятся, стараясь понять, свои или чужие? Потом делают вывод, что сражение проиграно, и начинают разбегаться.

Я подскакал к самому большому шатру из темно-красной, навощенной ткани, стоявшему на самой вершине холма. Прямо перед носом моего коня оттуда выскочили три слуги или раба и рванули вниз по склону, подальше от беды. Если это рабы, у них есть шанс стать свободными. Если еще и сообразительные, прихватили что-нибудь хозяйское, то и богатыми. Я привязал коня к растяжке, зашел в шатер.

Внутри был довольно сильный запах ладана, будто, как в церкви, здесь совсем недавно прошелся поп с дымящим кадилом, провел каждение. Обстановка довольно скромная — четыре кровати, большой сундук, стол и две лавки возле него. При этом кувшин, на треть заполненный хорошим белым вином, блюдо с несколькими маленькими кусками холодной говядины и четыре кубка на столе были из серебра, причем металла на них не пожалели. У франков вообще склонность к тяжелой посуде. Наверное, чтобы было, чем возразить оппоненту во время застолья. На сундуке лежали две красные туники и плащ из куницы с верхом из толстой темно-красной шерстяной ткани, а внутри — всего два мешочка с золотыми триенсами, по сотне в каждом. Видимо, дела у Карла Мартелла не ахти, и это сражение ему надо выиграть кровь из носа.

Сбоку к сундуку был прислонен боевой молот. Я бы не обратил на него внимания, если бы красиво оплетенная кожаными полосками в нижней части, деревянная рукоять длиной сантиметров семьдесят пять и с кожаной петлей для надевания на запястье не мешала опустить крышку. Набалдашник был бронзовый, с одной стороны в виде прямоугольного молотка, а с другой — вытянутого четырехгранного шипа, который франки называют клювом сокола. У германцев это оружие встречается не часто, предпочитают топоры. В мою предыдущую эпоху боевыми молотами вооружилась в римской армии легкие пехотинцы, чтобы использовать против конных копейщиков, если те атаковали рассыпным строем, что было часто. Увернувшись от копья, пехотинец старался угодить молотком в висок всадника и если не убить, проломив шлем, то оглушить, свалить с коня и потом добить, или попасть клювом в грудь, прорвать кольчугу и зацепиться за нее, нанести тяжелую рану и сдернуть с седла. Судя по тому, что боевой молот оставили в шатре, Карлу Мартеллу, наверное, служил церемониальным предметом, заведенным в честь прозвища, или прозвище получил именно за любовь к этому оружию, и мне достался запасной экземпляр.

Я завернул кувшин, блюда, кубки и мешочки с монетами в плащ, прихватил боевой молот, вышел из шатра. Когда приторачивал добычу к седлу, заметил, что сражение развивается не совсем так, как предполагал. Нейстрийцы не поддержали атаку аквитанцев, остались на месте. Увидев это, австразийцы навалились на нашу конницу и подоспевшую пехоту. Аквитанцы еще рубились в полуокружении, но было понятно, что продержатся не долго. Как догадываюсь, Эда Большого использовали втемную в договорняке между нейстрийцами и австразийцами. Видимо, его сепаратизм не нравился ни Хильперику Второму, ни Карлу Мартеллу. Если он погибнет сейчас вместе с большей частью своей армии, то Аквитания наверняка опять станет герцогством, даже если уцелеет участвующий в сражении, его старший, пятнадцатилетний сын Гунальд. У наследника кличка Мул, потому что, когда бог раздавал мозги, он стоял в очереди за упрямством. У короля есть еще два сына — одиннадцатилетний Гаттон и девятилетний Ремистан, которых из-за малолетства можно не принимать в расчет.

— Все ко мне! — прокричал я несколько раз, колотя молотом по своему щиту, чтобы наверняка услышали.

Лангобарды, как я называл всех воинов своего отряда, хотя среди них были и представители других национальностей, несмотря на то, что очень увлеченно прибарахлялись, отреагировали на призыв быстро. Сбор добычи во время не закончившегося сражения — мероприятие стремное, заставляет постоянно контролировать ситуацию, чтобы не погибнуть из-за собственной жадности. Судя по туго набитым мешкам и узлам на крупах лошадей, ребята хорошо поживились.

Удар моего маленького отряда в тыл австразийцам ничего бы не изменил, разве что оттянул бы на несколько минут развязку. Я собирался поскакать вслед за удравшими слугами, обогнуть поле боя и вернуться в Суасон, куда к тому времени прибегут уцелевшие аквитанцы и так называемые союзники. Когда мы выезжали из вражеского лагеря, увидел, что около сотни конных аквитанцев сумели прорваться сквозь строй австразийцев и поскакали в нашу сторону. Возглавлял их сам Эд Большой, заметный издали. Всё, сражение закончилось. Мы пропустим их вперед, а потом поскачем следом, чтобы подумали, что и мы бились, пусть и не очень активно. Если им что-то не понравится, поищем нового сеньора, тем более, что ехать далеко не надо.

Видимо, Карл Мартелл считал, что хороший правитель Аквитании — мертвый правитель Аквитании, поэтому послал в погоню отряд сотен из двух всадников, который в бою не участвовал, стоял на правом фланге. На свежих лошадях они быстро догнали удиравших аквитанцев, которые, приняв наш отряд за вражеский, повернули влево, чтобы обогнуть по дуге. Бой завязался почти у лагеря. Свежие, численно превосходящие и воспламененные уверенностью в победе австразийцы навалились на уставших аквитанцев, попытались прорваться к Эдду Большому, который, приятно удивив меня, не бросил своих воинов, ввязался в бой. Этот его поступок изменил мои планы.

— Парни, пришел наш черед повоевать! — крикнул я и поскакал на австразийцев.

Они сперва приняли нас за своих и, наверное, обрадовались. Только когда мы, напав сзади, начали валить врагов, не ожидавших такой подляны и сперва не оказывавших сопротивление, австразийцы поняли свою ошибку. Успел поразить пикой шестерых, причем один был в очень дорогой кольчуге из мелких колец, которую я пробил с трудом на спине возле правой подмышки. Жаль, не было времени снять ее. Конные австразийцы начали удирать. Трудно быть смелым, когда все время ждешь удар в спину. Добив совместными усилиями двух аквитанских отрядов самых упрямых и тупых врагов, мы слились в один и поскакали мимо вражеского лагеря и дальше по петляющей, грунтовой дороге генеральным курсом на северо-восток. Больше никто не гнался за нами.

33

Остатки аквитанской армии ускоренным маршем возвращаются по римской дороге в Тулузу. До Орлеана за нами гнались враги, но пересекать Луару не стали. Примерно в центре колонны следует обоз из двух десятков арб. Везет он продукты и казну франкского короля Хильперика Второго, который перемещается в крытом возке, едущем сразу за тремя арбами с его сокровищами, якобы потому, что ранен. На самом деле он здоров, и это, так сказать, неофициальное нахождение в плену. То есть король всех франков — свободный человек, но если вздумает отлучиться куда-нибудь без разрешения короля всех аквитанцев, то в лучшем случае из мнимого раненого превратится в настоящего. И поступит с ним так жестоко кто-нибудь из воинов моего отряда или я, если окажусь в нужное время в нужном месте, потому что нам доверена высочайшая честь присматривать за важным пленником. Это как бы награда нам за спасение Эда Большого под Суасоном. Как мой отряд оказался во время сражения во вражеском лагере, выяснять не стали. Главное, что мы подоспели вовремя. Есть и вторая, скрытая причина оказанной нам чести: как я понял, правитель Аквитании не доверяет своим букеллариям-франкам. Наверное, предполагает, что если Карл Мартелл сумел подкупить нейстрийцев, то найдет деньги и на аквитанцев. Почему-то Эд Большой считает, что лангобарды, к которым относит и меня, в этом плане намного порядочнее. Мы запросто приписываем людям другой национальности достоинства и недостатки, которые не нашли в достаточном количестве среди представителей собственной. Я не стал говорить правителю Аквитании, что он слишком хорошего мнения о финансовых возможностях своего врага, иначе бы пришлось объяснять, как узнал об этом, и делиться награбленным. Пока что на нашу добычу никто не разевает рот. Нет победы — нет и трофеев.

Король всех франков Хильперик Второй полулежит на возке, у которого подняты передняя и боковые кожаные стенки, чтобы был обзор, и медленно, полусонно поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, не проявляя особого интереса ни к чему. Такое впечатление, что ему, как буйному психу, вкололи галоперидол. К сожалению или счастью (однокурсник по институту рассказывал мне, что у лекарства жуткие побочные эффекты), сумасшедшим сейчас просто связывают руки и ноги. Хильперику Второму под пятьдесят, что по нынешним меркам старость. Зачесанные назад, длинные волосы почти все седые, лишь небольшая часть сзади сохранила яркий рыжий цвет. И веснушки на лбу и лице еле заметны, будто вылиняли с годами. Обычно рыжие или очень подвижные, резкие, агрессивные, или ленивые, тормозные, миролюбивые. Здесь явно второй случай. У меня есть подозрение, что Хильперик Второй с удовольствием бы провел остаток жизни, неспешно путешествуя в возке и поглядывая налево-направо.

Смотреть, в общем-то, особо не на что. Через каждые три-пять километров слева или справа от дороги была деревенька домов на двадцать-тридцать, редко пятьдесят. Жили в них по большей части свободные крестьяне, которые платили налог королю и обязаны были выставлять по его призыву воинов в зависимости от величины земельных наделов. Обычно три-четыре двора снаряжали одного воина с полным вооружением и запасом еды на три месяца, то есть пять-семь человек с деревни. Примерно через каждые пятьдесят километров и немного в стороне от дороги находился монастырь. Эти богоугодные заведения сейчас самые крупные землевладельцы. Первый небольшой надел им жалует правитель, а потом начинают расширяться за счет полученного по завещанию от прихожан, желающих «купить» себе прощение грехов на том свете. Монастырям делить собственность между наследниками не надо, поэтому быстро богатеют. Их поля обрабатывают колоны — свободные крестьяне, оставшиеся без земли и арендующие ее. За это они обычно платят два денария в год, или часть деньгами, а остальное ремесленными изделиями, или выполняют какие-нибудь трудовые повинности. Большие светские поместья с рабами и полусвободными сервами здесь были редкостью, то есть феодализм в Аквитании тормозил в отличие от Нейстрии и Австарзии, где свободных крестьян было намного меньше. Не в силах платить налоги и выполнять военные повинности, мелкие собственники «дарили» свой манс (земельный надел) более крупным землевладельцам, после чего продолжали обрабатывать его, но превращались в колонов или даже сервов. К тому же, Карл Мартел придумал умное решение по обеспечению своей армии воинами. Он снимал с должностей священнослужителей, поддержавших его противников, и назначал на их места лояльных ему с условием, что отдадут часть принадлежащих церкви земель, которые давал тем, кто соглашался служить постоянно. Наделы были достаточно большими, чтобы воин мог сдавать его в аренду и на получаемые деньги снаряжаться и содержать свою семью. Перестал служить по любой причине или изменил присяге — остался без земли. Поэтому севернее Луары преобладали поместья, малые, средние, крупные.

Придумка простая и далеко не новая. Во многих странах в разные времена давали воинам земельные участки под обязанность выступать в поход по первому зову правителя. Казаки Российской империи — один из таких вариантов. Другое дело, что у остальных франкских правителей просто нечего раздавать, а напрягать отношения с церковью не решились. Поэтому Карл Мартелл создаст сильную армию, завоюет много территорий и войдет в учебники истории, а всех остальных его, так сказать, коллег будут знать только узкие специалисты по раннему средневековью.

Спереди раздаются радостные крики. Это авангард поднялся на вершину холма и увидел вдали Тулузу. Можно считать, что мы дома.

До похода я жил у богатого гончара по имени Хвита — бездетного пожилого мужчины, овдовевшего и женившегося во второй раз. Его жене Розамунде чуть за двадцать. Судя по унылому лицу, в постели с мужем ей было неинтересно. Наверное, поэтому Хвита ревновал ее ко всем и в первую очередь ко мне, причем не без основания. Пару раз я потискал Розамунду в темных углах, и ей это понравилось. После чего мы воспользовались отъездом мужа и его работников и рабов за глиной, которую добывали километрах в пятнадцати от города, и углубили наши отношения к взаимному удовольствию. Как ни странно, вид у Розамунды стал еще более унылым.

Кстати, посуду гончар изготавливал довольно простенькую. Использовал для улучшения водонепроницаемости и декорирования самый легкий и древний способ — молочение: после первого обжига изделие замачивают в молоке и потом обжигают повторно при более низкой температуре. В итоге горшки и миски получались темно-коричневого цвета и посредственного качества, с коротким сроком службы. О глазуровании, которое использовали еще древние египтяне и сейчас в Римской империи, гончар знать не хотел. Возможно, дело было в том, что покупателей более дорогой посуды было мало, и их потребности покрывали привозные изделия, которые по определению считались более качественными.

34

В Тулузу прибыл епископ реймский Милон, сестра которого Ротруда была женой Карла Мартелла. Не трудно было догадаться, что такую важную птицу прислали для того, чтобы уболтать Эда Большого освободить из плена Хильперика Второго. В Австразии умер Хлотарь Четвертый — еще одни король всех франков по версии Карла Мартелла, которому теперь требовался кто-нибудь из королевской династии Меровингов, чтобы править от его имени. К тому же, мажордом наделся заполучить и королевскую казну. В Тулузе это отлично понимали и выпендривались, как могли — два предыдущих посольства проводили ни с чем. Эд Большой не соглашался отдать пленника и казну всего лишь за признание его независимым правителем, хотел еще что-то, по разным слухам или половину казны, или какие-то области на правом берегу Луары.

Милону немного за сорок лет и сто килограмм, но при этом непоседлив, подвижен, будто у него шило в заднице. На епископе поверх алой туники кольчуга из мелких колец и с рукавами до локтя, но вместо шлема кожаная шляпа с полями, загнутыми вверх спереди и вниз с боков и сзади. На высокой тулье золотой медальон в виде вставшего на задние лапы диковинного чудища, смесь дракона со львом, за который заткнуто красное петушиное перо. Кожаные штаны длиной не до колена, как положено по нынешней моде франков, а до верхнего края коротких кожаных полусапожек с завязками — традиционной обуви лангобардов, из-за чего мои подчиненные сразу прониклись к нему симпатией. Этому не мешает даже то, что епископ сражался с нами под Суасоном и, по слухам, убил несколько человек. Пока что сан не мешает забивать на заповедь «Не убий». Принимают Милона по высшей категории, то есть развлекают уже третий день, избегая переговоров. Сейчас мой отряд сопровождает его и Эда Большого на охоту на кабана. Этих зверей много в зарослях тростника и камыша на берегах Гаронны.

В отличие от знатных охотников лангобарды экипированы по полной программе. Всякое может случиться, а наш долг защитить своего сеньора и его гостей. Не зря же правитель аквитанцев раз в месяц, правда, часто с задержками, выдает каждому моему воину продуктов на денарий и раз в три месяца — золотой триенс, а мне, как их командиру, солид. Это не считая бесплатного постоя в домах богатых горожан и выпаса наших лошадей на королевских лугах. По меркам Тулузы очень приличное содержание. Где-то на уровне середины среднего класса.

Загонщики — крестьяне из ближних деревень — выгнали из тростника целое стадо диких свиней, голов тридцать. Милон и Эд Большой погнались за ними на лошадях. Оба вооружены так называемыми кабаньими копьями, которые с более толстым, тяжелым древком обычно из ясеня и длиной метра два, а наконечник из оленьего рога и с поперечной перекладиной. Епископ первым догнал крупного вепря, ударил копьем в загривок, покрытый вздыбленными, длинными, черными волосами, образующими подобие короткой гривы. Наконечник длиной сантиметров тридцать влез в тело секача где-то на треть, но не остановил его. Милон ударил еще раз, сильнее. Кабан скакнул в сторону от конного охотника, выдернув копье из его руки, понесся дальше. Копье метров двадцать волочилось древком по земле, а потом выпало из раны. Епископ придержал коня, чтобы поднять свое оружие. В это время правитель аквитанцев догнал раненого зверя и со всей силы вогнал в рану копье. Наконечник влез до перекладины. У вепря подогнулись передние ноги, кувыркнулся вперед и вбок, утащив и это копье за собой. После чего из последних сил преодолел еще метров десять и рухнул на левый бок. Из приоткрытой пасти с длинными желтоватыми клыками, верхними и нижними, обильно текла ярко-красная кровь. Эд Большой поддел длинной ногой древко копья, подкинув вверх, после чего схватил рукой и выдернул из раны. Вепрь дважды конвульсивно дернул всеми четырьмя ногами с черными копытами, выпачканными грязью, и затих окончательно.

Кавалькада охотников опять погналась за стадом диких свиней, которое неслось по вспаханному полю к лесу. Крупных самцов в нем не осталось, только двух-трехлетки. Со второй попытки Милону больше повезло. Кабанчик весом килограмм пятьдесят был тяжело ранен первым же ударом. Когда я подскакал, зверь все еще был жив, пытался встать, но передние ноги не слушались, подгибались. Епископ наблюдал за его муками с интересом, причем не садистским, а, как мне показалось, познавательным, научным, если можно применить это слово к данной ситуации.

— Добей, — приказал мне Милон.

Я достал из чехла, прикрепленного к седлу сзади справа, трофейный боевой молот и ударил клювом в ушную раковину зверя. Заостренное, покрытое черными волосками и торчащее верх ухо кабанчика затрепетало, а потом он дернулся всем телом и замер в нелепой позе.

— Откуда у тебя этот молот? — спросил епископ.

— Купил-нашел, едва ушел! — пряча оружие в чехол, ответил я шутливо.

— И было это под Суасоном? — задал он уточняющий вопрос.

— Да, где-то в тех местах, — признался я.

— Продай мне молот за десять триенсов, — предложил Милон.

— Я подарю его тебе, — предложил я.

Епископы сейчас теневые лидеры. Заиметь еще одного пусть не в друзья, а должники, не помешает. Тем более, что боевой молот достался мне, считай, даром. Да и возил я его с собой только для того, чтобы попробовать в бою. Неплохое оружие, но на любителя. Надо постоянно прикидывать, какую сторону лучше использовать, и помнить, какая ударная сейчас, что в бою сложновато. С саблей нет таких проблем и есть возможность уколоть. Хотя, конечно, против доспехов боевой молот эффективнее.

Милон принял подарок, как должное. Видимо, я далеко не первый, кто пытается заручиться его благосклонностью, что не удивительно при его-то должности и связях.

— Ты лангобард? — поинтересовался епископ таким тоном, что уверен в обратном.

— По матери, — сообщил я, не уточнив, какой национальности отец.

Я никак не мог придумать для франков стройную и не поддающуюся проверке легенду своего происхождения. Выдавать себя за одного из них или лангобарда было несерьезно, потому что могли запросто разоблачить; за ромея глупо, потому что их здесь считали беспринципными трусами; готы числились в слабаках, которых франки загнали за Пиренейские горы, а совсем недавно покорили арабы; для булгарина или славянина я был слишком образован. Оставался вариант полукровки, послужившего в ромейской армии.

— Арианин? — задал Милон очень важный для него вопрос.

— Нет, — ответил я.

— Это хорошо! — радостно произнес он, будто подарок стал бы менее ценен, если бы был получен от иноверца.

Меня раздражает зацикленность людей на вероисповедании. Если допустить, что бог есть, то он один на всех. Разными бывают только обряды. Как по мне, существуют только две конфессии — делающие по самым разным причинам плохие дела с радостью или сожалением. Вторых больше, что на количество плохих дел никак не влияет.

35

Эд Большой таки выбил в добавок к признанию его независимым правителем еще и треть казны Хильперика Второго, которого отправили к Карлу Мартеллу, где он и был в очередной раз провозглашен королем всех франков, точнее, марионеткой мажордома. Пока в Тулузе увлеченно торговались за титул и деньги, на юго-восточной границе королевства Аквитания, в Септимании, пристанище последнего короля готов Ардо, если не считать таковым Пелайо, продолжалось вторжение мавров, как их обычно называли аквитанцы, под командованием Аль-Самха ибн Малика аль-Хавлани, вали аль-Андалуса, по слухам, довольно опытного полководца. Кстати, эта территория получила название в честь Седьмого легиона, ветераны которого, септимани (от латинского септем — семь), получили там землю при императоре Гае Юлии Цезаре Октавиане Августе. После двадцати восьми дней осады пала столица королевства Нарбонна. Ардо погиб вместе с большей частью горожан. Уцелевших продали в рабство, а опустевшие дома раздали переселенцам из Северной Африки, в основном берберам. Вскоре участь столицы разделили города Безье, Лодев, Агд и Магелона. Не покорились пока только Каркассон и Ним. Не надо быть шибко умным и проницательным, чтобы догадаться, что после Септимании придет черед Аквитании. Отряды мавров уже наведывались в приграничные районы королевства, грабя деревни и уводя в рабство крестьян. Эд Большой понимал это и ускоренно вербовал воинов в свою дружину. Теперь уже брал всех подряд, не придираясь к плохому вооружению и доспехам. Были среди новичков и лангобарды, которых сразу отправляли в мой отряд, который постепенно разросся почти до сотни.

Сидеть в Тулузе мне было скучно. Тут еще Розамунда, к удивлению гончара и насмешкам соседей, родила сына и настолько самозабвенно занялась им, что начала пренебрегать своими обязанностями не только по отношению к мужу, но и к любовнику. Старый дурак считал отцом себя, поэтому терпеливо сносил лишения и ходил с гордым видом, а я никак не мог найти другое жилье с такой же молодой и неудовлетворенной хозяйкой. К счастью или несчастью, благодаря маврам мне пришлось уехать из столицы королевства.

Зима семьсот двадцать первого года была короткой и почти без снега. Уже в марте луга покрыла молодая трава. Как только она появилась, наши юго-западные соседи начали военные действия — осадили Каркассон, который аквитанцы называют Каркашуной. Взять его с налета не удалось, потому что расположен на высоком — метров сто пятьдесят — скалистом холме, омываемом с одной стороны рекой Атакс, благодаря чему нет проблем с водоснабжением, и защищен мощными, высокими стенами. Мавры обложили его в надежде взять измором.

Эд Большой был человеком скрытным, ни с кем не делился своими планами, поэтому могу предположить, что он решил воспользоваться осадой Каркассона, напасть на мавров первым и, в случае успеха мероприятия, включить город в состав своего королевства. Думаю, каркассонцы согласились бы с криком «Ура!». В одиночку противостоять маврам у них не хватало силенок, а другого христианского правителя, готового помочь им, поблизости не было. Войско, которое имелось в распоряжении правителя Аквитании, с такой задачей не справилось бы, поэтому он поехал под охраной моего отряда в северные районы, чтобы созвать ополчение. У франков еще существовал обычай всем вместе вставать на защиту отечества. Правда, многие забивали и на обычай, и на отечество, поэтому и требовалось личное присутствие Эда Большого. Остальным своим воинам он поручил защищать Тулузу, назначив Сеппа командиром гарнизона. Как по мне, более глупый выбор трудно было сделать. Наверное, правитель Аквитании поступил так потому, что плохо разбирается в людях, поэтому доверяет только тем, кто на деле доказал преданность, как было и с моим отрядом. Не знаю, в чем именно отличился мажордом, не участвовавший ни в одном сражении, но король поручает ему самые важные дела.

Мы проехали к Луаре и оттуда начали собирать воинов. Точнее, тех олухов, которые приперлись на призыв своего короля. Таких было недопустимо мало. К тому же, оснащены они были абы как. Зато все те, кто обязан был проследить, чтобы прибыли все, кто должен, стремительно богатели на взятках. Эд Большой быстро сообразил, в чем дело. Своих подданных он знал прекрасно. И что надо в таком случае делать — тоже. Если процесс нельзя остановить, его надо возглавить. Повесив десятка три уклонистов и трех чиновников, которые подвернулись под руку, потому что взятки брали все, и эта троица вряд ли возглавляла список мздоимцев, правитель Аквитании объявил, что за три триенса — такова была средняя взятка, чтобы отмазаться от похода — освободит любого. Крестьяне тут же понесли деньги ему, а не чиновникам, и Эд Большой начал нанимать конных воинов, которым пообещал платить по солиду в месяц. Он правильно решил, что лучше иметь армию меньше, но из хорошо экипированных и мотивированных профессионалов, которые начали съезжаться к нему из всех королевств франков и других племен, причем не только германских. Брал всех, кто имел коня, кольчугу и желание разбогатеть за счет трофеев.

В мою предыдущую эпоху все германцы, способные держать оружие, были воинами, а землю пахали в свободное от сражений время, причем она была общинной. За три века всё стало наоборот. Каждый германец получил свой надел, и многие забили на войну. Частная собственность не предусматривает гибель ради чего-то, не нужного для ее удержания. К тому же, сельское хозяйство во все времена — поле боя, и на любые другие сражения не остается ни сил, ни времени. В итоге началось разделение германцев на три группы, которое я наблюдал сейчас в заключительной его фазе: одни стали пахать, вторые молиться, третьи воевать, причем первые, самые многочисленные, поскольку трусливых лохов и дураков всегда больше, содержали вторых и третьих.

Мы постепенно, не торопясь, смещались на юг, к Тулузе, потому что Эд Большой был уверен, что такую надежную крепость, как Каркассон, мавры быстро не захватят, что успеет набрать достаточно большое войско и нападет на них. Он недоучел полководческие способности Аль-Самха ибн Малика аль-Хавлани. У того, видимо, разведка была поставлена хорошо. Узнав, что король Аквитании шляется вдали от своей столицы, вали аль-Андалуса снял осаду Каркассона и быстро перекинул свою армию к Тулузе, чуть не захватив ее сходу. Сеппа тоже был уверен, что мавры припрутся не скоро, поэтому и не напрягал гарнизон службой, не высылал дозоры к границе. Даже когда стали поступать сведения, что враг вторгся на территорию королевства, сперва решил, что это отряды грабителей. Если бы конный авангард мавров добрался до Тулузы не вечером, когда стража собиралась закрывать ворота, а на пару часов раньше, то при определенных условиях мог бы ворваться в город. К счастью, этого не случилось, и командир гарнизона успел послать гонца к своему сеньору. Поскольку Сеппа был паникером, его послание можно было бы перевести на русский язык, как «Шеф, усё пропало!». Эд Большой тут же ускоренно повел к Тулузе тех, кого успел набрать — около десяти тысяч воинов, из которых процентов пятнадцать были кавалеристами.

36

У меня есть большое подозрение, что причина всех бед южных народов кроется в их любви к сиесте — послеобеденному сну. В этот период они становятся легкой добычей. На спящих ночью тоже можно напасть, но сделать это труднее. На ночь принято выбирать надежное укрытие, принимать другие меры защиты, а днем, особенно в жару, пропадает желание напрягаться.

Видимо, разведка у мавров хорошо была налажена только в приграничных районах, до Тулузы. Первое время высылались отряды во все стороны, причем не столько для разведки, наблюдения, сколько для грабежа, но вскоре все ценное было собрано, и началась жара, которая отбивала желание мотаться по пыльным дорогам. Вдобавок, как нам рассказали прятавшиеся в лесах крестьяне пригородных деревень, прошел слух, явно запущенный врагами, что Эд Большой сбежал к Карлу Мартеллу, бросил своих подданных на произвол судьбы. Поэтому приближение нашей армии к Тулузе мавры проспали во всех смыслах слова.

Почвы возле города каменистые, копать рвы и насыпать валы трудновато, поэтому наши враги не стали тратить на них время, а просто расположились полукругом, упершись флангами в правый берег реки Гаронны, которая была на этом отрезке еще достаточно глубока, вброд не перейдешь, поэтому по ночам там сновали лодки, обеспечивая королю Эду Большому связь с гарнизоном. Ближе к Тулузе стояли палатки и шалаши вражеской пехоты. На холмах, где когда-то была кельтская Толоса, обосновались всадники. Там преобладали большие шатры. Почти в центре стоял огромный из красной кожи, рядом с которым был вкопан шест высотой метров восемь с тремя длинными треугольными вымпелами, красным, зеленым и черным, висевшими сейчас вяло, напоминая сдувшиеся шары. Как нам рассказали крестьяне, лошади паслись на нескольких пастбищах в трех-пяти километрах от города. В данный момент, немного заполдень, весь осадный лагерь спал. За те минут сорок, что я наблюдал за ним, не заметил ни одного передвигающегося человека. Если бы не видел спящих в тени шатров, то решил бы, что лагерь пуст.

На главной городской надвратной башне появляются два красных флага с черным медведем в центре — гербом правителя Аквитании. Это ответ на флаг, поднятый на холме метрах в трехстах позади меня: «Вас поняли, готовы поддержать». Я оборачиваюсь и вопросительно смотрю на Эда Большого, который окружен со всех сторон конными лангобардами. По обе стороны от нас и позади стоят другие отряды всадников, разделенные складками местности или густыми зарослями деревьев и маквиса. Вопреки обычаю, наша пехота занимает места на флангах, чтобы ударить по вражеской у стен города. Правитель Аквитании суетливо и мелко крестится три раза, после чего делает глубокий вдох и кивает: поехали!

Я ударяю коня шпорами и направляю по широкой лесной дороге к холмам. Сильно по ней не разгонишься, слишком извилистая. Скачем не шагом, но и не рысью. Когда выбираемся на поля перед холмами, я придерживаю коня, давая время тем отрядам, что скачут за нами, развернуться по фронту. Ребята там ретивые, ждать не умеют, сразу скачут на врага. Тогда и я перевожу своего на рысь. Несмотря на приказ напасть молча, у многих не выдерживают нервы, начинают орать и свистеть — будить врагов, которые, впрочем, спросонья не сразу понимают, что происходит. Я приближаюсь к двум темнокожим типам, которые спали в тени небольшого шатра из просмоленной ткани. Заслышав крики и топот копыт, они проснулись и сели, удивленно хлопая черными ресницами. Оба с жидкой курчавой растительностью на лице, похожей на пятнышки черного мха. Я убиваю их пикой. Даже после того, как вонзил острие в лоб первого под обрез маленькой войлочной шапочки, второй, как мне показалось, все еще думал, что я приснился ему. Затем скачу в центр лагеря, к шатру из красной кожи. Там должен быть командующий армией, после убийства которого у подчиненных сдуется боевой дух, и самая ценная добыча, интересующая меня больше, чем результат сражения.

Шатры стояли, как попало, не правильными рядами, как принято у римлян, приходилось петлять, убивая полусонных безоружных врагов. К счастью, ориентир был виден отовсюду, что помогало продвигаться в нужном направлении. Лангобарды должны были двигаться за мной, но вскоре по крикам за своей спиной я понял, что они отстали, увлеклись то ли сбором добычи, то ли уничтожением врагов, практически не оказывающих сопротивления.

Когда я, наконец-то, добрался до шатра из красной кожи, оттуда выбегали мужчины с выбритыми головами, одетые в туники разного цвета. У одного была пурпурная, и в руке держал спату в золотых ножнах, рясно украшенных драгоценными камнями. Скорее всего, главнокомандующий или один из старших командиров. Я догнал его, всадил пику в спину. Целился в район сердца, но жертва, видимо, почувствовала опасность, отшатнулась влево, из-за чего попал правее позвоночника. Удар был настолько силен, что пробил тело, которое рухнуло в светло-коричневую пыль, выдернув пику из моей руки. Поскольку я был уже возле цели, слез с коня, забрал свое и трофейное оружие, после чего привязал коня к шесту с вымпелами и зашел в шатер.

У меня есть теория о зависимости между талантом полководца и богатством его жилья: чем больше побед, тем скромнее быт. Да, полководцы редко спят на попоне, положив под голову седло, у них хватает слуг, чтобы создали более комфортные условия. Имею в виду излишества, без которых можно запросто обойтись. Шатер Аль-Самха ибн Малика аль-Хавлани, передняя его часть, потому что примерно треть занимала еще одна, отгороженная плотными пурпурными шторами, был просто переполнен предметами из золота, словно хотел, чтобы посетители захлебнулись слюной от зависти. Я не то, чтобы захлебнулся, но глаза разбежались, из-за чего какое-то время стоял на месте, соображая, с чего начать? Решил двигаться слева направо, выбирая самые ценные предметы. Вместо мешка использовал зеленое покрывало из шелковой тафты, украшенной золотым шитьем в виде веток пальмы и крупными жемчужинами. Первым в нее полетел кинжал в золотых ножных, украшенных нефритами, и с рукояткой из слоновой кости. Затем дюжина золотых чаш, на боках которых были по два барельефа в виде цветка, шесть лепестков которого из драгоценных камней разного цвета. За ними последовало опахало их белых страусовых перьев, вставленных в золотую рукоятку с черными опалами. Дальше были шесть золотых блюд с растительным орнаментом по краям. После чего я решил завязать покрывало в узел, предполагая, что более тяжелую ношу трудно будет нести, и продолжить сбор в другое. Когда занимался этим, услышал шорох в задней части шатра.

За шторами, на пространстве, выстеленном коврами и заваленном подушками в разноцветных шелковых наволочках, стояли, склонив головы, три девушки лет двенадцати-четырнадцати, все блондинки. В ушах золотые сережки с черными жемчужинами, на шее золотые цепочки с круглыми золотыми амулетами с каббалистическим знаком — пенткалем Соломона, который якобы призывает удачу и богатство, на запястьях тонкие золотые браслеты с розовыми топазами, самыми дорогими из топазов. Одеты девушки в белые полупрозрачные туники, через которые даже при слабом освещении просматривались розовые соски и выбритые лобки. С голодухи меня как током шибануло от желания завалить, если ни сразу всех трех, то хотя бы ближнюю. Остановила мысль, что, судя по залетающим в шатер крикам и звону оружия, сражение еще не закончилось. Будет непростительно глупо закончить жизнь на бабе, не успев кончить.

— Как сюда попали? — прочистив горло, спросил я на готском диалекте германского языка.

Девушки переглянулись, потому что не поняли меня, и окаменевшие от страха лица их стали еще тверже, если такое возможно было в принципе.

Тогда я повторил вопрос на арабском.

Видимо, знание этого языка гарантировало девушкам безопасность, потому что расслабились и затараторили сразу все три на смеси арабского и маврского:

— Нас продали вали перед походом…

Очередные манкурты. Арабы и вслед за ними турки, как никто, умели плодить людей без рода и племени, отбирая у покоренных народов маленьких детей, чтобы вырастить верных слуг и натравить на забытых родственников.

Убедившись, что в этой части шатра ничего ценного нет, я приказал девушкам:

— Завернитесь во что-нибудь, чтобы сиськи не видны были, и идите за мной.

Пока они со смешочками драпировались в покрывала, я набрал еще два узла золотых предметов, теперь уже хватая без разбора, и вынес все три из шатра, начал крепить к седлу. Заметил, что что-то не так, и не сразу понял, что не хватает трупа в пурпурной тунике. Значит, я всего лишь ранил его, а народ нынче крепкий. Или подчиненные унесли, воспользовавшись тем, что я был занят сбором золотишка.

К шатру вывалили сразу три аквитанских пехотинца. Наверное, тоже решили, что лучше собирать добычу, чем сражаться. Меня они узнали и собрались было пойти поискать счастья в другом шатре.

— Девушек не трогайте, а остальное все ваше, — разрешил я, а потом добавил, заметив у одного двуручную франциску: — Только сперва шест свалите, чтобы мавры посчитали, что их полководец погиб.

Шест с мою руку толщиной был срублен одним ударом, рухнул на соседний шатер, скособочив тот. Затем пехотинцы вытолкали наружу девиц и принялись обогащаться. Уверен, что такой счастливый номер выпал им в первый и последний раз в жизни. Если воспользуются с умом, станут зачинателями французских дворянских родов. Знать — это отмывшиеся от пота и крови потомки бандитов.

37

Не знаю, откуда взялась цифра в триста семьдесят пять тысяч убитых, раненых и взятых в плен мавров во время сражения у Тулузы. Трупы никто не считал, не говоря уже о раненых. Во всей вражеской армии было не больше тридцати семи с половиной тысяч, и значительная часть их благополучно удрала. Даже количество пленных нельзя было точно установить, потому что многих присвоили по-тихому, чтобы не отстегивать правителю Аквитании. Судя по не очень сильному падению цен на рабов, речь могла идти тысячах о двух, максимум трех. Значит, мавры потеряли где-то около двадцати тысяч, что тоже немало. Особенно, если учесть, что погибла самая активная, пассионарная часть арабского суперэтноса. Это поражение сопоставимо с тем, во что вылилась им осада Константинополя, но в школьные учебники по истории не войдет, по крайней мере, я о нем не читал ранее. Наверное, всего лишь потому, что потомки Эда Большого не станут королями Франции, а будут в лучшем случае герцогами Аквитании, которым по статусу не положено одерживать эпохальные победы. Пока что он независимый правитель и принимает поздравления и подарки от всех, включая Карла Мартелла и папу Римского Григория Второго, не опровергая фантастическую цифру вражеских потерь. Чем больше людей будет считать, что он такой крутяшка, тем меньше будет желающих напасть на Аквитанию.

Вторая важная и недоказанная информация — это приписываемое мне убийство Аль-Самха ибн Малика аль-Хавлани, вали аль-Андалуса. Я как-то во время пира проболтался, что всадил пику в спину чуваку в пурпурной тунике, а он потом исчез. Мои слова сопоставили со слухом, что вали был тяжело ранен, благополучно вынесен подчиненными с побоища, но вскоре умер, и Эд Большой решил, что за смерть вражеского полководца надо наградить меня. Поскольку такое, если и не было, то вполне могло быть, я не стал отбиваться от милости сеньора, получил довольно значительный участок земли неподалеку от Аквитанской дороги, ведущей в Бордо, и стал богатым землевладельцев. В общем, исполнилась мечта идиота. Правда, обзавелся землей не, как предполагал по прибытию в эту эпоху, за деньги, которых у меня в тот момент опять было предостаточно, а добыл мечом, точнее, пикой. Случившееся окончательно утвердило меня в мысли, что золото — ничто, сталь — всё. Так что нет смысла прятать клады на радость другим.

Большую часть моих земель составляла целина, то есть подарок был еще тот, если бы достался обычному человеку. Я нанял лесорубов, которые до конца лета основательно расчистили от деревьев и кустов доставшееся мне, а строители возвели из бревен дома для крестьян. После чего целина была поднята. По большей части нынешние крестьяне пашут деревянными сохами, изредка, у зажиточных, с железными сошниками, хотя здесь уже известен придуманный римлянами плуг с колесами. Другое дело, что на плуг у крестьян не хватает денег. Глубина обработки сохой в лучшем случае сантиметров десять, и при этом верхний пласт земли не переворачивается, а всего лишь отваливается в сторону. Целину ей поднимать трудно. Мало того, что требуется сильный и умелый пахарь, так еще и волов надо три-четыре пары. Для меня не было особой проблемой заказать железные плуги, купить четыре пары волов и нанять еще три четверки. С их помощью опытные пахари, работая по переменке, подняли осенью столько целины, что хватило на четыре деревни по двадцать дворов в каждой. Я разделил вспаханную землю на одинаковые участки, посадил на них купленных рабов, а оставшиеся передал в аренду свободным крестьянам. Рабов было намного больше, чтобы и вольные арендаторы привыкали к мысли, что они моя собственность. Каждой деревне выделил в совместное пользование по плугу и паре волов, забирая за это еще часть урожая, и посадил на неугодьях оливковые деревья, которые начинают плодоносить только через двадцать лет. Мне спешить некуда, потому что постараюсь задержаться в этой эпохе подольше. В общем, вопреки анекдотам из двадцатого века, не побоялся основательно вложиться в сельское хозяйство. К удивлению других землевладельцев, моя собственность стала приносить стабильный и довольно приличный доход. Благодаря глубокой вспашке, урожаи зерновых были сам-семь и даже восемь, а не три-пять, как у других. Несмотря на более высокую арендную плату, крестьяне в моих деревнях жили лучше, чем у других землевладельцев. Само собой, никто из них не уходил от меня поискать, где лучше.

Сам жил в Тулузе, в большом двухэтажном каменном доме, купленном у бездетной вдовы торговца шерстью, которая решила провести остаток жизни в монастыре, пожертвовав ему все свое состояние. Как только у мужчины появляется собственное жилье, там сразу заводятся тараканы и следом женщина, а потом тараканы исчезают и следом мужчина, поэтому жениться я не спешил, хотя был по нынешним меркам завидным женихом. Для любовных утех у меня были три наложницы, захваченные в шатре маврского главнокомандующего, царство ему небесное, не зависимо от того, кто его пришил. Привычные к гаремам, многоженству, девушки считали свою участь приятной во всех отношениях. Сыты, одеты, спят на перинах, целый день ни черта не делают — о чем еще может мечтать приличная девушка?! Разве что о детях, но плодиться я не спешил. Законные наследники должны быть старшими.

38

После поражения под Тулузой мавры приходили в себя три года. Я предлагал Эду Большому развить успех, отбить захваченную ими часть Септимании и в добровольно-принудительном порядке присоединить Каркассон и Ним. Правитель Аквитании тогда отказался, понадеявшись, наверное, что враги больше не сунутся. Он недоучел, что в арабском мире прошла весть, что каждый правоверный мусульманин может отправиться на Пиренейский полуостров и запросто получить там участок земли или хороший дом в городе. Вся нищета сразу двинулась в путь. Они прибывали тысячами, быстро восполнив убыль в сражениях. Да, большая часть прибывших была непрофессиональными воинами, но их было много, очень много. Вскоре свободные земля и дома были разобраны, и началось движение на земли христиан. Отряды мавров все чаще появлялись не только в окрестностях Каркассона и Нима, но и в приграничных районах Аквитанского королевства. Вот тут-то Эд Большой и зашевелился. Поскольку это я подсказывал ему взять под свою руку независимую пока часть Септимании, меня и послали к ее правителю на переговоры — инициатива наказуема исполнением.

Правил Септиманией гот по имени Блитрам, которое можно перевести, как Веселый Ворон. Поскольку еще в молодости лишился в битве правого глаза, имел прозвище Кривой Ворон. Он утверждал, что является родственником так называемого последнего короля готов Ардо, то ли троюродным братом, то ли двоюродным племянником — в общем, седьмой водой на киселе, что проверить теперь было очень трудно. Поскольку из-за близости мавров никто из влиятельных людей не претендовал на это место, никто и не интересовался родословной Блитрама. Ему было лет сорок пять. Среднего роста и пузат, а смугловатая для гота кожа собралась в складки на низком лбу и пухлых щеках, благодаря чему напоминал кастрированного и раскормленного шарпея. Одет в алую тунику, жилетку из лисьих шкур, хотя в помещении было хорошо натоплено, темно-красные штаны длинной до колена, а на ногах сандалии наподобие римских солдатских калиг. Меня предупредили, что Блитмар не шибко умен, поэтому, как и большинство недалеких людей, считает себя хитрецом и любит включать дурака.

Принял меня правитель Септимании в роскошном зале, стены которого украшены мозаиками с подвигами Гаю Юлия Цезаря. Видимо, раньше дом принадлежал богатому римлянину. В нишах стояли амфоры из металла желтого цвета, может быть, золота. Каркассон, благодаря тому, что находился на кратчайшем пути между Средиземным морем и Бискайским заливом Атлантического океана, неплохо наживался на купеческих караванах, да и сам изготавливал довольно приличные шерстяные ткани. Сырье поставляли местные крестьяне и аквитанские. Как догадываюсь, кто-то рассказал Блитраму, как принимает посольства римский император, поэтому возле дальней стены был сооружен высокий, в пять ступеней, деревянный помост, на котором стоял стул с высокой спинкой, застеленный вышитой золотом тканью. По бокам замерли по три охранника, вооруженные короткими копьями и кинжалами, но одетые вразнобой и простенько, не под роскошь зала.

Общаться со мной с такой высоты было некомфортно, поэтому правитель Каркассона быстро забыл о церемониях, жестом приказал караулу свалить и пригласил меня за квадратный стол, рассчитанный на четыре персоны, который находился рядом с помостом и обслуживался четырьмя чернокожими рабами, хотя для завтрака уже было поздно, а для обеда слишком рано. Вся посуда серебряная, тяжелая и добротная, могла использоваться, как оружие. Меня не покидало чувство, что в ответ на какое-нибудь высказывание в меня полетит кубок на массивной подставке весом с полкило или килограммовая тарелка. Поскольку день был постный, ели рыбу, жареную и вареную, причем преобладала морская, хотя добраться до Средиземного моря можно только через территорию, захваченную маврами, или делать огромный крюк. К моему удивлению, вино и кушанья были настолько хороши, что их достоинства не преуменьшало даже громкое чавканье хозяина. Ел Блитмар с такой жадностью и быстротой, словно голодал недели три.

Насытившись, он громко отрыгнул и спросил, прикинувшись простаком:

— С какой это стати Эд вспомнил обо мне, скромном правители того, что осталось от империи готов? Что ему от меня надо?

— Ему надо остановить продвижение мавров, что в одиночку трудно будет сделать, поэтому и предлагает союз, — ответил я.

— Союз равноправных правителей? — задал он уточняющий вопрос.

— Для равноправия у тебя слишком маленькая территория и армия, — возразил я. — Присоединишься к нам на правах младшего брата и вместе с покровительством получишь защиту в случае нападения любого врага.

— А если на вас нападут, вынужден буду защищать? — изображая дурачка, спросил Блитмар.

— Само собой, — подтвердил я и подковырнул: — Или ты знаешь другие варианты покровительства?!

— Вот в том-то и дело, что сейчас у меня всего один враг — мавры, если, конечно, Эд не нападет, а под его властью их станет много, и одним из них будет Карл Мартелл, с которым я не хочу связываться. Мы от Нейстрии и Австразии далеко. Зачемнам лезть в ваши разборки?! — произнес он.

— Затем, что без помощи сильного сеньора ты не справишься даже с одним врагом, — сказал я.

— Это как сказать! Мы выдержали осаду, когда мавров было много, а теперь, после их поражения от вас, уж точно отсидимся, — легкомысленно молвил Блитмар.

Действительно ли он так считал или включил дурака, я не разгадал, но понял другое: этому придурку очень понравилось быть независимым правителем, поэтому рискнет и своей жизнью, и жизнями подданных, чтобы усидеть на стуле на высоком деревянном постаменте. О чем и рассказал Эду Большому.

— Подождем, когда мавры захватят Каркассон, а потом нападем на них и получим сразу два приза, — посоветовал я.

— Посмотрим, — уклончиво ответил правитель Аквитании.

Победа над маврами не вскружила ему голову, а сделала более осторожным. Наверное, не забыл, как в прошлый раз, не ожидая нападения мавров, покинул Тулузу, чтобы набрать армию, и чуть не потерял столицу государства.

39

Следующей весной Каркассон перешел под власть мавров, продержавшись в осаде меньше месяца. Группа богатых горожан грохнула Блитмара, после чего договорилась с врагами о почетной сдаче, пообещав быть предельно верными подданными, в том числе участвовать в походах на франков. Лишь небольшая часть каркассонцев ушла в Аквитанию или Бургундию, причем без оружия, только с ручной кладью. Ним, не дожидаясь осады, последовал примеру Каркассона. Видимо, дело было еще и в неприязни к франкам, с которыми готы много лет воевали, а теперь предпочли им мавров. Эд Большой не пришел на помощь готам. Наверное, тоже из неприязни, а, может, потому, что на этот раз наши враги были предельно бдительны, постоянно высылали дозоры во все стороны и выставляли усиленные караулы днем и ночью, и напасть на них внезапно не было возможности.

Окрыленный успехом, новый вали аль-Андалуса по имени Анбаса ибн Сухайм аль-Кальби, племянник вали провинции Ифрикия (бывших римских провинций Киренаика и Триполитания), решил совершить набег на Бургундию и Нейстрию. Поскольку эти территории находились под управлением Карла Мартелла, правитель Аквитании обрадовался. Мы готовились к тому, что мавры опять осадят Тулузу. Видимо, преподанный нами урок они запомнили хорошо и пошли по пути меньшего сопротивления. Без особых проблем мавры разграбили Бургундию, захватив в том числе и столицу Лион, после чего разделились на две части: одна двинулась на Дижон и Шалон, а вторая разграбила Отен, Санс и в одном переходе от Парижа развернулась, отправилась в Септиманию, потому что была перегружена трофеями и приближалась зима.

Меня это известие удивило. Был уверен, что арабы не проникали так глубоко в Западную Европу, что франки разбили их где-то между Пуатье и Туром. В двадцать первом веке сразу несколько населенных пунктов в том районе будут втюхивать туристам, что великое сражение, изменившее ход истории, случилось в их долине. Еще один пример того, как победители пишут историю, умалчивая о позорных для них фактах.

Тогда я и вспомнил, как башкиры разбили монголов, возвращавшихся из Руси с добычей, и предложил Эду Большому план. Кочевники, а большую часть армии Анбаса ибн Сухайм аль-Кальби составляли именно они, боятся переправляться через реки, прячут мужество на время в седельные сумки. К тому же, как рассказывали беженцы, устремившиеся в Аквитанию, чтобы пересидеть у нас беду, мавры отягощены огромным обозом с добычей, только рабов ведут несколько десятков тысяч, который растянулся на много километров, разделив их армию на несколько частей, не способных быстро прийти на помощь друг другу. Лавры победителя мусульман так понравились Эду Большому, что он согласился без раздумий.

— Они идут по левому берегу Роны, который разграблен меньше. Если будут переправляться возле Авинио, можно будет встретить их там, — предложил он.

Авинио — это будущий Авиньон, будущая резиденция римских пап. Его легко опознать по скале высотой метров шестьдесят, на которой через несколько веков возведут собор и папский дворец. Пока что это захудалый городишко, живущий в основном за счет купеческих караванов, плывущих по Роне из портов Средиземноморья в Нейстрию и Австразию и едущих по суше с востока на запад, в Аквитанию, и обратно, переправляюсь на пароме в этом месте через реку. Когда я проезжал через Авиньон во время службы во французской армии, там был каменный мост из двадцати двух пролетов и общей длиной около километра. Пока что его нет. Людей и грузы перевозят сразу шесть паромов и множество лодок самой разной грузоподъемности. Как нам рассказали местные крестьяне, авиньонских паромов всего два: большой, на четыре арбы, и маленький, на одну. Остальные, как и значительную часть лодок, мавры пригнали из мест выше по течению.

Я наблюдал за переправой с вершины холма, поросшего соснами, не очень высокими и часто кривыми и разлапистыми, не похожими на те, что растут в средней полосе России. Их кору используют для дубления кожи, чтобы получить красноватый оттенок, сделать похожей на красную ромейскую и втюхать понтовитым лохам. Мавры переправлялись быстро. Главное ведь не захватить добычу, а дотащить ее до своего дома. Вот и спешили. На нашем берегу уже был передовой отряд примерно из тысячи легких кавалеристов и часть обоза, арб двести. Эд Большой собирался напасть на них, но я уговорил дождаться, когда переправится второй отряд из сотен пяти тяжелых кавалиеристов. Наверняка это Анбас ибн Сухайм аль-Кальби со свитой.

— Бей в голову, а остальное само развалится, — выдал я китайскую стратагему, не уточнив, кто автор.

Правителю Аквитании эта фраза так понравилась, что повторил ее несколько раз, переезжая от одной группы своих подчиненных к другой и выдавая за собственную. Плагиат — дело липкое. Теперь Эда Большого тоже будут считать очень умным.

Лошади переправлялись вплавь. Большой табун сильно снесло вниз по течению. Оттуда его, как и лошадей легкой кавалерии, погнали на пастбище, что в паре километрах от реки. Так понимаю, Анбас ибн Сухайм аль-Кальби собирается переночевать на правом берегу и утром вместе с переправившимися к тому времени арбами и воинами двинутся дальше. А жаль! Я уже приготовил лук, чтобы встретить вали аль-Андалуса на дороге, которая проходит возле холма. Что ж, будем действовать по ситуации.

— Пора, — смотрит на меня и произносит то ли вопросительно, то ли утвердительно Эд Большой, который похвастался перед подчиненными чужой мудростью и вернулся за новым афоризмом.

— Командуй, сеньор! — даю ему возможность показать, кто руководит сражением.

Не оборачиваясь, правитель Аквитании помахал правой рукой в воздухе, после чего взял в нее копье, лежавшее перед седлом на спине коня, которого ударил шпорами в бока. Шпоры у него такие же, как у меня. Эд Большой считает, что это изобретение константинопольских ромеев, о богатстве, силе и коварстве которых он много слышал и которым старается подражать во всем, но при этом сильно отстает по первым двум пунктам, да и по третьему не блещет. За нашими спинами протяжно гудят трубы, зовя в атаку. Впрочем, большая часть войска уже двигается на врага вслед за своим командиром.

Как догадываюсь, мавры ждали нападения с севера. Наверное, думали, что Карл Мартелл погонится за ними, поэтому и расположили большую часть своей армии в арьергарде. Нападения с запада, тем более, на правом берегу Роны, оказалось для них сюрпризом, причем настолько большим, что не было даже попыток организовать сопротивление. Часть тяжелых кавалеристов побежала к берегу реки, где выгружался маленький паром и несколько лодок.

Я галопом влетел в толпу безлошадных легких кавалеристов, которые удирали, забавно двигая кривыми ногами, сходу заколол пикой одного, а потом, прорываясь через них к реке, еще несколько человек. Бил коротко, потому что доспехов у них не было. Кое-кто додумался даже снять кожаную куртку, хотя день был прохладный. Пока возился с ними, на паром набилось шестьдесят-семьдесят мавров в дорогих доспехах. Еще десятка три поплыли на лодках. За редчайшим исключением, они были без щитов и копий, наверное, выброшенных во время бегства. Если бы нас не разделяла полоса воды, которая быстро расширялась, потому что пассажиры помогали гребцам, мы бы их перебили мигом. Прискакавшие за мной лангобарды выругались от обиды, что такая добыча уплывает, и помчались добивать тех, кто остался на этом берегу Роны, а я вспомнил о луке, с которого так и не снял тетиву. Бил с коня, быстро и не целясь, в толпу. Каждая стрела находила добычу. Возле меня остановились несколько наших пехотинцев, которые радостными криками подтверждали каждое мое попадание. Сперва опустел ближний ко мне край парома. Несколько трупов упало в воду, а остальные лежали на нем в несколько слоев. Затем я выкосил середину и начал добивать дальних. Их осталось мало, человек десять, поэтому появилась возможность уклоняться от стрел. Паром, благодаря еще и течению, удалился от меня метров на триста, и я решил не тратить попусту последние стрелы.

— Представление окончено! — крикнул я нашим пехотинцам. — Начинайте собирать добычу!

— Будет сделано, сеньор! — пообещали они и пошли шмонать жмуриков, валявшихся между нагруженными арбами.

40

Командующий армией мавров Анбас ибн Сухайм аль-Кальби был тяжело ранен стрелой в спину и умер в начале января, но известие о его смерти добралось до ушей Эда Большого, ставшего самым знаменитым победителем мусульман, только в конце февраля. К тому времени пехотинцы, наблюдавшие мою стрельбу из лука по уплывающим врагам, сложили легенду о моей меткости. С берега стреляли еще несколько наших лучников по уплывающим в лодках маврам, и, возможно, кто-то из них ранил вали аль-Андалуса, но болтливых свидетелей у них не было, да и знатностью не вышли, поэтому роковой выстрел приписали мне. Правитель Аквитании решил, что такое доброе дело не должно остаться безнаказанным, и сделал меня богаче еще на один довольно таки приличный участок земли, на котором я свел лес и поднял целины на шесть деревень по пятнадцать-двадцать домов в каждой.

Хотя ждал я от Эда Большого другой награды. У него есть внебрачная дочь Лампагия — удивительно красивая девушка тринадцати лет. Иногда природа решает не мудрствовать лукаво и создает абсолют. Мало того, что внешность была прекрасна, так у девушки еще было то, что французы будут называть шармом, англичане — сексапильностью, а русские — липкостью. Увидев ее впервые, я «прилип», что случалось со мной за все мои жизни всего несколько раз, на пальцах пересчитаешь. Случилась наша первая встреча перед самым походом к Авиньону. До половозрелости девушку растили вдали от двора, потому что Вальтруда, законная супруга правителя Аквитании, пожилая женщина, видеть ее не желала. Теперь Лампагии надо было потереться в местном «высшем свете», набраться правильных манер, после чего будет выдана замуж за нужного человека или, если отец позволит, за того, в кого влюбится. Еще не пришло время киноактеров, поэтов и футболистов. Сейчас идеальный муж — это в первую, и во вторую, и даже в третью очередь воин, который защитит и материально обеспечит. Если он еще богат и знаменит, то становится принцем на белом коне, независимо от титула и масти обоих. Видимо, байки обо мне впечатлили девушку, и она решила, что я именно тот, кому суждена, откликнулась на мои знаки внимания, утонченные по нынешним временам. Ее отец заметил, точнее, ему, скорее всего, подсказала жена, что мы с Лампагией не прочь стать супругами, и не стал мешать, что было как бы неофициальным разрешением на брак. Все подумали, что он ждет от меня следующий подвиг, чтобы в награду всучить дочь, породниться, привязать к себе покрепче, поэтому никто не мешал нам с девушкой проводить много времени вместе. Не скажу, что за нами совсем не присматривали, особенно во дворце, где было много кроватей, но в беседке, которая находилась в небольшом саду во дворе, никто не следил зорко. Может быть, надеялись на мою рассудительность (ха-ха!) или целомудрие Лампагии (ха-ха-ха!).

Сиеста — это не время суток и даже не процесс. Это ритуал. Не соблюдать его могут только больные и чужие. Как мне рассказывали во время службы в армии Петра Первого, именно из-за несоблюдения сиесты и грохнули Лжедмитрия Первого, потому что знатному русскому человеку, наученному греческими монахами, положено было спать после обеда. Само собой, в Тулузе этот ритуал соблюдали строго. Во дворце правителя Аквитании после обеда дрыхли даже рабы. Не спалось только двоим — мне и Лампагии. У нас был свой ритуал, более приятный.

Сперва я научил ее целоваться. Дальше пустил в ход руки. Конечно, сама себя она искуснее ублажала, но и то, что делал я, понравилось. Заводилась Лампагия быстро и сразу теряла голову. Первый раз мы позанимались с ней любовью прямо на деревянном полу беседки, потому что скамейки в ней были слишком узкие, даже для пока не раскормленной попки девушки. Кончала быстро, коротко и по несколько раз. Мы настолько увлекались, что частенько пропускали окончание сиесты. Нас не выдали. Мы считались как бы помолвленными, а для таких пар у франков добрачная связь не считались слишком зазорной.

В начале лета нам пришлось сделать несколько коротких перерывов. После второй победы над маврами Эд Большой стал настолько популярен, что новый вали северных территорий аль-Андалуса, в которые теперь входила и Септимания, и по совместительству мой старый знакомый Усман ибн Наисса, он же Мунуза, решил жить с ним дружно, прислал посольство для заключения договора о ненападении. Я со своим отрядом ездил к границе, чтобы встретить послов, а потом провожал их и наше посольство, которое отправилось в Нарбонну, где обитал вали.

После разлук наши чувства, было притупившиеся, опять полыхнули. Мы оба с нетерпением ждали сиесты и прикидывали, через кого намекнуть Эду Большому, что его дочке пора замуж. Чаще всего он прислушивался к советам жены Вальтруды, которая была старше его на два года, но эта карга в упор не замечала Лампагию, а ко мне сперва относилась слишком любезно, я даже подозревал, что влюбилась, но возненавидела, когда узнала, на ком хочу жениться. Вторым доверенным лицом правителя Аквитании был Сепп, который не мог мне простить, что не распознал во мне хорошего воина и не принял на службу. К тому же, как догадываюсь, у него были свои виды на внебрачную дочь сеньора, потому что с год назад стал вдовцом и, как мне сообщила по секрету Лампагия, тайно влюблен в нее. Девушки определяют таких сразу и ведут им учет, чтобы в старости перебирать имена бывших поклонников, как четки. Оставалось дождаться следующего сражения, после чего самому попросить в награду руки Лампагии.

Вскоре подвернулся другой случай. Эд Большой предложил мне отправиться к Карлу Мартеллу.

— Отвезешь мое послание. В нем я требую компенсацию за нападения на мои владения на левом берегу Луары. Мартелл сейчас в Меце собирает армию для похода на саксов. Я уверен, что он постарается уладить этот вопрос мирным путем, не дожидаясь моего ответного нападения на Нейстрию, когда он будет далеко от нее, — сказал правитель Аквитании и объяснил, почему выбрал именно меня: — Это задание, конечно, не для человека твоего ранга, но мне надо, чтобы во время пира, на который тебя обязательно пригласят, ты «случайно» проболтался, что я заключил с Мунузой договор о военном союзе. Поскольку мажордому сообщат, что ты один из моих старших командиров, тебе должны поверить. Пусть думает, что я могу ударить не один, а второе нападение мавров подданные не простят ему.

Надо же, а я считал Эда Большого простаком, не способным придумать даже обходной маневр во время сражения. Хотя, вполне возможно, что кто-то, скорее всего, Сепп, подкинул ему эту идею.

41

Мажордом Карл Мартелл выглядел моложе своих сорока лет. Наверное, благодаря подвижности. Он даже сидеть спокойно не мог, дергался, будто скачет на лошади. Роста среднего, склонен к полноте, но еще не раскабанел. Темно-русые волосы на голове подстрижены под горшок. Лицо выбрито идеально, не то, что у большинства его помощников, хотя одет небрежно, даже рано утром туника и штаны из дорогих тканей были мятыми, точно спал них. Может, так и было. У богатых свои причуды. Темно-голубые глаза мажордома смотрели в глаза собеседника пристально, но коротко и только вначале, а потом избегали их. Наверное, из-за боязни разрушить сложившееся при первом взгляде впечатление. Не знаю, что увидел в моих глазах, на его пухловатом лице ничего не проявилось. Жестом приказал он передать привезенный папирус секретарю — тщедушному типу с узким заостренным лицом и такой же, птичьей, грудью. Послание выслушал равнодушно: кто-то там что-то написал…

— На словах ничего не передал? — спросил Карл Мартелл таким тоном, словно ему-то пофиг, но этикет надо соблюсти.

Меня это почему-то цепануло, поэтому ответил вопросом:

— А должен был?

Мажордом дернулся, будто лошадь по ним взбрыкнула, посмотрел мне в глаза еще раз и, скривив пухловатые губы в подобие улыбки, произнес как бы шутливо:

— Ты меня рассмешил! Пожалуй, возьму тебя на службу!

— Эд Большой ценит меня не только за шутки, поэтому останусь у него, — отказался я.

— А за что еще? — с искренним любопытством поинтересовался Карл Мартелл.

— За то, что спас ему жизнь под Суасоном и прочие мелочи, — ответил я.

— Под Суасоном? — переспросил он, задумался ненадолго и задал второй вопрос таким тоном, будто говорил о чем-то забавном: — Это не про тебя мне рассказывал Милон, что ты ограбил мой шатер?!

— Да там грабить нечего было! — в тон ему произнес я.

Карл Мартелл захохотал так, будто услышал что-то невероятно остроумное.

— Да, в то время с деньгами у меня было не очень! — вытерев выступившие от смеха слезы, весело признался он, после чего распорядился: — Ладно, иди отдыхай. Слуга отведет тебя и твоих людей в отведенную вам помещение в епископском доме, а вечером жду вас на пиру.

Я приехал в сопровождении шести лангобардов из, так сказать, первого призыва. Они были смелы и преданы лично мне. Отряд был достаточно большой, чтобы на нас не напала мелкая шайка разбойников, и достаточно мал, чтобы передвигаться быстро, делая восемьдесят-сто километров в день, иногда в потемках, чтобы не ночевать в лесу. И в Мец мы прибыли, когда городские ворота уже были закрыты. Я хотел обернуться по-быстрому и продолжить коротать сиесты с Лампагией.

Поскольку Мец сейчас столица Автсразии, епископ жил рядом с дворцовым комплексом — четырехэтажным и тремя большими двухэтажными зданиями, обнесенными каменной стеной высотой метра три с половиной — резиденцией нынешнего короля франков Теодориха Четвертого, четырнадцатилетнего чахоточного мальчика, который органичнее смотрелся бы с очками на переносице в библиотеке. К сожалению, ни очков, ни библиотек пока нет, так что бедолаге приходится изображать короля, делая то, что велит мажордом. Комнату — темное помещение длиной метра четыре и шириной два с половиной, в котором почти все пространство занимали деревянные нары, застеленные соломой, накрытой дерюгой — нам выделили на третьем этаже, где обычно живут слуги, но сейчас размещались воины из свиты Карла Мартелла. Двое были лангобардами, знакомыми моих спутников, поэтому нас приняли радушно.

Пир проходил в большом зале одного из двухэтажных домов. В центре короткой перекладины П-образного стола сидел Теодорих Четвертый. У меня сложилось впечатление, что король франков живет в коконе из мечтаний, и с реальностью соприкасаться не желает. Посоветовал бы ему продолжать в том же духе — и проживет долго и счастливо, потому что честолюбивого реалиста придушат по-тихому или не очень. По правую руку от него занимал место Карл Мартелл, по левую — Хугберт, правитель части Баварии, которую, можно сказать, получил из рук франков в прошлом году, потому что была отобрана дядей Гримоальдом Вторым, который хотел быть единственным герцогом всей территории. Теперь «полугерцог», чем-то похожий на короля франков, разве что старше на двадцать два года, покрепче здоровьем и посообразительней, отрабатывал должок — собирался принять участие в походе на саксов. Я сидел за правой перекладиной стола третьим от мажордома. То ли мои шутки понравились ему, то ли меня посадили так высоко, как посла суверенного правителя, с которым не хотели ссориться в данный момент. Короткая перекладина стола ела с серебряной посуды, довольно громоздкой, чтобы, наверное, было тяжело прихватить ее с собой после застолья. Нижняя — из специально выдолбленных, овальных углублений в дубовой столешнице. Рабы приносили корзины с нарезанным, пшеничным хлебом хорошего качества, без песочка, и большие блюда с самым разным мясом, печеным и вареным, еще парящим, ставили их на стол, и каждый брал руками или ножом понравившиеся куски, клал в углубление и ел, громко чавкая и запивая красным вином, вполне приличным, которое три раба по зову наливали из больших глиняных кувшинов в кубки, серебряные в верхней части стола и медные в нижней. Еще два были готовы поднести медную миску с теплой водой и полотенце, чтобы помыть руки. Впрочем, пока эти двое стояли у стен без дела.

Кушать из углубления в столешнице мне было, конечно, не в диковинку, но и восторга не вызывало. Хорошо, хоть было чистое. Обычно я не выпендриваюсь, ем, как все, но тут решил показать Карлу Мартеллу и его окружению их культурный уровень. Тулузский двор тоже не блистал аристократизмом, но хотя бы ел из тарелок, пусть порой глиняных или деревянных. Бамбер подал мне серебряную вилку и столовый нож с серебряной рукояткой, и я приступил к трапезе. Гомон за столом сразу затих. Все, кроме приехавших со мной лангобардов, которые уже видели такое, пялились на меня, потому что им в диковинку было есть не руками. Даже король франков выглянул из своего кокона и уставился на меня с приоткрытым от удивления ртом. Я делал вид, что не замечаю повышенное внимание к себе, продолжал неторопливо насыщаться.

— И где тебя такому научили?! — насмешливо спросил Карл Мартелл.

— В Константинополе, — ответил я. — Там иногда встречаются благородные люди.

— Эти ромеи умудряются усложнить всё, что угодно! — презрительно произнес он, демонстративно взял большой кусок говядины рукой и вгрызся в мясо жадно, как голодный пёс.

Вслед за мажордомом вернулись к жратве и остальные.

Утолив голод, участники пира принялись болтать, разбившись на несколько групп по интересам. Я ждал удобный момент, чтобы сообщить о договоре между Эдом Большим и Мунузой. Сделать это надо было так, чтобы Карл Мартелл обязательно услышал. Пока не получалось, потому что он что-то тихо перетирал с сидевшим справа ушастым типом, явно не военным, но и не священнослужителем. Наверное, мажордом королевского мажордома. При этом умудрялся слышать и то, о чем говорили по соседству, вставлял иногда слово-два. Сидевшие напротив меня заспорили о том, с кем тяжелее воевать — саксами, которые теперь прячутся в лесах, избегают прямых столкновений, предпочитая засады, или маврами, легкая и быстрая конница которых засыпает врага стрелами с дальней дистанции, оставаясь неуязвимой.

— А вот мы спросим нашего гостя, с кем ему тяжелее было воевать? — вмещался Карл Мартелл и обратился ко мне: — Или ты не сражался с маврами и саксами?

— Приходилось, — не вдаваясь в подробности, ответил я сперва на второй вопрос, а потом на первый: — Легче с маврами, потому что их не надо долго искать.

— Ты участвовал в обоих сражениях с ними? — поинтересовался он.

— В двух на стороне аквитанцев, одном на стороне готов под командованием Пелайо и еще одном вместе с булгарами хана Аспаруха во время осады Константинополя, — сообщил я, умолчав о тех, которые были в другие мои эпохи.

— И все эти битвы заканчивались вашей победой, — сказал мажордом с непонятной мне многозначительностью.

— Так получилось! — улыбнувшись, молвил я.

— Уверен, что ты еще не раз сразишься с ними, — с той же многозначительностью произнес он.

Я решил, что это удобный случай выполнить миссию, с которой меня прислали, и сообщил:

— Это вряд ли. Эд Большой заключил договор с Мунузой. Теперь мавры наши союзники.

Я опять стал причиной, заставившей всех умолкнуть. Пауза длилась долго.

Прервал ее Карл Мартелл, произнося слова четко, чтобы всем был понятен смысл:

— Он заключил договор с врагами нашей веры?

— Он обезопасил Аквитанию от нападений и с юга, и с севера, — дал я свою трактовку события.

— Так ты одобряешь его действия? — продолжил допытываться мажордом.

Я понял, что не отстанет, и ответил подробно:

— Не в моих правилах обсуждать действия сеньора, которому служу, но в порядке исключения скажу. На данный момент решение верное. Теперь ты уж точно не сунешься в Аквитанию. Однако с прицелом на будущее выгоднее было бы заключить союз с тобой. Вы, как два христианина, всегда договоритесь, а для мавров оба — враги, если не примете их веру. Тем более, что местные правители мавров ничего не решают. Прикажет халиф из Багдада атаковать неверных — и они плюнут на договор.

— То есть рано или поздно они нападут и на нас? — задал он следующий вопрос.

— Я бы на твоем месте уже начал готовиться, — усмехнувшись, произнес я.

Карл Мартелл оскалил зубы, словно услышал что-то очень забавное, после чего предложил весело пирующим:

— Друзья мои, давайте выпьем за наши будущие победы над маврами!

Все без труда осушили бокалы, после чего начался обычный пьяный галдеж. Я было решил, что меня больше не будут беспокоить, и начал прикидывать, как улизнуть незаметно, по-английски. Решил подождать еще с полчаса, когда все опьянеют сильнее, после чего пойти в сортир — небольшую комнату с пятью отверстиями в полу и соломой вместо туалетной бумаги — и не вернуться. Не успел, потому что ушел ушастый тип, и меня пригласили занять его место.

— Откуда у тебя этот перстень? — первым делом спросил Карл Мартелл.

— Достался по наследству, — соврал я. — Это фамильная драгоценность, переходит от отца к старшему сыну.

— Да?! — произнес он таким тоном, будто никогда раньше не слышал такого безбожного вранья, после чего спросил: — Ты слышал легенду о Вечном Воине?

— Нет, — глядя ему в глаза, честно признался я. — А что за легенда?

— Что есть Вечный Воин, который скитается по земле и воюет то в одной армии, то в другой, и всегда побеждает. Узнать его можно по такому, как у тебя, перстню с восьмиконечным крестом, — рассказал мажордом.

— Во-первых, таких перстней много. Во-вторых, у меня не крест, а роза ветров; мои предки были морскими разбойниками. В-третьих, сражение у Суасона мы проиграли, так что на Вечного Воина не тяну! — отрекся я от самого себя.

— У Суасона была западня, а не сражение, и Эд Большой должен был погибнуть, но чудом спасся, потому что ты оказался в нужное время в нужном месте, — возразил Карл Мартелл.

— Совершенно случайно! Я, вообще-то, собирался ограбить твой шатер и удрать, но твой отряд, напавший на Эда Большого, оказался на моем пути, — признался я, после чего небрежно отмахнулся: — Считай, как хочешь, только не обвиняй меня потом, что я выдавал себя не за того, кем являюсь на самом деле!

— Кем бы ты ни был, переходи ко мне на службу. Я награжу тебя щедрее, чем Эд Большой, — предложил он.

— Дело не в награде. Я скоро стану родственником Эда Большого, — сообщил я.

— Жаль! — искренне произнес мажордом. — Если вдруг передумаешь, всегда буду рад тебе и твоим воинам. У меня теперь много земли для раздачи тем, кто умеет сражаться, — и закончил как бы шутливо: — Даже если это не Вечные Воины!

Из его слов я сделал вывод, что от перстня надо избавляться, потому что, если есть легенда, найдутся и те, кто в нее поверит и начнет требовать от меня невозможного.

42

Видимо, я рожден не для любви. Стоит мне найти ту единственную и неповторимую, как случается что-нибудь, что разлучает нас. Лампагия не стала исключением. Уже по тому, как на меня смотрели слуги и рабы во дворце Эда Большого, я почувствовал недоброе. Эта братия всегда знает больше, чем ей следовало бы, потому что хозяева не обращают на нее внимания, как на мебель или домашних питомцев, говорят при ней обо всем. Предположил, что правитель Аквитании за что-то обиделся на меня, и попытался догадаться, где прокозлился? Решил, что Лампагия должна знать, и поспешил в ту комнату, где она обычно рукодельничала с другими знатными девицами. Ее там не оказалось, хотя остальные семь исправно вышивали за прямоугольными пяльцами. Они весело болтали, но, увидев меня, сразу смолкли, прилипли глазами к вышивке.

— А где Лампагия? — спросил я.

Никто не ответил. При этом девушки прекратили вышивать, но глаз от ткани не отрывали, умудряясь при этом следить за мной краем глаза.

Чтобы совсем не окосели, я повторил вопрос.

— Уехала к мужу, — ответила та, что сидела дальше всех от меня.

— К какому мужу?! — удивился я.

— К Мунузе, — ответили девицы чуть ли не хором и затараторили, сообщая, что сразу после моего отъезда Лампагию отправили в Нарбонну, где она стала одной из жен вали северных провинций аль-Андалуса Усмана ибн Наиссы; что она так плакала, так плакала, бедняжка; что им всем было жаль ее, но ничего поделать не могли, потому что это участь каждой девушки…

Такой подляны от Эда Большого я не ожидал! Скорее всего, придумала Вальтруда, но без его одобрения не совершилась бы. Так что и он соучастник, а значит, должен ответить. Убивать правителя Аквитании я не собирался, хотя смог бы запросто. Все-таки это его дочь, и он вправе распоряжаться ее судьбой по своему усмотрению. Наверное, хотел сделать, как лучше, для себя и своих подданных, пусть и на короткое время. Получится ли как лучше или как всегда — посмотрим. В любом случае служить ему дальше у меня не было желания. Кинул жестоко один раз — кинет и во второй. О чем и сказал ему при личной встрече.

— Я ничего не обещал тебе, — возразил Эда Большого.

— И я ничего не обещал тебе. Поищу другого сеньора, — сообщил я.

— Как хочешь, — без сожаления произнес он, — но тогда я заберу у тебя все земли, что дал раньше.

Я это предполагал, поэтому расстроился лишь самую малость. Деньги у меня есть, хватит на первое время и не только, а там еще награблю. К тому же, вспомнил из будущего, что шансы разбогатеть, занимаясь сельским хозяйством, даже ниже, чем играя в казино. После чего занялся продажей дома и подготовкой к переезду. Собирался поступить на службу к Римскому папе, у которого не должно быть дочерей и который уж точно не будет родниться с маврами. Самое интересное, что мои наложницы были рады этому. В последнее время я вспоминал о них только в те дни, когда Лампагия вставала на текущий ремонт.

Покупатель на дом нашелся быстро, потому что в Аквитанию перебралось много людей из Септимании, в первую очередь богачи, потому что наши победы над маврами обещали несколько лет мирной, спокойной жизни, что по нынешним временам было редким явлением. Я нанял шесть арб для перевозки мебели и домашней утвари, изготовленной по моим заказам. Попробовал хоть немного приблизить свой быт к двадцать первому веку, сильно удивляя гостей странными предметами. Стоили эти поделки не дорого, на перевозку уйдет почти столько же, так что можно было бы и на новом месте изготовить такие же, но придется долго объяснять мастерам, как это было с тулузскими, что надо именно так, как я сказал или нарисовал, а не так, как они привыкли.

Во время сборов меня навестил Алахис, которого мой бывший отряд отправил на переговоры. На службе у Эда Большого он женился, отъелся, набрав килограмм десять, и стал рассудительнее.

— Мы слышали, что ты уезжаешь на службу к Карлу Мартеллу, — начал он разговор.

Что мне нравится в людях — это то, что они знают о тебе и твоих планах даже больше, чем ты сам. Я не стал говорить, что собрался в другую сторону. Мало ли что случится?!

— Допустим, — молвил я.

— Мы все, наш отряд, решили поехать вместе с тобой, — сообщил Алахис. — Ты нас всему научил, с тобой нам всегда сопутствовала удача, так что и дальше будем вместе.

Думаю, дело не только в науке и удаче, а еще и в том, что сопровождавшие меня лангобарды пообщались в Меце с земляками, узнали, что Карл Мартелл дает каждому воину большой земельный надел, и пришли к выводу, что это намного лучше, чем те подачки, что выделял им Эд Большой, причем частенько с задержками и по частям.

Я хотел было посоветовать лангобардам ехать туда без меня, а потом подумал, что, может быть, это знак судьбы? В Риме я начну с самого низа. Придется упорно выслуживаться, что при малом количестве войн, которые ведет Римский папа, будет трудно и долго. Зато к Карлу Мартеллу я прибуду во главе отряда и с сомнительным ореолом Вечного Воина. Не понравится, поеду на Апеннинский полуостров.

— Хорошо, присоединяйтесь, — согласился я.

Договорились, что задержусь еще на два дня, пока они упакуют свое барахлишко и наймут перевозчиков, после чего вместе отправимся искать счастья в Нейстрии. Таким большим и сильным отрядом и путешествовать безопасно, и не надо ждать попутный купеческий караван.

43

Мой отряд движется по территории герцогства Бавария, как разведка армии франков, которой номинально командует четырнадцатилетний король всех франков Теодорих Четвертый. Я сам напросился на эту роль. Хотя есть приказ не грабить баваров, те, кто скачет впереди, всегда найдут, чем поживиться. По крайней мере, у нас нет проблем ни с едой, ни с вином, даже продаем часть менее расторопным соратникам.

Мы не застали франкскую армию в Меце, потому что отправилась усмирять саксов. Как я понял, когда франкам не с кем воевать, они идут в Саксонию. Мы пристроили наши семьи в городе и собрались было последовать за ушедшими в поход, когда прискакал гонец от Карла Мартелла с приказом отправить обоз с провиантом, который как раз приготовили для его армии, в северные районы герцогства Бавария. Оказывается, полугерцог Гримоальд Второй решил воспользоваться отсутствием своего племянника Хугберта, второго полугерцога, который отправился в поход вместе с франками, и опять стать единственным правителем Баварии. Узнав об этом, Карл Мартелл решил оставить саксов на закуску и сперва разделаться с тупицей, не понимающим с первого раза. В итоге мы присоединились к армии франков, когда она входила на территорию герцогства.

— Я был уверен, что ты примешь мое предложение, — улыбаясь, заявил мажордом всех франков и пообещал: — Не пожалеешь.

— Главное, чтобы ты не пожалел, — шутливо произнес я.

Карл Мартелл весело хохотнул, после чего заявил самоуверенно:

— Я никогда не ошибаюсь в людях!

Руководитель должен быть уверенным в себе, но не самоуверенным. Не знаю, где проходит грань между этими понятиями. Может быть, ее нет вовсе, а просто иногда удача поворачивается спиной.

Кар Мартелл лично осмотрел мой отряд на предмет снаряжения. Благодаря победам над маврами, мои воины прилично поживились, обзавелись очень хорошими доспехами, оружием, и каждый имел с собой запасного боевого коня, а многие оставили в Меце под присмотром жен еще одного или даже больше. В итоге все были приняты, как отдельный отряд со своим командиром. Наделы или, как их сейчас называют, бенефиции нам пообещали по окончанию похода. Видимо, мы должны еще сдать в Баварии вступительный экзамен.

День выдался жаркий. Ехали неторопливо, глотая серо-коричневую пыль и стараясь держаться в тени деревьев. Я закинул щит на спину. Левой рукой держу поводья, а пику, положив на спину коня, прижимаю правой. Шелковая туника под доспехами была уже мокрой, прилипала к телу. Тут еще тучи мух и оводов кружились над нами, стараясь укусить не только лошадей, но и всадников. Забавно было смотреть, как они ползают по верхнему кожаному слою бригандины, отыскивая, где можно пробиться к крови.

Впереди за поворотом послышался топот копыт. Скакали несколько человек. Я высылал в передовой дозор по трое. Обнаружив врага, двое должны были наблюдать за ним, а третий — мчаться ко мне с докладом. Если скачут все трое, значит, нарвались.

— К бою! — приказываю я, беру щит левой рукой, а правой — пику.

За нашим дозором скакали сотни две вражеских всадников, которых возглавлял рослый воин в куполообразном шлеме из шести секторов с позолоченными полосками на швах и кольчуге из тонких колец и с двумя позолоченными бляхами на груди, из-за чего казалось, что он в лифчике. Поскольку женщины пока не знают о таком приспособлении, помогающем втюхивать мужикам низкосортный товар, ни у кого, кроме меня, подобный доспех не вызывает ухмылку. Врагов было почти в два раз больше, чем нас, но на узкой дороге, ограниченной с двух сторон склонами холмов, поросшими деревьями и густыми кустами, их преимущество становилось менее значительным. Одновременно могут сражаться лишь по семь-восемь всадников с каждой стороны, так что все будет зависеть от опытности, везучести и морального духа бойцов. Я приказываю скакавшим за мной растянуться во всю ширину дороги, оставив в первой шеренге места для дозорных. Таранным ударом длинным копьем мои подчиненные не владеют. Учить их не стал, потому что слишком долго и хлопотно. Поэтому разгон им не нужен. Пусть бьют с места копьем или пикой, подняв их над плечом, в налетевших врагов. Со статичного положения можно лучше прицелиться и закрыться от вражеского оружия.

Дозорные занимают места в первой шеренге слева и справа от меня. Обычно, когда удираешь, даже понарошку, мужество и решительность начинают таять. Судя по дерзким улыбкам на лицах лангобардов, на этот раз обошлось. Парни застоялись, рвутся в бой.

И он начался. Командир вражеского отряда врезался в наш строй справа от меня. Конь его был без доспеха, поэтому сильно ушибся, начал яростно ржать и кусать соседей, демонстрируя крупные желтоватые зубы и раскидывая в стороны комки слюны и пены. Моя пика угодила вражескому командиру в левую позолоченную чашечку на груди, соскользнула, удар получился не сильный, кольчугу не пробил. Его копье попало в мой щит и ушло вправо. В итоге мы оказались почти вплотную и при этом без возможности использовать свое главное оружие. Я первым додумался уронить пику, вынуть из ножен саблю и, приподнявшись на стременах, рубануть сверху вниз наискось. Клинок рассек кольчугу возле ключицы, вошел сантиметров на пять-семь вглубь. От боли вражеский командир опустил щит, стало видно побледневшее лицо с длинной, многодневной, рыжеватой щетиной и зажмуренными глазами. При этом веки лихорадочно дергались. Я вогнал острие сабли в ближнюю глазницу и тут же, успев в самый последний момент, закрылся щитом от копья другого врага. Визгливый скрежет железа о железо, раньше рвавший мне душу, теперь показался приятнейшим звуком. Я ударил саблей по древку, сбив его вниз, после чего выглянул над щитом. Тому, кто пытался убить меня, всадили копье в правый бок. Он был еще жив, пытался прикрыть рану локтем. Второй удар копьем моего подчиненного, который был слева от меня, свалил раненого врага с коня. Я протиснулся вперед и рубанул саблей по правой руке молодого баварца в великоватой кольчуге с короткими рукавами. Наверное, отцовская, перешла по наследству, и новый владелец не успел разъесться под нее. Теперь она будет не нужна ему. Клинок сабли рассек кожаный наруч ниже локтя и мясо под ним до розовато-белой кости, которую я увидел лишь на мгновение, потому что сразу была залита кровью. Толкаю коня вперед и наношу второй удар по тонкой шее с острым и кажущимся слишком длинным кадыком. Дальше закрываюсь щитом, спасаясь от вражеского копья. Звук удара хлесткий, звонкий, будто по железному умбону ударили наотмашь кольчужной рукавицей. Опять сбиваю вражеское копье и следующим ударом пытаюсь перерубить его. Не смог, но оно само доломалось, когда во второй раз врезалось в мой щит. Хрустнуло тоже очень звонко, напоминая выстрел из пистолета. Или это у меня слух стал слишком острым на нервной почве. Баварца убивает мой соратник. После чего наступает пауза. Протиснуться вперед ни мы, ни враги не можем, потому что между нами полоса из лошадей без наездников, стоящих вплотную и ржущих истерично. С двух сторон на них напирают всадники, а слева и справа склоны холма, густо поросшие деревьями и кустами.

Я вспоминаю о луке и жалею, что не приготовил его перед боем. Впрочем, времени на это не было, встреча оказалась нежданной. Закидываю свой щит на спину, возвращаю саблю в ножны, достаю из сагайдака лук, изогнутый в обратную сторону.

— Держи щит ровно и крепко! — приказываю я подчиненному справа от меня, после чего, используя его щит, как опору, выгибаю лук, натягиваю вспомогательную тетиву. — Тяни ее, что есть силы! — отдаю второй приказ и меняю тетиву на боевую.

Вот теперь повоюем! Я привстаю на стременах и начинаю расстреливать врагов. С дистанции в несколько метров стрелы прошибают и щит, и доспехи за ним. Впрочем, я выбираю цели, прикрытые чем-то одним. Таких целей много во втором, третьем и последующих рядах врагов. К тому же, им плохо виден момент выстрела и полет стрелы. Действую быстро, не давая врагам расслабиться. Не все стрелы убивают или тяжело ранят, иногда приходится расходовать вторую на одного человека, но полоса лошадей без наездников быстро расширяется во вражескую сторону. И наступает момент психологического слома. Одно дело погибнуть, нанося ответные удары, а другое — не имея возможности отомстить. Баварцы начинают орать «Отступаем!» и разворачивать коней, подставляя мне спины. У некоторых хватает ума закинуть на спину щит, и я стреляю в таких в последнюю очередь, когда нет более уязвимой цели. Вскоре на дороге перед нами остается только табун оседланных лошадей, которые радостно вырываются из толчеи и начинают щипать траву на обочинах, и в серой пыли лежать тела убитых и тяжело раненых.

Я высылаю вперед дозор из двух десятков воинов, чтобы нас не застали врасплох, а остальным приказываю собирать трофеи и добивать тяжелораненых. Среди них находят одного раненого в правое плечо и сильно потоптанного лошадьми. Кольчуга на нем без рукавов и из толстых колец, слишком тяжелая. Баварца трясет то ли в боевой горячке все еще, то ли от боли. Прижимая к раненому плечу левую руку, он садится на траву у подножия холма и сморит на меня растерянно, словно никак не поймет, как здесь оказался и кто я такой? Обычно такой взгляд у контуженных. Наверное, лошади настучали ему по голове копытами, оглушили кукушку.

— Куда вы скакали? — спросил я, когда раненый перестал трястись.

— Вас искали, — ответил он. — Нам сказали, что ваша армия в половине дневного перехода, решили проверить.

— Кто командовал отрядом? — задал я следующий вопрос.

— Теодон, старший сын герцога, — сообщил пленник.

Одним претендентом на титул герцога стало меньше. У Гримоальда есть еще малолетние сын и дочь от второй жены Пелитруды, вдовы брата Теудебальда, на которой он женился, чтобы оправдать захват части герцогства, полученного в наследство покойным. Из-за этого брака он рассорился с местным авторитетом — епископом Корбинианом, настучавшим в Рим, после чего было постановление церковного собора, запрещавшего браки на вдовах братьев. Гримоальд забил на них всех и даже пригрозил кое с кем разделаться, из-за чего епископу Корбиниану пришлось бежать в Тироль. Так что по церковным законам, которые сейчас у германцев выше светских, дети Гримоальда от второго брака считаются незаконнорожденными и прав на герцогский титул не имеют. Хотя все решает сила. Победит нас — и примут новое постановление. У западноевропейцев во все времена очень гибкий позвоночник, а у их священнослужителей и вовсе резиновый.

У германцев сейчас, как и у римлян, существует правило, согласно которому доспехи, оружие и конь убитого врага принадлежат тому, от чьей руки погиб. Поскольку большую часть баварцев положил я, чему подтверждением были мои стрелы в их телах, мог бы собрать очень добычи. Не стал жадничать, отобрал примерно десятую часть из положенного мне — пять комплектов, включая снаряжение старшего сына герцога, а остальное приказал разделить на всех поровну. Что и было сделано, когда мы вернулись в лагерь.

Тело Теодона отвезли к темно-красному шатру Карла Мартелла, тому самому, который я когда-то грабил. У меня до сих пор чешутся руки прихватить что-нибудь, благо появилось много всяких предметов из золота и с драгоценными камнями. Скромность больше не жила под темно-красной, навощенной тканью.

— И кто это? — спросил мажордом всех франков, выйдя из шатра.

— Теодон, старший сын Гримоальда, — сообщил я. — Случайно столкнулись с его отрядом на лесной дороге.

— Вот видишь, а ты боялся, что я пожалею, взяв тебя в свою армию! — усмехнувшись, произнес Кард Мартелл. — Если бы ты убил только одного Теодона, уже бы оправдал все мои ожидания!

— Кроме него, мы уложили еще семьдесят два букеллария герцога, а потеряли только двоих, — не удержался и похвастался я.

— Я бы удивился, если бы было наоборот! — хохотнув, воскликнул он.

44

В армии баварцев сотен пять легких кавалеристов, нанятых из булгар. Мы встретились с примерно сотней их, когда поехали на разведку, то есть грабить крестьян, живущих по пути следования нашей армии. Булгары занимались тем же самым в деревне домов на двадцать. То, что это крестьяне Гримоальда, их нанимателя, нимало не смущало кочевников. Увидев наш отряд, приготовились к бою. Так понимаю, не хотели терять уже собранную добычу.

Я приказал лангобардам оставаться на месте, а сам поскакал к деревне. Несмотря на то, что был вооружен, булгары правильно поняли, что еду на переговоры, и выслали мне навстречу всадника. Каково же было мое удивление, когда увидел, что это Котраг, мой бывший командир.

Поздоровавшись, я спросил шутливо:

— Каким ветром тебя, сына степей, занесло в эти глухие, лесные края?!

— Да, наверное, таким же, каким и тебя! — весело ответил он, хотя взгляд был настороженный.

— Я не наемник. Теперь служу Карлу Мартеллу. За это мне дадут большой надел земли, — сообщил я.

— Может, дадут, а может, нет! — насмешливо произнес булгарин и поделился, как догадываюсь, наболевшим: — Нам вот тоже много чего обещали, но до сих пор ничего не дали, даже еду получаем нерегулярно и меньше, чем договаривались.

— У нас с мясом, хлебом и вином проблем нет, — похвастался я и предложил: — Переходите в нашу армию, и у вас не будет.

— Ты это серьезно?! Думаешь, нас возьмут? — не поверил Котраг.

— Конечно, возьмут, — ответил я. — Смелые опытные воины нужны любому правителю. Могу переговорить с ним на счет вас.

— Не надо. Такая служба не для нас, — отказался он.

После чего я расспросил булгарина о наших общих знакомых, узнал последние новости из Булгарского ханства и Римской империи. После неудавшейся попытки сменить римского императора, хан Тервель попал в немилость у римлян. К тому же, император Ллев Третий объявил иконы идолами, а почитание их — идолопоклонством. Самое забавное, что следовал он примеру своего арабского коллеги, уже покойного, Язида ибн Абдул-Малика, приказавшего уничтожить в халифате все иконы и заодно кресты. Хану Тервелю иконы нравились. Ему вообще нравилось все, что не нравилось римским императорам. В итоге булгары стали врагами римлян. Сил напасть на них у Льва Третьего не было, как и у хана Тервеля нанести достойный удар, поэтому два народа сейчас жили мирно, что не устраивало многих кочевников, поэтому они и подались на чужбину поискать счастья.

— В деревне зерно и вино еще остались, мы все не увезем, — сказал напоследок Котраг.

— Мы заберем, — пообещал я.

Булгары, нагруженные добычей, спокойно уехали из деревни, а мой отряд так же спокойно зашел в нее с другой стороны и выгреб то, что не забрали они.

— Почему мы не напали на скифов? — спросил Алахис, который теперь был моим заместителем.

— Потому что это не их война. Сегодня они на той стороне, завтра на нашей. Так что не будем зря убивать друг друга, — ответил я.

Судя по мимике, лангобард не понял мой ответ. У него мир черно-белый, без оттенков: свои-чужие, христиане-мусульмане, богатые-бедные…

Во второй раз мы встретились через день. Ближе к вечеру наша армия добралась до долины на правом берегу Дуная неподалеку от Регенсурга, столицы герцогства. Там нас ждали враги — объединенная армия баваров и алеманнов. Как догадываюсь, дать сражение именно в этом месте они решили потому, что в случае поражения смогут скрыться за городскими крепостными стенами. То есть в свою победу не верили. Что не мудрено, поскольку в их армии было тысяч пять воинов против наших шести с половиной, примерно на треть состоявших из тяжелых кавалеристов. Во вражеской коннице было всего сотни три букеллариев баварского герцога Гримоальда Второго и алеманнского герцога Лантфрида и сотен пять булгар, в основном конных лучников. Вступать в бой сходу Карл Мартелл не счел нужным, приказал располагаться на ночь, чтобы поутру со свежими силами вломить врагам.

Поскольку до захода солнца оставалось пара часов, я в сопровождении десяти подчиненных отправился выполнять секретную миссию своего сеньора. Я рассказал Карлу Мартеллу о случайной встрече с булгарами и некоторых особенностях их менталитета, после чего предложил интересную идею. Для ее реализации надо было переговорить с кочевниками без свидетелей. Я был уверен, что лагерь их находится в стороне от баварско-алеменского. Возле реки их точно не будет, значит, надо искать западнее. Ехали не скрываясь. Даже если нарвемся на вражеский патруль, выдадим себя за лангобардов на службе у Гримоальда Второго или Лантфрида. Наемников с Аппенинского полуострова хватает в любой европейской армии.

Наткнулись мы на отряд булгар, который, как догадываюсь, решил поискать что-нибудь на ужин. Поскольку мы вели себя спокойно, нас приняли за своих.

— Где мне найти Котрага? — спросил я на древнеславянском языке всадника, скакавшего впереди отряда, как догадываюсь, командира.

— А зачем он тебе? — задал он встречный вопрос.

— Дело есть, — ответил я. — Оно и тебя касается, так что разворачивайся, проводи меня к нему.

— Ты не тот гот, что служил под его началом во время осады сарацинами Константинополя? — поинтересовался кочевник.

— Он самый, — подтвердил я и соврал на удачу: — И тебя, вроде бы, видел там.

— Было дело! — улыбнувшись самодовольно, точно я похвалил за ратный подвиг, произнес он, после чего скомандовал: — Возвращаемся в стойбище!

Шатер у булгар был один и небольшой, зато из красной кожи, причем дорогой, а не подделкой франкских умельцев. Пол был выстелен толстым войлоком, а под стенкой валялись кожаные подушки, набитые овечьей шерстью. В этом шатре и собрались восемь человек — командиры отрядов. Все были равны, но в центре сидел Котраг. Мне, как почетному гостю, предоставили место справа от него. Мы выпили, сперва обмакнув пальцы в деревянные чаши с вином и стряхнув капли на войлок. Соблюдение этого языческого обычая выглядело забавно, потому что у шестерых из присутствовавших на шее висел крестик. Закусили горячей вареной говядиной. После чего начали разговоры разговаривать.

Кочевников интересовал Карл Мартелл. Не потому, что собирались поступить к нему на службу. Скорее, наоборот, как потенциальный противник. Если где-то появляется правитель, который побеждает намного чаще, чем проигрывает, надо ждать, что припрется и к тебе в гости. Я им рассказал, что понял о мажордоме сам: умен, смел, дальновиден, хорошо разбирается в людях, любит деньги, но не скупердяй, щедро одаривает воинов…

— Зачем вам погибать за Гримоальда, который не держит обещание, не платит?! — продолжил я. — Сражение он не выиграет, так что те из вас, кто уцелеет, вернутся домой ни с чем. А Мартелл готов дать каждому командиру по десять золотых монет, а простому воину по три только за то, что вы не будете ввязываться в бой.

— Он хочет, чтобы мы уехали до начала сражение? — задал уточняющий вопрос Котраг.

— Можете уехать до него, но я бы посоветовал подождать, когда начнется, и напасть на лагерь германцев, чтобы вернуться домой с богатой добычей. Уверен, что там в шатрах лежит много золотых предметов, которые ждут вас! — продолжил я прельщать. — Мертвым герцогам они все равно будут не нужны.

— Тогда больше никто из здешних правителей не наймет нас, — высказал свое мнение командир, сидевший третьим слева от Котрага.

— А тут, кроме Мартелла, больше некому нанимать. Только он платит золотом, а все остальные — обещаниями, — проинформировал я. — К нему и найметесь в следующий раз. Он весной собирается в поход на саксов.

Булгарские командиры молча переглянулись. Как догадываюсь, от Гримоальда Второго они уже ничего не ждали, надеялись на военную добычу, которая будет в случае победы. Только вот, увидев, какова армия франков, в победу верили лишь отъявленные оптимисты, к каковым кочевники явно не относились.

— Могу выйти, подождать, пока вы посовещаетесь, — предложил я.

— Не надо выходить, — произнес Котраг, после чего спросил: — Когда нам заплатят?

— Выделите надежных людей, и прямо сейчас поедем к лагерю франков за деньгами, — предложил я.

Булгары опять переглянулись, и Котраг объявил:

— Я сам поеду с тобой.

Считать он не умел, поэтому открыл каждый полученный мешочек, убедился, что в внутри именно золотые триенсы, недавно отчеканенные, еще не потускневшие, после чего заверил меня:

— В сражении мы участвовать не будем.

— В германском лагере не задерживайтесь надолго, а то наши воины про договоренность не знают, нападут, — предупредил я.

— Это понятно, — произнес булгарин, после чего попрощался со мной и быстро поскакал в сопровождении своего отряда к стойбищу, точно боялся, что я передумаю и отберу монеты.

45

Война — путь обмана. Великий полководец — великий обманщик. Что не мешает прославлять победителей. Делают так, наверное, потому, что люди хотят быть обманутыми, особенно женщины.

Догадывались об этом Гримоальд Второй и Лантфрид или нет, не ведаю, но оба узнали на собственной шкуре, что такое быть обманутыми. Они предполагали сразиться с Карлом Мартеллом в честном бою, для чего рано утром построились в северном конце долины. Левый их фланг упирался в высокий берег Дуная. Там и в центре стояла пехота, на правом фланге — конные лучники-булгары, а в резерве, напротив центра — тяжелая конницы, сводный отряд букеллариев обоих герцогов с ними во главе. Наша пехота построилась так же, от реки и до нашего правого фланга, где была сосредоточена вся конница под предводительством самого мажордома всех франков. Резерв нам был ни к чему.

Моему отряду досталось место на самом краю правого фланга, под склоном длинного холма, поросшего деревьями и густыми кустами. Наверное, мы должны были исправить мою ошибку, если она вдруг случится — напасть на булгар в случае отказа кочевников покинуть поле боя. Не скажу, чтобы я ни капельки не сомневался в их верности договору, потому как будут предками болгар, которые в двадцатом и двадцать первом веках (в предыдущие возможностей проявить себя у них не было) умудрялись дважды переобуться в одном прыжке, но предполагал, что опаскудятся окончательно через несколько веков, под турками.

Когда трубы проревели атаку, я толкнул коня шпорами в бока. Этот Буцефал разгонялся медленно, а потом так же медленно останавливался. Зато рысью и галопом несся довольно резво, обгоняя других лошадей. Вот и сейчас мой отряд, следовавший строго за мной, не обгоняя, сперва отстал от основной массы кавалеристов, но вскоре вырвался вперед.

К тому времени на правом фланге вражеской армии была широченная брешь. Булгары, которые должны были, как положено конным лучникам, выехать навстречу нам и засыпать стрелами, развернулись дружно и поскакали к баваро-алеманнскому лагерю, причем не по прямой, а отклонившись вправо, и обстреляв резервный отряд. Результат обстрела я не видел, но уверен, что сильно проредили букеллариев, кого убив, кого спешив. Не знаю, зачем они это сделали. Может быть, обезопасили себя от тех, кто может помешать грабить шатры, может быть, отомстили за задержки оплаты и еды, может быть, все это вместе и еще что-нибудь. Нам было не до этого. Предупрежденные перед самым боем, что помех нам не будет и что каждый обязан четко выполнить приказ, тяжелые кавалеристы франкской армии обогнули оголенный фланг вражеской, зашли ей в тыл и ударили с разгона.

Я влетел в плотные ряды пехотинцев, многие из которых даже не успели развернуться ко мне лицом, не говоря уже о том, чтобы оказывать активное сопротивление, и принялся колоть пикой всех, до кого смог дотянуться. По большей части это были крестьяне, взятые от сохи на время, плохо обученные ратному делу и бездоспешные. Таких убивать даже скучновато. Хороши они были только в одном — умении убегать быстро. Буквально минут через десять от плотных шеренг вражеской армии не осталось ничего. Такое впечатление, что их корова слизала языком, большим, влажным и шершавым. Вражеские пехотинцы разбегались поодиночке или малыми группками, а всадники-франки догоняли и кололи копьями или рубили спатами и топорами-францисками. Следом за ними бежала франкская пехота, спешившая не столько для того, чтобы поучаствовать в избиении, а для того, чтобы поживиться, шмоная трупы.

Я поскакал во вражеский лагерь, не обращая внимания на удирающих. Разве что время от времени убивал тех, кто оказывался на пути, чтобы не мешали коню. Булгар там уже не было. Оба самых больших шатра, черный и белый, стоявших в центре, видимо, герцогских, были свалены. Как догадываюсь, чем-то Гримоальд Второй сильно насолил кочевникам, потому и согласились предать его. Возле черного сидел на корточках тщедушный смуглый паренек лет пятнадцати, видимо, раб, лицо которого выражало вселенскую печаль. Увидев меня, зажмурил глаза и склонил голову — приготовился к смерти.

— В шатре осталось что-нибудь ценное? — спросил я.

Раб поднял голову, посмотрел на меня печальными глазами и ответил трагично:

— Там убитые. Скифы всех порубали.

У германцев, как и у римлян и греков, слово скиф можно считать синонимом слова кочевник. Так проще, не надо запоминать названия племен и народов. Шляется по степям, выпасая скот? Значит, скиф.

— А ты уцелел, так что радуйся, — посоветовал я и поехал к шатру поменьше, стоявшему по соседству.

Раб пошел за мной, без приказа взял поводья, когда я слез с Буцефала.

Внутри сильно воняло горелым мясом, хотя никакой еды и даже посуды не обнаружил. Наверное, питались в шатре у герцога или булгары все вымели. Возле стенок стояли четыре складные кровати, по две с каждой стороны от входа. Под ними лежали переметные сумы и баулы, набитые сменной одеждой и обувью. Только в одной нашел кожаный мешочек с сорока семью триенсами разных центров чеканки, включая франкские, и шестью арабскими дирхемами. Если бы не совратил булгар, наверняка награбил бы больше. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

46

Гримоальд Второй погиб во время сражения. В его теле было шесть булгарских стрел. Случайно столько не попадет. Видимо, баварский герцог не просто насолил, а изрядно нагадил кочевникам. Подозреваю, что презрительным отношением к ним. Говорят, был очень заносчивым типом. Его жену Пилитруду и их детей нам выдали жители Регенсбурга в обмен на собственную неприкосновенность. Карл Мартелл пообещал, что город не тронут. В него войдет со своими букеллариями только Хугберт, отныне единственный герцог Баварии. Пилитруду тут же постригли в монахини, а их детей удавили. Мажордому не нужны были наследники строптивого герцога, тем более, от брака, считавшегося незаконным. Сейчас все твердо уверены, что недостатки, а склонность к независимости — самый главный из них по мнению правителей, передаются по наследству.

После чего наша армия двинулась в герцогство Алеманния, куда убежал уцелевший во время сражения Лантфрид. Герцог засел в своей тогдашней столице Констанце, названной так в честь римского императора Констанция. Раньше на ее месте был римский каструм, входивший в Рейнско-Дунайский лимес. Сейчас это еще и епископский город. Именно епископ Адальберт и прибыл к Карлу Мартеллу для переговоров.

Это был пожилой человек с узким морщинистым лицом и седой бородкой, подволакивавший правую ногу. Туника на нем была ярко-красного цвета, день выдался солнечный, хотя и не жаркий, поэтому в ярких лучах казалось, что епископ объят адским пламенем еще при жизни. С Карлом Мартеллом он говорил часа два. Затем отправился к Лантфриду. Где-то через час опять приехал к нам, просидел у мажордома еще пару часов и вернулся к своему сеньору, На следующий день переговоры продолжились. Епископ сделал три ходки к нам, на этот раз задерживаясь всего на полчаса или чуть дольше. После чего был заключен договор. Герцог Лантфрид признавал себя вассалом франкского короля Теодориха Четвертого. Отныне все южные территории герцогства Алеманния, ранее принадлежавшие младшему брату Теудебальду, переходили в собственность франков, а бывший их владелец становился наследником титула.

Меня и моих подчиненных особенно заинтересовала южная часть герцогства. Не трудно было догадаться, что именно там нам и дадут наделы. Уж мы-то из шкуры вылезем, чтобы не вернуть их прежним хозяевам. Драться будем до последнего, надеясь только на Карла Мартелла и, как следствие, храня ему верность. Поэтому, когда пришел посыльный с приглашением посетить шатер мажордома, я догадался, о чем пойдет речь.

Карл Мартелл в компании баварского герцога Хугберта и епископа Адальберта праздновал победу за узким прямоугольным столом. Его сотрапезники сидели не напротив друг друга, а немного наискось, чтобы было место для больших серебряных тарелок с цветочным барельефом по краю и кубков с барельефом в виде скачущих лошадей. Меня посадили на той же стороне, что и герцога Баварии, но не рядом, а так, чтобы епископ Констанца был наискось, и его посуда оказалась не перед моим носом, а левее. Конопатый юноша-раб, скорее всего, сакс, поставил и передо мной такую же. Другой раб, постарше и тоже конопатый, подошел ко мне с деревянным большим блюдом с гусиным мясом, чтобы я выбрал понравившиеся куски, а третий, самый старший и почему-то не конопатый, налил мне красного вина, сладкого, лангобардского. Это германское королевство теперь было нашим соседом. Во время смуты в герцогстве Бавария правитель Лангобардии Лиутпранд воспользовался моментом и оттяпал маленько земель.

Карл Мартелл представил меня епископу Адальберту и заверил его, не поинтересовавшись моим мнением:

— Теперь он граф Альтдорфа и будет твоим защитником от герцога Лантфрида и помощником в распространении христианства среди алеманов.

— Надеюсь, и ты придешь на помощь, если потребуется, — сказал священнослужитель.

— Если бы я был на твоем месте, то больше бы надеялся на него, чем на меня! — хохотнув, произнес мажордом. После чего серьезно не столько приказал, сколько попросил меня: — Позаботься о нем.

Я кивнул: принято.

— Твои люди и новички из других отрядов получат наделы в твоем графстве. Распределишь выделенные им земли сам, как сочтешь нужным. Отныне ты их сеньор, и под твоим командованием они прибывают по моему зову, вооруженные и оснащенные, — продолжил Карл Мартелл.

Пока что граф — это не наследственный титул, а должность, которая может достаться и потомкам, если будут справляться со своими обязанностями. Решать придется не только военные вопросы, но и административные, и религиозные, потому что большую часть населения составляют язычники.

На этом официальная часть закончилась, и мы вернулись к еде, питью и праздной болтовне. Карл Мартелл поведал о походе на саксов. Герцог Хугберт — об упертости баварцев. Епископ Адальберт — как огнем и мечом обращает язычников в истинную веру. Я — о скользком менталитете ромеев-константинопольцев.

Когда епископ начал зевать, мажордом разрешил ему уйти вместе с герцогом в шатер последнего, где оба будут ночевать, а мне дал знак рукой, чтобы задержался.

— Мне сказали, что ты ушел от Эда Большого из-за того, что он пообещал тебе свою внебрачную дочь, а потом выдал ее за Мунузу, — начал он.

— Да, — коротко ответил я, не желая говорить на эту тему.

— Я поступлю умнее — выдам за тебя свою внебрачную дочь Арду, — усмехнувшись, молвил мажордом.

Карл Мартелл еще тот ходок. У него несколько любовниц и куча внебрачных детей. Одна из них, Свангильда, племянница покойного Гримоальда Второго, выданная нам вместе с Пилитрудой добропорядочными жителями Регенсбурга, сейчас путешествует вместе с нашей армией.

Отказаться от такого предложения чревато оргвыводами, поэтому я согласился, понадеявшись, что дочь лицом и телом пошла не в отца. Если будет уж слишком страшной, у меня есть наложницы.

Глава 4

47

Альтдорф — небольшой городишко в предгорьях Альп, километрах в двадцати севернее Боденского озера. В двадцатом веке это будет территория Германии. Построен он на невысоком холме. Стены и прямоугольные башни каменные снизу метра на два-три и деревянные сверху. Трое ворот с каменными надвратными башнями. Население чуть больше тысячи человек. Две трети составляют свевы, остальные — алеманны с небольшим вкраплением других племен. Как ни странно, свевы называют себя алеманнами, однако говорят на своем диалекте германского языка, за что истинные алеманны называют их свевами.

Не скажу, что мне обрадовалась в Альтдорфе. Раньше ими правил алеманн, ставленник герцога Лантфрида. Судя по отзывам горожан, склочный и жадный тип. Впрочем, всех правителей считают или такими же, или ветреными гуляками. То есть исполняешь свои обязанности хорошо — ты плохой, не делаешь ничего — тоже обзывают. Я быстро навел порядок в сборе налогов, благодаря чему приток денег в казну, что значит в мой карман, увеличился почти вдвое и подумал, что вскоре моего предшественника в сравнение со мной будут считать ветреным гулякой.

Лучшие наделы возле города я взял себе. Это были аллоды — дарения в полную безусловную собственность, приданое за Арду. Остальные в виде бенефиция (германцы называет его леном (даром)) — пожизненного пользования на условии несения воинской службы — распределил так, чтобы рядом со мной получили лангобарды из, так сказать, первого призыва, а самые дальние — воины, переведенные ко мне из других отрядов. Поскольку наделы были большими, никто не роптал. Каждый из букеллариев хотел превратиться в зажиточного землевладельца — и мечта сбылась.

Как и в Аквитании, я нанял рабочих, которые расчистили новые участки и подняли целину, после чего в графстве появилось девять новых деревень. Из них три, расположенные на холмах, специализировались на коневодстве. Я знал, что вскоре тяжелая конница станет главной силой западноевропейских армий, и в большом количестве потребуются крупные жеребцы, не шибко быстрые, зато выносливые, способные перевозить тяжелый груз — закованного в броню всадника и конский доспех. Именно таких я подобрал в производители, и каждому в табун дал по двадцать кобыл, стараясь подбирать той же масти, что и жеребец. Так они быстрее привыкают друг к другу.

Пока занимался этим, прибыл караван с моей женой. Тринадцатилетняя Арда оказалось не красавицей, но и не страшком. Как дочь истинной саксонки, она была белокурой, голубоглазой и довольно рослой по нынешним меркам, где-то метр шестьдесят пять. Как дочь мажордома всех франков, собиралась, наверное, выйти замуж за какого-нибудь герцога и сперва вела себя немного спесиво, но быстро пообвыклась и смирилась. Главное, что она теперь была самая главная из баб и в доме, и в городе, и в графстве, а что всё маленькое, не сравнить с Парижем, Суасоном или Мецем, так не в размере счастье. Ее больше заботило, что приходилось делить меня с тремя наложницами. Впрочем, вскоре забеременела и сосредоточилась на внутренних процессах.

Нам выпали несколько спокойных лет, словно бы для того, чтобы расплодились и подготовились к грядущим битвам. Агрессивным соседям было не до франков. Изрядно потрепанные саксы больше думали о защите, чем о нападении. Как и Эд Большой, который не собирался первым нападать на северного соседа, даже с учетом поддержки зятя-мавра. Арабам сейчас было не до захвата новых территорий. Удержать бы старые. Огромный и аморфный Арабский халифат начинал крошиться и разваливаться на куски. В разных регионах вспыхивали восстания: местные элиты рвались к власти. Тут еще с хазарами завязалась продолжительная, изнуряющая война. У Римской империи тоже хватало внутренних проблем. Иконоборчество, затеянное императором Львом Исавром, привело к мятежам в разных регионах. Первыми воспользовались этим венецианцы и добились независимости. Теперь у них был собственный герцог, который назывался дожем (искаженное от дукс). Как плата за это, был разгром венецианцами лангобардов, оттяпавших у римлян Равенну. Поэтому и Лиутпранд сидел тихо, не желая воевать на два фронта.

В конце следующего лета Арда родила сына, которого назвала в честь своего деда Рутардом. После этого я исполнил мечту своих наложниц, сделав их матерями. Одна родила мальчика, названного мной Николаем в честь моего деда, две — девочек, Елену и Марию. Теперь в моем городском доме, который я перестроил в небольшую цитадель, не смолкал детский плач. Стоило зареветь одному, как сразу присоединялись все остальные.

Мои подчиненные тоже обзавелись женами, кто не имел. Местные были рады породниться с новыми богачами. И те, и другие — германцы. Язык, культура и религия практически одинаковые, хотя среди аборигенов, особенно бедняков, было много язычников. Мне кажется, в основе бедности лежит неразвитая беспринципность и, как следствие, неспособность быстро меняться. Чем богаче человек, тем выше он подпрыгивает и быстрее переобувается, если не хочет скатиться в нищету, а бедный и так на самом дне.

48

Одним из следствий бардака в Арабском халифате стал бунт моего «молочного» брата Усмана ибн Наисса или Мунузы, мужа Лампагии. Он был одним из четырех военачальников, первыми ступившими на Пиренейских полуостров, поэтому, как догадываюсь, надеялся стать вали аль Андалуса после смещения предыдущего, но место досталось Абду ар-Рахману аль-Гафику, который с остатками армии сбежал от нас после разгрома под Тулузой. Обиженный бербер объявил себя независимым правителем северных территорий и призвал на помощь своих земляков. Пришло их немного. Наверное, потому, что пасти верблюдов там негде было, а жить в городах кочевники не хотели.

Карл Мартелл сделал правильный вывод, что халиф не оставит без ответа такую выходку, что Мунуза, тоже это зная, не пойдет на помощь тестю, иначе возвращаться будет некуда, поэтому решил напасть на северные районы Аквитании. Поводом для войны стал союз Эда Большого с мусульманами. Причина всегда найдется, если уверен, что хватит силенок победить.

Мне было приказано прибыть с отрядом в Орлеан, имея, кроме оружия и брони, шанцевый инструмент для ведения осад, запас продуктов на три месяца и одежды на полгода. При следовании по земле франков нам запрещалось брать что-либо, кроме воды, дров и зеленого фуража. Само собой, запрет соблюдался в меру сил.

В Орлеане собралась около полутора тысяч всадников и тысяч пять пехоты. Если добавить к ним тысячи три слуг и обозников, то получалась довольно большая армия по меркам Западной Европы. Всю эту ораву было нецелесообразно оставлять на своей территории, поэтому сразу переправились на левый берег Луары, на вражескую. Там можно было грабить, убивать, насиловать — в общем, вести обычную воирнскую жизнь. Чем и занялось наше доблестное войско, постепенно смещаясь на юг.

Нашей целью стал Аварик (будущий Бурж). Когда-то это был главный город кельтского племени битуриги, и я захватывал его вместе с армией Гая Юлия Цезаря, нехило нажившись на грабеже удиравших горожан. Позже он стал столицей римской провинции Аквитания Первая, а теперь является просто большим населенным пунктом, размещенным на торговом пути и потому достаточно богатым. Он построен на холме между рекой и болотом и имеет всего один подходной путь к главным воротом, защищенным двумя фронтальными каменными башнями высотой метров десять. С этой стороны и крепостная стена высотой метров шесть, а с остальных — четыре-четыре с половиной. Есть еще одни ворота, ведущие на берег реки, откуда можно переправиться на противоположный на пароме или лодке. Изменился Аварик не сильно, поэтому меня не покидало впечатление, что захватывал его вместе с римлянами пару лет назад.

Из-за нахлынувших воспоминаний я не услышал, как подъехал Карл Мартелл с небольшой, человек десять, охраной. Обычно он двигался в середине армии, но сейчас перебрался в авангард, чтобы посмотреть на Аварик и, как догадываюсь, решить, стоит ли тратить время и силы на захват, или попробовать взять измором, или просто выставить тут заслон, чтобы не ударили в спину, и двинуться дальше, разоряя менее защищенные населенные пункты?

— Что скажешь? — обратился он ко мне.

— Аварик захватывали римляне под командованием Гая Юлия Цезаря, насыпав два пандуса и подкатив по ним к стенам башни, — проинформировал я.

Франки помнят знаменитого римского полководца. Его записки — одно из самых переписываемых и читаемых произведений, по которому мальчиков из состоятельных семей учат латыни и заодно военному делу.

— Если у него получилось, должно и у нас получиться! — шутливо произнес мажордом всех франков, после чего спросил серьезно: — Где лучше насыпать пандусы?

— Там и там, — показал я места, выбранные когда-то римлянами, знавшими толк в осадных работах, и добавил: — Я бы еще переправил на тот берег большой отряд пехоты и конницы, чтобы вели разведку и не давали горожанам переправляться через реку и доставлять продукты на лодках. Пусть приготовят наплавной мост или плоты и, когда здесь начнется штурм, ударят со стороны реки. Основные вражеские силы будут ждать нас здесь, так что появится возможность застать врасплох.

— Возглавишь этот отряд? — спросил Карл Мартелл.

— Конечно! — сразу согласился я, ведь именно для этого и предлагал.

На противоположном берегу реки будет больше объектов для грабежа и пастбищ. Если осада затянется, голодать мы начнем позже тех, кто останется на этом.

Со своим конным отрядом и пятьюстами пехотинцами мы переправились выше по течению, где был брод, поздно вечером и прибыли на место, когда уже начало темнеть, то есть горожане не видели нас, за что и поплатились утром. На лесной дороге, которая начиналась сразу за пойменным лугом, мы захватили группу из почти полусотни человек, причем не самых бедных. Кому есть, что терять, тот удирает раньше остальных. Обобрали их и отпустили. Видимо, кого-то с горя или от обиды вернулся и предупредил горожан, потому что больше беглецов не было ни в этот день, ни в следующие. Кто хотел покинуть Аварик, делал это на лодке ночью, потому что днем я выставлял на берегу лучников. Река напротив города неширокая, даже франкские стрелки, по моему мнению, никакие, запросто добивали до противоположного берега.

Часть выделенных мне людей занималась выше по течению реки, где не видны были из города, сколачиванием лестниц, привычных им, с перекладинами на бревне, и тех, к которым привык я — две жерди с перекладинами, более легких, и строительством наплавного моста. Народ сейчас мастеровитый. С помощью обычных топоров и клиньев они навалили деревьев, раскололи часть стволов, соединили накрепко без гвоздей — и получился довольно таки приличный мост. Я провел испытания. Сразу все без малого семь сотен, конечно, не выдержит, но если группами и бегом, то потребуется лишь несколько минут, чтобы переправиться через реку.

49

Даже не могу подсчитать в скольких осадах, штурмах городов я участвовал. Их было так много, что уже путаются в моей голове. Пришел к выводу, что результат зависит от морально-волевых и организационных качеств обеих сторон. При условии, конечно, примерного равенства технических средств нападения защитным сооружениям. Мощную каменную крепость на отвесной скале можно захватить только, если улыбнется удача, то есть, опять же, в случае плохой организации обороны. Аверик не относился к слишком сильно защищенным, как природой, так и людьми. Да, удобный подход к городу был с одной только стороны, но можно было проложить и другие, что и сделали в свое время римляне, а теперь пытались повторить франки. Важнее было другое — человеческий фактор. На Аверик давно не нападали, спасало удачное расположение, поэтому горожане расслабились, забили на укрепления. Они даже поленились за несколько столетий полностью убрать оба римских пандуса, оставив несколько холмиков, соединив которые, наши пехотинцы и насыпали новые. Впрочем, посмотрев на эти пандусы и на сколоченные башни, я тяжело вздохнул: до римской армии франкам еще далеко!

Карл Мартелл собирался начать штурм рано утром, но я уговорил перенести на после полудня. Жители Аверика жили по римским заветам, блюли сиесту, в отличие от франков, обитавших севернее, где жара не так сильно напрягала. С утра горожане наблюдали, как по пандусам подкатывают осадные башни, готовились к бою. Так и не дождались, потому что наши остановились на небольшом расстоянии от стен. Горожане решили, что у нас что-то пошло не так, что штурма сегодня не будет, что мы тоже порядочные люди, будем отдыхать в жару, и, оставив небольшие караулы, отправились по домам. Примерно через час франки вернулись к осадным башням и пошли на штурм. Само собой, пока толкали башни последние десятки метров до стен, аверикцы проснулись и прибежали на стены, но урона наступающим нанесли меньше, чем могли бы.

В это же время мои подчиненные начали сплавлять изготовленный наплавной мост. Предполагал установить его подальше от ворот, ведущих на берег реки. Длину рассчитали неточно, застрял выше по течению, всего метрах в тридцати от надвратной башни, на которой толпилось человек пятнадцать, наблюдая за нашими действиями. Как я понял по спокойствию, неторопливости горожан, пока что всерьез нас не воспринимали.

Первыми побежали на противоположный берег воины с большими деревянными щитами, которые несли по два человека. Пока что держали их над головой и двигались друг за другом, потому что ширины моста не хватало, чтобы стать в ряд. Переправившись, повернули щиты в сторону городских стен, откуда уже полетели стрелы, прикрыли воинов с лестницами и остальных.

Я пропустил вперед примерно треть своих подчиненных, после чего переправился сам. К тому времени почти все лестницы были приставлены к стенам, и воины начали подниматься по ним. Сверху их обстреливали из луков и кидали камни. Крутой кипяток или горячее оливковое масло, которых я побаивался, помня, как долго и мучительно заживают ожоги, со стен не лили. Наверное, здесь даже котлов для них не поставили, потому что не ждали нападения.

Я остановился метрах в семидесяти от стен, начал обстреливать защитников из лука. У аборигенов, за редчайшим исключением, это оружие не пользуется спросом. Обычно стреляют из простых, которые я называю однодревками. У таких убойная дальность не дотягивает и до ста метров, а обычную кольчугу пробивают только в упор. Аварикцы по привычке пытались и от моих стрел закрываться щитами, простенькими, из одного слоя тонких досок, покрашенных в бурый цвет и изредка обтянутых спереди кожей. После чего падали, чаще навзничь, но один застрял боком между зубцами из желтоватого камня-ракушечника. Щит был прибит стрелой к его телу. Благодаря моей поддержке, на этой куртине осталось мало защитников, и мои воины сумели подняться на сторожевой ход, где завязался рукопашный бой.

Все-таки лестница из двух жердей намного удобнее, чем бревно с перекладинами. По крайней мере, когда поднимался по ней, у меня не было мандража, который появился после падения во время штурма Аквилеи. Перекладины были шершавые, плохо оструганные, и мокрые. Те, кто поднимался передо мной, замочили обувь во время переправы по мосту. Он слегка притапливался, когда шло сразу много человек. На сторожевом ходу напротив лестницы лежали два трупа: горожанин со стрелой в голове и кто-то из моих подчиненных с дыркой в кожаном доспехе на груди, видимо, пробитой копьем. Вокруг ран и луж крови уже ползали зеленоватые мухи. Внизу на городской улице, вымощенной булыжниками, стояли женщины и дети и с неподдельным интересом наблюдали за боем на сторожевом ходу. Наверное, еще не поняли, что город можно считать захваченным, что скоро доберутся и до них. Большая часть людей, даже имеющих горький опыт, проявляет поразительную беспечность. Впрочем, меньшая часть проявляет чрезмерную предусмотрительность, которая порой обходится дороже.

Я поспешил на помощь своим, рубившимся на входе в надвратную башню. Туда перебежали враги, уцелевшие на захваченной нами куртине, и подтянулись с других. Один из моих подчиненных знатно орудовал двуручной франциской. Первым ударом расшибал щит, вторым — шлем вместе с черепом под ним. Судя по кожаному доспеху, обычный пехотинец. Если выживет сегодня, возьму в свой отряд и похлопочу, чтобы ему дали бенефиций.

Когда я приблизился к надвратной башне, на входе в нее рассосалась «пробка» — мои подчиненные проломились внутрь. Сражение шло по ту сторону башни и на нижних ее уровнях. Я крикнул следовавшим за мной воинам, чтобы спускались вниз, открывали ворота и защищали их. Уверен, что тоннель не завален камнями и бревнами, как у главных ворот, потому что нападения с этой стороны не ждали. Если это так, то, как договорились вчера вечером на совещании командиров, дадим сигнал Карлу Мартеллу, что вход открыт, пусть перебрасывает сюда отряды из резерва.

По ту сторону башни бой все еще продолжался. Аварикцы отступали по куртине к следующей, но пока не разбегались, хотя обычно, стоит первым вражеским воинам преодолеть крепостные стены, ступить на улицы города, защитники начинают спасать собственные шкуры. До последнего дерутся, если отступать некуда. Уверен, что через болото, прикрывавшее подступы к Аварику, имеются проходы. Горожане должны их знать. Ширина сторожевого хода позволяла участвовать в бою только двум-трём с каждой стороны, а остальные нажимали сзади. Впереди меня было не меньше полусотни воинов, поэтому поднялся на верхнюю площадку захваченной башни, поддержал своих стрельбой из лука.

Я выцеливал, бил редко, но наверняка. Стрел осталось один колчан. Второй растратил, поддерживая тех, кто лез на стены. Непонятно, как долго продлится бой, так что буду экономить. Впрочем, промахнуться с дистанции метров тридцать-сорок по врагу, не ожидающему прилет стрелы, не так уж и сложно. По себе знаю, когда сражаешься врукопашную, контролируешь в первую очередь того, что напротив тебя, во вторую того, что правее, с неприкрытой щитом стороны, а прилетающее сверху если и замечаешь, то в самый последний момент и лишь чудом успеваешь уклониться или закрыться. Поэтому лучников редко берут в плен, особенно конных, которых труднее поймать. В будущем так же будут ненавидеть летчиков. В первую очередь я убивал тех, кто в более-менее приличных доспехах. С такими моим подчиненным будет труднее справиться. Одному вогнал стрелу под самый обрез бронзового шлема, старинного, кельтского, доставшего, наверное, по наследству от черт знает какого по счету предка. На шлеме были два больших прямых рога, от которых никакой пользы в бою, потому что запросто сшибаются. Этот головной убор был ритуальным, использовался друидами якобы для встречи с рогатыми богами, чтобы те приняли их за своих. Боги у всех религий отличаются поразительной невнимательностью, неразборчивостью и, как следствие, несправедливостью. Нынешний хозяин не знал этого, понадеялся, наверное, на защиту кельтских, а нарвался на русского атеиста.

Снизу донеслись крики моих подчиненных, что ворота открыты. Я приказал передать на противоположный берег реки слугам, чтобы просигналили об этом Карлу Мартеллу. Теперь нам надо продержаться максимум полчаса, после чего приплывет на лодках и плотах подмога. Думаю, это будет не трудно, потому что мой отряд, благодаря, в том числе, и моей поддержке, захватил следующую башню и попер дальше. Защитников с приречной стороны было мало, а помощь им не приходила потому, что на самом опасном участке, судя по крикам и звону оружия, рубились жестоко.

Пропустил момент, когда защитники Аварика дрогнули. Это случилось еще до того, как нам приплыла подмога. Вдруг заметил, что зеваки исчезли с улиц, несмотря на то, что мои воины находились только на сторожевом ходе и у приречных ворот. Изредка из какого-нибудь дома выбегала семья с мужем во главе, часто вооруженным, видать, удравшим с крепостных стен, и устремлялась к центру города. Следом сдрыстнули менее сообразительные или расторопные. Кто успеет, удерет через болото или по берегу реки. Остальные, побросав оружие и доспехи, или набьются в церкви, надеясь, что защитит, а потом сдадутся, или разойдутся по домам, изображая мирных. В обоих случаях придется понадеяться на милость победителей, которая непредсказуема. Никаких правил пока нет. Могут и в церкви убить, могут и захваченного в бою помиловать. Взятие в плен ради выкупа встречается редко, в основном по отношению к тем, кто способен заплатить много, начиная от богатого землевладельца, настоятеля монастыря… С обычным букелларием, который через пару веков будет называться рыцарем и считаться желанной добычей, сейчас не цацкаются, если не успеет заверить, что сеньор выкупит.

50

Армия под командованием Карла Мартелла тремя колоннами возвращается, а можно сказать, что удирает, на правый берег реки Луары, увозя награбленное. Взяли нехило: каждый из трех обозов длиной километров десять, и каждый воин что-то везет на лошади, муле, осле — у кого что есть — или тащит в заплечном мешке. Мой отряд прикрывает армию с тыла и ведет разведку. В нашу сторону движется, а можно сказать, что преследует, армия под командованием Эда Большого. Пока мы не видели даже передовые дозоры ее. Сведения получили от купцов, которые таким способом обеспечивают себе благоприятные условия для торговли. Пошлины им за разведывательные данные не снизят, но лишний раз не обидят. Говорят, аквитанская армия раза в два больше нашей, в основном за счет будущих гасконцев. Тесть Мунуза поддержки не оказал, потому что готовится к войне с новым вали аль-Андалуса. Карл Мартелл решил не рисковать, уйти восвояси и там подождать врага. Если Эд Большой переправится через Луару, чтобы нанести ответный удар, то можно будет созвать народное ополчение для борьбы с захватчиком.

Мы неторопливо ехали по лесной дороге, стараясь держаться в тени, потому что день был жаркий. Подо мной был иноходец, благодаря которому не сильно отбивал себе задницу. Мысленно находился уже дома, в кругу семьи, хотя в лучшем случае попаду туда не раньше, чем через месяц, даже если оставлю обоз на лангобардов и поскачу налегке.

Впереди послышался топот копыт. Скакали двое, что было необычным. Если бы увидели врага, то прискакал бы один с докладом или, удирая от превосходящих сил, сразу весь передовой дозор. Оказалось, что это один из дозорных сопровождал встреченного по пути курьера — молодого монаха, только обзаведшегося жиденькой темно-русой бородкой. Лошаденка под ним была толстопузая и коротконогая. С вьюками на спине она смотрелась бы органичнее. Несмотря на то, что Карл Мартелл постоянно отнимал церковные земли, большинство священнослужителей поддерживало его, а не своего сеньора Эда Большого, который, наоборот, щедро одаривал их. Не знаю, чем они руководствовались в данном случае. Может быть, догадывались, что скоро и Аквитания попадет под его руку, и былые заслуги зачтутся. Монашек вез хорошую весть от настоятеля своего монастыря: Эд Большой ускоренным маршем возвращается в Тулузу, потому что боится нападения мавров. Абд ар-Рахман аль-Гафики, вали аль-Андалуса, внезапно (по слухам, не обошлось без предательства) напал на аль-Баб, небольшую крепость, бывший римский каструм Пуйсерд, где была резиденция Мунузы, и убил его. После чего арабская армия прошлась по Септимании, навела там порядок, перебив много берберов, и сосредоточилась на границе с Аквитанией.

Не зная точно, что решит Карл Мартелл, я приказал десяти воинам сопроводить гонца, а остальным возвращаться в покинутую крестьянами деревню, через которую мы проехали с полчаса назад, и располагаться там на ночлег. Если наша армия пойдет к Луаре, завтра догоним ее, а если повернет назад, нам не надо будет мотаться туда-сюда, зря отбивать задницы о седла.

Деревенька была так себе, на четырнадцать дворов. Удивило то, что виноградники занимали большую площадь, чем зерновые. Климат сейчас холоднее, чем будет в этих местах в двадцать первом веке, поэтому виноград вырастает неважный, а иногда и вовсе гибнет морозной зимой. Наверное, рискуют из-за того, что на левом берегу Луары цены на вино высокие. Возить такой громоздкий и сравнительно дешевый груз, как бочки с вином, на большие расстояния сейчас редко кто берется. Овчинка не стоит выделки. Много не заработаешь, поэтому и охрану сильную не наймешь, а значит, велики шансы потерять по пути груз и жизнь вдобавок. Два-три дневных перехода — максимальное расстояние для местных купцов.

Мои люди вернулись под вечер, сообщили, что обоз пойдет на север с одной из наших колонн, а две другие — на юг, и передали приказ Карла Мартелла провести разведку до Буржа, опять оказавшегося под властью Эда Большого. Поутру мы отправились выполнять приказ. Скакали быстро. К вечеру второго дня прибыли к городским стенам и издали понаблюдали, как уцелевшие горожане разравнивают насыпанные нашей армией пандусы.

Карл Мартелл прибыл еще через три дня. Стоило армии начать располагаться лагерем на том же месте, что и во время предыдущей осады, как городские ворота открылись, и к нам направилась пешком делегация горожан, человек двадцать — все уцелевшие состоятельные люди Буржа. Наверное, не доверяли друг другу, боялись, что кто-нибудь из них выторгует себе лучшие условия за счет других. Они без торга согласились быть подданными Карда Мартелла, платить налоги ему, в чем и поклялись так же искренне, как и в предыдущий раз, после которого сдались Эду Большому без боя. Голову даю на отсечение, что и правителю Аквитании клялись искренне. Это фишка западноевропейцев — предавать с чистым сердцем.

51

Зима прошла спокойно. Я завел большую свору гончих, с помощью которых травил оленей, кабанов, волков, медведей… Пока что зверья в германских лесах больше, чем людей на данной территории. Собаки были, скорее всего, потомками кельтских гончих. У них такая же песочная или светло-коричневая масть, вытянутая морда и обвислые уши, разве что стали мельче — чуть выше полуметра и весом около двадцать килограмм, и преследуют зверя, редко лая и очень вязко, редко кто уходит.

Днем перед рождественской ночью, которую христиане пока не отмечают, провел по просьбе епископа Адальберта рейд по деревням, потому что язычники празднуют зимнее солнцестояние, разжигают большие костры, приготовленные заранее. Мои воины разметывали приготовленные кострища, а тех, кто пытался помешать им, убивали. Так новая человеколюбивая религия прокладывала себе путь к сердцам людей.

В конце зимы моя жена и наложницы, будто сговорившись, нарожали сыновей. От жены Арды получил имя Карл в честь своего деда, а остальных я назвал в честь последних франкских королей — Дагобертом, Хильпериком и Теодорихом — в надежде, что как корабль назовешь, так он и поплывет. Надеюсь, они станут основателями немецких и французских дворянских родов. Я придумал им прекрасную по нынешним временам родословную, будто являются потомками Эдекона через его старшего сына Одоакра, свергнувшего последнего римского императора.

Узнав о смерти Мунузы, я договорился с купцом-иудеем, который возил через мое графство товары с Пиренейского полуострова в земли баваров и саксов, чтобы разузнал о судьбе Лампагии. Весной он привез известие, что вдова-красавица была отправлена Абд-ар-Раханом аль Гафики, вали аль-Андалуса, в Дамаск в подарок халифу Хишаму ибн Абд аль-Малику. Заодно сообщил и вторую, еще более неприятную, новость, что мавры двумя колоннами двинулись на север: одна через Септиманию и восточные районы Аквитании в Бургундию, а вторая пересекла Пиренеи по Ронсевальскому перевалу, ограбила Васконь и направилась к Бордо. Основу армии составляли конные арабы, призванные вали аль-Андалуса для ведения священной войны с неверными, а не берберы и всякий пеший сброд. Карл Мартелл знал об этом от своих осведомителей и разведчиков, потому что отменил намечавшийся поход к Дунаю, где собирался погонять германцев-язычников, и прислал ко мне гонца с сообщением о перемене планов и указанием быть готовым в любой момент быстро прибыть в указанное место, пока не ясно какое, скорее всего, на север Бургундии.

Остаток весны и лето прошли в ожидании нового приказа. Все это время до нас доходили новости одна хуже другой. Армия Эда Большого была разбита под Бордо, а город захвачен из-за предательства моего старого знакомого епископа Григория, который открыл маврам городские ворота, пожертвовав гарнизоном и жителями ради неприкосновенности своей и других священнослужителей и под обещание не грабить церкви. Обещание мавры, конечно, не выполнили, выгребли все ценное, не тронув только дом епископа, но почти все служители культа уцелели. Дальше армия вторжения разделилась на отряды, большие и маленькие, и принялась грабить беззащитную теперь Аквитанию, медленно смещаясь на север. Эд Большой сперва заперся с остатками армии в Тулузе. Поняв, что тратить время на осаду его столицы враги пока не собираются, отправился к Карлу Мартеллу просить помощь. Как догадываюсь, платой будет, скорее всего, признание себя вассалом франкских королей, понижением статуса с независимого правителя до герцога, и уступка каких-нибудь северных и/или западных территорий. В конце лета ко мне прискакал гонец с приказом срочно прибыть со своим отрядом в Париж и предупреждением, что по пути могу встретить отряды мавров.

52

Эту долину неподалеку от Пуатье, в месте впадения реки Клен во Вьенну, левый приток Луары, выбрал я. Две реки с высокими берегами, густо поросшими деревьями, образовывали почти прямой угол и прикрывали нашу армию с флангов и тыла. За нашей спиной был брод, сравнительно глубокий, по которому переправлялись через Вьенну путники, следующие из Пуатье в Тур. По обе стороны от дороги были островки деревьев и кустов. Когда-то здесь был луг, который забросили, и он постепенно зарос. Там, от берега одной реки до берега другой, стояла наша пехота, построенные в фалангу глубиной в шестнадцать шеренг. В первых находились ветераны в хороших доспехах и с длинными толстыми пиками, изготовленными по моему совету. Здесь были не только франки, но и саксы, фризы, баварцы, алеманны — все, кто пришел по созыву ополчения или зову сердца. Позади фаланги и чуть выше по склону расположились лучники. У пехоты был строжайший приказ держать оборону и ни в коем случае не преследовать противника, если будет отступать. Именно так, притворным отступлением, мавры расстроили ряды армии Эда Большого во время сражения под Бордо и разгромили ее.

Ближе к броду находилась в резерве наша конница, около двух тысяч копейщиков в хороших доспехах, которой по приказу Карла Мартелла командовал я. Мы были готовы прийти на помощь там, где потребуется. Обоз остался на противоположном берегу Вьенны, лишь часть арб, тяжело нагруженных зерном, перекрывала в несколько рядов дорогу и еще два места, где деревьев и кустов было мало, чтобы остановить вражескую конницу, если сумеет прорваться через фалангу. По моим прикидкам под командованием мажордома всех франков находилось около десяти тысяч воинов и тысяч пять слуг, возниц и погонщиков, которым было поручено охранять обоз.

Врагов было примерно столько же, может, на пару тысяч больше, но почти две трети армии составляла конница — лучники и копейщики, а часто и то, и другое, по ситуации, причем почти у всех были хорошие доспехи: прибарахлились в Аквитании. Пехота служила опорой для конных атак, прикрывала мнимые отступления, давала возможность перестроиться в тылу ее и напасть снова, ударив с флангов. Огромный лагерь мавров находился в долине километрах в трех от нас, и оттуда по вечерам доносились пьяные крики и смех, в том числе и женский. Нагрузились они знатно. Арбы с добычей опоясывали лагерь в три кольца, и всё равно часть стояла внутри между шатрами. Пленников набрали столько, что их пришлось размещать отдельно, в следующей долине, которая в паре километрах от первой.

Мне показалось, что появление франкской армии, готовой к бою, было для мавров неприятных сюрпризом. Скорее всего, думали, что больше не осталось сил, способных остановить их, помешать грабить. Ведь в прошлый налет на Бургундию и Нейстрию только Эд Большой отважился напасть на мавров, а теперь он разбит. Они осадили Пуатье, который, к моему удивлению не сдался, поверил посланнику Карла Мартелла, что помощь рядом, и отправили несколько отрядов дальше на север. Один из них, пара сотен всадников, попал в мою осаду, спаслось всего несколько человек. После этого мавры оставили небольшие силы осаждать Пуатье, продвинулись на север к тому месту, где находились сейчас, и, как догадываюсь, разослали гонцов с приказом прибыть к месту будущего сражения всем отрядам, которые гребенкой прочесывали Аквитанию и восток Бургундии. Первые два дня ожидания мавры вели себя более-менее осторожно, выставляли много дозоров и высылали во все стороны патрули, а потом, поняв, что нападать на них не решаются, начали забивать на охрану. Если бы под моим командованием была пара дисциплинированных, хорошо обученных, римских легиона, я бы воспользовался беспечностью врагов, разметал бы их ночной атакой. В плохо обученных франках и их союзниках у меня уверенности не было, поэтому даже не стал предлагать такой вариант Карлу Мартеллу.

Подозреваю, что многие отряды мавров наплевали на приказ, продолжили грабеж. Выждав неделю, Абд-ар-Рахан аль Гафики ближе к полудню субботнего, октябрьского, довольно прохладного дня приказал строиться для битвы. Теплолюбивым арабам и берберам хотелось побыстрее разобраться с нами и с богатой добычей вернуться на Пиренейский полуостров. С таким обозом топать им туда не меньше месяца, а к тому времени даже на юге Аквитании станет холодновато.

Карл Мартелл на крупном вороном коне и в окружении сотни букеллариев расположился между лучниками и конницей. На нем позолоченный римский шлем с наушниками, назатыльником и продольным гребнем из выкрашенных в красный цвет, конских волос; новая кольчуга из мелких колец и с рукавами длиной немного ниже локтя, поверх которой накинуто что-то типа сюрко с прорезью для головы и завязками по бокам, изготовленного из двух слоев кожи, между которыми приклепаны железные пластинки — своеобразный вариант бригандины; позолоченные наручи, выступающие с внешней стороны руки выше локтя; кольчужные шоссы, заправленные в позолоченные поножи, надетые поверх черных сапог. Морда коня защищена железным шанфроном, грудь — пейтралем из небольших железных пластин, соединенных кольцами, а шея, круп и бока — кольчугой из крупных колец. По нынешним временам такие доспехи стоят, как имение средней величины или даже большое, поэтому позволить их себе могут только очень богатые. Эд Большой, который справа от мажордома всех франков, в своей длинной кольчуге и шлеме наподобие моего выглядит бедным родственником. Правитель Аквитании старательно избегает меня, а если сталкиваемся, делает вид, что не узнал. Я тоже делаю вид, что не знаю, кто это такой, и не хочу знать.

Я слева от Карла Мартелла. Подозвал он меня якобы, чтобы спросить, готова ли конница к бою? В ответ услышал то, что хотел. После чего задал следующий вопрос, более важный для него, судя по наигранной улыбке. Вид армии мавров явно произвел на Карла Мартелла слишком яркое впечатление.

— Что скажешь? — мотнул он головой в сторону врагов и затаил дыхание, ожидая ответ.

Я произнес то, что знал из учебника истории, поэтому слова прозвучали твердо:

— Ты победишь и останешься жив.

Мажордом всех франков облегченно выдохнул, улыбнулся искренне, молвил:

— Дай бог! — и трижды перекрестился.

Вслед за ним перекрестились и те, кто находился рядом и видел это, а потом, по цепочке, и остальные букелларии.

Низко, утробно завыли карнаи, после чего мавры пошли в атаку. Это были конные лучники. Передние притормозили метрах в пятидесяти от нашей фаланги, после чего начали обстреливать из луков. Одни стреляли по прямой, выцеливая пикинеров, другие по навесной пытались достать стоявших в задних шеренгах и лучников. Последние отвечали им, причем довольно успешно: то тут, то там падали раненые или убитые наездники и кони. У пешего лучника преимущество перед конным, как в возможности лучше прицелиться, так и уклониться от вражеской стрелы. К тому же, как я заметил, луки у арабов и берберов были, конечно, лучше франкских, но не намного, с гуннскими, не говоря уже о монгольских, им не тягаться. Временами стрел в небе было столько, что казались темной подвижной тучей.

Расстреляв колчан стрел, мавры вдруг прыснули, будто стая мальков, вспугнутая окунем, поскакали в сторону своего лагеря, изображая отступление. Никто за ними не погнался, но несколько командиров в разных частях фаланги на всякий случай проорали «Стоять!». Фаланга задвигалась только для того, что пропустить назад легкораненых или передать тела тяжелораненых и убитых, а освободившиеся места заняли соратники из задних шеренг. Пики трех первых шеренг опять торчали вперед и вверх, короткие железные наконечники были на уровне морды, шеи или груди лошади.

Мавры перегруппировались возле своей пехоты, пополнили запас стрел и опять прискакали к нам. Теперь уже вертелись ближе, не обращая внимания на потери от наших лучников, которым командиры напомнили, что в первую очередь надо стрелять в незащищенные места лошадей. Кавалерист без коня равен половине пехотинца. Расстреляв колчан стрел и потеряв по несколько десятков лошадей и наездников, мавры опять изобразили бегство. На поле перед нами остались бродить теперь уже бесхозные жеребцы. Один волочил по притоптанной траве своего мертвого наездника, правая нога которого застряла в стремени. Стрела попала в лицо, обращенное вверх. Когда темная, бритая голова, с которой слетел шлем, преодолевала какое-нибудь препятствие, древко с тремя белыми перьями покачивалось, словно подавало сигнал о желании провести переговоры или сдаться в плен.

Не скажу точно, как долго это продолжалось и сколько всего было атак конных лучников. Со временем они поняли, что гнаться мы не будем, перестали слишком хорошо изображать отступление, просто отъезжали за новыми стрелами, причем порой не все вместе, а отдельными отрядами. Перед фалангой росло количество бесхозных лошадей и вражеских трупов, а позади нее — наших погибших, которых сперва клали на землю по отдельности, но потом стали сваливать в кучу, чтобы далеко не таскать. Бой, неторопливый и нудный, шел на измор.

То ли у мавров стрелы подошли к концу, то ли терпение лопнуло, но кураи завыли немного по-другому, веселее, что ли, если можно так сказать о низких звуках. Конные лучники отступили за свою пехоту, и вперед выдвинулись конные копейщики. Уверен, что и большая часть конных лучников сейчас возьмет копья и присоединится к атаке. Двигались враги широкой лавой. Разве что в центре собрались самые опытные и хорошо защищенные. Вскоре разогнались до галопа. Обычно, как бы ни подгонял наездник, конь начинает притормаживать перед стеной щитов, из которой торчат пики, а то и вовсе останавливается — срабатывает инстинкт самосохранения. Эти неслись без страха и упрека. Наверное, лошадей напоили водой с вином или натерли ноздри опием, благодаря чему животным стало всё пофигу. Они врезались в нашу фалангу, пробив ее в некоторых местах почти до конца. Треск ломающихся пик, звон мечей, ржание лошадей, крики людей… Если смотришь со стороны, в такой рубке есть дьявольская красота.

Отряд мавров, около сотни всадников, все-таки прорвал фалангу почти напротив того места, где стоял со своими букеллариями Карл Мартелл. Видимо, именно он и был главной целью. Бей в голову… Букелларии встретили их достойно. Все-таки в личную дружину не набирают кого попало. Я приказал двум сотням моих всадников атаковать прорвавшихся врагов с флангов. Еще одну направил к тому месту, где у мавров был шанс прорваться, оставалось преодолеть три-четыре шеренги. В первом случае управились минут за десять, во втором не пригодились.

Уцелевшие мавры откатились к своей пехоте. Это могло быть и тактическое отступление, чтобы перегруппироваться, и одновременно заманивание. Никто за ними не погнался. Франки и их союзники быстро перестраивались, перемещая воинов из задних шеренг на флангах в центр, на место погибших. Ни паники, ни отчаяния. Обычная ратная работа, словно бы и не впервой, хотя, уверен, не было в их жизни подобного опыта — пробивной атаки больших сил тяжелой конницы. Позже франки сделают выводы из этого сражения, начнут увеличивать количество бронированных всадников, задвинув пехоту на вторые роли.

Видимо, и у мавров не было подобного опыта, когда пехота выдерживала их удар и потом не гналась. Они сделали продолжительную паузу, после чего опять накатились широкой лавой. На этот раз удар был слабее, не добрались и до середины фаланги. Наверное, самые ретивые погибли во время предыдущей атаки. Зато отступление было правдоподобнее.

После третьего неудачного вражеского навала, вялого, по моему мнению, и более продолжительной паузы, я сделал вывод, что мавры растеряли борзость, что дальше будут атаковать из упрямства, надеясь, что франки все-таки погонятся или дрогнут и побегут.

Я подъехал к Карлу Мартеллу, у которого лицо все еще было напряженным, будто враги продолжают пробиваться через фалангу, и сказал:

— Теперь мой черед.

Мажордому всех франков явно не хотелось отпускать меня, но он сделал над собой усилие и, улыбнувшись кривовато, скомандовал:

— Действуй!

— Пока мы не уедем, оставайся на месте, — тихо посоветовал я.

Мало ли, что могут подумать пехотинцы из задних шеренг, увидев, что половина конницы переправляется на противоположный берег реки Клен, а их предводитель тоже куда-то поскакал?!

Карл Мартелл кивнул, улыбнувшись задорно, точно услышал дерзкую шутку.

53

Лето было сухое, и река Клена сильно обмелела. Там, где мы переправлялись, в самом глубоком месте было моему коню по седло. Холодная вода свободно преодолела кольчужные шоссы, кожаные штаны и нижние шелковые, которые прилипли к телу, из-за чего потом долго казалось, что я обоссался. Как подход к реке, так и выезд на противоположном, более высоком берегу были по моему приказу заранее расчищены и подправлены. За время ожидания сражения я несколько раз с небольшим отрядом переправлялся через реку, ездил посмотреть, что творится во вражеском лагере. Удивила беззаботность мавров: со стороны реки дозоры не выставляли. Если бы не боязнь сорвать более важную операцию, я бы наведался к ним ночью с группой отважных парней, поработали бы ножичками. Сейчас мы удалились от реки примерно на километр, после чего выехали на лесную дорогу, идущую почти параллельно ей, и понеслись рысью до того места, где опять же по моему приказу, был по-тихому расчищен подъезд к реке напротив дальнего конца вражеского лагеря. Только последние метров сто пришлось петлять между деревьями и проламываться через кусты. Спуск к реке здесь был пологий и глубина меньше, едва по брюхо моему коню. Удивляюсь, почему мавры не додумались переправиться здесь и ударить нам во фланг или тыл. Наверное, мания непобедимости сработала.

Между арбами, стоявшими со стороны реки, были широкие проходы, чтобы, как догадываюсь, имелся свободный доступ к воде. Охраняли лагерь больные и хитрожопые, которые никак не могли сообразить, кто мы такие? В то, что франки могут напасть на лагерь, им даже в голову не приходило. Я успел проколоть пикой двух, пока остальные не врубились и не избавились резко от своих недостатков, рванув от нас с такой скоростью, на какую не способны здоровые трудоголики. Мы поскакали к центру лагеря, к шатру из красной кожи, ставшей модной сейчас и, наверное, захваченной у восточных римлян. Возле него на пяти шестах развивались треугольные флаги, по несколько штук на каждом, причем зеленые — любимый цвет ислама — были в меньшинстве, преобладали разные оттенки красного.

— Срубить шесты! — приказал я своим подчиненным, а сам привязал коня к растяжке и зашел в шатер.

Внутри стоял ядреный аромат камфары. Курительниц я не увидел, значит, используют, как пищевую добавку. Скорее всего, получают из базилика, который франки избегают, потому что есть поверье, что под этим растением живет скорпион, который заползет в мозг, когда будешь нюхать. В общем, одна из детских страшилок, которые обладают поразительной живучестью даже среди сравнительно образованных людей. Справа и слева от входа сидели на пятках по два толстых евнуха. На их лицах была та неподражаемая невозмутимость, которая появляется, когда избавляешься от самого главного искушения. Дальняя часть шатра была отгорожена плотной темно-красной тканью. Судя по женским голосам, там был полевой гарем.

Баб у меня уже с избытком, поэтому спросил евнухов на арабском языке:

— Где сокровища вали?

Все четверо молча посмотрели на два больших сундука из красного дерева. Оба были заполнены почти доверху недавно отчеканенными, золотыми динарами, но в одном лежал еще и мешок из черного шелка, заполненный драгоценными камнями. Я сдернул с низкого шестиугольного столика атласную скатерть, накидал в нее золотых монет столько, чтобы смог дотащить до своего коня и закинуть ему на круп, завязал в узел, после чего с ним в правой руке и черным мешочком под левой мышкой направился к выходу мимо невозмутимых евнухов.

Все пять шестов валялись на земле. Воины, срубившие их, ждали меня, собираясь, наверное, скакать дальше, атаковать врага.

— Идите в шатер, наберите золотишка! — весело предложил я им. — Только по-быстрому, чтобы нас не захватили врасплох!

Громко и радостно заорав, словно выиграли сражение, воины бросились в шатер Абд-ар-Рахана аль Гафики и соседние.

Я приторочил узел с монетами и мешок с драгоценными камнями к седлу, после чего поехал в тот конец лагеря, который ближе к полю боя. Между шатрами и арбами бегали слуги и рабы, которые шарахались от меня так, словно я прискакал именно для того, чтобы убить их.

Только один, упав на колени, взмолился на аквитанском диалекте германского языка:

— Господин, освободи меня!

— Ты свободен! Отправляйся, куда хочешь! — насмешливо произнес я и поехал дальше.

По пути мне попались шесть арб, наполненных сеном. Наверное, привезли его для тех лошадей, которых мавры держали в лагере на всякий случай. Из-под ближней вылез пожилой крестьянин, скорее всего, аквитанец, в рваной рубахе и замызганных штанах, будто спустился на заднице с мокрой глиняной горки, и уставился на меня, как на привидение.

— Подожги сено, — приказал я.

— Что? — переспросил он.

Я повторил и показал пикой на ближнюю арбу.

— А чем? — задал он вопрос. — У меня кресала и огнива нет.

— Возьми в любом шатре, — подсказал я и добавил шутливо: — Скажешь, что для меня!

— Ага, — молвил он и затрусил в ближний.

Вскоре полыхали все шесть арб, а от них занялись и соседние с мешками с зерном и каким-то тряпьем. Дым был светлый, но достаточно густой, заметный издали.

После чего я поехал к противоположному концу лагеря, приказывая на ходу своим подчиненным, чтобы поджигали всё, что смогут, и двигались вслед за мной. Они уже знатно нагрузились добычей, поэтому действовали с огоньком во всех смыслах слова. Когда мы выехали из лагеря, за нашими спинами полыхало знатно.

Охрана второго лагеря разбежалась еще до нашего приезда. Они правильно поняли, что пожар в главном случился не просто так. Как ни странно, большинство пленников продолжало сидеть и стоять на территории, огражденной арбами, хотя никто не мешал им убежать. Крестьяне, а большинство пленных были именно они — это люди с севшими батарейками, без пинка не способные даже за собственную жизнь побороться. И я пнул их, приказав убираться к чертовой матери, пока мавры не приперлись сюда. Из главного лагеря уже доносились крики на арабском языке.

Мы переправились через Клен. Место оказалось не самое удачное, пришлось спешиваться и вместе с конем карабкаться вверх по склону противоположного высокого берега. Затем долго и медленно ехали по лесу, потому что дорога была здесь далеко от реки. Меня все время не покидало чувство, что мавры вот-вот догонят нас. Заметил, что и мои подчиненные тоже побаивались этого. Завладев богатой добычей, так не хочется вступать в бой! Поэтому, выбравшись на дорогу, понеслись по ней галопом к франкской армии. Свое дело мы сделали — врагов отвлекли, кое-какой урон нанесли. Сегодня мавры уже вряд ли нападут, а завтра обязательно оставят в лагере большую охрану, и нам будет легче отбивать их атаки.

54

Первая часть моего предположения сбылась. Больше мавры в тот день не нападали. Вся их армия убралась в подожженный нами лагерь. Там почти до темноты был крик и гам. Потом стало тихо, даже женского смеха не слышалось. Наверное, все пленницы разбежались, воспользовавшись нашим нападением.

Армия франков до темноты продолжала стоять на том же месте. Точнее, большая часть села на землю, а кто-то даже лег. Незаметно на них не нападешь, так что можно было отдохнуть немного. Слуг послали собрать трофеи и добить раненых врагов. Одного мавра, раненого в правое плечо, взяли живым и привели к Карлу Мартеллу, допросили. Судя по доспехам, это был знатный воин. Он сообщил, что был в личной охране Абд-ар-Рахан аль Гафики, защищая которого получил ранение, упал на землю и оказался заваленным убитыми лошадьми и соратниками, одним из которых был сам вали аль-Андалуса. Труп, на который он указал, был в довольно скромных доспехах, поэтому пленному не поверили.

И ночью фаланга оставалась на поле боя. Вперед выдвинули усиленные дозоры, а остальным разрешили покемарить. Кавалеристам дали зерна, чтобы накормили лошадей, которых не отогнали на пастбище. Карл Мартелл опасался ночной атаки, поэтому вся наша армия была готова по первому же сигналу проснуться и сразу вступить в бой.

Утро выдалось холодным. Небо затянули серые тучи, обещавшие прослезиться над трупами убитых воинов. Почему-то мне не хочется умереть в пасмурный день. Понимаю, что будет уже без разницы, но вот не хочется и всё. Я быстро побрился и потом умылся в реке. Вода показалось ледяной и мутной, хотя вчера, когда светило солнце, видел дно у берега. Бамбер помог облачиться в доспехи (на ночь снял всё, кроме кольчуги), привел моего коня, которого перед этим он накормил пшеницей и напоил. Я сел в седло, скрипнувшее под моим весом, пошлепал Буцефала по холке. Сегодня прогулок во вражеский тыл, скорее всего, не будет, придется сражаться.

Карл Мартелл и Эд Большой стояли у шатра, установленного на берегу реки. Мне показалось, что оба спали плохо, если вообще спали. При этом правитель Аквитании, хоть и был старше лет на двадцать, казался из-за своего роста великовозрастным балбесом, со скучным видом выслушивавшим нотацию мелковатого папаши.

Завидев меня, Карл Мартелл подозвал жестом и, не дожидаясь, когда я слезу с коня, спросил:

— Как ты?

— К бою готов, — ответил я бодро.

— Сегодня опять наведаешься в лагерь мавров? — поинтересовался он.

— По ситуации, — ответил я.

Повторять удачный маневр через короткий промежуток времени смертельно опасно. Враги, может, и глупее тебя, но не настолько, чтобы не сделали вывода из первого.

— Смотри сам, — разрешил мажордом всех франков и по совместительству мой тесть.

Пехота уже стояла, построенная в фалангу, но шеренг на флангах стало меньше. В центре она как бы прогибалась в сторону реки Вьенны. Пики пока лежали на земле. Из-за длинных, метра четыре, и толстых древков и несмотря на короткие наконечники, были они тяжеловаты. Такими в бою шибко не поорудуешь. Их или упирали подтоком в землю и ждали, когда конь сам налетит, или зажимали древко подмышкой и давили на врага. Позади фаланги стояли лучники, у которых луки пока были без тетив. Мало ли, вдруг пойдет дождь, намочит? Надеть тетиву — пара минут. Подчиненные мне тяжелые кавалеристы расположились на том же месте, что и вчера. Вечером ко мне пришли делегаты и выдвинули условие, что сегодня со мной в рейд пойдет и прибарахлится вторая половина. Я согласился без колебаний, потому что нападать еще раз на лагерь мавров не собирался, по крайней мере, тем же путем, а другого пока не знал.

Время шло, а враги не появлялись. Более того, в их лагере было необычно тихо, что казалось подозрительным. Карл Мартелл решил, что нас хотят выманить с крепкой позиции и напасть. Прождали еще пару часов, после чего он приказал выслать разведчиков. Я поехал сам, взяв десяток лангобардов. Если там засада, то нас не должны тронуть, чтобы не отпугнуть остальных, а уж мы постараемся сделать вид, что не заметили ее.

Арбы на въезде в маврский лагерь с нашей стороны были раздвинуты — заходи, кто хочет. Шатры, палатки и шалаши стояли на месте, но людей не видно, даже рабов. И кострища были старые, вчерашние, с холодными угольками. То там, то там валялись вещи, как бывает, когда в спешке хватаешь слишком много, и по пути теряешь. В ближних палатках и шалашах было пусто. Я выделил три пары всадников, послал их проверить шатры в центре лагеря. Там тоже было пусто, и исчезло все ценное и компактное. Шатер главнокомандующего маврской армии был и вовсе разграблен почти подчистую, остались только ковры и подушки.

Мы пересекли лагерь вдоль и поперек, затем проехали к следующему, где вчера держали пленников, по пути осматривая заросли по обе стороны дороги. Обнаружили только несколько трупов, за ночь обглоданных зверьем, и большое стадо волов, щиплющих траву со свойственной им невозмутимостью.

После этого вернулись в главный лагерь, и я разрешил подчиненным набрать добычи. Прошелся и сам по шатрам в центре. В одном нашел меч с «дамасским» клинком, который был в ножнах из черного дерева. Видимо, хозяин погиб, а соратников, решивших поживиться, ввели в заблуждение деревянные ножны. В другом под походной, складной кроватью лежал мешок с шестью чашами из электрона — сплава золота и серебра. Барельефы на боках изображали македонских воинов с сарисами. Были ли чаши, и правда, изготовлены древнегреческими мастерами, любившими работать с этим сплавом, или это более поздняя подделка — не знаю, не специалист. Мне любые сгодятся.

Обратно ехали неторопливо, с беспечностью праздных гуляк. Тысячи франкских воинов смотрели на нас и старались понять, что бы это значило? Вопрос был и на лице Карла Мартелла.

— Ты победил! — улыбнувшись, произнес я коротко.

— В смысле?! — не понял он. — Где мавры?

— Сбежали вчера вечером, — ответил я и повторил: — Ты победил!

Я еще помню, как орали болельщики на «Камп Ноу», стадионе «Барселоны», вмещавшем почти сто тысяч человек, когда хозяева забили гол. Ходил ради любопытства на четвертьфинал Лиги чемпионов с итальянским «Ювентусом». Так вот их рёв — детский лепет в сравнение с тем, что выдала франкская армия, меньшая на порядок, когда весть о бегстве мавров разнеслась по ней.

55

Карл Мартелл отныне главный защитник христианской веры. По крайней мере, так считает Римский папа Григорий Третий. То, что этот грабительский набег мавров в подметки не годится не только осаде Константинополя, но даже осаде Тулузы, никого не волнует. Франки находятся по нужную сторону баррикады, по ту, которая напишет историю и продвинет свою версию по всему миру. Эд Большой отныне защитником христиан не является и зовут его просто герцогом Аквитании, вассалом франкского короля Теодориха Четвертого и заодно Карла Мартелла.

Мажордом всех франков в полной мере воспользовался победой. Он тут же заменил епископов в Туре, Орлеане и Осере на тех священников, которые согласились отдать значительную часть земель. Полученные наделы были розданы воинам, готовым отправиться по первому зову в поход на коне и в броне. Урок, преподанный маврами, Карл Мартелл усвоил хорошо и сделал ставку на тяжелую кавалерию, способную прорывать глубокую фалангу.

Кое-что обломилось и мне. Зная, что дочь Арда родила ему второго внука, подарил мне с последующей передачей моему младшему сыну Карлу графство Эно, расположенному, как я прикинул, на территории будущей Бельгии. Я бывал там во время войны с галлами. Тогда на территории графства жило племя нервиев. Столицей являлся город Монс, бывший римский каструм, носивший из-за рельефа местности имя Монтес (Холмы). Сейчас это маленький провинциальный городишко с каменными башнями высотой метров пять и деревянными стенами высотой метра четыре. Особо заморачиваться им я не стал, не было времени, хотелось побыстрее вернуться домой. Посмотрел, что представляет собой моя новая собственность, проинструктировал градоначальника, назначенного еще моим тестем, и отправился восвояси. Будет время, займусь постройкой каменных стен. Не будет, тогда пусть младший сын делает это, когда начнет править.

Порадовал меня и Эд Большой. Карл Мартелл во время одного из пиров, целая череда которых проследовала после нашей победы над маврами, поддел своего нового вассала, что тот променял свой победный талисман, то есть меня, на сомнительного союзника Мунузу. Герцог Аквитании решил, наверное, вернуть военную удачу, для чего подарил мне без каких-либо обязательств оба имения, отобранные после моего ухода со службы ему. Туда мне было не по пути, решил наведаться весной.

Из Монса я с отрядом из сотни лангобардов, а теперь моих самых преданных земляков, поскакал в Альтдорф. Двигались налегке, потому что добычу, в том числе и полученную после раздела всего, что было собрано в брошенном лагере мавров, увез под охраной остальных моих подчиненных обоз, отправленный прямо с поля боя. Домой мы успели добраться до первого снега, хотя по ночам уже был небольшой минус.

Епископ Адальберт по случаю нашего возвращения устроил сперва в Констанце, а потом и в Альтдорфе праздничные молебны во славу алеманнских воинов, защитивших христианскую веру от мусульман. То есть нас уже считали алеманнами. Я заметил, что многие истинные представители этой национальности позавидовали нам. Позже в Альтдорф наведались несколько десятков алеманнских и даже баварских воинов и попросили взять их в следующий поход. Может быть, они тоже хотели посражаться за веру, а может быть, узнали, сколько добычи привез каждый мой подчиненный. В следующие месяцы арабские золотые динары были самой ходовой монетой в герцогствах Алеманния и Бавария. Многие мои подчиненные купили дома в городах и пахотную землицу, за которую не надо будет служить, но придется платить налоги. Наверное, на тот случай, если по какой-нибудь причине останутся без бенефиция или в наследство младшим сыновьям.

Предполагая, что впереди еще много сражений, ранней весной, когда появилась молодая трава, я созвал своих подчиненных, в том числе алеманов и баварцев, которые просились в мой отряд, и провел с ними недельные учения. Показал им, как по сигналу атаковать и отступать, как перестраиваться, как поворачивать и многому другому. Они были уверены, что все это я узнал от восточных римлян, потому что сам запустил утку, что якобы служил клибанарием. Я не стал им говорить о том, что конница никогда не будет самым важным родом войск в Восточной Римской империи, как раньше не была и в Западной. Лучшие конные лучники будут восточнее нее, а конные копейщики — северо-западнее.

56

Применить приобретенные знания мы должны были в бывшем королевстве бургундов, сейчас разделенном на герцогства Бургундия, Лионне и Прованс. Выражаясь языком двадцать первого века, Карл Мартелл прибыл туда, чтобы навести конституционный порядок. После победы над маврами у него было право построить местных удельных князьков, которые потеряли берега. Впрочем, воевать нам не пришлось. Все бургунды, кто хотел и умел махать мечом, уже служили Карлу Мартеллу, получив бенефиций. Остальные предпочитали не вмешиваться в разборки богачей. Не потому, что вдруг воспылали любовью к своим дальним родственникам франкам, а потому, что понимали, что не победят. К тому же, как догадываюсь, лучше пусть грабит единоверец, чем мусульманин. По крайней мере, франки не угоняли в рабство. В Бургундии новым герцогом стал Хильдебранд, родной брат мажордома всех франков, в Лионне — Пипин, младший сын, а в Провансе остался Мавронт, судя по смуглой коже, черным волосам и малому росту, потомок римлян. Да и величал он себя не герцогом, а патрицием. По слухам, Мавронт так незаметно подкрался и вылизал задницу Карлу Мартеллу, что тот поплыл от удовольствия и расщедрился. В итоге на подступах к Марселю, где сейчас была столица герцогства Прованс, наша армия развернулась и потопала в обратную сторону, потому что на севере зашевелились фризы в присоединенной четырнадцать лет назад к королевству франков области Вестерго.

По сведениям лазутчиков, за волнениями стоял Поппо, правитель Фризии, точнее, тех немногих земель, до которых еще не добрались франки. Корону он получил, благодаря Карлу Мартеллу, потому что, как зять умершего короля Радбода, не оставившего наследников мужского пола, прав на нее имел слишком мало. Теперь вот отблагодарил, будучи, как предполагаю, уверенным, что франки надолго застрянут в Бургундии.

Поскольку армия двигалась медленно, я с сотней своих подчиненных-лангобардов смотался в Аквитанию, посмотрел, что там с моими деревнями. В Тулузе не останавливался, чтобы воспоминаниями не разбередить зажившую рану. С деревнями все было даже хуже, чем я предполагал. Ими все еще управлял чиновник, назначенный Эдом Большим. Я приказал отобрать у этого мерзавца всё, что у него нашлось, для компенсации нанесенного ущерба и выпороть, чтобы впредь объезжал мои деревни десятой дорогой. Затем выпроводил новых арендаторов и позвал старых, часть из которых ушла сама, а часть была изгнана чиновником. После чего наведался к шустрым соседям, которые купили у него по дешевке мои плуги и волов, забрал свое имущество. Для этого пришлось подвесить одного из шустряков к суку за ноги. Повисев минут десять, он согласился вернуть прихваченное по случаю. Остальные, услышав об этом, решили не рисковать, отдали сразу.

Все это заняло почти две недели, поэтому армию франков мы догнали в Ближней Фризии, которая находилась южнее Рейна. Поскольку большую часть населения составляли язычники, нам разрешалось грабить их, обязательно делая исключение для крещеных. Таким незамысловатым способом Карл Мартелл продвигал христианство в массы. Действовало почти безотказно: стоило какому-нибудь франкскому отряду приблизиться к деревне, в которой случайно или не очень находился миссионер, как крестьяне, за редким исключением, толпой забирались в ближний водоем, включая лужи, и требовали срочно крестить их.

Дальше был поход в Вестерго. Это территория западнее Борндила — эстуария реки Борн, который в будущем будет называться Мидделзе. Я помню ее, когда река заилится и местность рядом с ней превратится в болота, и позже, когда осушат, превратят в луга и военный аэродром, который, как и все у голландцев, будет служить в первую очередь туристическим объектом, для чего там будут проводить авиашоу. У меня был шанс посмотреть, судовой агент, фриз по национальности, предлагал, когда стояли в Роттердаме, но по какой-то причине, не помню уже, не срослось. Территории восточнее эстуария называются Остерго и являются пока что независимым королевством.

Нынешние фризы такие же работящие, скупые и, так сказать, торговитые, как и их потомки голландцы. Хотя в будущем это будет два разных этноса — голландцы и фризы, но, по моему глубокому убеждению, первые — это вторые, переселившиеся в города. Фризские купцы неплохо конкурируют с иудейскими, поскольку предпочитают морские и речные пути и могут перевозить крупные партии дешевых товаров, а не только малые предметов роскоши, на которых специализируются их азиатские коллеги. Они были частыми гостями в моем графстве, продавали шерстяные ткани, которые уже сейчас делают довольно качественными, соленую рыбу, китовый жир, поделки из шкур и кости морского зверя, балтийский янтарь, охотничьих собак, которые были крупнее кельтских, но не такие вязкие, а на север везли зерно, вино, шерсть… Дорестад, столица Вестерго и главный порт всех фризов, находился в устье Рейна и служил перевалочной базой для грузов, доставленных по рекам и морям. До тех времен, когда я буду каперствовать в этих краях, не доживет. Наверное, из-за наступления моря. Сейчас в Дорестаде живет тысяч десять жителей. Для торговых нужд чеканят свою серебряную монету с рунами на обеих сторонах. Именно у этого города Карл Мартелл разбил фризов четырнадцать лет назад, именно к нему и направлялась сейчас армия франков.

57

Засада — самый эффективный способ ведения войны, если не вскрыта раньше времени. Нас спасла наблюдательность моих дозорных, которые обратили внимание на стрекот сорок впереди, вызванный непрофессионализмом вражеских воинов, и, не засветившись, вернулись и доложили мне. Скорее всего, фризы слишком поздно узнали о нашем приближении или слишком долго выбирали место. Холмов, поросших деревьями или кустами, здесь мало. Птицы не успели угомониться, выдали засаду.

Я ехал во главе конного авангарда из двух с половиной тысяч всадников, которым командовал. Карл Мартелл значительно пополнил свою армию тяжелыми кавалеристами, правда, пока плохо обученными для совместных действий. Впрочем, в рыцарские времена с дисциплиной во время боя станет еще хуже. Узнав от дозора, что впереди засада, я спешил четыре сотни всадников и послал двумя отрядами в обход, чтобы по сигналу ударили фризам в спину с двух сторон. Многие из моих подчиненных только недавно перешли из пехотинцев в кавалеристы, так что подкрасться по лесу для них не в новинку. С остальными подождал, когда подтянутся пехотинцы, которые все еще составляли большую часть армии франков.

Отряд из пяти сотен копейщиков более-менее прилично изобразил неведение, что идут в засаду. Как только их начали обстреливать из луков и закидывать дротиками, закрылись щитами, образовав «черепаху». Тут же прозвучал сигнал к атаке для двух отрядов, посланных в обход. Судя по дальнейшим действиям фризов, они собирались напасть на авангард нашей армии, нанести урон в зависимости от того, насколько будет большим первый отряд и как поведет себя, а потом, в случае полной победы собрать трофеи и отойти, или при активном сопротивлении убить или ранить, сколько смогут, и раствориться в лесу. Наши пехотинцы не разбежались при внезапном ударе, но и не контратаковали. Поэтому фризы и не успели удрать, оказались меж двух огней, точнее, меж трех. Бой был коротким и результативным: мы насчитали две сотни вражеских трупов, потеряв всего два десятка своих воинов.

Быстрый и легкий успех вскружил нам голову, поэтому, когда километров через пять выехали на узкую длинную долину и увидели, что на противоположный ее конец выходят отряды вражеских пехотинцев и готовятся к сражению, я не стал ждать подхода основных сил, хотя фризов было явно больше, чем подчиненных мне кавалеристов. Мы растянулись во всю ширину долины и сперва рысью, а последние метров триста галопом понеслись на врага.

Как сейчас положено командиру, я скакал в центре первой шеренги. Топот тысяч копыт, сливавшийся в тяжелый гул, напоминающий сход каменной лавины, будил во мне чувство восторженной ярости — чувство победителя-сверхчеловека. То же самое заполняло сердца и души моих подчиненных. Мы как бы слились в одно энергетическо-эмоциональное поле, способное смести всё со своего пути. Такое чувство можно испытать только в бою, и я во все времена знал людей, которые жили только ради этих коротких мгновений. Бой — это самый сильный и смертельный наркотик.

Фризы выстроились фалангой шеренг в десять. Первая образовала стену из щитов. Копья у них обычные, длиной метра два с половиной и со сравнительно тонкими древками, чтобы легче было орудовать в бою. Зато ломаются быстрее, чем пики. Нет у наших врагов опыта боя с тяжелой конницей, за что сейчас и поплатятся. У меня тоже нет длинного копья, осталось в обозе, который не захотел ждать. И короткую легкую пику оставил на краю долины, потому что в свалке удобней действовать саблей, а если спешат, то и вовсе более коротким кинжалом.

Мой конь, как животное предельно трусливое, начал притормаживать, увидев впереди непреодолимое, по его мнению, препятствие. Да и нападать на людей условный рефлекс не позволяет. Несмотря на то, что участвует не в первом сражении, другой условный рефлекс, что броня защитит, выработать не успел и, скорее всего, не успеет. Такому надо учить жеребцов с юного возраста. Я не даю Буцефалу остановиться, подгоняю шпорами. Да и он сейчас не сам по себе, а частичка огромного табуна, у которого тоже, наверное, есть свое энергетическо-эмоциональное поле. Так же делают и мои соратники слева и справа от меня. В итоге мы наваливаемся на врагов почти одновременно.

Во время удара лошадиной груди, защищенной пейтралем, о щит фриза из первой шеренги, я дергаюсь в седле, чуть не вылетаю из него вперед. Затем откидываюсь назад и наблюдая, как падают вражеские воины впереди и сбоку от нас с конем. Мы завалили и раскидали пять или шесть шеренг. По бокам и немного позади я вижу морды лошадей моих соратников. Сразу начинаю рубить саблей врагов, до кого могу дотянуться. В задних рядах стоят воины в простых войлочных или кожаных шапках, редко у кого есть хотя бы металлический каркас, поэтому запросто коротким ударом располовиниваю череп, иногда успев заметить красновато-серое вещество, которое должно было принять правильное решение и не притаскивать тело в это место в это время.

Вскоре мой конь выдавился из толчеи, оказавшись позади вражеской фаланги. Я повернул его на девяносто градусов вправо и поехал вдоль задней шеренги, убивая тех, до кого дотягивался. Многие были настолько увлечены происходящим перед ними, что оглядывались только в тот момент, когда рядом вскрикивал соратник, пострадавший от моей сабли. Затем до них дошло, что враг сзади, начали разворачиваться и отступать, закрываясь щитами, а потом и вовсе побежали. Фризы, как и их потомки голландцы, никогда не отличались отвагой и мужеством. Как мне сказали, костяк их нынешней армии составляют пришедшие на помощь саксы, стоявшие, наверняка, в передних шеренгах и сразу попавшие под раздачу. Глядя на удирающих, можно было легко вычислить по тому, как долго не расставался с щитом, у кого больше жадности, а у кого трусости. Я не гнался за ними, предоставив делать это своим подчиненным. Им это еще в радость.

Когда прибыла наша пехота и вместе с ней Карл Мартелл, шел сбор трофеев. Я допросил пленного и узнал, что это была армия, с которой фризский правитель Поппо собирался разгромить франков. Среди убитых его не было. О чем я и доложил мажордому всех франков.

— Хватило одного удара конницы, — произнес Карл Мартелл и покивал, будто соглашался сам с собой.

— Да, — подтвердил я. — Причем их было раза в два, а то и в три больше.

— Что ж, и здешние земли пойдут на бенефиции, — сделал он вывод.

Видимо, потомки франков и станут теми самыми отважными рыцарями из Фризии, против которых я буду сражаться в Англии через несколько веков.

58

Обычно армия на зиму распускалась по домам и собиралась по первой траве, чтобы было, чем кормить лошадей. Овес пока на них не тратят, да и сеет его только на малоплодородных, влажных землях. Неприхотливый и не боящийся весенних заморозков, он основная культура в северных регионах: Фризии, Дании, Англии и особенно в Шотландии. На этот раз Карл Мартелл решил покончить с бунтами фризов раз и навсегда. До первого снега франкская армия прочесывала Вестерго и огнем и мечом прививала христианство. Культовые рощи вырубались. Деревянных идолов сжигали, каменных — разбивали. Жрецов сразу вешали. Такая смерть у германцев считается позорной. Остальным предлагали на выбор: креститься или умереть. Находились идиоты, которые предпочитали погибнуть.

Конницу распределили на постой в городах, пехоту — в деревнях. Я, как и остальные старшие командиры, жил в Дорестаде. Меня не покидало впечатление, что нахожусь в Голландии. В первую очередь казалось так из-за привычки горожан в холодные дни надевать по несколько одёжек, из-за чего напоминали плотный кочан капусты, и коньков, которые уже используются, правда, делают их из берцовых костей животных. В кости просверливают две дырки, пропускают через них кожаные ремешки, которыми привязывают к башмакам. Поскольку отталкиваться такими коньками неудобно, используют палки наподобие тех, что у лыжников. Кстати, палка одна, что у лыжников, что у конькобежцев, а во второй руке несут что-нибудь. Наверное, так повелось потому, что раньше отталкивались копьем.

От скуки я провел историческое исследование — поспрашивал аборигенов, есть ли населенный пункт с названием Амстердам? Никто не знал. Близким по звучанию было только название речушки Амстел. Видимо, не ее берегу и заложат столицу Голландии. Позже в честь реки назовут марку пива, которое сперва будет производиться только в Амстердаме, а потом, к сожалению, заводов понастроят по всему миру, и «Амстел» станет знаменит тем, что в разных странах и даже городах имеет разный вкус, причем строго по принципу «Какая страна, такой и вкус». Во время стоянки в Питере я угостил местным бутылочным пивом «Амстел» старпома-голладца, который, как и все его сограждане, был большим любителем халявы. Сделав пару жадных глотков, он удивленно посмотрел на бутылку, потом на меня, потом на дверь в туалет.

— Это не моя моча! — шутливо упредил я его вопрос.

— Это я понял, — произнес старпом таким серьезным тоном, будто является крупным специалистом по моей моче.

Весной Карл Мартелл собрал все плавсредства, которые только нашлись в Вестерго, и заставил переправить армию через Борндил в Остерго. Сперва поплыли пехотинцы, которые нашли там более-менее возвышенное место и соорудили на нем что-то более-менее похожее на каструм. В Средние века развитие военного дела в Западной Европы будет постепенным возвращением к тому, что знали римляне. Затем начали переправлять конницу и обоз.

Фризы, не ожидая такой резвости от франков, проморгали этот процесс. Наверняка правителю Поппо местные рыбаки доносили о наших действиях, но он сперва не принял информацию всерьез или принял, но потребовалось много времени, чтобы собрать армию. Большая ее часть тоже прибыла к нашему лагерю на гребных судах разного водоизмещения. Видимо, решили не пустить нас в центр своих земель, не дать разграбить и христианизировать их. У фризов не было конницы, только пехотинцы, даже их правитель сражался пешим. Из предыдущего поражения они сделали выводы — обзавелись толстыми длинными пиками. На большее опыта или ума не хватило, иначе бы расположились так, чтобы межу армиями было топкое место, где увязла бы конница. Наоборот, они отошли вглубь своей территории, чтобы сражаться на сухом и ровном поле. Скакать по такому мечтает каждый кавалерист.

О чем я и сказал Карлу Мартеллу.

— Главное — не дать им вернуться к реке. Пусть наша пехота построится так, чтобы топь была в тылу у нее. Заодно у копейщиков не появится желание отступить, — посоветовал я.

— Хорошо, — согласился мажордом всех франков и приказал: — Я поведу в бой правое крыло конницы, ты — левое.

День был пасмурный. С моря дул промозглый ветер с запахом гнилых водорослей. Было зябко даже в ватной фуфайке под доспехами. Зато Буцефал бил копытами и норовил куснуть соседних жеребцов. По моему совету лошадей напоили только перед сражением, причем в воду добавили вина. Теперь они ничего не боялись, рвались подраться с кем угодно.

Первой в атаку пошла наша пехота. Неторопливо, словно не прогулке, и без обычных оскорблений и угроз. Они уверены, что конница порешает все вопросы, а им останется только собрать трофеи. Главная задача каждого копейщика — засветиться перед Карлом Мартеллом, чтобы перевел в конницу и дал бенефиций. Для этого не обязательно мчаться в атаку сломя голову. Надо всего лишь в нужное время оказаться в нужном месте. Поэтому пехотинцы постепенно смещаются к нашему правому флангу, поближе к своему главнокомандующему.

Звонко гудят бюзины — латунные трубы. Обычно звук у них резкий, тревожный, а сейчас показался мне излишне жизнерадостно. Я легонько бью шпорами в тугие бока Буцефала. Конь тут же устремляется вперед, набирая скорость слишком быстро. Я придерживаю его, чтобы не выдохся перед финишем — вражеским строем. Правый фланг армии фризов прикрывает лес, поэтому обойти, ударить с тыла у нас не получится. Несемся на стену щитов и выставленные между ним пики. На этот раз у меня длинное тяжелое рыцарское копье. Мои подчиненные попробовали воевать с ним и отказались. Без выучки это сложно, а учиться надо долго и упорно. Мое копье вдавливает вражеского пехотинцы вглубь строя, и в самый последний момент, чтобы вражеские пехотинцы не успели прореагировать, я направляю туда Буцефала. Вражеская пика скребет по моей правой поножи, соскальзывает с нее, не пробив и не ранив. Гулкий удар — и мы с Буцефалом вклиниваемся во вражеский строй, сбив с ног сразу несколько человек. Рядом вклиниваются мои подчиненные. Со всех сторон будто бы выплескивается из огромного сосуда рёв людей и ржание лошадей.

Громкий треск ломающегося копья. Я выкидываю обломок древка с расщепленным, напоминающим бутылочную розочку, верхним концом, выхватываю саблю. Удары короткие, быстрые. Пространство справа от меня стремительно очищается. Задние вражеские шеренги надавливают — и передо мной опять враги. Я успеваю саблей отбить копье, направленное мне в лицо, после чего перерубаю правую кисть с побелевшими пальцами, которая судорожно сжимает светлое, оструганное древко. Вторым ударом располовиниваю кожаную шапку, набитую чем-то, скорее всего, шерстью овечьей, и надрубаю череп. Фриз как-то замедленно, картинно падает вперед, скользя окровавленной головой по телу коня. Я дотягиваюсь до следующего врага, надрубаю ему шею ниже правого уха, из которого торчит пучок рыжих волосин.

В этот момент Буцефал резко дергается и ржет истошно. Я еще ни разу не слышал такое ржание. После чего жеребец начинает биться и оседать на задние ноги. Краем глаза я замечаю, как слева от меня откуда-то снизу появляется вражеский пехотинец без щита и с длинным окровавленным ножом. Видимо, это он вспорол брюхо Буцефалу. Скорее всего, это сакс. У них богатый опыт борьбы с конными всадниками. Предки этого сакса начали тренироваться, наверное, еще на римлянах.

Я успеваю выдернуть ступни из стремян и встать на спину своего коня, легшего распоротым брюхом на землю. Первым делом убиваю сакса с ножом: отсекаю правую руку выше локтя, а потом косым боковым ударом сношу верхнюю часть головы. В это время кто-то сильно, больно бьет копьем меня в грудь. Бригандина выдерживает. Я прикрываюсь щитом от тех, кто слева, кидаюсь вперед, орудуя саблей. На короткой дистанции копье теряет свои преимущества. В ход идут короткие мечи и кинжалы. И моя сабля, которая сравнительно легко рассекает и прокалывает кожаные шапки и доспехи, даже если они усилены железными прутьями или кусками кольчуги. Пехотинцев в хороших доспехах передо мной нет.

Как обычно, я не заметил момент, когда фризы дрогнули и побежали. Рубился с ближними, а потом вдруг увидел, что передо мной больше никого нет, что слева и справа соратники, по большей части пешие и забрызганные кровью. Усталости не чувствовал, но руки сами опустились. Я перекинул за спину щит, липкий от чужой крови, вытер саблю темно-серой шерстяной шапкой, снятой с фриза, который еще дышит и закрывает ладонью рану в груди. На его расслабленном, печальном лице как бы белесая пелена — отпечаток смерти. Не жилец, и уже понял это и смирился. Я швыряю шапку на рану. Фриз не реагирует. Мне захотелось наклониться к нему, спросить, что чувствует, о чем думает в последние мгновения жизни, если вообще думает? Не успеваю, потому что раненый слабо дергается, как заснувший человек, и нижняя челюсть опускается, открыв рот с белыми зубами, не познавшими кариес. Заметил, что в эту и несколько предыдущих моих эпох у северян зубы чаще бывают хорошими, чем у южан. Может быть, потому, что меньше пьют вина и едят сладкое.

59

Мы пробыли во Фризии до середины лета, огнем и мечом насаждаю христианство и власть франков, что для аборигенов было одно и то же. Правитель Поппо погиб во время сражения, поэтому организовать сопротивление было некому. Если раньше желающих порулить этими землями было много, и претенденты устраивали продолжительные и кровавые разборки, то теперь все отказывались. Только месяца через полтора, когда наша армия уже была в дневном переходе от Доккюма, который можно считать столицей Фризии, хотя это довольно рыхлая федерация, прибыл Альдгисл, младший брат погибшего Поппо. Старший был крепышом среднего роста, а этот жердяй. Характеры тоже противоположные. Мягкому, податливому и скользкому Альдгислу следовало бы быть священником в тихом, глухом поселении, но волею судьбы, то есть струсивших горожан Доккюма, оказался правителем территории, почти полностью захваченной врагами. В обмен на обещание вывести армию из Фризии, он согласился стать вассалом Теодориха Четвертого, то есть Карла Мартелла, принять христианство и оказать всяческую помощь миссионерам. Мажордом всех франков вдобавок отобрал у него значительную часть территории между реками Фли и Лауэрс, раздав ее своим воинам в виде бенефиций и значительно увеличив численность тяжелой конницы.

Нового правителя Фризии крестили в ручье возле нашего лагеря. Крестным был сам Карл Мартелл. Сейчас эту роль выполняет всего один человек, мужчина у мужчины и женщина у женщины. После чего была трехдневная попойка, во время которой Альдгисл стал лучшим другом почти всех старших командиров, пировавших с ним в шатре мажордома всех франков. Со мной подружиться не получилось, потому что не люблю хитрожопых. Затем отягощенная трофеями армия франков вернулась в Австразию и оттуда разошлась по домам.

В двух дневных переходах от Альтдорфа заночевали на одном большом постоялом дворе вместе с купеческим караваном, идущим из Марселя. Купец пожаловался на частые нападения мавров. Их отряды шастали по всей Бургундии, добираясь даже до Лиона. Это известие насторожило меня. Подумал, что и Карл Мартелл уже должен знать об этом, а значит, может прислать гонца с приказом отправляться в новый поход, несмотря на то, что начались холода. К счастью, у мажордома всех франков хватило мудрости не торопиться, дать отдохнуть армии, и зима прошла спокойно, в обычных делах: пиры, охота, несложные бюрократические дела…

В начале весны пришло известие, что умер Эд Большой. Я не огорчился и не обрадовался. Хорошее и плохое, что сделал мне этот человек, как бы уравновесили друг друга. По его вине я лишился любимой девушки, зато стал графом и зятем самого влиятельного человека в Западной Европе. Корону герцога Аквитании получил старший сын Гунальд. Он тоже высокого роста, но, как утверждают злые языки, это единственное, кроме титула, что досталось от отца. Все остальное Гунальд получил от матери Вальтруды, коварной, недальновидной и упрямой. Как догадываюсь, это она посоветовала сыну объявить себя независимым правителем. Наверное, хотела быть матерью короля, а не герцога.

Узнав об этом, я понял, что скоро позовут в поход. У франков мог быть только один номинальный правитель — Теодорих Четвертый и один реальный — Карл Мартелл. Если первый спокойно разделил бы власть с кем угодно, то второй не потерпит такое. Он и номинального правителя еле терпит. Хотя мог бы спокойно забрать корону, и, за исключением кучки вечно недовольных неудачников, никто бы не стал возмущаться. Как догадываюсь, в Карла Мартелла крепко вбито западноевропейское поклонение перед правящей династией. До сих пор не пойму, как это французы через несколько веков отрубят голову своему королю Людовику Шестнадцатому?! Наверное, не сомневались, что нож гильотины отскочит от благородной шеи — и все радостно поаплодируют этому доказательству превосходства венценосцев и разойдутся по домам, одним махом покончив с революцией.

60

Городок Блай, расположенный на правом берегу Жиронды неподалеку от ее начала, защищен деревянно-каменными стенами, причем никакой логики, последовательности в сочетании этих двух материалов я не усмотрел. Такое впечатление, что строили из того, что было в данный момент под рукой: начали из дерева, продолжили из камня, потом опять вернулись к дереву… И высота куртин и башен разная. Ладно бы со стороны реки, где вряд ли нападут, были ниже, так и там такой же разнобой, как и со стороны суши. Когда плыл на лодке в Бордо, проскочил Блай ночью, подстраховался на всякий случай. В таких городках не привыкли видеть чужаков, поэтому у одинокого путника есть все шансы отправиться на корм ракам. Несмотря на то, что здесь наверняка знали о вторжении армии франков, жизнь шла обычная, неторопливая. Скорее всего, были уверены, что, как всегда, война обойдет их стороной, потому что находятся вдали от больших дорог. Арабы проскакали мимо, и все остальные проскачут. Поэтому на мой отряд в две сотни всадников обратили, конечно, внимание, но, поскольку мы ехали так же неторопливо и агрессивность не проявляли, даже шлемы поснимали из-за жары, приняли нас за своих. Может быть, чиновник важный едет с охраной, может быть, вербовщик нанять добровольцев, может быть, новый правитель Гунальд прислал подкрепление…

Только стража у ворот засуетилась, когда нам оставалось проехать метров триста. Сперва они совещались, потом часть пошла в башню, набила туго толстые кожаные канаты, собираясь поднять мост через ров. Я помахал стражникам рукой, чтобы не делали это. Так, на всякий случай, не сомневаясь, что меня не уважат. Как ни странно, поднимать мост не стали, даже малость послабили канаты. На пространстве между мостом и воротами собрались восемь доблестных защитников города, которые в одной руке сжимали древко короткого копья, а другой — придерживали овальный щит, поставленный нижним краем на землю. На черном поле щита была изображено что-то белое, то ли кит, то ли головастик.

Буцефал звонко отстукал по сухим толстым дубовым бревнам подъемного моста и остановился в паре метрах от стражников. На лице одного из них, пожилого, со старым, белесым шрамом на подбородке, было написано узнавание. Мне тоже показалось, что я раньше видел этот шрам.

— Где-то я тебя видел, — произнес я.

— Били мавров под Тулузой! — улыбнувшись радостно, будто встретил старого друга, с которым не виделся много лет, ответил пожилой стражник.

— Точно! — вспомнил и я. — Ты шатер командира мавров грабил после меня.

— Было дело! — согласился он. — Поживились мы там здорово! Я по возвращению дом себе купли новый! — после чего задумался ненадолго и произнес сомнением: — Так это, говорили, что ты ушел служить Мартеллу. Или врут, как обычно?

— Нет, не врут, — ответил я. — Теперь командую конницей франков. Скоро она будет здесь, а потом и пехота подтянется.

— Так это… — пожилой стражник повернул голову влево и вправо, посмотрел на своих соратников, безмолвно спрашивая, что делать, и напрягся, собираясь побежать в тоннель городских ворот.

— Не дури! — остановил я. — Оно тебе надо — умереть за сопляки, который решил объявить себя независимым правителем?! Что хорошего он тебе сделал?!

— Ничего, — ответил он, — но мы же…

— Сдадитесь без боя и дальше будете служить здесь. Мартелл не по вашу голову пришел сюда, — продолжил я.

— Вы уйдете, а мы останемся. Гунальд не простит нам сдачу города, — возразил другой стражник, немного моложе.

— А если погибнешь, тебе не все равно будет, простили тебя или нет?! — молвил я с насмешкой, после чего продолжил серьезно: — Если Гунальд выживет, ему будет не до вас. Он будет сидеть в Тулузе и делать то, что прикажет Мартелл. Так что решайте: или сдаетесь, или мы прямо сейчас порубим вас.

Странники молча переглянулись. Оба варианты были плохи, но погибнуть прямо сейчас не хотелось больше.

Я понял их сомнения и приказал:

— Один человек пусть идет к главе города и скажет, что мы хитростью захватили главные ворота, но пока никого не убиваем. Карлу Мартеллу лишняя кровь не нужна. Пусть выйдет ему навстречу и обговорит условия сдачи Блая.

— Ага, — согласился пожилой стражник и прикрикнул на стоявшего крайним слева от него, молодого парня с туповатой мордой: — Чего стоишь?! Беги к Оделгару, передай, что сказал сеньор!

Парень молча кивнул и, зачем-то закинув щит за спину, побежал в город.

— Поехали внутрь, — сказал я оставшимся стражникам. — Нечего тут на солнцепеке стоять.

— Да, заезжайте, — согласился пожилой стражник и пошел слева от меня, рядом задней ногой коня.

Примерно посередине тоннеля, где было прохладно, и эхо игралось со звуками, дробя их и перемешивая, как в калейдоскопе, он спросил:

— А правда, что Мартелл дает воинам за службу большие наделы в пожизненное пользование?

— Правда, — подтвердил я. — Поэтому все лучшие воины со всех концов земли собираются к нему. Могу и за тебя похлопотать.

— Нет, старый я уже! — отмахнулся он и произнес мечтательно: — Вот если бы годков десять назад…

Значит, его потомки так и останутся простолюдинами, а могли бы выбиться в рыцари, основатели дворянских родов.

61

Епископ Григорий не стал ждать приближения армии франков к Бордо, прислал в Блай монаха. Условия, на которых он готов был сдать нам город, были просты до безобразия: не трогать в первую очередь его собственное имущество, во вторую — церковное. Что будет с горожанами, пастыря не интересовало. Впрочем, ничего с ними не случилось, разве что отобрали, несмотря на строгий приказ Кара Мартелла ничего не трогать, кое у кого кое-что да несколько баб изнасиловали и грохнули пару ревнивых мужей.

Я мог бы остановиться в доме какого-нибудь богатого купца, но предпочел навестить старых знакомых, Ульриха и Меик. Во время захвата города маврами они успели переправиться на противоположный берег реки и спрятаться в лесу. Только старший сын попал в плен, и о его судьбе ничего не знали. Пацана подвела любознательность — вышел из леса посмотреть, как грабят город. Мавры, уходя, подожгли всё, что могло гореть. Частично пострадал и постоялый двор. По более светлым доскам и бревнам можно было определить, где именно. Меня приняли, как родного, даже не заикнувшись об оплате. Впрочем, на постоялом дворе я провел всего одну ночь, после чего оставил там лишнее барахло и поехал выполнять задание Карла Мартелла.

Вместе с городом Бордо епископ Григорий сдал нам Гаттона, младшего брата нынешнего правителя Аквитании. Видимо, братья не назначили его епископом Тулузы, поэтому теперь расплачивались за это. Как сообщил прискакавший гонец епископу, а тот Карлу Мартеллу, Гаттон с большим отрядом следует в Бордо, чтобы возглавить оборону города. Видимо, Гунальд сделал вывод из предыдущей сдачи маврам, но не учел, что его опередят.

Встречать подмогу из Тулузы я отправился с отрядом, большую часть которого составляли лучники и копейщики. Двигались ускоренным маршем, налегке, взяв только недельный запас еды, потому что точно не знали, где сейчас находится Гаттон. Вполне могло быть, что он в одном переходе от города, а мог только выйти из Тулузы. К тому же, нам надо было выбрать место для засады, подготовиться. Конница в основном вела разведку и отслеживала, чтобы никто не предупредил о нас. Хотя предупреждать было некому. Оба брата не так популярны, как их отец, поэтому никто не собирался рисковать ради них собственной шкурой. Дороги были пусты. Крестьяне, завидев наш отряд, убегали в лес, унося все ценное. Мои люди находили в деревнях только кислое прошлогоднее вино.

Вражеский отряд обнаружили вечером второго дня. Шатер Гаттона и еще шесть поменьше, скорее всего, для букеллариев, стояли на холме метрах в двухстах от речушки без названия, а рядовые, человек пятьсот, разместились вдоль берега на широкой полосе, затопляемой, наверное, во время паводка, а сейчас заросшей травой. Я сперва думал встретить врагов утром в удобном месте, а потом решил, что можно и на лагерь напасть, только не ночью, чтобы случайно не порешили Гаттона, которого желательно взять живым. Как догадываюсь, Карл Мартелл прикидывал, не заменить ли старшего брата на младшего, если последний окажется сговорчивее?

Тулузцы были уверены, что мы далеко, поэтому часовых выставили всего три пары, причем две дежурили на холме, по обе стороны от шатров. Эти тоже отнеслись к своим обязанностям легкомысленно, за что и поплатились. Их сняли мои люди, которым я показал, как лучше резать спящих. Остальных приказал не трогать, потому что не был уверен, что без шума справятся с таким большим количеством. Гаттон мог проснуться и сбежать в темноте. После чего перед рассветом мои лучники поднялись на холм и заняли позиции, с которых удобно было расстреливать врагов, спящих на берегу реки, а пехотинцы перекрыли пути отхода вдоль берега. Оставался только один — через реку, при пересечении которой становишься на длительное время легкой целью для стрелков.

Я неспешно поднялся на холм вместе со своими конными подчиненными, когда небо начало сереть. От реки тянуло сыростью, что хоть немного отгоняло сон. Проспав всего часа три, я постоянно зевал и немного завидовал тем, кто находился в шатрах. Судя по храпу, спится им хорошо.

Топот копыт разбудил кого-то. Из шатра, который был лишь немного меньше командирского, вылез молодой мужчина с заспанным, помятым лицом. Спешил, наверное, отлить, поэтому не сразу понял, что перед ним чужие, сделал пару шагов, после чего замер и обвел нас взглядом.

— Вы кто?! — спросил он удивленно и с сильным лангобардским акцентом.

— Воины Карла Мартелла, — проинформировал я, чтобы сразу все стало понятно. — А ты кто?

— Букелларий Гаттона, — ответил он и оглянулся по сторонам, решая, что делать и делать ли что-нибудь?

— Не дергайся, Клеф — и проживешь дольше, — посоветовал Алахис, остановивший своего коня справа и немного позади меня.

— Это ты, Алахис? — узнал его молодой мужчина и малость расслабился, поняв, что есть шанс выбраться и переплета живым. — Говорили, что ты погиб в прошлом году.

— Рано мне еще! — усмехнувшись, произнес мой заместитель.

У Алахиса странная особенность или много врагов, потому что почти каждый год появляется слух, что он погиб в бою, или умер от мора, или утонул в реке при переправе, или сгорел во время пожара… На что мой заместитель весело отвечает, что по лангобардской примете жить будет долго.

Разговор разбудил других аквитанцев. Они выглядывали из шатров, и кто-то сразу спрятался в нем и начинал натягивать доспехи, кто-то, кто поумнее, выходил наружу. Началась движуха и внизу у реки. Вражеские пехотинцы, увидев моих людей, окруживших их и готовых к бою, в большинстве своем нерешительно переминались с ноги на ногу, ожидая приказ с холма.

Вскоре появился и тот, чей приказ ждали. Гаттону лет восемнадцать. Он ниже отца и худощавее, хотя с возрастом, наверное, раскабанеет. Волосы густые и светлые с рыжинкой. Лицо покрыто трехдневной щетиной. Левое ухо укорочено сверху, причем, судя по виду сохранившейся части, откушено. Интересно, кто и зачем сделал это?! Серо-голубые глаза смотрели на меня со спокойствием фаталиста. Мне почему-то показалось, что Гаттона часто обижали в детстве, причем ни за что. На мое приветствие ответил кивком.

— Прикажи своим людям сдать оружие и доспехи, — потребовал я. — После чего позавтракаем и отправимся в Бордо.

— Хорошо, — спокойно согласился он, сделал, что я велел, а потом произнес: — Ты ведь служил у моего отца.

— Было дело, — молвил я. — Даже собирался стать вашим родственником, но не срослось.

— Я помню, хотя и был маленьким, — сказал он и спросил: — Вы уже захватили Бордо?

— Да, — подтвердил я. — Епископ Григорий сдал нам его без боя и заодно сообщил о твоем отряде.

— Я говорил брату, что этого предателя надо гнать в шею, но наша мать заступилась за него, — сообщил Гаттон.

— Если станешь правителем Аквитании, назначишь другого епископа, — закинул я приманку.

Пусть подумает об этом. Глядишь, и сам созреет для предательства, пока доберемся до Бордо.

62

Старый правитель отличается от молодого тем, что не верит холуям, которые вылизывают его и утверждают, что все подданные души в нем не чают и готовы умереть за него. Более того, у старого правителя, но, конечно, не у каждого, со временем появляется подозрение, что подданные клянут его на чем свет стоит и обвиняют во всех своих бедах. Предполагаю, что Гунальд по малому сроку у власти был уверен, что аквитанцы дружно встанут на защиту отечества, окажут достойный отпор врагу. Всё пошло не так, как ему хотелось. Видимо, сказались нападения мавров, хорошенько проредивших ряды аквитанских воинов и захвативших в плен много юношей, из-за чего пополнение армии было жиденьким, и грамотная политика Карла Мартелла, который не прошелся огнем и мечом по Аквитании, а старался договориться со всеми, кто желал этого, не захватывал города, пока не считавшие нужным признать его власть, не трогал монастыри. Да, крестьян грабили, но на то они и крестьяне.

В начале осени под прямым руководством Гунальда остались только Тулуза, несколько мелких городишек южнее и юго-восточнее нее и гористая Васконь, куда мы не собирались соваться. У него хватило ума забить на советы честолюбивой мамаши и вступить в переговоры с Карлом Мартеллом, которые длились недели три. Все это время наша армия находилась на содержании аквитанцев, подрывая и так хилую из-за неурожая зерновых экономическую базу. Зато, благодаря засухе, виноград удался, ягоды набрались сахара и аромата. Вино должно было получиться превосходным. Мои воины упивались молодым, недобродившим напитком и ходили с припухшими лицами и раздутыми животами из-за легкого пищевого отравления и распугивали выхлопами уцелевшую крестьянскую живность.

За этот срок я успел наладить отношения с Гаттоном. Друзьями мы не стали, я с такими не дружу, но нам было не скучно. Ко мне постоянно тянутся убогие. Сказать бы, что рыбак рыбака чует издалека, так нет. Ко мне тянулись, скорее, по принципу единства противоположностей. У Гаттона какое-то психическое расстройство, не знаю научное название. Он не умеет принимать решения, делает, как все. Даже в туалет идет вслед за кем-то. Я как-то подливал ему вина, а сам пил меньше и терпел. Гаттон, бедолага, чуть не обоссался, но так и не решился один сходить в сортир, то есть выйти во двор и отлить под стену дома или сарая, ждал меня. Во всем остальном вполне нормальный человек, не глупый и хорошо образованный по нынешним меркам, с ним приятно поболтать на отвлеченные или научные, точнее, по большей части псевдонаучные темы. У него властная жена Вандрада и двухлетний сын Луп. Можно сказать, что у Вандрады двое детей и скоро будет третий, на сносях сейчас. Лояльный герцог Аквитании из него не получится, потому что править будут другие, причем лихо, потому что отвечать не им. О чем я и сказал Карлу Мартеллу и дал древний совет: разделяй и властвуй. Гаттон сейчас числится соправителем старшего брата, но официально является всего лишь графом Пуатье. По окончанию переговоров стал герцогом Васкони. В Памплоне, конечно, скучнее, чем в Тулузе, зато далеко от старшего брата, который был склонен к авантюрам и мог утянуть младшего за собой в могилу.

По окончанию переговоров Гунальд прибыл вместе с епископом Бернардом в ставку Карла Мартелла, которая располагалась в каструме, немного похожем на римский, километрах в двадцати от Тулузы. Священнослужитель сдал за те годы, что мы не виделись, явно был уже одной ногой в могиле, но меня узнал, правда, не сразу.

— Тебе передали, что Лампагия сейчас наложница правителя мавров? — первым делом поинтересовался епископ Бернард.

Несмотря на сан, он был охоч до баб, сожительствовал с кухаркой и, как догадываюсь, был не прочь покувыркаться с внебрачной дочерью Эда Большого, но не осмелился.

— Да, — ответил я коротко, потому что не хотел говорить на больную тему.

Епископ Бернард почувствовал это и произнес:

— Я был против ее брака с Мунузой, но меня не послушали.

Его и по остальным вопросам не слушали, даже по многим религиозным.

— Епископа Григория накажут за вторичную сдачу Бордо? — поменял я тему разговора.

— Нет, Вальтруда отстояла, — ответил он, после чего произнес с искренней горечью: — Не дай бог займет моё место!

Меня всегда забавляли люди, которые беспокоились о том, что случится после их смерти. Какая разница, что будет, если не будет тебя?!

63

Власть — это яд, который убивает душу. Чем труднее удерживать ее, тем быстрее разлагаешься. Император Гай Аврелий Валерий Диоклетиан, проправивший Римской империей двадцать лет и добровольно распрощавшийся с короной ради выращивания капусты, редкое исключение. Наверное, поэтому его в мою предыдущую эпоху называли свихнувшимся на старости лет. Остальные вцепляются во власть зубами и руками и частенько теряют ее вместе с этими частями тела и головой.

Одним из таких оказался и Мавронт, герцог или, как он сам называл себя, патриций Прованса. Увидев, как Карл Мартелл избавил от амбиций Гунальда и немного сократил территорию Аквитании, раздав полученные земли своим новым тяжелым кавалеристам, Мавронт сделал неправильные выводы и решил подстраховаться. Для этого он стал союзником единственной силы в том регионе, способной оказать сопротивление франкам — маврами, отдав им по-тихому, без боя несколько городов, включая Арль, Авиньон и Лион. Вроде бы, неглупый человек, но явно боялся Карла Мартелла больше, чем Юсуфа ибн Абд ар-Рахман аль-Фихри, нынешнего вали Септимании. Наверное, предполагал, что франки сцепятся с маврами, что война будет долгой и тяжелой, а он отсидится в Марселе, посмеиваясь над теми и другими.

Известие это догнало нас на земле саксов, где франки проводили очередную операцию по внедрению христианства в массы и заодно очищали территорию от ненужных людей, чтобы потом передать ее тем, кто будет служить Теодориху Четвертому, точнее, его мажордому. Желающие стать богатыми землевладельцами сбегаются со всех концов света, есть даже крестившиеся берберы. Карл Мартелл берет всех, у кого есть конь и какие-никакие доспехи. Остальным разживутся в бою или купят на доходы с бенефиция. Или погибнут. Многие вместо двух-трех десятков гуфов (так назывался участок земли, который мог прокормить семью — от семи до двенадцати гектаров в зависимости от плодородности) получали всего пару квадратных метров и то не всегда. Поскольку была прямая угроза Бургундии, ее нынешний герцог Хильдебранд и был отправлен в Прованс с большей частью армии. Вместе с ним поскакала и вся тяжелая конница, которой по большому счету нечего было делать в поросшей густыми лесами земле саксов.

Как предполагаю, мавры решили, что на них идет вся армия франков, поэтому Лион и несколько мелких населенных пунктов разграбили, подожгли и покинули, стянув все гарнизоны на защиту Авиньона. Осадных орудий у нас не было. Дожидаясь их прибытия из Нейстрии, мы вырыли ров и насыпали вал с трех сторон холма, на котором располагался город. С четвертой была река Рона, и по ночам, несмотря на все наши старания, гарнизон получал подкрепления и продукты из Арля, где сейчас находился с главными силами вали Септимании. Земляными работами занималась пехота и местные крестьяне под ее руководством, а конница — грабежом всего, что не унесли мавры.

Хильдебранд внешне похож на брата, только медленнее во всех отношениях и недоверчив к людям. Такое впечатление, что в детстве его окружали одни жулики, и на всю жизнь осталась привычка быть готовым к самым разным подлянам. Вполне возможно, что так и было, ведь братья родились от наложницы, а с бастардами принято обращаться не так трепетно и льстиво, как с наследниками от законной жены. У меня не сложились с ним отношения, несмотря на то, что мы родственники и женат я на бастардке. Как предполагаю, Хильдебранд ревновал меня к Карлу Мартеллу. До моего появления он был правой рукой и единственной опорой брата, а теперь все военные вопросы тот решал в первую очередь со мной. Официально я был командующим конницей и вторым по рангу человеком в осадной армии. На деле — где-то в конце первого десятка. Ко мне обращались только тогда, когда появлялся слух, что армия мавров идет к Авиньону, и Хильдебранду надо было узнать от самого информированного в этом плане человека, так ли это на самом деле? Поэтому в осаду я не вмешивался, советы не давал, занимался только личными делами — грабежами и разведкой, чтобы на меня не напали внезапно и не отобрали накопленное за время похода, а это было немало, потому что каждый мой подчиненный отдавал любимому командиру десятую часть добычи. В основном это были продукты питания, которые я продавал через подставного купца Хильдебранду.

Карл Мартелл прибыл со второй частью армии франков и осадными орудиями в конце декабря. К тому времени окрестности Авиньона были покрыты снегом, который лежал уже вторую неделю. Если бы я не знал, что нахожусь на территории будущей Франции, причем в южной ее части, то решил бы, что где-то в Донецкой области. Наши пехотинцы настроили вокруг Авиньона бараков из бревен, а кавалеристы расположились на постой в деревнях вдали от города. Я жил в большом каменном доме зажиточного крестьянина, занимая большую комнату, а он с женой и пятью детьми ютился на кухне, из которой был проход в третье помещение, используемое под хлев, где стояли саврасая кляча с короткими кривыми ногами, две коровы и два теленка-однолетка. Хозяева были рады такому постояльцу. По крайней мере, никто не насиловал жену и старшую дочь лет двенадцати и не отправлял в котел домашнюю скотину и птицу, как это происходит в других деревенских дворах. Все больше утверждаюсь в мысли, что крестьянин — это изощренный способ мазохизма, что слова «неудачник» и «крестьянин» — синонимы, что крестьяне — самая нужная и, в благодарность за это, бесправная, угнетаемая часть общества, причем во все времена, но лучше всех это понимали и использовали коммунисты.

64

Летом, которое было сухим и жарким, я мечтал замерзнуть хоть ненадолго. Мои мольбы услышали с запозданием и выполнили к середине зимы. Термометров пока нет, сколько сейчас градусов мороза точно сказать не могу. Если судить по скрипу снега, явно за десять. Из-за сильного северо-восточного ветра и сырости от реки кажется, что все двадцать. У меня онемели щеки и набряк нос, из которого течет в два ручья. Мы идем цепочкой по льду примерно в трех метрах от берега. Припай шириной метров двадцать, но дальше лёд тонкий, слишком стремно потрескивает. Движемся параллельно приречной крепостной стене к воротам, которые примерно посередине нее. На остальных стенах возле башен привязаны собаки, а здесь их нет. И караульных нет. Скорее всего, сидят в башнях у очагов. Арабы и берберы не привычны к таким холодам. Если на стенах, обращенных к осадной армии, дежурят постоянно, часто меняясь, то здесь забили на службу, попрятались. Догадавшись об этом, я и решил навестить их морозной ночью.

Метрах в тридцати от надвратной башни поднимаемся по склону к стене, закидываем три «кошки». Ветер образует здесь завихрение и подвывает так, что звона их не услышал. Тут же три лангобарда из моего отряда начинают карабкаться, используя веревки с мусингами. Первым, поднявшемуся на стены города, Карл Мартелл пообещал по десять золотых триенсов. Такие уже были во время двух дневных штурмов города, но, пав в бою, за деньгами не пришли. Я не жадный, поэтому поднимаюсь где-то во втором десятке. Веревка холодная, гнется с трудом, и подошвы сапог иногда скользят по стене, сложенной из камней, к счастью, плохо обработанных.

На сторожевом ходе пусто. На верхнем уровне башни тоже никого. Все собрались на втором сверху возле подобия камина, в котором, громко потрескивая, горят дрова. Часть чурок, сложенных у стены, обтесана и с пазами. Видимо, мавры не предполагали, что осада затянется так долго, и не запаслись дровами в том количестве, которое требуется для отопления больших и неутепленных башен, поэтому разбирают дома по соседству. На двух широких, застеленных соломой нарах по обе стороны от камина шесть трупов с перерезанными глотками. Погибнуть во сне — славная смерть для воина! Одежек на мертвых маврах больше, чем листьев на кочане капусты, и еще укрыты шерстяными одеялами.

Я тоже погрел руки у огня, пока наверх не поднялись все лангобарды, взятые мной на эту операцию, после чего разделил их на два отряда: больший остался открывать и защищать ворота, а меньший — захватывать и удерживать угловую башню в той стороне, откуда мы пришли. Там есть собака, которая изрядно потрепала нам нервы. Даже был момент, когда я подумал, что придется возвращаться ни с чем: на лай вышел мавр и ударил собаку, чтобы заткнулась. Что она и сделала, тявкнув еще несколько раз нам вслед после того, как караульный ушел.

Внутри города возле ворот ветра не было, благодаря чему казалось, что там намного теплее. Двойные ворота не были завалены, но по обе стороны от них лежали большие кучи камней. Внутренние даже закрыты были всего лишь на один брус, который ходил в железных петлях. Наверное, их часто открывали по ночам, когда приплывал караван из Арля. В тоннеле сильно воняло тухлой рыбой, хотя зимой этот запах на открытом воздухе обычно не слышен. Внешние ворота были закрыты на три бруса и подперты четырьмя толстыми железными прутьями, похожими на длинные ломы. Створки открылись наружу с тоскливым скрипом, будто делали это с обидой. Я послал гонца в наш лагерь с известием о захвате ворот. С угловой башни, если она захвачена, должны были уже подать сигнал об этом, но подстраховаться не помешает.

Лангобарды построились полукругом в две шеренги на городской улице перед входом в тоннель. Несколько человек держали трофейные копья. Еще четверо вооружились железными прутьями, которые подпирали ворота. Наверное, думали, что нас будет атаковать конница, потому что сами привыкли так нападать. Не думаю, что в городе осталось большое количество лошадей. Осажденным приходится выбирать, кого кормить — животных или воинов. Вторые важнее. Да и лошади человечину не едят, а люди конину — запросто. Впрочем, пока никто не собирался на нас нападать. Город был тих и неподвижен, словно оцепенел от мороза. Как догадываюсь, мавры сейчас спят в обнимку с женщинами и видят сладкие сны — последние сны в своей жизни.

Тишину нарушили франкские воины. Они небольшими группами заходили в город через открытые ворота. Я направлял их налево и направо, стараясь, чтобы на улице по обе стороны от ворот накапливалось примерно одинаковое количество. Когда в каждом отряде стало сотни по три, отправил оба по соседним улицам к центру Авиньона, где по показаниям жителей, сбежавших из осажденного города, обитали вражеские командиры. Шум шагов и бряцанье оружия быстро стихли, точно оба отряда растворились в ночной мгле.

— Может, и нам пора? — спросил Алахис шепотом, хотя проходящие мимо нас воины производили столько шума, что разбудили, наверное, жильцов из ближних домов.

— Не спеши, — ответил я. — Лучшие дома находятся на улице, которая перед нами, и мы пойдем по ней первыми.

Чуйка на этот раз не подвела меня. В центре Авиньона послышались звуки боя, и вскоре на нас вылетел конный отряд человек в сорок. Видимо, мавры решили, что франки проникли в город не со стороны реки, по берегу которой можно было попробовать прорваться, потому что там не было рва и вала. Я стоял позади лангобардов, построенных в две шеренги, регулировал движение заходивших в город соратников. Услышав топот копыт, приказал вновь прибывшим образовать третью шеренгу и занял в ней место.

Интересно было почувствовать себя в шкуре тех, на кого нападал. В темноте мавры казались плотной массой, заполнившей улицу во всю ширину и как бы скользящей стремительно в нашу сторону. Если бы не стук копыт, впечатление было бы и вовсе жутким. Я закрылся щитом и перенес вес тела на левую ногу, выставленную вперед. Мавры врезались в нас с такой силой, что смели почти всех в первых двух шеренгах, а кое-кого и в третьей. Рядом со мной вдруг вырисовалась темная конская морда, оскалившая крупные зубы, показавшиеся мне снежно-белыми, хотя у лошадей они всегда желтоватые. Я на инстинкте кольнул саблей снизу, как бы желая, чтобы конь закрыл рот. Он вскинул голову и, видимо, попробовал взбрыкнуть, но в толчее не получилось. Я увидел перед собой ногу в светлых штанах, или это туника была обмотана вокруг бедра, и нанес короткий, резкий удар, разрубив ткань и плоть под ней. Тут же кто-то, возможно, раненый, долбанул меня чем-то по шлему, отчего в ушах зазвенело. Наудачу я ткнул острием сабли вверх и вперед, попал во что-то мягкое, надавил сильнее — и почувствовал, что тело падает с коня вправо, от меня. Опустив немного щит, увидел перед собой морду другого коня с белой отметиной между глаз, которые я не разглядел, но почувствовал взгляд, переполненный ужасом. Оттолкнув морду щитом, я протиснулся между лошадьми и вогнал острие сабли снизу вверх под грудину мавру с густой черной гривой, заплетенной над ушами в тонкие косички, и одетому лишь в светлую тунику. Он был без доспехов и щита, но с коротким копьем, которым орудовал быстро, умело, коля кого-то, находившегося по другую сторону коня. Мавр тут же выронил оружие и двумя руками закрыл рану. Спата одного из моих подчиненных отсекла ему правую руку выше локтя и вошла в тело сантиметров на пять. Тут же чье-то копье воткнулось в лицо и отшвырнуло мавра назад, выкинуло из седла. Позади его лошади было пусто. Скакавшие за ним прорвались правее меня. Они, наверное, решили, что удача на их стороне, что спаслись, но в тоннеле нарвались на отряд франков, спешивших в город, которые и порешили их.

— Вот теперь можно идти к центру! — подрагивающим от волнения голосом произнес я, вытирая саблю о светлую тунику одного из убитых врагов.

Мы пошли плотной группой вместе с пехотинцами, добившими конных мавров. Неподалеку от центральной площади я увидел слева вполне себе приличный двухэтажный дом, большой и ухоженный. В таких живут справные хозяева, которые по определению не бывают бедными.

— Остановлюсь здесь, — показав на этот дом, сообщил я соратникам.

Створки высоких деревянных ворот были приоткрыты. Видимо, кто-то распахнул их, выезжая, а потом они сами прикрылись малость. Открыта была и дверь в конюшню. Заходить в нее и проверять, есть ли там еще лошади, не стал. Во время боя разогрелся, забыл о холоде, а, пока шли по улице, успокоился и опять замерз. Пальцы даже в кожаных перчатках были непослушными, гнулись с трудом.

Дверь в дом была прикрыта, но не заперта. Я повесил на ней свой щит снаружи, чтобы франки знали, что здесь занято. Внутри стоял умиротворяющий запах семьи. На первом этаже было темно и тихо, а на втором слышались тихие, осторожные шаги. Я поднялся туда по деревянной, поскрипывающей лестнице и увидел в дверном проеме третьей, самой дальней комнаты молодую женщину с распущенными светлыми волосами, одетую в белую длинную тунику и босую. Она держала в руке бронзовый светильник в виде цветка лотоса и смотрела на меня испуганно. Несмотря на гримасу страха, мордашка была симпатичная. Некоторых женщин невзгоды делают привлекательнее.

— Где твой муж? — спросил я.

— Убили мавры, — тихо ответила она.

— Тогда пошли спать, — предложил я.

В комнате была широкая кровать с двумя большими подушками. Обе были примяты. У стены справа от входа стоял закрытый сундук из темного дерева, на ровной крышке которого лежали мужские кожаные штаны и безрукавка, вышитые разноцветными нитками. Такую одежду обычно носят берберы. Я скинул ее на пол и начал, снимая с себя, складывать на сундуке свою.

— Задуй светильник и ложись, — приказал я женщине. — До утра нас не будут беспокоить.

Мне показалось, что пуховая подушка и перина еще хранили тепло того, кто лежал на них до меня. Может быть, это был именно тот, кого я убил у ворот. Зато в женщине следов не наблюдалось. Влагалище было сухим и тугим. Наверное, женщине не очень приятно, если ни сказать больно. Что ж, потерпит. Такова бабья доля — терпеть и унижаться.

65

Ним взяли без боя. Маврский гарнизон покинул его, отступив в Нарбонну, а горожане сидеть в осаде не решились, сдались на милость Карлу Мартеллу. Их примеру последовали жители Магелона, Агда, Безье. Зато в Нарбонне, которому мавры дали название Арбуна, основательно подготовились к нашему приходу: ров шириной метров двенадцать был почищен и углублен; каменные стены семиметровой высоты подлатали и кое-где сделали выше на полметра-метр; на башнях были новые деревянные крыши; на сторожевых ходах подготовили столько булыжников, что кое-где горки их были видны в просвет между зубцами; на каждой куртине имелись не меньше одного котла с водой и солидный запас дров для ее нагрева; едоков, не пригодных для обороны — стариков, детей, женщин — отправили морем в Барселону. Само собой, гарнизон был немалый и, что важнее, из опытных воинов, готовых умереть за город, который они теперь считали своим. Командовал ими опытный военачальник-бербер по имени Атима.

Карлу Мартеллу очень хотелось захватить Нарбонну. Настолько сильно, что предложил мне титул герцога Септимании, если помогу взять столицу провинции. Я был не прочь отхватить лакомый кусок в таком прекрасном месте на берегу Средиземного моря. Все-таки жаркий сухой климат мне больше нравится, чем умеренный континентальный с холодными зимами в Альтдорфе. Два месяца я изучал, как обороняют Нарбонну, искал слабое место. Оно должно быть. Неприступных крепостей не существует.

Попытка проникнуть ночью закончилась гибелью четырнадцати человек. Я мог бы стать одним из них, если бы не пропустил вперед подчиненного. Видимо, маврам сообщили, как был захвачен Авиньон, потому что, при всей своей нелюбви к собакам, держали по несколько на каждой куртине, и часовые несли службу исправно, что было нетрудно, потому что началась вторая половина лета с привычной им жарой. Я попробовал проникнуть со стороны лагуны, по которой ночью и порой даже днем сновали туда-сюда разные плавсредства. Меры предосторожности там соблюдали четко, с малым отрядом не сунешься, а большой без шума не переправишь. К тому же, у франков не было военных галер, потому что марсельцы, которые имели их, сделали вывод, что мы надолго застрянем под Нарбонной, и открыто перешли на сторону мавров. Наши пехотинцы по обоим берегам лагуны насыпали валы, чтобы вражеский морской десант не застал врасплох.

В итоге я остановился на подкопе. В одном месте городская стена проходила сравнительно близко к краю невысокого отвесного склона из ракушечника. Если прорубить достаточно глубокую пещеру и развести хороший костер, то был шанс, пусть и маленький. К склону провели деревянную галерею и принялись за дело. Мавры всячески мешали этому, дважды поджигали ее днем и однажды — ночью. Мы восстанавливали галерею и продолжали горные работы. Чем-то ведь надо было заниматься и на что-то надеяться, иначе осадная армия начнет разлагаться, терять веру в успех.

Это воскресное утро в конце сентября не предвещало ничего плохого. Было не очень жарко. Я с утра по привычке искупался в лагуне, позавтракал, отправил разъезды во все стороны, причем не столько для разведки, сколько для сбора добычи. Большую осадную армию надо было чем-то кормить, а припасы из Бургундии и Нейстрии добирались не всегда из-за нападений провансальцев. Половину захваченных продуктов мы отдавали на общак, остальное съедали сами и продавали пехоте. Затем я отправился посмотреть, как вырубают пещеру (очень медленно), и на обратном пути заглянул в шатер Карла Мартелла. Раньше мажордом всех франков обитал в маленькой трофейной юрте из белого войлока, а после того, как жара начала спадать, перебрался в большой, просторный из красной кожи. Карл Мартелл диктовал письмо своему брату Хильдебранду, который вернулся в герцогство Бургундия, потому что опасался вторжения провансальцев.

Закончив с письмом, он спросил меня:

— Сколько еще будут вырубать пещеру?

— Неделю, может, две, — ответил я. — Смотря, как сильно будут мешать мавры.

— Долго, — расстроено молвил мажором всех франков. — Приближается зима, а мне еще надо навести порядок в Провансе, наказать этого мерзавца Мавронта.

— Нарбонна важнее, — сказал я.

— Знаю, — произнес он и добавил франкскую поговорку: — Но лучше одна птица в руке, чем две в кустах.

В этот момент и прискакал гонец с вестью, что в устье реки Берра, километрах в десяти от нас, высаживается с галер и круглых судов армия мавров, посланная, видимо, на помощь осажденной Нарбонне.

66

День выдался пасмурный. С моря дует хлесткий ветер, вышибает слезу. Я в первой шеренге тяжелой кавалерии, которая на левом фланге. Мы построены привычным для германцем тупым клином — «свиньей». В первой шеренге десять всадников. Я в центре нее и вооружен длинным тяжелым копьем. Такое же у Алахиса, который стоит правее меня. Он должен будет расчистить путь передо мной, а я — перед тем, кто левее меня. Больше никто не захотел овладевать этим оружием. Более легкое и короткое копье, которым бьют, занося над плечом, пока привычнее германцам.

Правый фланг поведет в атаку Карл Мартелл. Мне кажется, он начал завидовать моей популярности у букеллариев, поэтому решил отметиться в важном сражении. Если быть честным, важное оно только в том смысле, что с маврами. Нас больше раза в полтора и тяжелая конница составляет процентов шестьдесят нашей армии, а у мавров ее почти нет. Большую часть пехотинцев мы оставили возле Нарбонны, чтобы гарнизон не ударил нам в спину. Зато у врага много лучников, размещенных на флангах на склонах холмов, поросших маквисом и труднодоступных для конницы. Когда мы пойдем в атаку, окажемся под их обстрелом. Наши враги выбрали удачное место для боя. Как рассказал гребец-гот, сбежавший с вражеской галеры, командует маврами эмир Умар ибн Халид, набравшийся полководческого опыта в войнах с восточными римлянами, а сильный враг — лучший учитель. Я предлагал мажордому всех франков отказаться от обычной схемы, поставить конницу в центре, а пехоту на флангах, чтобы сперва согнала лучников со склонов. Меня не послушали. Карл Мартелл решил, что справимся лобовой атакой. Он поверил в непобедимость тяжелой конницы, потому что, в отличие от меня, не видел, что могут сделать с ней хорошие лучники, до которых трудно добраться. Маврские, конечно, не дотягивают до будущих английских длиннолучников, не говоря уже о монгольских стрелках, но их достаточно много. Я проинструктировал подчиненных, чтобы держались подальше от склона холма и четко выполняли мои приказы, то есть следовали за мной без страха и сомнений.

Сражение начал наш правый фланг. Пошли широкой лавой почти впритык к склону холма. Светло-коричневой пыли подняли столько, что я сперва не видел, как их обстреливали. Да и некогда было рассматривать. Я ударил Буцефала шпорами в бока — и поскакал к вражеской фаланге, постепенно смещаясь вправо, подальше от лучников, намериваясь ударить в центр ее. Скакал легкой рысью. До врагов было метров семьсот, успеем разогнаться. Тяжелое длинное копье колотило по моему правому плечу, защищенному ламинарным оплечьем, которое звякало каждый раз, добавляя к гулкому перестуку копыт звонкие ноты, словно одиночные литавры в большом оркестре барабанщиков.

Когда преодолели больше половины дистанции до врагов, ветер прибил пыль, поднятую нашим правым флангом, и я увидел в правой части долины вдоль склона холма «дорогу» из десятков, если ни сотен, трупов, конских и человеческих. Между ними двигались жеребцы без всадников и безлошадные воины, которые пытались их отловить, прикрываясь щитами от стрел. Уцелевшие всадники, описав дугу и оказавшись ближе к центру долины, скакали в обратном направлении.

Увидев это, я начал поворачивать вправо, чтобы, так сказать, лечь на обратный курс. Скакавшие справа от меня быстро сообразили, что собираюсь сделать, последовали примеру. Никто не хотел быть нашпигованным стрелами. Мы развернулись по дуге малого круга, поскакали на исходную позицию, оставив в долине лишь несколько пораженных стрелами лошадей и воинов, которые слишком приблизились к вражеским лучникам.

Если бы мавры погнались за нами, могли бы выиграть сражение. Наша пехота не поняла бы, в чем дело, решила бы, что мы разбиты, удираем, и побежала бы. В сражении важно не упустить момент, когда надо смываться, особенно пехотинцам, у которых, в отличие от всадников, меньше шансов оторваться от погони. Наши враги, видимо, решили, что это хитрый маневр, что выманиваем их с крепкой позиции — сами делали так постоянно — и остались на месте.

Карл Мартелл был жив и даже не ранен, что при его надежных доспехах не удивительно. Когда я подъезжал неторопливо, мажордом всех франков стоял возле своего коня, держа в руке шлем, и с красным, потным лицом и прилипшими ко лбу, темными прядями волос распекал какого-то из своих подчиненных. В наших бедах всегда виноват кто-то другой.

Увидев меня, Карл Мартелл жестом послал бедолагу к черту, после чего бросил мне гневно:

— Ты потому отстал, что знал, что так и будет?!

— Предполагал, — спокойно ответил я.

Мажордом всех франков собирался еще что-то выпалить, наверное, обвинить меня в предательстве, но сдержался, лишь засопел громко, как кузнечные меха.

— Ни на кого нельзя положиться! — молвил он спокойнее и посмотрел на меня все еще сердито, ожидая, наверное, напоминания, что я советовал атаковать по-другому. Не дождавшись, приказал властно, но уже почти без отрицательных эмоций: — Перестраиваемся! Пехоту разделить поровну и разместить на флангах, а всю конницу собрать в центре!

Перегруппировка заняла около часа. Для франков, как и для остальных германцев, выполнение даже примитивных маневров все еще тяжкая задача. Они хорошо умеют двигаться вперед-назад и иногда получается обогнуть врага и ударить во фланг и тыл, но вот просто разделиться на две части и разойтись на края долины — это для них сложно. Конница собралась в центре быстрее. Карл Мартелл занял место в первой шеренге слева от меня, следуя моему совету, который на этот раз был принят без возражений.

Заревели рога, и наша пехота двумя длинными и узкими колоннами пошла в атаку. Само собой, строй не держали, потому что ходить в ногу не умели, но, согласно приказу, старались держаться поближе к склонам холмов, на которых засели вражеские лучники. Дальше был прорыв через маквис. Закрываясь щитами, пехотинцы, вооруженные короткими францисками и мечами, прорубались через густой колючий кустарник. Продвижение было медленное, из-за чего росли потери. Затем вышли на расчищенные лучниками площадки — и дело сразу пошло интереснее. Вражеские стрелки начали разбегаться, порой через заросли, потому что расчищенных путей для отхода было мало, образовались пробки. Эмир Умар ибн Халид, видимо, понял, что скоро наши пехотинцы обогнут фланги его фаланги, и направил против них два отряда копейщиков из своего резерва.

Вот теперь можно было вводить в дело конницу, и я повернулся к Карлу Мартеллу, который нетерпеливо ерзал в седле и бросал на меня недовольные взгляды, и произнес спокойно:

— Поехали?

— Давно пора! — радостно бросил он и проорал громко: — За мной, мои воины! Мы победим!

Разогнались мы хорошенько и ударили с такой силой, что Буцефал вместе со мной оказался в седьмой или восьмой вражеской шеренге. К тому времени я избавился от сломавшегося копья и взял шестопер на длинной рукоятке, изготовленный зимой по моему заказу. Многие враги, особенно этнические арабы, вместо шлема использовали чалму. Несколько слоев материи не хуже одного слоя железа выдерживали удар меча или попадание стрелы, а носить чалму легче, удобнее, приятнее. Хотя главной причиной могла быть обычная бедность, потому что состоятельные воины наматывали ее поверх шлема, а не тюбетейки или какой-нибудь другой шапки, как делали голодранцы. Зато против шестопера материя не спасала. Я лупил им по чалмам с юношеским восторгом, который появляется, когда находишь верное решение трудной задачи. Некоторые были двухцветными, клетчатыми, некоторые — трехцветными. Цвет обозначает принадлежность к какому-то племени или социальный статус, но у арабов и мусульман северо-западных районов Африки, которых принято называть маврами, не совпадает, поэтому я и не стал выяснять. Острые пластины навершия одинаково хорошо рассекали все слои материи любого цвета и проламывали черепа.

Не знаю, сколько прошло времени до того момента, когда я пересек вражескую фалангу. Мне показалось, что минут десять. Скорее всего, процесс был продолжительнее, но в силу увлеченности им я не заметил это. Собирался подождать несколько соратников и вместе с ними напасть на отряд эмира Умара ибн Халида, которого перед атакой видел на холме метрах в двухстах позади фаланги, но там было пусто. Может быть, рубится сейчас с франками, а может быть, во что я поверил быстрее, удрал. Поэтому я развернул коня и пришел на помощь Карлу Мартеллу, размахивавшему окровавленной спатой, которому оставалось преодолеть всего пару шеренг. Во время разворота и увидел, что правее меня мавры из задних шеренг, бросив щиты, побежали. Пока что их было мало, но процесс этот лавинообразный, потому что у первых больше шансов спастись. Да и людям присуще неистребимое желание быть первыми в чем угодно.

67

Я специально дождался ветреного дня, чтобы тяга была лучше, но сухие дрова и солома, щедро политые оливковым маслом, горели плохо. Разве что черного, густого, жирного дыма испускали много. Он быстро и затейливо разрисовал склон холма и куртину над пещерой. В двадцать первом веке это граффити сочли бы шедевром и назвали «Черным овалом» Мартелла. Я бы от таких сомнительных лавров отрекся.

Мажордом всех франков стоял рядом со мной и со скукой наблюдал за процессом. Прошло больше часа, а необходимого результата всё не было.

— Иногда приходится ждать несколько часов, пока стены просядут, — сказал я в оправдание.

— Подождем до завтрашнего утра, — решил он. — Если стена не разрушится, снимем осаду. Мне надо срочно вернуться в Нейстрию.

Позавчера пришло известие, что умер король франков Теодорих Четвертый. Как сказали, от нутряной болезни, что сейчас в большинстве случаев обозначает отравление. Это безвольное чмо абсолютно не мешало не только Карлу Мартеллу, но и кому-либо другому, так что отравиться мог сам по глупости или страдал какой-то болезнь органов пищеварения. Прямых наследников у Теодориха Четвертого нет. Есть несколько дальних родственников, каждый из которых имеет слишком мало оснований, чтобы претендовать на корону. Карл Мартелл мог отдать трон франков любому из них, кто согласится быть его ручной обезьянкой. Видимо, надо было отсмотреть кандидатов, провести переговоры и сделать это срочно, пока кто-нибудь из них не объявил себя правителем.

Городская стена выстояла до утра. То ли мы сделали слишком маленькую пещеру, то ли костер развели неправильно, то ли фундамент оказался слишком прочным, то ли еще что-то, не ведомое мне. Судьба улыбнулась маврам, а не франкам, которым пришлось покинуть Септиманию. На обратном пути мы сожгли и разрушили стены у всех городов, сдавшихся ранее. Часть горожан отправилась вместе с нами в Прованс и Бургундию. В Арле нас ждала делегация марсельцев, которые изгнали Мавронта и признали власть Карла Мартелла. Новым правителем Прованса был назначен Аббон — потомок кельторимлян, крупный землевладелец. Часть его земель находилась в королевстве лангобардов. Говорят, Мавронт сильно подсократил владения Аббона. Мажордом всех франков вернул отнятое и добавил из того, что конфисковал у Мавронта, чтобы эти два человека уж точно никогда не стали союзниками. Остальные земли были розданы в виде бенефиций новым воинам.

Я проехал с армией франков до Лиона, после чего вместе со своим нынешними земляками двинулся генеральным курсом норд-ост, в свои владения. В Нейстрии пока что было тихо, самозванцы не появлялись. Видимо, никто не хотел связываться с победителем мавров — этот титул после нашей победу у реки Берры накрепко прилип к Карлу Мартеллу — и «почти королем франков», как назвал его в письме Римский папа Георгий Третий. Если объявится какой-нибудь безумец и соберет большую армию, во что никто не верил, мы прискачем на помощь мажордому всех франков.

Приближалась зима, поэтому двигались быстро. Обоза у нас не было, только вьючные лошади, нагруженные съестными припасами и ценной и компактной добычей. Все дешевое и громоздкое было продано в Лионе. Везде нас встречали, как героев, причем, чем дальше мы были от мест, на которые мавры совершали грабительские налеты, тем теплей к нам относились.

В графство Альтдорф прибыли по первому снегу. Епископ Адальберт опять отслужил в разных городах герцогства серию молебнов в честь победы над мусульманами, чем сподвиг несколько младших сыновей из богатых семей, которым родители купили коня и приличные доспехи, попроситься в мой отряд, когда в следующий раз отправлюсь в поход. Все хотели быть героями, а еще больше — богатыми героями.

68

Мы опять на землях саксов. Точнее, саксами называют их все остальные в честь любимого оружия — «горбатого» длинного ножа сакса, а сами себя по-разному. Это большая группа германских племен, не желающих принимать христианство, наверное, потому, что крестившиеся сразу становятся франками. Одно большое племя называет себя англами. Оно вместе с представителями других племен уже частично перебралось на остров Британия, захватив южную его половину и поработив аборигенов-кельтов. Вскоре там образуется новый этнос, который получат название англичане, дожившее до двадцать первого века, а может, и дольше, хотя уцелевшие кельты, ставшие позже шотландцами и ирландцами, с неподражаемым упрямством будут по старинки называть их саксами и язык саксонским. Уверен, что Британская империя под давлением «новых мавров», толпами прибывавших в двадцать первом веке на остров Британия из Африки и Ближнего Востока, когда-нибудь развалится окончательно, потомки кельтов освободятся от гнета потомков германцев и вместе с мусульманами отомстят последним за всё, после чего передерутся между собой. Впрочем, гористая холодная сырая бедная местность «маврам» не по душе, так что у Шотландии есть шанс стать независимым государством.

Саксы поклоняются Ирминсулю (Мировому дереву). Что интересно, культовыми у германцев считаются дубовые рощи, а Мировое дерево — ясень. Может быть, потому, что иногда вымахивает метров шестьдесят высотой, а может, потому, что из этого дерева изготавливают боевые дубины, древки копий, рогатин, стрел и заодно колеса для арб, коромысла, лыжи… Как бы там ни было, главный Ирминсуль, а есть еще и запасные, растет где-то в глубине саксских земель, и Карла Мартелла прямо таки распирает от желания уничтожить его. Каждый должен совершить за свою жизнь хоть одно доброе дело.

Мне показалось, что именно саксы станут предками немцев, хотя в будущем саксонцев будут считать коварными, что есть грех непозволительный по мнению прямолинейных и искренних жителей других немецких земель. Уже сейчас склонность к порядку у саксов зашкаливает, вгоняя в тоску даже франков, тоже германцев, но поживших среди кельтов и римлян. Любое нарушение порядка карается сразу, без суда и следствия.

Помню, как-то вечером в Паттае, тайском курорте, где немчуры немеряно, шел я с девушкой по тротуару. Девушка была русской, поэтому двигалась не по правой стороне, а посередине. Встречный молодой долговязый рыжий немец без слов грубо толкнул ее на правую сторону тротуара. Мой удар в челюсть вогнал его в непонятное. Немец, прижав левую руку к нижней части покрасневшей конопатой морды, стоял минут пять, глядя нам вслед и явно не понимая, а его-то за что, ведь двигался по правильной стороне тротуара?!

Все саксы одинаково богаты или бедны, считайте, как хотите. Их потомки тоже все будут относиться к среднему классу, правда, некоторые к нижнему среднему, а некоторые к верхнему. Богачи и бомжи — это люди другой национальности, даже если их родители коренные немцы. У саксов нет правителей, только военные вожди, которых избирают на сходках. Сегодня избрали этого, завтра — другого. Вождь всегда прав и его обязательно надо защищать в бою, а если неправ, значит, ты трус. Собственное мнение — тоже признак иноземца. Никаких фантазий, все четко и однозначно. На ваш вопрос будет дан предельно правильный ответ: «Знаете, где можно перейти реку вброд? — Знаю. — И где? — Там, где брод. — А где брод? — (Подробнейшее объяснение)». Чувство юмора у них специфичное. На всякий случай предупредите сакса, как и будущего немца, что собираетесь произнести шутку, иначе к ней отнесутся со всей серьезностью. Мне кажется, именно любовь Карла Мартелла к розыгрышам бесила их больше, чем то, что он нарушал заведенный порядок, заставляя переходить в христианство. К самим нападениям на них саксы относились с пониманием, поскольку война была обязательной частью, я бы даже сказал, основой их миропорядка, хотя пока не научились ходить строем — апофеозу воинской службы и, как следствие, немецкого образа жизни.

Решающего сражения саксы старательно избегали. Наверное, понимали, что проиграют, несмотря на численное превосходство. Вели партизанскую борьбу, нападая на небольшие наши отряды, что, в свою очередь, бесило Карла Мартелла. Ему хотелось одной битвой закрыть вопрос, а приходилось медленно и методично очищать землю от аборигенов, чтобы потом заселить ее крестьянами из франкских герцогств, разделить на бенефиции и раздать воинам, пожелавшим служить ему верой и правдой. Малочисленных пленников продавали в рабство. За нашей армией, как обычно, следовала не меньшая армия купцов, в том числе работорговцев. Саксы ценились, потому что были работящими и послушными. Я даже начал подумывать, что склонность к порядку — главная отличительная черта хорошего раба.

69

Лиутпранду, правителю лангобардов, немного за пятьдесят, но выглядит старше. Может быть, из-за того, что сед и лицо густо покрыто морщинами. Он недавно сильно переболел, как догадываюсь, каким-то инфекционным заболеванием типа гриппа, чуть не загнулся, и подданные избрали ему преемника, дальнего родственника по имени Гильдепранд, поскольку король бездетен. Лиутпранд оказался довольно таки продвинутым чуваком. Он напринимал кучу новых законов, направленных на усиление королевства. Поняв, что будущее за никонианцами, перешел к ним и начал тихой сапой изводить арианство среди своих соплеменников, первым делом запретив браки не по никонианскому обряду и разрешив браки между лангобардами и римлянами, ускорив слияние двух этносов. Как и Карл Мартелл, он не очень считался с церковниками, отбирая у них земли по любому поводу, порой надуманному. Ему ведь надо было обеспечить землей, то есть средствами для существования, юношей-лангобардов, чтобы не нанимались в армии других правителей. Оттяпал и у Римского папы в прошлом году город Галлезе, через который был кратчайший путь из Рима в Равенну, сейчас второй по величине город на Апеннинском полуострове. Римский папа пожаловался мажордому всех франков и, как у защитника христианства от иноверцев, попросил помощи в борьбе с арианами. Видимо, у Лиутпранда были осведомители при папском дворе, потому что почти сразу Карл Мартелл получил от правителя лангобардов предложении помощи в борьбе с маврами, которые опять начали совершать набеги на Прованс и Бургундию. Само собой, выбор был сделан в пользу военного союзника, и весной армия франков вошла в Прованс с севера, а лангобардов — с востока.

Встретились возле Авиньона, где переправились через Рону и отправились в Септиманию. Карлу Мартеллу очень хотелось подчинить эту территорию. Как догадываюсь, хотел сделать ее буфером между маврами и франками. Не удивлюсь, если по тайному сговору собирался разделить Септиманию по-братски и отдать меньшую приморскую часть лангобардам, которые сейчас контролировали Корсику и имели флот, не очень большой, но, по слухам, очень эффективный. По крайней мере, на Корсику и прибрежные западные районы королевства Лангобардия на Апеннинском полуострове пираты-мавры совались редко и еще реже успевали удрать с добычей.

Я, как обычно, с отрядом в сотни три копий двигался впереди обеих армий. Поскольку территория, хоть и была населена крестьянами-франками, считалась пока вражеской, ее можно было грабить, что мы и делали. Тем утром прошел дождь, поэтому выехали чуть позже, после его окончания. Я был уверен, что мавры стремительно убегают от нас, спешат в Нарбонну, надеясь, что и на этот раз пересидят в ней нашествие франков, поэтому взял легкую пику. Она удобнее для мелких разборок, чем обычное копье, не говоря уже о длинном, которых три штуки я вез в обозе на всякий случай. Доклад прискакавшего дозорного о том, что впереди замечен большой отряд мавров, удивил меня. Как предполагаю, они тоже отправились поискать добычи. Эта территория теперь и для мавров вражеская.

Судя по чалмам, это были берберы примерно в таком же количестве, что и мы. Половина в хороших доспехах. Именно они, убедившись, что силы равны, выстроились в первых шеренгах, растянувшись во всю ширину узкого поля, разделенного межевыми камнями на участки и покрытого невысокой зеленой пшеницей, если не ошибаюсь. Мой конь скубал эту зелень с удовольствием. Левый вражеский фланг упирался в каменно-деревянные домики небольшой деревни, а правый — в лес. Понятия не имею, почему они не отступили, хотя на это были и время, и возможность. Никакого значения эта мелкая стычка не имела. Ход войны она уж точно не изменит. Подозреваю, что пацанам просто захотелось помериться писюнами. Эдакий групповой поединок. В нашу сторону поле сперва расширялось, а потом сужалось. В самом широком месте отряды и схлестнулись.

Мой Буцефал был трезв, поэтому всячески пытался избежать столкновения с несущимися на нас всадниками. Приходилось постоянно подгонять его шпорами. К счастью, и мы, и берберы растянулись вширь, образовались просветы. Я врезался во вражескую лаву между двумя вороными жеребцами, закрылся щитом от копья наездника на левом от меня, а того, что справа, ударил пикой в голову. Куда-то попал, но куда именно, не увидел, потому что стремительно проскочил дальше. Пика, чуть не выпав, крутанулась в моей руке, из-за чего следующего врага ударил древком по шлему с поперечным железным гребнем высотой сантиметров пять, приклепанным к месту соединения двух четвертьсфер. Вряд ли нанес урон, но, надеюсь, сбил руку берберу, чем помог своему соратнику, скакавшему за мной. Дальше Буцефал застрял между двумя лошадьми, двигавшимися навстречу, я выронил пику и взял шестопер, которым полюбил сражаться против мусульман. Он был особенно хорош против чалм и кольчуг. Что и подтвердил в очередной раз. Я колотил им по всему, до чего мог дотянуться справа от себя, и при этом не забывал закрываться щитом от тех, кто был слева. Пропустил несколько ударов в шлем и по левой ноге, но пронесло, не ранили и даже не вырубили, хотя в голове долго стоял звон, а бедро болело.

Врагов было мало, поэтому необычно быстро прорвался через них, оказался на свободном пространстве. Буцефал, выбравшись из давки, обычно сразу успокаивался, но на этот раз вел себя нервно. Я заметил на его шее слева спереди резаную рану. Не мог разглядеть из седла, насколько она глубока, опасна, поэтому решил не рисковать. Развернув коня, подождал, когда мои подчиненные додавят сопротивлявшихся врагов. Подъехал только к берберу, который, держась позади сражавшихся соратников, закинул за спину круглый кожаный щит, разрисованный желтыми спиральками по черному фону, достал из колчана, сверху кожаного, а в нижней трети деревянного, причем темно-красного цвета, то ли из красного дерева, то ли покрашенного, составной лук средней величины уже с натянутой тетивой и собрался пострелять в моих подчиненных. Если бы он это делал во время сражения армий, я бы отнесся спокойно. Только вот сейчас было что-то типа поединка, когда бились лицом к лицу, и использовать стрелковое оружие издали показалось мне некошерным. Бербер настолько увлекся процессом, что не заметил меня или принял за своего. Шестопером, запачканным кровью по самую рукоятку, я ударил его по правой ключице, защищенной кольчугой из толстых колец, ломая ее и заодно сбивая прицел. Лучник взвизгнул по-бабьи, если ни сказать по-поросячьи, выронил стрелу и повернул ко мне узкое, смуглое, почти черное лицо с приплюснутым, «негритянским» носом и редкими маленькими островками черной курчавой растительности, раскиданной по нижней части щек и подбородку и напоминавшей сгустки замысловато застывшей ваксы, наляпанной наугад. Глаза с желтоватыми белками и черными зрачками смотрели на меня с обидой и удивлением, словно я не оправдал надежды, хотя ждали от меня сущую ерунду. Узкие губы, черные с синеватым оттенком, подрагивали. Именно по ним я и врезал во второй раз с такой силой, что чуть не выронил шестопер. Взбесил меня этот подлый бербер. С коня он упал быстро, однако пальцы левой руки застряли под повод, сплетенным из рыжеватых конских волос и надетым на шею саврасого мерина. Изнутри нижние две фаланги были более светлыми, будто черная краска стерлась о туго сплетенные волосины. Я забрал его лук, довольно приличный для берберов, которые никогда не были хорошими стрелками, и колчан со стрелами. Буду использовать их на охоте.

Сбежать удалось лишь паре десятков берберов, и почти все они были ранены. У нас потери тоже были значительные, около трети. В основном погибли молодые, малоопытные бавары и алеманны, присоединившиеся к моему отряду этой весной. Так сказать, война взяла своё, а уцелевшие, возможно, станут французским или германским дворянством.

70

Я был твердо уверен, что такая большая армия уж точно зачистит от мусульман всю Септиманию, что возьмем большие трофеи. Реальность оказалась скромнее. Мы даже не дошли до Нарбонны. В двух переходах от нее к Лиутпранду прискакал гонец с известием, что Тразимунд, герцог Сполето, который и захватил Галлезе, решил стать независимым правителем. Он вернул Римскому папе захваченный город в обмен на обещание военной поддержки против короля лангобардов, если тот решит, так сказать, восстановить конституционный порядок. Лиутпранд тут же заспешил в свое королевство, чтобы быстро погасить мятеж, иначе зараза могла перекинуться на другие герцогства. Германцы, привыкшие жить небольшими племенами, упорно не хотели образовывать большие сильные государства наподобие Римской империи. Эта тяга у них просуществует еще много веков, причем Германия объединится самой последней, лишь в конце девятнадцатого века. Через два дня Карлу Мартеллу, который собирался без помощи союзника захватить Септиманию, сообщили, что взбунтовались саксы и фризы на захваченных им землях, вырезали несколько гарнизонов и перебили много священников. Мажордом всех франков понял это, как второй намек бога, чтобы не лез пока в земли мавров, и повел армию на север. В Лионе он отпустил большую часть конницы по домам, поскольку в лесистой местности от нее было мало толку, и мой отряд поскакал в Альтдорф. В отличие от остальных, мы все-таки повоевали и взяли трофеи, так что будет, чем хвастаться во время пиров или попивая винишко, сидя у камина зимними вечерами.

В конце осени привезли оброк из моих деревень в Аквитании и известие от старост, что их сильно притесняет настоятель монастыря, появившегося по соседству. Следующей весной Карл Мартелл по привычке отправился с пехотой вразумлять саксов и больше никто не угрожал франкам, я был, так сказать, в отпуске, который решил провести с пользой — навестить эти деревни и на месте разобраться, что там к чему. С собой взял Николая, старшего внебрачного сына. Пацану исполнилось одиннадцать лет — по нынешним меркам почти взрослый. Пусть посмотрит на свою будущую собственность. Рутард, старший сын от законной жены, станет графом Альтдорфа, Карл, младший сын — графом Эно, а младшие сыновья от наложниц получат имения в Альтдорфе, если мне больше ничего не обломится от тестя.

Сопровождал меня отряд из трех десятков всадников-лангобардов. Напросились сами, потому что скучно было сидеть в своей глухомани. Еще с нами скакал десяток слуг, которые вели на поводу вьючных лошадей с припасами на дорогу. Ехать придется по территории франков, а Карл Мартелл сильно расстраивался и грозил жуткими карами, когда узнавал, что его воины грабят его подданных в мирное время. Мы и не отбирали ничего у крестьян. Они сами приносили всё, что попросим настойчиво. Впрочем, мы не злоупотребляли, не выходили за рамки нынешнего «гостеприимства», которое должны проявлять трусливые обыватели по отношению к отважным воинам.

По пути остановились на два дня в Авиньоне, где я нанял большую артель строителей, которые должны будут возвести небольшой замок рядом с моими аквитанскими деревнями. Николая ведь надо будет приличное жилье. Года через три-четыре найдем ему жену — и пусть обустраивается на новом месте.

В Тулузу не заезжали, переночевали в том самом монастыре неподалеку от нее, в котором я останавливался раньше. Моя собственность в Аквитании — это не бенефиции, служить за них не обязан, только налог плачу поземельный. Точнее, мои крестьяне отстегивают чиновникам. Так что навещать герцога Гунальда не обязан, хотя сейчас принято засвидетельствовать почтение, проезжая через владения влиятельного лица. Слишком много хорошего и плохого у меня было связано с Тулузой, и не хотелось бередить старую рану. Прошлое не вернешь, сколько ни вспоминай его.

К моему удивлению, монахи не забыли меня. Наверное, потому, что по распоряжению епископа Бернарда останавливался у них на халяву, а таких, как догадываюсь, было мало. Они рассказали, что мой благодетель умер в позапрошлом году, и его место занял епископ Григорий, руливший ранее в Бордо. Что ж, надеюсь, он и Тулузу будет сдавать врагам так же быстро.

— Завтра ждем его в гости, — сообщил монах, с которым я общался, довольно болтливый тип с безволосым лицом и высоким голосом скопца. — Погода стоит хорошая, а епископ в такие дни любит охотиться с соколом и на обратном пути заезжает к нам отдохнуть, пообщаться с братией.

Последние слова были произнесены нерадостным тоном, поэтому я задал провокационный вопрос:

— А лучше бы не заезжал?

Монах задумался ненадолго и выдал ответ, который можно трактовать, как угодно:

— Все мы слуги божьи.

Во время предыдущего визита в свои аквитанские деревни я назначил крестьянам барщину в частичный зачет оброка: расчистить от леса указанной холм, проложить к нему дорогу из гальки, чтобы арбы не вязли в грязи, напилить бревен из деревьев разных пород, навезти валунов на фундамент, нарезать из известняка блоки на стены и заготовить крошку и песок на раствор… За исключением блоков, все остальное было в более-менее нужном количестве. В оправдание старосты деревень заявили, что железные пилы для резки блоков, которые оставил им в предыдущий приезд, одолжили монахи, обустраивавшиеся по соседству, и до сих пор не вернули, несмотря на неоднократные требования. Я объяснил строителям, что надо возвести, отрегулировал их отношения с крестьянами, которые будут кормить и поить в счет оброка, после чего наведался в монастырь.

71

Настоятелю монастыря было немного за двадцать. Судя по холеной морде и бабьим ужимкам, выходец из знатной семьи и выбрал этот путь не случайно. Монастыри уже исправно служат прибежищем для людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Самое забавное, что причиной ухода из мира служат именно гонения церкви. Греческие и римские язычники относились к гомосексуализму, как к забавной прихоти, не напрягали бедолаг. Искривление одной морально-этической нормы не остается без последствий для других, поэтому настоятель врал безбожно и нимало не смущался, когда его ловили на этом.

— Разве они просили вернуть пилы?! Я бы запомнил это! — воскликнул он, а после того, как я предложил позвать старост, заявил: — Может быть, такое и случилось разок, но проскочило мимо меня. Им надо было быть настойчивее!.. Несколько раз требовали вернуть?! Надо же, какие бесцеремонные люди!

— Если они еще раз пожалуются мне по любой причине, я приму меры, — предупредил его.

— И какие именно?! — язвительно поинтересовался настоятель монастыря. — Епископу Григорию очень не нравится, когда светские люди лезут в дела церкви, а наш правитель Гунальд прислушивается к его советам.

Он назвал Гунальда не дуксом (герцогом), а именно рексом (независимым правителем). Значит, в Аквитании скоро опять полыхнет. Впрочем, за малостью лет, прошедших с момента потери независимости, этого следовало ожидать. Даже два-три поколения тех, кто вырастет в герцогстве, не гарантия, что не захотят отделиться. Сцементировать государство могут только общая опасность и, в меньшей степени, коммерческая выгода. Каждое герцогство сейчас живет обособленно, почти не торгуя с соседями, так что объединение не добавит прибыли, а вот общий враг — мавры — у них есть. Агрессивные мусульмане, против своей воли, гарант стабильности в королевстве франков, и Карлу Мартеллу не следовало бы нападать на них, только отбиваться, демонстрируя свою силу и востребованность.

Ссылка на епископа Григория навела на мысль, что нападения на мои деревни не случайны. Наверное, этот святоша решил совершить очередное богоугодное дело — отомстить за то, что я не выполнил его предыдущее богоугодное задание. Он в фаворе у герцога Гунальда, так что может нагадить отменно, поэтому надо закрыть этот вопрос, как можно быстрее.

— На обратном пути заеду в Тулузу и поговорю с епископом Григорием, — сказал я на прощанье таким тоном, будто относился с глубочайшим почтением к этому подонку.

Когда мы добрались до перекрестка, где грунтовая дорога от монастыря вливалась в мощеную Аквитанскую, я оставил там пять воинов.

— Настоятель должен отправить посыльного в Тулузу. Может, их будет несколько. Одного возьмите живым и приведите ко мне, — приказал я. — Если никого не будет сегодня, ждите до вечера, а потом возвращайтесь в деревню. Утром пришлю других.

Мы только добрались неспешно до деревни, как приехали оставленные мной воины, привезли молодого монаха. Кстати, в этом монастыре стариков не было. Видимо, настоятель подбирал молодой, здоровый коллектив, способный выдерживать продолжительные оргии, ошибся, бдения.

В отличие от настоятеля, монах врал, смущаясь, и влиятельного защитника не имел, поэтому раскололся сразу:

— Я должен был передать на словах епископу Григорию, что ты приезжал с большим отрядом и обещал убить всех, если не уберемся с твоей земли; что мы сами с таким сильным отрядом не справимся; что нужна помощь, как можно скорее.

Свидетелей нельзя было оставлять, поэтому монаха убили и закопали в лесу.

На следующее утро я отдал последние приказания старостам деревень и строителям, которые уже срезали верхушку холма и принялись за фундамент будущего замка, и отправился в путь, сказав, что поеду не домой через Тулузу, а к своему сеньору в Париж через Орлеан. Мы, действительно, медленно ехали до вечера по Аквитанской дороге в сторону Бордо, а потом быстро вернулись в темноте к перекрестку, где ответвлялась дорога на монастырь. Оставленный там дозор сообщил, что больше никто из монахов не проходил. До Тулузы оттуда почти два дня пешего пути плюс столько же обратно, так что раньше, чем через пять дней, отсутствие вестей от епископа не вызовет подозрения. Мы забрались поглубже в лес, где расположились на поляне у ручья, и подождали там два дня.

72

Первые монастыри были открытыми. Братия не боялась нападений, потому что не имела ничего, кроме скудной еды. Нынешние все больше походят на крепости. Награбленное мошенничеством требует защиты. Разница только в том, что вместо донжона скрипторий, в котором переписывают и хранят рукописи, расположенный обычно на расстоянии от других помещений, чтобы не пострадал в случае пожара. Впрочем, чаще именно скрипторий является причиной беды, потому что писцы частенько работают и по ночам при свете масляных ламп. И еще защитный ров с водой монахи используют в первую очередь, как пруд для разведения рыбы, потому что постных дней уже много.

Монастырь возле моих деревень обещал стать крепким орешком. Вот только закончить строительство не успели, даже мои пилы не помогли. Была готова мощная надвратная башня, от которой влево и вправо отходили строения высотой метров пять, внешние глухие стены которых заодно выполняли защитную роль. К этим строениям почти под прямым углом примыкали другие, к которым в свою очередь под таким же углом должно было пристроиться еще одно, соединив два крыла, и в итоге образовался бы замкнутый внутренний двор в форме неправильной трапеции, в центре которого уже возвышался каменный скрипторий. Строение, расположенное напротив ворот, только начали возводить. Защитой с той стороны пока служили ров шириной метров десять, заполненный водой, и вал высотой метра три. Именно оттуда мы и ворвались в монастырь, предварительно окружив его. План мой строился на том, что никто из монахов не должен был сбежать.

Небольшой плот, рассчитанный на одного человека, мы привезли с собой в разобранном виде. В темноте тихо связали веревками составные части, спустили его на воду. Сперва медленно переправился одни человек, отталкиваясь шестом, потом натянули канат с мусингами, благодаря которому остальные перебрались быстро. Моросил дождик и ветер дул в нашу сторону, поэтому монастырские собаки учуяли нас слишком поздно, когда на противоположном берегу было уже несколько человек. Молодые, непуганые монахи прореагировали на лай тоже с запозданием.

Я с сыном Николаем заехал в монастырь через ворота, которые открыли мои люди. К тому времени в живых остался только настоятель. Он в белой рубахе с треугольным вырезом стоял на коленях и со связанными за спиной руками возле входа в левое крыло монастыря и что-то тихо бормотал, наверное, молился. Красные отблески от горящего факела бегали по его бледному лицу, придавая ему задорность.

Не слезая с коня, я произнес:

— Поздно молиться, когда грехов через край.

— Прости меня, сеньор, если навредил тебе чем-либо! Не со злости делал, по неведению! — взмолился настоятель монастыря.

— А не по приказу епископа Григория? — задал я вопрос.

— Да, да, это всё он! Я не мог противиться воле такого влиятельного человека! — сразу ухватился пленник.

— Значит, все-таки ведал, что творил, — сделал я вывод. — Придется заплатить за это.

— Завтра сюда приедет большой отряд из Тулузы для защиты от тебя. Они знают, что ты угрожал мне. Если убьешь меня, вас всех поймают и казнят, а если сохранишь жизнь, я скажу, что напали мавры, — пообещал он.

— Никто не приедет. Твоего гонца уже черви едят, — сообщил я и сказал сыну: — Он хотел разорить твои деревни. Убей его.

К убийству надо приучать с малолетства, когда не понимают цену своей и чужой жизни и потому не ведают жалости. Николаю предстоит жить в жестоком мире. Пусть научится без колебаний отстаивать себя и свое имущество.

— Из лука? — спросил сын.

Всех своих сыновей я научил стрелять из лука. Николай самый меткий из них.

— Нет, ножом, — ответил я. — Перережь ему горло, но в глаза не смотри.

Гунны считают, что душа, вылетая из тела, наводит через глаза порчу на убийцу. Убитый будет долго мстить, приходя во снах. Не знаю, так это или нет. Иногда мне снятся убитые, причем и те, кому не смотрел в глаза. На всякий случай придерживаюсь совета гуннов.

— Ага, — молвил пацан, слезая с коня.

Всё-таки палач должен быть опытным. Помню, как-то в одну из моих предыдущих эпох друзья приговоренного к смерти решили спасти его, захватили плача, идущего на работу. Приговор приводил в исполнение доброволец из зевак. Отрубил голову с одиннадцатого удара. Хотели, как лучше, а в итоге удружили. Настоятель монастыря мучился не так долго, но таки успел повизжать от боли. Залитый собственной кровью, он сидел у стены с повернутыми вверх ладонями, которые в свете факела казались слишком белыми.

— Выстрели в него из лука в грудь выше сердца, — приказал я сыну.

Лук у Николая берберский, добытый мной в прошлом году, меньше и не такой тугой, как гуннский, на который у пацана пока маловато силенок. С расстояния в три метра стрела запросто прошибла тело, застряла в каменной стене.

— Теперь сломай древко у наконечника, — сказал я. — Пусть подумают, что мавры не забрали стрелу потому, что сломанная и наконечник застрял в стене.

На рассвете, когда покидали монастырь, дождя уже не было. Мои воины везли награбленное имущество, в основном еду и вино, и вели на поводу двух бычков. За нашими спинами медленно разгорались подожженные строения, включая скрипторий. Мавры сжигают в монастырях всё, потому что считают рассадниками поганой веры. Перед отъездом из деревень я намекнул старостам, что оброк крестьяне могут выполнить, взяв нарезанные камни в любом месте. Уверен, что у них хватит сообразительности разобрать руины монастыря.

В сумке я вез пару рукописей, найденных в скриптории. Коротая там время до рассвета, обнаружил среди церковной галиматьи что-то типа компиляций дневников с байками, услышанными от других — нынешние варианты учебников истории. Если рукописи сохранятся, кое-кто скажет мне спасибо, потому что будет из чего наскрести на диссертацию и теплое местечко в университете.

73

Самая интересная охота — это охота на человека. Хищник сей коварен, агрессивен, силен и частенько хорошо защищен, как доспехами, так и охраной из себе подобных. Епископа Григория сопровождал отряд из двадцати одного букеллария: одиннадцать ехали впереди, десять — позади. Судя по лошадям и доспехам, не самые лучшие воины, а судя по месту службы, и не самые умные. Хотя, может быть, зарабатывают на приличное оснащение, чтобы потом наняться к Карлу Мартеллу. Мой отряд запросто справился бы с ними, но кто-нибудь обязательно удерет и сообщит, что нападали не мавры. Поэтому в засаде только я и мой сын Николай, и еще два конных воина ждут неподалеку, держа наших коней на поводу. Удирать ведь придется быстро.

На епископе Григории кожаная шляпа с широкими, обвислыми полями, напоминающая древнегреческий петас. Она была обязательным атрибутом бога Гермеса, который покровительствовал, в числе прочего, красноречию и мошенничеству, так что можно считать, что шляпа и в данном случае на своем месте. Поверх алой туники с длинными рукавами, расширяющимися к запястью, надета кольчуга-безрукавка из мелких колец. Скорее всего, для понтов, потому что бояться здесь епископу, как он наверняка считает, некого. На левой руке кожаный наручь, чтобы сокол не поцарапал. Порты и сапоги темно-красные. На крупе вороного жеребца привязанный к седлу, свернутый, бордовый плащ. Сокольничих трое. Каждый везет по одной крупной пестрой птице с колпаком на голове. В Западной Европе это пока редкое развлечение, завезенное гуннами. Ни римляне, за редчайшим исключением, ни германцы таким баловством не занимались.

Мы с сыном спрятались за толстыми стволами дубов чуть выше зарослей маквиса на склоне невысокого холма. Отряд движется почти на нас, боковое смещение минимальное. Промазать по такой цели трудно. Тем более, с дистанции метров двадцать. Епископ Григорий едет безмятежно. Судя по легкой улыбке, думает о чем-то приятном. Может быть, предвкушает, как проведет время на охоте или после нее. Наверное, у него какие-то планы на вечер, и не догадывается, что через несколько минут умрет, и больше ничего уже не будет. Душа его точно попадет в ад, но не тот, которым грозят церковники. Просто ее будет корчить от боли, когда поймет, как много потеряла, расставшись с этим телом. Епископ Григорий поворачивает голову вправо, от нас, что-то говорит одному из сокольничих.

— Начали, — шепотом приказываю я сыну, который напряженно, будто загипнотизированный, смотрит на цель.

Николай стреляет в голову епископу Григорию. Тот то ли почуял опасность, то случайно совпало, начал поворачивать голову влево. Берберская стрела попала ему в переносицу. Вторая с длинным игольчатым наконечником, который запросто пробивает кольчугу, выпущенная мной — в живот. Мало ли, вдруг мозги, в случае их наличия, никак не влияют на жизнедеятельность жертвы?! Зато дырки в кишках сейчас не лечатся, причем мучаться можно несколько часов.

Следующую стрелу я загоняю в спину командира букеллариев, который проехал мимо нас и не увидел, как гибнет его сеньор. Успеваю завалить еще пару воинов, скакавших за ним, а мой сын — двух, скакавших в арьергарде. На этом мы собирались закончить обстрел и быстренько ретироваться к своим лошадям по проходу, проложенному в зарослях маквиса на противоположном склоне холма. Я предполагал, что букелларии быстро справятся с шоком, спешатся и, прикрываясь щитами, полезут через колючие кусты к тому месту, откуда мы стреляли, чтобы отомстить убийцам. Не тут-то было!

— Мавры! — истошно завопили сразу несколько букеллариев, и авангард понесся вперед, а арьергард развернул коней и поскакал в обратную сторону.

Как будут говорить русские, каков поп, таков и приход.

Такой вариант развития событий я не предполагал, поэтому пришлось прорубать проход к дороге, чтобы собрать трофеи. Мавры не могли оставить такую богатую добычу. Сына отправил ловить лошадей, а сам занялся человеческими телами.

Епископ Григорий еще дышал надсадно. Видимо, мозг таки не самый важный орган у него. Обе глазницы были залиты кровью, натекшей из раны. Я кинжалом нанес удар милосердия — перерезал сонную артерию. Этот мерзавец нагадил мне не сильно, так что сократим его мучения. Стрелу, пробившую череп насквозь, обломал у окровавленного, липкого наконечника, который забрал вместе со второй, вытащенной из живота. Сломанное древко пусть торчит в голове, сообщает, что убили мавры. Затем снял с пальцев четыре золотых перстня с разноцветной яшмой. Этот камень считается защитником от бед и пользуется особой любовью священнослужителей. Добывают его в горах на землях франков. Затем вытряхнул труп из кольчуги, одежды и обуви. Мавр не должен оставить ничего мало-мальски ценного. То же самое проделал с остальными телами, причем двух букеллариев пришлось добить. Упакованное барахлишко привязал к седлам трофейных лошадей, пойманных Николаем, после чего повели их через холм к тому месту, где нас ждали мои подчиненные.

74

В конце осени купцы привезли в Альтдорф известие, что восточные римляне под командованием императора Льва Исавра разбили огромную арабскую армию возле города Акроин. Этот населенный пункт я помнил еще со времен хеттов, потому что аборигены специализировались на разведении опиумного мака, используемого в лечебных целях. По восточно-римской версии сарацин было сто тысяч. Половина полегла, пятую часть взяли в плен. При этом цены на рабов в Константинополе не изменились. Сколько бы ни было арабов в действительности, император Лев Исавр получил с небес, так сказать, подтверждение мандата на правление и проведение иконоборчества. Я же сделал вывод, что мусульмане выдохлись, растратив избыток пассионарной энергии. Они еще повоюют и что-то захватят, но это уже будет по пути вниз.

Начало следующего года было спокойным. В поход не пошли, даже саксов не гоняли по привычке, потому что Карл Мартелл заболел. Затем случился звездопад. В середине лета пришло известие, что умер восточно-римский император Лев Третий по прозвищу Исавр, и престол занял его сын Константин Пятый. Мажордом всех франков продержался до двадцать второго октября. Его старший сын Карломан стал мажордомом Австразии и части Нейстрии, что должно было обозначать его главенство. Младшему сыну Пипину по кличке Коротышка достались большая часть Нейстрии и второстепенные в то время территории — Бургундия, Прованс и Аквитания. Пятнадцатилетний Грифон, бастард от баварки Свангильды, не получил ничего существенного, поэтому захватил Лаудун, который в то время был чем-то вроде духовной столицы королевства франков, и объявил себя мажордомом их всех сразу. Он имел на это не меньше или не больше прав, чем единокровные братья. В последние годы у франков не было короля и, следовательно, не должно было быть и мажордомов.

Большая часть моих владений находилась на территории, доставшейся Карломану, и я со своим отрядом прибыл по его зову к Лаудуну. Там же собиралась и армия Пипина Коротышки. Ждали, когда наберется больше воинов, чтобы начать штурм, и вели переговоры с горожанами, которые воевать не хотели, но и сдаться не могли, потому что довольно сильный гарнизон подчинялся Грифону. Говорят, бастард пообещал каждому воину очень большой надел земли, если станет мажордомом всех франков. Армии под командованием законнорожденных братьев тоже не горели желанием штурмовать Лаудун. Город находился на холме высотой метров двести и был обнесен крепкими каменными стенами шестиметровой высоты и башнями разной формы. Даже без помощи горожан, гарнизон сможет защищать его долго и перебьет немало осаждавших. Среди наших воинов все чаще шли разговоры о том, что Лаудун надо брать измором. Карломан и Пипин прислушивались к этим речам, потому что, в отличие от отца, не имели авторитета, что при отсутствии легитимности заставляло заигрывать с армией. Вдруг воинам что-то не понравится, взбунтуются и объявят Грифона своим мажордомом?! Он ведь больше обещает, а народ во все времена падок на сладкие речи.

Был уже конец ноября. Пока не очень холодно, однако зима близко. Мерзнуть под Лаудуном у меня не было желания. Заодно хотелось выслужиться перед родственниками. Глядишь, подарят еще одно графство. Сидящие на троне непрочно проявляют в начале правления фантастическую щедрость. Несколько раз днем и ночью я объехал холм, на вершине которого был город, пытаясь найти слабое место, и, вроде бы, нашел такое. Стена там шла почти по краю холма, стесанного почти вертикально. Можно будет вырубить пещеру и попробовать обрушить куртину, но это сделаем позже, если не проскочит более быстрый вариант. Я подумал, что в этом месте нападения ждут меньше всего, и решил наведаться ночью.

С Северного моря дул сырой холодный ветер. Он запросто продувал мои одежки и конденсировался на кольчуге в мелкие капли, которые стекали на ткань под ней, промачивая, из-за чего я сильно озяб, пока добирался от своего лагеря к городу. Бригандина, наверное, защитила бы от ветра лучше, но решил не надевать ее, потому что сильно сковывала движения. И саблю закрепил на спине, оставив на ремне только острый нож в кожаных ножнах.

Карабканье по крутому склону малость согрело. Площадка под стеной была узкой, на одного-двух человек, поэтому ограничились одной «кошкой». Зацепилась только со второй попытки. Видимо, это был знак, на который я не обратил должное внимание. Первыми поднялись два опытных лангобарда. Я полез третьим. Канат был холодный и сырой, руки соскальзывали по нему до мусингов.

Когда мне оставалось преодолеть меньше метра, наверху послышались шум шагов и крики:

— Тревога! К бою!

Мне надо было бы спуститься, бросив своих людей на произвол судьбы, но я предположил, что врагов мало. Как-нибудь справимся втроем на сравнительно узком сторожевом ходе, а потом отступим. В тот момент, когда я оперся рукой на стену между зубьями и начал подтягиваться, в грудь справа немного ниже ключицы ударили сильно и больно. В самый последний момент я заметил более светлый, наточенный наконечник копья, который прорвал кольчугу и вошел в мое тело. Сперва было не столько больно, сколько поразило нахождение инородного предмета в моем теле. Впрочем, он сразу высунулся, потому что я полетел вниз. Мгновения щемящего чувства в яйцах во время полета, сильный и болезненный удар о каменистую землю, кувыркание по склону.

Ко мне тут же подбежали подчиненные:

— Жив, граф?

— Ранен, — скрипя зубами от боли, выдавил я.

Меня наскоро перевязали, уложили на плащ и понесли четыре человека, а потом закрепили между двумя лошадьми и быстро повезли в наш лагерь. Рана в груди горела, будто прижгли раскаленным железом; тело в нескольких местах ныло от боли, особенно левая нога в голени, на которую я приземлился, упав со стены, и, видать, сломал; в голове звенело, хотя шлем с подкладкой и шерстяной шапочкой смягчили удары; от большой потери крови накатывала слабость.

Наконец-то случилось то, чего я боялся — тяжелое ранение вдали от моря. Предполагал, что такое может случиться, поэтому продумывал варианты, так сказать, отхода. Пришло время проверить один из них. Может, сработает, а может, нет, и Вечный капитан, он же Вечный воин, исчезнет.

Лагерь моего отряда находился вдали от Лаудуна на берегу речушки, которая носила то же имя, что и город, и была притоком Уазы, которая впадала в Сену, а та — в Ла-Манш. По крайней мере, местный торговец утверждал, что на лодке добирается до Парижа. Я приказал везти прямо к реке. Мол, хочу умереть на воде. К тому времени от потери крови меня колотило в ознобе так, что с трудом выговаривал слова. На дне лодки- плоскодонки было малехо холодной воды. Ждать, когда вычерпают ее, некогда. Я чувствовал, как силы покидают меня. Еще немного — вырублюсь. Прибежали Бамбер, которому я отдал распоряжения, проезжая мимо шатра, и два воина с моим оружием, доспехами, спасательным жилетом, мешком с продуктами и флягой с вином, в котором слуга развел шарик опиума. Мы часто находили их у убитых арабов. Я сразу приложился к фляге, опустошив ее наполовину. Остальное положили в лодку рядом со мной.

— Оттолкните от берега, — приказал я, а затем пожелал на прощанье: — Удачи вам всем!

Они вразнобой ответили, и это почему-то показалось мне смешным. Я смотрел на освещенных горящими факелами людей, которые как бы отплывали от меня и размывались, и думал, что мне повезло больше, чем им, при любом исходе моего плавания.

Конец

Content

Александр Чернобровкин
Букелларий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4