Глория Стайнем

Моя жизнь в дороге. Мемуары великой феминистки

Gloria Steinem

My Life on the Road

© 2019 by Gloria Steinem

© Малышева А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ:

Доктору Джону Шарпу из Лондона, который в 1957 году – за десять лет до того, как врачам в Англии законодательно разрешили делать аборты по иным причинам, кроме спасения жизни женщины, – с немалым риском сделал эту операцию двадцатидвухлетней американке, направлявшейся в Индию. Зная о ней лишь то, что она разорвала помолвку, чтобы начать новую жизнь, он сказал: «Пообещайте мне две вещи. Во-первых, никому не говорить моего имени. Во-вторых, впредь самой распоряжаться собственной судьбой».

Дорогой доктор Шарп, полагаю, вы, как человек, осознававший всю несправедливость закона, не осудите меня, если я скажу это теперь – ведь после вашей смерти прошло уже так много времени.

Я распорядилась своей судьбой наилучшим образом.

Эта книга – для вас.

«По задумке эволюции, мы должны быть путешественниками… Оседлый образ жизни – сколько бы он ни продолжался и где бы ни проходил – в пещере ли, в замке ли, – в масштабах эволюции был не более чем каплей в океане».

Брюс Чатвин, «Анатомия беспокойства»

Прелюдия

В салоне самолета, летящего в Рапид-Сити, что в Южной Дакоте, я вижу много людей в черной коже, цепях и татуировках. Обычно внешний вид пассажиров говорит о том, куда они направляются: в Вашингтон летят в деловом костюме, в Лос-Анджелес – в джинсах. Но я и представить себе не могу собрание столь необычной компании в Рапид-Сити – городе, где даже возле кинотеатра все посетители паркуют машины строго по диагонали. В соседнем кресле посапывает бородатый мужчина с проколотым носом и в куртке с шипами. Что ж, похоже, мне просто придется смириться с очередной загадкой этого путешествия.

В аэропорту я встречаюсь с пятью подругами из разных уголков страны. Вместе мы образуем довольно пеструю компанию женщин: одна активистка-чероки со своей взрослой дочерью, две писательницы-афроамериканки, одна женщина-музыкант – и я. Нас пригласили на собрание коренного племени лакота-сиу, посвященное исключительной роли женщины, которую та играла до установления патриархального строя с прибытием европейских завоевателей, и попыткам эту роль восстановить.

Подъезжая к парку Бэдленд, мы видим целые полчища мотоциклов вокруг каждой закусочной и мотеля. Так вот куда летели все эти люди в коже и цепях. Однако на смену одной загадке тут же приходит другая. Официантка в кафе, куда мы зашли, чтобы выпить кофе, не может поверить в то, что мы не знаем повода этого собрания. Оказывается, каждый август с самого 1938 года байкеры со всего света приезжают сюда на ралли в городке Стурджис. Сам городок – не более чем точка на карте, но байкеров манят сюда густые леса, горы и хитро сплетенный пучок шоссе, различимый даже из космоса. В этот самый момент все мотели и кемпинги в радиусе 800 километров заняты байкерами – всего их около 250 000 человек.

Наша банда из шести сильных женщин принимает эту новость к сведению. По правде говоря, мы немного побаиваемся байкеров. Да и как иначе? Все мы знаем из фильмов, что байкеры повсюду ездят стайками, обращаются со своими женщинами как с вещью, а с чужими – как с сексуальным трофеем.

Впрочем, мы с ними почти не пересекаемся – все свое время мы проводим, гуляя по проселочным дорогам за лесной опушкой, на индейской земле. Мы едим домашнюю еду, которую продают с тележек, сидим на расстеленных на огромной территории покрывалах, любуемся танцорами, двигающимися в ритме барабанов, и индейскими пони в пестрых попонах. Когда идет дождь, в небе – покуда хватает глаз – раскидывается радуга, а бескрайние поля сладкой травы благоухают, как гигантский цветок.

Лишь по вечерам, возвратившись в свои домики, мы вновь видим мотоциклы на парковках. Однажды, гуляя по Рапид-Сити, я слышу, как один байкер говорит своей подруге в татуировках: «Милая, можешь гулять по магазинам сколько вздумается – встретимся в кафе». Должно быть, я ослышалась?

В последнее утро я в гордом одиночестве вхожу в домик, чтобы позавтракать. Я стараюсь не привлекать к себе внимания, но не могу отделаться от неприятного ощущения: слишком много в этом помещении оружия и тяжелых сапог – и слишком мало женщин. За соседним столиком сидят мужчина в цепях и женщина в кожаных штанах, с совершенно невозможной прической. Они замечают мое присутствие, и женщина наконец решается со мной заговорить.

– Я только хотела сказать, – радостно начинает она, – какую важную роль журнал «Ms.» сыграл в моей жизни – и в жизни моего мужа. Сейчас он на пенсии и тоже иногда его почитывает. А еще хотела спросить: одна из женщин в вашей компании, случайно, не Элис Уолкер? Обожаю ее стихи!

Оказывается, они с мужем приезжают на это ралли каждый год – с тех пор, как поженились. Ей нравится ощущение свободы и неповторимый «лунный» ландшафт Бэдленда. Она уверяет, что я должна непременно прогуляться по нему – только по тем тропинкам, что отмечены веревками. Именно здесь во время войны за Черные холмы нашли убежище воины лакота – ведь лошади кавалерии постоянно сбивались с дороги.

Уже на полпути к кассе ее муж оборачивается и советует мне посетить огромный мемориал вождю Неистовому Коню, выступающий прямо из Черных холмов. «Памятник президентам – убийцам индейцев на горе Рашмор – ничто по сравнению с Неистовым Конем верхом на пони», – говорит он и уходит, невозмутимо позвякивая цепями и демонстрируя внушительные татуировки.

На прощание моя новая подруга велит мне взглянуть в огромное панорамное окно – на стоянку мотоциклов.

– Видите вон тот фиолетовый «Харлей», такой большой и красивый? Это мой. Раньше я садилась позади мужа – ни разу не выезжала на дорогу самостоятельно. А когда дети подросли, сказала свое решительное «нет». Поначалу было нелегко, но в конце концов мы стали партнерами. Теперь он и сам говорит, что так ему гораздо комфортнее. Не нужно бояться, что за рулем у него внезапно прихватит сердце и мы оба погибнем. Я даже приписала «миссис» на своем номере. Видели бы вы лица моих внуков, когда бабушка седлает свой фиолетовый «Харлей»!

Когда они уехали, я поглядела на простирающиеся вокруг бескрайние степи и скалы Бэдленда. Я уже бродила по ним и знала, что вблизи эти бесплодные пески – нежно-розового, бежевого и кремового оттенка, а скалы раскрываются, готовые принять в себя и надежно укрыть, как материнское чрево. Даже на дальних утесах видны спасительные пещеры.

То, что издали кажется одним, при ближайшем рассмотрении оказывается совсем другим.

Эту историю я рассказала вам потому, что подобный урок можно усвоить только в дороге. И еще потому, что со временем укрепилась в мысли: у каждого из нас есть свой «фиолетовый мотоцикл».

Нужно просто найти его и оседлать.

С Элис Уолкер, неподалеку от Бэдленда, 1994 г. Из личного архива Глории Стайнем

Вступление. Дорожные знаки

Когда меня спрашивают, как мне удается после стольких лет не терять надежды и сил, я всегда отвечаю: все благодаря путешествиям. Вот уже более сорока лет я почти половину своего времени провожу в дороге.

Никогда прежде я не пыталась рассказывать об этом образе жизни – даже когда писала заметки о людях и событиях. Просто не могла уместить свои наблюдения в рамки определенного жанра или категории. Для меня это было не дорожное приключение в стиле романов Керуака и не период кочевничества перед тем, как осесть и остепениться; не было это и путешествием с какой-то конкретной целью. Сначала я была журналистом и писала заметки из жизни, затем периодически участвовала в организации политических кампаний и движений. Но большую часть моих странствий составляли различные феминистические проекты. Друзья мои были разбросаны по всему свету, так что нет ничего удивительного в том, что именно дорога стала связующим звеном моих привязанностей и надежд.

Когда друзья и коллеги-репортеры выражали сочувствие моей нелегкой доле – ведь я столько времени провожу вдали от дома, – звала их собой. Я надеялась подсадить их на этот наркотик. Но за все эти годы лишь один попался на крючок – хотя и продержался всего три дня[1].

Прошел не один десяток лет, и в мою жизнь прочно вошли слова «все еще» – «А, ты все еще путешествуешь!», – и мне стало не по себе от того, что о своем основном занятии я пишу меньше всего.

Поэтому я села и принялась записывать впечатления от своих многочисленных поездок в прошлом и настоящем. О том, что увидела – и чему удивилась. О том, чего не увидела – и от чего разозлилась. И о надеждах на то, что еще можно совершить. Листая и разглядывая старые книги, графики, письма и журналы, я вдруг вспомнила отца, который вот так же сидел над своими потрепанными дорожными картами и адресными справочниками, пытаясь подсчитать, сколько денег ему понадобится на бензин, чтобы добраться из пункта А в пункт Б; где найти трейлер-парки, чтобы был приют для жены и двух дочерей; и заинтересуются ли придорожные торговцы предметами старины, которые он собирался продать или обменять по пути через всю страну. Воспоминание это настолько живо предстало передо мной, что я почти что услышала, как мы заговорщицки перешептываемся, стараясь не разбудить маму, которая спала в том самом трейлере, где каждый год мы проводили большую часть своей жизни.

Готова поклясться, что до того момента я изо всех сил протестовала против образа жизни, который избрал для себя мой отец. У меня был уютный дом, надежное и любимое убежище, ему же дом вообще был не нужен. Я в жизни своей не заняла ни гроша, он же не вылезал из долгов. Я участвовала в групповых приключениях, куда добиралась самолетом и поездом, он же готов был потратить неделю, чтобы в одиночку проехать всю страну из конца в конец, только бы не сесть в самолет. И все же, проанализировав саму суть нашего протеста, целью которого было вновь оказаться в привычной обстановке, я поняла, что наша с ним общая любовь к дороге неслучайна. Так было и в первые – весьма яркие и запоминающиеся – десять лет моей жизни: я была папиной дочкой.

Я и представить себе не могла, что начну эту книгу с воспоминания об отце, а потом поняла, что именно так и следовало поступить.

За этим открытием последовали и другие. Так, я всегда считала, что мои странствия не вечны – ведь настанет такой момент, когда я остановлюсь. Теперь же понимаю, что именно дорога и была константой, а моменты оседлости – лишь временными остановками.

Именно путешествия служили контекстом «внедорожной» жизни, а не наоборот.

Взять хотя бы публичные выступления: всю свою сознательную жизнь, вплоть до тридцати лет, я старалась их избегать. Когда однажды попросила преподавателя ораторского искусства объяснить мне, в чем причина, она ответила: танцоров и писателей труднее всего научить говорить перед публикой – ведь и те и другие выбрали для себя профессию, где этого делать не нужно. А я относилась к обеим этим категориям.

А потом – в конце 1960-х – начале 1970-х – выяснилось, что редакторы, с которыми я работала, не испытывали ни малейшего интереса к буму феминизма по стране. В гневе и отчаянии я объединила свои усилия с другой женщиной – намного храбрее меня, – и вместе мы стали ездить по студгородкам и встречаться с местными группами активистов. Со временем, вдали от дома, я поняла одну вещь, которую ни за что не узнала бы при ином стечении обстоятельств.

Оказавшись в одном помещении, люди понимают и сочувствуют друг другу гораздо больше, чем когда читают о некоем происшествии, смотрят фильм или репортаж.

До того момента я была «свободным художником» и помыслить не могла о том, чтобы работать в офисе или иметь какие-либо обязательства, кроме арендной платы за квартиру. Но знания, полученные в пути, побудили меня собрать писателей и редакторов и вместе издать феминистический журнал, целью которого было (по выражению великой Флоринс Кеннеди) «приготовить революцию, а не просто обед». Этим женщинам просто негде было писать о том, что для них важнее всего. Так родился журнал «Ms.».

С того момента я буквально поселилась в офисе, полном журналистов и редакторов, куда меня тянуло как магнитом. Редакция журнала стала для меня не только еще одним поводом продолжать свой путь, но и семьей, куда я неизменно возвращалась из каждого путешествия с полными карманами конспектов о событиях и впечатлениях.

По большому счету, я, быть может, никогда не нашла бы в себе сил или желания заниматься тем, что стало для меня важнее всего, если бы не Дорога. Отправившись в это бесконечное путешествие – а точнее, позволив ему захватить меня с головой, – я изменила собственную суть. Дорога непредсказуема, как и сама жизнь. Это путь от отрицания к реальности, от теории к практике, от боязни сделать шаг к действию, от статистики к реальным историям. Проще говоря, от разума – к сердцу. За каждым поворотом может ожидать смертельная угроза – или близость по взаимному согласию как очередное доказательство того, что мы живы и ощущаем свою связь с реальностью.

Как видите, первая причина, по которой я решила написать эту книгу, – желание поделиться тем, что для меня важнее всего и что долгое время оставалось в тени. Для меня это шанс сделать нечто большее, чем просто вернуться домой и сказать друзьям: «Ой, я тут познакомилась с таким потрясающим человеком…», или «Слушайте, что я придумала…», или – что гораздо важнее – «Нужно наконец прекратить обобщать всех «американцев» как некую безликую массу». И еще я приобрела иммунитет к заявлениям политиков вроде: «Я изъездил эту страну вдоль и поперек и знаю…» Потому что я-то уж точно поездила больше всех их, вместе взятых, и все еще не знаю.

То, что нам говорят об этой стране, чаще всего ограничивается обобщениями, обрывками фраз и в лучшем случае эдакими «передовыми» умозаключениями о том, что у каждой проблемы – две стороны. На деле же у многих животрепещущих вопросов – по три, семь или даже десять граней. Иногда мне кажется, что в действительности надвое можно разделить только людей: на тех, кто все делит на два, – и всех остальных.

Если бы все эти годы я не читала и не смотрела ничего, кроме СМИ, то отчаялась бы гораздо раньше – ведь все новости посвящены исключительно конфликтам, а быть объективным в наши дни означает быть настроенным беспристрастно-отрицательно.

Дорога же научила меня тому, что реальность, представляемая СМИ, не является таковой.

Например, считается, что американцы ценят свободу, и при этом в наших тюрьмах больше заключенных, чем в любой другой стране мира. Я общалась со студентами, влезающими в немыслимые долги, чтобы получить образование. Но никто не видит связи между этим фактом и тем, что государство строит ненужные тюрьмы вместо школ, которых не хватает, а затем тратит в среднем пятьдесят тысяч долларов в год на одного заключенного и гораздо меньше на одного студента. Я восхищаюсь людьми с предпринимательской жилкой, открывающими собственную компанию или хотя бы палатку по продаже хот-догов, но при этом в нашей стране самый большой разрыв по показателям дохода и общего благосостояния людей из разных классов. Я встречала людей из индейских поселений, знающих свою родословную за тысячу лет, и жертв сексуального и обычного рабства, прибывших буквально вчера. Сама эта страна меняется у нас на глазах. Пройдет каких-то тридцать лет, и основная часть ее населения утратит европейские черты: уже сейчас большая часть новорожденных детей – цветные. Это новообретенное разнообразие поможет нам лучше понять мир и самим выбирать из множества параллельно существующих культур. И все же по сей день существуют люди, чье осознание идентичности находится под влиянием устоявшейся иерархии. Быть может, в них говорит чувство страха и вины: «Что, если со мной будут обращаться так, как я обращался с другими?» Однако, учитывая, какая власть и деньги стоят за всем этим, подобные регрессивные установки чреваты возвратом к старой иерархии.

Как мудро заметила Робин Морган: «Ненависть обобщает, любовь выделяет из общей массы»[2].

Вот почему дорога так важна: она учит различать оттенки.

Вторая моя цель – побудить и вас отправиться хотя бы в коротенькое путешествие. Поехать куда-нибудь – или же просто переключить свой разум в другой режим, будто вы в пути: не искать привычную обстановку, но открыться навстречу новому и неизведанному. Сделать это можно, даже просто ступив за порог. Сложив воедино разрозненные кусочки мозаики, вы получите в награду незабываемые ощущения. Подобно джазмену, импровизирующему на сцене, или серфингисту, пытающемуся поймать волну, или птице, оседлавшей воздушный поток. Об этом поет Джуди Коллинз в своей песне «The Blizzard» – истории незнакомцев, встретившихся в метель. Об этом пишет Элис Уолкер в своем эссе «Родина моего отца – бедность». Каждая из них начинает с некой личной точки, а затем ступает на неизведанный и непредсказуемый путь, который приводит в место неожиданное, но неизбежное, как сама дорога судьбы.

Зависимость от дороги – универсальна. Так, караван суфийского поэта Руми прошел десятки мусульманских земель. Цыгане ушли из Индии в Европу, нигде не задерживаясь надолго. А аборигены Австралии и островов Торресова пролива постоянно перемещаются по древней Тропе песен. В этой книге я пишу об Америке, потому что именно здесь больше всего живу и путешествую – и именно ее больше всего хочу понять, в особенности учитывая ее чрезмерное влияние на остальной мир. Кроме того, я уверена, что нельзя понять чужую страну, не поняв своей собственной. В двадцать лет мне посчастливилось прожить год в Европе, а потом – два года в Индии. Однако в своей жизни мне гораздо чаще приходилось бежать, чем подолгу где-то оставаться, проникаясь окружающей действительностью. Спокойная Европа была для меня временным убежищем от суматошного детства. Далекая Индия показала мне, как живет большинство людей в мире, – чего я никогда не видела прежде. Я и по сей день благодарна этой огромной стране за то, что она не дает остальному миру о себе забыть, иначе я вернулась бы домой такой же, какой уехала.

Моя задача – пробудить в вас желание исследовать эту землю. Похоже, большинство людей нужно убеждать в том, как интересно путешествовать по Америке. Когда я еду в Австралию или Замбию, мне говорят: «О, это так замечательно!» Но если я еду куда-нибудь в пределах территории Штатов, они лишь сочувственно качают головой: «Как это, должно быть, утомляет!» А между тем путешествие по Америке тоже может принести огромное и ни с чем не сравнимое удовольствие. Ведь американцы способны дать фору любому другому народу по умению надеяться на лучшее. Быть может, оттого, что многие из нас сбежали от более худшей доли, или же выбрались из нищеты, или впитали с молоком матери легенду о «земле возможностей», или же просто потому, что оптимизм заразителен. Как бы то ни было, именно умения надеяться мне и недостает, когда я покидаю эту страну, и именно ему я радуюсь, когда возвращаюсь. В конце концов, надежда помогает строить планы.

Я вовсе не призываю вас путешествовать так же много. Подобно Скаю Мастерсону – странствующему азартному игроку из рассказов Деймона Раньона, – я сменила больше гостиничных номеров, чем Библия «Гедеон»[3]. А ведь ему не приходилось мыть голову гостиничным шампунем, есть еду из автоматов или засиживаться допоздна, пытаясь организовать горничных. Проведя двадцать лет в качестве организатора, я вдруг осознала, что самый долгий период пребывания дома для меня составил восемь дней.

Как вы уже поняли, я влюблена в дорогу.

В-третьих, я надеюсь поделиться с вами своими историями. Тысячелетиями человечество передавало знания и умения новым поколениям через песни и сказания. Если вы приведете мне статистические данные, я придумаю историю, чтобы объяснить, почему так вышло. Наш мозг так устроен, что лучше всего воспринимает новую информацию через легенды и образы. Вступив в ряды организаторов – иначе говоря, начав деятельность с целью изменения общества, – я открыла для себя волшебство историй, которые лекторы рассказывают группе абсолютно незнакомых людей. Те, кто внимательно их слушает, будто бы создают магнитное поле, о котором не подозревали даже сами рассказчики.

Кроме того, кратчайший путь к переменам в обществе заключается в том, чтобы дать возможность самым слабым говорить столько, сколько их будут слушать, а самым сильным – слушать столько, сколько будут говорить.

Быть может, именно благодаря своему умению слушать женщина-странница – и в особенности странствующая феминистка – это своего рода «небесный бармен». Порой ей рассказывают такое, о чем не стали бы говорить врачу. Со временем все больше людей узнают меня как участницу движения, которое многим подарило надежду, и все чаще мужчины и женщины делятся со мной самым сокровенным.

Помню, как однажды во время грозы оказалась в придорожной гостинице, где по счастливому стечению обстоятельств был музыкальный автомат и учитель танго, который рассказал мне историю рождения этого некогда уличного танца. Или как слушала детей племени могавков, заново учивших язык и постигавших духовные ритуалы, которые в течение нескольких поколений были под запретом. Или как сидела в кругу анонимных фундаменталистов и слушала, как они говорили о том, что пора бы отказаться от привычной уверенности во всем. Или как брала интервью у девятилетней девочки, которая была лучшим игроком в мальчишеской футбольной команде. Или как встретилась со студенткой-латиноамериканкой, дочерью нелегальных иммигрантов, вручившей мне свою визитку со словами «Кандидат в президенты США 2032 г.».

Дорожная жизнь порой преподносит и природные дары. Например, северное сияние в Колорадо или прогулка в Нью-Мексико в лунном свете – таком ярком, что видно каждую черточку на моей ладони; или история о встрече слона-одиночки со своим давним другом-слоном в зоопарке Лос-Анджелеса; или снегопад в Чикаго, когда внезапно появляется повод все отменить и просто сидеть с другом у камина.

Но одна истина несомненна: дорога учит жить настоящим.

Наконец, мне просто хотелось стать первопроходцем – в буквальном смысле первой проложить этот путь. Обычно подобная роль отводится мужчинам: это они воплощают в жизнь задуманные приключения, женщины же по традиции – хранительницы домашнего очага. Еще в детстве я обратила внимание на то, как Дороти из «Волшебника страны Оз» отчаянно пыталась вернуться домой, в Канзас, а Алиса, которой приснился дивный сон о приключении в Стране Чудес, проснулась аккурат к чаепитию.

Читая «Путь героя» Джозефа Кемпбелла и произведения Юджина О’Нила, в которых мужчинам не давали выйти в море цеплявшиеся за них женщины, я полностью утвердилась в мысли, что дорога – не для меня. В старших классах я посмотрела голливудский фильм «Вива, Сапата!» – о жизни и деятельности великого мексиканского революционера. Когда Сапата едет навстречу своей судьбе, его жена повисает у него на ноге, валяясь в пыли, пытаясь удержать его дома. Тогда я еще боялась признаться самой себе, что мысль о том, чтобы выйти в открытое море и вершить революцию, привлекает меня гораздо больше, чем просто сидеть дома и быть примерной матерью и женой. Но я дала себе слово, что никогда не буду препятствовать свободе своего мужчины.

Даже в словаре первое значение слова «авантюрист» – «искатель приключений» и лишь затем – «беспринципный человек, занимающийся авантюрами»; а слово «авантюристка» используется лишь в значении «женщина, пытающаяся нечестным путем добиться благополучия и высокого положения в обществе». Создается впечатление, что всякий раз, когда женщина отправляется в путешествие, добром это не может кончиться, будь то реальная Амелия Эрхарт[4] или вымышленные Тельма и Луиза[5].

Во многих странах и по сей день женщину могут привлечь к ответственности, а то и вовсе убить за то, что опозорила свою семью, посмев выйти из дома без сопровождения мужчины или же покинуть страну без его разрешения.

В Саудовской Аравии, например, женщине до сих пор запрещено водить машину – даже если ей срочно нужно в больницу, не говоря уже о развлечениях. Во время народных восстаний Арабской весны сексуальным домогательствам и изнасилованиям в равной степени подверглись и гражданки, посмевшие выйти в людное место, и иностранные журналистки.

Писательница Маргарет Этвуд так объясняет отсутствие героинь женского пола в романах о поиске и обретении себя: «Причина довольно проста: если отправить женщину в одиночку на какое-нибудь опасное ночное задание, оно гораздо быстрее, чем для мужчины, окончится для нее смертельным исходом»[6].

Ирония состоит в том, что благодаря молекулярной археологии, изучающей древние ДНК для отслеживания перемещений человека, мы знаем, что раньше именно мужчины сидели дома, а женщины – путешествовали. Коэффициент межконтинентальной миграции среди женщин почти в восемь раз выше, чем среди мужчин[7].

Стоит, однако, отметить, что путешествия эти зачастую были в один конец, а у женщин не было другого выбора, и общество, в котором они жили, так или иначе было патриархальным и патрилокальным. То есть женщины все равно контролировались мужчинами, а если и перемещались, то лишь для того, чтобы перейти жить в дом мужа. В матрилокальных обществах, наоборот, мужчины переходили жить в дом жены (и так происходит и по сей день, примерно на третьей части суши), но при этом сохраняли свой статус, поскольку это общество почти никогда не было матриархальным.

В свете частых предупреждений о том, как опасна для женщин дорога, современный феминизм задает один крайне важный вопрос: «По сравнению с чем?» Будь то убийства за приданое в Индии, «за честь рода» в Египте или просто на бытовой почве в США, по статистике, женщин чаще всего избивают или убивают дома, знакомые им мужчины. Так что согласно той же статистике дом для женщины – гораздо более опасное место, чем дорога.

Быть может, истинная революция произойдет тогда, когда женщина сможет отправиться в путешествие по собственной воле и желанию, а вернувшись домой, найдет там теплый прием.

Эта книга – не об одном или нескольких путешествиях, а о десятилетиях, проведенных вдали от домашнего очага. Можно сказать, что это история современной кочевницы.

Помимо «горизонтального» путешествия по стране, в ней присутствуют свидетельства и о двух других типах путешествий: «вертикальном» (в прошлое Североамериканского континента, по которому мы с вами ходим) и культурном (с открытием новых людей и мест).

В этой книге – собрание историй, которые, я надеюсь, вдохновят вас на то, чтобы рассказать свою, а также произведут настоящую революцию, научив слушать других.

Я жалею о том, что не могу сделать эту книгу похожей на письма китаянок, которые они писали тысячу лет назад. Тогда женщинам запрещено было учиться, в отличие от их братьев, и они изобрели свой собственный шифр, который назывался «нюй-шу», или «женское письмо». Наказанием за создание такой тайнописи была смертная казнь[8]. А они писали друг другу секретные послания и стихи в знак дружбы, таким образом осознанно выступая против ограничений. Как писала одна из них: «Мужчины покидают свой дом, чтобы совершать подвиги в большом мире. Но мы, женщины, не менее храбры – ведь нам известен язык, которого они не понимают».

Переписка эта была для них так важна, что некоторым женщинам, отправляя в последний путь, клали в гроб их письма дружбы. И все же многие их них уцелели и дошли до наших дней. Каждое такое письмо написано изящным почерком в центре страницы, с широкими полями, куда вторая собеседница могла бы вписать свои слова.

«В истории человечества были великие цивилизации, не использовавшие колеса, – писала Урсула Ле Гуин[9], – но не было таких, где не рассказывали бы истории».

Если бы я могла, то на каждой странице оставила бы место для вашей истории.

Мой отец Лео Стайнем на своей любимой фотографии, 1949 г. Из личного архива Глории Стайнем

Глава I. По стопам отца

Любовь к путешествиям у меня наследственная.

Казалось, лишь несколько месяцев в году мой отец радовался оседлой жизни. На лето мы уезжали в маленький домик, который он построил неподалеку от озера в сельской местности Мичигана. Там он вел занятия по танцам в павильоне, стоявшем на сваях над водой. И хотя до океана была сотня километров, он назвал его «Океанский пирс» и придумал звучный слоган: «Танцуем над водой и под звездами».

По выходным туда съезжались люди из окрестных ферм и летних домиков, чтобы танцевать под музыку из автомата. Отец придумывал разные необычные развлечения. Так, вдохновившись собственной любовью к шахматам, он придумал игру, где подростки в костюмах фигур должны были двигаться по расчерченному в клетку танцполу. Он даже приглашал в эту глушь известные танцевальные группы 1930–1940-х годов. Ради танцев под живую музыку в мягком лунном свете люди приезжали из самого Детройта и Толидо. Разумеется, на то, чтобы оплатить выступление Гая Ломбардо, Дюка Эллингтона или сестер Эндрюс в один дождливый выходной, могла уйти вся летняя выручка, поэтому во всем этом предприятии всегда присутствовала определенная доля азарта и риска. Думаю, это отцу тоже нравилось.

Но вот подходил к концу День труда[10], а вместе с ним и это временное существование, и рабочим местом отца вновь становилась его машина. В первые теплые недели осени мы ездили на аукционы в окрестных городках, где среди домашней утвари и фермерских инструментов он искал предметы старины. Затем моя мама – у которой был наметан глаз на антиквариат и богатая библиотека справочной литературы – оценивала их для последующей продажи, и мы вновь садились в машину и ехали дальше, предлагая их встреченным по пути придорожным торговцам. Я говорю «мы», потому что лет с четырех я тоже участвовала в процессе – заворачивала в газеты фарфор и другие мелкие предметы, которые мы заботливо перевозили в картонных коробках по проселочным дорогам.

У каждого из нас была своя роль в семейном предприятии – в том числе и у моей сестры, которая была на девять лет старше меня и продавала летом попкорн с самой настоящей тележки, купленной отцом.

Но едва только озеро подергивалось первой ледяной коркой, а от воды начинал идти пар, отец принимался собирать по бензоколонкам дорожные карты, проверять прицеп машины и заводил разговоры о лакомствах издалека – вроде пралине из Джорджии, апельсинового сока из Флориды или лососевых стейков из калифорнийских коптилен.

А потом в один прекрасный день – словно это была внезапная прихоть, а не вечная жажда странствий – он объявлял, что пора погрузить все вещи и собаку в дом на колесах, который всегда стоял во дворе, и пуститься в дальний путь – до Флориды или Калифорнии.

Иногда это его объявление звучало так внезапно, что мы брали с собой больше сковородок, чем тарелок, или оставляли на кухне гору немытой посуды и недоеденную еду, которая встречала нас по возвращении, как помпейские руины. Казалось, отец всегда принимает свое решение неожиданно, и при этом страх перед сиренами, которые могли позвать его домой, был настолько велик, что он отказывался установить в нашем маленьком доме отопление или провести горячую воду. Если осенний воздух становился слишком холодным, чтобы купаться в озере, мы грели воду на печке-буржуйке и по очереди мылись в большой ванне перед камином. А поскольку для этого нужно было нарубить дров – оскорбление для сибаритской сути моего отца! – он придумал собственную систему растопки: запихивал длинное полено одним концом в огонь, а второй конец оставался торчать снаружи. Затем отец поддевал его ногой и отправлял в камин – до тех пор, пока полено не превращалось в пепел. Наверное, даже гора дров во дворе казалась ему потенциальной угрозой, ведь в ней таился соблазн остаться на одном месте.

Едва почувствовав на своем лице легкое дуновение ветра перемен, отец не мог больше ждать. За все время я помню лишь один раз, когда он вернулся, и даже тогда матери пришлось привести весомые аргументы, чтобы убедить его в том, что она забыла выключить утюг и все может сгореть дотла. Он готов был купить новое радио, новую обувь, все что угодно, лишь бы не поворачивать назад.

Тогда я привыкла не задавать лишних вопросов: это было частью семейного ритуала. Теперь же невольно задумываюсь о том, не запрограммированы ли в человеческом мозге некие сезонные сигналы. В конце концов, мы ведь почти все свое существование на земле переселялись с места на место, а привычка к оседлости появилась у нас совсем недавно. И если птица скорее бросит своего птенца, чем пропустит момент перелета за тысячу километров, то какие сигналы к миграции сохранились у нас? Быть может, мой отец – и даже мать, хотя она заплатила гораздо более высокую цену за наши странствия, – сами выбрали тот образ жизни, при котором еще можно было распознать эти сигналы?

И еще родители – если так можно выразиться – жили «натуральным хозяйством». Мы никогда не отправлялись в путь с достаточным количеством денег, чтобы добраться до пункта назначения. И близко не было. Нет, мы брали с собой несколько коробок с фарфором, серебром и другими мелкими старинными предметами, купленными на деревенских аукционах, и по пути в Калифорнию – или еще дальше на юг, во Флориду или Мексиканский залив, – продавали их или меняли. Подобная схема сформировалась задолго до моего рождения, и отец знал всех до единого придорожных торговцев, как путник в пустыне знает каждый оазис. Однако на пути нам то и дело встречались новые магазины либо у старых менялись владельцы, и нужно было набраться храбрости, чтобы подъехать к ним на нашей запыленной машине с прицепом, понимая, что со стороны мы похожи скорее на мигрантов, вынужденных распродавать семейные реликвии, чем на торговцев антиквариатом. Если владелец магазина обращался с нами чересчур презрительно, отец не возражал, позволяя ему думать, что мы и в самом деле продаем свои пожитки. Получив свое, он возвращался в машину и там компенсировал ущемленное чувство собственного достоинства, в подробностях смакуя свой триумф.

Родители были уверены, что путешествие – само по себе образовательный процесс, а потому я не ходила в школу.

Моя сестра-подросток шла учиться в ту школу, что была рядом с нашим пунктом назначения, но я еще была слишком мала и жила лишь комиксами, рассказами о лошадях и Луизой Мэй Олкотт. Чтение в машине стало для меня собственным способом путешествовать – настолько, что, когда мама уговаривала меня отложить книгу и посмотреть в окно, я возмущенно отвечала: «Я же уже смотрела час назад!» Именно по дорожным знакам я научилась читать – и, если подумать, это отличная азбука. Дымящаяся чашка – это кофе; значки хот-догов и гамбургеров не нуждаются в пояснении; кровать означает отель, и еще там были разные картинки, предупреждавшие о работах на мосту или на дороге. И было волшебство рифмы. Производитель крема для бритья установил вдоль шоссе небольшие таблички на равных интервалах, и, предвкушая рифму, я читала:

Если ты

знаки эти не узнал,

значит, пока

далеко не бывал.

«Бирма Шейв»

Позже, прочтя о том, как Исак Динисен[11] декламировал английские стихи перед кенийскими рабочими кикуйю, – а они всё просили и просили, хотя и не понимали ни слова, – я уже знала, что они чувствовали. Сам процесс подбора рифмы – это волшебство.

Так ехали мы – современные американские кочевники – сквозь ливни и песчаные бури, зной и холодный ветер. Ели в придорожных закусочных (тогда же у меня появилась мечта когда-нибудь открыть свою собственную – с синими ситцевыми занавесками на окнах и кексами с отрубями). Днем в машине мы слушали радиоспектакли, а ночью отец пел нам популярные песенки, чтобы не заснуть.

Помню, как въезжали на бензоколонки, где воздух был пропитан едким запахом, а из-под машин вылезали работники в комбинезонах, которые, вытерев руки грязной тряпкой, провожали нас в загадочный «мужской» мир. Там были туалеты – не для слабых духом и неженок. Снаружи стояли переносные холодильники, из которых отец доставал бутылку кока-колы, осушал ее в один могучий глоток, а потом искал мою любимую виноградную газировку «Nehi», которую я потягивала мелкими глоточками, пока язык не становился ярко-фиолетовым. На заправках работали немногословные ребята, которые, впрочем, всегда были готовы указать дорогу или поделиться последними сводками погоды, а деньги брали только за горючее.

Теперь они кажутся мне эдакими соплеменниками, жившими вдоль торгового пути, или снабженцами караванов там, где Ни́гер вливается в Сахару, или мастерами-парусниками, которые шили паруса для кораблей, что везли специи из Тривандрама. Интересно, нравилась ли им такая жизнь – или это был своего рода компромисс, наиболее доступная им форма путешествий?

Помню, как отец ехал по пустынным дорогам из связанных между собой досок, вдоль которых не было ничего, кроме редких ранчо с гремучими змеями или одинокой бензоколонки. Мы останавливались в городках-призраках, где давно не было ни души и где из песчаных дюн выглядывали останки еще уцелевших зданий. Иногда налетал ветер, сдвигая пласты песка и обнажая старинный медный почтовый ящик или другие сокровища. Прижав руку к обшарпанным доскам, я пыталась представить, что за люди здесь жили. Родители же узнавали это более надежным способом: расспрашивали тех, кто жил неподалеку. Так, один из таких городков, как оказалось, медленно вымер после того, как первую асфальтированную дорогу проложили слишком далеко от него. Другой опустел из страха местных жителей перед чередой загадочных убийств, совершенных, по всей видимости, шерифом. Третий в тот самый момент готовился стать местом съемок вестерна с Гэри Купером в главной роли. Развалины облили керосином, чтобы устроить зрелищный пожар, и повсюду установили знаки, велевшие случайным прохожим держаться подальше.

Мой отец, однако, всегда пренебрегал правилами – и потому двинулся туда, где в ограде виднелась дыра, чтобы тайком пробраться на съемки. Съемочная команда отнеслась к нам с уважением, должно быть решив, что у нас есть разрешение вышестоящей инстанции. У меня до сих пор сохранилась сделанная отцом фотография в нескольких шагах от Гэри Купера: на его лице – веселье, на моем – тревога, а голова моя едва доходит ему до колена.

В детстве я изо всех сил старалась вписаться в стандарт, а потому боялась, что и нас когда-нибудь предадут забвению, как эти заброшенные города, или что отцовское пренебрежение правилами навлечет на нас какое-нибудь серьезное наказание. Но если бы не эти города-призраки, живущие в моей памяти дольше любого населенного пункта, смогла бы я когда-нибудь постичь простую истину: что тайна всегда оставляет пространство для воображения, тогда как уверенное знание – нет? И смогла бы бросить вызов правилам, если бы мой отец всегда им подчинялся?

Когда у нас появлялись лишние деньги, мы ненадолго забывали о холодном душе на стоянке трейлеров и мылись в горячей ванне придорожного мотеля. Потом мы частенько наведывались в какой-нибудь местный кинотеатр – величественное здание с балконами, не имеющее ничего общего с современными безликими кинозалами.

Отец всегда считал, что хорошее кино и бутылочка пива – лучшее лекарство от всего; и был, в общем-то, прав.

Пройдя по тротуару, посверкивающему слюдой, мы попадали в отделанный позолотой вестибюль с фонтанами, куда посетители кинотеатра бросали монетки на удачу, чтобы в будущем вновь туда вернуться. В огромном темном кинозале, полном незнакомцев, завороженно следящих за мелькающими картинками на экране, мы забывали обо всех своих тревогах и погружались в совершенно другой мир.

Теперь-то я знаю, что сами эти кинотеатры и кинофильмы были лишь голливудской фантазией времен Великой депрессии, когда большинство людей не могло себе позволить других развлечений. Я думаю об этом, когда вижу пассажиров метро, с упоением читающих книги Стивена Кинга о тайнах и загадках, которые его мать, вынужденная работать официанткой, назвала «дешевым и приятным отпуском» и которые он до сих пор посвящает ей. Я думаю об этом, когда вижу детей, с головой ушедших в виртуальные образы, задействовав все свои пять чувств; или когда прохожу мимо дома, на крыше которого стоит спутниковая тарелка величиной почти с эту самую крышу, словно для его жителей нет ничего важнее, чем возможность убежать от реальности. Брюс Чатвин в своих путевых заметках писал, что воспоминание о кочевническом прошлом до сих пор живы в нашей памяти и тяга к нему проявляется в «потребности отвлечься, в стремлении к новизне»[12].

Во многих языках даже само слово «человек» синонимично слову «кочевник».

И «прогресс» в буквальном смысле означает «движение вперед», а еще – «сезонные перемещения». Быть может, наша потребность с головой уйти в виртуальный мир – всего лишь нереализованное желание странствовать?

Самое яркое впечатление из детских путешествий – это первое дуновение соленого ветерка на подъезде к морю. На калифорнийском шоссе, завидев Тихий океан, или на приподнятой автотрассе Флориды, прорезавшей Мексиканский залив, словно Моисей, раздвинувший воды Красного моря, мы вылезали из тесной машины, потягиваясь и вдыхая полной грудью морской воздух, будто бы рождаясь заново. Герман Мелвилл когда-то сказал, что все дороги ведут к морю, что именно оно – источник всего живого на земле. В этой фразе заключена некая обреченность – но не радость.

Много лет спустя я посмотрела фильм о парижской проститутке, которая копила деньги, чтобы свозить свою маленькую дочку на море. Когда их поезд, полный рабочих, огибает утес, их взору внезапно открываются сверкающие бескрайние воды, и все пассажиры начинают смеяться, открывают окна, бросают туда сигареты, монеты, губную помаду – все, что еще секунду назад казалось им важным и нужным.

Именно такую радость я ощущала в детстве. И сейчас – когда дорога преподносит мне свой величайший дар, момент единения со всем, что меня окружает, – я испытываю похожие чувства.

Но было и то, в чем мне было труднее признаться самой себе: во время этих детских странствий я скучала по дому. Это было не какое-то конкретное место, но некий абстрактный уютный домик с обычными родителями, школой, куда можно было ходить, и друзьями, жившими по соседству. Мои мечты подозрительно напоминали жизнь, что я видела в кино, но тоска по всему этому была сродни непреходящей лихорадке. Мне и в голову не приходило, что дети, которые жили в таких уютных домиках и ходили в обычную школу, могли мне завидовать.

Когда мне было лет десять, родители развелись.

Сестра была совершенно разбита, но лично я не понимала, как двух таких разных людей вообще угораздило пожениться.

Мать часто собственными тревогами доводила себя до депрессии, а отец то и дело норовил заложить дом или каким-то иным образом влезть в долги, ни слова ей не говоря, что совсем не спасало ситуацию. Из-за ограничений на расход горючего «Океанский пирс» пришлось закрыть, и отец почти все свое время проводил в дороге, покупая и продавая драгоценности и мелкий антиквариат, чтобы хоть как-то заработать на жизнь. Он чувствовал, что больше не в состоянии справляться с матерью, которая все чаще теряла связь с реальностью. Она же хотела жить рядом с сестрой, которая оканчивала колледж в Массачусетсе. К тому времени и я подросла и уже могла поехать вместе с ней.

Мы сняли дом в маленьком городке и большую часть школьного года проводили там. Для меня это был самый «стандартный» период жизни. Когда сестра окончила школу и устроилась на свою первую работу, мы с матерью переехали в Восточное Толидо, в старый фермерский дом, где когда-то жила ее семья. Как это всегда бывает с объектами низшего звена, эту часть города назвали прилагательным, тогда как все остальные отхватили себе существительные. Некогда сельскую местность застроили домиками, где жили заводские рабочие. Они окружали наш едва пригодный для жилья дом с трех сторон, тротуар перед входной дверью упирался в шоссе, а мимо окон то и дело проносились рокочущие грузовики. Оказавшись в этих руинах времен своего детства, моя мать все чаще стала замыкаться в своем незримом и несчастном мире.

Я жила в постоянном беспокойстве: вдруг я не замечу и она уйдет бродить по улицам или забудет, что я в школе, и позвонит в полицию, чтобы меня найти, – иногда такое случалось. При этом я была уверена, что мне удается надежно скрывать это от друзей. Многие из них по какой-то причине не рассказывали о своих семьях – ни о том, что дома говорили по-польски или по-венгерски, ни о пьянице-отце, ни о безработном родственнике, который временно живет у них в доме и спит на диване. По негласному правилу, мы встречались на углу улиц. Лишь спустя много лет одна из бывших одноклассниц призналась, что переживала за меня – ведь мою маму в районе прозвали Безумная Леди.

В те годы мама стала чаще рассказывать о своей юности. Задолго до моего рождения она работала репортером – что для женщин тех лет было редкостью; по сути, она была одной из первопроходцев. Работу она любила и делала так хорошо, что вскоре вместо репортажей на социальные темы ей предложили вести воскресную колонку в одной важной газете Толидо. Выйдя замуж за моего отца, она не оставила профессию, а продолжила ею заниматься и после рождения сестры, пока той не исполнилось шесть лет. Она, как могла, поддерживала мужа со всеми его прожектами и долгами; пережила выкидыш и рождение мертвого ребенка, потом влюбилась в сослуживца – быть может, за него ей и следовало бы выйти замуж. Все это постепенно копилось, образуя снежный ком из чувства вины и самоосуждения, и в конце концов привело к нервному расстройству. Два года она провела в лечебнице, откуда вышла с еще более сильным чувством вины за то, что оставила мою сестру на попечении отца. И еще она пристрастилась к темному жидкому успокоительному под названием хлоралгидрат. Без него ее по нескольку дней мучали бессонница и галлюцинации. С ним же речь ее была замедленной, а внимание притуплялось. После лечебницы мать бросила работу, отдалилась от друзей и от всего, что любила, и уехала вместе с отцом в глухую мичиганскую деревушку, где он решил воплотить в жизнь свою мечту – открыть летний курорт.

Такой я ее узнала: доброй и любящей, обладавшей искрометным юмором и талантом ко всему – от математики до поэзии, – но начисто лишенной уверенности в себе и душевного равновесия.

Пока мы вместе с ней жили в Толидо, отец колесил по Солнечному поясу и жил преимущественно в своей машине. Один раз за лето он приезжал к нам в гости на Средний Запад, причем всякий раз его визиты были привязаны к его загадочным сделкам. Однажды он написал мне о рассказе, главный герой которого всю жизнь ждал Большой сделки, – и, по его словам, рассказ этот был и о нем. Между своими приездами он присылал открытки с подписью «Па», пятьдесят долларов на ежемесячные расходы в конвертах с символикой мотелей, а также письма на том, что, по его мнению, было офисной бумагой. Например, толстый лист с потрепанными краями, без адреса или его имени (Лео), в верхней части которого было просто написано большими ярко-красными буквами: «Стайнемит!»

Однако этой жизни пришел конец, когда мне было семнадцать и мы продали наш дом в Толидо – на этом месте было решено построить парковку. Мать давно планировала его продать, чтобы оплатить мою учебу в колледже. В то лето сестра нарочно приехала в то же время, что и отец: у нее был план. Если он в этом году возьмет на себя заботу о маме, я могу пожить с сестрой в Вашингтоне, где она работала менеджером по закупке ювелирных изделий в крупном магазине. Это позволило бы мне спокойно окончить школу.

Я сразу сказала сестре, что отец никогда на это не согласится. Так и получилось, когда мы втроем отправились завтракать в кафе. Оставив ее бушевать от ярости, отец отвез меня в магазин, где я подрабатывала на летних каникулах. Открыв дверь машины и уже приготовившись выходить, я, к своему – и его – удивлению, разрыдалась. Сама того не осознавая, в глубине души я надеялась, что он скажет «да». Отец не выносил слез – в особенности когда плакала дочь, которую он помнил в основном ребенком, – и нехотя согласился, но ровно на год.

Каким-то образом ему удалось заботиться о маме, даже разъезжая по Калифорнии и останавливаясь в придорожных мотелях. А я с отличием окончила школу. Окружающие сочувствовали мне, что осталась без родителей, а я втайне наслаждалась свободой.

Когда отец привез маму в Вашингтон, чтобы оставить на наше попечение, сестра поняла, что не может совмещать работу с круглосуточным уходом за ней. Осенью я поступила в колледж. Тогда сестра нашла сердобольного врача в клинике для душевнобольных неподалеку от Балтимора, который принял маму, и там она наконец получила заботу и уход, в которых давно нуждалась.

Навещая ее по выходным во время летней работы, а затем – на каникулах в колледже, я увидела перед собой совершенно нового человека.

С удивлением обнаружила, что мы во многом похожи, чего прежде не замечала и в чем не могла себе признаться из страха, что меня постигнет ее участь.

Я узнала, что стихи, которые она читала наизусть, принадлежали перу Эдны Сент-Винсент Миллей и Омара Хайяма; что сворачивать лист бумаги в три колонки было журналистским секретом, которым она поделилась со мной; и что она всем сердцем хотела оставить отца и уехать вместе с подругой, чтобы попытать счастья на журналистском поприще в Нью-Йорке. Глядя в ее карие глаза, впервые в жизни я заметила, как они похожи на мои.

Когда настойчиво спрашивала: «Но почему ты осталась? Почему не забрала сестру и не уехала в Нью-Йорк?», она отвечала, что все это не имело значения, что ей повезло, ведь у нее есть я и моя сестра. Если же я не унималась, она прибавляла: «Если бы я уехала, ты бы не родилась».

А мне так и не хватило духу ответить: «Но зато родилась бы ты!»

Поступив в колледж, я стала жить в общежитии и была счастлива, что наконец отвечаю только за себя. Однокурсницы, должно быть, поражались моему неубиваемому оптимизму и считали его некой странностью, присущей выходцам со Среднего Запада. Предпоследний курс я провела в Европе, делая вид, что учусь, а на самом деле путешествовала, потому что не знала, удастся ли мне еще когда-нибудь там побывать. По окончании колледжа я уехала на лето к матери, которая к тому времени поправилась и наконец смогла сперва снимать комнату, а затем жить с сестрой. Сестра уже вышла замуж и выделила в своем доме комнату для мамы. Потом я на два года уехала в Индию, где путешествовала и писала.

Однако, вернувшись домой, не смогла найти работу, где можно было бы применить полученные знания. И я снова отправилась странствовать, работать в студенческой политике и в конце концов стала внештатным редактором в Нью-Йорке, вновь вернувшись к такому знакомому ощущению непостоянства. У меня была съемная квартира с соседкой, но я жила на чемоданах и коробках. Проходя по улицам и заглядывая в освещенные окна, повторяла про себя мантру своего детства: «У всех есть дом, кроме меня».

Между тем моя мать работала на полставки в магазине подарков, рядом с домом сестры, а свободное время посвящала своим интересам: восточной философии и англиканской церкви. Последнюю она любила за то, что на ее скамьях разрешалось спать бездомным. Жить в одиночку она бы никогда не смогла, но, приезжая ко мне в Нью-Йорк, казалось, испытывала одновременно гордость и страх – оттого, что я теперь жила там, где когда-то мечтала жить она.

Из отцовских открыток я узнала, что он вернулся к своим мечтам о шоу-бизнесе, подписав контракт с молодым итальянским поп-певцом. Он возил итальянца с женой по барам и придорожным забегаловкам, но приглашений на концерты почти не было, как не было и записей. Вдобавок, по словам отца, певец с женой слишком много ели. Отец отправил их обоих восвояси – работать на авиастроительном заводе, – а сам вернулся к жизни одинокого странника.

Потом он узнал, что в Латинской Америке можно по дешевке накупить полудрагоценных камней, и продал свою машину, чтобы покрыть дорожные расходы. Однако, прилетев в Эквадор, он не нашел там ничего, кроме землетрясения, редких случайных сделок и какой-то немки, которая хотела выйти замуж за гражданина США, чтобы попасть в страну. Об этом он рассказал мне, только когда они развелись. О нашей жизни он сказал только одно: «Знаешь, говорят, что после шестидесяти пропадает тяга к сексу. Так вот, это неправда». Узнав, что в этой стране он обязан будет содержать свою бывшую жену, он настоял на том, чтобы она уехала по доброй воле в одиночку, и ему повезло, что в этом их желания совпали. В целом из своего латиноамериканского приключения он вышел в еще более плачевном состоянии, чем до него.

Потом эта женщина, которая столь непродолжительное время была моей мачехой, позвонила, чтобы узнать, куда прислать отцу открытку на день рождения. Я так давно не жила с ним, что напрочь позабыла, чему меня учили в детстве: никогда и никому не отвечать ничего, кроме как «папы нет дома». А ведь звонивший мог оказаться и коллектором!

Поразительно, как быстро укореняются привычки и как быстро они забываются.

В общем, я сообщила ей его адрес. От этого мой всегда добродушный и мягкий отец пришел в такую ярость, что позвонил мне из телефонной будки и заорал: «Да как ты могла?» Он был уверен, что ей нужны были от него только деньги.

Однако в своих ежегодных путешествиях на восток отец сохранил прежний оптимизм и добродушие. Лишь две вещи его беспокоили: неприятности с налоговой (он годами не платил налоги и не подавал декларацию о доходах) и мелкие проблемы со здоровьем. При весе больше ста тридцати килограммов он страдал от того, что в шутку называл «вены-паучки», к тому же за пределами своей машины чувствовал себя китом, выброшенным на сушу. При этом он знал все лучшие кафе-мороженое и рестораны со «шведским столом» от одного побережья до другого и даже на почту за углом ездил на машине. И никогда не отказывался от своих проектов и сделок.

Однажды он взял с меня обещание никому не рассказывать о его планах открыть сеть придорожных мотелей «Сантана Мотелс». В каждом таком мотеле отец хотел сделать телескопическую крышу, которую постояльцы могли бы убрать, чтобы принимать солнечные ванны. В другой раз он рассказал мне о своей мечте изобрести секретную формулу апельсинового сока, который смог бы конкурировать с «Orange Julius». Но по большей части отец рассылал слоганы в рекламные агентства (с защищенного почтового адреса, чтобы их никто не украл). Например: «Можете поставить последнюю монетку на салфетки «Skott» или «Если вы заядлый курильщик, пусть каждое колечко будет из «Old gold». Когда его идеи не принимали, он просто придумывал новые.

Когда я окончила колледж со значком «Phi Beta Kappa»[13], он внезапно обеспокоился моей судьбой: не слишком ли высоко я взлетела для женщины? Ему самому диплом колледжа казался красивой, но необязательной бумажкой, не нужной никому из нас. Однажды он прислал мне объявление из журнала «Variety» – его библии по шоу-бизнесу. Объявление было обращено к женщинам моложе двадцати четырех лет и ростом от 170 см, которые приглашались для набора в танцевальную группу под названием «Hi Phi Beta» в Лас-Вегасе. Поперек вырезки он быстро нацарапал красными буквами: «Детка (так он всегда меня называл), это же прямо про тебя!»

Но когда я отправилась в Индию, ему в голову пришла другая идея. Он прислал мне восемьсот долларов, чтобы на обратном пути через Бирму я купила звездный сапфир. Сам он собирался встретить меня, когда мое судно пришвартуется у Сан-Франциско, а камень – продать и на вырученные деньги с помпой вернуться домой. Когда вместе с тремя сотнями китайских иммигрантов я вышла из каюты третьего класса (это был самый дешевый способ доплыть домой), он встретил меня с лупой ювелира, сразу заметив, что я купила кривой камень. Когда я училась в колледже, он однажды починил мое помолвочное кольцо, опустив его в воду, синеватую из-за растворенного в ней несмываемого карандаша. В результате пожелтевший бриллиант стал белым. Но с этим сапфиром он ничего поделать не мог и теперь надеялся хотя бы отбить потраченные деньги.

Однако и этот удар судьбы он стойко выдержал и предложил познакомиться со своим другом, который делал аэрозольные баллончики и мог бы нанять меня продавать это новое изобретение на дорогах. Мне будут платить за путешествия – по мнению отца, о лучшей работе нельзя было и мечтать! Когда я и на это не согласилась, он заявил, что у него достаточно денег на еду и бензин, чтобы мы могли вернуться в Лас-Вегас. Я обеспокоенно спросила: и что тогда? Он ответил: «Тогда тебе обязательно повезет в битве с «одноруким бандитом» – новичкам всегда везет, – и ты поможешь мне продавать драгоценности на обратном пути».

В темном казино Лас-Вегаса – без окон и с кучей молчаливых игроков и шумных игровых автоматов – он поставил против меня ведро монет на общую сумму пятьдесят долларов. Через пару часов, сама не понимая, что происходит, я увеличила сумму имевшихся у нас денег в пять раз. Лишь потом он признался, что это были его последние пятьдесят долларов. Чтобы отметить это знаменательное событие, мы набили животы едой, которую продавали совсем дешево, дабы привлечь игроков, бесплатно посмотрели шоу по его старинному испытанному методу (входить на площадку, когда все уже давно началось), а потом снова отправились в путь.

Поскольку денег, что я выиграла, нам едва хватило до Невады, следующим пунктом его программы было продать драгоценности в каком-нибудь из маленьких придорожных магазинчиков. Он был твердо уверен, что, если я войду в магазин с кольцом и брошью или браслетом на руке, продавцы тут же увидят перед собой перспективную сделку и вдобавок решат помочь несчастным отцу и дочери. Эту стратегию он успешно применял с высокомерными торговцами антиквариатом, когда я была маленькой. Кроме того, отец считал, что для них эта сделка и вправду выгодна. И его надежды оправдались: вырученных средств нам хватило на бензин, еду и мотели по пути к Вашингтону, где меня ждали мама и сестра.

Много позже, посмотрев фильм «Бумажная луна» о приключениях отца и дочери, я впервые осознала зыбкий оптимизм нашего совместного путешествия и непотопляемую радость моего отца перед лицом неумолимой несчастной судьбы.

Лишь тогда я поняла, что мы и в самом деле были несчастным отцом и дочерью – и это он смог превратить тотальную нищету в игру, где мы могли выиграть.

Такую кочевую жизнь отец вел до без малого шестидесяти четырех лет. «Если мы когда-нибудь попадем в аварию на шоссе, – сказал он мне как-то в детстве, – сразу вылезай и беги, машины мимо проносятся слишком быстро и не успеют остановиться». Именно это и случилось с ним на автостраде вблизи какого-то поселения округа Орандж, в Калифорнии. Отцовская машина перевернулась – удар был такой силы, что дверь со стороны водителя вогнулась внутрь, а сам он оказался зажат рулевым колесом. В таком положении машину закрутило по проезжей части, а отец был не в состоянии даже пошевелиться – не то что вылезти и бежать, – и в это время в него врезалась другая машина.

Врач больницы – которая была чуть посерьезнее обычного придорожного медпункта – отправил мне в Нью-Йорк сообщение. Должно быть, отец дал ему мой номер. Сестра не могла оставить маленьких детей, мама – путешествовать в одиночку, а значит, из всей семьи он мог рассчитывать только на мою помощь. Но ведь я была «папиной дочкой» – то есть путешествовала где-то за пределами страны и была недоступна.

К тому времени, как я вернулась домой – несколько дней спустя, – доктор уже успел связаться с моей сестрой. Она посоветовала мне лететь к нему неделей позже, когда он уже будет готов выписываться и ему понадобится помощь дома (он снимал комнату).

Думаю, я интуитивно почувствовала, что ехать надо немедленно, хотя авария казалась мне чем-то вполне обыденным, учитывая отцовский образ жизни, а вовсе не поводом для тревоги. И еще я почувствовала холодный укол в сердце: по приезде в Калифорнию мне предстояло стать сиделкой при отце – как когда-то при маме, – и я никогда больше не вернусь к прежней жизни.

За несколько дней до вылета врач позвонил сестре и сообщил, что состояние отца ухудшилось: у него началось внутреннее кровотечение. Я поспешила на ближайший рейс до Лос-Анджелеса, но во время пересадки в Чикаго услышала звонок пейджера: это была сестра. Доктор позвонил снова. Отец умер от обильного внутреннего кровотечения.

Приехав в больницу, я обнаружила лишь пакет из манильской бумаги с мелкими вещами отца и врача, который с трудом сдерживал гнев оттого, что никого из родных не было рядом.

У отца, сообщил он, обнаружились множественные травматические язвы, вызванные стрессом и отчаянием, и они были гораздо опаснее, чем повреждения, полученные при аварии.

Не знаю, слушала ли я его как дочь или же как беспристрастный свидетель, которому сообщают некий факт, но, кажется, он сказал, что причиной кровотечения, повлекшего за собой смерть, была не авария как таковая, а психологическая травма, стресс и отчаяние.

Я так и не нашла в себе смелости передать эти слова сестре. Никогда их не забуду. И все же я решила, что справлюсь со стандартной больничной процедурой и не сломаюсь. И у меня получилось – до тех пор, пока в руках у меня не оказался потрепанный отцовский бумажник, с загнутыми краями, за долгие годы странствий в заднем кармане его брюк практически приросший к его телу. Кажется, будто бы я до сих пор ощущаю его пальцами.

Никогда себе не прощу, что не была рядом с ним в его последнюю минуту. И никогда не перестану спрашивать себя: если бы ему, одиноко лежащему на больничной койке, предложили отдать то ощущение свободы, что он чувствовал в дороге, в обмен на присутствие родных и друзей, – согласился бы он? Он всю жизнь верил, что вот-вот, за углом, его ждет что-то важное и великое, – понял ли он в тот момент, что это был его последний поворот?

Сожалел ли он о том, что воспитал свою дочь путешественницей?

Когда я была маленькой, нам с отцом часто казалось, что мы одни наслаждаемся путешествием. Мама лежала где-то в глубине трейлера, а сестра часто была в школе. Как капитан утлого суденышка, он искал во мне союзника – так же, как когда я помогала ему заворачивать предметы старины. Но в последнюю минуту меня рядом не было. Была ли эта участь результатом череды его решений? Или моих? Или этот выбор сделали мы оба? На эти вопросы у меня нет ответов. Лишь на один я должна ответить сама себе: каково идеальное равновесие между домом и дорогой? Между домашним очагом и дальним горизонтом? Между настоящим и возможным?

Знаю одно: другой жизни для своего отца я не представляю.

В моих воспоминаниях он всегда странник – обедает в придорожном кафе, а не дома в столовой; достает одежду из чемодана, а не из шкафа; ищет глазами таблички о свободных комнатах в мотелях, а не дорогу домой; вместо того чтобы строить планы на будущее, только отшучивается, предпочитая спонтанность определенности. Даже уговаривая мою маму выйти за него замуж, он сказал: «Это займет всего минуту». Он никогда не готовился к походу в кино – вместо того чтобы прочесть соответствующую рубрику в газете, он садился за руль и объезжал все окрестные кинотеатры. Лишь спустя много лет я узнала, что другие люди не заходят просто так в кинотеатр, чтобы досмотреть фильм до того момента, с которого они начали смотреть в прошлый раз.

Помню, как он выбирал самое быстрое шоссе – а не самый живописный маршрут, на котором всегда настаивала мама. Доехав до штата, где жил кто-то из его друзей, он никогда не звонил заранее – просто заявлялся в гости. Никогда он не планировал и игр в свои любимые шахматы и покер, а попадал на них по случайному стечению обстоятельств. Незнание собственного будущего вселяло в него спокойствие. «Если я не знаю, что случится завтра, – вдруг это будет что-то хорошее?» – говорил он.

В моем воображении его голос в телефонной трубке всегда звучит после голоса далекого оператора на коммутаторе: «Пожалуйста, оплатите вызов…» – и звона падающих монеток.

Он был моряком, а не мастером парусов. Он не мог оставаться в порту или оазисе, когда мимо проплывали корабли и проходили караваны. Он был вечно в движении.

Когда он умер, мне было двадцать семь. Я побывала и пожила в разных странах, но почти не знала своей. Думаю, он знал, что я скучала по нашим странствиям. В его памяти я так навсегда и осталась ребенком, уткнувшимся в книгу и отказывающимся подпевать его веселым перепевкам военных песен; ребенком, который просил его вести помедленнее, когда мы проезжали мимо хорошеньких домиков, и вслух сокрушался, что мы не живем в одном из них. Боюсь, он знал, что в детстве я отчаянно надеялась, что меня удочерили, что мои настоящие родители однажды приедут и заберут меня и я буду жить в настоящем доме, спать на кровати с балдахином и кататься на лошади.

В колледже я стеснялась нашей нетипичной семьи и, чтобы избежать неудобных разговоров, старалась припомнить как можно больше интересных историй – вроде этих:

– Отец никак не мог отучиться от ругательств, а мама просила не ругаться в присутствии дочерей, поэтому собаку он назвал Чёртпобери. На случай, когда все же нужно было что-то покрепче, он придумал длинную цепочку имен, которую произносил на пределе скорости: ЧертпобериКалораморбусАнтониоКановаСципионАфриканскийСтаршийМладшийиСредний. Уже потом, узнав, что Антонио Канова был итальянским скульптором девятнадцатого века, Сципион Африканский Старший одержал победу над Ганнибалом, а Младший разграбил Карфаген, я была потрясена. Но когда спросила отца, почему он выбрал эти имена, оказалось, ему просто нравилось, как они звучат.

Однажды дома – в нашей мичиганской деревушке – у нас сломалось радио. Мы рисковали пропустить свою любимую вечернюю программу. Отец уверял маму, что сможет достать новое – хотя в радиусе нескольких километров не было ни одного магазина, а если бы и были, в этот час они все давно закрылись. Тогда он сел в машину и через час вернулся с огромным, абсолютно новым аппаратом – и так никогда и не рассказал нам, где он его взял.

Как знаток густого солодового, он знал все лучшие придорожные заведения от одного побережья до другого. И еще знал, что если двое посетителей заказывают напиток одновременно, то каждому достается по половине стандартной порции, зато одиночке доставалась вся гуща на дне банки. Поэтому он давал мне в машине деньги и отправлял в бар, чтобы я заказала себе солодовый, а через пару минут входил сам – как будто мы не знакомы. И тогда мы оба получали густой напиток, хотя сомневаюсь, что нам и в самом деле удавалось кого-то обмануть.

Если и было для пяти-шестилетнего ребенка что-то слаще солодового напитка – это возможность притвориться, что не знаешь собственного отца и принять участие в игре для взрослых.

В лифте или каком-нибудь другом общественном месте он всякий раз учил меня отвечать на свои фразочки.

Отец: «Если будешь себя плохо вести, то не попадешь в Рай».

Я: «Папа, я не хочу в Рай, я хочу с тобой!»

Или – его любимое:

Я: «А что потом, пап?»

Отец: «А потом я и говорю этому парню: забирай свои пятьдесят тысяч долларов!»

Когда мне было лет пять, мы зашли в деревенский магазин и я попросила у отца пятицентовую монетку. Он спросил зачем, на что я ответила: «Хочешь – давай, не хочешь – не давай, но не спрашивай, зачем она мне!» Тогда он не только дал мне монетку, но и похвалил. Потом он всем рассказывал эту историю как свидетельство силы моего характера. На самом же деле истинным подарком было то, что он дал этому характеру полную свободу.

В колледже я рассказывала эти истории для смеха, но втайне искренне надеялась, что отец не заявится в общежитие в заляпанном едой костюме на своей запыленной машине, полной коробок и с просевшим под его весом водительским сиденьем. Я радовалась, если в День отца он оказывался слишком далеко и не успевал приехать – ведь он был совсем не похож на остальных отцов. Я представляла, как он откидывается на сиденье, плотно поев, и храпит, или смахивает сентиментальные слезы, когда речь заходит о деньгах, или отпускает жизнерадостно-наивные комментарии вроде «Нет дыма без огня» в ответ на обвинения в антиамериканской деятельности, выдвинутые против двух моих преподавателей, но отчаянно игнорируемые колледжем.

От однокурсников я узнала, что, оказывается, люди могут жить в чистеньких и аккуратненьких домиках не только в кино; что там они ведут спокойную и размеренную жизнь – спят после обеда, работают с девяти до пяти, вовремя оплачивают счета и едят за столом, а не у холодильника.

Как мой отец протестовал против упорядоченной жизни своих родителей-иммигрантов, сбежавших от неопределенности, так и я страдала от неопределенности и, словно моряк на голос сирен, тянулась к спокойной, размеренной жизни.

В годы, последовавшие за окончанием колледжа, отцовское влияние стало еще заметнее в моих решениях, – например, отправиться в Индию, вместо того чтобы найти постоянную работу, – но я по-прежнему отказывалась это признавать. Как и многие дети, я подсознательно тяготела к тому родителю, кому моя помощь была нужнее. Как многие дочери, жила той жизнью, какой не смогла жить моя мать. Как мой отец, я с надеждой смотрела в будущее, видя в нем массу возможностей, но об этом мы никогда не говорили. Нам обоим не хватало времени и места для того, чтобы осознать то, что мы оба наверняка понимали: в нашей маленькой семье мы двое сильнее всего походили друг на друга.

Из-за работы и географии мы все реже виделись в последние годы его жизни. Я никогда не говорила, что видела в нем себя, и наоборот. Я никогда не благодарила его за то, что он останавливался на бесчисленных конефермах и ипподромах, а также возле каждого пони и паломино, пасущихся на пастбищах, – и все ради того, чтобы порадовать свою дочь, сходившую с ума по лошадям. Однажды летом он даже купил мне собственного жеребца, но я еще была слишком маленькая, а конь – слишком старым. Сосед-фермер подсказал нам, что делать, и отец помог мне кормить его и ухаживать за ним – до тех пор, пока фермер не сжалился над нами тремя и не забрал лошадь к себе, «на пенсию».

Я так и не поблагодарила отца за то, что он был не таким, как отец моей подруги. Однажды у нее в гостях я стала свидетельницей унизительной сцены: ее отец заявил, что, пока она не доест свой ужин, оставив чистую тарелку, сладкого не получит. Придя домой, решила испытать своего отца. Мы, как обычно, ели в гостиной, безо всякого порядка и церемоний – за столом мы ели только по великим праздникам, – и он спросил, хочу ли я сладкое. Я сказала, что еще не доела ужин. «Ничего страшного, – сказал он, отправляясь на кухню за мороженым. – Иногда хочется чего-то конкретного, а не всего сразу». В тот момент я подумала о том, как сильно его люблю! Он выслушивал все мои стенания по поводу того, что я не хожу в школу, как другие дети. Однако спустя несколько лет после его смерти я осознала, что вместе с этим избежала стереотипных ограничений в отношении девочек. И понимание, что без любящего и внимательного отца моя жизнь сложилась бы совершенно иначе, тоже пришло, когда его уже не было в живых. А когда я увидела женщин, которых привлекали сдержанные, надменные, а иногда и жестокие мужчины, я начала понимать, что, будь у меня такой отец, подобные качества в мужчине казались бы мне неизбежными и даже привычными. Но привычной мне была только доброта.

Для моего отца воспитывать ребенка означало смотреть вместе фильмы, которые нравились ему, даже если они совершенно не подходили для детей; покупать неограниченное количество мороженого; укладывать меня спать, когда я сама этого хотела и когда уставала; и ждать в машине, пока я сама выбираю себе одежду. Продавцы были в шоке, когда видели шести-восьмилетку с деньгами, делавшую собственный выбор, результатом которого было невероятное удовлетворение от покупок вроде красной шляпы «для взрослых», пасхальных туфель с «живыми кроликами» и ковбойской куртки с бахромой.

Я знала лишь то, что моему отцу было хорошо со мной, он всегда интересовался моим мнением и обращался со мной лучше, чем с самим собой. Чего еще желать ребенку?

Став свободным журналистом, я осознала и ценность его умения жить без оглядки на завтрашний день – и даже наслаждаться этим. У него было два предмета для гордости: он никогда не носил шляпы и не имел работы – то есть у него никогда не было начальства. Я чувствовала себя папиной дочкой, даже когда искала работу редактора на полставки, чтобы было чем платить за квартиру. Эту работу можно было делать из дома, но, когда однажды мне сказали, что нужно будет приезжать в офис на пару дней в неделю, я ушла оттуда. Выйдя, купила рожок мороженого и пошла по залитым солнцем улицам Манхэттена. Отец поступил бы так же – кроме пешей прогулки.

Говорят, самым точным показателем нашего мироощущения является то, видим ли мы мир дружелюбным или враждебным.

Каждый человек становится пророчеством, которое сам и осуществляет. Моя мать совершила чудо, создав добрый мир для меня и сестры, хотя сама она выросла во враждебном. Однако ее сломленный дух не мог справиться с тьмой – она прокрадывалась внутрь, и в те годы, что мы жили вместе, я впитала в себя эту тьму. С отцом мы провели гораздо меньше времени, но его вера в то, что мир дружелюбен, стала противовесом материнским страхам. И это он вручил мне этот дар. Он впустил свет.

С течением лет после его смерти отец стал казаться мне настолько неправдоподобным, что я порой и сама задавалась вопросом – уж не выдумала ли я его? Моя мама умерла спокойно, в свой восемьдесят второй день рождения, от проблем с сердцем. О ней я написала длинное эссе под названием «Неспетая песня Рут». Я оплакивала жизнь, которой она не могла насладиться сполна. При этом жизнь, которую выбрал для себя мой отец, была менее понятной. Моя сестра была единственным свидетелем, но она ушла из дома в семнадцать. Отцовские друзья были разбросаны по разным уголкам страны, и я их совсем не знала.

Когда я совершенно неожиданно получила два письма о нем, лет мне было больше, чем ему, когда он умер. А сами авторы этих писем знали моего отца, когда еще были мальчишками.

Первое письмо было от Джона Гровера – врача-акушера, который к тому моменту был уже на пенсии. В старшей школе он подрабатывал на летних каникулах, играя на тромбоне в местной группе в «Океанском пирсе». Однажды ночью лидер группы забрал все заработанные наличные деньги, спрыгнул с пирса и уплыл, оставив Гровера и еще одного члена группы не у дел.

«Ваш отец спас нас тем летом, дав нам крышу над головой и денег на еду, – писал Гровер. – Взамен мы стали ночными «стражами» пирса. Спали на матрасе, постелив его прямо на танцпол, под звездами… а еще он нашел для нас подработку на день, на местном заводе по производству бетонных панелей… Кроме того, я был третьим тромбонистом в нескольких проезжих группах и так заработал еще немного деньжат».

В то лето Гровер с другом устроились музыкантами в бродячий цирк, а потом вернулись домой, оканчивать школу.

Уже семидесятилетний Гровер писал:

«Я никогда не забуду, с какой готовностью ваш отец помог двум бездомным, несчастным мальчишкам из Западной Вирджинии… Любопытно, что и я в конце концов стал заниматься деятельностью, связанной с защитой женщин и их прав. Большую часть своей профессиональной карьеры я посвятил попыткам обеспечить более человеческие условия содержания в клиниках женщин в период беременности и родов. И еще я непосредственно участвовал в движениях за контроль рождаемости и легализацию абортов в штате Массачусетс в 1960-х годах».

Наконец у меня появился свидетель доброты моего отца! И хотя сам он предпочитал игнорировать несправедливые правила, а не менять их, неудивительно, что молодой человек, которому он когда-то помог, повзрослев, сам стал помогать другим. Отец умел чувствовать людей. Ведь и его собственная судьба нередко зависела, выражаясь бессмертными словами Теннесси Уильямса, «от доброты незнакомцев».

Спустя еще несколько лет я получила письмо с Гавайев от другого врача. Доктор Ларри Пиблз вырос в Лос-Анджелесе, а его покойный отец – тоже врач – был лучшим другом моего отца. Ларри написал мне потому, что только что вернулся из отпуска, проведенного в Латинской Америке, где купил несколько драгоценных камней, и внезапно вспомнил моего отца. Он захотел поделиться этим воспоминанием, раскрыв неизвестную мне прежде сторону его жизни.

«Для меня Лео был старшим товарищем. Когда он умер, ему было за шестьдесят, а мне – пятнадцать. Мой отец, Уильям Пиблз, был его лучшим другом. Я никогда не видел отца счастливее, чем в компании с Лео. Я знал, что по сравнению с ним еще совсем мальчишка, но само знакомство с вашим отцом было для меня честью. Он со всеми обращался как с равными, никогда не был надменным или высокомерным. И еще он был добрым, а главное – веселым, и в запасе у него всегда была интересная история.

Мой отец придавал себе важный вид, но, по сути, он так и остался сыном фермера из Гранд-Прери, что в провинции Альберта. В четырнадцать лет он убежал из дома, от отца, который над ним издевался, и его воспитала улица.

Думаю, им с Лео – который вечно что-то продавал – обоим нравилось путешествовать. Нравилось это ощущение обостренности всех органов чувств, которое появляется, когда постоянно находишься в незнакомой обстановке – в любое время дня и ночи. Кажется, это называется «уличное чутье». Когда у отца появлялись деньги, он их тратил – и Лео ему помогал. Они постоянно продумывали стратегии зарабатывания денег. Их мантрой было «Никогда не работай на дядю». Это была игра, а жизнь – игровое поле.

Отец был врачом, и они строили свои планы между приемами и после окончания рабочего дня. Я по субботам якобы ходил на работу: раскладывал таблетки по коробочкам, клеил на них этикетки или проявлял рентгеновские снимки. Иногда приходилось ассистировать на несложных операциях. Когда приходил Лео – почти все время проводил с ним, в приемной отцовского кабинета с собственным входом.

Лео был большим человеком. Во всех смыслах: его вес был больше 130 килограммов. Разговор наш начинался всегда одинаково: я называл его «мистер Стайнем», а он морщился и говорил: «Зови меня Лео». Не «дядя Лео» или еще как-нибудь, а просто Лео. Именно так я понял, что мы – друзья.

Приглашая меня сесть, он всегда похлопывал по сиденью дивана рядом с собой и хитро оглядывал комнату. То, что происходило дальше, было не для посторонних глаз. Он принимался шарить по карманам своего пальто и в конце концов выуживал из них драгоценные камни. Бриллианты, рубины, сапфиры. Крупные и мелкие. Они были без коробок и без какой-либо обертки. Даже без оправы – просто лежали кучкой у него в карманах. Он их любил, и я тоже. Мы внимательно их разглядывали, обсуждали, а часто просто молча любовались ими. У нас обоих было много времени… Но неизменно вслед за этим он доставал из другого кармана свернутые в трубочку деньги и спрашивал, не нужно ли мне. Но мне почему-то никогда не было нужно.

Мне невдомек было, зачем он таскает с собой все эти деньги и камни. Все это было очень загадочно и опасно.

Больше всего я любил ходить на обед через дорогу – в «Радарную комнату». Снаружи она была выкрашена черной краской, а над дверью висела одинокая неоновая табличка, почти незаметная днем, но по вечерам загорающаяся великолепным зеленым светом. Слово «радар» было написано в правильном и обратном направлении, и в темноте буквы мигали. Внутри тоже все было черное с красным – кожаные барные стулья, столики и большое зеркало за баром. Мы садились за любимый папин столик в темноте. Я всегда заказывал чизбургер, а папа выпивал за обедом один мартини. Лео же ел, но никогда не пил.

Ради забавы Лео с отцом заключали пари с посетителями, что я назову любую кость и мышцу человеческого тела. Когда мне было восемь, этот трюк проходил, но потом, когда я забывал какое-то название, то просто говорил «грудино-ключично-сосцевидная мышца» – и потрясенный посетитель отдавал проспоренные деньги. Но я-то знал, что дома отец обязательно спросит у меня правильный ответ. Лео было все равно, прав я или нет, – нам было просто весело. Он вообще не заморачивался. Я хотел быть похожим на Лео.

Однажды летним утром отец сказал мне, что Лео не приедет, потому что попал в серьезную аварию. Мы поехали в округ Ориндж, где он лежал в больнице, в отделении интенсивной терапии. Отец поговорил с персоналом, и нас пропустили к Лео. Он дышал кислородом через прозрачную маску, его могучее тело было до пояса укрыто простыней, футболки на нем не было. Тогда я впервые увидел его без всегдашнего серого костюма. Он тяжело дышал, по-видимому, изо всех сил, и обильно потел. Вся верхняя часть тела была в ссадинах и ушибах. Но, хотя ему было тяжело, он был спокоен. Думаю, его накачали морфином, и все же мы смогли поговорить с ним. Мы сказали, что приедем к нему завтра утром. Семья уже едет, сказали нам. Жаль, что я не помню всего, что было тогда сказано. Но, наверное, это и не важно. Главное – он знал, что не одинок.

Прежде чем сесть в машину, отец спокойно сказал мне, что Лео не переживет эту ночь. А я уже планировал завтрашний приезд и очень на него разозлился. Мне и так было нелегко, и я вовсе не чувствовал себя храбрым солдатом. Но я знал, что отец прав. Летнее утро вселяло в меня оптимизм – но теперь я получил порцию реализма. Быть может, и во мне начало развиваться уличное чутье?

После смерти Лео отец проработал еще год. Потом у него случилась неприятность, он ненадолго попал в тюрьму, после чего ушел на пенсию… Сам я работал почти тридцать лет. Стал заведующим отделением хирургии и часто, особенно когда вижу драгоценные камни, вспоминаю своего друга Лео.

Интересно, если думать о том, кого любишь, можно стать хоть чуточку похожим на него? Мне нравится эта мысль».

Я написала милому доктору Пиблзу (который в память об отце просил называть его Ларри) ответное письмо и сердечно поблагодарила его. Я наконец узнала, что перед смертью рядом с отцом было двое близких ему людей. Когда я объяснила ему, что опоздала (он этого не знал), он ответил, что спустя несколько лет он и сам опоздал на встречу с отцом в его последний час. И еще, по его словам, отец «похоже, принял свою судьбу – как человек, проделавший славный путь».

Мы оба понимали, что утешаем друг друга.

Если верно то, что каждому из нас суждено пройти полный цикл развития человеческих качеств, значит, нужно следовать в том направлении, где мы еще не были.

Horreur du domicile — «боязнь оседлости», – от которой страдал мой отец, настолько распространена среди мужчин, что еще Бодлер назвал ее «La Grande Maladie» («Великий недуг»). Отец вырос в квартире, где за стол садились по расписанию, а единственным звуком было тиканье часов на камине. Психолог Роберт Зейденберг, работавший с женщинами из подобных семей, где ничего не происходит, назвал подобное явление «травмой бессобытийности». Думаю, мой отец тоже перенес ее в детстве. Вот почему во взрослой жизни его маятник качнулся в противоположную сторону.

Разумеется, немалую роль в этом сыграла и его «донкихотская» натура, а также природный оптимизм и тяга к излишествам. И все же я сомневаюсь, что он избрал бы для себя столь рискованный образ жизни, если бы не попытка убежать от рутины и однообразия.

Моя мама по натуре тоже была искательницей приключений. Ее поведение было своего рода бунтом против собственной матери, которая считала, что для того, чтобы две ее дочери прилично себя вели, нужно внушить им чувство вины. И еще – это был бунт против церкви, настолько строгой, что она запрещала даже танцы. Мама рассказывала, как переодевалась в отцовский костюм, чтобы играть в баскетбол в то время, когда среди девочек это было не принято, и раньше всех в своем квартале научилась водить машину. Потом она заработала себе на обучение в университете, занимаясь вышивкой для магазина дорогого постельного белья и обучая детей счету. В студенческом общежитии она познакомилась с моим безбашенным отцом – парнем из состоятельной еврейской семьи. С ним ей было весело, и он был мечтателем – полной противоположностью ее строгой, не умеющей прощать матери и отца-железнодорожника, которого вечно не было дома. Она полюбила отца за беззаботность, а взамен получила одни только тревоги и волнения.

И мать, и отец заплатили высокую цену за то, что бросили вызов правилам. Но отец хотя бы сам выбрал свой путь. Он так и не осуществил мечты, но мама не смогла сделать и нескольких шагов на пути к исполнению своих.

В глубине души я знаю, что, если бы меня поставили перед выбором между постоянством и переменами, домом и дорогой, между оседлостью и кочевничеством, – я бы тоже выбрала дорогу.

Иногда я гадаю про себя, не проезжаю ли по тем же улицам и дорогам, по которым когда-то ездил мой отец. Быть может, его дух незримо присутствует в тех же городах, что я встречаю на своем пути, и в придорожных закусочных, или в черных лентах шоссе, поблескивающих после ночного дождя, словно мы – образы на выцветших от времени фотографиях.

Мы такие разные, но во многом так похожи.

С партнером по выступлениям Флоринс Кеннеди на студенческом мероприятии в 1970-х. Из личного архива Глории Стайнем

Глава II. Круги совета

Видя перед глазами пример отца, неприкаянного бродяги, я твердо решила стать полной его противоположностью. Я была уверена, что после моего своеобразного детства во взрослой жизни у меня будут постоянная работа, собственный дом и один отпуск в год. Пожалуй, я стремилась к этой жизни больше, чем те, кто вырос в подобной реальности. И хотя я уже готова была повесить себе на лоб табличку «ищу дом», все же решила, что настоящий дом подождет до того момента, когда у меня будут муж и дети. Эта участь казалась мне одновременно неизбежной и немыслимой: даже в кино я ни разу не видела, чтобы жена отправилась в отпуск в одиночку. Брак всегда был «счастливым концом» истории, а не ее началом. На дворе стояли 1950-е, и в моей голове перепутались понятия «зрелость» и «оседлость».

Я готова была провести два года в Индии, куда отправилась сразу после колледжа – чтобы избежать помолвки с хорошим, но «не тем» человеком, – лишь бы доказать самой себе, что одиночные путешествия, избранные моим отцом, были не единственным вариантом. Ведь на свете существовали и совместные поездки, и это было одновременно ново и старо как мир.

I

В первое время в Нью-Дели мне не хватало «поездок мемсаиб»[14] – в собственном автомобиле и с водителем; казалось, это могут позволить себе все местные чиновники и туристы. Я не могла себе представить иного способа передвижения по улицам, полным запряженных быками повозок, мотоциклов, похожих на шмелей черно-желтых такси, стаек велосипедистов, отбившихся от стада одиноких коров, древних автобусов, набитых пассажирами изнутри и облепленных «зайцами» снаружи, и пешеходов, продававших на остановках еду и безделушки.

Лишь спустя два месяца обучения в женском колледже Миранда Хаус при Университете Дели, где милосердные однокурсницы научили меня, чудну́ю иностранку, носить сари и ездить в автобусе, я поняла, что в автомобиле я не смогла бы в полной мере прочувствовать Индию.

Не увидела бы, как женщины высовываются из окон автобусов, чтобы купить жасминовые цепочки для волос; или как невероятно терпеливы мужчины и женщины к плачущим маленьким детям; или как друзья-мужчины неосознанно сцепляют пальцы во время разговора; или как тощие ребятишки в залатанной школьной форме нараспев повторяют записи из тетрадок. Я не услышала бы споров о политике на индийском английском, который служит связующим звеном между носителями четырнадцати местных языков; не увидела бы бесчисленного множества газет, которые читают индийцы. Не узнала бы, как нелегко обычному жителю Индии элементарно попасть на работу и что мои подруги везде ходят группками, чтобы уберечься от сексуального домогательства. Я ни за что не разделяла бы спокойствия толпы, если бы знала, что это признак чрезвычайной ситуации.

Я так и не покаталась в повозке-тонге, которую тянули тощие велосипедисты. Друзья уверяли меня, что они остались от прежних времен, когда «тягловой силой» были босоногие бегуны. После обретения Индией независимости они были объявлены вне закона, хотя до сих пор встречаются в самых бедных районах.

Лично мне сам факт того, что один человек везет другого, кажется колониальным пережитком и постыдным атавизмом.

Тем ироничнее то, что спустя много лет я увидела тонги с велосипедистами уже на Манхэттене – только на этот раз их тянули на себе мускулистые и явно не голодающие молодые люди, взимавшие поминутную плату.

Но даже после групповой поездки в Нью-Дели понадобилось еще одно весьма продолжительное путешествие по восточному побережью Индии, чтобы полностью переменить привычные мне взгляды. Дома я привыкла считать, что частное всегда лучше общественного, – эту мысль долгие годы нам внушали производители американских автомобилей[15].

Там, где старость сто раз подумает, молодость бросается в омут с головой. Вот и я решила совершить путешествие из Калькутты в Кералу в одиночку, останавливаясь в деревушках и храмах на пути к самой древней части южной Индии. Друзья уговорили меня сесть в женский вагон – они до сих пор ходят по субконтинентальной железной дороге как наследие Британской империи.

Войдя в древний вагон третьего класса, я словно оказалась в общежитии на колесах. Женщины всех возрастов и телосложений сидели группками и разговаривали, или укачивали детей, или делили друг с другом еду из многослойных медных контейнеров – «тиффинов». Как иностранка в сари, я быстро стала объектом любопытства, советов и спонтанных проявлений доброты. Беседа наша велась на смеси английского, хинди и жестов. Поскольку поездка должна была занять два дня со множеством коротких остановок, женщины за меня торговались с прохожими, продававшими горячий чай, прохладительные напитки ярких цветов, кебабы и чапати, а также безумно вкусное мороженое «кулфи». Все это передавали через окна на каждой станции. В интервалах между остановками они угощали меня своим рисом, курицей с карри и домашним хлебом, учили разным способам ношения сари, о которых я и подумать не могла (в том числе для игры в теннис!), и обсуждали сорта манго с тем же видом, с каким европейцы обсуждают вино.

Вскоре я познакомилась с типично индийской манерой задавать личные вопросы. Какая-нибудь замкнутая англичанка на моем месте сошла бы с ума. «Почему твоя семья не нашла тебе мужа?», «Все американцы богатые – так почему ты едешь третьим классом?», «Если я приеду в твою страну, мне будут рады?». И наконец, когда мы познакомились достаточно близко: «Что делают американки, чтобы не иметь слишком много детей?»

Уже потом я послушала рассказы Индиры Ганди о том, как в юности она ездила в этих самых женских вагонах. Индира называла их «лучшей подготовкой к посту премьер-министра». Она была дочерью Джавахарлала Неру – первого премьер-министра Индии, – но считала, что именно от этих женщин, высказывавших свое личное мнение, научилась гораздо большему. Они знали, что «хади» – традиционное индийское полотно, которое прялось и ткалось вручную, – было вытеснено английской тканью фабричного производства, но не догадывались о том, что это была отработанная схема: взять сырье из колонии, переработать его в Англии, продать обратно и получить прибыль. Они понимали, почему Махатма Ганди сделал символом индийской независимости прялку.

И еще, несмотря на убежденность демографов в том, что необразованные женщины не в состоянии контролировать рождаемость, эти женщины отлично чувствовали, когда их организм уставал от слишком большого количества беременностей и родов.

Вот почему, заняв пост премьер-министра, Индира Ганди пошла против общественного мнения, учредив первую национальную программу планирования семьи. Благодаря этим поездкам в женских вагонах она поняла, что обычные женщины непременно извлекут из нее пользу, пусть даже и втайне, и грамотность тут совершенно ни при чем.

Для меня же эта поездка стала источником не только знаний, но и здорового смеха. Меня попросили спеть какую-нибудь американскую песню – похоже, пение в Индии – часть повседневной жизни, – но даже им пришлось признать, что пение не мой конек. Зато меня научили сжимать руку так, чтобы можно было протиснуть ее в стеклянный браслет едва ли шире моего запястья. Рассказали, что облегающая блузка «чоли», которую надевают под сари, – это индийский аналог бюстгальтера. Угостили свежими личи – до этого я пробовала только консервированные – и предостерегли от индийских мужчин, которые могут попытаться жениться на американке ради визы и работы.

Прошло несколько десятков лет, а эти женщины до сих пор живы в моей памяти. Наверное, и они помнят меня – как первую иностранку в своей жизни, которую видели так близко. А если бы я ездила повсюду в собственном автомобиле, скорее всего, этой беседы и не случилось бы.

Когда мы попрощались, я пересела на древний автобус, направлявшийся в глубь материка, в сторону ашрама Виноба Бхаве – лидера движения за проведение земельной реформы, вдохновителем которого был Ганди. Самого Ганди убили десять лет назад, но Бхаве все еще ходил по деревням и просил землевладельцев пожертвовать небольшую часть своей земли в пользу неимущих. Я связалась с бывшим американским миссионером, который также участвовал в движении, и он организовал мне проживание в близлежащем постоялом дворе.

Однако, добравшись до ашрама, я никого там не нашла. Какой-то старик объяснил, что в сельской местности Рамнад, расположенной неподалеку, разразились кастовые бунты и правительство из далекого Нью-Дели приказало оцепить территорию в надежде предотвратить убийства и пожары. Не пускали даже журналистов. Несмотря на это, группки добровольцев из ашрама по три-четыре человека обошли заграждения и теперь ходили по деревням и проводили собрания, чтобы люди знали, что их не бросили. В попытках сдержать волну насилия им приходилось оперативно развенчивать слухи, которые были гораздо хуже реального положения дел.

В каждой группе обязательно должна была присутствовать хотя бы одна женщина – ведь мужчинам вход в женские кварталы был запрещен. Женщины-добровольцы приглашали других женщин на собрания, а если в группе женщин не было, то и местные могли отказаться приходить. Но теперь в ашраме больше не осталось женщин.

Так меня уверили, что иностранка в сари будет выглядеть не более неуместно, чем кто-то из Нью-Дели, и, оставив все свои вещи, кроме чашки, гребня и сари, что было на мне, я вновь села в развалюху-автобус. Как объяснил мне мой спутник, пожилой мужчина из ашрама:

если деревенские жители хотят мира, они обязательно накормят и приютят миротворцев. Если же мир им не нужен, то и чужаки не спасут.

Когда мы отъехали, я вдруг поняла, что без своих пожитков ощущаю странную свободу.

Проехав несколько часов в древнем автобусе, который, казалось, останавливался возле каждого столба, мы добрались наконец до того места, где полицейские блокпосты преграждали въезд в Рамнад. Поскольку ни машины, ни даже тележки, запряженной быками, у нас не было, мы просто обошли заграждения по обочине и вошли на территорию, раздираемую кастовыми бунтами.

Так началась самая необычная неделя в моей жизни. Мы ходили по деревням под палящим солнцем, останавливаясь у мелких ручьев, чтобы передохнуть в тени. Там, под навесами из пальмовых листьев, продавали чай и приготовленные на пару рисовые пирожки – «идли». По ночам я наблюдала, как местные жители медленно выходили из глиняных домиков и садились в круг у керосиновой лампы, по шесть, двадцать, а то и пятьдесят человек. Я слушала, как они рассказывали истории о пожарах и убийствах, кражах и изнасилованиях, а страх и растерянность в их голосе не нуждались в переводе. Трудно было представить, что этот порочный круг насилия вообще можно разорвать, но жители деревень черпали утешение в своих соседях, которые, как и они, не побоялись выйти из дома. Казалось, они чувствуют облегчение от одного вида друг друга, от бесед, от того, что их слушают, что умеют отличить истину от слухов, что даже пришлым людям не все равно, что с ними происходит.

К моему удивлению, даже в конце этих длинных ночных бдений в людях не ослабевало желание продолжить собрание, разобраться, где правда, а где – ложь. Они отказывались участвовать в актах насилия, не желая подвергать себя и соседей еще большей опасности. Иногда мы расходились лишь под утро – местные приглашали нас к себе домой, кормили и укладывали спать на циновках или чарпой – традиционных койках с деревянным основанием, обмотанным пенькой.

Тогда я впервые стала свидетельницей сплетения магии древности и современности в группах, где все могли говорить по очереди, где все обязаны были слушать и где согласие было важнее потраченного времени. Я и понятия не имела, что подобные собрания были распространенной формой управления у большинства народов земли – от южноафриканских народов квеи и сан, наших общих предков, до первых людей моего континента, где несколько слоев подобных кругов образовали Конфедерацию Ирокезов – старейшую из существующих демократий мира. Когда-то круги советов существовали и в Европе – до наводнений, голода и патриархального строя, с установлением которого их сменили жесткая иерархия, священники и короли. Тогда, в Рамнаде, я еще не знала, что волна советов общин и «свидетельств» уже прокатывается по черным церквям моей страны, словно искра, от которой вот-вот разгорится пламя борьбы за гражданские права. И уж точно я не догадывалась, что спустя десятилетие своими глазами увижу, как группы женщин, собиравшиеся на таких же советах в попытке пробудить общественное сознание, подарят жизнь феминистическому движению. Знала я лишь то, что в ту самую минуту деревенским жителям удалось возродить и преобразовать какую-то глубинную, потаенную часть моей души.

Я поняла это потому, что последователи Ганди слушали сами и другие слушали их. Потому что они были источником великодушия и щедрости и получали их взамен. Потому что шли по пути ненасилия – тем самым сделав его возможным. Вот несколько простых и мудрых истин, которым они меня научили:

Если хочешь, чтобы тебя выслушали, – придется выслушать других.

Если надеешься, что люди изменят свой образ жизни, – тебе придется понять, чем они живут.

Если хочешь, чтобы тебя увидели, – посмотри им в глаза.

Разумеется, тогда я не знала, что спустя лет десять после возвращения домой организационная деятельность станет основой всей моей жизни.

Пройдет почти двадцать лет, прежде чем я вернусь в Индию. К тому времени, в конце 1970-х, движения за гражданские права и против войны во Вьетнаме привели к масштабным переменам в обществе. В том числе и для женщин, которые всей душой болели за эти движения и чья деятельность в них была крайне значимой, но которые редко имели в них равные с мужчинами права[16]. Они понимали необходимость существования независимого и инклюзивного феминистического движения, сконцентрированного на личной и глобальной гендерной политике.

Цепная реакция быстро охватила многие страны – по мере того, как женщины читали друг о друге в подпольных феминистических изданиях или встречались на закрытых собраниях или даже на глобальных мероприятиях вроде Конференции ООН по правам женщин, состоявшейся в Мехико в 1975 году. Гендерное неравенство было повсюду – словно сухой хворост, который только и ждет, когда его подожгут.

В конце 1970 года меня пригласила в Индию Деваки Джайн – экономист и последовательница Ганди, а также подруга моей юности, с которой я познакомилась в свои первые годы в этой стране. Мы должны были пообщаться с этими новыми женскими группами. Хоть нас и разделяло расстояние, казалось, нам обеим в голову приходят одни и те же мысли – настолько, что мы часто заканчивали фразы друг за друга. Вдохновленные тем, как мы обе, пойдя разными путями, оказались в одной точке, мы решили собрать идеи Ганди в одной брошюре и распространить их среди женских движений по всему миру. В конце концов, тактика Ганди под названием сатьяграха, или ненасильственное сопротивление, отлично подходила женщинам, как и массовые шествия и потребительские бойкоты.

В рамках своего исследования мы провели интервью с Камаладеви Чаттопадхай – удивительной женщиной, лидером борьбы за независимость. Она работала с Махатмой Ганди, возглавляла при нем национальную женскую организацию. Это она предупреждала его об опасности соглашения о разделе Индии и Пакистана как цены за независимость, а затем возглавила движение за возрождение ремесел в Индии, призвавшее на помощь таланты миллионов беженцев, лишившихся крова из-за раздела.

Когда мы рассказали о своей задумке – представлять идеи Ганди женским движениям, – она терпеливо выслушала нас, покачиваясь в кресле-качалке и попивая чай, а когда закончили, сказала: «Ну, разумеется, мои дорогие. Мы научили его всему, что он знал».

Мы рассмеялись, а она объяснила. При британцах Ганди стал свидетелем масштабного движения против «сати» – обряда сожжения вдов на погребальных кострах мужей, и многих других. Еще студентом юридического факультета в Англии Ганди увидел зарождение движения суфражисток, а позже призвал активистов за независимость Индии брать пример с последовательниц Эммелин Панкхёрст – самых радикальных и известных суфражисток Англии. Вернувшись в Индию из Южной Африки, где он организовывал движения против дискриминации, жертвами которой были и сами индийцы, Ганди с тревогой обнаружил, что активисты движения за независимость не имеют почти никакого представления о жизни в деревне и быте обычных людей. Он сам стал жить как они, организуя массовые шествия и потребительские бойкоты, измеряя успех переменами в жизни беднейших и слабейших: деревенских женщин.

Как нам любезно объяснила Камаладеви, мы с Деваки действовали в соответствии с теорией великих людей, сами не подозревая, что уже давно живем по принципам, к которым так тяготеем. На это мы снова рассмеялись, но поняли одну важную вещь. Как писала Вита Саквиль-Уэст:

Я восхищался силою ушедших,

Забыв, что сам ничуть их не слабей.

По возвращении из второй поездки в Индию я совершенно другими глазами взглянула на собственное прошлое.

В 1950-х я бродила по индийским деревушкам, уверенная в том, что они никак не соприкасаются с моей настоящей жизнью. И вот теперь из таких же дискуссионных кругов зародилась женская революция. Дома я побывала всюду – от обветшалых приютов для женщин и частных женских клиник до студенческих женских центров и протестных митингов матерей-одиночек, вынужденных выживать на одно пособие. Мое становление как странствующей феминистки было всего лишь западной версией хождения по деревням.

Я представляла себя в роли журналистки и наблюдателя и была уверена, что не хочу нести ответственность за благополучие других людей – как когда-то за собственную мать. А однажды обнаружила, что взяла на себя обязательства перед коллегами и редакцией и провожу бессонные ночи, гадая, сможем ли мы выплатить зарплату персоналу. И все же эта ответственность давала мне скорее чувство общности и сопричастности, нежели бремени.

Как бы мне ни хотелось навсегда оставить позади свое кочевническое прошлое, я продолжала путешествовать и совершать открытия. Так, я узнала, что совершенно обычные люди могут быть умными, а умные – простыми, что решения должны приниматься теми, кого они в первую очередь затрагивают, и что человеку свойственна безграничная способность адаптироваться к ожиданиям других людей – и это одновременно хорошо и плохо.

Наконец, я поняла, что стремление к независимости и поиску новых возможностей теперь обрело цель. Во всех движениях должны были участвовать хотя бы несколько человек, которых нельзя было уволить. Когда ты зависишь от какого-то человека или организации, то не можешь совсем не думать о том, как будут восприняты твои действия, получат ли они одобрение или осуждение. Я же привыкла к свободе и неопределенности и именно благодаря этой привычке смогла развить в себе способности странствующего организатора.

Об этой профессии вам не расскажут карьерные консультанты или специалисты по подбору кадров, о ней не покажут в кино. Она непредсказуема и подчас подразумевает существование на совокупный доход от выступлений, писательской деятельности, различных фондов, странных занятий, помощи друзей и личных сбережений. Но никакая другая работа не позволит вам столь же активно участвовать в общественных преобразованиях, если, конечно, вы не трубадур или рок-музыкант. Благодаря ей я могу в полной мере удовлетворить собственную тягу к свободе, которую унаследовала от отца, и реализовать потребность в общении, отсутствие которого так дорого обошлось моей матери. Вот почему, если бы меня попросили назвать важнейшее открытие своей жизни, я ответила бы: круги совета. Собрания, участники которых задействовали все пять органов чувств, делая возможным изменения в общественном сознании. Последовав за ними, я нашла путь, который не был сопряжен с одиночеством, как у моего отца, или с отсутствием поддержки, как у матери. Круги научили меня говорить и слушать. И еще показали, что ремесло писателя по сути – занятие одиночек, отлично сочетается с организационной деятельностью, тем самым удовлетворяя потребность в общении и общинности. И я не сразу поняла, что и тем и другим можно заниматься где угодно.

II

В 1963 году я была свободным журналистом: писала о знаменитостях и стильных аксессуарах. Вовсе не так я представляла себе жизнь репортера по возвращении из Индии. Я читала о том, что Мартин Лютер Кинг-младший возглавил марш на Вашингтон – масштабную кампанию по борьбе за рабочие места, правосудие, изменения в законодательстве и федеральную защиту гражданских прав. Участников марша избили, арестовали, а некоторых и вовсе убили, при полном попустительстве полиции. Однако мне так и не удалось получить разрешение написать об этом.

Зато мне наконец заказали статью о Джеймсе Болдуине, который должен был выступать на марше, но подступиться к нему в толпе представлялось совершенно невозможным и к тому же казалось мне вторжением в личную жизнь. Кроме того, по телевизору его было гораздо лучше видно и слышно. Вдобавок ко всему страницы газет то и дело сообщали о слишком малом количестве людей – что означало провальное выступление – или, наоборот, огромной толпе, в которой нередки были случаи насилия и жестокости. Белый дом объявил марш слишком опасным, боясь, что он может отвратить членов умеренных партий, чьи голоса нужны были для принятия Закона о гражданских правах. В свою очередь Малкольм Икс назвал акцию «вялой»: по его мнению, обращаться за помощью к Вашингтону было сродни попрошайничеству, свидетельствовало об отсутствии самодостаточности и вряд ли могло увенчаться успехом.

Вот почему я решила не участвовать в нем и была полна этой решимости до тех пор, пока вдруг не обнаружила, что иду прямо туда. По прошествии лет могу сказать одно:

если вас тянет куда-то, даже против всякой логики, – идите. Значит, Вселенная пытается что-то вам сказать.

В тот жаркий августовский день я была лишь одной из множества людей, охваченных могучей волной. Я оказалась рядом с миссис Грин – пожилой пухленькой женщиной в соломенной шляпе, маршировавшей рядом со своей элегантной взрослой дочерью. Миссис Грин рассказала, что работала в Вашингтоне во время правления Трумана – в той же комнате, что и белые служащие, но за ширмой. Тогда она не могла протестовать, поэтому решила сделать это сейчас.

Когда мы подошли к Мемориалу Линкольна, она заметила, что единственной женщиной на трибуне была Дороти Хайт – глава Национального совета негритянских женщин. Эта организация с 1930-х годов боролась за расовую справедливость. Но даже Хайт не пригласили высказаться. «Где же Элла Бейкер? – недоумевала миссис Грин. – Это ведь она обучала всех этих молодых людей из Студенческого ненасильственного координационного комитета. А Фанни Лу Хеймер? Ее избили в тюрьме и насильно стерилизовали в больнице Миссисипи. Вот так всегда и бывает: мы должны рожать, чтобы производить на свет новую рабочую силу, когда в ней есть потребность, – и никак иначе. Моя бабушка была беднее церковной крысы, и ей платили семьдесят пять долларов за каждого живого младенца. В чем разница между ней и Фанни Лу? В потребности укомплектовать поля: им больше не нужно было столько рабочих рук. Таковы истории черных женщин, но кто их расскажет?»

Я даже не заметила отсутствия женщин-ораторов. Как никогда прежде не задумывалась о расистской подоплеке контроля женского тела. В тот момент в моем мозгу как будто что-то щелкнуло. Так было в Индии, где женщины из высших каст подвергались сексуальным ограничениям, а представительницы низших сословий – эксплуатации. Этот марш подействовал на меня как гипноз: похожее чувство я испытала в Индии, когда внезапно осознала уровень сегрегации в собственной стране. Но лишь миссис Грин помогла мне понять, как много общего между расовым и кастовым подходами – и как использовалось женское тело для поддержания обоих этих режимов. Разные тюрьмы – один ключ.

Дочь миссис Грин закатила глаза, когда ее мать рассказала мне, что пожаловалась лидеру делегации своего штата. Тот в ответ заметил: но ведь Махалия Джексон и Мэриан Андерсон поют![17] «Петь и говорить – не одно и то же», – недвусмысленно ответила она.

Я была потрясена. Не только потому, что сама никогда не жаловалась, но еще и потому, что на различных политических собраниях мне нередко случалось нашептывать свои идеи сидящему рядом мужчине. Я знала, что, если мужчина озвучит их, публика отнесется к ним более серьезно. «Если вы, белые женщины, не боретесь за свои права, разве сможете вы бороться за кого-то другого?» – спросила миссис Грин, как будто прочитав мои мысли.

Когда потоки людей хлынули к Мемориалу Линкольна и трибуне, мы разделились. Я воспользовалась своим журналистским пропуском, чтобы забраться на ступеньки в надежде их увидеть, но, когда обернулась, увидела вокруг лишь океан поднятых кверху лиц. Никогда не забуду это зрелище. Меж густой зелени, вокруг бассейна, вокруг памятника Вашингтону и на подходе к Капитолию было четверть миллиона человек. Но это людское море было спокойным и мирным, они даже не отталкивали друг друга, пытаясь подобраться ближе к выступавшим, – словно каждый из них старался доказать, что им нечего бояться беспорядков и насилия.

Мы были нацией внутри нации. И тогда, словно из ниоткуда, в моей голове возникла мысль: «Мое место здесь и больше нигде».

Потом прозвучал знакомый низкий голос Мартина Лютера Кинга-младшего, произносившего свою столь ожидаемую речь. Я всегда думала, что, если случится так, что на моих глазах будет вершиться история, – я узнаю об этом уже после. И вот этот момент настал.

Когда Кинг умолк, из толпы раздался голос Махалии Джексон: «Расскажи им о мечте, Мартин!» И он в самом деле начал длинную литанию[18] «У меня есть мечта» по памяти. «Говори! Говори!» – подбадривала его толпа после каждого образа. Самый запоминающийся момент оказался самым незапланированным.

Я очень надеялась, что миссис Грин услышала слова женщины – те слова, которые всё изменили.

Спустя пятьдесят лет я вновь стояла в многотысячной толпе, собравшейся перед Мемориалом Линкольна, чтобы отметить годовщину первого марша, и на этот раз в ней звучали и женские голоса. Бернис Кинг, которая была младенцем, когда ее отец произносил с трибуны ту первую речь, отметила отсутствие женщин в 1963 году. Еще там была Опра Уинфри, которой на момент выступления доктора Кинга было девять лет, и Каролин Кеннеди – дочь Джона Ф. Кеннеди. Участники марша надеялись, что президент ослушается своих советников, выйдет из Белого дома и хотя бы появится на марше, но этого не случилось. Наконец, был Барак Обама, дважды избиравшийся президентом Соединенных Штатов. О таком не мог мечтать даже сам доктор Кинг.

Это был огромный шаг вперед – и все же ничто не может компенсировать замалчивания правды. Как однажды сказал Кинг, «правосудие, отложенное слишком надолго, – это отмененное правосудие». Если бы Розу Паркс, Фанни Лу Хеймер и других услышали пятьдесят лет назад – если бы хотя бы половина выступавших в 1963 году были женщинами, – быть может, они сказали бы, что движение за гражданские права отчасти представляло собой протест против ритуального насилия и террора белых мужчин по отношению к черным женщинам. Может быть, мы узнали бы, что Роза Паркс получила задание NAACP[19] расследовать групповое изнасилование черной женщины белыми мужчинами – которые бросили ее умирать на автобусной остановке в Монтгомери – прежде, чем случился всем известный бойкот[20].

Еще мы узнали бы, что самый надежный показатель уровня насилия в стране – или ее способности применить насилие по отношению к другим странам – это не бедность, не природные богатства, не религия и даже не уровень демократии; это уровень насилия по отношению к женщинам. Именно он является мерилом всех прочих видов насилия[21].

Миссис Грин знала это. И еще она знала, что главной целью мужчин было помешать женщинам самим быть хозяйками своего тела. На том была построена часть истории этой страны – с тех самых пор, как Колумб пленил местных женщин, чтобы сделать из них секс-рабынь для своих матросов, – и очень удивился, когда они дали ему отпор[22].

Я знала, что миссис Грин никак не могла дожить до того момента, когда полвека спустя женщины получат наконец право голоса, но надеялась, что ее дочь видит это. Когда-то ее раздражали жалобы матери, но, думаю, теперь она испытала бы гордость.

После этих торжественных речей я каким-то образом оказалась вместе с группой молодых афроамериканок – некоторые из них были в футболках с символикой Колледжа Смит. Я знала, что Иоланда Кинг – дочь Мартина и Коретты Кинг – училась там, и эти женщины знали, что и я там училась. Мы сделали фотографии на телефоны. Я рассказала, что в моем классе в 1956 году не было ни одной афроамериканки – или, как тогда говорили, негритянки. Когда я спросила у сотрудника приемного отделения колледжа, в чем причина, он ответил: «Нужно быть аккуратнее с этими негритянками – у нас не так много образованных негров-мужчин».

Девушки расхохотались над таким сексистско-расистским заявлением и обняли меня в знак сочувствия, как будто это меня незаслуженно обидели. Пожалуй, отчасти они были правы. Белым людям следовало бы подать коллективный иск за подобное культурное ограничение и заключение в белое гетто.

Когда людей разделяют на категории и классы, вместо того чтобы объединять, – проигрывают все.

Эти молодые женщины не ждали ни помощи от Вашингтона – как, должно быть, опасался Малкольм Икс, – ни призыва к выступлению. Они были самодостаточны – как цветы из знаменитого сборника Элис Уолкер «Петунии революции»:

Великолепно цветет

Ради самой себя…

Малкольм Икс мог бы тоже ими гордиться. Я знала старшую из шестерых его дочерей – Этталлу Шабазз, утонченную и более опытную, чем эти молодые сдержанные женщины. Она была писательницей, оратором, активисткой и к тому времени сама уже стала бабушкой. Знакомство с ней стало для меня одним из даров дороги.

Когда мы вновь встретились, она сказала мне то, чего я никогда прежде не слышала и не читала. Малкольм Икс был в Вашингтоне в тот исторический мартовский день 1963 года. Он остановился в гостиничном номере актера и общественного деятеля Осси Дэвиса, который также выступал на марше, и сделал все, чтобы доктор Кинг знал: он приехал, чтобы поддержать. Но, как объяснила его дочь, «он также знал, что его присутствие отвлечет всеобщее внимание, а он предпочитал цельную картину».

Почему-то этот малоизвестный факт показался мне очень трогательным. Эти двое мужчин как будто тянулись друг к другу. Доктор Кинг высказывал более радикальные убеждения, когда речь заходила о Вьетнамской войне, а Малколм Икс начинал говорить о «бескровной революции». Если ситуацию форсировать, последствия могут стать еще более трагичными; но бывает так, что вместе подобные события образуют контекст для масштабного круга совета.

III

Благодаря миссис Грин и многим другим женщинам, которые нашли в себе храбрость бороться за себя и за других, я начала понимать, что и женщины были «чужеродной» группой. В этом понимании, в свою очередь, заключался ответ на многие другие вопросы. Например, почему у Конгресса было мужское лицо, а у соцобеспечения – женское; почему домохозяек называли «неработающими женщинами», хотя их рабочий день был дольше, тяжелее и менее оплачиваемым, чем у любой другой категории работников; почему женщины составляли 70 % рабочей силы на производствах – оплачиваемой и неоплачиваемой, – но при этом владели лишь 1 % собственности; почему «мужественность» подразумевала способность вести за собой, а «женственность» – быть ведомой в странном танце повседневности?

Я все чаще ловила себя на мысли, что мне хочется рассказать миру об этом новообретенном знании, как будто миру было не все равно.

Но на дворе были 60-е, и даже мой весьма открытых взглядов редактор признался, что если напечатает статью о равенстве женщин и мужчин, то сразу вслед за ней ему придется выпустить другую, о том, что женщины на самом деле не равны мужчинам, – дабы соблюсти принцип объективности.

Я стала искать утешения в написании биографий Марго Фонтейн – танцовщицы, какой хотела бы стать и я, но не стала, – или Дороти Паркер, Саула Беллоу и других писателей, которыми я восхищалась и которые ближе всех были к моему идеалу писателя. Потом мне написали две женщины из лекционного бюро с просьбой выступить перед аудиторией, заинтересовавшейся этой новой темой – «Освобождение женщин». Дело в том, что в журнале «New York» как раз вышла моя статья «После власти черных. Освобождение женщин». Поводом к ее написанию послужило пробуждение моего собственного сознания – ведь и я сама долгое время хранила вынужденное молчание по поводу сделанного когда-то аборта. Как и многим женщинам, мне внушили чувство вины. Как и многие, я не понимала, что, если женщинам запрещено самим распоряжаться собственным телом, на то есть политические причины.

Предложение меня заинтересовало, но было одно весьма существенное препятствие: я боялась выступать на публике. Мне так часто приходилось в последнюю минуту отменять интервью на телевидении по случаю выхода той или иной статьи (ведь этого всегда ждут от автора), что некоторые программы занесли меня в черный список. К счастью, у меня была подруга по имени Дороти Питман Хьюз. Она стояла у истоков борьбы с сексизмом и ратовала за организацию в Нью-Йорке образовательных учреждений для детей разных рас. И еще она была бесстрашным оратором, матерью и членом огромного чернокожего семейства, жившего в пригороде Джорджии, – словом, полной моей противоположностью.

Мы познакомились, когда я написала статью о ее детском образовательном центре на базе общины для журнала «New York»[23]. Когда мы сидели на детских стульчиках и ели свой обед из бумажных тарелок, ее единственный ассистент – молодой радикал из Италии – поделился с нами своей печалью: его девушка отказалась выходить за него замуж, потому что после свадьбы он собирался запретить ей работать. Мы с Дороти тогда еще не были знакомы, но единодушно принялись проводить параллели между равенством женщин и прочими его радикальными идеями. И получилось!

Поскольку «индивидуальное занятие» увенчалось успехом, Дороти предложила выступить перед аудиторией вместе, после чего каждая могла бы углубиться в рассказ о собственном – отличном и вместе с тем параллельном – опыте, и, если я вдруг собьюсь или споткнусь, она подхватит.

Мы сразу поняли, что совместное выступление белой и черной женщин привлечет гораздо более разнообразную аудиторию, чем каждая из нас в отдельности. К тому же, если я сразу признаюсь, что боюсь выступать на публике, аудитория отнесется ко мне не только с бо́льшим терпением, но и с сочувствием. Опросы общественного мнения показали, что многие люди боятся публичных выступлений пуще смерти, так что я была не одинока.

Мы начали со школьного подвала, где нас слушали всего несколько человек на складных стульях. Потом были общественные центры, профсоюзы, провинциальные театры, группы по борьбе за право на соцобеспечение, спортзалы старшей школы, ассоциации молодых христианок и даже парочка стадионов.

Вскоре мы увидели, что людям и в самом деле небезразлична простая мысль: индивидуальный характер и способности каждого отдельно взятого человека гораздо важнее любых ярлыков и этикеток – будь то пол, раса, социальное положение, сексуальная ориентация, этническая принадлежность, религиозные убеждения и тому подобное.

Вот почему первые десять лет своей «дорожной» жизни я постоянно где-то выступала – то в Ассоциации женщин-предпринимателей и профессионалов, то в Американской ассоциации женщин с высшим образованием, даже в Национальной женской организации. Я бывала в студгородках, на собраниях Национальной организации по защите прав на благосостояние, Объединения работников ферм, «С 9 до 5» (новой организации офисных работников, которые также боролись за свои права), лесбийских групп, которые порой отвергались и обычными феминистками, и геями-мужчинами. Кроме того, я участвовала и в политических кампаниях – против войны во Вьетнаме и за новых кандидаток-феминисток.

Со временем мы пришли к мнению, что своей деятельностью создаем некий контекст, в котором сама аудитория могла собраться в один большой круг совета и наконец почувствовать себя не сумасшедшими и не одинокими, что есть и другие люди, которые, как и они, понимают всю несправедливость сложившегося положения вещей; что они наконец могут быть собой и одновременно найти единомышленников. Как когда-то в Индии, оказавшись в этом кругу, каждый рассказывал свою историю, и часто истории эти длились вдвое дольше наших выступлений.

В самом конце 1960-х, когда встречи только начались, основным поводом собраний была Вьетнамская война. Люди оккупировали здания и сжигали призывные билеты. В это самое время из подполья стали мало-помалу выходить на свет движения геев и лесбиянок, а коренные американцы предпринимали отчаянные попытки предотвратить уничтожение своих языков, культуры и истории. Как обычно, идеи свободы оказались заразительными.

Несколькими годами ранее, в тех же 1960-х, женщины лет на десять старше меня начали мало-помалу отвергать «загадку женственности» городских окраин, с язвительной точностью описанную Бетти Фридан в одноименном бестселлере, и требовать положенной им по праву оплаты труда. Фридан первой отважилась дать имя потребительской роли, прославляемой и навязываемой журналами своим читательницам, – хотя, справедливости ради, редакторам этих журналов ее, в свою очередь, навязывали рекламодатели.

Но более молодым и более радикально настроенным женщинам больше не нужна была просто какая-нибудь работа и кусок уже существующего пирога. Им хотелось самостоятельно испечь принципиально новое блюдо.

В конце концов даже самые консервативно настроенные были вынуждены признать, что в феминистическом движении должны участвовать все – лесбиянки и женщины, живущие на субсидии, цветные женщины, для которых расовые вопросы в этой борьбе переплелись с вопросами гендера и сексуальной ориентации; словом, все. В то же время женщины более радикальных взглядов самых разных рас и социального положения перестали относиться с презрением к мысли о том, что перемены должны производиться как внутри системы, так и извне. И хотя исходное положение участниц разнилось, что, в свою очередь, порождало боль и непонимание, к концу 1970-х все они – беспокойные, преисполненные идеалистических взглядов и разногласий – стали эффективными элементами единого движения.

Мне было чуть за тридцать, поэтому я оказалась между двумя группами женщин, одна из которых пыталась интегрироваться в общество, а другая – преобразовать его. Однако в силу своего опыта я все-таки тяготела к молодым и более радикально настроенным. Я не была замужем и не жила в трущобах. Всю свою жизнь работала, однако и в мире журналистики «гендерное гетто» представляло собой не просто стеклянный потолок, но самый настоящий стеклянный бокс. Кроме того, Индия научила меня, что все изменения берут свое начало внизу – подобно дереву, – а каста или раса только усугубляют и без того тяжкое положение женщины, усиливая эффект вдвое или втрое. Вскоре из искры феминизма разгорелось пламя, охватившее весь материк, от побережья до побережья, а многие воспринимали его как самый настоящий пожар. По мнению религиозных правых и большинства представителей массовой культуры, мы бросали вызов самому Богу, семье и поддерживаемому ими патриархальному строю. Оставшиеся «мейнстримовцы» и левые считали, что, поднимая вопрос о несправедливом отношении к женщинам, мы тем самым отвлекаем общественность от споров о классах, расах и прочих проблемах, которые, по их мнению, были более насущными, поскольку затрагивали и мужчин.

Тем не менее идея равенства оказалась столь заразительна, что правые вскоре объявили феминизм угрозой наравне со светским гуманизмом и безбожным коммунизмом.

Традиционные американские партии начали поддерживать идеи равенства на опросах общественного мнения, несмотря на то что некоторые явления, например сексуальные домогательства или домашнее насилие, по-прежнему воспринимались как «часть повседневности».

После рождения ребенка Дороти решила меньше путешествовать, и моими партнерами по выступлениям стали подруги и коллеги – Маргарет Слоан, чернокожая поэтесса-феминистка и активистка из чикагского Саутсайда, и Флоринс Кеннеди, адвокат по делам о защите гражданских прав и харизматичный оратор, которую можно цитировать бесконечно. Фло оказала мне особую поддержку. Так, когда мне нужно было привести статистические доводы, чтобы доказать факт дискриминации, она отвела меня в сторону и терпеливо объяснила: «Когда ты лежишь в овраге, а твою ногу придавил грузовик, ты не посылаешь кого-нибудь в библиотеку, чтобы выяснить, сколько этот грузовик весит. Ты просто сбрасываешь его».

Я обычно выступала первой – тем более что после Фло всегда был риск испортить общее впечатление аудитории. Каждая из нас рассказывала свою историю о том, как надуманные расовые, гендерные, социальные, сексуальные и прочие ограничения – вплоть до чрезмерной маскулинности, сковывающей мужчин, – мешают развитию таланта. Чтобы обеспечить некое равновесие между мужской и женской частью аудитории и ораторов, мы старались как можно эффективнее распределить время между собственными выступлениями и свободным обсуждением. Я ощущала действенность этого метода, когда кто-то из присутствующих в одном конце зала задавал вопрос, а с противоположного конца отвечали. Люди вставали и высказывали свои соображения, о которых они, возможно, не стали бы говорить даже с близким другом.

Вместе и по отдельности мы своим существованием и деятельностью опровергали очередной дискредитирующий феминисток стереотип: что все мы были представительницами «бело-среднего класса» – так в тогдашних СМИ (и верящих им теперь академических кругах) односложно называли женское движение. В действительности же первый в истории общенациональный опрос мнения по вопросам гендерного равенства, проведенный среди женщин, показал, что темнокожие женщины вдвое чаще белых поддерживали это движение[24]. Если бы в опросе участвовали латиноамериканки, азиатки и представительницы коренных народов Америки, а также прочие цветные женщины, результаты были бы еще более поразительными.

Ведь тот, кто стал жертвой одной формы дискриминации, с большей вероятностью признает другую.

Кроме того, у расизма и сексизма много общего – как на собственном опыте пришлось убедиться миссис Грин и миллионам других людей, – и искоренять их нужно тоже одновременно.

Подобное расовое многообразие среди моих попутчиц помогло мне заметить в этой стране множество важных вещей, которые не могут не вызывать беспокойство. Так, несмотря на то что все мы говорили об освобождении женщин, журналисты задавали мне вопросы о женщинах, а потом спрашивали Дороти, Фло или Маргарет о гражданских правах. Хотя Фло была на восемнадцать лет старше меня и к тому же довольно известна как адвокат, защищавшая женщин. Некоторое время мы терпеливо сносили эти попытки разделить нас и лишь потом возмущались – полушутливо-полусердито, как Фло, или с отсылкой на историю, как Маргарет, процитировавшая бессмертные слова Соджорнер Трут: «Разве я не женщина?» Это была лишь верхушка айсберга, лишь поверхность общей проблемы: нежелание СМИ замечать многих цветных женщин, ставших первопроходцами в борьбе за свои права.

Подобно тому, как образ может затмить суть, лишь многолетняя упорная борьба способна помешать опасениям осуществиться.

Порой гендерная политика принимала и вовсе жалкие и чудны́е формы. Например, меня до тридцати с лишним лет – до того, как я утвердилась в роли феминистки, – называли «хорошенькой девочкой», а потом я внезапно услышала в свой адрес «красавица». Теперь ко мне не только чаще прежнего применяли эпитеты, связанные с внешностью, но и прямо заявляли, что моя внешность есть единственная причина, по которой на меня вообще обращают внимание. В 1971 году в газете «The St. Petersburg Times» вышла статья под заголовком «Красота Глории идет вразрез с ее миссией»[25]. Лишь спустя несколько лет я поняла, с чем связана такая внезапная перемена отношения к одному и тому же человеку. Все дело в том, что, по мнению общественности, я как феминистка должна была быть непривлекательной, и лишь потому, что не укладывалась в этот стереотип, меня удостаивали подобных эпитетов. Подтекст был таким: «Если ты можешь подцепить мужика – зачем тебе равная с ним зарплата?»

За этим последовали обвинения в том, что меня слушают только за мою внешность, а значит, я – продукт СМИ. И хотя на протяжении всей своей карьеры я была внештатным автором и никто не говорил мне, что статьи мои публикуют только благодаря тому, как я выгляжу, теперь это стало универсальным объяснением – сколько бы я ни работала. И не важно, что почти всегда получалось с точностью до наоборот – например, когда мой литературный агент отправил меня к редактору крупного национального издания, тот только отмахнулся: «Нам не нужна хорошенькая девочка – нам нужен писатель!» Даже дожив до седых волос, я буду воспринимать как оскорбление и беспочвенное обвинение саму мысль о том, что все мои достижения стали возможными только из-за смазливой внешности.

К счастью, благодаря своим путешествиям и выступлениям я встретила немало здравомыслящих людей. Так, однажды, когда один репортер заговорил о моей внешности как о чем-то несравненно более важном, чем всё, что я могла бы сказать, одна пожилая женщина в зале встала со своего места. «Не волнуйся, милая, – сказала она мне, желая утешить. – Главное, чтобы тот, кто мог сыграть в игру – и выиграть, – сказал: “Игра ваша выеденного яйца не стоит!”».

Еще я многому научилась у своих партнеров по выступлениям. В частности, когда мы были на Юге, какой-нибудь мужчина в зале обязательно высказывал оригинальную мысль, что выступающие вместе черная и белая женщины непременно должны быть лесбиянками. На это у Флоринс Кеннеди также был заготовлен замечательный ответ: «На мое место метите?»

Если меня называли лесбиянкой – а в те времена феминистки-одиночки в общественном сознании не могли быть никем иным, – я просто отвечала: «Спасибо». Таким образом, я ничего не сообщала о своей личной жизни, приводила «обвинителя» в замешательство, открыто выражала солидарность с настоящими лесбиянками и к тому же веселила аудиторию.

Со временем я стала понимать, что подобное взаимопонимание возможно, только когда все участники – на одной волне. Постепенно перестала бояться выступать в одиночку. Бывало, меня вновь охватывало волнение – как приступ малярии, – но я усвоила главное:

аудитория может стать твоим партнером, если научиться не только говорить, но и слушать ее.

Когда вместе с командой редакторов и авторов я начала работать над журналом «Ms.», то стала путешествовать не только ради интересных историй, но и для того, чтобы заключать договоры о рекламе с производителями машин. Те нехотя принимали предложение, уверенные в том, что решение о покупке машины – прерогатива мужчин. Еще я пыталась объяснить производителям женских товаров, почему в журнале нет рекламы модных марок одежды, косметики или кулинарных рецептов и статей, в которых пропагандировалась или рекламировалась бы соответствующая продукция. И уговаривала владельцев газетных киосков взять на продажу принципиально новый женский журнал, чья обложка отличалась от всех прочих. Помню, как ездила из одного города в другой и покупала пончики и кофе для мужчин, грузивших рано утром коробки с журналами в грузовики, в надежде, что они убедят хозяев киосков хотя бы открыть наши коробки.

Вскоре я стала ездить и по разным штатам, пропагандируя внесение поправки о равных правах или призывая избирателей голосовать за ту или иную кандидатку, представлявшую потребности и взгляды большинства женщин, или же за кандидатов-мужчин, которые это делали; или собирая средства для разных нужд движения, за которое болела всей душой.

В 1980-х годах вышла моя первая настоящая книга – «Возмутительные деяния и ежедневные бунты» («Outrageous Acts and Everyday Rebellions») – и я открыла для себя новый вид путешествий: писательские гастроли. Была там и «писательская свита», часто состоящая из таких же «вольных птиц», которые знали все города маршрута и выискивали писателей, чтобы договориться об автограф-сессиях и интервью в СМИ. После выхода этой и еще двух книг с последующими гастролями в 90-х я поняла, что книжные магазины – идеальная площадка для выступлений и общения. Туда мог прийти кто угодно – независимо от того, хватало ему денег на книгу или нет, – а пространство, отведенное для проведения сессий и интервью, само собой подразумевало организацию в дискуссионные круги. Ни один компьютер не подарит такого чувства единомыслия и сопричастности, и потому чем ближе магазин к народу, тем с большей вероятностью он будет процветать.

Знаю: некоторые писатели ненавидят гастролировать, и, может быть, я и сама ненавидела бы, если бы мне раз за разом приходилось действовать по одному и тому же сценарию. Но со временем я полюбила эти спонтанные собрания в торговых центрах, университетских магазинах и маленьких книжных, с которыми никогда не сравнятся сетевые магазины. Там всегда были кофе, уютные кресла и море книг, где люди открывали для себя интересы и увлечения, о которых прежде и не догадывались. Недавно в Индии вышла моя книга[26], и я объехала все книжные магазины от Джайпура до Нью-Дели и Калькутты. Я выступала в самых разных местах – от крупных, шумных сетевых магазинов до маленьких, наполненных жаркими обсуждениями и звенящей творческой энергией. Если бы мне довелось выбирать универсальное место для выступлений, будь то Нью-Йорк, Кейптаун, Австралия или Гонконг, – это был бы книжный магазин.

Каждый писатель создает собственный мир. Я видела, как Бетт Мидлер подписывала каждую новую книгу для сотен своих поклонников, в смешной шляпе, похожей на фортепиано. Оливер Норт – участник «Иран-контрас», скандала вокруг продажи оружия, – нанял двух охранников с плохо замаскированными пистолетами, отказался отвечать на вопросы и только раздавал автографы под каждым экземпляром собственной книги «Под огнем: Американская история – Взрывная автобиография Оливера Норта»[27]. Айген Поо, получившая «грант для гениев» от Мак-Артура за организацию домашних работников, превратила автограф-сессию в ралли. После мероприятия ни у кого из гостей не осталось сомнений: долголетие – не наказание, а благословение и к 2035 году число американцев старше восьмидесяти пяти лет – которое на тот момент составляло двенадцать миллионов – удвоится, а значит, понадобится больше работников по уходу за домом, и эти работники должны иметь те же права, что и все прочие категории.

Я не верю, что с развитием технологий книжные магазины полностью исчезнут, – ведь и фильмы о природе не могут заменить пикники и прогулки по сельской местности.

Куда бы я ни поехала, книжные по-прежнему везде похожи на центральную городскую площадь.

IV

Есть события, разделяющие жизнь на «до» и «после». Я заметила, что многие люди в ответ на просьбу назвать такое событие рассказывают о моменте, когда почувствовали сильный эмоциональный контакт с действительностью, – рождение ребенка, прогулки по улицам Нью-Йорка после 11 сентября или рассматривание фотографий нашей хрупкой планеты из космоса.

Для меня таким событием стало мероприятие, о котором вы, возможно, даже не слышали: Национальная женская конференция в Хьюстоне 1977 года. Пожалуй, ей стоило бы присудить приз как самому важному событию, о котором никто не знает. За три дня – плюс два года, предшествовавшие ей, – моя жизнь изменилась, обогатившись новыми знаниями, возможностями и знакомствами с женщинами, которые стали моими соратницами. Кроме того, именно благодаря этой конференции образовалось масштабное движение, объединившее самых разных людей со схожими проблемами и ценностями. Это была вершина эволюции кругов совета.

Не только я после Хьюстона стала другой. В последовавшие за конференцией годы я встретила немало женщин, побывавших на ней, и каждая признавалась, что и ее жизнь бесповоротно изменилась. Изменились их надежды и представления о возможном – о том, каким может быть мир для женщин в целом и для каждой в отдельности.

На эту конференцию съехалось восемнадцать тысяч наблюдателей из пятидесяти шести стран, и от каждого штата и округа должен был выступать свой делегат. Таким образом, с точки зрения географии, экономики и расового многообразия это было самое значимое собрание, какое когда-либо видела эта страна; настолько, что даже Конгресс не шел с ней ни в какое сравнение. Вопросы к обсуждению также отбирались в каждом штате и округе по отдельности. Это был конституционный конвент для женской половины страны. В конце концов, вход на тот, исторически первый, нам был заказан.

Если вам уже стало любопытно, почему вы никогда не слышали об этом мероприятии, – я рада. Все началось в 1972 году, когда ООН объявила, что 1975-й будет Международным годом женщин – сразу после Года ребенка и Года семейных ферм. В 1974 году президент Джеральд Форд учредил делегацию из тридцати девяти человек, которая должна была представлять женщин США, и поставил во главе ее мужчину из государственного департамента.

Но была одна женщина, которая всерьез решила выяснить реальные потребности и чаяния женской половины этой страны, и это была конгрессвуман Белла Абзуг, а она не привыкла мелочиться. Соавтором она взяла свою коллегу Пэтси Минк, а идейным вдохновителем революционной части закона – конгрессвуман Ширли Чизхольм. Для этого требовалось федеральное финансирование пятидесяти шести открытых конференций, репрезентативных с экономической и расовой точек зрения, которые в течение двух лет должны были пройти в каждом штате и округе. Делегаты и вопросы, отобранные на каждом из таких собраний, отправятся на национальную конференцию в Хьюстоне. Там пройдет голосование за Национальный план действий.

Цель – представить американских женщин не только внешнему миру, но и нашим лидерам в Вашингтоне и административных органах отдельных штатов.

Наконец, будут найдены демократические ответы на классический вопрос: «Чего хотят женщины?»

Трудно представить, что кто-то, кроме Беллы, мог задумать и осуществить события подобного масштаба, не говоря уж о том, чтобы иметь наглость попросить Конгресс профинансировать их. И хотя мы вместе организовывали кампанию на Манхэттене (где ее любили), в Вашингтоне (где ее боялись) и в составе женского движения (которое во многом держалось на ней), я не ожидала, что она замахнется на такой уровень. На это мероприятие были приглашены женщины из каждого штата и округа, чтобы участвовать в обсуждении и принятии решений по таким вопросам, как свобода выбора в отношении деторождения и абортов, права в области социального обеспечения, права лесбиянок, насилие в семье и исключение домашних работников из трудового законодательства. Белла просила у Конгресса 10 миллионов долларов. На самом деле это была выгодная сделка – ведь тогда на каждую взрослую женщину приходилось бы по двадцать восемь центов, но Конгресс был в шоке. Голосование было отложено на год после планируемой даты проведения первой конференции. В конце концов сумму снизили до 5 миллионов, финансирование утвердили и назначили конференцию на ноябрь 1977 года, выбрав местом ее проведения Хьюстон.

Для организации этого крупномасштабного проекта президент Джимми Картер учредил новую комиссию Международного года женщин. Я была одним из ее членов и вместе с тремя десятками других участников стала колесить по стране, чтобы провести пятьдесят шесть двухдневных конференций.

Призна́юсь: так страшно мне еще не было никогда в жизни. Организация мероприятия немного походила на проведение президентской кампании, только при гораздо меньших ресурсах. В ходе подготовки нужно было учредить представительный орган планирования в каждом штате и округе, в том числе среди групп, которые, быть может, никогда прежде не объединялись. Я усвоила огромную разницу между протестом против чужих правил и изобретением своих собственных; между вопросом и делом.

Процесс выбора делегатов был пугающе открытым. Любой человек шестнадцати лет и старше мог пройти выборы, если получившаяся в результате группа будет репрезентативной по отношению к штату с экономической и расовой точки зрения.

Успех может нести в себе не менее катастрофические последствия, чем поражение, и на этот раз почти так и было.

На конференции съехалось такое количество женщин, словно мы откупорили некий подземный источник желания. Они заполнили студгородки и правительственные здания – словом, те места, где мы могли собираться в соответствии с нашим скудным бюджетом.

В Вермонте, несмотря на гололед и снег, собралось более тысячи женщин – столь масштабной женской конференции этот штат еще не видел. На случай, если большинство из них не сможет принести из дома обед в пластиковом пакете, у нас был заготовлен праздничный гусь для этой самой первой из конференций отдельных штатов.

На Аляске в аудиторию, рассчитанную на шестьсот человек, пришлось впихивать семь тысяч. К счастью, многие женщины великодушно согласились сесть на пол.

В Олбани – столице штата Нью-Йорк – более одиннадцати тысяч женщин, вчетверо больше, чем мы планировали, выстроились у правительственных зданий под палящим июльским солнцем и почти всю ночь провели в душном подвале, где проходило голосование за делегатов и вопросы к обсуждению. Сама я собиралась заехать в Олбани на церемонию открытия, а потом – домой, писать и зарабатывать; а в итоге провела там два дня и две ночи, без постели и даже зубной щетки, помогая организовывать очереди.

События в других штатах стали для нас лишним доказательством того, что все это время мы жили в счастливом неведении. Было очевидно, что далеко не все ставили перед собой цель озвучить мнение большинства. Так, всего 2 процента населения Вашингтона были мормонами – и при этом о своей принадлежности к ним заявила почти половина женщин, пришедших на конференцию в этом штате. Ту же диспропорцию мы наблюдали и в Мичигане, и в Миссури, где со стороны мормонов была предпринята массовая попытка помешать внесению поправки о равных правах, которая на тот момент как раз была в стадии ратификации и голосование за которую должно было состояться на конференции в Хьюстоне[28]. Несмотря на то что поправку поддержали более 60 процентов американцев, мормоны едва не отлучили от своей церкви одну женщину за агитацию[29]. Кто-то полагал, что оппозицией движет страх, что после принятия поправки женщины откажутся от своей традиционной роли – ведь теперь за стенами дома у них будут равные с мужчинами права. Другие считали, что из-за поправки страховые компании, принадлежавшие мормонам, потеряют прибыль с отменой гендернозависимых тарифов, как это произошло с тарифами, зависевшими от расы. Так, некурящая женщина часто вынуждена была платить больше курящего мужчины. Почему? Потому что в среднем женщины жили дольше. Кроме того, по заявлению оппозиции, внесение поправки о равных правах могло привести к организации общих туалетов, введению для женщин обязательной службы в армии, потере необходимости содержания жены мужем и многим другим неприятностям, что было весьма далеко от реальности.

Решив, что только правда и открытость помогут устранить большую часть проблем, Белла организовала пресс-конференцию, чтобы рассказать о попытке подтасовать численность одной религиозной группы. Члены конгресса из штатов, где мормоны обладали политической силой, обвинили Беллу в религиозной предвзятости и потребовали публичных извинений – и она их принесла. Это был единственный раз за всю мою жизнь, когда я видела, чтобы она подчинилась власти.

Некоторые религиозные группы действовали с точностью до наоборот. Например, на конференцию в Миссури приехало около пятисот христиан-фундаменталистов – женщин и мужчин, – которым дали время на то, чтобы проголосовать, но не успеть запятнать себя участием в открытой дискуссии. Во многих штатах католики приехали на конференцию с брошюрами и транспарантами, агитировавшими против абортов и контроля рождаемости – несмотря на то что женщины-католички не реже других прибегают к этим методам (а может быть, именно поэтому). В Оклахоме фундаменталисты проголосовали за то, чтобы признать ведение домашнего хозяйства «самой важной и выгодной карьерой для женщины», после чего объявили окончание собрания.

Именно в тот момент я поняла, что для некоторых людей религия – эдакая форма политики, которую нельзя критиковать.

В Миссисипи членов ку-клукс-клана настолько встревожила мультирасовая конференция, что они вызвали подкрепление и прислали абсолютно белую делегацию от штата, где по меньшей мере треть населения – афроамериканцы[30].

В конце концов мы установили одно четкое правило, которое должны были ввести с самого начала: участники должны регистрироваться по очереди и заранее, а не всей толпой у автобуса.

Корин Хорбал – основательница феминистической фракции Демократическо-фермерско-трудовой партии Миннесоты – заметила, что группы, выступавшие против равенства, распространяли списки пунктов, которые собирались опротестовать на хьюстонской конференции. Те же, кто добивался равенства, никаких списков не распространяли. Тогда она свела все пункты для обсуждения и голосования в единый Национальный план действия, наделала значков «Я за план» и несколько недель обзванивала делегатов, чтобы объяснить им важность каждого пункта. По прибытии в Хьюстон проделанная ею работа помогла бы женщинам избежать неудобного положения: увидев на чьей-то груди значок «Я за план», они сразу поняли бы, что перед ними – единомышленница. Точно так же и члены оппозиционной делегации узнали бы друг друга по красным значкам «Нет поправке!».

Вполне вероятно, эти долгие, тяжелые и изматывающие два года, подарившие нам много смеха и новых знаний, научившие импровизировать и сплотившие нас, укоротили всем нам жизнь. Но оно того стоило. Наконец настал жаркий ноябрьский день 1977 года, когда две тысячи избранных делегатов и около восемнадцати тысяч наблюдателей собрались на крупнейшей арене Хьюстона. При таком диапазоне тем (от искусства до экономического благополучия) и сжатых сроках (всего три дня на обсуждение и голосование) атмосфера была пронизана волнением, состоянием спешки и страхом не успеть сделать все задуманное. К тому же вокруг арены бродили сотни противников поправки, абортов и прочие пикетировавшие, в надежде, что у нас ничего не получится. Правые партии и религиозные организации во главе с Филлис Шлафли, выступавшие против проведения конференции, получали не менее активное освещение в СМИ. Они обвиняли организаторов Национальной женской конференции в том, что они – противники семьи и Бога, заявляли, что их мнение ничего не значит; и не важно, что самих оппозиционеров никто не выбирал и не назначал.

Оставалось лишь надеяться на то, что тактика Беллы, например решение обратиться ко всем возможным демократическим символам, поможет людям понять разницу. Там были Первые леди и знаменосцы организации девочек-скаутов, и даже участницы эстафеты – женщины-спортсменки, стартовавшие с горящим факелом от Сенека-Фоллз (штат Нью-Йорк), где началась борьба за право голоса. Радиостанции правого толка атаковали Первых леди за то, что те вообще появились на конференции, а сторонники Филлис Шлафли в Алабаме убедили местных спортсменов отказаться от пробега важного отрезка шоссе на пути в Хьюстон. Однако, невзирая на риски, одна молодая женщина из Хьюстона специально вылетела в Алабаму, чтобы занять освободившееся место.

По мере прибытия тысяч делегатов и их заместителей обнаружилась еще одна проблема: участники нескольких деловых съездов запаздывали с выпиской из гостиниц. Как следствие, нам пришлось несколько часов стоять в очереди на регистрацию. Я ходила между рядами людей, приехавших на конференцию, и как могла их успокаивала. Тут были наблюдатели из дальних стран и женщины, никогда не покидавшие родного штата; спортсмены, на которых распространялся федеральный закон IX, делились водой с женщинами в инвалидных колясках, защищавшими права инвалидов; представители коренных народов Гавайев обменивались впечатлениями о долгом перелете с коренными алеутами; а женщины-лидеры, имевшие немалый вес в мире предпринимательства или политики, стояли в очереди, как простые смертные. Несмотря на несколько конфликтных ситуаций, большинство женщин, казалось, знакомятся друг с другом так, словно оказались среди знаменитостей. Не будь я так обеспокоена оппозиционными демонстрациями вокруг стадиона и необходимостью реализовать поставленные цели, я и сама чувствовала бы себя знаменитостью. Но в тот момент мне просто хотелось вернуться домой, накрыть голову подушкой и забыть об этом мероприятии, которое так много для меня значило и которое я так боялась провалить.

Посреди всего этого хаоса около двадцати женщин-делегатов из индейских поселений решили взять дело в свои руки. Они написали объявление от руки и повесили его в фойе – и так нашли друг друга. Свободных помещений для собраний не было, и они решили устроить свой собственный совет в элегантном вестибюле комнаты отдыха. Никогда прежде этим женщинам из разных уголков индейской земли не случалось собираться вместе. Когда они рассказали мне об этом, я испытала вспышку организаторской гордости: «Только ради этого стоило все это затевать».

Между тем в похожих на катакомбы коридорах хьюстонской арены Колизеум девушки-администраторы в красных футболках начали пропускать участников и посетителей на этаж, где должна была проходить конференция. Люди медленно, как на президентском совещании, проходили в отведенные для каждого штата секции и рассаживались по местам. Снаружи все так же раздавались яростные слоганы пикетировавших, но вскоре их заглушил гул голосов посетителей на этаже и наблюдателей на трибунах.

В центральном проходе появились две молодые бегуньи – они принесли зажженный факел, с которым бежали от самого Сенека-Фоллз. Произошло это волшебным образом в тот самый момент, когда Майя Ангелоу прочла стихотворение, написанное специально к этому дню. Я стояла за сценой и смотрела, как две жены предыдущих президентов и жена нынешнего – леди Бёрд Джонсон, Бетти Форд и Розалин Картер – приветствовали делегатов. Всем троим аплодировали активистки, которые наверняка пришли на конференцию вопреки воле мужей. Группы наблюдателей с табличками Мексики, Индии и Японии восторженно приветствовали речь Барбары Джордан – афроамериканской конгрессвуман из Техаса, которая в присущем ей изящном стиле потребовала рассмотрения «программы прав человека дома». Потом были подростки, стоя аплодировавшие речи антрополога Маргарет Мид против ядерных разработок, хотя я знала, что многие из них понятия не имеют о том, кто эта боевая старушенция. Были жаркие споры по двадцати шести пунктам повестки дня, и в атмосфере зала явственно чувствовалось всеобщее опасение, что отведенного времени не хватит для того, чтобы все обсудить. Шли часы, сменялись председатели и участники дебатов, и каждый из них был похож на Артуро Тосканини, дирижирующего огромным и совершенно неуправляемым оркестром. Я слушала споры на самые заковыристые темы, проникновенные выступления, прерывавшие их демонстрации и несмолкающий гул голосов.

Казалось невероятным, что при всей этой суете люди старались не терять чувства юмора и общих ориентиров в обстановке.

Несмотря на яростные протесты женщин, закутанных в американские флаги и со значками «Я против поправки», прошли даже такие противоречивые темы, как «сексуальные предпочтения» и «сексуальная ориентация». Участники конференции поддержали право лесбиянок на равные условия при приеме на работу и опеку над детьми. Удивительнее всего было то, что в поддержку этого права из зала выступила Бетти Фридан, тем самым подведя черту под своей десятилетней позицией, согласно которой феминистическое движение пострадает или даже исчезнет с включением в него лесбиянок («лавандовая угроза» – так она назвала их; сами же лесбиянки приняли эти слова с юмором и даже с вызовом). Наконец, большинством голосов было признано, что феминизм должен распространяться на всех женщин как класс, а антилесбийская риторика может применяться против любой женщины – до тех пор, пока полностью не утратит свою силу.

До того момента я боялась, что наши оппоненты более сплочены, чем мы. Например, те, кто выступал против контрацепции и абортов, были одновременно противниками однополых отношений. На первый взгляд такая позиция казалась противоречивой – однако религиозные группы правого толка были против вообще любого секса, который не оканчивался бы зачатием. Теперь же показательное большинство вновь объединилось, признав, что выражение человеком своих сексуальных предпочтений служило не только для продолжения рода – если человек сделает такой выбор, – но и способом достижения удовольствия и поиска родственной души.

Окончание марафона первого дня ознаменовалось словами Беллы: «Спокойной ночи, мои любимые!» Слова эти разрядили напряженную обстановку, вызвав всеобщий смех и веселье.

В последний момент перед конференцией меня неожиданно назначили кем-то вроде секретаря. Я должна была обойти все номера гостиницы, побывать на всех собраниях и записать общие для всех участников проблемы, сформулировать тексты для утверждения и выделить те вопросы, которые волновали каждую отдельную группу. Целью этой работы было составить замену так называемой Программе этнических меньшинств, созданной на основе материалов конференций отдельных штатов, поскольку до прибытия в Хьюстон женщины разных рас не могли встретиться как единая группа. Азиатки жили от Гавайев до Нью-Йорка; испаноязычная группа состояла из американок мексиканского происхождения и пуэрториканок, живших на противоположных побережьях. Афроамериканки жили повсюду, как и женщины из индейских племен и алеутки, разбросанные по всему континенту. Хьюстон был для них первым и единственным шансом встретиться и составить единую программу, куда вошли бы как общие вопросы, так и те, которые касались только одной группы. Начни они встречаться в течение дня – пропустили бы важные голосования. Двойная дискриминация, как обычно, означала двойную работу.

Меня они весело окрестили «эстафетной палочкой» – поскольку я была единственной белой женщиной, которая рано утром или поздно вечером обходит одну за другой группы, проживающие в разных номерах.

Там, где это было возможно, я составляла тексты и перечни уникальных вопросов, а потом представляла полученный результат на общее одобрение. Для меня эта должность была почетной, но с ней мое волнение достигло предела. Я боялась все перепутать и к тому же не успеть в этой неразберихе на все собрания.

Переходя от одной группы к другой, я видела, как женщины завтракают или ужинают всеми возможными видами закусок – от хьюстонской версии бейглов до техасско-мексиканских пицц. Среди трех сотен афроамериканских делегатов были юристы с опытом проведения парламентской процедуры и женщины, никогда прежде не бывавшие на конференциях; члены сестричества «Три Дельта» и студентки в армейских сапогах; радикалы, не верящие в голосование, и ветераны борьбы за права – как Дороти Хайт, занимавшаяся этим с юности, с момента своего знакомства с Элеонорой Рузвельт.

В то время как афроамериканки поднимали общие вопросы расизма и бедности, женщины из азиатской и тихоокеанской групп дополнили перечень проблемами языкового барьера, нелегальной рабочей силы и изоляции, с которыми столкнулись прибывшие в эту страну жены военных. Испано-американки рассказывали о том, как матерей-мексиканок разлучали с их детьми, рожденными в Америке; о пуэрториканках, с которыми обращались так, словно они не граждане этой страны; и о кубинках, отрезанных от своих семей из-за напряженных отношений между США и Кубой. Все это каким-то образом нужно было уложить в одну программу, которую затем планировалось представить на обсуждение и голосование делегатов.

И все же я оказалась совершенно неподготовленной к разговору с коренными американцами и алеутами. Ни из одной другой беседы я не вынесла столько нового, сколько из общения с ними. Например, когда женщины из индейских племен страстно говорили о «прерывании», имея в виду расторжение договоров, другие группы меньшинств думали, что речь шла о прерывании беременности. В отличие от других «цветных» женщин, борющихся только за равенство внутри общего потока, коренные американки хотели добиться еще и независимости и права на самоопределение за пределами этого потока. По договору с правительством, коренные народы должны были находиться на равных с Вашингтоном, однако в действительности им было запрещено даже преподавать в школах родной язык. Как сказала одна из членов индейской делегации: «У других американцев есть своя история, и семья, и генофонд на исторической родине. Если французский или арабский в Америке забудут, есть и другие места, где на них по-прежнему говорят. У нас же нет другой земли. Если наши языки исчезнут – они уже не вернутся. Если и мы исчезнем – нам конец».

Слушая их, я начала осознавать, что на моей родине есть множество важных культур, о которых я ничего не знаю, и их представители изо всех сил борются за то, чтобы удержать или восстановить равновесие – между мужчинами и женщинами, между людьми и природой. Равновесие, которое, по мнению членов современных борцов за справедливость, придумали они. Даже само название «индейская земля» означает не просто территории с автономным управлением внутри Соединенных Штатов, но и некую общность между большими и маленькими городами, где живут коренные народы. Как сказал мне один активист-чероки: «Индейская земля стала для нас кратчайшим путем домой – будь то резервация или город. Это место, где нас знают, где мы в безопасности».

И еще я заметила, что здесь чувство юмора – скорее инструмент для выживания, быть может даже в большей степени, чем в других женских группах.

Здесь шутят: «Кого это Колумб назвал примитивными? Ответ: женщин, имеющих равные права».

Там я впервые начала осознавать, как мало знаю и как сильно хочу постичь это новое знание.

Наконец, срочные вопросы были заменены короткими фразами, из которых была составлена обновленная Программа меньшинств. За несколько минут до представления его на рассмотрение и голосование представительницы цветных групп – по одной от каждой – должны были собраться вместе, чтобы в последний раз обсудить положения и утвердить окончательный вариант, а затем бежать к микрофону.

Вначале Максин Уотерс прочла преамбулу о дискриминации по расовому и половому признаку. Эту честь молодая женщина из Калифорнии, член законодательного собрания, заслужила за свои организационные навыки, благодаря которым смогла объединить трехсот представителей из разных афроамериканских групп. Затем от имени коренных американцев и алеутов выступила Билли Нейв Мастерс – преподавательница и активистка народа чероки. Она говорила о суверенитете как основной проблеме своего народа и взывала к «Матери Земле и Великому духу». Эти слова, казалось, не совсем уместны в политической программе, но я попросила другие группы оставить их. Одна пожилая женщина из группы чернокожих согласилась: «Моя бабушка уж точно прислушалась бы только к этим словам». «Проблемы – это голова, но в этих словах – душа и сердце». Когда Билли произносила это, я видела, как члены делегации вставали со своих мест, чтобы посмотреть, кто читает эти строки.

Потом была Марико Тсе – молодая американская актриса японского происхождения, рассказавшая о том, как нелегко иммигрантам из Азиатско-Тихоокеанского региона преодолеть языковой барьер, культурные предрассудки, победить неравные условия в трудовой сфере и стереотип «эталонного меньшинства» – то есть того, в котором, по идее, не должно быть внутреннего бунта и проблем.

От испаноязычных выступили три члена делегации – мексиканка Сэнди Серрано-Свелл, кубинка Ана Мария Перера и Селесте Бенитес из сената Пуэрто-Рико. Впервые в истории представители различных испаноговорящих групп объединились на публичном мероприятии вне своих стран и призывали своих коллег-мужчин обратить внимание на этот факт. Текст они читали по очереди и одинаково отстаивали права иммигрантов и установление минимального размера оплаты труда для рабочих-мигрантов, попутно напомнив СМИ, что испаноязычные репортеры – не представители зарубежной прессы.

Последней была Коретта Скотт Кинг. Рядом с ней стоял ее телохранитель – живое напоминание о пережитых трагедиях и присутствующей до сих пор угрозе. Она привела численные показатели безработицы среди чернокожих женщин – даже выше, чем среди мужчин; а помимо него существовало также предвзятое отношение к чернокожим семьям, чернокожим детям в ожидании приемных родителей и многое другое.

Потом она обратилась от имени всех групп и призвала «с энтузиазмом принять этот новый план во благо всех женщин из числа меньшинств в этой стране!».

За этими словами послышались восторженные возгласы, но ее голос перекрыл их. «Пусть наше послание разлетится от Хьюстона по всему миру. Теперь у нас есть новая сила, новое понимание, новое сестринство – против всей той несправедливости, что произошла здесь. Нас больше не разделить и не уничтожить!»[31]

Так под песнопения, аплодисменты, со слезами на глазах две тысячи делегатов приняли так называемую Программу меньшинства.

Это была важная веха конференции, и я так гордилась, что помогла ей осуществиться, как будто это было главное событие всей жизни.

В глубине переходов и коридоров кто-то запел песню «Мы преодолеем!». Словно океанские волны, люди вставали и присоединялись к общему морю голосов. Я видела, как белые мужчина и женщина из делегации Миссисипи – группы, избранной для того, чтобы представлять штат на конференции, прежде чем их места забрал себе ку-клукс-клан, – дотянулись друг до друга через соседей, взялись за руки и встали.

Ко второму куплету наблюдатели на трибунах и представители СМИ тоже встали и присоединились к пению. И даже когда они допели до конца, люди продолжали аплодировать, держа руки высоко над головой, и скандировать: «Теперь это наше движение!» Казалось, никто не хотел, чтобы это мгновение заканчивалось.

Я, к своему удивлению, обнаружила, что плачу. Эти женщины обратились ко мне за помощью, и я, в свою очередь, начала мало-помалу приходить к пониманию того, как объединить две свои деятельности – писательскую и общественную, – которые до того момента разрывали мою жизнь на части.

Теперь же моя жизнь разделилась на «до» и «после».

До Хьюстона я голосовала за то, чтобы заплатить часть наших скудных средств отставным полицейским, которые сумели бы защитить конференцию от враждебно настроенных демонстрантов.

После Хьюстона я поняла, что благодаря женщинам-волонтерам в красных футболках и опыту участия в движении чувствую себя гораздо увереннее, чем после общения с теми полицейскими.

Недостаток веры в их силы на самом деле был недостатком веры в себя.

До Хьюстона я знала, что женщины, объединившись в небольшие группы, могут быть по-настоящему смелыми и верными друг другу, уважая различия.

После поняла – женщинам доступно это умение и в больших группах, что они могут преодолеть различия ради великой цели.

До Хьюстона я говорила, что женщины могут организовать масштабные общественные мероприятия по крайней мере не хуже мужчин.

После – окончательно в этом уверилась.

По окончании волнующей церемонии закрытия, когда все члены делегаций пели и скандировали, небольшие группы женщин продолжили общаться, обмениваться адресами, обещая друг другу не терять связи. Казалось, им совсем не хочется покидать это пространство, которое на три дня и три ночи стало нашей единственной реальностью. А потом я внезапно обнаружила, что стою одна посреди груд мусора и пустых стульев и чувствую, как мало-помалу адреналин покидает меня, сменяясь усталостью.

Интересно, узнает ли кто-нибудь в будущем, что здесь произошло, и будет ли это важно для кого-то? Из курса истории в колледже я знала, что в учебниках аболиционисткам и суфражисткам отвели всего несколько абзацев. И в них харизматичные и обаятельные люди были представлены как совершенно ничем не примечательные, далекие и скучные. Так и хьюстонская конференция на страницах газет пребывала в тени короткого и символичного визита президента Египта Садата в Израиль.

Словно привлеченные моим сомнением, через весь зал Колизеума ко мне подошли три молодые женщины из коренных народов Америки. Одна несла в руках шаль с красной бахромой, украшенную пурпурными и золотыми лентами. Другая – ожерелье из длинных бусин с большим сине-белым медальоном. Они укрыли шалью мои плечи, объяснив, что ее надевают по случаю традиционных собраний. «А ты будешь на них танцевать», – сказала одна из них с улыбкой. Потом надели мне на шею медальон с цветком и рассказали, что узор его выполнен в стиле народов Леса, и пояснили, что это оберег. «Тебе он понадобится, если ты продолжишь нас поддерживать», – сказала одна из них и обняла меня. И они ушли так же таинственно, как и появились.

Я и в самом деле надела шаль на традиционные собрания с танцами. А ожерелье носила всякий раз, когда должна была делать то, чего очень боялась, – например, выступать перед влиятельными предпринимателями и политиками, в присутствии которых всегда чувствовала себя, как будто только что приехала из Восточного Толидо, парка трейлеров, или – и то и другое. Я так часто его надевала, что мне пришлось хранить оставшиеся бусины в чаше.

Вернувшись домой из Хьюстона, я проспала несколько дней. А потом начала читать то, что писали о конференции другие женщины. Автором одного из отчетов была Билли Нейв Мастерс, которая выступала от имени коренных народов Америки и читала стихи. «Когда речь заходит о выживании, а тебя не воспринимают в серьез, – писала она, – индейцы принимают это как очередное поражение в истории череды поражений и просто уходят. Но Хьюстон показал, что эти дни – в прошлом… Самый сильный и важный опыт всей моей жизни»[32].

Мы жили в совершенно разных условиях – и при этом одинаково восприняли хьюстонскую конференцию.

Для Билли было в диковинку найти общественное мероприятие, которое затрагивало индейцев. Я же нашла в нем редкую возможность взглянуть хоть одним глазком на жизнь, где главенствует круг совета, а не иерархия.

Без этой возможности узнать, как все было когда-то – а значит, может быть вновь, – я бы не смогла, как прежде, путешествовать, смотреть по-прежнему на эту страну или оставаться той, что была до конференции.

Начало нового путешествия. Нью-Йорк, 1980. © Мэри Эллен Марк

Глава III. Почему я не вожу машину

Почему я решила написать книгу о путешествиях, если у меня нет даже водительских прав, не говоря уж о машине? Я так привыкла путешествовать в своей манере, что совершенно не ожидала подобного вопроса.

Когда-то я не меньше других была одержима желанием получить права – они казались мне символом независимости. Перед окончанием школы я записалась на водительские курсы, хотя тогда у меня не было ни своей машины, ни чьей-либо другой, на которой можно было бы практиковаться.

Мне не столько хотелось водить, сколько просто лишний раз доказать самой себе, что я не повторяю судьбу своей матери.

Она была пассивным пассажиром – а значит, именно с получения прав начнется мой путь к свободе. Как многие дочери, которые еще не знают, что женщина не виновата в собственной участи, я сказала себе: «Я никогда не стану такой, как моя мать». Когда в колледже я читала революционный роман Вирджинии Вулф «Своя комната», то прибавляла про себя: «…и машина».

Однако по возвращении из Индии поездки в общественном транспорте стали казаться мне чем-то естественным. Я узнала, что самоизоляция в машине далеко не всегда приносит удовольствие: мне не хватало бесед с попутчиками, возможности лишний раз посмотреть в окно. А разве можно насладиться поездкой сполна, если не можешь сосредоточиться на пейзаже? Со временем я перестала искать оправдания своему странному для американки нежеланию иметь машину. Перестала даже ссылаться на вред окружающей среде или приводить в пример Джека Керуака, который тоже не водил (даже в шутку говорил, что «единственная машина, с которой он умеет управляться, – это печатная машинка»). Хотя иногда все-таки напоминала собеседникам о данных соцопросов, согласно которым в Нью-Йорке живут самые счастливые американцы. Почему? Потому что, как жители «антиавтомобильной» столицы, мы видим друг друга на улице, а не замыкаемся внутри жестяных коробок.

Но истинная причина состояла в том, что это не я отказалась от машины, а она – от меня. Теперь, когда кто-нибудь снисходительно спрашивает, почему я не вожу – а меня до сих пор об этом спрашивают, – я просто отвечаю: «Потому что приключения начинаются в тот момент, когда я выхожу за дверь».

I

Мы с другом едем в такси в аэропорт имени Кеннеди – президента, убитого всего шесть лет назад. Наш пожилой водитель – словно оживший персонаж пьесы Теннесси Уильямса, а нательная майка, татуировки и старая фотография в военно-морской форме вместо служебной карточки только усиливают этот образ. Вне всякого сомнения, это его такси и его мир.

Мы с другом ведем себя как любовники – и, по правде говоря, ими и являемся. А еще мы отчетливо осознаем, что таксист следит за нами в зеркало заднего вида. Все потому, что пока мы со своим багажом ждали его на темной улице, мимо пролетел кабриолет, полный белых подростков, и в ночном воздухе смертельной пощечиной прозвенело слово «нигер». И теперь мы оба пытаемся забыть этот удар исподтишка и сохранять спокойствие.

Мы подъезжаем к аэропорту, и водитель убирает перегородку, разделяющую передние и задние сиденья. Мы с другом напрягаемся. Лично у меня всякий раз, когда приходится общаться через это отверстие, возникает ощущение, что я заказываю картошку фри в придорожном кафе, – но на этот раз я благодарна за само существование этого барьера. Неизвестно, что думает о нас таксист.

А между тем он нам что-то просовывает. Это оказывается потрепанная фотография молодого человека в костюме под руку с пухленькой и улыбающейся девушкой, обеими руками сжимающей сумочку. «Это мы с женой сразу после свадьбы, – поясняет водитель. – За сорок лет мы ни разу не спали по отдельности – ну, разве только когда я служил в Корее. Она – мой лучший друг, моя любимая. Но хотите верьте, хотите нет – всё было против нашей свадьбы. Она из семьи польских евреев, я же – из сицилийской, католической. Наши родственники не разговаривали друг с другом до самого рождения первого внука. Я все это рассказываю потому, что сегодня у нас – годовщина свадьбы, и, если позволите, глядя на вас, я вспоминаю, какими мы были в молодости. Не обидитесь, если не возьму с вас денег за проезд? Вернусь домой – расскажу жене, что помог молодой паре, очень похожей на нас».

Удивленные и растроганные, мы заверили его, что его слов достаточно, но в итоге согласились, раз для него это так важно. Выйдя у аэропорта, мы пожали друг другу руки, слегка растерянные от эмоций.

– Знаете, – сказал водитель, – ради таких, как мы с женой и вы двое, и создавалась эта страна.

Позже мы с другом приходим к единому мнению, что самым страшным последствием того расистского выкрика было наше недоверие к этому человеку, когда мы сели к нему в такси.

Прошли годы. Сейчас у каждого из нас – своя жизнь. Мой друг живет на Западном побережье, у него есть дети, внуки и еще много чего, о чем я не знаю. Единственное, в чем я уверена, – это то, что мы по-прежнему с теплом вспоминаем друг о друге.

Когда мы снова встречаемся спустя почти тридцать лет – совершенно неожиданно, – первое, что он говорит мне: «А помнишь того таксиста?»

Еще бы не помнить.

Садясь в такси, я будто окунаюсь в чью-то жизнь. Детские фото на приборной доске, висюльки с амулетами и прочими украшениями на зеркале заднего вида, на служебной карточке – имя и иногда национальность, периодическое мелькание лица водителя в зеркале; все это – как погружение в другое измерение. Это о нем писатель Пит Хамилл сказал: «Популярное средство от одиночества, мимолетное мгновение близости с пассажирами»[33]. Момент, когда водители делятся своими историями и с удовольствием выслушивают твои.

Эти миры на колесах я открыла для себя в первые годы жизни в Нью-Йорке. Когда я начала вести еженедельную колонку «Городская политика» в нью-йоркском журнале, я пользовалась такси не только для того, чтобы попасть по нужному адресу, но и чтобы из первых уст услышать общественное мнение и предпочтения. Таксисты, как правило, без прикрас излагают ситуацию в обществе и зачастую точнее медиаэкспертов предсказывают политические события. В конце концов, за свой рабочий день они общаются с бо́льшим количеством случайных незнакомцев, чем организаторы соцопросов; выслушивают столько откровенных признаний, сколько и не снилось профессиональным перехватчикам телефонных звонков; к тому же они либо сами недавно приехавшие мигранты, либо работают с ними бок о бок. Всё это делает таксистов бесценным источником информации о текущем положении дел – не только в стране, но и за ее пределами.

Одна такая встреча случилась всего через десять дней после 11 сентября, когда самолеты террористов разрушили манхэттенские башни-близнецы. Меня еще преследовали кадры, на которых офисные работники выбрасывались из окон – только чтобы не быть заживо погребенными под обрушившимися зданиями. Кадры эти были настолько чудовищными, что вскоре телеканалы перестали их транслировать. Центральные улицы были покрыты невообразимым слоем пепла и обломков, в канавах плавали тела птиц, заживо сгоревших в полете. Мой водитель был молчаливым белым юношей, и, едва сев в машину, я почувствовала его магнетизм. Мы миновали заграждения вокруг зданий, увешанные фотографиями и записками от разыскивающих пропавших родственников, коллег и друзей. Были там и безымянные граффити, которые теперь можно было встретить по всему городу: «Наша скорбь – не призыв к войне».

– Так чувствуют себя ньюйоркцы, – сказал мой таксист. – Они знают, что такое бомбежка, еще как знают. Но те, кто не живет в Нью-Йорке, наверняка будут испытывать чувство вины из-за того, что не были здесь. И это чувство, приправленное невежеством, будет толкать их к мести. Лишь те, кто не видел этого своими глазами, захотят сбросить бомбу на другую страну и повторить то, что случилось здесь.

И он был прав. Еще до того, как стало ясно, что Ирак и Саддам Хусейн не имеют к этому никакого отношения, несмотря на лживые заявления Джорджа Буша, чье внимание было больше занято нефтью, чем фактами, – а именно тем, что 75 % жителей Нью-Йорка выступили против бомбежки Ирака. Но национальное большинство поддержало ее.

В других городах я также замечала, насколько наблюдательны таксисты в политических вопросах. Например, когда я была в городах-побратимах Миннеаполисе и Сент-Поле в начале 1990-х, один водитель со шведским именем предсказал, что Шэрон Сейлз Белтон станет первой афроамериканкой на посту мэра Миннеаполиса. Я проводила кампанию в ее поддержку, когда она баллотировалась в городской совет, и даже эта должность казалась маловероятной. Ни один профессиональный политик или социолог не дал Шэрон ни малейшего шанса на победу в городе, где подавляющее большинство населения было белым. А между тем мой таксист-предсказатель – такой же светловолосый и голубоглазый, как дети из фильма «Деревня проклятых», – сказал: «Если я, моя семья и мои пассажиры проголосуют за нее, то она победит». У него была своя тестовая группа – и он не ошибся.

В сельской местности и провинциальных городках водители предупреждали меня о растущей политической мощи таких неофашистских групп, как «Posse Comitatus» («Поссе Комитатус») на Среднем Западе и «Aryan Nation» («Арийская нация» на северо-западе. Местные банки боялись накладывать взыскание на их фермы, а полиция не решалась отвоевывать амбары и склады, зная, что захватчики вооружены до зубов. Когда я рассказала об этом в Нью-Йорке, друзья отмахнулись, заявив, что это преувеличение и бред.

И все же водительская стезя сопряжена с одиночеством и нередко привлекает бунтарей всех сортов.

Однажды мне попался самый настоящий экстремист. В городе Биллингс (Монтана) один бывший ковбой, ныне подрабатывавший извозом, рассказал, что ООН использует черные вертолеты, чтобы шпионить за американцами, и намеревается установить мировое господство. Я сама отмахнулась от него, как от психа, однако год спустя во всех газетах вышла новость о сельских ополченцах Монтаны, собравшихся на ранчо одного из них и угрожавших сбивать все вертолеты, – и у них было для этого необходимое оружие. Интересно, был ли среди них мой водитель?

До сих пор, когда я возвращалась в Нью-Йорк и говорила: «А вы знаете, что в других городах есть ультраправые группировки и они хорошо вооружены?», мне отвечали: «Да ну, там кучка психов, не о чем беспокоиться!»

Лишь некоторое время спустя СМИ начали принимать экстремистские группировки всерьез. К тому времени они успели совершить расистские убийства в нескольких городах – начиная с либерального еврейского ведущего ток-шоу Алана Берга, которого националисты застрелили на подъезде к дому, взрыва здания правительства Оклахомы, расстрела еврейских детей в медицинском центре Лос-Анджелеса и попытки взорвать бомбу во время парада Мартина Лютера Кинга в Спокане.

Я по-прежнему не вижу в газетах репортажей о белых шовинистах, пытающихся установить свой порядок в сельской местности северо-запада и отдельных районах Канады, но когда расспрашиваю об этом таксистов, те совершенно обыденным тоном сообщают мне о местном Арийском братстве или метамфетаминовых лабораториях, безнаказанно работающих в маленьких городках, или о том, что в такую-то деревушку лучше не соваться.

Помимо прочего, наличие времени и внимательных слушателей делает таксистов отличными распространителями современных мифов.

Так, например, в Боулдере от одного из них я узнала, что Джек Кеннеди, оказывается, был пропавшим ребенком Линдбергов. Другой, в Солт-Лейк-Сити, рассказал мне, что «за созданием движения за освобождение женщин стоят безбожники-коммунисты», а другой, в Далласе, – что феминизм – это «заговор евреев с целью разрушения христианской семьи». Последнее я не раз слышала от правых христиан-фундаменталистов. Однажды по дороге в аэропорт Денвера, а путь туда неблизкий, я прослушала целую лекцию о Трехсторонней комиссии, которая является частью еврейского заговора, простирающегося от убийства Иисуса Христа до Дэвида Рокфеллера, основавшего закрытый кружок лидеров из США, Европы и Японии. Я думала, что он заслужил первое место среди конспирологов, пока другой таксист, встретивший меня в аэропорту Ньюарка, не сообщил, что именно Трехсторонняя комиссия стоит за терактом 11 сентября. Я серьезно.

И еще я знаю о том, какие города выбирают иммигранты из тех или иных стран, ведь для многих именно такси становится первым местом работы. Так, в Вашингтоне больше всего водителей-африканцев. И пусть они не всегда знают кратчайший маршрут, зато от них я узнаю много гораздо более важных вещей. С конца 1960-х и до сегодняшнего дня водители из Эфиопии и Эритреи держали меня в курсе последних новостей о вооруженных конфликтах между своими странами. Соединенные Штаты, Советский Союз и Куба в эпоху правления Кастро поддерживали Эфиопию в тридцатилетней войне, сделав ставку на ее размеры и справедливо предположив, что она сокрушит Эритрею. Однако у таксистов победа Эритреи с самого начала не вызывала сомнений. Водители из этой страны с гордостью рассказывали о своих борцах за независимость, сражавшихся в горах. Но ни один из встреченных мной эфиопов не мечтал воевать на стороне императора Хайле Селассие или пришедших ему на смену милитаристских правителей. Таксисты же из Эритреи гордились тем, что армия их страны на треть состоит из женщин и есть даже женщины-генералы; что бойцы построили в горных пещерах школы и больницу, неуязвимые для бомбежек; и что музыканты из так называемых «культурных войск» выступали перед бойцами и даже гастролировали по Европе. «Когда эфиопский генерал погибает, в войсках наступает разброд и шатание, – сказал мне как-то один таксист-эритреец. – Когда погибает эритрейский генерал, каждый боец становится генералом».

Крошечная Эритрея в конце концов выиграла войну. Однако сердце эритрейских таксистов все равно было разбито: лидеры революции захватили все СМИ, предав все, ради чего велась эта борьба. Когда между этими двумя странами разразилась очередная пограничная война, я обратила внимание, что ни те, ни другие отнюдь не рвались домой воевать.

Недавно один водитель-эфиоп и несколько кенийцев сообщили мне особенно тревожную весть: «Вот уж не думал, что увижу вторую волну колониализма, но вот она пришла, из Китая. Наши страны постепенно становятся китайскими филиалами».

Быть может, американским политикам стоило бы пообщаться с таксистами.

II

Как дочь своего отца, я знаю, что именно возможность быть самому себе начальником привлекает свободных духом, философов и людей, слишком независимых, чтобы заниматься чем-то еще. У таксистов гибкий график, что подходит студентам и даже некоторым домохозяйкам, хотя женщины-таксисты – по-прежнему редкость. Всякий раз, встретив за рулем такси женщину, я говорю, как рада ее видеть.

В целом же возможность разглядеть в водителе личность – само по себе захватывающее приключение.

К своему восторгу, я встречаю в Манхэттене человека, просидевшего за баранкой такси всю жизнь. По его словам, он занимается этим так долго, что даже начал писать книгу – «У меня за спиной». Я говорю ему, что это гениальное название. Благодаря своей книге он уже стал тем редким американцем, который ощущает себя на равных с богатыми и знаменитыми. Вот и сейчас всю дорогу он воодушевленно рассказывает мне о своих пассажирах. «Роберт Редфорд намного ниже ростом, чем вы думаете… Шер совершенно простая и щедрая на чаевые, но пластические хирурги не оставили на ней живого места… Дональд Трамп – самовлюбленный эгоист, он даже на меня пытался произвести впечатление… А Тони Моррисон царственнее самой королевы английской… Это я посоветовал Кэролайн Кеннеди баллотироваться… Я просто слушал банкиров и так узнал, что рынок субстандартной ипотеки обвалится…»

Не могу понять, нравится мне этот парень или нет. Он так одержим знаменитостями, что я невольно думаю: как же он относится к обычным людям? В этот самый момент перед нами откуда ни возьмись возникает бездомная женщина с тележкой из супермаркета – в которой, наверное, лежат все ее пожитки, – и таксист едва не врезается в автобус, пытаясь ее не задеть. Я ожидаю услышать пулеметную очередь из ругательств, но вместо этого он просто кричит в окно: «Осторожнее, милая!»

Вслед за этим наступает момент тишины, а потом он говорит – словно оправдываясь за то, что позволил себе расчувствоваться: «Ну, наверное, она чья-нибудь милая».

Еще один «вечный» таксист предлагает сфотографировать мои руки, нарисовать их и потом прислать на домашний адрес – всего за тридцать долларов. Над приборной доской и над дверью со стороны пассажира развешаны его работы – кажется, будто бы эти призрачные руки аплодируют. Он поясняет, что раньше стоял вместе с другими уличными художниками за мольбертом в Центральном парке, но здесь у него кондиционер летом и печка зимой. Рисунок мне не нужен, но я с готовностью жертвую тридцать долларов на развитие его мобильной студии. Он сначала отказывается, потом берет двадцать пять – столько стоит входной билет в Метрополитен-музей. Туда он ходит любоваться картинами и срисовывать с них руки. Я же говорю ему, что он – один из счастливейших людей, которых я когда-либо встречала.

Без особого удивления я встречаю таксиста, который подрабатывает, снимаясь в массовке. Манхэттен – одна большая съемочная площадка, и здесь не редкость полицейские, пожарные и бездомные, подрабатывающие на съемках. Но этот парень вдобавок ко всему еще и эксперт по историям о такси как жанру. Цитирует что-то из прочитанного: «Сочетание близости и анонимности – идеально для создания настоящей драмы». И еще он советует мне целый список фильмов, во главе которого – «Таксист» Мартина Скорсезе, а в конце – «Признания в такси», низкобюджетное реалити-шоу, в котором водители заставляют пассажиров перед скрытой камерой рассказывать откровенные истории. Мне трудно поверить в то, что можно вот так запросто выложить все подробности своей личной жизни, но, когда я говорю об этом, он заявляет, что я совсем ничего не понимаю, если думаю, что хоть в одном реалити-шоу есть эта самая реальность. «Голливудские звезды… Кучка лицемеров в драных джинсах с «ролексами» за тридцать штук баксов… Ни один из них не выжил бы в Гарлеме или Бед-Стай… Они просто платят людям за глупые истории о сексе… Им плевать, что таксистов грабят и убивают, – вот в чем фишка… Валили бы все домой, в свой Лос-Анджелес».

Его слова действуют на меня отрезвляюще. Я отдаю ему деньги за проезд. На переднем сиденье лежит стопка фотографий водителя – сексуального, как спортсмен, чем-то неуловимо напоминающего Боба Марли. «Вы знаете кого-нибудь из сериала «Закон и порядок»? – взволнованно спрашивает он. – У меня ребенок болен – надо его чем-то занять».

Тут я внезапно понимаю причину его злости. Во всех программах рассказывают истории пассажиров – но не таксистов. «Именно! – подтверждает он мои слова. – В этой стране люди с деньгами интересны, а те, кому деньги нужны, – нет».

Думаю, он прав. Сразу захотелось посмотреть сериал под названием «Признания таксиста».

Меня везет женщина с коньячно-рыжими волосами неопределенного возраста – от тридцати пяти до шестидесяти. На мои слова о том, что я рада ее видеть, она отвечает, что один ортодоксальный раввин как-то отказался садиться в ее машину, а в гараже у нее столько водителей-мужчин, что он больше похож на раздевалку в спортзале. Потом она начинает рассказывать о предыдущих местах работы – маляр, водитель школьного автобуса, сварщица декоративных изделий, – как будто желая доказать, что не нуждается в моей помощи. Еще она выкрикивает ругательства в адрес таксистов, которые пытаются ее подрезать, вяжет один ряд афганского квадрата, пока мы стоим в очереди к пункту приема платежей, и в целом ведет себя как заправский капитан корабля и пират в открытом море.

Чтобы загладить свою вину за то, что недооценила ее способности, я прошу рассказать о пяти фотографиях мужчин на приборной панели – под статуэтками Девы Марии и синего Кришны. «А, это мои бывшие – во всяком случае, те, которые особенно запомнились, – поясняет она. – Для меня путь к духовности лежит через экстаз, а путь к экстазу через духовность. А для вас?»

Я молчу – к счастью, вопрос риторический, – а она продолжает: «От двух из них у меня были дети, с одним мы вместе выступали, и все они до сих пор мои лучшие друзья. Почему? Все потому, что это я научила их заниматься сексом. И не каким-нибудь, а тем, которым занимаются днями напролет, тантрическим, и тем, который бывает в самых необычных местах или только с музыкой и наркотиками».

Пытаясь сохранять хладнокровие, я спрашиваю, что здесь делает Кришна. «Просто это единственное божество мужского пола, понимающее в тантрическом сексе. Вот почему его всегда окружают женщины. Я говорила своим бывшим научить этому сексу своих подружек и жен. И знаете, в прошлом году жена одного из них позвонила мне, чтобы поблагодарить!»

Она подъезжает к аэропорту, паркуется на последнем свободном месте, опередив лимузин, и легко, словно перышко, достает из багажника мой набитый книгами чемодан. «Вы должны писать о таких никчемных женщинах, как я. Девчонки должны знать: правила можно нарушать. Если бы монашки сказали мне об этом, я сэкономила бы двадцать лет жизни».

Уже у входа в аэропорт она окликает меня: «Вы, напористые бабы, очень помогли – даже такой одиночке, как я». Из ее уст это звучит как высшая похвала.

Я еду из дома в аэропорт Ньюарка. В такси я оказываюсь позади грузного водителя в возрасте, похожего на рассерженного Будду. Он тормозит и петляет в плотном потоке машин, что-то бормоча по-русски и слушая по радио шоу Говарда Стерна. На этот раз Стерн превзошел своё амплуа эпатажного шута – он отпускает шуточки о двух белых подростках, только что застреливших одноклассников и учителей в школе города Литтлтон. Он жалеет о том, что у этих мальчишек так и не случился секс с их юными жертвами.

Я прошу водителя выключить это, но он не слышит меня, продолжая выкрикивать ругательства в адрес прохожих. «Засранцы, лентяи! – кричит он в окно. – Вы убиваете эту чертову страну!» Последние слова адресованы трем подросткам-латиноамериканцам. «Грязные преступники!» Это он о молодой чернокожей паре. «Ну все, тебе конец!» Это – курьеру на велосипеде в ямайской футболке.

– Пожалуйста, не кричите! – прошу я его.

Но вместо того чтобы замолчать, он начинает прибавлять к своим эпитетам «черный», отчего становится окончательно ясно, из-за чего он так разорался.

«Ладно, – думаю я про себя, – не буду менять машину на полпути к Ньюарку, но если не заставлю его замолчать, значит, согласна с ним. С другой стороны, если я по-настоящему разозлюсь, то разрыдаюсь, и выйдет неловко».

– Знаете, здесь некоторые думают плохо об иммигрантах из России – и они ошибаются…

– С ума сошла? – взрывается он. – Я из Украины, а не из России! Украина хорошо. Все белый! Нет грязный люди!

Очевидно, назвать его русским – все равно что приравнять к тем, на кого он орет.

Я предпринимаю новую попытку:

– Но если на Украине нет чернокожих и смуглых людей, откуда вы знаете…

– Шлюха! – снова взрывается он, не давая договорить. – Ни хрена ты не знаешь! Чернокожие гробят эту долбаную страну!

Я из тех людей, кто признает, что погорячился, только несколько дней спустя, и все же на этот раз я собираюсь с духом и указываю на то, что своими словами он выставляет Украину в дурном свете. Но тут он орет чернокожей женщине с коляской: «Чертова шлюха!» – как будто она нарочно задумала переходить дорогу прямо перед его машиной.

Ее потрясенное лицо – последняя капля в переполненной чаше моего терпения. Я, вне себя от ярости, кричу ему что-то вроде «Вали в свою Россию» («то есть Украину», – думаю я про себя), выскакиваю прямо на проезжую часть и хлопаю дверью.

Однако очередной его разъяренный выкрик – на этот раз полицейскому, чтобы тот меня арестовал, – портит весь мой эффектный выход. Внезапно я понимаю, что не расплатилась за проезд. Я униженно бросаю деньги ему в окно и жду, пока он пересчитает все до последней бумажки и монетки. Единственное утешение – женщина с коляской, показывающая ему средний палец.

Отдавшись на милость другому таксисту, я все-таки добираюсь до Ньюарка, бегу по аэропорту, задыхаясь до боли в легких, и чудом успеваю на самолет. Всю дорогу до Сан-Франциско я думаю о том, каких страшных вещей могла бы ему наговорить. О таком говорят «остроумие на лестнице» – только в моем случае вместо лестницы был самолет.

На другой день я узнала, что Говард Стерн договорился до того, что его программу решили закрыть. Его чудовищные комментарии оказались перебором даже для поклонников, и директору программы пришлось публично за него извиняться. Мне же показалось, что в некотором роде для того таксиста это тоже было поражение. Мое богатое воображение рисует радужные картинки о том, что избыточный вес, помноженный на гнев, наконец добил его.

Вдобавок ко всему я лишний раз убедилась, что расизм все еще жив и с ним вполне можно столкнуться среди бела дня.

Я узнала, что Россия и Украина – не одно и то же. Я выплеснула свой гнев в тот самый момент, когда почувствовала его, – и не расплакалась.

Неплохо для одной поездки в такси.

В третий раз за неделю я еду в аэропорт – и на этот раз пытаюсь поймать такси под проливным дождем. Я опаздываю, у меня плохое настроение, и когда за мной наконец приезжает водитель – растрепанный белый юноша лет двадцати, – мне совершенно не хочется с ним общаться. Единственная личная вещь в его машине – рисунок огромного глаза, висящий на стекле с его стороны. Я с трудом сдерживаю свое любопытство.

Наконец, прервав долгое молчание, он спрашивает, чем я занимаюсь. В ответ я произношу всего два слова – «я писатель», – надеясь, что мой лаконичный ответ не вызовет у него желания продолжать беседу.

– Значит, я вас не знаю, – серьезно отвечает он. – Не люблю читать.

«Тоже мне умник», – думаю я про себя и молчу в ответ.

– Телик тоже не смотрю, – продолжает он. – В интернете не сижу, газет и книг не читаю, даже в игры не играю. Уже целый год. Не хочу, чтобы кто-то указывал мне, как понимать этот мир. Колю себе настоящую жизнь прямо в вену.

От моего нежелания общаться не осталось и следа. Этот парень напомнил мне преподавателя классической литературы, который призывал нас читать Платона, Шекспира или Данте так, словно мы нашли их книги на улице без обложек и понятия не имеем, кто их написал. Я всегда восхищалась его любовью к работе – и верой в нас.

Наконец я не выдерживаю и спрашиваю, почему он решил заблокировать все привычные каналы информации. Он ответил, что когда его подружка после курсов по саморазвитию заклеила на всех книгах имена и велела ему судить о содержании, не думая о личности автора, он невольно стал задумываться о том, сколько вокруг различных фильтров, влияющих на наше мышление и суждение о жизни.

– Через фильтр может просочиться чашка воды, – говорит он. – Но не целый океан.

Оказывается, вождение такси – всего лишь один из видов деятельности, которыми он собирался заняться в этом году. Он планировал поработать в самых неожиданных местах – вроде ремонта автомобилей и сбора фруктов для собственного пропитания, – при этом совершенно отключившись от СМИ. Выходит, что он видит Америку прежде, чем кто-то успеет сказать ему, что именно он видит.

Я говорю ему, что подобный подход во многом напоминает нашу деятельность. Мы ведь тоже пытаемся создать такое пространство, где люди могли бы просто слушать и говорить, не навешивая друг на друга ярлыки. А потом советую по окончании этого года научить этому других.

– Видите? – серьезно спрашивает он, когда мы подъезжаем к аэропорту «LaGuardia». – Вот что бывает, когда отключаешь все фильтры.

Чаевых он не просит – вместо них предлагает мне сделку: «Напишите о моем эксперименте. Расскажите о встрече с бывшим «медийным наркоманом», который бредил киногероями, вместо того чтобы общаться с реальными людьми, – и вот решил избавиться от зависимости. Я не прочел ни одной книги без рекомендации книжного обозревателя. Я настолько привык слушать новости, что даже спать ложился в наушниках. Даже когда занимался любовью с девушкой, боялся пропустить какое-нибудь важное письмо в электронной почте. Это была самая настоящая зависимость, но теперь я стараюсь смотреть на мир своими глазами, без посредников.

Прошло уже восемь месяцев с тех пор, как я «завязал», – говорит он серьезно, – и ко мне мало-помалу возвращается естественное восприятие настоящей жизни».

Я наконец решаюсь спросить его об этом изображении огромного глаза.

«Это моя девушка нарисовала, – отвечает он, – как напоминание о том, что нужно смотреть на мир своими глазами».

Из этой беседы я вынесла ценный урок и теперь тоже стараюсь смотреть на все своими глазами.

В техасском городе Кайл водят все – это образ жизни. В такси ездят в основном пьяные, или те, кто слишком стар, чтобы управлять собственной машиной, или же остался без работы и живет на пособие, или туристы вроде меня. Вот и сейчас я еду в аэропорт Остина и украдкой разглядываю такси, которое хозяйка превратила в свой мир. На пассажирском сиденье стоит корзинка для белья, в ней – ребенок, а на бардачке закреплена мобильная игрушка. Когда я замечаю эту находчивость, она поясняет, что так может работать, не расставаясь со своей дочуркой. Сейчас шесть утра, и день обещает быть жарким. Я спрашиваю, не тяжело ли ей. «Нет, – твердо отвечает она. – Гораздо хуже то, что моей старшей дочери приходится одной возвращаться из школы. А когда обе мои девочки ездили со мной, я была самым счастливым человеком на свете».

В Детройте вижу крепкого, моложавого водителя в рубашке, галстуке-бабочке и пиджаке – ни дать ни взять мормон-миссионер. Он объясняет, что сегодня у его жены день рождения, и спрашивает моего совета: какое нижнее белье ей подарить. Постепенно его вопросы становятся все более пикантными, и меня осеняет догадка: никакой жены нет. Еще и потому, что он внезапно начинает говорить «я» вместо «она». Наконец он переключается на сомнительные достоинства стрингов и пытается выведать, какое белье сейчас на мне.

Похоже на секс по телефону – только на колесах. Вдобавок ему, похоже, нравится мое нарастающее чувство дискомфорта. Уверена, что я не первая пассажирка, поставленная перед выбором: либо выйти, либо позволить ему и дальше задавать вопросы с очевидной целью получить удовольствие.

Поскольку мы едем по шоссе и другого такси на горизонте не видно, я выбираю третий вариант: вложив в голос побольше металла, заявляю, что если он сейчас же не прекратит высказывать вслух свои влажные фантазии, я сообщу имя и номер машины его начальству и полиции.

Он лихорадочно извиняется, клянется, что никогда больше не будет так делать, и даже обещает обратиться к врачу. Потом в салоне становится тихо. Даже слишком тихо. Мы прибываем на место, и я почти открываю дверь, как вдруг он говорит – подозрительно спокойно и даже с видимым облегчением: «Я так рад, что вы поставили меня на место. Спасибо за это наказание».

Уже на тротуаре я понимаю: я сделала именно то, чего он хотел!

Проходит много лет, и я забываю об этом странном типе. Однажды я вновь возвращаюсь в Детройт, и за рулем такси мне попадается чудна́я женщина: лет за сорок, ярко накрашена, а салон автомобиля будто пропитан духами. Я, как обычно, говорю ей, как рада встретить в такси водителя-женщину. В ответ – ни слова. Лишь под конец поездки она спрашивает: «А помните молодого человека, с которым вы долго ехали в такси, а он все донимал вас расспросами про трусики?»

Разумеется, отвечаю я.

«Так это я была тем несчастным, – отвечает она. – Теперь я разобралась в себе и стала счастливой женщиной».

Я поздравляю ее с этим решением.

С каждым днем все больше людей находят наконец точку, в которой их внутреннее самоощущение совпадает с тем полом, который не был дан им при рождении.

Проходит еще некоторое время, и меня невольно начинает занимать другой вопрос: что я почувствовала бы, если бы знала, что разговариваю с женщиной, а не с мужчиной? Все-таки двоичная гендерная система обладает мощной силой разобщения.

Я сажусь в такси до аэропорта Дружба[34], неподалеку от Аннаполиса, и вижу, как водитель кладет в стопку рядом с собой учебник, который читал, пока был свободен. Очевидно, что он использует каждую минуту для того, чтобы заниматься. Он объясняет, что подрабатывает в такси в перерывах между работой в столовой Военно-морской академии и обучением на факультете инженерии.

Я же будто бы переживаю мощное дежавю. Много лет назад, в 1972 году, на одной из первых лекций, где я выступала вместе с Дороти Питман Хьюз, присутствовало более четырех тысяч курсантов Военно-морской академии. Мы были единственными лекторами-женщинами в целой серии лекций, которые вели защитник футбольного клуба «Dallas Cowboys» («Даллас Ковбойз»), писатель Герман Воук и заместитель министра обороны. Курсанты также были мужчинами, и лишь около восьмидесяти человек из четырех тысяч не были белыми. Мы старались как можно убедительнее рассказать сидящей перед нами огромной толпе о движении за освобождение женщин, но не смогли бы с уверенностью сказать, был пронесшийся по рядам гул возгласом одобрения или негодования. Кто-то из курсантов бросил в сторону сцены прихваченные с обеда апельсины. Непонятно было, считать их розами или тухлыми яйцами.

Незадолго до этой лекции состоялся званый ужин у начальника Военно-морской академии адмирала Джеймса Калверта. Нас с Дороти поразил тот факт, что обслуживали нас одни филиппинцы. На протяжении многих лет эту работу на флоте поручали им, чтобы обойтись без женщин, – но я полагала, что движение за освобождение 60-х годов положило этому конец. В ответ на мой вопрос адмирал Калверт заверил нас, что филиппинцы счастливы были получить это место. «Так же, как мой народ – собирать хлопок на плантациях?» – спросила Дороти. Адмирал испытал явное облегчение, когда беседа вновь вернулась к спору о Вьетнамской войне.

Когда подали десерт, курсант академии, сидевший рядом со мной, шепнул, что один из филиппинцев вряд ли доволен своим положением, потому что попросил у него учебники по инженерному делу.

Я делюсь своим воспоминанием с таксистом. «Охотно верю, – отзывается тот. – Думаю, вас обслуживал мой старший брат. Он и в самом деле стал инженером и участвовал в строительстве Театра народного творчества – одной из крупнейших сцен Манилы».

Уже выйдя из такси, я оглядываюсь и вижу, что водитель читает учебник при свете лампы над водительским сидением.

Когда долго путешествуешь, каждая история превращается в роман.

Две самые «долгоиграющие» истории о такси в моей жизни связаны не только с водителями, но и с моими друзьями.

Однажды мы с Фло Кеннеди возвращались с совместной лекции и, сидя на заднем сиденье такси по пути в бостонский аэропорт, обсуждали ее книгу «Abortion Rap». Таксистка – пожилая ирландка, каких я больше не видела за рулем, – остановилась на светофоре и произнесла бессмертные слова: «Милая, если бы мужчины могли забеременеть, аборт стал бы священным ритуалом!»

Хотела бы она, чтобы ее слова стали достоянием общественности? Не знаю, но до сих пор жалею, что мы не спросили ее имени. После того как мы с Фло рассказали об этом на совместном выступлении, эта фраза появилась повсюду – на футболках и значках, на стенах клиник и транспарантах, от Вашингтона до площади Святого Петра в Ватикане, от Ирландии до Нигерии. К 2012 году, спустя почти сорок лет после той поездки, слова этой женщины оказались на одном из баннеров во время Республиканской национальной конвенции в Тампе. Тогда партия выдвинула на пост президента США Митта Ромни, обещавшего в своей программе среди прочего объявить аборты вне закона. Ни Фло, ни та таксистка не дожили до этого дня, чтобы своими глазами увидеть его поражение, но обе они незримо там присутствовали.

Много лет назад, частенько останавливаясь у подруги в Бруклине, я начала пользоваться такси «Черная жемчужина». Надо сказать, что в этом районе треть жителей были афроамериканцами, а водители желтых такси Манхэттена старались лишний раз не соваться в черные кварталы и нередко вообще отказывались от поездок в другие районы (хотя по закону обязаны отвезти пассажира, куда бы он ни пожелал). Так появилось на свет множество частных служб и просто водителей, желающих заработать. Одной из первых была «Черная жемчужина». Даже слоган у них был соответствующий: «Мы – не желтые, домчим, куда скажете».

Стоило мне позвонить диспетчеру, как всего через несколько минут появлялось такси. Это всегда была большая старая американская машина с низкой посадкой, благоухающая марихуаной, с сиденьями в чехлах из искусственного меха, объемной музыкой и отсутствием преград между водительским и пассажирскими креслами. Казалось, будто ты в утробе вместе с Марвином Гэем, Аретой Франклин или Чакой Хан и слушаешь все подряд, от блюзовых нетленок и рэгги до последних танцевальных хитов и рэпа.

В первый раз, когда я поблагодарила водителя за эти потрясающие ощущения (от удовольствия я забыла даже о пробке), он улыбнулся в ответ: «Я как-то повернулся – гляжу, а пара на заднем сиденье танцует!»

От самих водителей я узнала, насколько важен этот сервис для людей. Не только потому, что желтые такси нередко просто проезжали мимо чернокожих людей (или говорили: «Простите, но я не еду в Бруклин»), но еще и потому, что чернокожие женщины, которым подходил срок рожать, не могли рассчитывать на обычное такси и должны были заранее найти, кто отвезет их в роддом. А потом, после корейской войны, в Бруклин вернулся афроамериканец по имени Келвин Уильямс. Он-то и придумал «Черную жемчужину». Сервис приобрел такую популярность, что его выдвинули на пост в Ассамблею штата Нью-Йорк, где тот пробыл два срока.

У каждого водителя «Черной жемчужины» – своя история.

Так вышло, что мне дважды попался один и тот же человек, и во второй раз я наконец решилась спросить, почему в его машине есть единственные на весь сервис жалюзи.

– В этих местах, – отвечал он, указывая на улицы бруклинского квартала Бедфорд-Стайвесант, – найти деньги легче, чем укромное местечко, где можно побыть вдвоем. Деньги можно занять или украсть, а вот с приватностью сложнее. У меня у самого было семеро братьев и сестер, и я встречался с подружкой под звездами, уворачиваясь от крыс и стараясь не попадаться на глаза пьяницам; или зависал с чуваками на углу улиц, промерзая до костей. Даже когда я шел в театр «Brooklyn Fox» посмотреть на малыша Стиви Уандера – тогда он и впрямь был малышом, – охранники то и дело прочесывали коридоры с фонарями. А мне просто хотелось согреться зимой, освежиться летом и послушать музыку; хотелось просто найти свой уголок и хоть ненадолго почувствовать себя счастливым. Поэтому, когда я вышел на пенсию и стал водителем «Черной жемчужины», подумал: «Вот оно! Буду спасателем! Черным рыцарем в серебряных доспехах!» Я всегда зорко слежу за тем, чтобы в мою машину не проносили оружие, не распивали в ней крепких напитков и не употребляли наркотиков. Я включаю музыку, опускаю жалюзи и катаю пассажиров столько, сколько они пожелают».

Среди его постоянных клиентов – ученицы местной католической школы, встречающиеся в машине с парнями вопреки запретам; чернокожий мусульманин, отец пятерых детей, которому жена запрещает слушать «греховную» музыку; двое пожарных, которые вместе возвращаются домой, отработав смену в самой гомофобной службе города; мать-одиночка, которой просто хочется отдохнуть от работы и детей; и пожилые влюбленные, которые держатся за руки, пока дети и внуки их не видят.

«Важнее музыки и возможности уединиться только еда и вода, – серьезно замечает он. – Я спасатель».

III

Таксисты – это дорожные предприниматели. Вся жизнь их – в дороге и мечтах, совсем как у моего отца. А вот экипаж самолета работает в команде.

Когда я только начала регулярно летать – в начале 1970-х, – в самолетах можно было просто расслабиться, выкинуть из головы все мысли, отдохнуть от телефонных звонков, может быть, посмотреть какой-нибудь фильм, но главное – просто поспать. Даже если я брала с собой в самолет работу, то почти сразу после взлета начинала клевать носом. Как летающая версия собаки Павлова, я теряла возможность сопротивляться сну, едва самолет отрывался от земли.

Однажды, когда заснула не сразу, я успела рассмотреть оливковые саржевые брюки бортпроводницы и восхититься ими, а она помогла мне заказать такие же по специальной скидке. Так было положено начало целой традиции заводить подружек в самолете.

Я заметила, что все стюардессы молоды и все они женщины, но тогда предположила, что они просто хотят полетать несколько лет, прежде чем заняться чем-то другим, или же что это стартовая позиция – трамплин для более серьезных «поднебесных» должностей. Лишь начав летать постоянно – одновременно работая над журналом «Ms.» в Нью-Йорке и занимаясь организацией Национальной партии женщин в Вашингтоне, – я присмотрелась внимательнее. В один из полетов, когда я от усталости заснула с кредитной картой в руке, одна сердобольная стюардесса вынула карту у меня из рук, провела ею по терминалу (в то время так расплачивались за перелет) и вложила обратно мне в руку, даже не разбудив. Ни она, ни остальные члены экипажа не знали, кто я или почему так часто летаю, будучи своего рода аномалией на фоне основной части пассажиров – мужчин, направлявшихся в столицу нашей родины, – но, похоже, это было проявлением некой солидарности «белых ворон».

В долгих перелетах я старалась больше времени проводить на бортовой кухне, где можно было задавать вопросы и слушать разговоры членов экипажа. Там я узнала, что первыми стюардессами были медсестры, которых нанимали для того, чтобы пассажиры чувствовали себя в безопасности. Тогда полеты еще были в новинку, а пассажиров нередко тошнило и многие испытывали страх. Некоторые пилоты были настолько недовольны этим вторжением женщин в их мужское пространство, что подали в отставку.

Как американские астронавты, для которых полет первой женщины в космос был сродни запуску туда обезьяны, они воспринимали присутствие любой женщины как осквернение мужской атмосферы.

Но все изменилось, когда основной доход авиакомпаниям начали приносить деловые люди, летающие в командировки. Тогда стюардессы стали чем-то вроде официанток и гейш в одном флаконе, с основным предназначением – украшать салон самолета. Были даже особые «административные рейсы», только для мужчин, где стюардессы подавали стейки, бренди и зажигали сигары. И хотя им только предстояло освоить основы первой помощи, процедуру эвакуации семидесяти пяти типов самолетов, спасение пассажиров при падении самолета в воду, аварийную сигнализацию, действия при захвате террористами и прочие навыки, которым обучают на шестимесячных курсах, – не говоря уж о том, как обращаться с пассажирами и как давать отпор некоторым из них, – их внешний вид был расписан до мельчайших подробностей. Как например: возрастные ограничения, рост, вес (который контролировался регулярным взвешиванием), прическа, макияж (в том числе единственный допустимый оттенок губной помады), длина юбки и прочие внешние параметры, исключающие такие вещи, как «широкий нос» (одна из множества причин, по которым большинство стюардесс были белыми). Кроме того, они должны были быть только незамужними. Если они все-таки выходили замуж или их возраст переваливал за тридцать, их попросту увольняли. По большому счету, главной задачей руководства авиакомпаний было нанять умных и красивых молодых женщин, чтобы использовать их как ходячую рекламу, эксплуатируя по полной программе, а потом быстренько списать. График работы был настолько беспощадным, что редкая стюардесса задерживалась дольше полутора лет. Как сказал один из директоров авиакомпаний: «Если по прошествии трех лет стюардесса не уволилась, значит, мы ошиблись, приняв ее на работу: никто не хочет брать ее замуж»[35].

На бортовой кухне стюардессы с готовностью рассказывали мне обо всех унижениях, что им приходилось терпеть, – от рекламных кампаний со слоганами вроде «Я Сэнди – летим со мной!» и «Она будет обслуживать тебя всю дорогу!», до аттракциона под названием «Взлетная полоса», когда они дефилировали по проходу в коротеньких шортах.

Все это постепенно сформировало определенное мнение о стюардессах, сделав их популярными героинями пошлых анекдотов, уступавшими разве что фермерским дочкам.

Немало этому поспособствовали и высокорейтинговые порнофильмы вроде «Come Fly with Me» («Летим со мной») и «Swinging Stewardesses» («Стюардессы-свингеры»). Некоторые пилоты даже ожидали сексуальных услуг во время стыковки рейсов, и, хотя подавляющее большинство стюардесс им отказывали, они считали, что те должны соглашаться. От многочисленных исков за дискриминацию по половому признаку (последовавших за отказом принимать на работу стюардов-мужчин) авиакомпании только отмахивались, мотивируя это тем, что забота о пассажирах настолько прочно ассоциируется с женской ролью, что признак пола сам по себе является обязательным квалификационным условием для приема на работу; так же как у нянечек и сотрудниц банков спермы. На стюардессу могли пожаловаться за малейшее нарушение – в том числе за резкий ответ пьяному пассажиру или за отказ принести лишний бокал тому, кто уже перебрал. Во время пересадок они вынуждены были делить на всех одну комнату, тогда как у членов экипажа мужского пола были отдельные. И уж точно они не могли подняться по карьерной лестнице до руководящих должностей.

В то же время к пилотам, от чьей физической формы и состояния здоровья зависело намного больше, предъявлялись гораздо менее строгие требования. Свидетельством этому были их красные лица и пивные животы. Не говоря о том, что платили им на 400 процентов больше, чем стюардессам, и они были эдакими монополистами в области управления самолетами, поскольку «ВВС», занимавшиеся организационной и финансовой частью их обучения, не принимали женщин со времен Второй мировой войны.

Хотя тогда женщины-пилоты летали даже через Атлантический океан, стране больше не нужны были Амелии Эрхарт.

Чем больше я слушала все это, тем больше восхищалась тем, как этим женщинам удавалось сохранять человечность даже в условиях, когда их могли оштрафовать за отсутствие улыбки на лице. «Даже мое лицо не принадлежит мне», – с горечью заметила одна из них.

Неудивительно, что вынужденные терпеть унижения люди порой не могут удержаться, чтобы не выместить обиду на тех, кто зависит от них, – в особенности на таких же женщинах. Однажды, когда мы с Дороти Питман Хьюз и ее новорожденной дочерью летели на совместную лекцию в Канзас, одна из стюардесс велела Дороти кормить ребенка в туалете, как будто сам акт кормления оскорблял чьи-то чувства. Только яростные возражения Дороти и моя угроза написать об этом, а также возмущение сидевшей рядом белой женщины помогли ее переубедить. В другой раз, когда мы путешествовали вместе с Фло Кеннеди, одна стюардесса заявила, что самолет не взлетит, пока Фло не уберет свою сумочку в отсек над головой. В ответ Фло заметила, что у нескольких белых женщин в руках были точно такие же сумки, и наотрез отказалась убирать свою, а заодно спросила, почему стюардесса унижает других женщин, когда сама находится в столь же униженном положении. В знак солидарности с Фло я сняла с полки свой рюкзак и положила к себе на колени – хотя уж ему-то точно место было в отсеке. Ни я, ни Фло не собирались уступать. А самолет в конце концов все равно взлетел.

Потом мы обе смеялись над подобными курьезами, а Фло не раз замечала, что они дали нам обеим возможность преподать другим урок, хотя каждый из таких случаев оставил на сердце шрамы.

Однако по большей части стюардессы представляли собой бомбу замедленного действия. Однажды во время рейса из Сент-Луиса, где жила Филлис Шлафли (продукт Доктрины справедливости и просто находка для СМИ, которым удалось-таки откопать женщину, выступавшую против поправки о равных правах), одна стюардесса шепнула мне: «На моем рейсе как-то летела Филлис Шлафли – так я посадила ее в середину!» Еще один звоночек перемен прозвучал для меня, когда на рейсе из Сан-Франциско я увидела стюардессу с приколотым на груди значком «Я Линда, летайте сами!», а несколько ее коллег выступили за то, чтобы на бейджах были указаны их фамилии. С какой стати им быть просто «Сюзи» или «Нэн», когда пилотов называли «командир Ротгарт» или «капитан Армстронг»? В конце концов они настояли и на том, чтобы не писать перед именами «миссис» или «мисс» – какое дело пассажирам до их семейного положения?

Право на полное имя стояло для них в одном ряду с требованием о равной зарплате и безопасности.

Как сказала однажды Элизабет Кэди Стэнтон, «когда раб сбрасывает оковы, то первым делом выбирает себе имя».

В середине 1970-х сотрудницы различных авиакомпаний открыли в Рокфеллер-центре небольшой офис под названием «Стюардессы за права женщин». Они проводили совместные пресс-конференции, добивались внимания профсоюзов и прочих учреждений, выступали против образа стюардесс, сложившегося в рекламе авиалиний, а также рассказывали о таких угрозах, как рециркулирующий воздух, представлявший опасность как для них, так и для пассажиров. Зная, что к этой работе относились бы с большим почтением, если бы ее выполняли мужчины, они старались убедить общественность в том, что возможность получить место стюарда для мужчины не менее важна, чем для женщины – возможность стать пилотом в мужской команде. Кроме того, они настаивали на том, чтобы называть всех «бортпроводник», поскольку и «стюард», и «стюардесса» указывали на половую принадлежность.

Из разговоров с этими умными женщинами (с которыми обращались как с полными дурами) я узнала, что в 1960-х годах несколько стюардесс подали жалобу в Комиссию по соблюдению равноправия при трудоустройстве, пытаясь изменить сложившуюся политику своей профессии: «Нет мужчин, нет брака». В их поддержку выступила Эйлен Эрнандес, единственная афроамериканка в Комиссии. Спустя несколько лет они наконец победили, но авиакомпании сочли победу «нечестной», поскольку Эрнандес, выйдя из Комиссии, стала президентом Национальной организации женщин. И суд с ними согласился. Вот почему к тому моменту, как я начала регулярно летать, дискриминация никуда не исчезла – и продолжалась до 1986 года.

Когда корпоративный рейдер Карл Икан присвоил авиакомпанию «TWA», он рассчитывал на то, что бортпроводники смирятся с сокращением зарплаты и увеличением объема работы – в отличие от пилотов и механиков (в большинстве своем мужчин). В 1986 году стюардесса Вики Франкович организовала забастовку, не имевшую прецедентов по продолжительности и численности. Участники объявили бойкот «TWA» по факту дискриминации. За это редакция журнала «Ms.» присвоила ей звание Женщины года. На стороне Икана были пилоты и механики, и он практически победил – и все же вынужден был признать, что забастовка бортпроводников стоила ему 100 миллионов долларов[36]. Когда я случайно встретилась с ним, то узнала, что напечатанная в «Ms.» статья в поддержку Франкович здорово взбесила его. Мне он заявил, что никакой дискриминации не было, а также заметил, что если ему понадобится присутствие на национальном празднике кого-нибудь из его заместителей-мужчин, а тот решит отметить праздник со своей семьей, – он уволит и его.

Тогда я поняла, против чего выступали бортпроводники. К тому моменту я провела в полетах столько времени и со столькими успела пообщаться, что не сказать случайно «мы» или «у нас» стоило мне больших усилий, когда я говорила об их проблемах.

И еще ко мне начало приходить понимание того, какое продолжение или окончание могли бы иметь истории женщин, начинавшиеся на моих глазах во время первых полетов.

Так, в 1970-х на одном из рейсов в Милуоки стюардесса заявила, что презирает феминисток за их мнение о том, что ее работу мог бы делать мужчина, а женщины могли бы быть пилотами. «Мир устроен по-другому, – с жаром говорила она. – Вы убеждаете людей бороться против своей природы и биологии, убеждаете женщин заниматься невозможными вещами. Так вы только разозлите их!» В конце 1980-х я снова столкнулась с ней на рейсе до Альбукерке. Теперь у нее было две дочери, и она раздавала значки бортпроводников и крылышки пилотов присутствовавшим на борту самолета детям. Такое приветствие семей с детьми принято во многих авиакомпаниях. Иногда она вручала один и тот же аксессуар мальчикам и девочкам и так выяснила, что многие мальчики хотели бы заниматься тем же, что и она: заботиться о пассажирах. В то время как некоторые девочки мечтали стать пилотами.

Что заставило ее поменять точку зрения? По ее собственным словам, две вещи. Во-первых, ее авиакомпания наконец ввела более демократичные правила приема персонала; среди бортпроводников появились парни, и она поняла, что и они вполне справляются со своими обязанностями, потому что «люди есть люди». Во-вторых, она прочла о правозащитнике Уитни Янге, который признался, что однажды, оказавшись на борту самолета, испытал невольный приступ страха, когда увидел, что пилот – как и он – чернокожий. В тот момент Янг понял, насколько сильную ненависть к самому себе в нем взрастила окружающая его расистская культура. «Вот и я не верила в себя и других женщин, – призналась она со слезами на глазах. – Этому я научилась у своей матери – но не допущу, чтобы мои дочери унаследовали это чувство». Когда я увидела ее в последний раз, она стояла в передней части салона и вручала пилотские крылышки двум маленьким девочкам.

Некоторые женщины были сами по себе источником чудесных открытий.

Взять хотя бы Томми Хутто-Блейк, которую впервые я увидела в 1972 году в подвале церкви Манхэттена, на первой встрече «Стюардесс за права женщин»; затем – на конференции в Хьюстоне 1977 года; потом – в 1994-м в качестве активистки на политическом мероприятии в Далласе; в составе предвыборной кампании Хиллари Клинтон; и, наконец, на борту самолета «American Airlines» («Американ Эйрлайнс»), незадолго до того, как она вышла на пенсию после тридцати восьми лет работы бортпроводницей, тридцать пять из которых была профсоюзной активисткой и участвовала в политической деятельности. В последнюю нашу встречу Томми летела как почетный пассажир, и к ее креслу меня сопроводили две женщины помоложе, одна из которых была вице-президентом профсоюза и как раз оканчивала юридический колледж. Зажигание сигар и дефилирование в коротеньких шортах остались далеко в прошлом.

В 1970-х я прочла в газете репортаж стюардессы-афроамериканки, которая каждую смену выходила с новым чернокожим помощником – и это в то время, когда стюардов-мужчин было и без того мало и все ждали, что они будут как можно «белее». Для усиления эффекта она носила с собой книгу Элдриджа Кливера «Soul on Ice» («Душа на льду»). Пилот самолета отказывался взлетать, пока она была на борту. Когда я вновь оказалась в самолете той же компании, то спросила одну из стюардесс, был ли заявлен протест. Она ответила, что да, но, насколько ей известно, пилоту это сошло с рук. Как капитан корабля в открытом море, он мог делать все, что заблагорассудится.

Спустя больше двадцати лет я пришла на крупную радиостанцию, чтобы дать интервью в рамках выпуска новостей, и директор устроила мне экскурсию. Она была самой настоящей диковинкой в штате, на 85 процентов состоящем из мужчин, и я спросила, как ей удалось добиться этой должности. Она объяснила, что после развода продолжила обучение в колледже, а потом начала работать на радио с самой низшей ступени. Ей нравилась эта возможность – организовывать вокруг себя сообщество, – и она открыла в себе дар управлять людьми.

По окончании экскурсии она спросила меня:

– Может быть, вы помните репортаж о пилоте самолета, высадившем чернокожую стюардессу за то, что та читала Элдриджа Кливера.

Разумеется, ответила я. Мысль о том, что с ним стало, не давала мне покоя.

– Так вот, этот пилот был моим мужем, – спокойно произнесла она. – Поэтому я с ним развелась. С этого справедливого поступка для меня все и началось.

Из этих услышанных в небе историй я узнала гораздо больше, чем могла себе представить: об отмене государственного регулирования цен, тарифных войнах и частных авиалиниях; о том, как изменились цены на топливо после войны в Ираке и о страхе захвата самолета террористами; о случаях банкротства, из-за которого урезали зарплату всему экипажу, кроме руководящего состава, наоборот, получавшего приличные компенсации. Я познала щедрость и доброту бортпроводниц, которые не раз угощали меня десертом или блюдом из первого класса; или разрешали лечь в проходе, когда у меня резко прихватывало спину; или убирали подлокотники у трех соседних кресел, чтобы я могла свободно вытянуться на рейсе от побережья до побережья; или украдкой пересаживали меня в первый класс, когда там оказывалось свободное место; или отправляли мне шампанское в благодарность за поддержку их борьбы за справедливое отношение на работе. Путь на вершину карьерной лестницы им по-прежнему заказан, а зарплату урезают гораздо чаще, чем механикам и пилотам-мужчинам. Несмотря на то, что около четверти бортпроводников теперь мужского пола.

Но с тех самых пор, как они отстояли свое право работать после тридцати лет и замужества, я все чаще встречаю на борту самолета тех, чья поднебесная история началась не один десяток лет назад.

Современная авиакомпания – совсем не то же самое, что глухая индийская деревушка. Но однажды в полете меня осенила внезапная мысль: все мои воздушные путешествия имеют одну общую черту с теми далекими прогулками по индийским деревням. У них общая мораль: если ты делаешь то, что важно для людей, – люди сделают то, что важно для тебя.

С моей матерью Рут Нунвиллер Стайнем в Колледже Оберлин, 1972 г. Любезно предоставлено архивом колледжа Оберлин

Глава IV. Один большой студгородок

За что я люблю студгородки? Сейчас расскажу. Во-первых, за то, что там есть кофейни и читальные залы, где можно посидеть и поболтать или бесконечно бродить по страницам книг. Еще – за здания без адреса, которые может найти лишь посвященный; и за особую одежду, которой не встретишь в «большом мире». Люблю спонтанные тусовки, которые начинаются в каком-нибудь странном месте и там же продолжаются, и спонтанные семинары, внезапно возникающие из любой дискуссии. Люблю доски объявлений, которые сами по себе ценный источник информации; и когда между двумя людьми, которые не встретились бы ни при каких других обстоятельствах, завязывается дружба; и дух изобретательности, порождающий на свет такие творения, как велотренажер, от которого питается компьютер. Но больше всего я люблю церемонии вручения дипломов.

Это момент единения и индивидуальности, конца и начала. Они постояннее, чем свадьбы, и инклюзивнее, чем религия. Пожалуй, это самые трогательные церемонии на свете.

Меня часто спрашивают, в скольких студгородках я побывала. По правде говоря, я и сама не знаю ответа на этот вопрос. Каждый месяц, с тех пор как началась моя жизнь в дороге, я объезжала по нескольку таких мест, а в некоторых бывала не раз. Одно я знаю точно: общежития университетов и колледжей, а иногда даже школ и подготовительных курсов составляли огромный кусок пирога моей дорожной жизни, – и этот факт остался неизменным.

В то время когда я начала объезжать студгородки, уже набирало обороты движение против призыва на Вьетнамскую войну, за которым последовали многие другие. Участники этих движений претворяли в жизнь изменения в самых разных сферах – от требований к абитуриентам до критериев по подбору преподавательского состава; от того, как университет распоряжается выделенными ему средствами, до выбора производителя спортивной формы; от степени участия студентов в принятии решений до маршей «Вернем себе ночь» против сексуального насилия на территории студгородков; от дискриминации по расовому, классовому, половому и физическому признаку до введения методик индивидуального подхода и новых предметов.

Во время обучения в колледже я выбрала в качестве специализации политологию, не зная, что право голоса досталось женщинам не просто так; что реальное количество восстаний рабов скрывали, потому что бунт – это заразно; или что прототипом для Конституции США послужила не древнегреческая модель, а та, что была принята в Конфедерации Ирокезов. Кроме того, количество предметов, посвященных Европе, значительно перевешивало «африканские», хотя именно там зародилось человечество и сам Африканский континент намного больше Европы, Китая, Индии и Соединенных Штатов, вместе взятых. Теперь, когда я посещаю студгородки и знакомлюсь с учебной программой, соотношение предметов в ней намного лучше, но все еще далеко от совершенства.

Вопрос о том, что преподавать, стоял всегда. Как замечательно сказала Герда Лернер, основоположница истории женщин в целом и женщин-афроамериканок в частности: «Мы давно поняли, что насилие есть способ запугать нас и подчинить себе. Теперь мы понимаем, что сами, пусть неосознанно, участвовали в насилии над собственным разумом»[37].

Неудивительно, что, согласно исследованиям, чем больше времени женщина посвящает образованию, тем ниже падает ее интеллектуальная самооценка: ведь листая страницы книг, мы все отчетливее убеждаемся в собственной незаметности. Все это я говорю для того, чтобы напомнить: студенческая среда не просто благоприятна для формирования движений за социальную справедливость – она сама нуждается в них.

Теперь студгородки стали больше похожи на государство в миниатюре – с точки зрения расы и этнической принадлежности, – хотя полное сходство еще не достигнуто, а предрассудки живучи и сохраняются даже после получения диплома. В некоторых студгородках я наблюдала численный перевес на стороне женщин, но академическая степень зачастую просто помогает сменить гетто на белый воротничок. Женщины в среднем зарабатывают гораздо меньше мужчин, а стоимость обучения в колледже для них – та же.

Возрастное разнообразие в студгородках также увеличилось. Более трети студентов старше двадцати пяти лет, и темпы роста этой группы гораздо выше, чем у студентов привычного возраста. Первыми, кто способствовал подобным переменам, были ветераны войн, пользующиеся «солдатским биллем о правах»[38]; за ними последовали зрелые женщины, решившие продолжить учебу. Помню, как присутствовала при споре о системе здравоохранения между тридцатилетней беременной женщиной и восемнадцатилетним парнем и подумала: «А ведь для общего развития это даже полезно!»

Выражаясь языком студенчества, можно сказать, что я перешла от мимеографа[39] к твиттингу; от комендантских часов к свободным тусовкам; от открытых курсов по феминологии в летней школе к Национальной ассоциации феминологии; от введения курса афроамериканской истории по требованию чернокожих студентов к обязательному изучению этого предмета всеми студентами; от запрета на собрания геев и лесбиянок на территории студгородка к свободному общению трансгендеров и транссексуалов, бросающих вызов традиционным гендерным рамкам; от экзаменов по стандартным сборникам тестов к написанным от руки конспектам как некоему исчезающему виду искусства; от ограниченных семинаров к безграничным виртуальным конференциям.

Так, во время одного из первых посещений студгородков я увидела, как студенты отметили большим красным крестом место на тротуаре, где произошло нападение на женщину, и были арестованы за вандализм, вместо того чтобы получить награду. Теперь их дочери и внучки апеллируют к федеральному закону IX о гражданских правах, запрещающему дискриминацию в области образования и спорта. Они грозят администрации учебных заведений потерей федерального финансирования, если из-за нападений и изнасилований студгородки станут опасными для пребывания женщин. И еще я вижу, что руководство некоторых заведений вводит адекватные меры по борьбе с насилием на территории кампусов (жертвой которого становится в среднем каждая пятая женщина, а иногда – даже мужчины)[40]. Это явный признак того, что к проблеме начали относиться серьезно, а значит, родители могут не бояться отдавать своих детей в такие учебные заведения.

Подобно тому, как феминизм вносил свои коррективы в систему образования, значительно расширив учебную программу, система образования, в свою очередь, способствовала изменениям в феминизме как таковом.

Порой академический язык так сух, что за ним теряется сама суть и причина возникновения движения за права женщин и его связь с их прошлым и настоящим. За время своих поездок мне не раз приходилось слышать от женщин, что «для феминистки я недостаточно умная» или «для феминистки я слишком мало знаю», и всякий раз у меня разрывается сердце, ибо нет ничего печальнее этих слов.

Но несмотря на все различия, мне все же удалось проследить некую общую схему моих визитов в студгородки. Выглядит она так: я приезжаю в аэропорт – железнодорожную станцию или автовокзал, – где меня встречает банда отважных активистов, которые меня пригласили. В машине по дороге к студгородку (гостинице, аудитории или конференц-залу) я понимаю, что они обеспокоены. На Юге или Среднем Западе меня могут предупредить, что я приехала, пожалуй, в самое «консервативное» место из всех, где мне доводилось бывать. На Восточном или Западном побережье скорее скажут, что оно – самое «апатичное». Или же там ведется некая «активная деятельность», но больше по проблемам окружающей среды или экономики, при полном непонимании того, что заставлять женщину рожать одного ребенка за другим – и есть главная причина экологических бедствий. А на курсах по экономике должны рассказывать не только о продукции, но и о репродукции. Ребята признаются мне, что зарезервировали зал на сегодняшний вечер и разрекламировали мероприятие, но сомневаются, что кто-то придет. В конце концов, им всегда говорили, что феминизм – это слишком радикально или, наоборот, недостаточно радикально, что он против мужчин или что его последовательницы мужчинам подражают, а это невозможно, потому что мужчины происходят с Марса, а женщины – с Венеры; или же просто не нужно, потому что мы живем в эпоху постфеминизма и пострасизма. Характер и подробности возражений зависят от региона и времени года, но объединяет их один общий элемент: сомнение в самих себе.

Я говорю им, что они и так уже сделали все, что могли, – теперь вся надежда на Вселенную. Потом спрашиваю о том, как вообще обстоят дела в их городке, о последних мероприятиях и конфликтных ситуациях, чтобы заранее продумать примеры, которые я буду использовать в своей речи.

Ведь главная моя задача – сделать так, чтобы после моего визита их жизнь изменилась в лучшую сторону.

Мне и так легко: не нужно беспокоиться об оценках, о политике факультета, о месте преподавателя, о публикациях в академических журналах, о том, чтобы стать деканом факультета, или о других препятствиях, которые приходится преодолевать тем, кто находится в этом учебном заведении постоянно. Я могу затронуть те проблемы и возможности, которые хотят обсудить студенты. И еще – использовать те идеи, которые уже сработали в других местах, подобно тому, как пчела переносит пыльцу с одного цветка на другой. Я здесь для того, чтобы убедительно представить эти идеи. В конце концов, на рассвете я их покину.

Вначале пригласившие меня студенты могут рассуждать на какие-то пространные темы – скажем, глобальное потепление или внешняя политика, – как будто серьезная тема обязательно должна быть масштабной, далекой и растиражированной. Но поскольку революцию, как и дом, нужно строить снизу, я спрашиваю их, что они сами хотели бы изменить в своем студгородке и своей повседневной жизни.

И тогда выясняется, что школу бизнеса вот-вот переведут в новое здание, тогда как студенты педагогического факультета вынуждены ютиться в бараке; что власти повысили стоимость обучения и урезали стипендии, зато платят компании «Wackenhut», которая зарабатывает на содержании тюрем, по 50 000 долларов в год на каждого заключенного; или что вербовщики в армию обещают малоимущим студентам крупное вознаграждение за подписание контракта, но ничего не говорят о статистике изнасилований в армии и о том, что их вообще там ждет; или что преподаватели не белой расы никогда не становятся деканами факультетов; или что вспомогательному персоналу, в большинстве женщинам, платят гроши и запрещают объединяться в профсоюзы; или что если членам какого-либо братства изнасилованная женщина предъявит обвинение, его руководство может подать встречный иск о клевете; или что недавно признавшаяся в своей сексуальной ориентации тренер по баскетболу вынуждена ездить на командные сборы с наблюдателем; или что преподаватель факультета юриспруденции опрашивает по темам, связанным с сексом, только девушек; или что профессор медицинского факультета платит проституткам, чтобы использовать их тело на экзаменах по гинекологии; или что футбольная команда тратит большие деньги на искусственный газон, а не на предотвращение черепно-мозговых травм. И многие другие проблемы, требующие вмешательства и перемен.

Иными словами, серьезная политика происходит прямо в стенах колледжей и университетов.

Побывав на паре занятий, а иногда – на обеде со старостами и активистами (где обычно выясняются новые подробности о происходящем в студгородке), мы отправляемся в лекторий. Там обнаруживается, что он уже полон, и некоторым приходится ждать снаружи. В этом случае подключают усилители звука, чтобы было слышно в коридоре, или часть студентов размещают в другом зале, где выступление транслируется на большом экране, а по рядам пускают листок, на котором можно писать свои замечания и пожелания для дальнейшей дискуссии. Так же как часто недооценивают отдельных женщин, недооценивают и движение в их поддержку. Но правда в том, что, если люди поймут, что кто-то хочет обсудить эти насущные вопросы, они обязательно придут.

Теперь организаторы извиняются за то, что недооценили масштаб мероприятия.

Опросы показали, что практически каждая проблема, затронутая в ходе выступлений участников феминистического движения, получает горячую поддержку.

В то же время те участники, которым идеи движения особенно близки, все еще чувствуют себя неправильными, оторванными от окружающей действительности и нелепыми. А все из-за того, что поначалу феминисток считали кучкой недовольных провинциальных домохозяек; потом к ним присоединили борцов за права, сжигавших свои лифчики[41], и радикалов; следом прибавили женщин на пособии; за ними – подражательниц мужчинам с портфелями, а также неудовлетворенных женщин, забывших о том, что такое иметь детей; следом – тех, кто боролся за право женщин голосовать и добился-таки гендерного разрыва, а вместе с ним реальной возможности влиять на результат выборов. Последние были слишком опасны, поэтому нам внезапно сообщили, что мы живем в эпоху постфеминизма, чтобы мы расслабились, остановились и вообще исчезли. В самом деле, общей целью этих сомнительных обобщений было затормозить движение противников существующей иерархии, а затем и вовсе устранить его.

Однако именно в противоречиях рождается истина. Само обвинение феминизма в разрушении семьи ведет к пониманию того, что он не подходит для патриархальной семьи, но отлично вписывается в демократическую, а ведь именно она является основой демократии. Мысль о том, что женщины «сами себе злейшие враги», заставляет нас признать, что у нас недостаточно полномочий для этого – даже если бы мы и хотели. Частенько после объявления о заложенной противниками абортов бомбе приходится эвакуировать и обыскивать зал. А по возвращении я замечаю, что аудитория увеличилась – в знак солидарности и поддержки.

Кроме того, я заметила, что если аудитория состоит из женщин и мужчин 50/50, то женщины беспокоятся о том, как отреагируют на их слова присутствующие мужчины. Но если женщин больше, например две трети, они отвечают так, будто находятся на встрече одни, а мужчины спокойно их выслушивают. А когда цветные составляют большинство аудитории, то для белых такие встречи становятся лучшим обучением, о котором только можно мечтать.

Иногда наружу всплывает враждебность, и подобные ситуации сами по себе источник знаний. Без студгородков «Библейского пояса»[42] я никогда бы не узнала, насколько живо в некоторых людях убеждение, что второстепенная роль женщины дана свыше. Или что студенту из строгой католической, еврейской или мусульманской семьи бывает очень непросто поступить в колледж, где не преподают ни Ветхий, ни Новый Завет, ни Коран как непреложную истину. Студентку Университета Боба Джонза, обратившуюся за помощью после изнасилования, попросили публично покаяться в том, что она сама спровоцировала нападение.

Однажды в Техасе я увидела людей, собравшихся возле аудитории, где мне предстояло выступать. В руках у них были таблички, на которых меня называли «гуманистом», и я решила, что они мне рады. До тех пор, пока один бывший фундаменталист не объяснил мне, что христиане видят в гуманизме светское зло, а значит, те люди выступали против моей речи.

В некоторых аудиториях феминисток обвиняют в пропаганде разводов, падении уровня рождаемости и снижении зарплат. Это вместо того, чтобы видеть причину в неравных браках, отсутствии адекватной заботы о детях или работодателях, устанавливающих унизительные условия. Но и эту ситуацию можно использовать для просвещения других и собственного обогащения новыми знаниями. Те, кто полагает, что не существует противников равной оплаты труда, могут убедиться в обратном, когда кто-нибудь из аудитории замечает, что свободный рынок сам диктует условия и низкая зарплата у женщин всего лишь признак того, что их труд менее ценен, чем мужской. Те, кто убежден, что мы живем в эпоху победившего феминизма, с удивлением для себя обнаружат, что в результате многочисленных случаев насилия над женщинами – от убийства девочек и детских браков до «убийств за честь семьи» и сексуального рабства – в современном мире впервые в истории женщин меньше, чем мужчин. С другой стороны, когда мужчины заявляют о своем желании «очеловечить» свою роль, которая их в буквальном смысле убивает, о том, как они хотят сами растить своих детей, – невольно начинаешь оценивать прогресс не через призму прошлого, а с точки зрения того, что еще можно сделать.

В конце концов, я видела уже достаточно изменений, чтобы верить: это еще не конец.

I

1971 год. Я только начинаю ездить с выступлениями в поддержку женского движения – пока еще не самостоятельно, а с Дороти. Однажды мне приходит приглашение выступить на банкете журнала «Harvard Law Review». Это ежегодное событие для студентов-отличников, в котором участвуют политические лидеры или именитые юристы, и конечно, все они мужчины. Выяснив, что приглашение не шутка, я со спокойной душой отказываюсь и советую обратиться к Рут Бейдер Гинсбург – замечательному адвокату, одной из первых студенток юридического факультета Гарвардского университета, которая как раз закончила работу над проектом по защите прав женщин в Американском союзе защиты гражданских свобод.

Потом мне звонит Бренда Фейген – моя подруга, которая также была одной из первых женщин, поступивших на юридический факультет Гарварда, а теперь занимается тем же проектом, что и Рут. Она считает, что я должна принять предложение – к Рут они никогда не обратятся, потому что она ушла из Гарварда в Юридическую школу Колумбийского университета, а кроме того, если я откажусь, они просто позовут какого-нибудь мужчину. Бренда обещает помочь с подбором материалов и попросить теперешних студенток принять участие в поиске. Я напоминаю ей, что боюсь публичных выступлений не меньше, чем она – летать на самолете; она же уверяет, что я могу подготовить текст заранее и просто его прочесть. Наконец при помощи этого и других доводов ей удается убедить меня, и я соглашаюсь принять участие в этом худшем из кошмаров.

Так я оказываюсь вместе с Брендой в гарвардском студгородке, где провожу интервью со студентками, составляющими всего 7 % от общего количества обучающихся. От них я узнаю, что в университете лишь недавно отменили традиционный «Женский день» – единственный в году, когда на занятиях опрашивали студенток, – а преподаватели до сих пор на 100 % белые мужчины. «Действующая власть» настолько уверена в себе, что даже над мужским туалетом в библиотеке указано просто название факультета, безо всяких значков. Я все это записываю и нервничаю еще больше. Судьба этих студенток зависит от меня.

Вот я уже стою на подиуме бостонского отеля «Sheraton Plaza» («Шератон Плаза»). Через боковую дверь в здание Гарвардского клуба, где обычно проходит банкет, пропускают женщин. Я оглядываю свое длинное платье 30-х годов из комиссионки и вижу, как слегка подрагивает вельветовая юбка: это у меня трясутся коленки. Не знаю, слышат ли окружающие дрожь в моем голосе (Бренда делает вид, что все нормально и вся эта затея – пара пустяков), но спустя двадцать семь лет выпускник юридического факультета Гарвардского университета профессор Ира Лупу, который тогда был третьекурсником, напишет об этом в своих воспоминаниях: «С риторической точки зрения ее речь была совершенно не впечатляющей: она заметно нервничала, говорила тихо, без экспрессии и пунктуационных пауз». Если бы он знал, насколько попал в точку![43]

Речь моя называется «Почему юридический факультет Гарварда нуждается в женщинах больше, чем они – в нем». Я кое-как завершаю основную часть выступления, в которой говорю, что изучение права без равноправия невозможно и лишь демократическая семья является основой демократического общества. Но я уже знаю то, что знает и аудитория:

студентки юридического факультета уже подготовили арсенал защиты.

Их интервью уже вызвало волну недовольства и досады среди мужской части факультета, и именно к их свидетельствам я обращаюсь в конце выступления:

«Теперь, помня об этом гуманистическом видении, вы можете себе представить, как тяжело приходится студентке юридического факультета Гарварда. Непреходящее чувство одиночества – ее постоянный спутник, ведь ее однокурсники-мужчины зачастую смотрят на нее как на ненормальную. Когда же ненадолго ей удается избавиться от этого чувства, на смену ему приходят гнев и ярость. Составители учебной программы как будто совершенно равнодушны к женской половине человечества: есть курс о расизме, но совершенно ничего – о сексизме. Есть даже курс о международном регулировании китобойного промысла, но ничего – о международной защите женских прав. Не далее как вчера авторитетный преподаватель административного права признался, что ничего не знал о Комиссии по соблюдению равноправия при трудоустройстве. Он же на требование принять в штат на должность преподавателя хотя бы одну женщину ответил, что «от них одни проблемы из-за сексуальных вибраций»… Другой видный эксперт по фондовому праву назвал вдов и жен «глупыми», объясняя этим классические случаи потери акций… Преподаватели преспокойно шутят на тему презумпции благоразумности застрахованного, отмечая, что в этом случае прилагательное намеренно использовано в мужском роде – потому что в природе не существует благоразумных женщин. А изнасилование считают «мелким нападением». Для них не зазорно пялиться на грудь и ноги женщин в первом ряду. Они нередко поощряют свист и улюлюканье студентов-мужчин, следующие за высказываниями женщин о женских же правах; и в качестве иллюстрации некой точки зрения в области права не гнушаются рассказывать анекдоты о «бабах-дурах» и пошлые шуточки, унижающие женщин… С этого дня ни один мужчина не имеет права называться либералом, или радикалом, или даже консервативным сторонником «честной игры», если его деятельность каким-то образом приводит к сокращению оплаты труда женщин или даже к бесплатной их эксплуатации в офисе или дома. Политика начинается не в Вашингтоне. Политика начинается с тех, кто ежедневно, здесь и сейчас, подвергается притеснениям».

По окончании выступления я испытываю такое облегчение, что не сразу понимаю, аплодируют мне с благодарностью, неодобрением или просто из вежливости. Но потом происходит совершенно беспрецедентное (это я выясню уже позже) явление. Один грузный мужчина в смокинге встает с красным от гнева лицом, возмущенный не столько содержанием моей речи, сколько тем, что я вообще посмела осуждать порядки юридического факультета. Я не знаю, кто это, но, судя по его резким словам, он вне себя от ярости. Когда мужчина наконец садится на свое место, в зале повисает тишина – а потом собравшиеся постепенно снова начинают гудеть; так шумит океанский прибой, накрывая взорвавшийся вулкан.

Позже Бренда объясняет мне, что это был Вернон Кантримен – профессор по финансово-кредитным отношениям. Не знаю, бояться ли мне подобной реакции или гордиться, но что-то подталкивает меня выбрать второй вариант.

Он – само воплощение того, с чем ежедневно приходится сосуществовать женщинам Гарварда.

Лишь спустя почти три десятка лет тот же студент Ира Лупу в точности опишет мои чувства в тот момент:

«Помню, как потрясен я был, когда один из профессоров права совершенно утратил контроль над собой и способность связно излагать мысли. Его претензии имели цель скорее поставить Стайнем на место – как человека, плохо ориентировавшегося в ценностях и реалиях университета, – нежели опровергнуть ее доводы сколько-нибудь конструктивно. По окончании банкета зал был словно пронизан тщательно сдерживаемым, но охватившим всех чувством, что Кантримен только подтвердил выдвинутые Стайнем обвинения мужчин в грубости и неуважении к женщинам, – чего ей самой не удалось бы добиться одной своей речью»[44].

Наконец, именно Лупу приподнял завесу тайны над тем, почему меня вообще пригласили на это мероприятие. В своем запоздалом эссе он признался, что его тогдашней жене, Яне Сакс, были «совершенно чужды принципы и методы отношения к женщинам на юридическом факультете». Она предложила мою кандидатуру на роль докладчика, и директор журнала «Harvard Law Review» согласился. Каждый из нас сыграл свою роль: и его жена, и студентки юридического факультета, и Бренда, и я, и даже этот разгневанный профессор. Это выступление стало для меня настоящим подарком: теперь я гораздо меньше переживаю из-за агрессивных реакций. В конце концов, и они служат аудитории уроком. Как скажет об этом впоследствии великая Фло Кеннеди, когда мы начнем выступать вместе: «Просто сделай паузу, дай публике осмыслить всю степень враждебности чьего-то высказывания, а потом скажи: «Я ему за это не платила!»

1972 год. Мы с Маргарет Слоан гастролируем по студгородкам Техаса. Один из них – территория Техасского государственного университета, где студенты изучают основы земледелия. Другой – Южный методистский университет[45] в Далласе, где будущие лидеры учатся заниматься тем, что им нравится. Однако при всех различиях между этими двумя заведениями и там, и там после выступления к нам подходят пара студенток и прочувствованно говорят одно и то же: «Если вы считаете, что здесь плохо, поезжайте-ка в Техасский женский университет (ТЖУ)». И в каждой паре одна студентка была белой, а вторая – темнокожей, что само по себе необычно.

Вернувшись в Нью-Йорк, мы продолжаем получать звонки от студентов ТЖУ. Похоже на какую-то кампанию с целью завлечь нас туда, без всякой компенсации расходов и, во всяком случае, без официального приглашения. Ну как тут устоять?

Дентон оказывается небольшим городком, прославившимся своими родео и жарким летом. Студенты ведут нас по студгородку – меж низеньких зданий, с единственной высотной башней, где, словно пост тюремного надзирателя, расположен кабинет ректора.

Преимущество этого бюджетного образовательного учреждения – в низкой стоимости обучения, благодаря которой там могут обучаться девушки, не имеющие другой возможности получить высшее образование, в том числе чернокожие и латиноамериканки. Не столь приятная его особенность состоит в двух профильных специальностях: домоводство (которое изначально было направлено на повышение качества работы женщины по дому, а в итоге стало рассматриваться студентками как возможность лучше подготовиться к браку или к профессиям из сферы услуг) и сестринское дело (профессия с самой отлаженной подготовкой, представленная в основном женщинами, и при этом гораздо менее оплачиваемая, чем схожая с ней, но преимущественно мужская профессия фармацевта).

Худшая же черта этого университета – в том, что в ответ на многочисленные изнасилования девушек на территории студгородка были введены такие меры, как ограда, комендантский час и охранники-мужчины; словом, все, чтобы ограничить самих жертв, но никак не нападавших.

Более того, по подозрению студентов, именно охранники и есть насильники.

Мы с Маргарет попадаем в главную аудиторию ТЖУ. Зал битком набит студентами и буквально взрывается от наполняющей его энергетики феминизма, борьбы за гражданские права, власть черных, а также идей национальной партии Ла Раса Унида, недавно сформированной американцами мексиканского происхождения в Техасе. Эта партия уже смешала чьи-то планы, став первой национальной политической партией, поддерживающей репродуктивную свободу и в том числе право на аборт.

Многие студентки на собственном опыте испытали двойную дискриминацию – по расовому и половому признаку, причем не только от мужчин, но и от таких же женщин (одни – из-за расовой принадлежности в рамках женского движения; другие – из-за половой внутри движения за власть черным). Именно они аплодируют словам Маргарет: «На голове у меня до сих пор остались шрамы, а на ногах – пыль после марша по мосту Сельмы[46]. Однажды меня оставили умирать, а когда началась организационная часть – попросили сделать кофе». Студентки облегченно смеются, когда она говорит: «Мне просто хочется верить, что, когда придет революция, я не буду в это время варить для них кашку». Заканчивает она свою речь такими словами: «Я ведь не могу быть черной по понедельникам, вторникам и средам, а женщиной – по четвергам, пятницам и субботам».

Многие из собравшихся в зале девушек воспитаны в традиционных для Юга представлениях о женственности – и потому радуются, когда я говорю о том, что многие женщины чувствуют себя неполноценными, если рядом с ними нет мужчины, будь то каждый день или хотя бы по субботам. Мужчины немало удивились бы, добавляю я, если бы узнали, что многим женщинам совершенно не важно, какой именно мужчина рядом с ними. «Это точно!» – кричат из зала. И еще они радуются словам, некогда сказанным чернокожей женщиной своим белым сестрам: «Пьедестал – такая же тюрьма, как любое ограниченное пространство».

И хотя некоторые из присутствующих возмущены тем, что Маргарет сыплет непечатными словами – в конце концов, она ведь поэтесса из Южного Чикаго, – большинство аплодирует, когда она заявляет, что если критикам не нравится ее речь, они могут выйти.

Когда меня спрашивают, верю ли я в Бога, и я отвечаю: «Нет. Я верю в людей», ответом мне служит гнетущее молчание.

Тогда я продолжаю: если в монотеизме Бог – это человек, стало быть, человек – и есть Бог. Так почему же Бог так подозрительно похож на правящий класс? Почему Иисус, еврейский парень с Ближнего Востока, – голубоглазый блондин? Тут по залу прокатывается гул облегчения, смех и даже редкие выкрики: «Вот точно!»

Под конец выступления нас ждет высшая похвала от студенток-организаторов: они говорят, что результат стоил того, чтобы целый год упрашивать нас приехать. Теперь они не чувствуют себя ненормальными.

По возвращении в Нью-Йорк мы читаем газетные статьи из Дентона, резюмирующие темы нашего выступления как «сексизм, расизм, дискриминация в сфере труда, дети, пособия, аборты, гомосексуализм и бисексуализм» и называющие саму дискуссию «эмоциональной, противоречивой, злободневной и заставляющей задуматься». Есть и другое мнение – саму лекцию и дискуссию называют «постыдной» и «худшим, что я когда-либо слышал». Казалось, после лекции люди выходили либо разгневанными, либо воодушевленными. Для Маргарет это было доказательством необходимости учредить Национальную организацию черных феминисток – совместно с Элеанор Холмс Нортон из Комиссии по соблюдению равноправия при трудоустройстве, Джейн Гэлвин Льюис из Женского альянса действий, художницей Фейт Ринггольд, писательницей Мишель Уоллас и многими другими.

После переезда в Окленд Маргарет продолжает организаторскую деятельность и работу в женских центрах. Когда я приезжаю к ней в гости, мы предаемся совместным воспоминаниям о том, как менее чем за год объехали вместе двенадцать студгородков, но беседа наша неизменно сводится к ТЖУ.

Проходит тридцать пять лет, прежде чем я снова возвращаюсь туда. На этот раз я участвую в предвыборной кампании Хиллари Клинтон – в 2008-м, когда она впервые баллотировалась на пост президента. Мы выступаем вместе с Джему Грин, молодой афроамериканкой, которая, как и я, после долгого самоанализа и самокопания решила участвовать в кампании Клинтон. Отчасти причиной тому – ее многолетняя борьба с правыми. В будущем же она планировала поддерживать Обаму.

Теперь студентки университета могут получить диплом по феминологии, тогда как в других учебных заведениях этот предмет даже не предусмотрен программой. Более того, вскоре здесь можно будет получить степень доктора философии. Это становится стимулом для женщин и мужчин, чтобы получать сестринское образование. Но самое необычное – в том, что студенты не могут получить диплом, не сдав экзамен по мультикультурной феминологии. Неудивительно, что здесь выступала и Опра Уинфри – причем дважды. Кроме библиотеки, которая по-прежнему славится коллекцией книг по кулинарии, здесь мало что напоминает о прошлом.

После короткого выступления и оживленной дискуссии о голосовании одна из женщин подходит ко мне, чтобы сказать, что она была на нашей с Маргарет лекции много лет назад. Эту лекцию она называет «шоковой терапией», за которой последовал год организаторской деятельности.

Движение за права человека на территории ТЖУ заставило администрацию пристальнее присмотреться к проблемам студентов, найти совокупное решение для проблем сексизма и расизма.

Теперь участники движения работают с нелегальными иммигрантами Северного Техаса.

Приходится рассказать ей, что Маргарет, перебравшаяся с дочерью в Калифорнию спустя год после нашего выступления, умерла от продолжительной болезни, когда ей было всего пятьдесят семь. Дочь добилась установки мемориала в ее честь в Калифорнии, а потом мы вместе сделали то же самое в Нью-Йорке. Не верится в то, что Маргарет больше нет и что она не присутствует сейчас в этом студгородке, где когда-то так оживленно выступала.

«Знаете, как в сериалах про врачей? – спрашивает меня женщина. – Ну, когда у кого-то останавливается сердце и приходится запускать его дефибриллятором. Вот что вы с Маргарет сделали для нас. Пожалуйста, передайте ее дочери, что с тех пор наше сердце работает как часы».

Мы узнаем больше там, где знаем меньше всего. Для меня эти слова ассоциируются с Галлодетским университетом в Вашингтоне. Это единственное высшее образовательное учреждение в мире для глухих – и самое настоящее открытие.

Я приезжаю туда в 1983 году, целый день встречаюсь со студентами, а вечером читаю лекцию. За исключением того факта, что мне нужен сурдопереводчик, этот студгородок ничем не отличается от остальных. Студенты спрашивают, с чего начался журнал «Ms.», – они собираются издавать собственную газету. Я, в свою очередь, спрашиваю об их любимых предметах. Замечаю некоторые противоречия в оценке работы руководства. Студенты хотят иметь возможность участвовать в выборах следующего ректора – так у них будет лидер, который тоже не слышит, а значит, понимает их потребности. Мы обсуждаем тактики реализации задуманного – от петиций до забастовок за снижение оплаты обучения. Я понимаю, что гораздо страшнее рисковать, когда подобных университетов больше не существует, но они настроены решительно. Более 80 процентов присутствующих студентов – как и те, с кем я говорила, – из семей, где оба родителя слышат, поэтому они ценят то короткое время, когда могут общаться с людьми, разделяющими их мировоззрение и культуру.

Моих знаний достаточно, чтобы смотреть на того, кто говорит, а не на переводчика, который старается сделать язык жестов понятным мне. Я чувствую, что понимаю и что они понимают меня.

Однако чем дольше я общаюсь со студентами Галлодетского университета, тем глубже погружаюсь в мир, где живая экспрессия – особый вид искусства. Их слова осязаемы, а лица выразительны, и оттого мне кажется, что я каким-то непостижимым образом принимаю живое участие в беседе. Я знаю, что без переводчика мне будет нелегко, но они искренне стараются меня вовлечь. Молодые женщины рассказывают мне о том, как неловко им бывает в комнате, полной слышащих мужчин, для которых глухие женщины – вдвойне беспомощны, какой бы силой они ни обладали на самом деле. Еще я узнаю о печальной статистике: глухие женщины гораздо реже мужчин находят работу, выходят замуж или даже сохраняют долгосрочные отношения, и причиной тому опять же двойной стереотип. При этом и женщины, и мужчины говорят так быстро и так красочно со мной и друг с другом, что мне кажется, будто бы мои высказанные вслух слова – это кирпичи, а их жесты и образы – ракушки и перышки.

С тех пор как Джуди Хьюман и другие борцы за права людей с ограниченными возможностями подали заявку на участие в хьюстонской конференции 1977 года, докладчицы-феминистки стали более настойчиво требовать предоставления сурдопереводчика и обеспечения необходимых условий для людей в инвалидной коляске, хотя порой безуспешно. В Галлодетском университете присутствует не один переводчик, которого видят зрители, а по одному с обеих сторон сцены, а также еще на дюжинах специальных платформ. Пока я говорю, кажется, будто бы все они поют хором. Переводят всё – вплоть до песен и стихов. Словно смотришь балет – эдакую демократическую версию балета, для понимания которого нужно лишь небольшое усилие.

Из мира жестов в мир звуков возвращаюсь другим человеком.

Только что я стала свидетельницей живого, выразительного, яркообразного мира, не похожего ни на один из тех, где мне когда-либо доводилось бывать. Дома я испытываю легкое разочарование: где все эти экспрессивные люди?

Проходит пять лет, и вот однажды я читаю о том, что студенческое движение с замечательно-недвусмысленным названием «Глухой президент» добилось успеха. В 1988 году пост председателя совета попечителей впервые в истории занимает глухой человек. Впрочем, в университете, где первых выпускников награждал сам Авраам Линкольн, это событие несколько припозднилось. Кроме того, я вижу, что и в других учебных заведениях активисты представляют глухоту и прочие виды ограниченных способностей как вопрос из области борьбы за равноправие, а не как проблему со здоровьем, требующую лечения. Они участвуют в разработке принципиально новой области знаний под названием «социальные проблемы инвалидизации». Подобно феминологии и афроамериканологии, эти курсы, созданные по инициативе общественных движений, призваны изменить общество, адаптировав систему под человека, а не наоборот.

Поскольку инвалидность иногда бывает временным состоянием – то есть человек может не только приобрести ее, но и излечиться (например, в случае спортивных травм, родов или естественного старения, когда человек вынужден пользоваться костылями), замена ступеней пандусов в определенный период жизни приобретает важность для большинства людей. Кто-то даже утверждает, что в мире насчитывается 360 миллионов глухих людей – а в этой стране один миллион, – и потому изучение языка жестов становится все более актуальным.

Настанет ли тот день, когда владение языком жестов станет обязательным для каждого грамотного человека? Когда знание звукового и физического языков будет совершенно обычным? Теперь благодаря студентам Галлодетского университета я легко могу себе это представить.

В тех учебных заведениях, где готовят специалистов гостиничного бизнеса, посетители кампуса часто останавливаются в гостинице, служащей базой практики и испытательной лабораторией для студентов. Вот и я как раз сижу и пью кофе в фойе одной такой гостиницы на Среднем Западе, когда ко мне подходит высокий стройный блондин в ковбойских сапогах и спрашивает, можно ли присесть рядом. Он как-то даже чересчур робок, к тому же признаётся, что давно восхищается мной и некой профессиональной бейсболисткой. Я искренне удивлена: подобный собеседник встречается мне впервые.

Мы говорим о его мечтах открыть деревенскую гостиницу – и меня охватывает странное чувство, что я разговариваю с женщиной. При этом он настоящий ковбой, замкнутый и очень мужественный, но это ощущение не покидает меня. Когда я наконец осмеливаюсь спросить его об этом, он отвечает: «Конечно, меня ведь воспитывали как девочку».

И рассказывает мне свою историю. Привожу вам ее по памяти: такое не забывается.

«Я вырос в семье, жившей за городом, в большом доме посреди степи. Всего нас было три поколения. Я знал, что мой дедушка был одновременно и моим отцом, и отцом моей матери, но тогда не понимал, что в этом такого. Зато точно знал – и ненавидел – то, что, если у нас не было денег на бензин, мать или кто-то из родственников отправит меня в служебное помещение, чтобы я сделал минет заправщику. Не помню, сколько мне было, – наверное года четыре или пять, – когда я стал делать его и своему деду. Помню, как он не раз повторял, что я должен был быть его внучкой. Может быть, ему было не по себе оттого, что он занимался этим с мальчиком, и потому мать начала одевать меня как девочку и звать девчачьим именем. Когда я пошел в школу, то стал носить мальчиковое, но друзей у меня не было. Я сразу понял, что наша семья была как раз из тех, с которой другие родители запрещали своим детям общаться.

Когда стал достаточно взрослым, чтобы убежать, я прибавил себе возраст и пошел служить во флот. Там я чувствовал себя в безопасности гораздо больше, чем дома. Именно побег стал моим спасением. К тому времени, как я отслужил и вернулся в родной город, где снял комнату, неподалеку открылся женский центр, где собирались группы и обсуждали все на свете, в том числе сексуальное насилие над детьми. Я и не знал, что не одинок в своем горе. Психолог объяснила мне, что, когда женщины начинали делиться своими историями, выяснялось – это частое явление среди девочек, но не только. Когда жертвы подобных издевательств нуждались в помощи, но не могли себе позволить лечение, этот психолог организовывала группы. Именно в такую группу, вместе с шестью женщинами, попал и я. Там мне открыли глаза на то, что в случившемся не было моей вины. Когда жители города узнали, что мы разбалтываем семейные тайны, женскому центру пришлось уволить психолога. И все же она продолжила встречаться с нами в частном порядке.

Но по-настоящему меня спасло именно то, что вы почувствовали. До восьми лет я одевался как девочка и чувствовал себя девочкой – все для того, чтобы не уподобляться своему деду. Как сказала психолог, я никогда не отождествлял себя с агрессором. В противном случае я мог бы сам превратиться в насильника. Быть жертвой ужасно. Ужасно чувствовать, что ты нужен только ради секса. И если девочкам не помочь, они вырастают с этой мыслью. Но есть и парни, которые начинают жестоко обращаться с другими людьми, потому что считают, что такое поведение свойственно настоящему мужчине. Вместе с этим приходит чувство вины, страх, что, если признаешься в содеянном, тебя арестуют, а также желание искоренить в себе умение сочувствовать и сопереживать. И этим человек еще глубже загоняет себя в ловушку. Не могу сказать, что мне повезло, но было бы гораздо хуже, если бы я решил, что могу контролировать других людей и издеваться над ними».

Эту историю он рассказывает мне в знак благодарности. Ведь движение за защиту и освобождение женщин родилось как раз из таких бесед, и именно благодаря им сексуальное насилие над детьми из фрейдистской фантазии превратилось в доказанный и обнародованный факт. Именно тогда детям начали верить.

Мы допиваем кофе. Мой собеседник – редкий человек: мужчина, знающий, каково быть женщиной, и в то же время тот, кому удалось положить конец насилию в семье за одно поколение.

Я благодарю его за все, что он пережил, и за то, чему научил меня. Ведь уроки в студгородках могут принять самую неожиданную форму.

1995 год. Я в Доминиканском колледже неподалеку от Сан-Франциско. Амфитеатр под открытым небом вмещает тысячу человек, и именно поэтому там решено провести кампанию по сбору средств для программы планирования семьи. Никто даже и не думал возражать. Клиники планирования семьи за долгие годы своего существования помогли стольким людям, что стали самыми уважаемыми организациями Америки, пользующимися безусловным доверием. Даже немногочисленные противники абортов, кажется, поняли, что, выступая за закрытие клиник, только настраивают народ против себя. В особенности учитывая тот факт, что услуги, связанные с абортами, составляют всего 3 % от общего объема работы клиник.

Но это было лишь затишье перед бурей. Архиепископ Сан-Франциско Джон Куинн пишет письмо ректору колледжа, в котором называет меня «главной пособницей практически неограниченных абортов на территории Соединенных Штатов». Несмотря на то что сейчас колледж не получает ни гроша от католической церкви, основали его давным-давно монахини-доминиканки. Теперь их больше нет и выступить от своего имени они не могут, но, по словам архиепископа, мы предаем их наследие.

Меж тем все идет своим чередом: и обвинения, и само мероприятие. Некоторые спонсоры и в самом деле отозвали свои пожертвования, и это больно ранит. Но когда члены попечительского совета выражают твердое намерение поддерживать свободу слова на территории студгородка, новые взносы компенсируют потерю старых. Чем бы ни руководствовался архиепископ, на деле он лишь привлек внимание СМИ к стремительному падению авторитета церкви, старению служителей, закрытию десятка исторических церквей, фактам сексуального насилия среди священников и многим другим неприятностям, из-за которых его вызвали в Ватикан на тактическую консультацию.

В день мероприятия я с удивлением вижу самолетик, кружащийся над амфитеатром, с баннером против абортов. «Глядите-ка, у пролайферов теперь есть свои ВВС!» – кричит кто-то, и в толпе слышатся смешки. Мероприятие идет своим чередом. И хотя я знаю, что этот одинокий самолетик взят напрокат – как обычно делают по случаю дней рождения, свадеб и в целях рекламы, – есть в его кружении некий символизм, и от этого вида мне становится грустно.

В разговоре с Долорес Уэртой, моей старинной подругой, всю жизнь занимающейся организацией деятельности фермеров и предвыборных кампаний прогрессивных женщин, я признаюсь, что никак не могу избавиться от грусти, охватившей меня при мысли о символической дистанции между тем самолетиком, олицетворяющим собой церковь, и жизнями реальных женщин, оставшихся на земле.

Она напоминает мне мантру организаторов:

«Корни могут существовать без цветов, но ни один цветок не выживет без корней». Пусть религия – цветок, но люди – ее корни.

Спустя три месяца архиепископ Джон Куинн уходит на пенсию в возрасте шестидесяти шести лет – на девять лет раньше положенного. Как напишут об этом в газетах Сан-Франциско, он был слишком далек от народа.

В сельской местности Оклахомы, где нефтяные скважины соседствуют с пастбищами для скота и озимыми, я разговариваю с полной аудиторией студентов университета. После лекции мы обсуждаем насущные проблемы. Большинство собравшихся пытается найти способ добиться для себя справедливости и хоть как-то облегчить свое повседневное существование, но я вижу, что группа молодых людей (человек двадцать) в футболках с изображением Христа не принимает участия в дискуссии.

Наконец один из них встает со своего места, чтобы выразить несогласие с моей поддержкой легализации абортов. Я удивлена: о них мы вообще не говорили. По его словам, даже в Конституции ничего не сказано об абортах, так как же она может их защищать? Ему парирует одна студентка (на вид ей лет двенадцать): «О женщинах в Конституции тоже ни слова, но ведь мы граждане этой страны, и свобода принимать решение о деторождении должна быть частью права на личную жизнь. Если бы, помимо Отцов-основателей, над законом работали и Матери-основательницы, эта свобода изначально была бы включена в Билль о правах».

Толпа аплодирует, а я чувствую, что мы достигли того волшебного момента, когда люди начинают отвечать на вопросы друг друга, а мне остается лишь слушать и учиться. Мужчина в возрасте, похоже лидер команды в футболках с Христом, заявляет, что запрет на аборты прописан в самой Библии – в виде заповеди «Не убий». Но ведь мы в «Библейском поясе», где люди знают текст Священного Писания наизусть. В ответ ему какая-то женщина цитирует «Исход» (21:22–23), где сказано, что тот, по чьей вине у женщины случится выкидыш, должен просто уплатить штраф. Обвинение в убийстве предъявят только за смерть самой женщины. Таким образом, в Библии проводится четкое разграничение между плодом и человеком.

«Футболочники» замолкают, но, похоже, ненадолго: я вижу, как они переговариваются. Тем временем со своего места встает другая студентка, которая замечает, что законы о судебном и родительском согласии составлены так, будто бы молодая женщина – собственность родителей или государства. «Если ты достаточно взрослая, чтобы забеременеть, значит, должна считаться взрослой и для самостоятельного решения об аборте», – считает она. Тут какой-то мужчина желает вставить свое слово, указывая на то, что если женщину-военнослужащую изнасилует другой солдат или даже враг, то ей не сделают аборт ни в военном госпитале, ни где-либо еще на бюджетные средства. Ей даже не гарантируют отпуск, чтобы найти клинику самостоятельно. В ответ раздается гул неодобрения и удивления этим фактом.

Одна медсестра встает, чтобы объяснить значение металлического браслета у нее на руке. На вид он похож на браслеты военнопленных, на которых чеканят дату рождения и имя возлюбленного, однако на этом выгравированы даты жизни Рози Хименес – первой, но не последней женщины, умершей от криминального аборта, потому что поправка Хайда запретила использование средств не только из налогов на нужды армии, но и налогов на здравоохранение на проведение абортов.

Рози жила на социальное пособие – ей оставалось несколько месяцев до окончания педагогического факультета – и одна воспитывала пятилетнюю дочь. Забеременев, она решилась пересечь мексиканскую границу, чтобы сделать подпольный аборт – единственное, что она могла себе позволить, – после чего вернулась в Техас, где попала в больницу. Там она провела семь мучительных дней в лихорадке от септического шока – лечение обошлось налогоплательщикам в сотни раз дороже, чем мог бы стоить аборт. После ее смерти осталась дочь и чек на стипендию в 700 долларов как доказательство ее многообещающего будущего. Это произошло всего через два месяца после принятия поправки Хайда. С тех пор сотни, если не тысячи женщин лишились здоровья и даже жизни. Украдкой поглядывая на группу в футболках, я объясняю, что термин «репродуктивная свобода» говорит сам за себя и означает именно право иметь ребенка.

Женщину нельзя заставлять рожать или делать аборт, как нельзя и насильно стерилизовать или сделать с ней еще что-нибудь.

Движение за права женщин отстаивает и это право, а также обеспечение финансовых возможностей для рождения и воспитания детей. Беда в том, что противники легальных абортов сосредоточили свое внимание лишь на одной стороне проблемы.

«Футболочники» притихли. Я надеюсь, оттого, что поняли наконец – мы защищаем и их право на выбор, ведь правительство, облеченное властью запретить контрацепцию или аборты, с той же легкостью может сделать то или другое обязательным. Но не тут-то было. Внезапно они синхронно встают и, скандируя: «Аборт! Убийство! Аборт! Убийство!», покидают помещение.

В наступившей тишине я чувствую, как люди пытаются понять, что пошло не так. Я тоже стараюсь припомнить, что из сказанного или сделанного мной могло вызвать такую реакцию. Наконец я высказываю вслух сожаление об их уходе – тем самым как будто снимаю заклинание.

Молодой человек в джинсах – худенький, робкий, на вид лет под тридцать, – поднимает руку и начинает говорить, казалось бы, бессвязно. Он изобрел новый вид бура для нефтяных вышек, недавно продал патент и получил неожиданно большую сумму денег. Он хотел бы пожертвовать 90 000 долларов – около половины своей непредвиденной прибыли – на то, чтобы репродуктивную свободу признали одним из базовых прав человека, наравне со свободой слова.

Снова воцаряется тишина, затем – смех и ликующие выкрики. Никогда больше за все последующие сорок лет моих поездок по стране для сбора средств со мной не случалось ничего подобного. Обычно деньги жертвуют, только если попросить, и то не больше названной суммы, да еще и следят за тем, сколько дают другие. А этот парень показал мне и всем в зале, что можно отдавать и тогда, когда об этом не просили, столько, сколько сможешь, и даже больше, ведь он делился внезапной прибылью. Для всех нас это был дар спонтанности – и надежды.

С того дня мы не теряем связи. Приезжая в Нью-Йорк, он обязательно заглядывает, чтобы поздороваться. А в очередной поездке я случайно знакомлюсь с девушкой, оказавшейся его сестрой. Когда наши пути пересекаются в Денвере, мы вместе завтракаем. Кажется, будто бы раз в несколько лет сама дорога сводит нас вместе. Тот день в Оклахоме стал поворотным моментом для нас обоих.

II

Для меня выступление, а особенно мероприятия после лекции – в студгородке ли или где-то еще, – сами по себе огромная награда, ведь именно тогда я учусь новому. Нередко беседа продолжается в ресторане или в виде неформальной тусовки со студентами, или же просто сидя на полу. Они делятся впечатлениями от только что прослушанной лекции, а я прошу их забыть об иерархии и делать вид, что мы сидим в круге, даже когда нас пять сотен или пять тысяч. В такой обстановке люди делятся тем, чего не рассказали бы друзьям или родственникам. Аудитория словно генерирует собственное магнитное поле, притягивая истории и идеи.

Еще я вслух зачитываю записки, передаваемые из зала, – об урезании финансирования новых специальностей, но выделении неоправданно огромных средств на футбольный стадион. Мне-то за чтение ничего не будет. Нередко в аудитории возникает особая алхимия.

Когда в одном конце зала задают вопрос, а с другого раздается ответ, я знаю: волшебство случилось. Группа ожила.

Есть темы, одинаково болезненные для мужчин и для женщин. И все же ничто так не объединяет мужчин, как желание рассказать о том, насколько непросто им пришлось без заботливых отцов или хоть сколько-нибудь неравнодушной мужской фигуры рядом в процессе взросления. Когда же они сами примеряют эту роль, возникает другой вопрос: как стать таким отцом или мужчиной. Именно благодаря этому детскому желанию они становятся искренними последователями феминизма. И еще мужчины рассказывали о том, как отцы или отчимы жестоко обращались с их матерями или унижали их. Я видела, как плачут навзрыд большие мускулистые дядьки, вспоминая, что испытывали, видя, как их мать избивают.

Каким бы ни был состав аудитории, с годами я научилась полностью полагаться на остроумные, смешные, откровенные ответы и на неожиданные повороты дискуссии, которая обычно длится дольше, чем сама лекция. Как бы мне хотелось показать вам тысячу роликов с «YouTube», на которых люди встают и спрашивают о том, что хотят узнать, или делятся знаниями, или рассказывают свои истории, или просят о помощи, или помогают мне выбраться из какого-нибудь неразрешимого тупика.

Например, в одном канадском юридическом колледже вовсю идет оживленная дискуссия о законе как универсальном инструменте, от которого феминистки не должны ждать особенной гибкости. Я возражаю – ведь именно для этого существуют судьи, иначе все судебные дела решал бы компьютер. Студенты – в основном мужчины – заявляют, что любое исключение из правил опасно и создает, так сказать, «скользкую дорожку». Стоит сделать одно исключение – и отрицательная практика применения будет расти до тех пор, пока закон не будет отменен как неэффективный.

Я не юрист. Я в тупике. Эти молодые люди – представляют они разумное большинство или нет – взяли надо мной верх.

В этот момент со своего места в заднем ряду встает молодая женщина. «У меня есть удав, – спокойно начинает она, и аудитория мигом замолкает. – Каждый месяц я хожу в лабораторию препарирования и беру для него замороженных мышей. Но в последний раз там дежурил новый профессор, который сказал мне: «Я не могу дать вам мышей. Если я вам дам замороженных мышей, то все захотят замороженных мышей».

Зал взрывается хохотом, и даже молодые люди со своими вескими доводами не могут удержаться. Ей удалось донести суть: не все хотят одного и того же.

Справедливый закон может быть гибким. И мало того, что может, – он должен быть гибким.

Эта девушка помогла выиграть битву, когда я уже сдалась.

Аудитория муниципального колледжа Калифорнии, полная женщин, решивших возобновить обучение, гудит: идет долгая и серьезная дискуссия о том, как непросто убедить мужчину разделить обязанности по дому и воспитанию детей. И не потому, что мужчины сопротивляются, – все дело в том, что женщины сами или испытывают чувство вины, или не хотят показаться стервами, или же просто не знают, как правильно это сделать, потому что в их семьях ничего подобного не было.

Одна женщина предлагает решение: «Закройте глаза и представьте, что живете с женщиной, – как бы вы распределили домашние обязанности?»

Наступает долгая пауза. «А теперь просто не понижайте планку».

Звучат аплодисменты одобрения.

В другом кампусе студентки рассказывают мне о том, что их мужчины повсюду разбрасывают трусы и носки и даже не замечают этого, не говоря уже о том, чтобы убирать. К моменту, когда громкость криков и смеха достигает предела, я обеспокоенно поглядываю на молчаливую молодую японку в первом ряду. Может быть, весь этот шум, да и сама тема оскорбляют ее?

Словно услышав мои мысли, она встает и поворачивается лицом к сидящим женщинам – их, наверное, человек пятьсот. «Когда мой муж раскидывает одежду, – тихо говорит она, – меня спасает один прием: я прибиваю ее к полу».

В ответ ей слышатся смех и восторженные крики, и, к своему удивлению, она и сама смеется. А потом признается, что впервые в жизни говорит об этом со столькими людьми.

Идет обсуждение преимуществ отношений с более молодыми мужчинами – потому что они чаще обращаются с женщинами как с равными. Одна участница встает и говорит: «Разумеется, они понимают нас лучше: ведь мы могли бы быть их мамами!» И снова я беспокоюсь о том, как воспримет эти слова сидящая в первом ряду женщина в возрасте, – выражение лица у нее неодобрительное. Когда я спрашиваю, не обидели ли ее наши слова, она встает, поворачивается к аудитории и говорит: «Когда вы с молодым мужчиной (я отмечаю про себя, что она говорит «когда», а не «если»), постарайтесь не быть сверху – иначе будете похожи на бульдога». Совершенно очевидно, что собравшиеся не ожидали от нее подобного замечания, а она явно знает, о чем говорит. Зал взорвался хохотом.

Если я чему и научилась во время посещения студгородков – так это тому, что интернета, каким бы волшебным инструментом он ни был, часто бывает недостаточно.

Как это было в эпоху аболиционистов и суфражисток – когда в стране насчитывалось шестьсот колледжей с сотней студентов в каждом, а странствующие активисты, такие как сестры Гримке, Фредерик Дуглас и Соджорнер Трут, выступали в ратушах, церквях, на фермах и в полях, – и по сей день ничто не заменит ощущения присутствия в одном пространстве. Вот почему нам так необходимо создавать временные миры для таких встреч – независимо от их масштаба и места проведения. Именно там мы понимаем, что не одиноки, учимся друг у друга, приближая достижение общих целей. Раньше отдельные активисты в своей деятельности пользовались сетью «черных» церквей, а не только телефонами и мимеографами. А ветераны, выступавшие против Вьетнамской войны, делали это в кофейнях и на рок-концертах. Теперь, когда в стране около четырех тысяч учебных заведений, в которых учится более пятнадцати миллионов студентов (и контингент гораздо многообразнее, чем когда-либо в истории, хотя нам все еще есть к чему стремиться), именно их территория стала главным оплотом для странствующих активистов вроде меня.

Советую попробовать подобный метод организации «с нуля», и не важно, посвятите ли вы этому неделю или год, месяц или целую жизнь. Главное – чтобы объектом было то, что вы хотите изменить в окружающем вас мире. И тогда однажды вы встретите незнакомца, не подозревающего о том, что тот день, который он сейчас празднует, стал реальностью благодаря вам.

Вы узнаете, например, что совместными усилиями студенты, преподаватели и руководство изменили систему дошкольных учреждений, а вместе с этим повысили шансы детей на поступление в колледж; или что самый квалифицированный кандидат был избран вместо самого финансируемого; или что студенты некоего вуза работали на каникулах, чтобы оплатить обучение таких же студентов в Африке; или что некий губернатор узнал о несправедливых приговорах целому ряду заключенных, в том числе женщинам, убившим своих абьюзеров, пытаясь защититься, и заменил статью всем, кто был приговорен к казни; или о том, что мужчины требуют предоставить им отпуск по уходу за ребенком и справедливо распределить время для общения с детьми; или что целый штат выступил против превращения тюрем и государственных школ в центры прибыли корпораций; или что бытовое насилие признали достаточным основанием для увольнения из полиции, и статистика жестокого обращения полицейских резко снизилась; или что в школьные учебники стали включать материалы обо всех странах, народах и континентах; или что курс американской истории начинается с того момента, когда эту землю населяли первые люди, называвшие ее Черепашьим островом; или что все меньше людей покупают оружие и все больше – пользуются общественным транспортом; или что репродуктивная свобода стала пятой в списке базовых свобод; и другие события, которые вы можете себе представить или на которые можете надеяться.

А потом, словно в ответ на загадку, над которой вы ломали голову много лет, вы поймете, что все эти перемены стали плодами тех семян, что вы посеяли, поливали или пересаживали, – и получите высшую награду, о какой только может мечтать человек как социальное существо. Вы поймете, что изменили общество.

С Беллой Абзуг – в попытке сказать, что в политическом смысле «мы все в одной лодке». Фотография Джона Педина, Нью-Йорк, Daily News

Глава V. Когда политика становится личным делом

Мамины рассказы о тяготах и лишениях во время Великой депрессии и о том, как Франклин и Элеонора Рузвельт помогли нам выйти из нее, научили меня, что политика – это часть повседневной жизни. Она вспоминала, как варила суп из картофельной кожуры, а потом слушала по радио речи президента, чтобы воспрянуть духом. Или как сшила из одеяла теплое пальтишко для моей старшей сестры, а когда над ней потешались, отвечала, что если люди приняли новую Первую леди, то примут и новый фасон пальто. Она рассказала даже, что дедушка умер не от воспаления легких, как нам говорили раньше, а от разрыва сердца, когда потерял все, ради чего трудился. Она точно знала: доживи дед до того момента, когда Рузвельт создал рабочие места и достойные условия там, где они были всего нужнее, – дав возможность строить мосты, высаживать леса и даже раскрашивать фрески в почтовых отделениях, – он был бы жив до сих пор.

Для меня не было ничего удивительного в том, что мамины рассказы начинались семейными историями, а заканчивались политическими. Она была убеждена – Франклин и Элеонора понимали жизнь «низов», хотя родились и вращались в самых «верхах». «Всегда суди людей по их делам, – говорила мама, – а не по статусу». И еще она верила, что Рузвельты хотели для нас независимости и самостоятельности. А поскольку я, как и все дети, часто повторяла «это несправедливо» и «ты мне не хозяин», то в конце концов полюбила их еще сильнее.

Не у всех маминых историй был счастливый конец. Когда я увидела в газете странную фотографию, на которой полицейские волокли по улицам города темнокожих людей, она объяснила, что это были расовые беспорядки неподалеку от Детройта, потому что для людей, которых называют «неграми», Великая депрессия никогда не заканчивалась.

Я могла себе представить, как варили суп из картофельной кожуры и шили пальто из одеял, но то, что полицейские могут избивать моих родных, в голове не укладывалось.

Еще она слушала со мной радиоспектакль о матери и ребенке, пытающихся выжить в таком месте, которое называется «концлагерь». Я знала, что мама вовсе не собиралась меня запугивать – только научить чему-то очень важному и серьезному, и от этого я чувствовала себя совершенно взрослой. В последующие годы я не раз задавалась вопросом, были ли эти малые дозы суровой реальности эдакой закалкой моего иммунитета от депрессии. Ведь для нее самой триггером мог стать грустный фильм или раненое животное.

И еще я никогда не спрашивала, почему мой жизнерадостный и беспечный отец совершенно не интересовался политикой. Оба они были добрые и любящие – но совершенно разные.

Мне было одиннадцать лет, когда умер президент Рузвельт. К тому времени мы с мамой – после их расставания с отцом – перебрались в маленький городок в штате Массачусетс. Я до сих пор отчетливо помню рисунок трещин на асфальте, по которому проезжала на велосипеде, когда мама сказала мне о его смерти. Не верилось, что Франклин и Элеонора больше не будут частью нашей жизни. И еще тяжелее мне было осознать, что не все испытывают сожаление по этому поводу. Кто-то из жителей городка обвинял президента в том, что он втянул нас во Вторую мировую войну, кто-то полагал, что его идея учреждения ООН приведет к тому, что иностранцы будут диктовать нам, что делать. Карикатура в газете гласила: «Прощайте, президент Розенфельд». Мама пояснила: нет, Рузвельт не был евреем, просто те, кто находится во власти предрассудков, связали воедино то, что им не нравилось.

Единственным, кто разделил с нами траур, был пожилой мужчина, живший через дорогу, который носил галстук с инициалами «Ф. Д. Р.». Он показал нам эту надпись, словно мы были его сообщниками. Маме хватило храбрости на то, чтобы поставить фото президента в черной раме на наше окно, но не на то, чтобы объяснить это соседям. Я начала подозревать, что конфликты и политика так же неразделимы, как ночь и день, но для мамы, и без того страдавшей депрессиями, достаточно было одной мысли о конфликте. Я и сама плакала, когда злилась, а после не могла объяснить причину своего гнева. Позже я узнала, что для женщин это нормально.

Считается, что гнев – это «не женственно», и потому мы изо всех сил стараемся его подавить, пока он не начинает выплескиваться через край.

Я видела, что своим молчанием делала маме хуже. Тогда я впервые осознала истину о том, что так как депрессия – это гнев, обращенный на себя, то женщины впадают в нее в два раза чаще: из-за внутренних и внешних переживаний. Моя мать заплатила высокую цену за слишком сильное беспокойство о том, что была не в силах изменить. Именно так она подтолкнула меня к тому, чтобы стать активисткой, которой не смогла стать сама.

Моя политическая жизнь началась в последнем классе школы. Тогда я переехала в Вашингтон к сестре, которая работала закупщиком в магазине и делила квартиру с тремя девушками-коллегами. Они были уверены, что я тоскую по дому, и с моей стороны было бы жестоко разочаровывать их: на самом деле я блаженствовала, ведь впервые в жизни отвечала только за себя.

Казалось, все мои новые одноклассники намеревались поступать в колледж. Кто-то даже уже попробовал сдать вступительные экзамены – «просто чтобы потренироваться» (для меня это было чем-то непостижимым). Они были из семей, где родители получали зарплату на банковский счет, а не наличными в конверте; где вместо скромного ужина у телевизора устраивали пышные вечеринки; где отпуск проводили в тех странах, из которых мои толидские друзья бежали от нищеты. Многие из них происходили из семей военных высшего ранга, и кандидат в президенты Дуайт Эйзенхауэр был для них героем и отцом народов в одном лице. Мне был больше по душе Эдлай Стивенсон – кандидат от демократической партии, чьи идеи во многом были созвучны политике Рузвельта. Но ссориться я не любила. У меня появился симпатичный молодой человек, сын и внук генералов, который собирался поступать в военную академию Уэст-Пойнт. По чистой случайности я узнала, что предвыборный штаб Стивенсона находился всего в одной трамвайной остановке от квартиры сестры.

Едва войдя в просторную комнату, полную звонящих телефонов и снующих туда-сюда людей, я поняла, что это самое потрясающее место, где мне когда-либо доводилось бывать. За столами, заваленными документами, сидели члены команды; о чем-то оживленно переговаривались волонтеры, упаковывая конверты; подростки укладывали таблички для ближайших штатов Мэриленд и Вирджиния, чьи жители могли отдать свой голос за президента, в отличие от вашингтонцев, которые должны были сохранять нейтралитет. Но самым невероятным было то, что в этом действе мог принять участие любой прохожий.

Вскоре и я присоединилась к волонтерам. Мы с другими девушками, перепачкав руки фиолетовыми чернилами, штамповали на огромном, похожем на барабан мимеографе информационные бюллетени «Студенты за Стивенсона». Бюллетени эти должны были привлечь волонтеров – ведь лица младше двадцати одного года не могли голосовать.

Уже тогда я проследила четкую иерархию в предвыборной команде: мужчины принимали решения, а женщины их исполняли – даже те, кто годился им в матери.

Все штатные сотрудники, получавшие зарплату, были белыми, а несколько чернокожих женщин и мужчин трудились на добровольной основе или же были на посылках.

И все же обстановка эта была гораздо ближе к реальному миру, чем в моей новой школе. В первые дни я никак не могла понять, почему испытываю такое странное ощущение, находясь в аудитории. А потом до меня вдруг дошло: это оттого, что все они были белыми! Я спросила у одного из учителей, было ли это оттого, что в этом районе жили только белые, и он ответил: разумеется, нет. Просто такова была сегрегация. Вашингтон представлял собой два параллельных города, и черному большинству, конечно, хотелось ходить в отдельные школы. Кроме того, те дни, когда черные рабы построили Белый дом, давно миновали, и за это время город проделал долгий путь.

Для меня подобное положение вещей было ново. Конечно, и в прежней моей школе в Толидо существовала социальная сегрегация. Ученики делились не только по расовому признаку, но и по другим: у кого-то дома был телевизор, а у кого-то – не было; кто-то говорил дома по-польски, а кто-то – по-венгерски; у кого-то отец был прорабом, а у кого-то – стоял на конвейере. Но при этом все мы учились в одном классе, ели в одной столовой и болели за одну футбольную команду.

В целом офис предвыборной кампании Стивенсона стал для меня самым открытым и дружелюбным местом, где я когда-либо бывала. Но однажды в субботу, когда мы с другими молодыми женщинами пришли в офис, нас внезапно увели на второй этаж. Там один из членов команды объяснил нам, что с минуты на минуту может прийти сам Стивенсон, которому ни в коем случае нельзя появляться на публике с женщинами, если только эти женщины не годятся ему в матери. Ведь он был – о ужас! – разведен, чего до него не случалось ни с одним президентом. И хотя все знали, что Эйзенхауэр привез с собой симпатичную англичаночку (которая в годы войны была его водителем) и даже помог ей получить американское гражданство, Первой леди по-прежнему оставалась его жена Мами. Имидж здесь был на первом месте.

Мы и не возражали, когда нас заперли наверху: боялись стать эдакими «тифозными Мэри» и навредить тому делу, за которое боролись. Даже выходя в местное кафе за десятицентовыми гамбургерами на обед, мы говорили о том, что нужно стараться не вызывать подозрений. О чем мы не говорили, так это о коллегах-мужчинах, которые часто пялились на нас, норовили облапать и вообще постепенно стали представлять угрозу. Наше присутствие было проблемой, а их поведение – чем-то неизбежным. Попытки уклониться от назойливых приставаний, не задевая их самолюбия, стали частью повседневной рутины.

Правда в том, что мы были готовы принять что угодно, лишь бы остаться в этом потрясающем месте и продолжить борьбу на стороне изгоев.

Тогда мы еще не осознавали, что были изгоями. Точнее сказать, мы не думали, что когда-нибудь сможем стать полноправными членами общества. Я не знала, что благодаря политическим переменам смогу спокойно ходить по улице; или что меня будут воспринимать как личность, а не как приложение к мужчине; или что мои одноклассники из Толидо смогут однажды поступить в колледж, вместо того чтобы идти прямиком на завод; или что теперешние мои одноклассники выберутся из своего белого гетто. Я не осознавала, что перемены, претворяемые в жизнь посредством политики, могли бы помочь моей матери остаться в строю первых женщин-журналисток, где она была до моего рождения.

Единственной моей мыслью было: «Где же еще я найду подобную открытость, воодушевление и надежду?» Это была самая настоящая зависимость.

Я и по сей день испытываю это чувство, участвуя в предвыборных кампаниях. При всех недостатках, их основополагающий принцип в том, что важен каждый голос, а значит, и каждый человек. Это настоящее независимое сообщество, куда более открытое, чем университетская среда, более идеалистически настроенное, чем корпорации, и более объединяющее, чем религия. К тому же попасть туда намного проще, чем в правительство. Сезон предвыборной кампании – единственное время в году, когда нам представляется шанс обсудить, чего мы ждем от будущего. Причем результатом кампании является не только выбор того или иного кандидата, но и серьезные изменения в общественном и личном сознании. Иначе говоря, предвыборная кампания – наиболее точная модель демократии.

Жизнь в Индии, где люди могут часами стоять в очереди к урнам, чтобы выразить свое мнение, только укрепила мою странную любовь к кампаниям. Как и возвращение домой, где я увидела постоянно растущее и развивающееся движение за защиту гражданских прав, чьи храбрые участники с готовностью рисковали собственной жизнью, чтобы получить возможность зарегистрироваться и проголосовать.

Однако, как и всякому свободному автору, мне было непросто увязать любимое дело с общественно-полезной деятельностью. Всякий раз вместо обзора о видном политическом деятеле мне поручали написать статью о его жене. Если я работала усердно, то мне давали задания, которыми я впоследствии могла гордиться, – например, написать статью о Трумэне Капоте или обширный обзор противозачаточных средств, – но в политику могли попасть лишь немногие женщины, даже если они были журналистами.

А потом, в 1968 году, я вошла в группу писателей под руководством Клэя Фелкера, моего редактора в журнале «Esquire». Группа эта работала над запуском нового журнала «New York». Я была единственной «девушкой-репортером», но теперь наконец-то могла писать о политике. В этой редакции рождалась новая журналистика – такая, какой ее видели Том Вульф и Джимми Бреслин, летописец нью-йоркских улиц. Из-под пера Вульфа выходили сатирические зарисовки стороннего наблюдателя о том, что ему, видимо, не нравилось; Бреслин же, напротив, писал о жизни людей, которые ему импонировали, о том, что видел изнутри. Оба они много сделали для того, чтобы писатели-документалисты смогли выражать личное мнение, освещая политическую ситуацию, – при условии объективного изложения фактов[47].

Став частью пресс-службы, сопровождавшей предвыборные полеты, я заметила, как проводимая кампания отражает характер кандидата. Так, Юджин МакКарти старался изолироваться ото всех, вел идеологические беседы и заявлял журналистам, что его поддерживают только образованные люди – как однозначно положительный факт. Подобный подход задавал тон всей его команде, которая также казалась отстраненной и холодной. Ричард Никсон произносил на каждом выступлении одну и ту же речь и проводил с местными политическими лидерами закрытые совещания. После каждого мероприятия он возвращался в самолет и, приветствуя каждого из сопровождавших его репортеров, называл какой-нибудь заученный факт из его биографии – чаще всего устаревший. Словно желая скрыть, что он никому не нравился, журналисты старались не относиться к нему излишне критично. В результате на встречах с Никсоном не ощущалось волнения от общения с кандидатом.

Когда в маршруте предвыборного самолета Бобби Кеннеди появилась индейская резервация, его команда высказалась против, поскольку там за него вряд ли отдали бы много голосов, а значит, не стоило тратить время. Но он обвинил команду в равнодушии и не стал отменять остановку. Его самолет, должно быть, был единственным, на борту которого летел фолк-певец с гитарой. Уж Кеннеди-то журналисты любили, но свою любовь сопровождали местами даже чрезмерной критикой.

Позже я не раз задавалась вопросом: испытывали ли журналисты чувство вины за недостаток объективности, ставший причиной того, что избиратели так и не узнали, кем на самом деле был Бобби Кеннеди, пока он не умер, или каким был Ричард Никсон до прихода в Белый дом?

Для меня как для волонтера предвыборная кампания была возможностью попробовать себя в самых разных видах деятельности. От печати листовок и конвертов до пикетов; от ответов на телефонные звонки до сбора средств; от проведения исследований и написания речей до агитации. Однажды я даже работала в платформенном комитете – правда, только потому, что Белла Абзуг не смогла. Должно быть, я здорово сократила себе жизнь, пытаясь добиться хоть чего-то на политических собраниях, а затем всю ночь работая над групповыми отчетами и пресс-релизами для протестов против исключения из этих собраний. Я организовывала предвыборные кампании для стольких кандидатов, что уже не помню всех поименно. Только за 1996 год мой рабочий график насчитывал двадцать девять кандидатов – не считая президента. Я выступала на заднем дворе перед дюжиной соседей, на масштабных концертах звезд рока и гранжа, на чаепитиях в тихих комнатках, на бортовых грузовиках с мегафоном и просто обходя квартиры. Когда движение за права женщин набрало обороты, мы стали периодически выступать на маршах в Вашингтоне, перед миллионной аудиторией. Я рекомендую включать в кампанию все возможные методы и мероприятия.

Главное преимущество кампаний – богатейший опыт, который люди получают, идя к своим целям.

Так, домохозяйка, добивающаяся минимальной оплаты труда, может стать оратором, а доктор философии – научиться обеспечивать явку избирателей, занимаясь телефонными обзвонами.

Оглядываясь назад, я вижу три этапа своего становления, хотя тогда еще не знала, что это были они.

Сначала я была волонтером в рамках той или иной кампании и делала то, что мне велели, – например, отвечала на звонки до тех пор, пока мне не стало казаться, что трубка приросла к моему уху и удалить ее можно только хирургическим путем. Из придорожных пунктов я обзванивала столичных спонсоров и заверяла их: «Вы понятия не имеете, что здесь происходит!» Иногда мне доставались и необычные задания – например, убедить Джорджа Макговерна носить высокие носки, приличествующие кандидату в президенты, которого показывали по телевидению; или сходить за китайской едой для волонтеров кампании Кеннеди; или помочь вести дискотеку с целью сбора средств для кампании Линдона Джонсона против Голдуотера. Но больше всего я горжусь тем, что написала речь для выступления Ширли Чизхольм, когда она баллотировалась на пост президента в 1972 году. Ее включили в избирательные бюллетени всего четырнадцати штатов, притом что она была первым чернокожим кандидатом от одной из основных партий и первой женщиной, выдвинутой демократами. Вот так одним махом она сорвала с дверей Белого дома табличку «Только для белых мужчин». Когда ее «выбелили» (по выражению Фло Кеннеди) из телевизионных дебатов накануне предвыборной гонки в Нью-Йорке, Чизхольм и руководитель ее кампании Людвиг Гелобтер подали в суд, требуя предоставить ей равное с остальными кандидатами время для выступления. В последний момент ей все же дали полчаса. Тогда-то Людвиг попросил меня за одну ночь написать речь, которая бы отражала все передовые взгляды Ширли. Никогда не забуду, какую эйфорию испытывала, работая над речью, а потом слушая ее по телевизору.

Потом я стала участвовать в организации – а затем и проведении – кампаний различных групп в рамках движения за права женщин. Например, Национального политического объединения женщин (НПОЖ)[48], выступавшего за равные права на избираемых и назначаемых должностях. Или комитета «Голосование за свободу выбора», который помогал кандидатам обоих полов, поддерживавшим репродуктивную свободу. Журнал «Ms.» составлял рейтинг кандидатов в президенты по многим параметрам, от наличия в программе равных условий оплаты труда и ухода за детьми до уровня шовинизма (под которым понималась степень поддержки армии и смертной казни). Конечно, нам не удалось помешать Ричарду Никсону занять президентское кресло в Белом доме, но однажды в нашу редакцию пришли женщины из Австралии и признались, что наш рейтинг помог им укрепить позиции Лейбористской партии. Кроме того, НПОЖ занималось составлением списков женщин, обладавших необходимыми качествами для высоких государственных должностей. Спустя более сорока лет, будучи губернатором Массачусетса, Митт Ромни заявит, что лично подготовил женский руководящий резерв, сделав это своим козырем в борьбе за пост президента. На деле же этот резерв был подготовлен и практически навязан ему массачусетским крылом Национального объединения женщин, в соответствии с его многолетней практикой.

Лишь преодолев шестидесятилетний рубеж, я перешла к третьему, и любимейшему, своему виду организационной деятельности, независимому от каких-либо движений и партий. Вместе с несколькими друзьями и коллегами мы стали путешествовать по стране в фургоне, останавливаясь в «колеблющихся» штатах, куда нас звали местные активисты, и проводили встречи в школьных спортивных залах, библиотеках, торговых центрах, боулинг-клубах, на рок-концертах, на природе, в студгородках, на станциях метро, в зданиях профсоюзов, иммиграционных центрах, кинотеатрах и даже пекарнях – словом, всюду, куда ходят избиратели, но редко бывают кандидаты. Сама я, конечно, не была представителем кандидата и не обязана была говорить только то, что мог бы сказать он, и ничем не рисковала, если вдруг мне случалось сболтнуть лишнего.

Все мы были свободными агентами, способными полностью обеспечить собственные нужды за счет собранных средств, и потому пользовались доверием граждан как люди, не извлекавшие никакой личной выгоды, кроме общей пользы для общества, и способные четко ответить на вопрос, почему мы поддерживаем того или иного кандидата.

К моменту начала предвыборной кампании Обамы, в 2008 году, ареал наших путешествий стал включать в себя и отдаленные места. Так, Колорадо тоже был «колеблющимся» штатом, к тому же имеющим ряд опасных инициатив по части голосования, но его поддержка имела решающее значение для победы Обамы. Мы сняли в Денвере помещение для штаб-квартиры и стали объезжать дома и общественные центры, встречаясь с республиканками и беспартийными женщинами – теми, кого демократы проигнорировали бы. Они чувствовали себя отрезанными от общей борьбы республиканцев, да еще и выслушивали обвинения демократок: «Как вы можете быть республиканками?» Мы же говорили с ними о том, почему поддерживаем тех политических лидеров, которые поддерживают нас, независимо от их партийной принадлежности. Такую кампанию могло организовать только объединенное движение.

В конце концов штат Колорадо одержал победу над опасными проектами – в том числе над тем, который предлагал официально признать личностью оплодотворенную яйцеклетку, – и поддержал Обаму. В ночь выборов в этом штате, где население на 80 % белое, за него отдали свои голоса 60 % женщин всех рас и более 70 % одиноких женщин. Если бы голосовали одни мужчины, в этом штате с гораздо большей вероятностью, чем в любой другой части страны, победил бы Джон Маккейн. Мы танцевали на центральных улицах Денвера, празднуя победу Барака Обамы – человека с могучим умом и добрым сердцем, первого афроамериканца на посту президента Соединенных Штатов.

В особо удачные дни я чувствовала, что наша небольшая команда продолжает великую традицию аболиционистов и суфражисток, странствовавших в повозках и поездах, запряженных лошадьми, и проводивших встречи в салонах и городских ратушах, в церквях и школах, на фермах и в казармах. Они не могли ограничиться письмами, публикациями в газетах и книгами, как и мы теперь не можем полностью положиться на телевидение, электронную почту, Скайп и Твиттер.

И тогда, и сейчас дорога служит связующим звеном между общественными собраниями, где слушатели могут говорить, докладчики – слушать, факты – оспариваться, а эмпатия рождает доверие и понимание.

На каждой стадии организации кампаний я испытывала вдохновение, гнев, теряла и вновь обретала надежду и сон; удивлялась, сталкивалась с предательством и нервным истощением, узнавала новое, заряжалась энергией, чувствовала отчаяние и нетерпение, но ни разу не пожалела. Я вовсе не горела желанием стать штатным организатором кампании: конечно, это тоже важно, но это дорога с односторонним движением. Когда выступаешь волонтером как гражданин страны – или в составе группы или движения, – идеи циркулируют, образуя встречные потоки. Не испытывала я и соблазна баллотироваться самой – ведь тогда конфликтные ситуации стали бы для меня ежедневной рутиной. Великие лидеры черпают из конфликтов силы и энергию. Я же заряжаюсь ими, когда слушаю истории людей и пытаюсь найти некое универсальное решение проблем. В этом-то и состоит задача организатора.

Иногда посреди всей этой суеты я слышу мамин голос: «Демократия – это то, что нужно делать каждый день, как чистить зубы».

I

Наконец мне, как внештатному журналисту, дали задание отправиться в столицу и написать очерк о Белом доме при Кеннеди. Гонорар за него был меньше, чем стоимость билетов от Нью-Йорка до Вашингтона и обратно, но, как и все, я была просто очарована семейством Кеннеди. И еще в Белом доме мне предстояло чтение скучного исследования в офисе Теда Соренсена, спичрайтера президента Кеннеди, знакомого мне по участию в общих кампаниях. Сама эта атмосфера, пронизанная политической энергией, уже была для меня наградой. Соренсен был уверен, что юмор – его слабое место, а значит, мне вряд ли удалось бы вставить хоть слово в его почти законченную речь.

Сдержанный и серьезный, как истинный представитель населения Небраски, Тед сам покупал марки, чтобы письмо не сочли недостаточно официальным. Определенно, он имел мало общего с остальным гламурным окружением Кеннеди и не одобрял интрижек президента – еще и потому, что время от времени Теду приходилось его прикрывать. Еще он считал, что курение для женщины аморально, но поскольку сигарета в зубах казалась мне неотъемлемым атрибутом настоящего писателя, я курила (хотя при каждой затяжке меня тошнило) – и явственно ощущала его осуждение. Но гораздо важнее было его виртуозное умение выстраивать параллельные конструкции, в результате чего из-под пера его выходили элегантные и вдохновляющие фразы («Не спрашивайте, что страна может сделать для вас; спросите, что вы можете сделать для своей страны»). Я надеялась, что, проведя в его офисе хотя бы два дня, тоже научусь этому или смогу чем-нибудь ему помочь, а может, и то и другое.

Вот почему в тот ноябрьский день я занималась сортировкой газетных вырезок, а Тед в спешке дописывал речь Кеннеди перед поездкой в Даллас. Наконец он закончил и выбежал на лужайку перед Белым домом, где президента уже ждал вертолет, чтобы отвезти его к самолету. Из окна я наблюдала, как Кеннеди – этот знакомый незнакомец – исчез в вихре вращающихся лопастей.

Тогда мы с Тедом видели его в последний раз.

На следующий день я по лицам прохожих в Нью-Йорке могла определить, кто из них знал об убийстве президента, а кто – нет. Тед позвонил мне и сообщил, что пуля расколола его череп: надежды не было. И я подумала:

«Когда умирает прошлое, мы скорбим по мертвым. Когда погибает будущее – оплакиваем самих себя».

Когда президентом стал бывший заместитель Кеннеди Линдон Джонсон, Бобби Кеннеди ушел с поста генерального прокурора, чтобы дать возможность Джонсону самому назначить человека на эту должность. А затем и Кеннеди-младший объявил о своем намерении баллотироваться в Сенат от штата Нью-Йорк. Очевидно, что Бобби непросто было оказаться на месте брата. Он ненавидел выступать на публике. Однажды я услышала его короткую речь и отметила про себя, как ему трудно гладко выстраивать предложения.

В надежде написать статью я провела с Бобби целый день в рамках его кампании в Нью-Йорке. Он был весьма необычным кандидатом. Так, в попытках уйти от ответа на тот или иной вопрос он не прибегал к тактике уклонения, как большинство политиков, а заявлял прямо: «Как видите, я стараюсь не отвечать на этот вопрос». Казалось, его интересовали только те вопросы, на которые задающие их действительно не знали ответа.

Джек Ньюфилд из газеты «The Village Voice» открыл мне секретный подход к Бобби: нужно, чтобы в интервью участвовал тот, кто не знаком с темой, а еще лучше, кто не согласен с ним по тому или иному вопросу. Тогда Бобби обязательно захочет объяснить или поспорить, а у тебя появится множество цитат.

В Манхэттене два знаменитых автора – журналист Гэй Тализ и романист Сол Беллоу – на один день приняли участие в кампании Кеннеди, избиравшемся в Сенат. Я уже была знакома с Тализом, а с Беллоу познакомилась недавно, когда проводила с ним интервью в его любимом Чикаго. Все втроем мы отправились на такси на мероприятия, организованные Кеннеди. Сидя между ними на заднем сиденье, я как раз обдумывала, как применить совет Джека Ньюфилда, когда Тализ наклонился к Беллоу – как будто меня вообще не было – и сказал:

«Знаешь, каждый год в Нью-Йорк приезжает какая-нибудь хорошенькая девочка, притворяющаяся писателем. Так вот, на сей раз это Глория».

После чего они принялись обсуждать пробку на дороге.

Первой моей реакцией было смущение. Может, Беллоу жалеет о том, что дал интервью никудышному журналисту? Однако, выйдя из такси, подальше от их ауры самоуверенности, я вдруг разозлилась. Как мог Тализ вести себя так, будто меня нет? И почему я ничего ему не ответила? Не закричала? Не вылетела из машины, хлопнув дверью?

Спустя четыре года я участвовала в качестве волонтера в подготовке первого этапа предвыборной кампании Юджина Маккарти, выдвинувшего свою кандидатуру от Демократической партии. Тогда я и не подозревала, что когда-нибудь напишу об этом. В штаб-квартире кампании на Манхэттене, сидя на шатающихся стульях пустынного третьего этажа, мы вместе с другими журналистами и редакторами готовили пресс-релизы и программы для кандидата, с которым никогда не встречались. Маккарти был третьим из возможных кандидатов движения против Вьетнамской войны, но единственным, кто согласился бросить вызов президенту Джонсону в Нью-Гемпшире, в ходе первого этапа кампании 1968 года. Подобное предложение получили сенатор Бобби Кеннеди, а за ним – и другой сенатор, Джордж Макговерн, но оба отказались. Для любого противника Вьетнамской войны этот сдержанный, саркастичный политик из Миннесоты был единственным выходом.

Этим и объяснялась неоднородность команды. Среди нас была даже женщина-республиканка, которая надеялась, что укрепление позиций антивоенного движения поможет мирно настроенному Нельсону Рокфеллеру одержать победу над ястребоподобным Никсоном на первичных выборах Республиканской партии. Был и еще один демократ-отступник, с которым мы познакомились на мероприятии, организованном для предотвращения отправки средств налогоплательщиков во Вьетнам. И хотя все мы предвидели тяжелые последствия, на деле все обернулось борьбой с ветряными мельницами: те налоги, что мы не уплатили, были просто списаны с наших банковских счетов. Такая вот странная форма голосования.

По случаю приезда Маккарти в город четверым из нас на добровольной основе было поручено провести с ним интервью и написать колонку в воскресный выпуск о его кампании в Нью-Гемпшире. Мы встретились в его люксе, в отеле «The St. Regis» («Сент-Реджис»), с уже готовыми списками вопросов по ключевым темам. Однако с таким же успехом мы могли остаться дома: о чем бы мы ни спрашивали, Маккарти просто поворачивался к своему референту и просил его найти одно из своих старых высказываний. На протяжении всей беседы он был холоден и сух. В отличие от Бобби Кеннеди, Маккарти не волновало, знаем мы ответ на вопрос или нет, он на него уже отвечал и повторять не собирается. Это странное интервью стало еще более странным, когда он внезапно запретил нам писать о Вьетнаме. Почему? Потому что Нью-Гемпшир – это «штат ястребов»[49].

Справившись с потрясением, мы все же возразили, что его протест против Вьетнамской войны и есть основная причина симпатии избирателей, в особенности для молодежи, работающей волонтерами в Нью-Гемпшире. Некоторые из них даже состригли свои длинные волосы хиппи под лозунгом «Очистись для Джина». Наконец он разрешил нам упомянуть Вьетнамскую войну, но только если сразу после этого мы напишем о том, что он выступает в поддержку льгот для ветеранов. К концу интервью он стойко напоминал мне сотрудника «Household Finance» («Хаусхолд Финанс»), который долго слушал, как мой отец умолял выдать ему кредит, потом откинулся на спинку кресла, сложил кончики пальцев домиком и просто сказал: «Нет».

Вслед за внезапным появлением в Нью-Гемпшире Маккарти Бобби Кеннеди объявил о том, что все-таки намерен баллотироваться в президенты. В свою очередь, действующий президент, смущенный этим внезапным заявлением малоизвестного сенатора из Миннесоты, потряс всю страну, объявив, что не будет выдвигать свою кандидатуру на второй срок. Теперь, когда Бобби Кеннеди был единственным серьезным противником, целью кампании Маккарти стало изобразить его как оппортуниста, спасовавшего перед «снегами Нью-Гемпшира».

Его отсутствие на предварительном этапе выборов свело на нет все достоинства – точно так же, как присутствие Маккарти в Нью-Гемпшире нивелировало все его недостатки.

Я все еще работала волонтером в штаб-квартире кампании Маккарти, но теперь было мало просто поддерживать его как кандидата – нужно было одновременно выступать против Кеннеди как человека. Между людьми, которые всегда ладили и во всем соглашались друг с другом, стали возникать острые социальные разногласия. Друзья не разговаривали, общие цели были забыты, а слухи о том, кто перешел на чью сторону, внезапно стали обрастать сочными подробностями и деталями – совсем как сплетни об интрижках в более мирное время, но с куда меньшим уровнем терпимости.

Спустя четыре десятка лет я снова вспомнила эту атмосферу болезненного напряжения, когда сторонники Хиллари Клинтон и Барака Обамы разделились по той же причине. И хотя эти два кандидата намного чаще сходились во мнении по ключевым вопросам, чем Маккарти и Кеннеди, и в целом скорее симпатизировали друг другу, в отличие от Маккарти, который презирал Кеннеди и считал его неправедным католиком, – Обама стал лицом будущего, подобно Маккарти после Нью-Гемпшира, а Хиллари – олицетворением прошлого за то, что носила фамилию одного из бывших президентов, как и Бобби Кеннеди.

Разумеется, в этой параллели было одно существенное «но». Бобби Кеннеди не был «прошлым» для подавляющего большинства чернокожих и латиноамериканских избирателей. Для них он был символом надежды. Те же, кто разделял представления Маккарти о «будущем», в основном были белыми и отнюдь не бедными. Кроме того, ни Маккарти, ни Кеннеди не были воплощением глобального исторического прорыва, в отличие от Хиллари Клинтон и Барака Обамы. Их политическая линия была настолько органичной, что трудно было представить, что однажды она может претерпеть какие-то резкие метаморфозы – вроде тех, что постигли политику Юджина Маккарти, когда тот решил поддержать Рональда Рейгана в борьбе против Джимми Картера, чем потряс стареющих идеалистов, «очистившихся для Джина».

Но в каждой эпохе сильные чувства, испытываемые в связи с уровнем социальной справедливости дома и непопулярным военным конфликтом за рубежом, привели к возникновению кандидатов, похожих по сути, но различных по форме и стилю развязывания конфликтов между ближайшими союзниками.

Маккарти и Обама постепенно стали символом надежды, потому что оба были новыми и неизвестными. Кеннеди и Клинтон, в свою очередь, казались публике прагматистами – лишь потому, что всю жизнь провели в непосредственной близости к власти. На деле все четверо были и тем и другим.

Не желая участвовать в этой нецивилизованной гражданской войне, я отправилась в Калифорнию, где Сесар Чавес и его «Союз сельскохозяйственных работников» попросили меня помочь распространить информацию о бойкоте потребителей. Они надеялись таким способом заставить владельцев ферм уравнять в правах их работников со всеми рабочими. Именно Сесар и его главная активистка Долорес Уэрта напомнили мне о том, что я когда-то узнала в Индии: лучше всего видно снизу. Сострадание Кеннеди, его удивительная способность ставить себя на место отверженных были гораздо важнее, чем его заявления – до или после предварительных выборов в Нью-Гемпшире. Только Бобби Кеннеди поддержал забастовку сельскохозяйственных работников – невзирая на то, что фермеры были ключевыми спонсорами демократов. Только Бобби Кеннеди обладал необходимыми навыками и опытом, которые могли обеспечить ему голоса латиноамериканских и афроамериканских избирателей.

Месяцем позже, уже дома, в Нью-Йорке, я включила новости и увидела, как Бобби Кеннеди сообщает об убийстве Мартина Лютера Кинга-младшего большой толпе чернокожих в Индианаполисе. Служба безопасности и команда отговаривали его от того, чтобы лично сообщать толпе, но он все равно вышел на сцену. Некоторое время молча стоял у микрофона, пока люди не почувствовали, что что-то случилось, и не замолчали. Тогда он сообщил о гибели Кинга. В ответ послышались испуганные крики и плач, но он продолжил говорить тихим голосом – о наследии Кинга как человека, посвятившего всю жизнь «любви и миру»; о белом человеке, застрелившем его, которого уже арестовали; и о том, какой выбор сделает страна – исцеление или отмщение.

Наконец он произнес: «Тем из вас, у кого черный цвет кожи и кто испытывает соблазн впустить в свое сердце ненависть и недоверие, напомню… Моего родного человека тоже убили… И сделал это белый».

Повисло молчание. А за ним – нескончаемые аплодисменты.

Меньше чем через два месяца, сразу после победы на предварительном этапе выборов в Калифорнии и Южной Дакоте, за которой, вполне вероятно, последовало бы выдвижение Бобби Кеннеди от Демократической партии, самопровозглашенный арабский националист застрелил его после победной речи в Лос-Анджелесе. Находясь в гостиничном номере, я смотрела и слушала выступление Кеннеди, видела лица друзей – Долорес Уэрты и Рафера Джонсона, праздновавших победу вместе с ним. Потом были выстрелы, его тело на бетонном полу… А я все смотрела и смотрела.

Эти повторяющиеся сцены убийства уже превратились в некую форму национального траура.

Теперь, когда Маккарти снова стал единственным кандидатом, выступавшим против войны, Клэй Фелкер предложил мне присоединиться к пресс-службе его предвыборного самолета и написать в журнал «New York» очерк под названием «Попытка полюбить Юджина»[50]. По правде говоря, именно это и пытались сделать я сама и многие другие.

Облетев за пять дней четыре штата, я своими глазами смогла увидеть то, как меняется политическая культура. Это помогло мне подготовиться к множеству грядущих кампаний. Во-первых, команда кандидата подразделялась на профессиональных прагматиков и искренне верующих, причем каждую группу волновала степень влияния другой на кандидата. Во-вторых, на каждой остановке были местные, способные организовать правильную аудиторию, уместив ее в небольшом зале, чтобы потом репортеры могли написать: «Выступая перед переполненным залом…» В-третьих, были сами журналисты, скрывавшие свои эмоции за броней объективности и пытавшиеся сесть как можно ближе к кандидату, чтобы урвать ценный кусок информации еще до того, как зададут свой вопрос.

Находясь в самом низу тотемного столба журналистики (надеюсь, не из-за того, что была единственной женщиной), я могла воспользоваться правом приблизиться к Маккарти всего один раз. Поскольку его политическая платформа основывалась на противостоянии войне, в которую втянул страну Линдон Джонсон, я спросила его о том, что волновало меня больше всего: рад ли он тому, что не стал вице-президентом при Джонсоне. «Да, – ответил он. – Вице-президенты не имеют большого влияния на политику». А если его надежды быть избранным оправдаются, уточнила я, будет ли он, как прежде, выступать за мир? Ответом было долгое молчание. Раньше, не дождавшись ответа, я бы задала другой вопрос. Но теперь я знала секрет: нужно просто подождать. «Я бы предпочел не отвечать». Вот так: ничего о протесте против войны, ни тем более об отставке.

Лишь мой вопрос о недавнем увольнении одного из его юных помощников вызвал эмоции. Он был разгневан подобным интересом прессы к тому, что считал обычной офисной рутиной и к тому же оправданным поступком. Как сказал Маккарти: «Некоторые из этих помощников – как лыжники летом: вместо того чтобы ехать домой и найти работу, ошиваются здесь без дела – им просто это нравится».

Подобные слова о молодых людях, чья вера в него во многом способствовала успеху его кампании, поразили меня. После интервью я повнимательнее пригляделась к сотрудникам его команды, которые все еще остались в строю и летели вместе с ним в самолете. В отличие от энтузиастов, работавших «на земле» в Нью-Гемпшире, эти полностью переняли холодность Маккарти, его цинизм и эмоциональную закрытость.

Если бы я прислушалась к интуиции, то перестала бы поддерживать Маккарти после первой же встречи. Сразу после заявления Бобби Кеннеди о намерении баллотироваться я должна была присоединиться к его команде, вместо того чтобы сбега́ть в Калифорнию.

Вот так страх перед конфликтом с теми, кто выступил за Маккарти, помешал мне довериться собственному чутью.

Так как война была на совести демократов, мог ли президент-республиканец приблизить ее конец? Именно этот вопрос поручила мне задать редакция журнала «New York» в ходе командировки в составе пресс-службы, сопровождавшей Ричарда Никсона. После трех убийств подряд – Мартина Лютера Кинга-младшего и обоих Кеннеди – у страны не осталось альтернативы, кроме выбора между Никсоном и Хьюбертом Хамфри. При этом ни один из них не разделял мнения национального большинства, выступавшего против войны во Вьетнаме. Этот выбор означал черную полосу в моей организаторской деятельности.

После восьми дней перелетов по всему континенту наш самолет с журналистами и сотрудниками штаба кампании приземлился в Тампе, где губернатор штата Флорида Клод Кирк заполнил зал людьми с патриотическими баннерами, а трибуны – скандирующими сторонниками Никсона. Даже сидя в возвышающейся пресс-ложе, мы едва видели друг друга за обилием шариков, растяжек и хореографических номеров. Словно в продолжение игры, придуманной журналистами, чтобы не терять бдительности во время выступления Никсона, Макс Френкель передал нам записку: «Даю доллар за первое черное лицо». Да уж, выиграть этот доллар было непросто.

Хор позади нас затянул «Боевой гимн республики», написанный аболиционисткой Джулией Уорд Хау. Его слова прославляли конец войны и напоминали про «гроздья гнева», но никто не слушал. Знакомый мотив не сразу проник в сердца собравшихся, но, когда это случилось, броня объективности некоторых моих коллег дала трещину. «Зря они поют любимый гимн Бобби, – тихо сказал один репортер. – Ему здесь не место».

Внезапно я почувствовала, как на мои глаза навернулись слезы. Казалось, мы окружены обиженными людьми, боящимися собственных соседей – а вернее, хорошими людьми, на чьем страхе перед соседями как раз и хотят сыграть недоброжелатели, – и они вот-вот победят, причем не только на этих выборах. Они получат власть и право навязывать всем свою точку зрения, здесь и во многих других странах. Грядут темные времена. Я пережила похороны, страх на жестоких улицах Чикаго 1968 года и целую череду событий из личной жизни и никогда не плакала, но это нелепая схватка в Тампе переполнила чашу.

Дело было не в победе одного человека и не в смерти другого, а в досаде тех, кто боялся большинства, сформировавшегося из борцов за гражданские права, участников антивоенных движений и непокорных женщин.

Тогда я написала: «К тому моменту, как уйдут консерваторы, а в мужчинах вновь проснется сострадание, мы успеем состариться».

В последующие годы мне предстояло увидеть, что мои прогнозы сбылись лишь наполовину. Тогда сам Никсон выступил в поддержку Поправки о равных правах и позволил Министерству юстиции поддержать гражданские права, как это сделал Голдуотер, а затем и Буш-старший. Но к приходу Буша-младшего никто из прежних кандидатов не смог преодолеть первый этап республиканских выборов. На них съехались огромные толпы избирателей – тысяч тридцать фундаменталистов и других белых ультраконсерваторов, многие из которых были демократами до того, как партия стала «слишком открытой» для черных, коричневых и прочих существ женского пола. Ни один из оставшихся либеральных или центристских республиканцев не мог баллотироваться с правой национальной платформой, разработанной такими людьми, как сенатор Джесси Хелмс – известный расист и бывший демократ из Северной Каролины, долгое время не соглашавшийся принять санкции против апартеида в ЮАР. Он одним из первых перешел из демократов в республиканцы, в знак протеста против Закона о гражданских правах 1964 года. Разумеется, не было места в партии и для президента Эйзенхауэра, который предупреждал об опасности ВПК.

Постепенно основное место в республиканской платформе и программе предварительных выборов заняли экономические и религиозные интересы, вытеснившие инициативы по достижению равенства по расовому, половому, классовому и сексуальному признаку[51]. За время правления Клинтона их позиции укрепились, а при Обаме – тем более. Правое и, по всей видимости, популистское движение под названием «Чаепитие», поддерживаемое такими богатыми гиперконсерваторами, как братья Кох, сделало республиканскую партию настолько радикальной, что бо́льшая часть ее программы не поддерживалась в опросах общественного мнения даже самими республиканцами. Это, в свою очередь, послужило стимулом для некоторых демократов, которые стали более алчными и осмотрительными на пути к победе.

Я наблюдала за тем, как женщины-республиканки, которые когда-то заявляли о том, что именно их партия первой поддержала поправку о равных правах, и в целом относилась к вопросам равенства намного лучше, чем демократы, – пополняли собой ряды беспартийных, или вовсе уходили из политики, или вынуждены были сносить нападки женщин-демократок, осуждавших их за то, что они вообще были республиканками.

Встречаясь с республиканками и беспартийными в организуемых мной кампаниях, я лишь пыталась им сказать: «Это не вы вышли из партии – это партия покинула вас. Забудьте о ярлыках и партийной принадлежности. Просто голосуйте за тех, кто борется за равенство».

II

Если до предвыборной кампании Беллы Абзуг 1970 года я только пробовала «наркотик» политики, то после нее подсела окончательно. Белла была первой женщиной, чью кампанию я организовывала. Умная, храбрая, невероятная; женщина, воплотившая в себе целое движение, в одиночку дерзнувшая баллотироваться в Конгресс от Манхэттена в то время, когда многие феминистки все еще выступали против Конгресса. Мы познакомились в середине 1960-х, на демонстрации против Вьетнамской войны у стен Пентагона, и тогда меня отпугнула ее дерзость.

Никогда прежде я не встречала женщины, которую так мало заботила необходимость походить на леди.

Позже, когда мы обе были волонтерами на выборах Джона Линдси на пост мэра Нью-Йорка, я смогла в полной мере оценить ее теплоту, доброту и опыт на политическом поприще. Вскоре я поняла, что моя первая реакция была моей проблемой, а вовсе не ее.

Познакомившись с Беллой поближе, я узнала, что она взялась за настолько непопулярное дело по защите гражданских прав, что вынуждена была ночевать на автобусных остановках штата Миссисипи. Ни один отель не соглашался сдать ей номер, и даже семьи чернокожих, при всей своей благодарности за защиту Уилли МакГи, чернокожего мужчины, обвиняемого в изнасиловании белой женщины, боялись поддержать ее, чтобы не навлечь на себя гнев общественности. Судебная комиссия – полностью состоящая из белых – после слушания продолжительностью в две с половиной минуты приговорила его к смерти, а Белла подала апелляцию, чтобы отсрочить исполнение приговора. Однако после восьми лет заключения его все же казнили – несмотря на протесты и заявления о невиновности.

Кроме того, она одной из первых выступила против проведения ядерных испытаний, а затем возглавила глобальное женское движение за мир. По иронии судьбы когда-то Белле отказали в праве выступать на Женской забастовке за мир. Ее имидж показался организаторам не вписывающимся в образ матери – несмотря на счастливый брак и двух дочерей.

В целом она стала ярким примером выхода из привычного шаблона кандидата и перехода в движения за социальную справедливость.

Она не просто отреагировала на общественное мнение, а изменила его. Не просто проследила, куда дует ветер, но сама стала ветром.

Ее эго было таким же большим, как сердце, поэтому она – как и ее муж Мартин – считала, что должна стать президентом. При этом она умела относиться к себе с юмором. Когда я организовывала сбор средств в ее поддержку – в тех же либеральных пригородных районах, что поддержали Юджина Маккарти, – мне пришлось сказать ей, что местные избиратели не слишком тепло принимают ее кандидатуру. «Ну конечно, – ответила она, – я ведь олицетворяю то, из-за чего они сбежали сюда. Так как я являюсь дочерью еврейского иммигранта-мясника из Бронкса – объяснила она, – то принадлежу к низшему классу, а Маккарти, совсем нееврейский, седовласый поэт из Миннесоты, стоит на ступень выше». Сказала она это так жизнерадостно, словно речь шла о победе над дворовыми мальчишками в шарики; или о том, как ездила на метро в колледж с сандвичем с ливерной колбасой, который мама дала ей с собой на обед; или о том, как ей нравилось название мясной лавки ее отца – «Живи и дай жить другим».

Работать с Беллой было замечательно. Во-первых, мне больше не нужно было рассказывать о своих соображениях сидевшему рядом мужчине, чтобы добиться серьезного к ним отношения. Во-вторых, мне больше не запрещали вход на стратегически важные собрания словами «Никаких баб!». Даже просто прогулка по улице в ее компании была источником знаний. Водители грузовиков высовывались, чтобы крикнуть: «Задай им жару, Белла!» Женщины останавливались, чтобы сказать, что благодаря ей вспомнили о гордости. Соседи по кварталу просили помочь с открытием детского сада или усмирить домовладельца, не дававшего им жизни. Эдакая нью-йоркская версия прогулок Ганди по индийских деревням.

На тех первых выборах в Конгресс ее соперником был Барри Фарбер – консервативный радиоведущий, чьей главной сверхспособностью была бесконечная болтовня о чем угодно[52]. Она победила его благодаря посещению супермаркетов и станций метро, где не только говорила, но и слушала. Белла вошла в Конгресс в 1970 году – в самый разгар войны во Вьетнаме, в период правления Ричарда Никсона. Трудно было представить двух более непохожих людей, чем Белла и Никсон. Неудивительно, что после Уотергейтского скандала она стала одной из первых, кто потребовал его отставки.

Спустя год после избрания Белла, Ширли Чизхольм и их сестра-конгрессвуман Пэтси Минк из штата Гавайи решили немного ускорить ход истории. Несмотря на множество отдельных групп, входивших в новую волну феминизма, не было единой национальной организации, которая бы привлекала борющихся за равноправие женщин на выборные и назначаемые должности. Было очевидно, что ни республиканцы, ни демократы не станут заниматься этим в одиночку. Обе партии сомневались, что женщины, способные победить на выборах и обладавшие необходимыми знаниями и опытом, вообще существовали.

Когда Белла, Ширли и Пэтси собрали нас (человек десять) в зале заседаний Конгресса, чтобы обсудить учреждение новой национальной организации, я чувствовала, что мы ломаем преграды одним своим присутствием здесь. И это было лишь первое из множества подобных собраний. Наша задача состояла в том, чтобы найти несколько сотен человек для учредительного собрания. Ареал поиска включал новые феминистические группы, а также уже состоявшиеся – такие как Всемирная ассоциация молодых христианок, Национальный совет чернокожих женщин и Национальный совет еврейских женщин. И сделать это нужно было «вчера», чтобы к предстоящим выборам 1972 года у нас была национальная группа, обладающая достаточным весом.

В Вашингтоне бывает так жарко, что Британское посольство однажды выплатило премию сотрудникам за работу в условиях тропического климата. Именно таким выдался июль 1971 года, когда на три дня в город съехалось 320 женщин, желавших принять участие в масштабных собраниях и предвыборных акциях. Не помню, выходил ли кто-то из нас из отеля, чтобы хотя бы подышать свежим воздухом. Всех нас спасло от хаоса умелое и творческое руководство Эйлин Эрнандес, профсоюзного организатора, первой афроамериканки и вообще первой женщины в Комиссии по соблюдению равноправия при трудоустройстве, а также первой афроамериканки на посту президента Национальной организации женщин. Путем голосования мы выбрали для себя название – Национальное политическое объединение женщин (НПОЖ) – и структуру, включавшую подразделения в разных штатах, городах и населенных пунктах.

Кроме того, нашими основополагающими принципами были многопартийность и противостояние сексизму, расизму, корпоративному насилию и бедности посредством выборов и назначения на политические посты женщин, борющихся за равноправие.

Вместе с Беллой, Бетти Фридан, Ширли Чизхольм, Фанни Лу Хамер, Дороти Хайт, Беулой Сандерс из Национальной организации по защите права на соцобеспечение, лидером коренных народов Америки ЛаДонной Харрис и другими я вошла в состав временного совета по разработке программы. Мы должны были учредить фракции в городах и штатах, а также встречаться с представителями организаций, созданных стихийно, после новостей об учреждении нашего объединения. Я объехала дюжину штатов – от уже привычной Калифорнии до совершенно незнакомого Теннесси. Все это происходило так стремительно, что однажды по пути из Нью-Йорка в Филадельфию меня встретили станцией раньше, чем я должна была выходить. Активистки из НПОЖ были уверены, что именно они должны были встречать, а не другая группа на следующей станции. К счастью, две команды потом объединились.

Вернувшись домой, я отправилась на учредительное собрание Политического объединения женщин Манхэттена, где собралось что-то около шестисот участниц. Мероприятие под руководством Элеанор Холмс Нортон, тогдашней главы Комиссии по правам человека Нью-Йорка, продолжалось весь день. По меньшей мере треть участников были чернокожими, латиноамериканцами, азиатами и прочими. Это было единственное на моей памяти мероприятие в Манхэттене, чья аудитория отражала истинное лицо этого места.

Определившись с уставом и структурой, мы перешли к цели создания НПОЖ – повышению количества делегатов-женщин на национальных съездах Демократической и Республиканской партий 1972 года, для того чтобы добиться принятия Поправки о равных правах, признания права на репродуктивную свободу, а также решений по другим вопросам равенства, включенным в политические платформы обеих партий. Для того чтобы воплотить все задуманное жизнь, нужны были годы. К моменту учреждения всех фракций до первого съезда оставалось меньше двух месяцев.

На июльском съезде Демократической партии в Майами, впервые со времен суфражисток, активно участвующие в политике женщины оказались в центре внимания. Все мы испытывали одновременно волнение и страх. Тогда съезды еще представляли собой рабочие совещания, на которых принимались важные решения, а не просто политические спектакли для телевидения. Нам нужны были места, где каждое утро могли бы собираться сотни женщин-делегатов для принятия таких тактических решений, как оспаривание постановлений непредставительных делегаций, отстаивание прав меньшинств, а также ответы на вопросы прессы и прочие каждодневные сложности, которые готовила нам судьба. Кроме Беллы, Ширли и других лидеров, НПОЖ назначало спикера для каждого съезда, чтобы пресса и прочие интересующиеся знали, кто будет принимать участие.

Меня такая перспектива совсем не привлекала, и я открыто попросила не назначать меня и даже не пришла на собрание, где проходило голосование. К сожалению, мне предстояло узнать, что, по мнению общественности, тот, кто не желает быть спикером, будет избран с большей вероятностью, чем тот, кто рвется на этот пост. Бетти Фридан присутствовала на голосовании и предложила свою кандидатуру, но выбрали меня, причем в мое отсутствие. Попытки избежать конфликта порой приводят к тому, что конфликт сам тебя находит.

А конфликт был, и еще какой. Прежде мы встречались с Фридан только на групповых собраниях. Вопреки стереотипам, далеко не все феминистки знакомы между собой, а мы к тому же не были ровесницами и принадлежали к разным ветвям движения. Я понимала, что поражение в выборах на пост спикера было бы болезненно для кого угодно, но для Фридан особенно. Ведь после написания книги «Загадки женственности», которая помогла миллионам домохозяек из пригорода, окончивших колледж, не утратить трезвость рассудка, редакция газеты «The New York Times» назвала ее «матерью и наставницей движения за освобождение женщин». В поисках справедливости Фридан угрожала судом и даже отправила адвоката, чтобы проверить бюллетени, но нарушения обнаружены не были.

И еще она восприняла на свой счет слова Беллы Абзуг о том, что та не хочет менять «представителя белой элиты среднего класса мужского пола на такого же представителя белой элиты, только женщину». Я тогда согласилась с Беллой и подумала, что в этих словах ничего страшного нет, ведь и нас они тоже касаются. Мы ведь собирались менять систему, а не подражать ей. Бетти же накричала на Беллу за ее неприятие элиты, а на меня – за то, что я пригласила на учредительное собрание Фло Кеннеди, моего партнера по выступлениям. Она боялась, что Фло своим присутствием внесет разлад в аудиторию, но на деле та, напротив, задала собранию объединяющий тон. Кроме того, Фридан на протяжении нескольких лет заявляла СМИ, что поддержка лесбиянок, матерей-одиночек и прочих не имеет отношения к нашим целям. Как сама Бетти написала в «The New York Times»: «Вредят женскому движению те, кто постоянно проталкивает лесбиянство или ненависть к мужчинам, хотя сами не являются лесбиянками и в частной жизни не демонстрируют мужененавистничества». В число этих «вредителей» она занесла и меня – наряду с Фло Кеннеди, Кейт Миллет, Робин Морган и другими[53].

Неприязнь Бетти ко мне, Белле и другим еще долго будет нас преследовать. Так, всем нам казалось вполне нормальным идти на финансовые жертвы и заниматься сбором средств, необходимых для поиска материалов и выпуска журнала «Ms.». Поэтому нас потрясло ее обвинение в том, что мы «наживаемся на общем деле».

Однако больнее всего лично для меня было то, что Фридан отказалась пожать руку моей матери, когда лидер женского профсоюза Милли Джефри попыталась их познакомить. Мы с Беллой, каждая по-своему, восприняли подобную враждебность. Та однажды едва не сорвала связки, наорав на Бетти, после чего она стала меньше на нее нападать. Я же никогда не реагировала – ни в печати, ни при личных встречах, боясь поддержать стереотип о том, что женщины не могут найти между собой общий язык. Фридан тоже боялась меня и от страха нападала еще больше. На самом же деле, оглядываясь назад, понимаю, что просто пыталась избежать конфликта.

Я была маминой дочкой. Мне нужен был наставник по преодолению конфликтных ситуаций – им и стала Фридан.

Накануне съезда демократов в Майами я боялась, что внутренние конфликты – не только с Беллой и мной, но и с восходящими звездами, такими как Сисси Фарентхолд, правовед из Техаса и одна из соперниц Фридан за лидерство НПОЖ, – вылезут наружу. Символом конфликта стал и контраст между роскошным отелем с видом на океан, где поселились многие члены Демократической партии, представители СМИ и сама Фридан, и захудалым мотелишкой, где расположилась штаб-квартира НПОЖ и остановилось большинство из нас. Как напишет об этом Нора Эфрон: «Каждый день Фридан звонила в штаб-квартиру НПОЖ в обшарпанной гостинице «Betsy Ross» («Бетси Росс») и грозила созвать пресс-конференцию с целью изобличения движения. А его лидеры каждый день со священным трепетом ждали, что же еще учинит Бетти Фридан».

Однако сам по себе факт присутствия и активного участия женщин в организации и проведении съезда вносил достаточно позитива в общую атмосферу, снижая градус беспокойства.

Более трети делегатов были женщинами – несомненный прогресс по сравнению с численностью четырехлетней давности, когда их было всего 13 %. Нам удалось даже побить рекорд Элеоноры Рузвельт – 15 % в 1936 году, хотя мы пока не достигли поставленной ею цели: 50/50. И все же мы надежно упрочили позиции женщин и разработали платформу, которой четыре года назад не было. Единственной нашей серьезной неудачей была невозможность включить в программу пункт о репродуктивной свободе – и все из-за опасений возможного кандидата в президенты, сенатора Джорджа Макговерна. Тем не менее впервые в истории этот вопрос получил серьезное освещение, его обсуждали и за него голосовали в одной из ведущих партий.

Еще мы стали свидетельницами открытого голосования 151 делегата, проведенного после знакового выступления одной из основательниц Национального политического объединения женщин Ширли Чизхольм за политическое равенство и против Вьетнамской войны в рамках ее первой речи в Конгрессе[54]. Само участие Ширли в гонке привлекло к нашему объединению общенациональное внимание, и, хотя общий бюджет ее кампании был равен расходам на еду у других кандидатов, она упрямо шла вперед. Быть может, она получила бы еще больше голосов, если бы Макговерн одержал победу до этого голосования.

Даже Теодор Уайт, хроникер президентских кампаний, которого редко интересовали те, кто не облечен властью, отметил, что НПОЖ вывело женщин на политическую арену. О нашей же штаб-квартире, которую он назвал «развалюхой «Бетси Росс», Уайт написал: «Быть может, стороннего посетителя поразили бы высокая тональность множества женских голосов или комнаты с незаправленными постелями, неразобранными чемоданами, разбросанными упаковками из-под йогуртов, джинсами и бюстгальтерами, висящими на комодах, – но лишь ненадолго. Отель «Бетси Росс» был самым настоящим центром силы. Мимеографы штамповали листовки, летели предохранители, и каждый вечер курьеры садились в автобусы, чтобы отправиться на Коллинз-авеню и убедить служащих сорока крупных отелей положить листовки в почтовые ящики делегатов или просунуть под двери их номеров… К началу съезда 1972 года женщины уже обладали реальной властью».

С этого момента в моей жизни начался этап организации кампаний внутри движения, а не по заказу какого-нибудь кандидата. До тех пор моя поддержка кампаний заключалась в написании статей и работе над организационной частью в качестве волонтера.

Теперь же я мало-помалу стала понимать, что эффективнее всего – укреплять позиции тех движений, чья программа базировалась на ключевых принципах, и тогда они, в свою очередь, станут опорой кандидатам, пропагандирующим те же принципы.

Движения лучше любого волонтера или участника команды кандидата и уж тем более лучше сторонних журналистов и активистов, наблюдающих за его деятельностью извне, могут продвигать в массы новые идеи и освещать существующие проблемы, мотивируя избирателей. О поддержке нужно не просить, а обеспечивать ее самостоятельно, за счет «гендерного разрыва», – так считала Белла. Женщины всех социальных групп гораздо чаще мужчин голосовали за равенство, здоровье и образование, а также против жестокости как способа решения конфликтов. И дело было не в биологии, а в жизненном опыте.

В 1984 году я стала свидетелем того, чего не надеялась когда-либо увидеть за всю свою жизнь: женщины, баллотировавшейся на пост вице-президента по списку одной из ведущих партий. И это был не просто символ, а кандидат с реальным шансом на победу. Джеральдин Ферраро была не старше меня и уж точно не больше меня любила конфликты, но она прошла весь путь, с самого низа, пережив политическую оппозицию и нападки журналистов. Вне всякого сомнения, она проехала по стране больше миль, чем ее напарник по предвыборной гонке, Уолтер Мондейл, и вдвое больше их оппонентов – Рональда Рейгана и Джорджа Буша, – вместе взятых.

Я обратила внимание на то, что она пользуется популярностью среди простых людей, собиравшихся в больших и малых залах. Даже на съезде демократов в Сан-Франциско она отказалась от пышного, пафосного приема в пользу простого и близкого «маленьким людям», организованного НПОЖ. Она вышла на огромную сцену в окружении лидеров, избранных женщинами, которых еще несколько лет назад было так мало, что они не смогли бы заполнить эту маленькую комнату. Кто-то из родителей посадил маленьких дочерей на плечи, чтобы те своими глазами увидели будущее; многие женщины плакали.

Они были свидетельницами не просто возможной победы одной женщины, но глобальных перемен в собственной судьбе.

А Ферраро нуждалась в их поддержке. На каждой автобусной остановке ее встречали активисты-католики, осуждавшие ее за поддержку программ планирования семьи и легализации абортов. Я заметила, что с сенатором Тедом Кеннеди – католиком, который также выступал за свободу выбора, – они вели себя гораздо спокойнее, словно подразумевая, что корень зла кроется именно в сильных женщинах-бунтарках. Кроме того, репортеры то и дело спрашивали Ферраро, достанет ли у женщины силы «нажать кнопку», то есть объявить войну; при этом они не спрашивали кандидатов-мужчин, хватит ли им благоразумия не делать этого. А сколько страниц было исписано комментариями о ее прическе, при этом никто даже не заикнулся о волосах Рейгана, явно крашеных и напомаженных. Барбара Буш заявила репортерам, что Ферраро – это то, о чем обычно не говорят по телевизору, но что «рифмуется с богатством». Больше всего ее обвиняли в наживе на сомнительных сделках с недвижимостью, проводимых ее мужем. Отчасти поводом для обвинения послужили их итальянские фамилии. Нападки эти слегка поутихли только после того, как она несколько часов отвечала на вопросы журналистов – пока у них не иссяк запал и запас этих вопросов.

На предвыборном митинге в Пенсильвании, когда все ждали прибытия Ферраро, я забралась на импровизированную сцену вместе с другими репортерами. К моему удивлению, огромная и разнообразная аудитория встретила меня громкими аплодисментами. Когда же на сцену поднялась Ферраро, публика была более сдержанна. Но почему? Ведь это она, а не я творила историю. Этот вопрос я задала одному опытному репортеру. Он посмотрел на меня так, будто бы я только что заметила, что в воздухе содержится кислород, и терпеливо объяснил: «Американцы не любят политиков. И они поверили Ферраро во многом благодаря женскому движению, а вы его активная участница».

Тогда для меня стала настоящим открытием мысль о том, что в будущем все узнаваемые члены движения за права женщин должны будут обеспечить максимальную поддержку кандидатам, в которых мы верим. Так, несмотря на все наши внутренние противоречия, избиратели поймут, что эти кандидаты движимы четкими принципами.

Когда за спиной политика стоит общественное движение, это верный знак того, что он не такой, как все.

В самом начале своего участия в организации кампаний я думала: «Судьба словно посылает мне этот опыт как шанс показать себя». И в последующие годы было немало потрясающих женщин, ради которых стоило это делать. Год 1992-й был объявлен Годом женщины – хотя, как сказала сенатор Барбара Микульски, «мы не причуда, не чья-нибудь фантазия и не символ года». И позже она доказала свои слова делом: ее пять раз выбирали в Сенат, где в общей сложности она прослужила тридцать лет. Квантовый скачок 1992 года – резкое увеличение числа женщин в Конгрессе – был обусловлен результатами слушаний по вопросу об утверждении в должности Кларенса Томаса. Величественное выступление Аниты Хилл перед Юридическим комитетом Сената, полностью состоящим из белых мужчин, и последующее за ним назначение Томаса в Верховный суд стали источником вдохновения для многих женщин. За все предыдущее десятилетие в Конгресс не было представлено столько женских кандидатур, сколько в тот год. Хотя общее их число по-прежнему было всего 10 %, а должно было составлять половину. Этот рекорд был побит лишь в 2013-м, когда женщин в Сенате стало 20, а в Палате представителей – 81.

Однако наиболее масштабным и продолжительным результатом слушаний Юридического комитета Сената был вовсе не Год женщин и, наверное, даже не назначение в Верховный суд молодого Кларенса Томаса с крайне правыми взглядами и способного прослужить там еще долго. Таким результатом стало новое национальное понимание сексуального запугивания как способа удержать женщин в узде и заставить подчиняться.

Именно тогда вся страна узнала, что домогательства – это незаконно.

Миллионы женщин поняли, что они не одиноки, что не они одни прошли через это. Никогда больше секс не будет использоваться для унижения и доказательства превосходства.

III

За годы организации кампаний я постоянно слышала два самых частых вопроса: «Когда у нас будет женщина-президент?» и «Когда у нас будет чернокожий президент?».

По иронии судьбы, предварительный этап выборов 2008 года с участием Хиллари Клинтон и Барака Обамы – где обе эти категории получили шанс на победу – был идеальным состязанием с точки зрения кандидатов и худшим с точки зрения конфликта.

Я знала Хиллари Клинтон такой, какой видит ее большинство людей: как публичную личность, чьи взлеты и падения всем видны; как человека, прочно вошедшего в нашу жизнь и в наши мечты. Однажды я представляла ее аудитории из тысячи женщин со сцены в зале нью-йоркского отеля за завтраком. Стоя позади нее во время выступления, я видела лежащую перед ней на трибуне папку и то, что она не читает написанный текст. Вместо этого она отвечала тем, кто выступал до нее, обращалась к активистам и лидерам движений, присутствовавшим в зале, и говорила об их деятельности в контексте национальной и глобальной ситуации. И все это такими четкими и правильными фразами, что никому и в голову не пришло бы, что они не заготовлены заранее. Пожалуй, это была лучшая спонтанная речь, что я когда-либо слышала.

Однако окончательно меня покорило ее выступление после спектакля Ив Энслер «Необходимые цели». В основу спектакля легли интервью с женщинами, взятые в одном из лагерей для реабилитации тех, кто пережил невообразимые страдания, унижения и пытки в ходе этнических войн на территории бывшей Югославии. Казалось, никто не решился бы выступить перед аудиторией, которая только что прослушала свидетельства душераздирающих трагедий, а на Хиллари к тому же лежало двойное бремя, ведь она представляла администрацию Клинтона, которую критиковали за медлительность в прекращении этого геноцида. Тем не менее она просто молча встала и безо всякой подготовки начала тихо говорить – о страданиях и о том, как важно о них помнить. Но главным было то, что она признала: правительство действительно слишком долго принимало решение о вмешательстве.

Когда она закончила, аудитория уже сплотилась, найдя общую точку опоры – простую истину.

Вот почему, когда она покинула Белый дом и решила баллотироваться в Сенат от штата Нью-Йорк (на что не осмелилась бы ни одна Первая леди – даже Элеонора Рузвельт), я была потрясена тем, как враждебно относятся к ней некоторые женщины. Они называли ее холодной, расчетливой, амбициозной и даже «антифеминисткой» – за использование политического опыта, который она получила, будучи супругой президента. Вовсе не правые экстремисты обвиняли Клинтонов во всем – от мошенничества с недвижимостью в Арканзасе до убийства личного помощника, с которым у Хиллари якобы была интрижка. Напротив, они в большинстве своем соглашались с ней – хотя и среди них были настолько яростные оппоненты, что их даже прозвали «Хиллари-ненавистниками».

В гостиных от Далласа до Чикаго я слушала и анализировала разные мнения в течение нескольких недель, прежде чем поняла, что больше всего ненавидели Хиллари такие же женщины, как она: белые, образованные, состоящие в отношениях с влиятельными мужчинами. Конечно, такими были не все, но количество похожих женщин поражало. При этом они считали естественным, когда сыновья, братья и зятья пользовались семейными политическими связями для продвижения по карьерной лестнице – как, например, Буши, Рокфеллеры или Кеннеди, – но были против того, чтобы так делала Хиллари.

Чем больше они говорили, тем яснее становилось, что их собственные мужья не делятся с ними властью.

И то, что Билл относился к ней как к равной – говорил, что страна получила «двух президентов по цене одного», – только усиливало в них ощущение нехватки власти и уважения. Однажды по окончании долгого вечера с большим количеством вина одна женщина призналась мне, что брак Хиллари заставил ее осознать, насколько неравным был ее собственный.

В Сан-Франциско и Сиэтле я слышала, как Хиллари-ненавистницы осуждали ее за то, что она не ушла от мужа, несмотря на всем известные интрижки. Оказалось, что многие из них тоже были жертвами неверности, но им не хватало смелости или желания развестись. А еще им хотелось, чтобы Хиллари публично отомстила за них обладающему властью мужчине. Я напомнила, что у многих президентов – в том числе Рузвельта и Кеннеди – тоже были связи на стороне, но мои собеседницы отождествляли себя с их женами и считали, что те не могли уйти. Хиллари же они осуждали именно за силу и независимость. Когда я попросила их представить, какому осуждению она подверглась бы, отказавшись от своих обязанностей в Белом доме по личным мотивам, некоторые из них изменили свою точку зрения, но таких было немного.

Наконец, я нашла для себя объяснение в том, что союз Клинтонов был – как это у Шекспира? – «слияньем двух верных душ». Я наблюдала за ними весь вечер на церемонии вручения Медали за свободу в Белом доме. Одной из награждаемых была моя подруга Вильма Мэнкиллер, глава нации чероки. Мы обе были поражены очевидной близкой связью между четой Клинтон, которые в шумном зале, полном интересных людей, общаясь с награждаемыми и гостями, также с не меньшим интересом слушали друг друга. Не знаю, о чем они говорили, но их искренняя радость от общения не вызывала сомнения. Много ли пар, проживших вместе не один год, могут похвастаться подобным?

Но когда я рассказала об этом, некоторые Хиллари-ненавистницы разъярились еще сильнее. Многие из них давно были замужем, а кто-то стал второй женой, но то, что Билл и Хиллари считали друг друга равными, казалось, было для них лишним напоминанием, что в их семье дела обстоят иначе.

Тогда-то мне впервые пришло в голову, что если мужа и жену связывает только секс, то в случае его измены она понимает, что ее легко можно заменить.

Тем болезненнее ощущалась измена, если при этом утрачивалась социальная идентичность и экономическая стабильность. Постепенно я поняла, что Хиллари олицетворяла в их глазах публичную, неприкрытую противоположность их собственному шаткому и неравному положению. Иными словами, они пытались убить гонца, принесшего дурную весть.

Однако, анализируя их проекции, я осознала, что и сама невольно проецирую. Я не понимала, почему Хиллари хочет вернуться в Вашингтон. Что заставило ее решиться – после восьми лет в Белом доме, в окружении политических пираний, когда каждый твой шаг чреват судебными исками и информационными атаками (со стороны ультраправых, тратящих огромные суммы на антиклинтоновские теории заговора) – баллотироваться еще на шесть лет в Сенат, когда у нее на спине, можно сказать, нарисована мишень? Со стороны это было похоже на донкихотство и самобичевание – в особенности теперь, когда у нее появилась возможность учредить собственный фонд и помогать женщинам всего мира укрепить свои позиции.

В конце концов мне пришлось признать, что последнее было бы скорее моим выбором, а не ее. И если она намеревалась принять бой на том уровне, о котором я не могла даже помыслить, этому следовало только порадоваться. Чтобы внести свой посильный вклад в предвыборную кампанию Хиллари в Сенат, я стала приглашать ее ненавистниц туда, где она занималась сбором средств. К моему удивлению, почти все, проведя время в ее обществе, возвращались снова.

Женщина, которую они считали хитроумной, холодной и расчетливой, оказалась мудрой, великодушной и отзывчивой.

Из той, что спустила мужу оплошность, она превратилась в «отличную подружку», которая в случае чего может заступиться.

И еще они убедились в ее эрудиции. Так, Джордж Сорос, финансист и филантроп, представил ее в своей манхэттенской гостиной такими словами: «Хиллари знает о Восточной Европе больше, чем любой другой американец».

Получив пост в Сенате, она стала работать конструктивно и созидательно, даже со своими старыми врагами, и вполне закономерно прошла на второй срок. Тогда о ней впервые всерьез заговорили как о возможном кандидате в президенты. С приближением выборов 2008 года индекс ее популярности был выше, чем у любого из потенциальных кандидатов, будь то республиканцы или демократы.

Между тем благодаря участию в кампании организации «Избиратели за выбор» в Иллинойсе я узнала, что молодой правовед и сенатор от штата Барак Обама помог отклонить законопроект, который ослабил бы действие судебного решения по делу «Роу против Уэйда»[55]. Однако во время съезда Демократической партии 2004 года я не меньше других была потрясена его невероятной речью. Его восхождение было скорее событием в рамках движения, нежели просто политическим явлением.

После выборов в Сенат Обама посетил акцию по сбору средств в одной из гостиных Манхэттена, чтобы отметить победу и помочь погасить долг своей кампании. Я видела, как сторонники призывали его бросить вызов устоявшимся правилам и вести себя напористее, хоть это и не подобало новоизбранному сенатору. Он же отказывался, ссылаясь на необходимость учиться и на силу влияния Буша. Я присоединилась к остальным: в конце концов, все знали, что Джордж Буш-младший никогда не стал бы президентом без своей семьи, как знали и то, что Обама стал сенатором вопреки всем ожиданиям.

На следующий год прогрессивные силы в поисках новых кандидатов – не только в Сенат, но и на пост президента – стали все чаще убеждать Обаму, как выразился он сам, «поддаться всеобщему безумию». И хотя поначалу он сопротивлялся, постепенно уговоры сделали свое дело. Несмотря на то, что такие лидеры-афроамериканцы, как конгресвуман Ширли Чизхольм и преподобный Джесси Джексон, уже выдвигали свои кандидатуры, именно Обама стал кандидатом с уверенными шансами на победу. Благодаря ему и Хиллари впервые в истории страны выборы отражали ее истинное лицо. Сезон предвыборных кампаний еще не настал, но всюду, где бы я ни бывала – от студгородков до светских гостиных, – меня расспрашивали о том, каким будет новый президент.

Несмотря на то что Обама был моложе и обладал меньшим опытом на национальном, международном уровнях и в Сенате, чем Хиллари, я все же полагаю, что к тому времени эта страна еще не созрела до того, чтобы отдать бразды правления женщине. Более того, харизма Обамы, роднящая его с Кеннеди, подарила ему редкую и бесценную возможность сломить расовый барьер. Но для меня схожая суть обоих кандидатов была намного важнее их внешних различий.

Она была борцом за гражданские права. Он – защищал права женщин.

Оба они были отголосками эры аболиционисток и суфражисток, когда чернокожие женщины и мужчины, а также белые женщины – те самые категории, которые белые шовинисты так неистово старались отдалить от власти, – совершили масштабный переворот в системе, вместе отстояв всеобщее избирательное право.

Теперь во время своих поездок накануне первого этапа выборов я словно видела повсюду неосознанное подражание этой коалиции – среди людей, которые как никогда раньше интересовались политикой. Все с энтузиазмом ждали исхода состязания этих двух новых героев, которых объединяло схожее мировоззрение. В разных штатах – тех, где поддерживали демократов, и тех, что были на стороне республиканцев, – осуществление выбора было больше похоже на тест Роршаха, чем на разделение по расовому и половому признаку. Так, 94 % чернокожих демократов благосклонно относились к Хиллари Клинтон – против 88 %, симпатизировавших Обаме. В конце концов, он был новичком на национальной арене, тогда как Клинтоны уже завоевали репутацию благодаря неравнодушию к расовым проблемам. Недаром афроамериканский романист Тони Моррисон назвал Билла Клинтона «первым чернокожим президентом». Белые и черные женщины гораздо чаще мужчин поддерживали Хиллари Клинтон, и они же, по моим наблюдениям, чаще сомневались в ее шансах на победу. Чернокожие избиратели обоих полов гораздо чаще белых поддерживали Обаму и также сомневались в том, что он победит. Каждая группа выражала пессимистические взгляды, основанные на усвоенных с детства предрассудках.

В некоторых, преимущественно белых кругах считали, что в случае победы Обамы эта страна искупит грехи прошлого. Один белый учитель музыки сказал: «Расизм для меня – своего рода тюрьма: я пленник чувства вины». Многие родители маленьких девочек – белых и черных – брали их с собой на предвыборные мероприятия Хиллари, чтобы они росли с мыслью, что когда-нибудь тоже смогут занять пост президента. Дамы преклонного возраста часто воспринимали ее как свой последний шанс увидеть женщину в Белом доме. И не просто какую-нибудь женщину[56]. Одна из них сказала как-то: «Дело не в принадлежности к полу. Мы не хотим очередную Маргарет Тэтчер, которая урезала молоко для школьников». Они голосовали за Хиллари потому, что та отстаивала главные интересы женщин. В свою очередь, многие темнокожие матери-одиночки заявляли, что поддерживают Обаму потому, что их сыновьям нужен некий положительный образ – темнокожий мужчина, с которого они могли бы брать пример. Один белый разведенный мужчина как-то признался мне, что история жизни Обамы вдохновила его еженедельно преодолевать сотни километров, чтобы увидеть своего сына. «Я не хочу быть таким, как отец Обамы, которого он никогда не видел; я хочу быть таким отцом, о котором тот всегда мечтал». Одна восьмидесятилетняя темнокожая женщина из техасского города Остин сказала, что поддерживает Хиллари потому, что «видела слишком много женщин, заслуживших это, и слишком много мужчин, которые пришли и забрали это право».

Однако пресса, вместо того чтобы освещать такие взгляды – к слову, довольно распространенные и говорящие о преодолении границ, – как некий козырь Демократической партии (ведь избирателям пришлось бы объединиться, чтобы поддержать одного из кандидатов), писала об этом со смесью разочарования и пренебрежения. Очевидно, что им нужно было сенсационное противостояние, достойное новости. С досады они стали искусственно создавать конфликт, превращая каждый метр, разделявший Хиллари и Барака, в километр. А поскольку различий по сути не было, они стали искать различия по форме. Клинтон характеризовали по полу, а Обаму – по расе.

Журналисты вели себя как футбольные фанаты, прибывшие на матч и с возмущением обнаружившие, что все игроки играют за одну команду.

Внезапно меня осенило, что в истории аболиционистов и суфражисток глобальное движение за право голоса для всех чернокожих и женщин белой расы было так же намеренно разделено. Как только темнокожие мужчины получили право голоса, его тут же ограничили введением жестоких мер, невыполнимых тестов на грамотность и налогов на голосование. Теперь эхо политики «разделяй и властвуй» донеслось до нас из прошлого, раскидав по разным полюсам сторонников двух «первых в своем роде» – несмотря на то что по сути их программы почти ничем не отличались. Как уже не раз бывало в истории, потенциально сильное большинство оказалось разобщено из-за интриг меньшинства.

Быть может, и несправедливо рассматривать эту ситуацию, отталкиваясь от принципа «разделяй и властвуй», ведь в этой стране на все смотрят как на скачки. И все же имелась какая-то причина, по которой пресса не посчитала нужным освещать точки соприкосновения этих двух «первых».

Вскоре любое решение одной стороны – будь оно индивидуальным или коллективным – воспринималось как проклятие для другой. Я чувствовала, как между давними соратниками и единомышленниками начали образовываться глубокие трещины. А «острые ножи» репортеров – и недальновидных сторонников обоих кандидатов – ковыряли эти трещины до тех пор, пока они не превращались в кровоточащие раны.

Чтобы показать людям, что расизм и сексизм – две стороны одной медали и не могут рассматриваться как большее и меньшее зло, а также чтобы сплотить избирателей вокруг одного из «первых» участников национальных выборов, я написала статью в «The New York Times» под названием «Коалиция или Конкуренция»[57]. Вопросы журналистов, в которых они противопоставляли двух кандидатов, я назвала «тупыми и деструктивными» – ведь сами кандидаты во многом сходились во мнении. Кроме того, еще было рано делать прогнозы о том, кто преодолеет предварительный этап гонки, и потому я закончила статью такими словами: «Мы можем удвоить шансы на успех, выступая в поддержку одного из кандидатов, а не против другого».

Для себя я придумала, что не буду отвечать репортерам на вопрос, за кого я буду голосовать – за Хиллари Клинтон или Барака Обаму. Я просто говорю: «Да».

Разумеется, со временем моя решимость поддерживать обоих кандидатов не ослабла, однако приближался предварительный этап выборов в Нью-Йорке, и нужно было определиться, за кого голосовать. И потому я взяла блокнот и составила перечень их достоинств и недостатков. Несмотря на множество точек соприкосновения, в некоторых аспектах каждый из них по-своему расставлял акценты. Объединяло их желание жить в стране, где будущее человека и его возможности не ограничиваются полом, расой, классовой принадлежностью и сексуальной ориентацией. Оба были сторонниками внешней политики, в центре которой была бы не нефть, а защита окружающей среды; поддержка не диктатуры, но демократии. Когда-то Хиллари в Сенате поддержала первую военную операцию США в Ираке, и это не давало покоя некоторым сторонникам Обамы. Однако он сам открыто заявил, что не знает, как поступил бы, если бы в тот момент был в Сенате и обладал теми же ложными данными об иракском «оружии массового поражения». Единственным очевидным различием между ними был опыт. В качестве супруги президента Хиллари Клинтон провела двенадцать лет в правительстве штата, восемь в Белом доме и еще восемь – когда сама стала сенатором. И все эти годы она вела неустанную борьбу с правыми экстремистами, захватившими в свои руки то, что когда-то было Республиканской партией, – оппозицией, с которой предстояло столкнуться следующему президенту. В свою очередь Обама продолжал наращивать опыт на межкультурном уровне, и его организаторское прошлое в Чикаго много значило для меня; кроме того, он посвятил семь лет законотворчеству, три года проработал в Сенате, однако ему пока недоставало опыта борьбы с агрессивно настроенной оппозицией. На его стороне – и одновременно против – играл тот факт, что он занимал позицию миротворца и виртуозно умел находить компромисс. Этот предварительный этап выборов был редчайшим случаем в истории: женщина-кандидат была более опытной в разрешении крупномасштабных политических конфликтов, чем кандидат-мужчина. Кроме того, ей уже были знакомы повадки и тактика экстремистов, не признававших компромиссов.

Я знала, что, выбрав Обаму, получу большее общественное одобрение, если не брать в расчет участников женского движения. Женщин всегда больше любят, когда они жертвуют собой ради чего-то большего, а «что-то большее» всегда подразумевает участие мужчин, даже если для самих мужчин «нечто большее» не обязательно подразумевает женщин. Выбери я Хиллари – немедленно получила бы ярлык эгоистки за то, что поддержала «такую же женщину, как я». Но это было и своего рода предупреждением:

потребность в общественном одобрении – культурная болезнь всех женщин и зачастую сигнал о том, что они совершают ошибку.

В своем блокноте я сделала еще одну запись. Будучи по-прежнему уверенной в том, что тот день, когда Хиллари – или любую другую женщину – примут как главнокомандующего, еще не настал, я написала: «На месте Обамы я не воспринимала бы как предательство недостаточную поддержку со стороны таких людей, как я, – его новых союзников. А на месте Хиллари Клинтон я сочла бы предательством то, что давно сражающиеся за меня стали поддерживать кого-то другого». Иными словами, Обама не нуждался во мне, чтобы победить. Но Хиллари без меня могла проиграть.

И снова моим учителем стала дорога: она показала мне, какие факторы влияют на позицию избирателей. Постепенно я пришла к мысли, что прихода президента-женщины придется ждать гораздо дольше, чем я предполагала. В одном из сувенирных магазинов аэропорта продавалась орехоколка в виде Хиллари Клинтон – как сувенир, сделанный по случаю выборов. Ее ноги были рукоятками, а в пах вставлялись орехи. Когда я спросила продавца, поступали ли жалобы на этот товар, она ответила, что да, было немного, но в целом продажи шли хорошо. На мой вопрос, есть ли такая же в виде кандидатов-мужчин, она ответила: «Конечно же, нет!»

В студгородках я видела немало молодых людей в футболках с надписью «Жаль, что О. Джей не женился на Хиллари» – причем все они были белыми. Когда я спросила студентов, что они думают об этом слогане, они согласились, что в нем нет ничего смешного, и заверили меня, что большинство ребят надели футболки с классической фразой «Друзья важнее девчонок» и ее же опубликовали в соцсетях.

Помню, как политический аналитик канала «MSNBC» Такер Карлсон сказал о Хиллари Клинтон: «Я не раз говорил: как только она входит в студию, я непроизвольно скрещиваю ноги». «Неудивительно, что орехоколка так хорошо продается», – подумала я.

На том же канале Крис Мэттьюс объявил: «Я буду резок, но давайте не забывать, что она стала сенатором, кандидатом в президенты и вообще получила возможность идти вперед только благодаря стараниям мужа. В этом нет ее заслуги»[58].

Какая-то журналистка из газеты «The Washington Post» назвала жакет Хиллари, из которого едва была видна ложбинка между грудей, «провокационным». При этом о кандидатах мужского пола, будь то Джон Кеннеди или Обама, запечатленных на пляже в плавках, ничего подобного не писали. Раш Лимбо вопрошал (все также подразумевая Хиллари): «Готова ли эта страна ежедневно наблюдать в прямом эфире старение женщины?» Другой аналитик канала «Fox News» сказал: «Если это лицо опыта, не удивлюсь, что оно отпугнет множество независимых избирателей». Корреспондентки канала «CNN» признались, что им советовали не надевать для съемок брючных костюмов – чтобы не вызывать ассоциаций с Хиллари.

Вся эта унизительная критика могла бы считаться хоть сколько-нибудь честной, будь она направлена на всех кандидатов.

Скажем, о сенаторе Джо Байдене можно было бы написать, что у него пересаженные волосы, а о сенаторе Джоне Эдвардсе – что он уж больно похож на куклу Кена. О губернаторе Митте Ромни – про капы на зубах и крашеные волосы, а про сенатора Джона Маккейна – что он носит обувь на платформе, чтобы казаться выше. Или о том, что губернатор Билл Ричардсон похож на незаправленную кровать. Наконец, можно было бы написать про уши Обамы, о которых он сам не раз шутил. Но никто ничего подобного не писал.

Неудивительно, что мизогиния никогда не упоминалась в СМИ, потому что журналисты сами были ее зачинщиками.

Составив список достоинств и недостатков программ Хиллари Клинтон и Барака Обамы, я поняла, что злюсь – оттого, что общественность восприняла как само собой разумеющееся, что два поколения Бушей наследовали власть, становясь преемниками политической иерархии, хотя их почти не видели в Белом доме; а вот жена Клинтона не может претендовать на опыт и власть как наследие мужа, которому на протяжении двадцати лет была полноправным политическим партнером. Я злилась потому, что к молодым мужчинам, пришедшим в политику, относились как к восходящим звездам, а к молодым женщинам… как к молодым женщинам. Я злилась на всех кандидаток, решивших задвинуть свои политические навыки и опыт в дальний угол, чтобы воспитывать детей, в то время как никто из кандидатов-мужчин так не делал. Я думала о таланте – потерянном только оттого, что ему довелось родиться в женском теле; и о посредственности – получавшей похвалы и награды лишь за то, что принадлежит мужчине. И еще я злилась на то, что СМИ всерьез осуждали расизм – во всяком случае, внешне, – а когда речь шла о сексизме, не делали даже попытки изобразить гнев. В неприязни к женщинам не было ничего страшного – будь она в форме демонизации чернокожих матерей-одиночек или бытовых шуток о том, что сильные женщины – это «кобылы с яйцами».

Во всех прочих случаях, когда люди отрицали собственные предрассудки и предвзятое отношение, я применяла проверенную временем тактику: заменить у гипотетического объекта расу, пол, этническую принадлежность или сексуальную ориентацию и проверить, будет ли реакция такой же.

Дав наконец выход сдерживаемому много месяцев гневу, я написала статью, пытаясь ответить на вопрос: «Что случилось бы, если бы Обама, будучи таким же чутким человеком, родился женщиной?»

Я назвала ее «Краткая история перемен», но в «The New York Times» статья вышла под названием «Женщины не бывают лидерами». Опубликованная на следующее утро после предварительных выборов в Нью-Гемпшире, она поднимала вопрос, почему к гендерным предрассудкам не относятся так же серьезно, как к расовым.

«Причины подобного отношения так же универсальны и вездесущи, как воздух, которым мы дышим: потому что сексизм до сих пор отождествляют с человеческой природой – как раньше расизм; потому что все, что в малейшей степени затрагивает мужчин, воспринимается серьезнее, чем то, что касается «только» женской половины населения земного шара; потому что детей по-прежнему воспитывают преимущественно женщины – и потому мужчинам, столкнувшимся с сильной женщиной, часто кажется, будто бы они вернулись в детство; потому что согласно стереотипной расистской логике чернокожие мужчины более «мужественные» – и подобное убеждение существовало так долго, что некоторые белые мужчины стали считать само их присутствие подтверждением мужественности (главное – чтобы их было не слишком много); и еще потому, что до сих пор не существует «правильного» поведения женщины на публике, без того, чтобы ее не посчитали «сами знаете кем».

Я вовсе не оправдываю соревнования «кому хуже». Но сами по себе кастовые принципы сексизма и расизма взаимосвязаны и должны искореняться одновременно…

Пора общими усилиями сломить все барьеры».

Вдобавок я заявила, что собираюсь голосовать за Хиллари Клинтон лишь потому, что она обладает бо́льшим опытом. Об Обаме же я написала: «Если он выйдет вперед, я поддержу его… Ведь чтобы навести порядок в том хаосе, что оставил после себя Буш, потребуются два срока президентства Клинтон и два – президентства Обамы».

Первая реакция была преимущественно положительной. Хиллари Клинтон одержала неожиданную победу на предварительных выборах в Нью-Гемпшире, и отчасти заслугу в этом приписывали моей статье. Газета «The New York Times» опубликовала письмо одного из избирателей, который написал об этом. Казалось, я высказала вслух то, о чем думали многие. Большинство из них просто радовались тому, что я заговорила об унижении этой славной женщины.

Но потом в редакцию начали поступать звонки от людей, которые считали, что, поддерживая Хиллари, я ставлю пол превыше расы – и это при том, что я всю жизнь говорила, что сексизм и расизм – две стороны одной медали, что нельзя считать одно явление страшнее другого, и в этой же самой статье я писала о том, что их можно искоренить только одновременно. Люди все равно решили, будто бы я призываю всех относиться к сексизму серьезнее, чем к расизму.

Во время участия в телевизионном шоу одна из сторонниц Обамы, чернокожая женщина-академик, выступила против меня с обвинительной речью, заявив, что «белые женщины и мужчины в равной степени причастны к угнетению чернокожих». Она говорила намного больше меня, упомянула линчевание и наконец сказала: «Для меня публикация подобной позиции в «The New York Times» – худшее проявление феминизма». Мне оставалось только бормотать что-то вроде «я не согласна с подобным противопоставлением», робко замечая, что независимо от того, кто победит в предварительных выборах – Хиллари или Обама, – перед финальной схваткой мы с ней так или иначе объединимся. После программы я чувствовала себя так, будто по мне проехал бульдозер.

С того момента каждое утро приносило с собой все новые нападки. Я стала бояться звонка собственного телефона. И хотя мне и раньше приходилось сносить оскорбления – меня называли и детоубийцей, и разлучницей, – но то были люди, чьи убеждения в корне отличались от моих.

Теперь же на меня нападали те, чье мнение для меня было важно и ценно, приписывая мне совершенно чуждую позицию.

Почитав, что пишут в интернете, я отчасти нашла ответ на вопрос. Все дело в том, что «The New York Times» выбрала весьма двусмысленную цитату для привлечения внимания к статье: «Гендер – пожалуй, основной ограничивающий фактор во всех сферах повседневной американской действительности: именно им определяется, кому место на кухне, а кому – в Белом доме». Я имела в виду лишь зону охвата и сферу влияния, а не степень важности. Теперь я с замиранием сердца осознавала свою ошибку: надо было учесть этот контекст и не употреблять слово «основной». Только конфликт – желанная сенсация для СМИ, а я, принимая правки редактора по телефону, совершенно не подумала о том, что каждое предложение должно быть «пуленепробиваемым». В этом определенно была моя вина. Цитата разошлась по интернету отдельно от статьи, и ее увидели гораздо больше людей. Я попросила удалить статью, но это не помогло. Атаки продолжились, становясь все более злобными.

Когда ты делаешь все как надо, на твоей стороне может быть кто угодно, но только друзья не оставят тебя, если ты облажался.

Многие звонили мне, чтобы утешить, одна афроамериканка даже призналась, что ее попросили организовать масштабную акцию против меня и она отказалась, заявив, что я заслужила право говорить то, что думаю.

Но если у трудных дел есть цель, то они уже не кажутся такими трудными. Подумав так, я составила список усвоенных уроков:

1. Легко забыть, что люди могут подумать, будто бы ты думаешь то, чего на самом деле ты не думаешь.

2. Не пишите ничего в гневе и когда поджимают сроки. Тогда будет время попросить знакомых, которые точно знают, что вы могли иметь в виду, прочесть и оценить текст.

3. Величайшая награда писателя – уметь дать определение тому, чему пока нет названия, но многие его чувствуют.

4. Величайшее наказание писателя – непонимание. Одни и те же слова могут понять совершенно по-разному.

И еще я внезапно подумала о мудрости своего партнера по выступлениям – великодушной, дерзкой, смелой, неподражаемой, но ныне покойной Фло Кеннеди. В любом конфликте она умела найти ценность. «Цель надирания задницы не в том, чтобы вам надрали задницу в нужное время или по нужной причине, – часто объясняла она. – А в том, чтобы ваша задница оставалась чувствительной».

Теперь, вспомнив ее слова, я в голос засмеялась.

После победы Обамы несколько мудрых людей в его команде и команде Хиллари, которые все это время поддерживали связь, поняли, что должен быть какой-то способ исправить ситуацию. Вместе с моей коллегой и подругой Джуди Голд, которая в ходе предвыборной кампании Обамы отвечала за проблемы женщин, мы объявили о первом «исцеляющем собрании», хотя уже тогда знали, что за ним последует множество других. Среди собравшихся были женщины в возрасте, чье сердце было разбито: никогда уже им не суждено увидеть женщину в президентском кресле. Были и молодые, которых с детства воспитывали с мыслью о том, что перед ними открыты все дороги, а теперь их потрясло отношение общества к Хиллари и ее поражение. Афроамериканские женщины и мужчины, голосовавшие за нее, боялись, что, помимо прочего, их ждет расправа за то, что они посмели переступить межрасовую границу. Опра Уинфри и другие известные женщины, поддержавшие Обаму, тоже заплатили свою цену. Некоторые критиковали их за то, что они не голосовали за Хиллари, ведь женщины были ее основными сторонниками и избирателями. Подобные обвинения предъявляли и Карен Мулхаузер – белой женщине, важной фигуре в деле феминизма и его давнему лидеру, которая в этих выборах поддержала Обаму. Я писала статьи и защищала их права в своих выступлениях, а теперь они пришли мне на помощь, чтобы вместе исцелить раны от поражения Хиллари Клинтон.

В качестве последней попытки я сделала несколько сотен значков с надписью: «ХИЛЛАРИ ЗА ОБАМУ – И Я ТОЖЕ».

Потом я села в самолет до Вашингтона, чтобы вместе с огромной толпой послушать ее выступление. В этой исторической речи она великодушно признавала свое поражение и поздравляла соперника, торжественно обещая во всем поддерживать его. Среди собравшихся я и раздала свои значки, и, надо сказать, они пользовались огромным спросом.

IV

За годы организации кампаний я поняла одну важную мысль: наш голос – не самое большее, что мы можем отдать, а самое меньшее. Чтобы построить демократию, ее нужно желать всем сердцем. Однако в полной мере я осознала это, лишь оглядываясь назад.

В начале 1980-х я отправилась в Миссури, чтобы принять участие в организации выборов Гарриет Вудс в Сенат. Она была замечательным кандидатом, и, кроме того, я ощущала особую близость с ней, ведь она тоже избрала нелегкую стезю женщины-журналиста. А ее путь в политику был настолько невероятен, что придумать подобное было просто невозможно. У Гарриет было двое маленьких детей, а на тихой улице, где они жили, располагался канализационный люк, будивший малышей всякий раз, как по нему с шумом проезжала машина. Она жаловалась в городской совет, но тщетно. Потом подала коллективную петицию всех жильцов с просьбой сделать улицу пешеходной – и сработало! Воодушевившись успехом, она баллотировалась в городской совет и победила. Прослужив там восемь лет, Гарриет получила должность в комиссии по автодорогам штата, затем победила на выборах в законодательное собрание штата, а после прошла на второй срок. Кроме того, она стала продюсером телевизионного шоу, полюбившегося местным. Все это обеспечило ей горячую поддержку и популярность среди жителей штата.

И все же для местного подразделения Демократической партии этого было недостаточно. Когда пришло время выбирать кандидата для предварительного этапа выборов в Сенат, партия выдвинула состоятельного банкира, который в жизни никуда не выдвигался, только выписывал чеки. Сказать по правде, кое-кому могло показаться, что дело Вудс заранее обречено на провал – ведь до нее ни одна женщина в Миссури не побеждала в выборах на государственный пост. Не была она и богата, как тот банкир. Но вышло так, что на ее стороне оказалось куда более серьезное преимущество, чем благословение собственной партии: это была поддержка общества и волонтеров. И она обошла богача со счетом два – один.

И вот неожиданно Гарриет Вудс включилась в предвыборную гонку против сенатора от Республиканской партии Джона Дэнфорта. И это был не какой-нибудь кандидат, а бывший генеральный прокурор штата Миссури, рукоположенный епископальный священник и богатый внук основателя компании «Ralston Purina» («Ралстон-Пурина»). Казалось, Вудс выступает против всего патриархального строя.

Когда я приехала в штат, чтобы организовывать ее кампанию, то увидела, что все новые феминистские избирательные группы самоотверженно приняли вызов. С такой же отдачей трудились и волонтеры ее сети, работавшей по всему штату. И хотя Миссури всегда выступал против репродуктивной свободы, сама Вудс отказалась пойти на поводу широкой общественности и продолжила ее поддерживать.

В итоге она одержала победу в сельской местности, где население было большей частью на стороне республиканцев – в том числе в одном настолько консервативном городке, что его неофициально прозвали «маленьким Дикси»[59]. Однако к последней неделе у нее закончились деньги и она оказалась не в состоянии отбиваться от финальной волны агрессивных нападок. Вудс проиграла с отрывом всего в 2 процента голосов. Это безумно обидное поражение привлекло повышенное внимание общественности – как и тот факт, что она стала единственной на всю страну женщиной, баллотировавшейся в Сенат. Будь у нее достаточно денег, чтобы отражать атаки соперников, она вполне могла бы победить. Это было настолько ясно, что послужило поводом к учреждению «Списка ЭМИЛИ» – агитационно-политического комитета по поддержке женщин – кандидатов от Демократической партии, выступающих за репродуктивную свободу. Словно в подтверждение того, что даже из поражения можно извлечь пользу, этот комитет привлек в свои ряды три миллиона членов, став одной из крупнейших организаций страны, а также – главным ресурсом женщин-политиков.

И все же – Данфорт победил. Вместе с ним в Вашингтон отправился юрист-афроамериканец Клэренс Томас, работавший в «Monsanto» («Монсанто») – агрохимическом гиганте, создавшем «Agent Orange» («Агент Оранж»), генно-модифицированные семена и многое другое. В эту компанию его тоже устроил Данфорт, который, по собственному признанию, привязался к Томасу – за консерваторские взгляды, редкие для афроамериканца, и за то, что он тоже получил церковное образование, только католическое.

Все это случилось несколько десятков лет назад. Вудс умерла от лейкемии на восьмидесятом году жизни, в 2007-м, но то досадное поражение с отрывом всего в несколько сотен голосов помнят до сих пор.

Если не верите – вспомните утро после президентских выборов 2000 года, в которых состязались Буш и Гор. Тогда судьба страны зависела всего от нескольких тысяч спорных голосов во Флориде.

В то утро я по чистой случайности выступала в техникуме округа Палм-Бич. Мероприятие это долго планировалось и не было приурочено к каким-либо выборам, а студгородок так же случайно оказался в бедном районе. Меня попросили рассказать в общем о движениях за социальную справедливость, но было видно, что всех волнует только неясный исход последних выборов.

Одна молодая афроамериканка рассказала, что записалась на голосование по телефону, но на участке совершили ошибку, отметив в графе расовой принадлежности «белая», поэтому проголосовать она не смогла. Другой участник, пожилой афроамериканец, сказал, что ему отказали в праве голоса, заявив, что за ним числится судимость за особо тяжкое преступление, хотя ничего такого он не совершал. «Совершал! – выкрикнул кто-то. – Преступление называется «голосовал, хоть и черный»!» Зал разразился хохотом. Тут встал другой мужчина и объяснил, что подобные случаи не редкость: имена людей с судимостью перемешались с именами честных граждан, и никто не удосужился проверить списки на предмет однофамильцев.

Одна пожилая белая женщина сказала, что автобус, приехавший за ней в дом престарелых, отвез ее по неверному адресу. Несколько человек заявили, что количество избирательных участков сократилось и во многих бедных районах, где избиратели в основном голосовали за демократов, выстроились огромные очереди. Многие люди не дожидались и уходили – они получали почасовую оплату, и каждая проведенная на участке минута означала для них потерю денег.

Потом встал мужчина лет пятидесяти и посетовал, что разглядел избирательный бюллетень только на выходе – и осознал, что по ошибке отдал свой голос за ультраправого кандидата, тогда как думал, что голосует за Альберта Гора. В ответ из зала раздалось еще несколько голосов: люди возмущенно кричали, что то же самое случилось и с ними.

Один за другим собравшиеся в зале рассказывали о том, какая неразбериха и нарушение гражданских прав творились на участках. Из семи сотен человек в аудитории по меньшей мере сотня не смогла либо вообще проголосовать, либо отдать голос за своего кандидата. А я подумала: «Если их столько в этом зале, то сколько же всего в Палм-Бич? А во всем штате?»

Наконец со своего места встал белый мужчина лет тридцати и обратился лично ко мне. Как человек, отдавший свою жизнь военной службе в этой стране, а также от лица своей маленькой дочери, которую он мечтал воспитывать в демократическом обществе, он спросил меня: «Не согласитесь ли вы остаться и помочь нам завтра организовать протест; а потом – послезавтра и еще столько, сколько потребуется?»

Мне безумно хотелось сказать ему «да». И все же я думала о том, что подобный шаг могут расценить как разжигание бунта чужаком. Поэтому я просто пообещала ему записать имена, адреса и номера избирательных участков всех, кто не смог проголосовать или отдал свой голос не за того кандидата, и передать их юристам Альберта Гора, а также независимым наблюдателям за пределами штата.

Вернувшись домой, я позвонила юристам и передала им обещанные списки. Когда количество голосов, отданных за Буша, сократилось на 537 из общего количества в шесть миллионов, пересмотр результатов прекратился. Секретарь штата Флорида Кэтрин Харрис, которая была сопредседателем избирательной кампании Буша во Флориде, объявила его победителем.

Повсюду раздавались возмущенные призывы произвести повторный подсчет голосов – в том числе со стороны Верховного суда Флориды. Однако Верховный суд США пятью голосами против четырех постановил, что единого стандарта пересчета, при котором был бы соблюден принцип равной защиты перед законом, не существует, а создавать новый – поздно. Итак, пересчет прекратили.

По масштабу это решение можно было бы сравнить с делом Дреда Скотта – постановлением, принятым Верховным судом в XIX веке, согласно которому ни один чернокожий человек, будь то раб или вольный, не мог стать гражданином Соединенных Штатов ввиду присущей ему предвзятости.

Помните стишок?

Не было гвоздя —

Подкова пропала.

Не было подковы —

Лошадь захромала.

Лошадь захромала —

Командир убит.

Конница разбита —

Армия бежит.

Враг вступает в город,

Пленных не щадя,

Оттого, что в кузнице

Не было гвоздя[60].

Его должны помнить все, кто думает, что их голос не важен.

• Если бы Гарриет Вудс не проиграла с отрывом всего в 2 процента за счет голосов Миссури, Данфорт не стал бы сенатором США.

• Если бы Данфорт не стал сенатором, Клэренс Томас не поехал бы в Вашингтон в составе его команды.

• Если бы Томаса не воспринимали в Вашингтоне как афроамериканца, выступившего против большинства убеждений своего сообщества, Буш-старший не поручил бы ему возглавить – и ослабить – Комиссию по соблюдению равноправия при трудоустройстве, а затем он не занял бы кресло в Апелляционном суде Вашингтона.

• Если бы у Томаса не было таких полномочий, его не назначили бы преемником великого защитника гражданских прав в Верховном суде Джастиса Тургуда Маршалла.

• Если бы Томас не попал в Верховный суд, он не смог бы обеспечить перевес в один голос, который остановил процесс пересчета голосов во Флориде.

• Если бы повторный подсчет все-таки произвели, президентом стал бы Альберт Гор, а не Буш-младший – к такому выводу пришла комиссия, проанализировав все неподсчитанные бюллетени по заказу двенадцати крупнейших новостных агентств[61].

• Если бы Джордж Буш не стал президентом, Соединенные Штаты с меньшей долей вероятности утратили бы мировое сочувствие после 11 сентября, ведь тогда они не развязали бы самую длинную войну в истории США, в ходе которой на Афганистан за четырнадцать лет было сброшено больше бомб, чем за всю Вторую мировую войну. Плюс миллиарды долларов налогоплательщиков, направленные двадцати тысячам контрактников, и тысячи убитых и раненых с обеих сторон.

• Если бы Альберт Гор, а не Буш стал президентом, к проблеме глобального потепления отнеслись бы серьезно. Кроме того, США не пришлось бы фальсифицировать доказательства, чтобы оправдать свое вторжение в богатый нефтью Ирак, тем самым положив начало восьмилетней войне. Которая вместе с войной в Афганистане дала повод жителям мусульманских стран считать, что США воюют с исламом.

• Без Джорджа Буша не было бы: крупнейшего перевода средств в частные компании за всю историю этой страны; соотношения зарплат, при котором среднестатистический генеральный директор получает в 475 раз больше среднестатистического рабочего (в Канаде – в 20 раз); указа о передаче около 40 миллиардов долларов налогоплательщиков католикам, евангелистам и другим религиозным группам без одобрения Конгресса, с целью превращения церквей в систему поставки голосов избирателей.

• Если бы Клэренс Томас не обеспечил большинство голосов, Верховный суд не постановил бы, что корпорации – это люди с правом неограниченных расходов с целью продолжения всего вышесказанного…

Ну, в общем, вы поняли[62]. Этот список можно продолжать бесконечно.

Нужно не просто голосовать, а бороться за свой голос.

Избирательные урны – это то место, где самые слабые становятся самыми сильными.

Тот бывший офицер и его дочка до сих пор снятся мне. Я жалею о том, что не согласилась помочь. Тогда я и не подозревала, что вместе с другими присутствовавшими могла изменить судьбу страны. Ведь нам не дано предугадать, какой из поступков, совершенных в настоящем, изменит наше будущее. Поэтому надо поступать так, словно любое наше действие имеет значение. Ведь в конце концов может получиться именно так.

Как сказала бы моя мать: «Демократия – это семя, которое можно посадить только там, где находишься».

В завершение

Когда долго путешествуешь, так бывает, что возвращаешься туда, где уже был, и словно видишь это место в первый раз.

Главный свой политический урок я усвоила еще в колледже – просто тогда не знала об этом. Я записалась на курс геологии, потому что думала, что это кратчайший путь к утолению жажды познания. Однажды преподаватель отвез нас в долину реки Коннектикут, чтобы показать ее сложный древний рельеф. Я слушала невнимательно, потому что, отойдя чуть в сторону по грунтовой дороге, обнаружила черепаху. Это была гигантская иловая черепаха более полуметра в ширину, выползшая на обочину. Попади она на середину дороги, ее непременно сбила бы машина.

Итак, приложив немало усилий, я подняла черепаху и осторожно отнесла ее к реке.

Когда я уже опустила ее в воду и стала смотреть, как она уплывает, ко мне подошел мой профессор геологии.

– Знаешь, – тихо сказал он, – эта черепаха, должно быть, целый месяц добиралась до грунтовой дороги, чтобы здесь отложить яйца в ил, а ты взяла и отнесла ее обратно в реку.

Я была потрясена, не веря собственным ушам, но было уже поздно.

Лишь спустя много лет я осознала, что именно этот случай помог мне усвоить первое правило организаторской деятельности:

«Всегда спрашивай черепаху».

С Лореттой Свит на скачках, организованных для сбора средств. «Фристейт Рейсвей», Лорел, Мериленд, 1982 г. Из личной коллекции Глории Стайнем

Глава VI. Повседневный сюрреализм

У всякого путешествия – будь то поход в магазин за углом или путь длиною в жизнь – есть начало, середина и конец, верно? Так вот, жизнь в дороге устроена совершенно иначе. Но именно ее нелогичные повороты и неожиданные совпадения, помноженные на попытки найти во всем этом смысл, и делают дорогу столь притягательной.

К счастью, про себя я уже вывела определение этому дорожному безумию. Как сказала Сюзен Лангер, философ сознания и эстетики: «Само стремление непременно дать какой-либо вещи имя является масштабнейшей попыткой обобщения в истории человечества». В свое время мне посчастливилось (а может, наоборот, не повезло?) принять участие в написании сценариев для пионера политической телевизионной сатиры – программы «TW3» или «That Was the Week That Was» («Вот ведь выдалась неделька!»). Основываясь на этом опыте, я выделила особый жанр: повседневный сюрреализм.

I

В 1963 году, ознаменовавшемся спорами о гражданских правах и непрекращающимся конфликтом во Вьетнаме, слово «политический» пугало руководство канала, а слово «сатира» служило отсылкой к знаменитому высказыванию Джорджа С. Кауфмана: «Сатира – это то, что завершает субботний вечер». И хотя «TW3» в конечном итоге стала «мамой» гораздо более глупого шоу «Laugh-In» («Хохмы Роуэна и Мартина»), породившего, в свою очередь, таких законных наследников, как «Субботним вечером в прямом эфире», «Ежедневное шоу с Джоном Стюартом» и «Отчет Кольбера», департамент обеспечения преемственности – или попросту цензуры – был на грани нервного срыва. Все дело в том, что шоу было по-настоящему живым, и, если кто-то отклонялся от написанного текста, ничего не оставалось, кроме как «запикать» неуместное слово или выключить микрофон. Кроме того, департамент цензуры уже пытался внушить нам, что согласно Доктрине равных возможностей, принятой Федеральной комиссией по связи, на каждую «провоенную» шутку должна была приходиться «антивоенная». К счастью, «провоенные» шутки было не так-то просто придумать.

Как бы то ни было, ничто так не стимулирует творческое мышление, как жесткие рамки.

Моя любимая миниатюра успешно миновала «таможню», как мы безжалостно называли руководство канала. Для нее мы наняли фокусника, виртуозно жонглирующего огромными мясницкими ножами, которые летали над головами затаивших дыхание зрителей. Прошла, наверное, целая вечность – и вот словно из воздуха возник работник сцены с плакатом в стиле водевиля: «Гонка за ядерное вооружение».

Благодаря рубрике «Повседневный сюрреализм» я теперь могла комментировать такие события, как субсидирование многоэтажных борделей правительством Голландии. Для этого субботним утром нужно было пролистать газеты, поглядывая программу «Soul Train», и найти в них новости из серии «нарочно не придумаешь».

Я была единственной «девушкой-автором»; быть может, оттого, что способность смешить людей – это тоже сила, и потому женщин старались не подпускать близко к юмору. Согласно опросу общественного мнения женщин больше всего в мужчинах пугает насилие, а мужчин в женщинах – то, что их поднимут на смех. Позже, став главным сценаристом и звездой шоу «Субботним вечером в прямом эфире», Тина Фей сказала: «Только в комедийном жанре послушная белая девушка с окраины считается представителем меньшинства».

«TW3» была смешной. Новаторской. А потому ей не суждено было просуществовать долго. Однако в моей голове «Повседневный сюрреализм» надолго остался как отдельный жанр. Никогда больше мне не придется сталкиваться лицом к лицу с невообразимым без того, чтобы четко представлять себе, что я за это получу.

Начав путешествия в качестве организатора мероприятий и ощутив на себе то, какие порой странные и невероятные совпадения готовит нам дорога, я наконец поняла, почему смех – прерогатива странников, будь то блаженные на Руси или менеджеры рок-музыкантов. Все дело в неожиданности, спонтанности, неконтролируемости. Оказывается, смех – единственная свободная эмоция; смеяться нельзя заставить силой. Можно запугать человека. Можно даже заставить его поверить в то, что он влюблен: если внушить ему зависимость и изолировать от людей на длительное время, он станет искать контакта и поддержки с единственной целью – выжить. Но смех взрывается спонтанно, когда какая-то фраза переворачивает мировосприятие; когда встречаются две противоположности, и на свет появляется третья, и мы внезапно видим реальность в новом свете. Эйнштейн как-то сказал:

нужно быть особенно осторожным при бритье, потому что однажды, когда ему в голову пришла идея, он рассмеялся – и порезался. Смех – это оргазм рассудка.

Когда ты в дороге, моменты сюрреализма бывают мимолетны, как сменяющиеся картинки за окном. Мой поезд мчится по озаренной лунным светом степи, и я любуюсь пейзажем – как вдруг вижу километры аккуратно сложенных и заброшенных холодильников. А бывает, что такие моменты длятся по нескольку часов. Усталая, я вхожу в безликое лобби отеля – и попадаю в самый разгар собрания последних из оставшихся в живых членов Негритянской бейсбольной лиги, чьи истории словно переносят меня в другой мир. Поскольку в процессе обучения наш мозг отращивает новые синапсы, мне нравится мысль о том, что эти неожиданные дорожные дары помогли мне отточить ум и продлили жизнь.

II

1997 год. Вот уже почти тридцать лет я постоянно путешествую, выполняя свою организаторскую работу. В этот раз я выступаю в студгородке неподалеку от Бостона. Дискуссия после лекции затягивается до полуночи, последний самолет в Нью-Йорк давно улетел, а мне нужно домой – ведь завтра утром меня ждет новое путешествие. К счастью, на помощь мне приходят сердобольные студенты: они вызывают машину, чтобы на ней отправить меня домой, и даже утаскивают подушку из общежития, чтобы я могла поспать.

Но, оказавшись в машине, я не могу сомкнуть глаз, заряженная адреналином от оживленной дискуссии. Вдобавок водителю – жизнерадостному белому мужчине лет пятидесяти – хочется поболтать. За окном – дождь стеной, но он заверяет меня, что мы в безопасности – ведь раньше он был дальнобойщиком, колесил по всей стране, в холод и зной. Он зарабатывал 200 000 долларов в год на собственном трейлере, но решил уйти, потому что почти не видел свою жену и внуков. Теперь он владеет автосервисом, восстановил отношения с семьей, но до сих пор безумно скучает по той жизни, полной путешествий.

«Чего вам больше всего не хватает?» – спрашиваю я, ожидая, что он ответит «скорости», «одиночества», «адреналина» или «чувства опасности» – как в фильме «Они ехали ночью». Но вместо этого он признается: «Мне не хватает общения». К такому ответу я не готова и потому прошу его объяснить. «Гражданским не понять», – отвечает он и интересуется, готова ли я взглянуть на эту жизнь своими глазами.

Мы съезжаем с автомагистрали, сворачиваем к автозаправке – и я вижу три припаркованных грузовика. Их огромные кузовы обтянуты по периметру светодиодной лентой безопасности, сверкающей в темноте, словно рождественские огни. За ними – сарайчик без окон, различимый лишь благодаря паре неоновых вывесок с надписью «Пиво».

Открыв дверь, мы попадаем в параллельный мир, полный ярких огней, смеха, музыки и аромата свежеиспеченного хлеба. Он заряжен энергией так, словно сейчас полдень, а не два часа ночи. За стойкой перед нами ставят две кружки с кофе – тяжелые, как гантели, – и два шмата пирога. Мой водитель и официантка обмениваются новостями – обсуждают, кто еще работает, кто еще не развелся, кто недавно ехал на фуре по гололеду и перевернулся; чью машину затянуло торнадо. Во всяком случае, так я понимаю их слова, хотя некоторые, вроде «муравьеда» (обозначающего некий вид машины) или «медведя» (сотрудника дорожной полиции), нуждаются в переводе. Рядом со мной сидит бородатый водитель в ковбойских сапогах. Он заказывает лимонный пирог с безе, шоколадное мороженое, чай и канистру моторного масла. Официантка отправляет по длинной и гладкой барной стойке все заказанные им позиции – с мастерством опытного игрока в пул, настолько виртуозно, что я не могу сдержать восторга. И вот мы уже болтаем с ней о женщинах, которые водят грузовики. Она говорит, что теперь их стало больше. Владельцы автопарков стали чаще нанимать их, потому что они слушаются инструкторов и водят аккуратно. Хотя все еще выслушивают подколки и скабрезности в эфире радиосвязи. Она уважает их за то, что они вообще нашли в себе смелость заниматься этим и даже иногда водят длинномеры. Все началось с того, что жены стали напарниками мужей (пока один спит, другой ведет машину) и постепенно научились работать самостоятельно. Это был настоящий рывок вперед, способный пробить «стеклянный потолок» и дать женщине высокооплачиваемую работу.

В другом конце зала пожилой белый мужчина и двое молодых чернокожих людей по очереди кидают монеты в старомодный музыкальный автомат и спорят о том, кто лучше: рэперы или классики вроде Стиви Уандера и Сэма Кука. Наконец все трое приходят к согласию, что песня Брука Бентона «Rainy Night in Georgia» («Дождливая ночь в Джорджии») стала самым настоящим гимном дальнобойщиков, и ставят ее три раза подряд.

«Вот увидишь, – говорит мне мой водитель, – на следующей остановке нас ждет настоящая музыка дальнобойщиков».

Мы снова летим по сверкающему шоссе. Он рассказывает, что стоянки водителей грузовиков – это не сеть вроде «Макдоналдса», где все кафе одинаковые; их объединяет скорее идейное родство. На каждой тебя ждут домашняя еда, общение, музыка и полный отрыв от времени; и, конечно, товары первой необходимости для водителей – от моторного масла до спрея от комаров, и все это продается за наличные.

Оказавшись на месте, съезжаем с автострады на теплую, переливающуюся огнями и приглашающую отдохнуть стоянку. Музыкальный автомат играет такие песни, как «Girl on the Billboard» («Девушка на рекламном щите»), «A Tombstone Every Mile» («На каждой миле – надгробный камень») и «18 Wheels and a Dozen Roses» («18 колес и дюжина роз»). Последняя – о водителе грузовика, возвращающемся домой к жене.

Как постоянные слушатели, дальнобойщики со временем стали законодателями музыкальных хитов. А студия «Nashville» занимается записью хитов специально для дальнобойщиков, так как это очень прибыльно.

На третьей стоянке я сижу рядом с женой дальнобойщика, которая является его напарником. Для нее работа с мужем стала мерой защиты. «На стоянках дальнобойщиков орудуют сутенеры, – объяснила она. – Они привозят туда девчонок, и те обслуживают водителей, а потом их везут на следующую стоянку. У меня была племянница, которую сначала подсадили на наркотики, а потом сутенер забил ее до смерти за попытку бегства. Раньше я ненавидела этих девчонок; теперь ненавижу сутенеров». По ее словам, сами дальнобойщики в основном примерные семьянины, а клиентами проституток чаще становится их начальство. Сама же она гордится тем, что команды из жен и мужей реже попадают в аварии, чем водители-одиночки.

На четвертой стоянке шел 24-часовой сеанс игры в покер. На пятой – очевидно, бесконечная дискуссия о том, удастся ли дальнобойщикам добиться изменений в законодательстве, гарантирующих им бо́льшую безопасность[63]. Так мы побывали на всех основные стоянках от Бостона до Нью-Йорка.

Большую часть своей жизни я провела в дороге, но никогда прежде не видела этот мир, который просыпается, когда засыпают все остальные.

По словам моего водителя, мир этот охватывает весь земной шар. Он также рассказал, что встречался и с иммигрантами – водителями английских грузовиков, которые искали работу, и повсюду, от крутых дорог Эритреи до суматошных индийских улочек, по которым то и дело проносятся машины, расписанные цветами и изображениями божеств, водители украшали приборные доски своих «коней» произведениями искусства и фотографиями родных.

Вновь мы возвращаемся в теплый салон грузовика, а за окном бушует стихия. Мы молчим, только в голове у меня, не прекращаясь, звучит чувственный баритон Брука Бентона:

В Джорджии – дождливая ночь,

И кажется, будто бы дождь

Идет во всем мире…

В ночном небе уже отражаются огни Манхэттена, а я абсолютно утратила чувство времени. Кажется, будто бы это путешествие длится вечность. Внезапно я осознаю, что все это время барахталась на поверхности и только сейчас мне открылись глубины, где живут киты-великаны.

III

Я обедаю с Флоринс Кеннеди в кафе «Фигаро», в Западном Голливуде. Она говорит, что бросила карьеру адвоката, потому что «закон разбирается с каждым засранцем по отдельности, а нужно остановить всю систему кровопийц». Вдобавок в кафе, где мы сидим, работает семь официанток и ни одного официанта; подобное соотношение не может не настораживать. Кроме того, по словам Фло, чаевые используют как повод, чтобы платить им меньше установленной минимальной заработной платы[64]. В ответ на наши расспросы администратор заявляет, что платят здесь отлично, все семь официанток обожают свою работу и еще несколько девушек ждут в очереди, пока освободится заветное местечко.

Вернувшись спустя неделю в Нью-Йорк, я обнаруживаю у себя в ящике письмо от официанток:

«Не думаем, что представители какой-либо другой профессии больше нас ценят то, что вы делаете для женщин. Мало того что мы вкалываем за гроши, так от нас еще требуют быть преувеличенно вежливыми с клиентами-мужчинами, чтобы те тратили больше денег и приходили еще. Наш замечательный администратор продвигает теорию о том, что это для нашего же блага – ведь так мы получим больше чаевых. Идиот, что с него возьмешь? А вы не сдавайтесь!

Подрывная Семерка».

Несколько десятков лет спустя, в 2014 году, я узнаю о том, что тридцать девять женщин предъявили всеми любимому комедийному актеру Биллу Косби обвинение в сексуальных домогательствах с предварительным накачиванием жертв наркотиками. Все они пострадали от его действий в разное время в прошлом и боялись, что, если заявят в полицию, им никто не поверит. Однако стоило первой из них набраться смелости, как вслед за ней подтянулись и другие. Среди жертв была Линда Джой Трэйтц, тогда еще 19-летняя официантка того самого кафе «Фигаро». Косби был его совладельцем и периодически наведывался туда. В тот вечер он предложил подвезти ее до дома, а в машине, как она рассказывала, ее ждал полный портфель наркотиков и изнасилование.

Жаль, что Фло не дожила до этого дня и не узнала, что чутье ее не подвело, впрочем, как всегда. Она была на восемнадцать лет старше меня, видела даже куклусклановцев, угрожавших ее родителям, а потом стала правозащитницей и экспертом в гражданском праве.

Из наших совместных поездок я узнала больше, чем из университетских лекций.

Помню, как однажды она купила фиолетовый брючный костюм для молоденькой продавщицы, которая давно о нем мечтала, но не могла себе позволить. Когда я вернулась в этот магазин уже после смерти Фло, эта же продавщица – теперь уже женщина среднего возраста – призналась, что своей щедростью Фло заставила ее по-новому взглянуть на жизнь.

В 1980 году я сажусь в переполненный самолет до Детройта и оказываюсь в окружении ортодоксальных евреев. Все мужчины – в широкополых черных фетровых шляпах, надетых поверх шапочек-ермолок; женщины – в темных париках и платьях с длинными рукавами; дети – чистенькие и тихие, как взрослые в миниатюре. Я замечаю, как они суетливо меняются местами – по всей вероятности, чтобы ни одна женщина не оказалась рядом с чужим мужчиной или со мной. Моим соседом оказывается самый старший мужчина в компании, скромный и вежливый, с псалтырем в руках. Зная о том, что у ортодоксальных евреев мужчинам запрещено касаться любой женщины, кроме членов своей семьи, даже пожимать им руку, я стараюсь вести себя учтиво и не класть руку на общий подлокотник. И все же меня удивляет то, что им важнее отделить меня от женщин, чем от мужчин. Сквозь идиш я различаю слово «феминистка» – его произносят сидящие впереди молодые мужчины, пристально разглядывая меня в щель между спинок сидений.

Прибыв в аэропорт, я иду в дамский туалет и вижу там их жен и дочерей. Самая младшая из них проверяет кабинки, где скрылись старшие, потом смотрит мне прямо в глаза и улыбается. «Привет, Глория, – звонко произносит она. – Меня зовут Мириам». Ради ее улыбки стоило проделать весь этот путь.

1996 год. Я в Канзасе – на родине сенатора Роберта Доула, недавно баллотировавшегося на пост президента Соединенных Штатов. В номере отеля я включаю телевизор и вижу в кадре улыбающееся лицо Доула, рассказывающего о своей импотенции в рекламе «Виагры». Как говорит Лиз Смит, остроумная обозревательница сплетен из Манхэттена: «Нарочно не придумаешь».

Тысячелетие на исходе. Я и две студентки едем на политическое собрание в Аризону. Остановившись перед закрытым на ремонт участком дороги, под палящим солнцем, мы видим, как к нам направляется крупный мужчина с мотыгой. Мы успели испугаться, потому что других машин поблизости не было. Наклонившись к окну, мужчина объясняет, что увидел на наших футболках надписи «Ms.» и сразу узнал, так как он наш постоянный читатель. Мне это кажется настолько невероятным, что я сразу подозреваю, что он либо шутит, либо врет. И тут он цитирует статью годичной давности о «феминисидиос» – такое название получили сотни случаев, когда молодые женщины были найдены мертвыми в мексиканской пустыне, неподалеку от Эль-Пасо, со следами изнасилования, пыток и прочих издевательств. Высказывались самые разные предположения о мотивах преступлений – от сексуального рабства до торговли органами, от изнасилования до ритуальных убийств. Вплоть до мотива мести женщинам за то, что те получают зарплату. Эти убийства продолжались десятилетиями, но, поскольку в них явно прослеживалась сексуальная направленность, а жертвы были «всего лишь» работницами «макиладорас» (мексиканских фабрик, расположенных неподалеку от границы и производящих дешевые товары на экспорт в Соединенные Штаты), о них много шумели в новостях, но никто арестован не был.

Тут я замечаю в глазах у мужчины слезы: оказывается, десять лет назад его шестнадцатилетняя сестра стала одной из жертв «феминисидиос», а сегодня – годовщина ее смерти. Он хочет поблагодарить нас за то, что мы не оставляем эти убийства без внимания и помним о них. Он благодарен всем, кто рассказывает людям об этих несчастных девушках. Сам он будет носить траур до тех пор, пока убийцу сестры не поймают.

Мы пожимаем его мозолистые руки, а он замечает, что в нашем появлении в этот день есть нечто мистическое. Мы и сами ощущаем это. Мужчина возвращается к работе, а мы еще долго сидим и молчим. Пройдут годы, и я забуду, куда мы ехали тогда, но всегда буду помнить этого человека и его сестру.

2000 год. Я вместе с другом еду из Техаса в сельскую местность Оклахомы. По состоянию дорог сразу видно, где заканчивается один штат и начинается другой: в Оклахоме дороги лучше, и крупный рогатый скот свободно гуляет по ним, а не стоит на привязи под палящим солнцем. На смену барам с официантками топлес и прочим подобным заведениям приходят придорожные заправки с круглосуточными магазинами. Все бы ничего – до тех пор, пока «Библейский пояс» не сужается и я не замечаю парные рекламные щиты вдоль дороги. Один из них обещает вечную жизнь через обретение Христа, другой – обратить вспять последствия вазэктомии.

Ранняя осень 2003 года. В ходе дискуссии после лекции в университете один студент встает и заявляет, что президент Джордж Буш намеревается вылететь в Ирак с огромной пластиковой индейкой, чтобы сфотографироваться с солдатами в честь Дня благодарения. Мы как раз обсуждали липовые доказательства наличия оружия массового поражения, которыми Буш оправдал вторжение в Ирак, и вот теперь весь зал смеется над липовой индейкой.

После Дня благодарения журналисты по большому секрету сообщают: Буш в самом деле летал в Ирак в самый разгар войны с раскрашенной вручную индейкой и фотографировался с войсками, после чего вернулся в Вашингтон, и все это на деньги налогоплательщиков.

Кто был этот студент? Откуда он знал?

Во время командировки в Джорджию я вижу на лужайке таблички с информацией о проведении повторной кампании Макса Клиланда – весьма популярного сенатора и героя войны, потерявшего при бомбежке во Вьетнаме обе ноги и руку. Я снова в Атланте в 2002 году и смотрю рекламу по телевизору, в которой его называют «антипатриотом» и сравнивают с Усамой бен Ладеном и Саддамом Хусейном. Поводом для этого послужило его выступление против множества антитеррористических мер. Однако это – Большая Ложь в стиле Джо Маккарти. Ветераны обеих партий протестуют против рекламы, и ее в конце концов убирают. И все же конечная цель ее – посеять сомнение в души людей и заставить их думать, что «нет дыма без огня», – достигнута. Клиланд повержен.

Спустя год я вижу, как подобную тактику с успехом применяют против сенатора Джона Керри – также героя Вьетнамской войны, баллотирующегося на пост президента. По телевизору транслируют выступления ветеранов, отрицающих героизм, как капитана судна «Swift boat». И хотя обвинения впоследствии опровергают, они все же вносят свою лепту в поражение Керри. В английском языке появляется новое слово swiftboating — «политический выпад в сторону оппонента, при котором бьют не по слабым, а по сильным местам».

В кругах феминисток и других борцов за права этот метод давно называют «смешиванием с грязью» – когда лидеров обвиняют в том, что они посмели писать, говорить или вести за собой людей.

Обесценить то хорошее, что человек совершил, – страшнее, чем указать на плохое[65].

Во время президентских выборов 2008 года – ставших знаковыми для Повседневного сюрреализма, – ведущий ток-шоу правого толка Раш Лимбо выступает против кандидата от Демократической партии Хиллари Клинтон. Он обвиняет ее в том, что она носит брюки, чтобы скрыть «плохие» ноги. Сам же он поддерживает Сару Пэйлин, баллотирующуюся на пост вице-президента от республиканцев, – та носит юбки, демонстрируя всем свои «хорошие» ноги. На самом деле кандидатуру Пэйлин выдвинули в последний момент, чтобы собрать хоть немного голосов разочарованных сторонников Хиллари Клинтон. Но это бессмысленно. Сара Пэйлин выступает против репродуктивной свободы и большинства других потребностей женщин, получает удовольствие от стрельбы по животным из вертолета и всегда пользовалась большей популярностью среди белых мужчин, чем среди женщин любой расы. Выбор ее – величайшая политическая ошибка с тех пор, как президент Буш назначил в Верховный суд Клэренса Томаса в надежде, что за него проголосует больше афроамериканцев. Сюрреализм – это победа формы над содержанием.

Однако, когда речь идет о «серийном» сюрреализме, ничто не затмит попытки ультраправых и религиозных фанатиков добиться признания яйцеклетки самостоятельной личностью. Таким образом они надеются национализировать тела женщин детородного возраста. Неудивительно, что попытки внести в Конституцию поправку о правах человека провалились, тогда как множество инициатив местного значения имеют успех – от взрыва клиник и убийства врачей «во имя жизни» до отказа включить контроль рождаемости в программу страхования здоровья и закрытия клиник за несоблюдение невыполнимых строительных норм, навязанных государственными органами. Со временем я заметила и то, что пикеты клиник часто олицетворяют этот сюрреализм.

Для того чтобы попасть в клинику «Blue Mountain» города Миссула (штат Монтана), мне приходится миновать пикетчиков, столпившихся на самом краю ограничительной линии. «Аборт – это убийство!», «Детоубийцы!» – скандируют они. Оказавшись внутри, я вслед за персоналом иду по коридорам клиники, которая с начала 1970-х годов оказывала полный спектр медицинских услуг. В 1993 году ее здание было полностью разрушено бомбардировками зажигательной смесью, устроенными противниками абортов, хотя, как это часто бывает, проведение абортов – лишь малая часть деятельности клиники. На устранение последствий потребовалось два года и множество усилий. Теперь, для того чтобы продолжить работу, клинике пришлось окружить себя демаркационной зоной и высокой оградой.

Сотрудница «Blue Mountain» рассказала, что одна из участниц пикета, дождавшись, пока мужчины уйдут, зашла в клинику, сделала аборт, а на следующий день снова присоединилась к пикетирующим. У меня не укладывается в голове, как такое возможно, но сотрудница объясняет, что женщины в таких группах чаще других лишены репродуктивной свободы и, как следствие, чаще испытывают потребность в абортах. Потом они чувствуют вину и с утроенным рвением участвуют в пикетах. Ограничением свободы выбора объясняется и то, почему согласно исследованиям женщины-католички гораздо чаще протестанток делают аборты[66].

Теперь, посещая клиники, я всегда спрашиваю, случалось ли, чтобы женщины, участвующие в акциях протеста, обращались в клинику за абортом, а затем вновь продолжали выступать против них. И всюду – от Атланты до Уичито – мне отвечают «да».

И все же сотрудники клиник, видя страдания женщин, молча провожают их в процедурную, не привлекая внимания СМИ.

А между тем в городе Уичито штата Канзас доктор Джордж Тиллер – один из немногих врачей, делающих аборты на поздних сроках (эта процедура составляет всего 1 % от общего числа, но она необходима, когда, например, плод нежизнеспособен), был ранен в обе руки женщиной-пикетчицей. Оправившись, он возвращается к практике и продолжает помогать женщинам, съезжающимся к нему из многих штатов.

В 2008 году я наконец встречаюсь с доктором Тиллером на симпозиуме врачей, выступающих за репродуктивную свободу и здоровье интимной сферы. Я спрашиваю его, помогал ли он когда-нибудь женщине, которая выступала у стен его клиники с акцией протеста. «Конечно, – отвечает он. – Ведь я обязан помогать им, а не усугублять их ситуацию. Наверное, они и так испытывают чувство вины».

В 2009 году доктора Тиллера убил выстрелом в голову активист, скрывавшийся внутри лютеранской церкви, куда по воскресеньям ходила вся семья Тиллера. Этот поступок был совершен «во имя жизни».

Я сижу в самолете, летящем из Далласа в Нью-Йорк. Рядом со мной – очень старая и очень элегантно одетая женщина. Должно быть, ей не с кем поговорить, решаю я, и завожу разговор. Оказывается, ей девяносто восемь лет и когда-то она выступала в коллективе «Девушки Зигфелда», а теперь собирается танцевать на бродвейской благотворительной акции против СПИДа вместе с подругой, которой сто один год и с которой когда-то вместе выступала. Они занимаются этим с тех пор, когда о СПИДе впервые сообщили в СМИ. Ее ответ смутил меня, и в то же время я жажду получить совет от «будущей себя» – ведь мне уже за семьдесят. Я спрашиваю, как ей удалось столько лет оставаться собой. В ответ она смотрит на меня, как на нерадивую ученицу, и говорит: «Ты – это всегда ты, с самого рождения. Нужно только постоянно искать способы это выразить».

IV

Деятельность организатора сюрреалистична по определению. Нередко мне случается видеть какую-нибудь картину, или целый ворох дизайнерской одежды, или стильно меблированную комнату, чья стоимость покрыла бы все мои проекты. В этом состоит основная задача организатора: выйти из темного подвала и рассказать людям, греющимся в солнечных лучах, каково это – жить во тьме. Со временем понимаешь, что для эффективного решения этой задачи необходимо свести вместе две эти группы. Те, у кого есть лишние деньги, поймут, что жертвовать их во имя таланта и красоты намного лучше, чем накапливать вещи. Те, у кого денег нет, усвоят важный урок: деньги – не панацея. Более того: обладание большими деньгами может привести к полной самоизоляции и отрыву от людей.

Думаю, именно этот контраст между излишком и нуждой – и есть основной источник злости и радости большинства организаторов. Злости – оттого, что подобная ситуация вообще имеет место, а радости – оттого, что эту дистанцию можно сократить. Сбор средств – цена самого главного подарка: заниматься тем, что мы любим.

Часто эту деятельность называют древнейшей профессией после проституции. Хотя последнюю правильнее было бы назвать древнейшей формой угнетения. Карл Маркс, заложив столовое серебро и драгоценности своей жены Дженни, дочери барона, жил на подачки богатенького Фридриха Энгельса. Гарриет Табмен вынуждена была заниматься сомнительными делами и просить милостыню на паперти, чтобы собрать средства на подпольную железную дорогу, освободившую более трехсот рабов. Айседора Дункан заручилась поддержкой своего любовника, наследника империи «Zinger», который финансировал ее танцы и поездки в новую коммунистическую Россию. Ганди, побывав в Южной Африке, привез оттуда новые для индийского движения за независимость виды деятельности – поиск и привлечение ресурсов и бухучет. Эмма Гольдман, у которой в начале карьеры было пять долларов и швейная машинка, снискала расположение таких меценатов, как коллекционер произведений искусства Пегги Гуггенхайм. Эва и Энн Морган – племянница и дочь Джона Пирпонта Моргана, крупнейшего финансиста в истории США, – направили семейные сбережения на финансирование работниц, участвовавших в акциях протеста до и после пожара на фабрике «Triangle», и даже заложили свой особняк на Пятой авеню, когда этих женщин арестовали. Движения по борьбе за право голоса могло и не быть, если бы не поддержка Алвы Бельмонт и миссис Фрэнк Лесли – двух женщин, получивших состояние через вдовство. Богатство особенно сюрреалистично выглядит рядом с нищетой, и именно в деятельности по поиску и привлечению инвестиций этот контраст всего заметнее.

Конец 1980-х – эпоха роста корпоративной прибыли и падения Берлинской стены. Я лечу в частном самолете в Палм-Спрингс. Из всех пассажиров на борту, а их десять человек, я знаю только одного – мужчину, с которым встречаюсь. За всю жизнь я всего лишь дважды встречалась с богатыми мужчинами, и он – один из них. Первый получил свое состояние в наследство и оттого был чудовищно не уверен в себе, хотя и возглавил издательское дело отца. Поскольку в детстве, которое я провела в Восточном Толидо, чтение книг приравнивалось к бунту, я и не подозревала, что для него, напротив, книги были символом конформизма. Мужчина, который летит вместе со мной, более уверен в себе, потому что сам заработал свое состояние, хотя тут же приобрел лимузин и собственный самолет, отрезавшие его от внешнего мира. С другой стороны, мы оба любили танцевать, нам было весело друг с другом и некогда спорить о том, в чем наши мнения не совпадали.

Вместе с четырьмя президентами крупных корпораций и их женами или давними спутницами мы летим на каникулы по случаю Дня благодарения. Для моего спутника это работа, а для меня, я надеюсь, возможность привлечь инвестиции его коллег. На борту вместе с нами – главы империи снеков, фармацевтической компании, кабельного канала и крупной компании по выпуску кредитных карт. Все они потенциально могут профинансировать проекты в области здравоохранения и борьбы с насилием над женщинами и девушками, которые представляют собой 80 % их целевой аудитории, но получают всего около 6 % корпоративной прибыли, направляемой на благотворительность.

Мы приземляемся в частном аэропорту неподалеку от Палм-Спрингс и, пересев в лимузин с кондиционером, едем по знойной пустыне. Наконец оказываемся у особняка с высокими стенами, лепниной и двойными воротами с электронным механизмом. Пройдя осмотр, мы ступаем на изумрудный газон, окруженный аккуратно подстриженными кустами, озерами с водяными лилиями и источниками с кристально чистой водой. В пустыне вода – на вес золота. А это – Форт-Нокс[67].

Каждую пару сопровождают в отдельное бунгало с собственным садом. Мужчины переодеваются, чтобы сыграть в гольф, женщины – в теннис. Я в Восточном Толидо не научилась ни тому, ни другому и потому остаюсь в своем прохладном бунгало, чтобы дописать статью, которую давно должна была сдать. Обнаружив запасы нездоровых закусок, приготовленных одной из корпораций, я принимаюсь их поглощать.

Так для моих спутников начинается время спорта и товарищества, а для меня – пора поедания сухомятки. По вечерам у нас банкеты, где вино льется рекой, а столы ломятся от еды; время смешных анекдотов, которые, кажется, уже рассказывали, и не раз.

На День благодарения мы приглашены на ужин в загородный дом Фрэнка Синатры и его четвертой жены. Степень его близости с нашей группой объяснена весьма туманно: кажется, покойный отец одной из моих спутниц был знаком со знаменитым певцом. По прибытии мы видим компанию из трех пожилых мужчин в водолазках пастельных тонов, которые смотрят по телевизору футбольный матч. У одного из них за поясом – пистолет в кобуре. Официанты приносят напитки, но хозяев нигде не видно. Праздничный ужин накрыт на массивной буфетной стойке – отчего кажется, будто мы в отеле.

Наконец к нам выходит Барбара Синатра – некогда танцовщица из Лас-Вегаса и бывшая жена одного из братьев Марксов[68]. Она спокойна и величава. Мои надежды на привлечение средств стремительно растут, когда она упоминает свою деятельность в Палм-Спрингс по защите женщин и детей, ставших жертвами домашнего насилия; но так же стремительно тают, когда она обвиняет меня и других участниц женского движения в том, что оставили без внимания этот вопрос.

Я проглатываю гордость: некогда объяснять, что это мы первыми заговорили о проблеме домашнего насилия; мы добились ужесточения законодательных мер и уголовного преследования; мы создали первые приюты и тридцать лет пытались объяснить всему миру, вопрошавшему, «почему женщина не может просто взять и уйти?», что именно в этот момент по статистике чаще всего и происходит убийство. Вместо этого я просто рассказываю об эффективных программах спасения жертв, для реализации которых нам нужна поддержка извне.

И все же чувствую, что она слушает меня без особого интереса. Во-первых, потому, что эти программы никак не связаны с благотворительным балом, который она организовывает. Во-вторых, к нам наконец-то идет Фрэнк Синатра с бокалом вина. Вид у него как у… Фрэнка Синатры. Со стороны я наблюдаю, как эта царственная женщина услужливо накладывает ему индюшку.

После десерта нашу компанию проводят в отдельное здание, где выставлена крупнейшая коллекция игрушечных паровозиков, которую я когда-либо видела. Миниатюрные рельсы проложены на столах, представляющих собой макеты пейзажей – с дорогами, деревьями, озерами и крошечными зданиями. Пассажирские вагончики подсвечиваются изнутри, и в окошках видны силуэты людей. Синатра надевает фуражку проводника, нажимает кнопки и отправляет поезда через туннели и мосты. Вид у него счастливый: он в своей стихии. Я стараюсь не думать о том, сколько это все стоило.

На другой день, снова в нашем роскошном жилище, я пишу и грызу какую-то сухомятку. Перед самым отъездом из Палм-Спрингс нас ждет мой любимый пункт программы: катание на лошадях по пустыне. Однако последствия злоупотребления сухомяткой немедленно дают о себе знать: на мне расходятся джинсы в самый неподходящий момент, и я вынуждена ретироваться в бунгало с иголкой и ниткой.

На обратном пути в самолете мужчины обсуждают слияния и поглощения, а женщины – способы похудеть. Я знаю, что одна из них когда-то занимала престижную должность в Вашингтоне, а другая недавно поднялась на Эверест, но никто об этом не говорит. Воспользовавшись замкнутым пространством, я вновь пытаюсь привлечь всеобщее внимание к проектам, поддержка которых будет по достоинству оценена женщинами. Однако в ответ получаю вежливое равнодушие, чувствуя себя одиноким островом, вокруг которого бушует океан посторонних разговоров. Мысленно я уже представляю, как выпрыгиваю из самолета с парашютом.

Мы приземляемся в частном аэропорту Нью-Джерси. Все по парам садятся в отдельные лимузины, хотя с легкостью поместились бы в один.

За три дня, беспрестанно слыша вокруг себя разговоры о том, как заработать побольше денег, я так и не смогла вставить хоть слово о том, куда их с толком направить.

Я злюсь на себя. Они играют в игру по заданным правилам. Я же пытаюсь эти правила изменить – и терплю поражение. Нет ничего больнее сюрреализма, когда ты сама – единственная белая ворона.

Много лет, по пути в Вашингтон и обратно, я проезжала через город Лаурель штата Мэриленд, но понятия не имела о том, что там творится. И вот однажды, в 1982 году, когда я сидела за столом в редакции журнала «Ms.», наслаждаясь минутой спокойствия после череды командировок, мне позвонила Конни Боуман – новый директор по маркетингу скачек «Freestate Raceway». Поскольку скачки в повозках – развлечение национального и мирового уровня, как в отношении самих скачек, так и в отношении ставок на победителей, а также потому, что оба этих вида деятельности преимущественно мужские, Боуман намерена привлечь к участию больше женщин. С этой целью она решила пригласить меня и Лоретту Свит – звезду одного из самых популярных сериалов в истории телевидения, – как соперниц в состязании под названием «MASH против Ms.». Процент от заработанных денег каждая из нас должна будет отдать на благотворительность.

Мне это предложение показалось интересным. Как выяснилось, совсем немногие рекламодатели готовы обеспечивать поддержку женскому журналу, на полосах которого не рекламируется модная одежда, косметика, товары для дома и тому подобное. Чтобы компенсировать этот недостаток и удовлетворить просьбы о подписке из женских приютов, тюрем, программ государственных пособий и просто читательниц, которые не могли себе его позволить, – мы должны были привлечь средства извне. Вот так получилось, что теплым летним вечером я в белых брюках и желто-зеленой жокейской форме внезапно оказалась перед огромным, ярко освещенным стадионом, полным тысяч кричащих незнакомцев, болеющих за своих любимых лошадей, а также – что было для всех внове – за меня или Лоретту. На ней – белые брюки и красно-синяя форма, и обе мы взираем на окружающий мир из-под белых шлемов с надписью «MASH против Ms.».

За нами – огромный овальный ипподром, так ярко освещенный прожекторами, что, говорят, его видно даже из космоса. Мы вот-вот вверим свою судьбу лошадям и жокеям, которых не знаем. В жизни все намного сюрреалистичнее, чем по телефону.

Ассистенты скачек проводят нас к повозкам. В мою впряжен великолепный гнедой жеребец, которым правит тощий темнокожий пожилой жокей. Видеть его в этом традиционно белом мире – непривычно. У Лоретты – жокей помоложе и вороной мерин. Мы садимся рядом с жокеями на узенький – не шире гладильной доски – облучок. Вся эта конструкция больше напоминает вешалку для пальто, чем колесницу Бен-Гура, которую я себе представляла. Мы рысью скачем к тому месту, где собрались другие команды, – и мне кажется, что мы уже развили приличную скорость. Звучит сигнал – и мы ускоряемся еще больше. Я внезапно осознаю, что трасса всего в нескольких сантиметрах подо мной и летим мы так быстро, что она кажется мутной рекой. От участи быть затоптанной лошадьми меня спасает лишь эта «гладильная доска».

Внезапно лошадь, жокей и я словно оказываемся в вакуумной капсуле, в облаке света и ветра. На несколько минут – а может быть, часов – мы словно сливаемся воедино. В этот момент меня посещает мысль:

«Когда мчишься на пределе скорости в автомобиле, то тешишь свое эго; но суть скачек – в доверии».

Наконец мы начинаем замедляться, и сквозь размытую дымку вновь проступают деревья, ограда, люди. Жокей поворачивается ко мне и с улыбкой говорит: «Победили!»

Мы триумфально проезжаем по огромному шумному ипподрому, а сверху рокочет многократно усиленный мужской голос: «Ms. одерживает победу над MASH!» Вот так: не жеребец над мерином и не пожилой черный жокей над молодым белым. Но я слышу, как Лоретта радостно говорит репортеру: «Чужие победили своих!»

Я чувствую себя Алисой в Стране Чудес, очутившейся в параллельной вселенной. В детстве я безумно любила лошадей – и вот теперь вспомнила, чем меня пленили эти умные, грациозные существа, удостоившие нас чести прокатиться вместе с ними.

Суммой выигрыша мы разочарованы – меньше 5000 долларов на человека. Мы даже забыли сами на себя поставить. Каждая из нас могла бы с легкостью заработать больше денег за меньшее время и с намного меньшим риском. Однако теперь, когда я проезжаю мимо указателя на Лаурель по пути в Вашингтон и обратно, в моей памяти воскресают та скорость, и размытые грани, и гордый жокей, и великолепный жеребец, и совершенно иное ощущение реальности.

V

1967 год. Я – в кафе, где-то в сельской местности Вирджинии, готовлюсь к интервью. Не так давно вышел указ о расовой интеграции в государственных школах, и большинство белых родителей спешно перевели своих отпрысков в свежесозданные частные школы «для белых», причем средства на их учреждение расистское государство взяло из отчислений налогоплательщиков. Мне предстоит интервью с белой девочкой-шестиклассницей – вундеркиндом в области организации. Она вовсю зазывает чернокожих ребят в новую интегрированную государственную школу. Делает она это с разрешения родителей, но задумка – ее. Если я напишу о ней, то ее история может стать примером для других учеников, но пока мне не удается даже убедить редакторов. Для газет эта новость «слишком аполитичная и мягкая», а для женских журналов – «слишком политизированная и жесткая»[69].

Рядом со мной у барной стойки – трое белых парней, которые также обсуждают интеграцию, точнее, выражаясь их языком, «смешение рас». Кажется, они даже не замечают пожилую темнокожую официантку, которая их обслуживает. Ее же выражение лица – непроницаемо. Потом молодые люди начинают спорить о Вьетнаме и о том, станут ли чернокожие солдаты подчиняться приказам белых офицеров.

– Надеюсь, что нет, – говорит в этот момент сидящий чуть поодаль пожилой белый мужчина. – В этой войне мы выбрали неправильную сторону.

Молчание. «Быть беде?» – думаю я про себя. Пожилой мужчина перебил молодых, но в целом он прав. Однако, подобно Шахерезаде, которая рассказывала захватывающие истории, дабы отсрочить собственную смерть, этот одинокий странник отставляет в сторону кружку кофе и начинает свой рассказ.

«Во Вторую мировую я служил в Индокитае – тогда так назывался Вьетнам – и не просто встречался с Хо Ши Мином, но знал его близко. Мы воевали против японцев – и он тоже. Мы были соратниками и союзниками. К тому же он был для нас героем – ведь его воины в джунглях спасали подбитых японцами американских летчиков. Хо так много времени провел с американцами, что порой люди узнавали его только по пачке «Кэмела», высовывающейся из кармана. Еще он уважал президента Рузвельта за то, как тот отбрил Черчилля, заявив, что после войны колониальной политике нужно положить конец. Хо знал наизусть даже нашу Декларацию независимости и воспользовался ею, чтобы отделаться от французских колонизаторов.

Но после смерти Рузвельта все изменилось. Труман подставил Хо Ши Мина, переметнувшись на сторону французов, – иначе те не вступили бы в НАТО. Но разве мы сами не развернули революцию, чтобы избавиться от британцев? И разве не было у нас собственной гражданской войны во имя объединения Севера и Юга? Так ведь именно этим и занимается сейчас Хо Ши Мин, а мы – на вражеской стороне».

И вновь – молчание. Не знаю, что думают о словах этого мужчины молодые люди – согласны ли они с ним или считают предателем. Они лишь бросают деньги на стойку и уходят. Я же продолжаю беседовать с этим человеком, которого про себя окрестила Пророком из Кафе. Это первый американец, произнесший вслух то, о чем мне давным-давно говорили в Индии, еще в студенческую бытность. Хо Ши Мин мечтал лишь о независимости собственной страны, которую хотел сделать буфером против Китая – вопреки общеамериканской убежденности в том, что его победа приведет к «эффекту домино», сблизив другие азиатские страны с Китаем.

Рискуя показаться сумасшедшей, я говорю Пророку, что читала стихи Хо Ши Мина и в них вовсе не чувствуется неуемная жажда власти. Отчасти поэтому на моей доске для заметок висит цитата:

«ОТЧУЖДЕНИЕ – ЭТО КОГДА В ТВОЕЙ СТРАНЕ ВОЙНА, А ТЫ ЖЕЛАЕШЬ ПОБЕДЫ ПРОТИВНИКУ».

В ответ он смеется. Оказывается, он лично отправился в Госдепартамент, чтобы напомнить им, что когда-то Хо Ши Мин был нашим союзником – и мог бы стать им снова. Так же поступили и другие ветераны, среди которых был и врач, лечивший Хо Ши Мина от малярии. Кто-то вызвался быть посредником и помочь организовать переговоры между Соединенными Штатами и Хо. Но пока, насколько известно Пророку, все подобные предложения отвергались.

Узнав, что я – журналист из Нью-Йорка, он тут же заявляет, что я должна написать о Хо Ши Мине, который также когда-то жил в этом городе и любил его. Подобная заметка могла бы сделать его более «человечным» в глазах общественности. Я обещаю, что попытаюсь, но надежды почти нет, ведь война в самом разгаре.

И все же я начинаю изучать информацию и выясняю, что Хо Ши Мин в самом деле служил когда-то юнгой на французском грузовом судне. Историки утверждают, что он бросил эту работу, а потом какое-то время жил в Манхэттене, Бруклине и, вероятно, Бостоне. Это было с 1912 по 1918 год, как раз когда сюда приехали Троцкий и многие другие революционеры.

И хотя Америка была родиной расизма и капитализма, именно в ней разгорелась крупнейшая антиколониальная революция, окончившаяся успехом.

Говорят, Хо работал кондитером и, вероятно, фотографом – как позже, в Париже; но бо́льшую часть своего времени он писал агитационные статьи, призывая к борьбе за независимость собственной страны.

К концу Первой мировой войны Хо стал признанным лидером борьбы за независимость и, как следствие, преступником для французов, которые заочно приговорили его к смертной казни. Однако он так часто менял имена и обличья, что, когда наконец возглавил Северный Вьетнам, французы смогли узнать его на фотографии только по ушам. При этом в 1919 году, надев взятый напрокат костюм и шляпу-котелок, он отправился на Парижскую мирную конференцию и вручил президенту Вудро Вильсону петицию о независимости Индокитая, написанную на основе нашей Декларации независимости. Петиция осталась без ответа. После окончания Второй мировой войны он подал еще одну петицию – на этот раз президенту Труману. И снова не получил ответа.

Я пишу в готовящийся выпуск журнала «New York» статью под названием «Хо Ши Мин в Нью-Йорке». Первый редактор журнала Клэй Фелкер пропускает ее – за один только элемент эпатажности. В конце концов, Хо Ши Мин – лидер вражеских войск в войне, разделившей надвое нашу собственную страну.

В попытке проверить факты я посылаю Хо Ши Мину телеграмму. Сами эти слова звучат сюрреалистично. «А адрес его в Ханое у тебя есть, милая?» – спрашивает меня оператор «Western Union». Наконец она принимает формулировку «Президентский дворец» – «там же война и все такое». Думаю, обе мы живо представили, как эту телеграмму подошьют к нашим личным делам, хранящимся в ФБР.

Телеграмма остается без ответа, но благодаря сердобольной сотруднице французского консульства мне удается выяснить, что грузовое судно, на котором работал Хо, в самом деле швартовалось в Нью-Йорке. И хотя как революционер он не раз менял свое имя, я все же нахожу в источниках упоминание о том, что во время Первой мировой войны он два года прожил в Нью-Йорке. Еще я беседую с журналистом Дэвидом Шонбрюном, которому Хо в годы Второй мировой войны давал интервью и рассказывал о Нью-Йорке с истинным знанием города и любовью к нему. Другие журналисты, с которыми он позже встречался в Ханое, говорят, что в конце своих интервью он нередко спрашивал с ностальгией в голосе: «Ну, как дела в Нью-Йорке?»

Мне даже удалось найти его фотографию, якобы в Гарлеме, хотя потом оказалось, что это черный квартал Сахарный Холм неподалеку от 145-й улицы. На этом фото Маркус Гарви выступает с речью о гордости черных людей и противостоянии колониальной политике перед лидерами движений из Азии, Африки и Гаити. В начале XX века сформировалось столько движений за независимость, что таблоиды Нью-Йорка наперебой печатали страшные статьи о «желтой угрозе» Азии и «черной угрозе» Африки, нависших над миром. О молодом Хо Ши Мине повествует классическая биография Жана Лякутюра; согласно описанию автора, он строен и гладко выбрит, в темном костюме и рубашке с воротником-стойкой и «шапочке на макушке. Вид у него – робкий и неуверенный в себе, слегка растерянный, чуть помятый. Эдакий Чарли Чаплин в своей самой трогательной ипостаси». Проходя мимо старинных зданий Нью-Йорка, на которые, возможно, смотрел когда-то и он, я пытаюсь представить себе выражение его лица.

Из-за спешки и проблем с печатью мою статью в первый выпуск журнала «New York» урезают на две трети, отчего она становится настолько «высушенной», что читателям придется запить ее водой, чтобы нормально переварить[70]. И все же я надеюсь, что Пророк из Кафе ее увидит.

Прошло уже почти четыре десятка лет, но и по сей день Хо Ши Мин, не имевший при жизни другого имущества, кроме пишущей машинки, остается единственным главой государства, одержавшим победу в войне против Соединенных Штатов. Мы сбросили на Вьетнам больше бомб, чем на Европу во время Второй мировой войны. Погибло около шестидесяти тысяч американских военных и почти два миллиона мирных жителей на территории Северного и Южного Вьетнама.

И в нашей стране, и в обретшем независимость, единение и процветание Вьетнаме, таком популярном среди туристов, по сей день есть разрушенные семьи, ветераны, так и не оправившиеся от травм, земля отравлена химикатами – и не только. В Южной Корее, где я побывала уже в новом тысячелетии, газеты пестрели заголовками об «Agent Orange», который Соединенные Штаты зарывали в землю в попытке уничтожить леса Северного Вьетнама. Теперь же он начал просачиваться в грунтовые воды, отравляя их.

Мудрые индейцы говорят: для того чтобы избавиться от последствий одного жестокого поступка, нужно четыре поколения. А если бы американцы тогда прислушались к Пророку из Кафе?

VI

1978 год. Отец Харви Иган, пастор католической церкви Святой Жанны д’Арк в Миннеаполисе, приглашает меня присоединиться к нему в понедельник и прочесть проповедь перед приходом. Звучит гораздо сюрреалистичнее, чем на самом деле. Он приглашал и других мирян – от организаторов профсоюзов до борцов за мир – и по крайней мере одну женщину – Мэгги Кун, основательницу общества Серых Пантер. Кроме того, он всегда рад видеть геев и лесбиянок, поддерживает мирные движения Латинской Америки и в целом ведет себя так, как, по его мнению и мнению других католиков, заповедовал Христос. И хотя его церковь по странному совпадению носит имя женщины, сожженной на костре за ересь и ношение мужской одежды (а не потому, что была ведьмой, как пытался внушить нам Голливуд), думаю, отец Иган получает особое удовольствие, привечая в своей церкви тех, кого считали практически еретиками за ношение джинсов. Сам он молится Богоматери, таким образом компенсируя несколько веков, на протяжении которых католические священники молились только Богу-Отцу.

Разумеется, представители католической иерархии не слишком жалуют отца Игана, но зато у него крупнейший приход в штате.

Все потому, что людям хочется входить в церковь своего детства, не оставляя за ее стенами свою взрослую личность.

«Есть два типа церкви, – любил повторять Сесар Чавес, борец за права сельскохозяйственных рабочих, – церковь как здание и церковь как люди». Вне всякого сомнения, для отца Игана церковь – это люди. Они любят его; проблема только в тех, кто предоставляет ему помещение.

Я боюсь, что из-за меня проблем у него прибавится, ведь я скорее язычница, чем монотеистка. Но ведь язычники поклонялись природе, а отец Иган тоже верит, что «Бог живет во всем сущем». Поскольку большинство американских католиков живут, голосуют и ведут себя скорее как прочие наши сограждане, чем как Ватикан, я делаю вывод, что отец Иган знает, что делает. И принимаю его приглашение.

Приехав в назначенный день – воскресенье, – я отчетливо понимаю, что активисты правого толка в Миннесоте времени даром не теряли. Церковь окружена машинами с огромными надувными младенцами на крышах, а активисты скандируют в рупор: «Глория Стайнем – убийца! Глория Стайнем – детоубийца!»[71] Полиция старается держать демонстрантов на дозволенной законом дистанции, но мирной эту сцену не назовешь. После нескольких лет пикетов зрелище до боли знакомо. Повторение сценария может привнести элемент сюрреализма в любую ситуацию.

Вот я захожу в церковь. Отец Иган успокаивает меня, заверяя, что реакция большинства – положительная. Есть даже список очередности, хотя он уже расширил здание, чтобы оно вместило два прихода.

При мысли о том, что я буду выступать дважды, я нервничаю больше, чем от присутствия недовольных.

Пока я сижу одна в этом похожем на пещеру месте, меня захлестывает боязнь сцены. Уж где я никак не ожидала оказаться, так это за кафедрой католической церкви. Сердце бешено колотится, во рту пересохло, мысли путаются, и мне хочется убежать – куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Отец Иган представляет меня собравшимся, поднимает руки, отчего в своем одеянии становится похожим на бабочку, и говорит с лукавой улыбкой: «Слава Богу – и Глории!» Приход взрывается смехом – и я тоже. Внезапно все тревоги позади. Смех, как всегда, выручает.

Я не говорю о позиции католической церкви по отношению к абортам. У многих собравшихся свое мнение на этот счет, а благодаря честным историкам-иезуитам и самим католикам, выступающим за свободу выбора (теперь эта организация называется «Католики за выбор»), им прекрасно известно, что католическая церковь не только не была против абортов, но и до середины девятнадцатого столетия сама занималась курированием этого вопроса. К смертным грехам его причислили лишь из соображений повышения рождаемости[72]. Наполеону III нужны были солдаты, а папе Пию IX – монополия над преподавательским составом во французских школах (а также – доктрина о папской непогрешимости), и они пришли к взаимовыгодному соглашению. Кроме того, католицизм – далеко не единственная патриархальная религия, допускающая контроль мужчин над женским телом и продолжением рода. Сам по себе патриархальный строй зиждется на этом. Гораздо продуктивнее будет обсудить с собравшимися то, что было до установления патриархальных порядков, с тем, чтобы найти способ отказаться от них.

Вот почему я говорю о коренных цивилизациях и культурах, в которых было принято считать, что бог присутствует во всем сущем – в том числе в женщинах. Лишь в последний период – от пятисот до пяти тысяч лет (в зависимости от того, где мы живем) – природу, женщин и отдельно взятые расы лишили божественной составляющей, дабы оправдать этим попытки подчинить их себе. И хотя представители патриархальных культур и религий сделали все возможное, чтобы иерархия казалась чем-то неизбежным, на протяжении почти всей истории человечества именно круг был естественным порядком вещей. Многие и по сей день придерживаются этой точки зрения – среди них и коренные народы Америки, и другие аборигены по всему миру. Простое человеческое право на репродуктивную свободу – на сексуальную ориентацию как самовыражение, которое никак не связано с продолжением рода, – является базовым для возрождения женской силы и восстановления равновесия между мужчинами и женщинами, человечеством и природой. Поэтому, когда отец Иган молится как Богу-Отцу, так и Богоматери – и приглашает мужчин и женщин выступить с церковной кафедры, – он делает шаги на пути к восстановлению равновесия.

Кажется, проповедь моя удалась. Люди согласно кивают, когда я замечаю, что из-за того, что Бог повсюду изображен как белый мужчина, многие считают, что ему угодны только белые мужчины. Им смешна сама мысль о том, что священники в юбках пытаются «перехватить инициативу» у женщин, крестя людей имитацией околоплодной жидкости, призывая нас переродиться и обещая вечную жизнь. Даже тщательно продуманные концепции ада и рая, похоже, не существовали до прихода патриархального строя; человек просто отправлялся к праотцам или перерождался до тех пор, пока не постигал все предназначенные ему знания. И снова все согласно смеются.

В целом в аудитории чувствуется скорее любопытство и открытость новому, нежели враждебность и протест.

Перед самым концом выстраивается длинная очередь из желающих пожать руки, обменяться мнениями и поблагодарить – и даже благословить – отца Игана и меня. Он просит звать его Харви. Думаю, мы чувствуем некоторое родство благодаря этому опыту оппозиции к системе и взаимной поддержке.

Снаружи здание церкви по-прежнему окружают машины с надувными младенцами на крышах, а активисты по-прежнему выкрикивают свои лозунги. В Миннесоте находится «Центр человеческой жизни», научно-исследовательский центр, возглавляемый человеком с замечательным именем Отец Маркс, который нередко напоминает общественности о том, что «белый западный мир совершает акт самоубийства через аборт и контрацепцию». Само словосочетание «белый западный» наводит на мысль об истинных причинах сохранения патриархии и контроля рождаемости. Однако прихожане, выходящие из церкви Святой Жанны д’Арк, вовсе не кажутся встревоженными. Это не первое их столкновение с местными экстремистами. Нам же с Харви кажется, что мы были на волосок от трагедии.

Несколько дней спустя в Нью-Йорке я слышу в новостях, что архиепископ Джон Роач, стоящий рангом выше Харви в церковной иерархии, сделал официальное внушение отцу Игану, а потом публично извинился за него. Это дорогого стоит. Об этом кричат все СМИ – от передовиц газет Миннесоты до национальных телевизионных каналов.

В следующий раз я вижу Харви двумя днями позже – на мониторе. Видна только его голова во время интервью в студии «Утренних новостей» Миннеаполиса. Сама я – в вашингтонской студии. Ни наши интервьюеры, ни архиепископ в своей обличительной речи даже не упоминают ни моих слов, произнесенных с кафедры, ни жалоб прихожан. Весь сыр-бор – исключительно вокруг самого факта моего приглашения выступить с проповедью.

Я обеспокоена тем, что у Харви из-за меня будут неприятности, но, когда звоню ему, он отвечает своим обычным вежливым тоном, в котором слышатся непокорные нотки. С этого момента, поясняет он, ему разрешено приглашать только тех гостей, чье имя числится в заранее одобренном епархией списке. Чуть позже я читаю в газете его ответ репортеру: «На данный момент в списке значатся Микки Маус, маленький лорд Фаунтлерой, кролик Питер и Лоренс Уэлк». Я смеюсь: беспокоиться не о чем.

Проходит две недели. Я сижу у себя дома, в перерыве между командировками, попиваю утренний кофе и чешу за ухом пристроившегося на коленях кота. Раскрыв газету «The New York Times» на развороте главной страницы – там, где обычно печатают новости о войнах и президентских выборах, – я вижу заголовок:

«ПАПА ЗАПРЕЩАЕТ МИРЯНАМ ЧИТАТЬ ПРОПОВЕДИ».

Вот уж чего я не ожидала, так это того, что папа обратится ко мне лично. Я пытаюсь себя успокоить – в конце концов, и до меня немало мирян читали проповеди; может быть, это просто паранойя? И все же звоню репортеру, который пишет о Ватикане. Тот говорит, что мы с отцом Иганом как минимум создали то, что в СМИ (и, быть может, даже в Ватикане) называется инфоповодом.

С тех пор всякий раз по приезде в Миннеаполис я встречалась с Харви. Во-первых, потому, что мы прониклись друг к другу искренней симпатией, а во-вторых, мне кажется, таким образом он пытается меня защитить. Он всегда рядом: на лекциях для студентов, благотворительном мероприятии для молодых христианок, на предвыборной гонке, – всюду я вижу среди собравшихся его улыбку, излучающую доброту, дружелюбие и фирменный энтузиазм. И хотя основной конфликт никуда не делся, он не намерен сдаваться.

Еще он пытается обойти папский запрет, выдав проповедь за «воскресную презентацию», и таким образом пригласить в церковь людей, которыми восхищаются его прихожане. Не скрывает он и своей поддержки «женщин и их участия в литургии», искусственного контроля рождаемости, борьбы за свободу совести, которая все же существует в католицизме, а также движений за мир и справедливость по всему миру.

Даже те католики, которые живут далеко от Миннесоты, говорят мне, что его слова и дела вселяют в них надежду в условиях сложившейся иерархии.

Когда в 1986 году Харви выходит на пенсию, церковь Святой Жанны д'Арк остается самой популярной в нескольких штатах и на каждой мессе присутствует тысяча прихожан. Отец Иган продолжает писать обо всем – от несправедливости ведущихся войн до прошлого и будущего католического мистицизма. В газете «Католический репортер» выходит его статья под заголовком «Обет безбрачия: смутный древний крест на спине священника». В ней он пишет, что все началось «только в 1139 году, когда церковь отказалась нести ответственность за обеспечение детей священников». Он выступает против внесения так называемой «Поправки о человеческой жизни» в американскую Конституцию, несмотря на защиту ее католическими епископами. «Запрет был настоящей катастрофой, – считает Харви, – и мы не должны нести наказание за очередную поправку, основанную на чьих-то моральных убеждениях».

В 2006 году, в возрасте девяноста одного года, невероятная жизнь Харви прерывается. Прошло двадцать восемь лет с того дня, когда он пригласил меня прочесть проповедь, но всякий раз в Миннеаполисе мне кажется, что он вот-вот выйдет из-за угла. Я по нему скучаю.

Ради его памяти стараюсь быть такой же смелой и дерзкой, как он. В свои речи я вставляю то, что узнала от историков религиозной архитектуры, но не упомянула в проповеди: что очертания многих патриархальных религиозных зданий напоминают женское тело. Задумайтесь: в каждом есть внешние и внутренние ворота (малые и большие половые губы), между ними – преддверие (термин используется как в архитектуре, так и в анатомии) и вагинальный проход по центру церкви к алтарю (матка) с двумя изогнутыми элементами по краям (яичники).

Алтарь или матка – это то место, где все священники-мужчины даруют вечную жизнь; и кто может уличить их в обратном?

Сюрреализм патриархии продолжается и после смерти Харви. В 2012 году Ватикан объявляет о расследовании, но не по делу об изнасиловании детей священниками, показавшему поистине эпидемические масштабы, а в отношении Лидерской конференции религиозных женщин – группы, куда входят 80 процентов североамериканских монахинь. Их обвиняют в претензии на более высокие посты с правом принятия решений за себя и женщин вообще; в «молчании» по поводу гомосексуальности и абортов; в том, что слишком много времени посвятили борьбе с нищетой и несправедливостью, затрагивали «радикальные вопросы феминизма, несовместимые с католической верой», а также – в поддержке закона о здравоохранении президента Обамы, предусматривающего контроль рождаемости. В самом деле, успех законопроекта о здравоохранении, похоже, стал последней каплей. Некоторые члены Конгресса воспользовались тем, что монахини поддержали законопроект, чтобы выступить против проведения Конференции католических епископов, – наиболее важной организации из тех, кто был против законопроекта. Результаты расследования, проведенного Ватиканом, подтвердили, что «епископы представляют собой наставников церкви по вопросам веры и морали». Согласно Библии «непокорность есть такой же грех, как и колдовство». Даже я удивлена столь буквальной формулировке. Орган Ватикана, занимающийся расследованием по делу монахинь, называется Конгрегация доктрины веры – та самая, что занималась инквизицией и является ответственной за геноцид женщин. Всего за пятьсот лет от пыток и казней через сожжение погибло восемь миллионов женщин – целительниц и духовных лидеров дохристианской Европы. Главным их прегрешением была передача знаний о травах и абортивных средствах, позволявших женщинам самим решать, когда рожать и рожать ли вообще.

Справившись с шоком и посовещавшись, участники Конференции лидерства религиозных женщин издали манифест. В этом манифесте все обвинения были названы «безосновательными» и содержался призыв к диалогу в Ватикане; помимо прочего, авторы отмечали, что многих служителей церкви можно было бы назвать «радикальными феминистами» за одно только следование заветам Христа. Некоторые монахини решили объединиться в своем протесте и выйти на «большую дорогу». Эти женщины, получившие название «Монахини в автобусе», стали ездить по стране, привлекая внимание общественности к нищете и несправедливому обращению. А я все чаще вижу женщин и мужчин самого разного положения и рода занятий в футболках с надписью: «Теперь мы все монашки!»

Будь Харви жив, он бы тоже носил такую.

Проходит несколько лет. Я на заснеженной улице Миннеаполиса жду подругу. Рядом стоит худенький мальчуган лет двенадцати-тринадцати, с рюкзаком едва ли не с него ростом. Он явно собирается с духом что-то сказать – я опережаю его и здороваюсь. Он торопливо говорит, что знает о моем выступлении в церкви Святой Жанны д’Арк, потому что туда ходит его семья. Сам же он посещает группу под названием «Пробудить мечтателя» и пытается помочь коренным народам спасти джунгли. Он надеется когда-нибудь побывать в Латинской Америке, как отец Иган.

Я смотрю на этого паренька. Когда я выступала в церкви, его еще не было на свете – может быть, даже родители его еще не родились. Спрашиваю, откуда он знает меня и отца Игана. Прочел на сайте церкви, отвечает тот. Будущее наступило, внезапно понимаю я.

Оказывается, его семья – хмонги, беженцы из Лаоса, первые жертвы Вьетнамской войны. И хотя население Миннеаполиса в основном блондины скандинавского типа, этот город постепенно становится крупнейшим в Америке местом поселения хмонгов. Я читала, что одну представительницу этой этнической группы недавно даже выбрали в городской совет.

Спрашиваю у мальчика, почему для него так важно это событие – ведь оно произошло так давно. Признается, что от природы робок, а родителям никак не дается английский язык. Он изо всех сил пытается им помочь и еще выступает в школе. На сайте школы он прочел, что из всех выступлений в церкви Святой Жанны д’Арк именно мое стало объектом наибольшего количества протестов, а сам он хочет отстаивать интересы своей семьи.

Я заверяю его в том, что он уже на пути к освоению этого умения. Теперь никто у него этого не отнимет. И еще говорю, что джунгли прекрасны – как и родина его семьи, что отец Иган гордился бы им и я тоже им горжусь. Чтобы отстаивать интересы других, нужно сначала научиться защищать свои собственные.

«Нам не дано предугадать…» – в который раз думаю я, глядя, как он удаляется, проваливаясь в глубокий снег.

С работниками Южной ассоциации взаимопомощи (ЮАВ) – Джойс Александер, Бесси Буржуа, Лорной Бург (организатор) и Бернадетт Стюарт. Луизиана, май 1980 г. © Мэри Эллен Марк

Глава VII. Тайны

Эта глава – сама по себе тайна. Когда я заканчивала работу над первым изданием этой книги, то, стараясь уложиться в положенные сроки, не описала некоторые события, случившиеся со мной в дороге, результат которых не сразу дал о себе знать. По тем или иным причинам – положительным или отрицательным – их следовало сохранить в тайне. Отчасти загадочная сущность этих явлений состояла в том, что из невидимых они сразу переходили в разряд неизбежных.

Некоторые тайны остались таковыми благодаря границам и просторам нашей страны. Так, в 1970-х годах в Луизиане чернокожие рубщики тростника по-прежнему рубили его, как во времена рабства, и жили в продуваемых ветрами хижинах без канализации, принадлежавших тем же белым семьям, которые жили там до Гражданской войны. Никакие попытки помочь им извне не привели к существенным изменениям. Даже когда в штат приехала съемочная команда программы «60 минут» канала CBS, чтобы снять об этом тайном мире документальный фильм под названием «За тростниковым занавесом», единственная работница, согласившаяся ответить на вопросы репортера, встретила неодобрение собственных коллег. Все они боялись еще больше усугубить ситуацию.

А потом две женщины – активистка из программы «Добровольцы на службе Америке» и монахиня из французского ордена, чьей миссией было служение бедным, – поняли, что эти рабочие, подобно жертвам домашнего насилия, не могут протестовать и бунтовать, живя в доме хозяина. Тогда они стали просить о выделении им земельных участков в благотворительных целях и помогать строить дома. В результате рабочие обрели свое жилье, попутно освоив профессию каменщика, навыки обращения с электроприборами и обустройства канализации. К 1980 году, когда я написала об этом в журнале «Ms.», рубщики тростника объединились в Южную ассоциацию взаимопомощи[73] и общими усилиями добились того, чтобы женщин, занятых самым тяжелым ручным трудом, допустили к работе на комбайнах и тракторах. Одна из них так гордилась своим трактором, что каждый вечер ставила его рядом с домом (который был немногим больше этого трактора).

К следующему моему приезду десятью годами позже у Южной ассоциации взаимопомощи уже был небольшой офис – центр местного искусства, музыки и фольклора. Когда в 2005 году по штату Луизиана пронеслись один за другим ураганы Катрина и Рита, сметая и разрушая все на своем пути, эти энтузиасты самостоятельно восстановили более тысячи домов, предприятий и церквей. Они выслушивали людей, выясняли подробности их положения и старались свести к минимуму бумажную волокиту, а главное – работали сообща. На момент моего последнего приезда в 2015 году эти ребята помогли рыбакам не потерять свой промысел, несмотря на разрушительные последствия урагана для побережья. К этому времени они достигли такого уровня организованности, что активисты из других штатов и даже стран приезжали в Луизиану, чтобы перенять у них ценный опыт развития и обучения самых уязвимых слоев населения.

А между тем большие города тоже хранили множество тайн, лежавших на поверхности и при этом не видимых глазу. Так, когда в 1990 году я была в Солт-Лейк-Сити, в пригороде как раз закончилось строительство нового храма мормонов. После освящения вход для немормонов туда был бы заказан, а значит, мне представилась уникальная возможность там побывать. Итак, в сопровождении профессионального гида я вошла в его огромный атриум из белого мрамора и увидела встроенные в стены мониторы. По словам моего гида, каждый прихожанин получит «рекомендательную карту храма» (эдакий аналог кредитной), и, если вставить ее в специальный отсек, на мониторе появится информация о том, уплатил ли он десятину, посещал ли еженедельные собрания, хорошо ли себя вел и позволено ли ему вообще входить. «Вскоре во всех храмах мормонов будут установлены подобные автоматы», – с гордостью сообщил он. Мы прошли в закрытые помещения, где прихожане могли переодеться в белые одежды, необходимые для обрядов. В центральном нефе располагалась огромная каменная купель для крещения. Мой гид объяснил, что даже покойных, независимо от того, были ли они мормонами при жизни, могли обратить через их близких, таким образом дав им возможность попасть на первый из трех уровней Рая.

Наконец меня проводили в изысканно убранные «комнаты для запечатывания браков» – с рядами стульев в золоченой отделке, расставленных перед большими экранами. Здесь, объяснил мне гид, детей навечно «запечатывают» вместе с родителями, а жен – с мужьями, в противном случае они не смогут попасть в Рай. Таким же образом устроены Целестиальная комната и Комната для совершения таинств, где осуществляются ритуалы более высокого уровня. Когда я удивленно спросила, где находится центральное пространство, в котором собирается весь приход (как в обычном соборе, церкви или мечети), гид ответил, что в нем нет надобности: ритуалы лучше проводить малыми группами. Быть может, в старых храмах мормонов было мало места, но эти закрытые помещения, оснащенные автоматизированными устройствами, – взгляд в будущее.

С тех пор, глядя на сказочные шпили мормонских храмов в Лос-Анджелесе, Вашингтоне и других больших городах мира, я всякий раз представляю себе, что внутри он похож на тесный улей уединенных комнаток, где люди одновременно объединены общей тайной и изолированы друг от друга.

Этот парадокс и загадки, присущие другим религиям, заставили меня задуматься: что, если именно тайна отличает религию от духовности? В религии Бог – это таинство, кроющееся лишь в некоторых местах. В духовности – Бог живет во всем сущем.

Были тайны, связанные не с верой, но с безопасностью. В 1955 году, когда я училась в колледже, несколько женщин основали группу «Дочери Билитис» – самую первую по защите гражданских и политических прав лесбиянок в этой стране. Разумеется, для подобных открытых поступков требовалась недюжинная смелость. Гомосексуальность по-прежнему была противозаконна, и, хотя за исполнением законов никто не следил, все же однажды этому мог прийти конец. Даже в 1980-х шумные лесбийские бары вроде «Бонни и Клайд», где были лучшие на Манхэттене танцы, могли притворяться нормальными – или платить полиции за защиту. Лесбиянки пережили многое – от разрыва отношений с семьей до нападок поборников фрейдистской теории, от вынужденного замалчивания своей истинной сущности из страха потерять работу до открытого заявления о предпочтениях и, как следствие, лишения родительских прав.

Помимо насилия, от которого страдают все женщины, над ними всегда висела дополнительная угроза изнасилования в качестве наказания или в попытке «обратить» в гетеросексуальность.

Ни одна лесбиянка не могла с уверенностью сказать, что ей ничего не грозит. И все же тем, у кого не было традиционной семьи, тайные общества могли дать чувство безопасности и стать избранной семьей.

На своем пути я не раз встречала пары, путешествующие в домах на колесах, и даже узнала о существовании национальной бродячей группы под названием «Женщины в автодоме», занимавшейся организацией лагерей и сообществ для автотуристов. Были и сезонные массовые мероприятия – наиболее известным среди них стал Женский музыкальный фестиваль в Мичигане. С 1976 по 2015 год тысячи женщин и девушек, лесбиянок и не только, съезжались в августе – на весь месяц или хотя бы на несколько дней, – чтобы пожить в лесу Мичигана, послушать музыку, полюбоваться произведениями искусства и насладиться спортом в безопасной и свободной от мужчин среде. Другие тайны были не столь масштабны, но существовали гораздо более долгое время. Среди них – общины престарелых лесбиянок во Флориде или центр «Последнее гнездо», основанный парой из Калифорнии и включающий несколько подразделений, от дома престарелых до хосписа.

В 2001 году я узнала о женском трейлер-парке неподалеку от города Таксон (штат Аризона). Пройдя через двойные ворота с кодом безопасности, менявшимся каждый день, я оказалась на улицах, названных в честь выдающихся женщин.

Я вдруг представила себе, каково это – жить на углу улиц Эммы Гольдман и Гертруды Штейн или пройти по улице Дороти Хайт до пересечения с улицей Элеоноры Рузвельт. Посреди аккуратных рядов трейлеров стоял клуб, где собирались женщины с самыми разными интересами – от литературных кружков до азартных игр.

Сейчас, для того чтобы чувствовать себя в безопасности, не нужно скрываться, а к лесбиянкам и их детям относятся так же, как ко всем остальным семьям – во всяком случае, в некоторых частях страны. Адреса курортов и домов престарелых для людей с нестандартной ориентацией – геев, лесбиянок, бисексуалов и трансгендеров – можно легко найти в сети.

И все же, независимо от того, рождаемся мы женщинами или становимся ими, многим из нас до сих пор спокойнее в обществе таких же, как мы, нежели рядом с мужчинами, и уж точно спокойнее, чем мужчинам друг с другом.

Пока есть опасность, будут и тайны.

И все же эту непостижимую силу тайн я открыла главным образом благодаря рабочим-эмигрантам. Если бы не они – продолжала бы считать, что в Америке нет больше ничего, кроме того, что я видела когда-то из окна отцовской машины. И что теперь встречаю во время своих странствий.

I

Самый конец 1960-х. Я лечу в Калифорнию по просьбе Сесара Чавеса – человека, которого не знаю, отчего испытываю страх и еще целую бурю эмоций. Недавно созданный им союз добивается повышения оплаты труда для сельскохозяйственных работников, но те отказались даже разговаривать. Сесару приходится обратиться за поддержкой к общественности, чтобы организовать забастовку против виноградарей. В ответ они используют мексиканских мигрантов, чтобы помешать забастовке, а Сесар готовит протестные марши по обе стороны границы. Работники из Мексики и Калифорнии встретятся на массовом митинге в Калехико – городе, само название которого эдакий микс из двух стран, – где объявят, что бедняки одной страны больше не будут выступать против бедняков из другой.

Проблема – в освещении события прессой. Несколько часов езды от ближайших аэропортов да еще изнуряющий зной пустыни – больше 40 градусов по Цельсию! – лучший демотиватор для любого журналиста. Это историческое событие – словно падающее в лесу дерево, которое никто не слышит. Понятия не имею, что с этим делать, но когда Сесар своим мягким голосом велит тебе быть там-то и там-то, перечить ему невозможно.

В аэропорту Лос-Анджелеса меня встречает представитель профсоюза на видавшей виды машине, и мы вместе едем по ночному городу, чтобы нагнать бастующих. Наконец я вижу сотни рабочих с семьями, идущих по асфальтированной дороге, протянувшейся лентой через пустыню. Они несут на паланкине развевающееся знамя с изображением Пресвятой Девы Гваделупской – издалека это выглядит как мираж.

Журналисты обратят внимание на эту акцию только в том случае, если ее поддержит какая-нибудь знаменитость. Но Бобби Кеннеди – единственного политического лидера, неравнодушного к сельскохозяйственным рабочим, – год назад убил снайпер. Мне остается только звонить известным людям от имени Сесара из встречающихся на нашем пути заправочных станций и мотелей. Несколько кинозвезд мне отказывают – без какого-либо намека на высокомерие или глубокое раскаяние. Так же ведет себя и сенатор от Калифорнии Джордж Мерфи; и неудивительно: он как-то сказал, что мексиканцы – от природы сельскохозяйственные рабочие, потому что «родились близко к земле».

Первым согласился преподобный Ральф Абернати – ветеран борьбы за гражданские права, участвовавший в митинге вместе с покойным Мартином Лютером Кингом-младшим. Я спрашиваю, не будет ли он против остановиться в номере с семьей рабочего; в ответ – молчание. Затем голосом, уставшим от многолетней борьбы, говорит, что будет рад оказаться в номере с кондиционером. Обзвонив еще несколько человек, я наконец узнаю, что у самой границы к нам присоединятся сенаторы Уолтер Мондейл, Тед Кеннеди и Джоун Тюнней. Из-за них некоторые журналисты отваживаются принять участие, но предупреждают о том, что в такую жару камеры могут не работать.

Наконец длинные ряды участников вот-вот сойдутся по обе стороны границы. Туда же подходит грузовик, на который забирается Сесар и обращается к собравшимся в мегафон. Когда две колонны наконец встречаются и обнимаются, я чувствую подступившие слезы, но в этом иссушающем зное они тут же испаряются. Преподобный Абернати и сенаторы в своих обращениях рассказывают о том, как важно всем работникам получать достойную оплату труда. Включаются камеры. Митинг становится главной национальной новостью.

К тому времени, как я на следующий день добираюсь наконец в Нью-Йорк, даже мой таксист знает о Марше Бедняков. Я с удивлением думаю о том, как много это для меня значит.

Ничто не приносит такого удовлетворения, как раскрытие тайны, которая тайной быть не должна.

Но выясняется, что в суматохе я нечаянно оплатила почти все номера в мотеле своей новенькой кредитной картой. Такая сумма мне не по карману. Внезапно вспоминаю усталость в голосе преподобного Абернати и понимаю, что, если хочу остаться в строю надолго, придется открыто заявлять о своих потребностях. И еще я на себе испытываю, что такое быть злостным неплательщиком, когда ко мне приходит курьер и попросту конфисковывает мою карту.

Друзья переживают за меня, но я держусь. В конце концов, эти курьеры были обычным явлением в моем детстве. В очередной раз убеждаюсь: я – папина дочка!

В этом марше я решила принять участие лишь потому, что несколькими неделями ранее моя однокурсница попросила принять у себя Марион Моузес, медсестру из профсоюза сельскохозяйственных работников. Она приехала в Нью-Йорк, чтобы организовать бойкот потребителей (Сесар поручил ей заблокировать поставки винограда на все Восточное побережье), но ей выделили совсем мало денег, поэтому гостиница была не по карману. Я согласилась, еще не подозревая тогда, что посвящу этому всю свою жизнь.

Марион интуитивно чувствовала, что действовать надо быстро, и это чувство было заразительно. Она объяснила, что накануне двух работников, состоявших в профсоюзе, «случайно» переехали уборочной техникой, а два шерифа из Калифорнии отказались начинать расследование. Не помню, как вышло, что я сама стала им звонить, представляясь журналистом и спрашивая, прибыли ли на место происшествия федеральные приставы. Разумеется, никаких приставов ждать не приходилось. Те, что следили за чернокожими ребятишками, посещающими десегрегированные школы, действовали лишь по указу президента Кеннеди. Теперешний президент – Никсон – поддерживал фермеров: заказывал тонны винограда, которые отправлялись американским войскам во Вьетнам. И все же мы с Марион надеялись, что одно упоминание федеральных приставов заставит шерифов шевелиться.

Тщетно. Мне лишь отвечали: «Нет, коммунизм у нас пока не настал!» Потом Марион спросила, не соглашусь ли я участвовать пикете у одного из нью-йоркских супермаркетов, где продавали виноград. Тогда я писала в газету и работала волонтером на политических кампаниях, но никогда прежде не выступала на публике и тем более не выкрикивала лозунгов на пикетах. Оказавшись там, я почувствовала себя полной идиоткой. Приходилось объяснять скептически настроенным жителям города, что к сельскому хозяйству я не имею никакого отношения, что я всего лишь потребитель, который не желает есть то, что было собрано людьми, живущими в нищете.

Пока мы раздавали листовки о низких зарплатах, опасных пестицидах и антисанитарных условиях, в которых работали сборщики винограда, руководство супермаркета велело упаковщикам саботировать пикет: те стали приставать к нам со словами «Милая, дай помять свой виноград!» и тому подобным.

Лишь когда в Нью-Йорк приехала Долорес Уэрта – главный переговорщик в команде Сесара, – я узнала, что организация и проведение пикетов – это особое искусство, сродни уличному театру.

Ей удавалось убедить чопорных прохожих не только остановиться и выслушать ее, но и примкнуть к нашим рядам, вместе с нами скандируя: «Viva la huelga! Да здравствует забастовка!»

Вскоре в моем доме появился и Джордж Каталан, пожилой филиппинец, работавший на ферме в Калифорнии. Семьи у него не было, и потому он сам вызвался приехать в Нью-Йорк при поддержке профсоюза. Подобно многим поколениям филиппинцев, ввозимых в страну для работы на плантациях, и первым поколениям китайцев, прокладывавшим железные дороги, он не мог жениться на девушке не своей расы из-за законов, запрещавших расовое смешение, а денег на то, чтобы привезти невесту с собой, у него не было.

Прибыв в Нью-Йорк, он ночевал на раскладушке в бруклинском Зале почета трудящихся, где не было даже кухни, а ему хотелось готовить для команды бойкотирующих блюда филиппинской кухни. Джордж любил готовить. Однажды он спросил меня, можно ли воспользоваться моей кухней, на что я ответила, что лишь на четвертый год своей жизни здесь обнаружила, что духовка не работает. Он расхохотался, а вскоре начал готовить в промышленных масштабах на моей крошечной плитке.

Ну вот, думала я: сначала лишилась дивана, теперь – кухни. А между тем мы с Марион не оставляли попыток найти сочувствующих нашему делу журналистов. Казалось, только СМИ были способны привлечь внимание общественности одновременно и к бойкоту, и к угрозам в адрес Сесары и его команды. Редактор журнала «Look», для которого я писала, долго отказывался опубликовать мой репортаж о мигрантах, работавших на фермах, – из страха, что производители апельсинового сока перестанут покупать рекламу в журнале. Тогда я предложила напечатать интервью с Сесаром – только его слова, без нашей оценки, и он согласился. В итоге производители соков действительно отозвали свою рекламу, что привело к закрытию журнала, а я осознала, что без рекламы им не выжить, что, впрочем, не было такой уж великой тайной.

Чтобы привлечь необходимые инвестиции, а заодно пробудить общественное сознание, мы с Марион организовали в Карнеги-Холле благотворительную акцию, во время которой деятели искусства и политики читали вслух истории из жизни работников ферм. Наконец, в июле 1969 года благодаря вниманию к бойкоту и непрекращающимся волнениям в Калифорнии Сесар оказался на обложке журнала «Time».

Мы долго к этому шли – и все же это событие стало лишь предзнаменованием другой тайны, более нам близкой.

Один афроамериканский активист из Алабамы по имени Митч изучал программы и методы, разработанные Сесаром и «Черными Пантерами». Он спросил, не хочу ли я посетить лагерь мигрантов, работавших на фермах Лонг-Айленда, всего в двух часах езды от моего дома. Я не раз бывала в очаровательных прибрежных городках Лонг-Айленда, любовалась бескрайними пляжами океанского побережья, видела издалека старинные особняки Хемптонов, будто сошедшие со страниц романа Ф. Скотта Фицджеральда. Тогда я и не задумывалась о том, что скрыто от глаз.

Лето подходит к концу. По переполненному мосту и шоссе мы выезжаем из города, минуем пригород, сворачиваем с шоссе и выезжаем на изрытые колесами дороги сельскохозяйственного района близ Риверхеда. В тени деревьев я вижу длинный полуразвалившийся сарай с распахнутыми настежь и болтающимися на петлях дверьми. Внутри – ряды железных кушеток с дырявыми матрасами на бетонном полу. Рядом с сараем – старый музыкальный автомат и небольшой киоск. «Это лишь один из многих лагерей, где живут и работают мигранты, – объясняет мне Митч. – Еда, пиво и вино здесь намного дороже, чем в городе, а каждая песня в автомате стоит доллар. Платить нужно за все, даже за поездки в автобусе на работу. Поэтому я собираю поношенную одежду, подержанную мебель и принимаю пожертвования в виде еды».

Все, что у нас есть, мы отдаем работягам – знакомым Митча. В основном это чернокожие парни с Юга и несколько семей из Пуэрто-Рико. Все это происходит под бдительным оком надсмотрщиков, которые, развалившись в своих креслах, следят за нами издалека. Митч говорит, что эти мигранты работают на предприятии с оборотом в миллиарды долларов и собирают разные виды овощей, фруктов, трав и цветов. В этом лагере занимаются сбором знаменитого лонг-айлендского картофеля; его моют и фасуют в мешки. Рано утром работники на больших грузовиках уезжают на плантации, трудятся целый день, а на закате возвращаются обратно. Любое другое место – будь то бар, церковь или пляж – они видели только из окна грузовика. С таким же успехом они могли бы работать в другой стране – и не знать об этом.

Позже, увидев эти лагеря, старый Джордж Каталан скажет, что условия жизни в них даже хуже, чем в калифорнийских бараках, куда во время Второй мировой войны свозили интернированных японцев. А теперь в них живут рабочие-мигранты. Мне же эти лагеря кажутся гораздо страшнее, чем показано в фильме «Гроздья гнева». Белых здесь нет, даже среди надсмотрщиков, и Генри Фонда уж точно некого было бы играть.

Как говорила моя мама, для кого-то Великая депрессия не закончилась до сих пор.

Проходит еще некоторое время. Митч все так же пытается добывать для рабочих бесплатную еду и одежду, но однажды его арестовывают за то, что в его машине оказался пистолет. Хотя он ему не принадлежал, а настоящий его владелец остался на свободе. Некоторые сотрудники полиции Лонг-Айленда родом с Глубокого Юга, поэтому мне разрешили внести за него залог. Спустя неделю он позвонил мне откуда-то из Канады, что не удивительно. Конечно, там он продолжит свою деятельность и будет жить гораздо лучше, но в этой стране одним благородным сердцем стало меньше.

Теперь я точно знаю: тайны порой скрываются в тех местах, которые кажутся нам давно и хорошо знакомыми.

За сорок лет, минувших с того дня, когда Марион спала на моем диване, Сесару Чавесу, Долорес Уэрте и другим активистам общими усилиями удалось пробудить общественное сознание и добиться улучшения условий жизни и труда работников-мигрантов. И все же враждебность по отношению к нелегальным рабочим растет вместе с их числом, а сами они перемещаются на Юг и Средний Запад и теперь работают в ресторанах, на стройках, в сфере озеленения территории, ухода за детьми и пожилыми людьми и многих других.

Не нужно вам рассказывать, что после теракта 11 сентября страх перед иностранцами у некоторых американцев усилился и растет с каждым днем. И хотя число работников-иммигрантов после схлопывания ипотечного пузыря сократилось, что привело к Великой рецессии, страх никуда не делся.

По закону штатов Аризона, Алабама и Джорджия, нелегальные иммигранты не могут учиться в школе, снимать жилье и даже обращаться в больницу. В то же время вдоль мексиканской границы выросла охраняемая стена, и по иронии судьбы, сезонные работники теперь не могут, как когда-то, вернуться домой. Эта страна, по расхожему выражению, превратилась для них в золотую тюрьму. Руководство аризонских школ в приступе ксенофобии дошло до того, что объявило вне закона программы мексикано-американских исследований в средних школах, «чтобы не возникало этнической солидарности». Некоторые студенты в знак протеста приковывают себя к парте.

Все больше детей иммигрантов, родившихся в Америке, уходя утром в школу, боятся, вернувшись домой, не найти своих родителей.

Поскольку половина всех нелегальных иммигрантов – женщины и у 80 процентов из них есть дети, имеющие американское гражданство, уровень страха высок. А политики между тем грозятся возвести еще более высокие стены.

В то же время я все чаще встречаю в Калифорнии и Техасе старшеклассников и учителей, требующих ввести в своих школах программы мексикано-американских исследований – именно благодаря широкому освещению в прессе протестов в Аризоне. Кроме того, численность латиноамериканских избирателей растет так быстро, что политики, проявляющие враждебность к нелегальным мигрантам, терпят самое настоящее поражение. По данным соцопросов, большинство американцев считает, что наша экономика немыслима без нелегальных рабочих, чья численность составляет почти двенадцать миллионов человек, и депортировать их всех попросту невозможно. А темпы старения населения выявляют потребность в еще нескольких миллионах иммигрантов для здравоохранения и ведения домашних хозяйств. Даже те потребители, которые предпочитают продукты местного производства, начинают понимать важность справедливой оплаты труда и достойного обращения с людьми, которые производят эти продукты.

Будущее туманно. Ясно одно: где бы вы ни жили, наверняка на расстоянии, которое легко можно преодолеть на машине, есть некий тайный мир, где живут и работают трудовые мигранты, оторванные от дома и охваченные страхом его потерять. Можно проехать всю страну из конца в конец, но не знать, что творится за углом твоего дома.

II

В детстве после чтения хроник Второй мировой войны мне снились кошмары. Повзрослев и вдохновившись антивоенными демонстрациями, я стала на твердый путь пацифизма. И все же летом 1993-го я каким-то образом оказываюсь в центре Манхэттена, в стройных рядах мужчин и женщин в форме и с автоматами. Почему? Ответ: Том Стоддард. Мы познакомились почти десять лет назад, на благотворительном мероприятии в одной юридической конторе Манхэттена, где можно было увидеть все, от ботинок «броги» до анималистических принтов и сторонников Рейгана. Тогда он возглавлял Фонд правовой защиты и образования «Лямбда» и каким-то образом убедил эту консервативную фирму поддержать свой фонд, отстаивавший права геев, лесбиянок, бисексуалов, трансгендеров и людей, больных ВИЧ и СПИД.

На дворе были 1980-е годы, а лидеры религиозных движений продолжали называть ВИЧ и СПИД «божьей карой». В моргах по-прежнему не указывали их как причину смерти, даже когда умирал совсем еще молодой человек. Уровень гомофобии все еще был настолько высок, что даже в газете «The New York Times» само это слово еще не печатали. Каким чудом Тому удалось заставить их раскрыть двери и кошельки?

Впрочем, одного взгляда на него было достаточно, чтобы ответить на этот вопрос. Том немедленно вызывал доверие – он был из тех, кого любой родитель желал бы видеть своим сыном, а любой клиент, попавший в беду, – своим адвокатом. Ему одинаково хорошо удавалась организация уличных демонстраций и страстные выступления в суде и Конгрессе. И еще он умел слушать – с таким участием и заботой, что в тот момент напоминал дерево, к которому можно прислониться и под которым можно укрыться от всех житейских невзгод.

Вскоре после знакомства мы начали регулярно встречаться как члены комиссии по ВИЧ и СПИД, работавшей в Нью-Йорке и Нью-Джерси. Каждое утро мы брали кофе навынос и вместе с коллегами принимались за обсуждение самых острых вопросов: «Как должны вести себя работодатели Нью-Йорка, если сотрудник сообщает о болезни? Можем ли мы быть уверены, что медикам Нью-Джерси ничего не грозит, если они следуют принятому протоколу? Как сделать так, чтобы люди, проходящие курс лечения дома, не расставались со своими животными, если у них нет сил за ними ухаживать? С учетом роста заболеваемости среди бедных женщин, как убедить производителей, скажем, подгузников «Pampers» или тампонов «Tampax» (двух самых покупаемых женщинами продуктов) печатать на упаковке информацию о вирусе на испанском и английском языке.

На каждый вопрос Том отвечал терпеливо, хотя и не слишком. Когда я поблагодарила его за то, что не забывает упоминать женщин при обсуждении проблем (тогда ВИЧ и СПИД еще считались болезнью геев), он объяснил, что считает свою ориентацию не просто даром, как и любое другое естественное состояние человеческого организма, но и выходом из того привилегированного положения, которое он занимал бы, если бы не ориентация, – положения белого мужчины. Став своего рода «изгоем», он смог лучше понять чувства других «изгоев».

Однажды утром к нам приехал официальный представитель католической епархии и велел прекратить раздавать презервативы и листовки с информацией о ВИЧ и СПИД в государственных школах. Настораживали не только его слова, но и тон – как будто он обращался к каким-то низшим существам. Те, кто не знал Тома, могли не уловить в его голосе ярость, решив, что он просто тщательно взвешивает слова (его встречные доводы попадали точно в цель), но я-то знала: он разгневан не меньше меня. Однако, вместо того чтобы просто молчать из страха разрыдаться, как иногда со мной случалось, я подумала: «Если Том может сохранять спокойствие и приводить контраргументы, значит, смогу и я».

Так и сделала. Именно в этом заключался метод руководства Тома: подавать пример.

Теперь, в 1993 году, в центре Манхэттена он вновь возглавил нашу процессию – позади вооруженных солдат с небольшим военным оркестром. Я с трудом представляю Тома с автоматом; но он знает, что армия для многих – это выход из положения и путь вверх.

«Если уж принял решение бороться за то, о чем раньше не мог даже мечтать, нужно отдаться этой борьбе целиком и полностью», – не раз повторял он.

По этой же причине он решил возглавить в Вашингтоне кампанию по поддержке президента Билла Клинтона в борьбе с дискриминацией людей нетрадиционной ориентации на службе в армии. Вот почему в этот момент мы маршируем вместе с геями и лесбиянками в форме – в знак того, что Нью-Йорк поддерживает их желание служить.

И все же Том не может не понимать всей иронии ситуации: мы боремся за то, чтобы людей принимали в армию, а не наоборот. Вид у него усталый, к тому же его смех для меня – сам по себе награда, и потому я делюсь с ним своим извечным принципом: «Даже дерьмо нужно делить поровну». Он смеется, и мы танцуем под военную музыку, отчего она странным образом кажется менее военной. Я спрашиваю, не утомляют ли его еженедельные поездки в Вашингтон и обратно. В конце концов, его дом – Нью-Йорк, рядом с Уолтером Райманом, с которым они вместе уже пять лет. Уолтер – тоже адвокат, и недавно они поженились, таким образом сделав свои отношения открытыми, хотя и официально незарегистрированными. Том отвечает, что ему и в самом деле приходится нелегко – особенно теперь, когда ему нужно больше отдыхать.

Сердце у меня замирает от внезапной догадки. Он вот-вот откроет мне тайну о том, что дни его сочтены.

Потом – еще один долгий ужин. Том, как обычно, полон энтузиазма, строит планы на будущее, обсуждает стратегии и тактики. Рассказывает мне, что Уолтер занимается изучением творчества Джейн Остен – словно заочно знакомит нас. Его усилия пока привели к горькому компромиссу – президент Клинтон принял закон «Не спрашивай, не говори». Но Том убежден, что ориентация военнослужащих не должна быть тайной и борьба продолжится.

Мы встречаемся еще на нескольких собраниях и маршах. Вид у него все более изможденный и усталый, он повсюду носит с собой целый пакет лекарств, но продолжает работать. В 1997 году, в возрасте сорока восьми лет, сердце Тома просто остановилось. Я же, не в силах поверить в случившееся, чувствую, как мое сердце бьется чаще.

На поминках друзья рассказывают истории о Томе. Это и хорошо – теперь мы узнали его чуточку лучше; и плохо – ведь очевидно, что он мог стать кем угодно, даже президентом Соединенных Штатов.

Его бывшие студенты, ныне сами ставшие адвокатами и общественными деятелями, говорят, что Том был лучшим учителем, которого они когда-либо знали. Он научил их тому, что за любое дело стоит бороться, потому что если проиграешь, то усвоишь урок, а если выиграешь – изменишь чью-то жизнь. Он не дожил до того дня, когда браки, подобные его союзу, признали равными перед законом, но все видели, что для него этот брак был самым настоящим.

Том хотел, чтобы все мы жили открыто – перед законом и самими собой. Сейчас, думая о том, сколько людей до сих пор вынуждены скрывать свою истинную суть, я понимаю, что он нам все еще нужен, и часто спрашиваю себя: «А как бы поступил Том?»

III

Однажды в начале 1971 года мне позвонила со срочным делом Джонни Тиллмон – глава Национальной организации по защите права на соцобеспечение (НОЗПС). Будучи матерью-одиночкой, она отчаянно требует повышения пособий. Как справедливо отмечает Джонни, будь она не в состоянии самостоятельно обеспечивать своих детей, правительству пришлось бы потратить куда больше на содержание их в детском доме или приемной семье. Однако настоящие матери не получают и сотой доли этих средств. Для первого номера журнала «Ms.» она написала убийственно точный и ироничный анализ системы соцобеспечения, сравнив его со всемогущим мужем, который ищет под кроватью ботинки любовника, ведет строгий учет твоей жизни и выделяет на личные расходы сущие гроши. Иными словами, это был первый феминистический анализ социальной политики[74].

По телефону Джонни объясняет, что Невада – единственный штат, где узаконены бордели, – разработала «двойной удар». Поскольку решением некоторых ученых и женщин, уставших от постоянных арестов, проституцию теперь принято называть «секс-работой», чиновники сферы соцзащиты все чаще советуют матерям соглашаться на работу проституткой, иначе они лишатся пособий по безработице. Некоторых матерей открыто отправляют на «Ранчо Мустанг» – первый лицензированный бордель Невады, к востоку от города Рено.

Джонни вне себя от злости на государство, пытающееся сэкономить деньги, урезав пособия и превратив безработных матерей в приманку для секс-туристов.

Сейчас она организует протест у стен борделя и масштабный марш по Лас-Вегасу.

Так мы с Фло Кеннеди неожиданно для себя оказываемся с транспарантами у борделя «Ранчо Мустанг». Местные журналисты рассказывают, что внутри выстраивается очередь из женщин на любой клиентский вкус. Перечень услуг представлен в бумажном меню. Словно в доказательство того, что сексизм и расизм всегда идут бок о бок, женщинам запрещено отказывать любому мужчине – если, конечно, он не черный. Тогда она может поменяться с другой женщиной, если та «не против». Мы с Фло молча переглядываемся. Такое нарочно не придумаешь. Потом выходит Джо Конфорте, хозяин борделя, и заявляет, что сравнивать его девочек-трудяжек с ленивыми безработными матерями, живущими на подачки, – оскорбление.

На другой день мы маршируем по Лас-Вегас-Стрип, заглядывая в роскошные казино и отели, выкрикивая слоганы и нарушая идиллию азартных игроков. Должна признаться, что испытываю некоторое удовлетворение, когда хоть ненадолго впускаю реальность в эти залы без окон, освещаемые лишь неоновыми лампами и огоньками игровых автоматов. В этот вечер мы с Фло празднуем маленький триумф, танцуя вместе с друзьями по НОЗПС в отеле, принадлежащем чернокожему владельцу (настоящая редкость!). Мы словно вырвались из этого вневременного ада.

Все больше людей желает выйти на марш с нами – от Джейн Фонды до Уильяма Кунстлера, адвоката по делам о защите гражданских прав. Похоже, местные чиновники сферы соцзащиты смущены настолько громким освещением этой темы в СМИ или же просто обеспокоены, что постоянные марши отпугнут туристов. В Лас-Вегас ведь приезжают, чтобы забыть о повседневной жизни, а безработные матери на пособии – живое напоминание о ней.

Наконец тысячам людей удается вернуть себе право на соцобеспечение – даже тем, кого вынудили работать в «Ранчо Мустанг».

Мы с Фло чувствуем себя победительницами. Федеральная проверка устанавливает, что многие женщины были несправедливо обвинены в подделке документов для получения пособий. Участники НОЗПС по-прежнему считают, что истинной целью было желание властей сэкономить бюджет и одновременно завлечь туристов проститутками.

Я осознаю, что у всяких слов есть последствия. Весьма практическое знание. Если проституция – это «секс-работа», то есть такая же работа, как и любая другая, значит, женщину могут к ней принудить. Мужчину – тоже. К тому же, как говорит Фло, «секс не должен быть работой». Стоит задуматься об истинном значении слова, и мы понимаем, что за ярлыком «проститутка» скрывается личность. Тогда мы с Фло предлагаем термин «проституированная женщина», который подчеркивает не только эту личность, но и процесс. В этой стране средний возраст, в котором девочки ступают на эту стезю, составляет двенадцать-тринадцать лет. Это означает, что в средней проституированной женщине живет еще одна тайна: проституированный ребенок.

И хотя слова «работа в секс-индустрии» представляют собой, с одной стороны, попытку замаскировать истину, а с другой – бунт и протест, капиталистическим силам, по всей видимости, это определение пришлось по душе.

В 2005-м я узнаю из газеты, что девушка из Берлина может лишиться пособия по безработице, так как отвергла предложение о работе по оказанию сексуальных услуг. Несмотря на диплом специалиста по информационным технологиям, она была готова работать официанткой, лишь бы не оказывать эти услуги, но ее могут заставить, так как в стране легализованы бордели. «Согласно реформе в сфере соцобеспечения Германии любую женщину моложе 55 лет, лишившуюся работы более одного года назад, могут заставить принять любое предложение о работе – в том числе в сфере сексуальных услуг, – в противном случае она лишается пособия по безработице», – говорится в статье.

«Центры трудоустройства обязаны сотрудничать с работодателями, которые ищут проституток, точно так же, как с теми, кто ищет, например, медсестер в клиники» – в этих словах хозяйки борделя, процитированных в статье, нет и тени сочувствия. Она считает, что имеет право требовать от центров трудоустройства поставки проституток, поскольку «платит налоги, как все добропорядочные граждане»[75].

Как правило, спор о необходимости легализации проституции строится вокруг доводов о том, насколько легальность защищает самих проституированных женщин, если, конечно, у них есть выбор, заниматься этим или нет.

Правда в другом: если проституция – такая же работа, как и любая другая, значит, ею можно заставить заниматься.

Оказывается, именно сутенеры, владельцы борделей и торговцы секс-рабынями добиваются легализации, ведь тогда эта индустрия с оборотом в несколько миллиардов долларов наконец вздохнет полной грудью. Но в ней заинтересованы и некоторые представители этой профессии – для них это единственная альтернатива арестам, из которых работодатели возвращают их в другую «тюрьму» – или просто потому, что им хочется добиться хоть капельки уважения.

С другой стороны, те, кто выступает против легализации, тоже руководствуются целым рядом причин. Некоторые религии запрещают секс не ради продолжения рода и вне брака. Кто-то просто хочет, чтобы бордели и притоны исчезли из его района. Но именно в полярности выбора и состоит главная проблема. На самом деле никому в здравом уме не придет в голову объявлять проституированных людей преступниками. И как это обычно бывает при бинарной системе координат, реальность лежит меж двух полюсов.

Секрет в том, чтобы найти компромисс, третий путь: декриминализировать проституированных людей, предложив альтернативный заработок; не криминализировать, но наказывать их клиентов, принудительно просвещая о реалиях секс-индустрии; и наконец, криминализировать торговцев секс-рабынями и сутенеров. Такая программа, получившая название «Шведская (Скандинавская) модель», была принята в Швеции в 1999 году, а в 2016-м – в Норвегии, Исландии, Северной Ирландии, Канаде и Франции. Это единственный закон, разделяющий проституированных людей и их клиентов. Его применение уже помогло первым найти выход из сложившегося положения (если они этого желают), а вторым – повысить информированность в этой области или устыдиться того, что сами формировали спрос.

Однако именно против снижения спроса и выступают те, кто получает прибыль от секс-индустрии, при всей их власти в мире СМИ и денег.

Нет секрета в том, что сейчас в сексуальное и (или) трудовое рабство, законно и незаконно, продают гораздо больше людей, чем во времена, которые мы считаем эпохой рабовладельческого строя.

В сообществах лишь немногим удается самостоятельно найти третий путь. Помню, как одна судья-афроамериканка на ночном заседании суда отказалась выслушивать обвинения против женщин, обвиняемых в проституции, до тех пор, пока их клиентов тоже не арестуют. Обвинения отозвали на удивление быстро.

Однако многие из нас по-прежнему не знают, что крупный отель или мотель за углом занимается торговлей подростками; или что средняя продолжительность жизни проституированной женщины ниже, чем у солдата в бою; или что молодых девушек из Аляски увозят на судах в Миннесоту; или что для мальчиков секс – это способ выжить и они занимаются им за еду и крышу над головой; или что сутенеры делают своему «товару» татуировки со своим «логотипом» или даже ценой; или что в группе из шестисот специалистов по психическому здоровью три четверти ее состава занимались лечением проституированных людей с посттравматическим стрессом и другими последствиями того, что принято считать «преступлением без жертвы»[76].

В 2008 году, почти сорок лет спустя после того, как мы с Фло Кеннеди побывали в Лас-Вегасе, я решаю вернуться туда. Невада – по-прежнему единственный штат с лицензированными борделями, и за эти годы число их только выросло. Теперь «секс-работа» – общепринятый и настолько привычный термин, что отказ использовать его кажется странным и расценивается как неуважение.

Именно эти слова написаны по-английски на табличках, указывающих направление к кварталу Сонагачи в Калькутте – одному из крупнейших и беднейших кварталов красных фонарей в мире. Хотя, разумеется, в бордели этого квартала продавали женщин со всего света, а многие там и родились. Я слышу, как эти слова привычно употребляют индийские студенты по отношению к жителям кварталов красных фонарей. И это при том, что Ассоциация самозанятых женщин, в которую входят 1,8 миллиона беднейших женщин Индии, те, что носят кирпичи на строительные площадки или продают овощи на улице, – словом, на сегодняшний день самая репрезентативная из бедных прослоек Индии, – проголосовали за то, чтобы не включать проституцию в перечень обычных работ. Как сказала основательница этой организации Эла Батт:

«Работа – это культ, благородный и достойный».

В Вегасе я встречаю подругу, знакомую с местной секс-индустрией. Начинаем мы с малого – идем после обеда в один из крупнейших отелей и выпиваем в баре, где все официантки ходят топлес. Чтобы избежать подозрений, которые неизбежно возникнут при виде двух одиноких женщин, задающих вопросы, мы говорим, что наши мужья вот-вот придут – у них деловое совещание, и мы хотим найти такое место, где они после работы могли бы хоть немного расслабиться.

Я всегда думала, что, если совру вот так в лоб, меня вмиг рассекретят, но управляющий, ничего не заподозрив, отправляет нас к одной из танцовщиц, с которой можно будет все обсудить во время перерыва. Та рада возможности немного передохнуть и выпить «колы». Накинув платок на три своих стратегических «лакомых кусочка», женщина рассказывает, что пришла сюда работать официанткой, но вскоре хозяин заявил, что, если она откажется заниматься стриптизом, ее уволят. А потом добавилось еще одно требование: не пойдет в «Комнату шампанского» – потеряет место. Поначалу я решила, что эти комнаты для эротических танцев за бутылку шампанского, но я безнадежно наивна – они для быстрого секса. Девушка понимала, что ее склонили к проституции давно отработанным способом, но ей нужны деньги.

Танцовщица радуется возможности выговориться, а мы узнаем о том, что ей пришлось бросить школу в старших классах и пойти работать, потому что мама заболела. Но на самом деле она мечтает когда-нибудь стать сценаристом. Ей хочется рассказать свою историю в реальном Лас-Вегасе – не в этом роскошном отеле, а в квартире, где она живет вместе с мамой. В конце беседы я даю ей свой электронный адрес, не называя имени, и вижу, как она с дежурной улыбкой поднимается на сцену.

Мы вновь садимся во взятую напрокат машину и едем в два других легальных борделя, намереваясь и там рассказать ту же легенду о женах, которые ждут своих мужей.

Первый похож на просторный мотель. У барной стойки сидят двое мужчин в ожидании своей очереди. Моя подруга отходит к машине, чтобы позвонить, а я тем временем заговариваю с брюнеткой в бикини и на головокружительных каблуках. Она тоже клюет на мою легенду и рассказывает, что ее мать когда-то держала нелегальный бордель на Юге, где она и выросла. Работавшие там женщины присматривали за ней и старались в ее присутствии снимать со стен самые откровенные фотографии. У нее, как и у той танцовщицы, тоже есть мечты: девушка показывает блокнот, полный вырезок из журналов, и признается, что бросила школу после шестого класса, но до сих пор надеется, что эта «Книга мечты» поможет ей стать дизайнером.

Дважды за время нашего разговора ее вызывают к клиенту, а по возвращении изо рта у нее пахнет антисептиком. «Дневные клиенты в основном дальнобойщики, им нужен только минет», – объясняет она.

Я спрашиваю, насколько здесь безопасно, и узнаю, что в каждой комнате есть тревожная кнопка, но пару раз, обслуживая особенно плохих парней, она не успевала до нее дотянуться. «Когда на тебе сверху сидят, трудно что-то сделать», – замечает она совершенно будничным тоном.

На очереди у нас следующий бордель, на этот раз размещающийся в нескольких трейлерах на территории, обнесенной высоким забором. Войдя в бар с бетонными стенами без окон, мы уже привычно рассказываем свою легенду мужчине среднего возраста с пистолетом за поясом. Кажется, он нам верит, но не разрешает общаться с девушками, хотя для обслуживания клиентов еще рано, а мы предлагаем заплатить за уделенное время.

Тогда мы идем в бар-ресторан, расположенный примерно в квартале от борделя. Там полным ходом идет какая-то вечеринка, но нам удается пообщаться с хозяйкой – моя подруга с ней знакома. Та говорит, что знает владельца борделя, его все знают. Он отстегивает местным чиновникам, с его помощью все судьи штата получили свои места, а местные боятся его, ведь он ни на секунду не расстается с пистолетом. Еще она видела, как он покупал оптом лапшу быстрого приготовления. Зная, что именно ею он кормит «своих девочек», и сомневаясь, что им этого хватает, она покупает такую же лапшу и бросает девушкам через забор. Так она подкармливает их, чтобы он ничего не заподозрил.

После обеда мы встречаемся и с местной чиновницей, которая проходила свидетелем на суде против хозяина борделя. Она сильно рисковала, но, к сожалению, тот отделался лишь условным сроком. Она же зареклась участвовать в этом впредь.

Уже ночью мы возвращаемся в свой отель на Лос-Анджелес-Стрип. Гиды раздают пестрые рекламные листовки. На одной из них – сплошные фотографии азиатских женщин. На другой – «спецпредложение»: «Всего за 69 долларов – женщины за 30, за 40, за 50 и за 60. Опыт имеет значение!» Стараясь как можно более правдоподобно сыграть роль женщины, которая желает сделать приятное своему мужу, я спрашиваю: это для солидных мужчин? «Нет, – отвечает гид, – солидные мужчины предпочитают девушек помоложе, а это для тех, кто хочет отыметь мамочку».

По дороге в аэропорт я собираю каталоги для взрослых с фотографиями женщин в откровенных позах. Самый частый слоган – «Буду у тебя через 20 минут!».

Но самое страшное открытие я делаю по прибытии в Денвер (штат Колорадо). Там я встречаюсь с друзьями, чтобы обсудить организацию предвыборной кампании Обамы на пост президента. Кажется, сверкающий оскал Лас-Вегаса остался далеко позади. Но я спрашиваю одну из женщин о проституции и торговле секс-рабынями. И хоть это существует в любом большом городе, она тут же заговаривает о Лас-Вегасе. Проституция там легальна, поэтому именно туда везут женщин и девушек, чтобы сломить их волю. То есть сначала подвергают групповому изнасилованию, а затем бьют и держат взаперти до тех пор, пока они не усвоят, что их жизнь полностью зависит от сутенера или хозяина борделя. Между Невадой и другими штатами, включая Колорадо, тянется длинный след из крови и слез. То, что происходит в Лас-Вегасе, выходит далеко за его пределы.

Неожиданно понимаю, что занимаюсь организацией кампании одного из немногих мужчин, которого не представляю настолько помешанным на своем мужском эго, чтобы покупать любовь за деньги. При всем уважении, все прочие легко укладываются в этот образ – от военачальника Эйзенхауэра до звезды Голливуда Рейгана и «славного малого» из Техаса Джорджа Буша-младшего. Все они так любили власть, что не задумываясь заплатили бы за секс. Даже о Ричарде Никсоне ходили слухи, будто бы его богатый сторонник Бебе Ребозо купил ему девушку по вызову. Когда я сопровождала Никсона в составе пресс-службы на предвыборном самолете, репортеры вовсю шутили на эту тему. Они представляли, как Никсон заходит в спальню с девушкой, отсчитывает положенное время, а затем выходит, словно он «тот еще самец», которым ему всегда хотелось быть.

Все они были способны на это – но не Барак Обама. Не могу представить его настолько бесчувственным. Он был цельной личностью, к тому же женился на подруге и коллеге, женщине, которая на момент их знакомства была его начальницей. А теперь они воспитывали дочерей, чтобы и те стали цельными личностями. В случае его победы на выборах это была бы, пожалуй, первая счастливая семья в Белом доме, семья, где по-настоящему царило равноправие.

В действительности всего около 20 % мужчин в Соединенных Штатах когда-либо покупали секс за деньги. Во всем мире уровень равенства в обществе обратно пропорционален уровню проституции. Там, где есть равенство, есть и понимание, что удовольствие удваивается, если секс происходит по обоюдному согласию и без принуждения. Так почему бы не признать, что мужчины, создавшие и заправляющие глобальной секс-индустрией, попросту помешаны на идее господства? Зачем делать нормой то, что ею не является?

Я доверяю людям, прошедшим через торговлю телом. Вот что говорит об отрицании реалий проституции Рейчел Моран, выжившая в многолетнем сексуальном рабстве, будучи бездомным подростком в Ирландии: «Первое, что делает человек, оказавшись в невыносимой ситуации, из которой не видит выхода, – стирает субъективную реальность. Мы отказываемся признавать саму природу этой ситуации»[77].

Я искренне надеюсь, что где-то есть проституированные женщины – и мужчины, – которые могут сказать «нет» клиентам, не мириться с отношением сутенеров и владельцев борделей, быть хозяевами собственной жизни, но суть секс-индустрии – совсем в другом. Она – в продаже права на господство.

Там, где торговля телом легальна, спрос быстро превышает число желающих этим заниматься, а в результате расцветает торговля людьми.

Примеров – масса, в том числе женщины из Африки или обедневших восточноевропейских стран, незаконно проданные в Германию и Голландию. Пристрастие к доминированию сексуализирует детскую беспомощность, что приводит и к детской проституции, и к насилию над детьми. Но именно в культуре с доминантной ролью мужчины предпринимается попытка подсадить последних на власть. Эта тайна у всех на виду.

IV

Я всегда думала, что тюрьмы – величайшая тайна этой страны, а причиной тому – расстояние или недостаток эмпатии. И в отличие от бедных, которых сложно в чем-то винить, само слово «нарушитель» будто бы возводит вокруг человека невидимые стены, наказывая сверх того, что ему положено за фактический проступок.

Но потом я поняла, что вокруг тюрем Соединенных Штатов должно быть меньше секретности, чем вокруг тюрьмы любой другой страны мира. Почему? Да потому, что при населении всего в 5 % от общей численности земного шара около четверти сидит в тюрьме. Образно выражаясь, каждый тридцать первый взрослый может оказаться в любой точке системы – от заключения до испытательного срока или условно-досрочного освобождения. Игнорировать то, что происходит в наших тюрьмах, значит игнорировать огромный аспект, определяющий нашу национальную политику, экономику и общественный порядок.

Тюрьмы – это мы.

Мы не всегда занимали первое место по количеству заключенных – во время апартеида «пальму первенства» перехватила ЮАР. Вероятность того, что афроамериканца отправят за решетку, в шесть раз выше, чем у его белых сограждан (это среди мужчин; у женщин эта цифра выше в три раза). Даже после ареста и приговора именно от расы зависит, за кого примут залог, кого будет защищать частный адвокат, в отношении кого обвинение пойдет на уступки, кого отпустят на поруки, кого отправят на общественные работы, на кого наденут электронный анклет и иным образом облегчат участь. От социального положения это тоже зависит: когда вы в последний раз видели богача в камере смертников? Больше половины малоимущих клиентов адвокатов получают срок, тогда как среди богатых людей этот показатель составляет менее одной трети. А поскольку преступления, совершаемые белыми воротничками, наносят экономике страны гораздо больший урон, чем все кражи, налеты, угоны машин и прочие деяния, вместе взятые, то страдаем мы все.

Даже вред, который мы причиняем сами себе, расценивается по-разному. Так, алкоголизм, легальная зависимость, приносящая прибыль, считается болезнью. Как и зависимость от рецептурных препаратов – источника дохода фармацевтических компаний. Но наркозависимость, из которой могут извлекать прибыль лишь подпольные предприятия, – это преступление. Даже к двум формам зависимости от одного и того же наркотика относятся по-разному: долгое время чернокожим людям, употреблявшим дешевый кокаин «крэк», давали более долгие сроки, чем белым, зависимым от кокаина в порошке. Но ведь и то и другое – зависимость, организм у человека одинаковый, а значит, одинаковым должно быть и отношение.

А ведь есть еще и смертный приговор. Адвокат, писатель и общественный деятель, оказывающий бесплатные услуги несправедливо осужденным, Брайан Стивенсон, написал книгу «Mercy: A Story of Justice and Redemption» («Просто милосердие: история правосудия и раскаяния»). Вышла она одновременно с моей, и мы проводили мероприятия книжного тура вместе. Из бесед с ним я узнала, как много общего у расистской практики линчевания, получившей широкое применение в прошлом, и современной процедуры вынесения смертного приговора, настолько несправедливо зависимой от расы и класса, что он называет ее «местным линчеванием». Одних этих слов должно быть достаточно, чтобы наконец покончить со смертной казнью.

Мне было сложно осознать, насколько жажда наживы может повлиять на тюремную систему.

Прошло много лет с тех пор, как Анжела Дэвис предупреждала нас об угрозе «тюремно-промышленного комплекса» (по аналогии с военно-промышленным, о котором говорил Эйзенхауэр). И вот в 1980-х годах началась усиленная приватизация тюрем, представлявшаяся исключительно с положительной стороны: частные тюрьмы быстрее строились, были лучше оснащены и не испытывали недостатка в кадрах, бюджет не ограничивался жесткими государственными рамками. Но за бумом на строительство тюрем потянулись и многочисленные проблемы. Оказалось, что на низкую зарплату идут менее подготовленные охранники, либо склонные к насилию, либо, напротив, игнорирующие насилие среди заключенных. Даже несмотря на примерное поведение, осужденных держали в тюрьмах больше положенного срока, потому что корпорации получали оплату за количество, а значит, переполненные камеры были им выгодны.

Если коротко, наши тюремная система негативно влияет на образование, углубляет расовые и классовые различия, разлучает родителей с детьми, учит добрых людей быть жестокими, не способствует перевоспитанию и развитию и вдобавок мешает найти нормальную работу – или хотя бы участвовать в выборах – после освобождения[78].

Если акционеры и корпорации утратят интерес к заполнению тюрем (которые являются частными в тридцати штатах), это не сделает их волшебным образом лучше, но хотя бы отчасти воспрепятствует их ухудшению.

А это возможно. Например, в штате Нью-Йорк есть закон, по которому строительство частных тюрем запрещено, а недавно этого же добилась и Миннесота, но пока они в меньшинстве.

Никогда не забуду, как познакомилась в техасском городе Остин с бывшим заключенным, высказывавшим весьма неординарные мысли. В баре, где мы сидели, по телевизору шел репортаж об иракской тюрьме Абу-Грейб, где американские военные пытали, насиловали и убивали заключенных. Этот человек, который когда-то сам сидел в техасской тюрьме, узнал одного из тех военных – до службы тот работал в тюрьме. Как бывший заключенный, мужчина считал, что необходимо призвать к ответственности Джорджа Буша-младшего (тогдашнего губернатора Техаса) за приватизацию двадцати шести тюрем только в этом штате.

Нетрудно догадаться об основном мотиве, поддерживающем на плаву эту индустрию. Американский совет законодателей (также выступающий против повышения налогов и в защиту окружающей среды) работает над законами, лоббирующими приватизацию тюрем. Этот орган способствовал назначению на должность около 30 законодателей разных штатов. Сегодняшние студенты, готовящиеся к выпуску из университета, задыхаются от долгов, и, если они захотят найти причину этого положения, достаточно найти тот штат, где деньги налогоплательщиков вместо финансирования государственных учебных заведений идут на строительство и содержание частных тюрем.

В приватизации тюрем виноваты и мы, как граждане и избиратели. Большинство американцев не знают даже имен законодателей своих штатов. Мы можем и не подозревать о том, какая часть уплаченных нами налогов идет в чей-то карман. Даже телефонные компании взимают плату за звонки в тюрьму и из тюрьмы по повышенному тарифу, а заключенным и их семьям приходится платить. В Нью-Йорке расходы на содержание, питание и охрану одного заключенного в год превышают стоимость трех лет обучения в Гарвардском университете[79].

Изучить деятельность членов законодательного собрания наших штатов (а также тех, от кого зависит наше благополучие) и обеспечить им поддержку – вполне реально. Так же, как отправить книги в тюрьму, посетить тех, кто в этом нуждается, искать и делиться контактами активистов, защищать несправедливо осужденных. С тайнами гораздо эффективнее бороться извне, чем изнутри.

И хотя теперь мы чаще слышим выражение «массовое тюремное заключение», значение его настолько сложно, что впору запутаться. Я сама не разобралась бы, не имея редкой возможности пообщаться с бывшими и нынешними заключенными. На мой взгляд, эта тюремная тайна стала мало-помалу проявляться в тот момент, когда в конце 1970-х редакция журнала «Ms.» отправила несколько бесплатных номеров женщинам-заключенным, а затем развернула полномасштабную программу адаптации после тюрьмы. Они отправляли нам письма, истории и, конечно, стихи.

Женщины-заключенные хотели, чтобы мы знали: им нужно свое движение.

Потом они стали приходить на феминистские собрания, конференции, встречи в студгородках, собрания молодых христианок и т. п. Некоторые из них признались, что в тюрьме чувствовали себя спокойнее, чем на свободе, что само по себе трагедия. Большинство говорили об отсутствии детей, возможности уединиться, о нехватке солнца, доверия, туалетной бумаги и собственной одежды. Кому-то даже отказали в возможности самозащиты, или же предложили ее в обмен на сексуальные услуги, или наказали еще больнее: лишили родительских прав. Некоторые женщины даже рожать вынуждены были в наручниках. У других родственники были слишком далеко и не смогли приехать, поскольку на один штат приходилась только одна женская тюрьма, а федеральная могла находиться еще дальше. Кто-то вообще не попал бы в тюрьму, если бы не наркозависимость, или неграмотность, или, как сказала одна из женщин, «зависимость от мужчин», ведь зачастую торговля наркотиками или проституция осуществляются под жестким надзором партнера или сутенера.

Больше всего меня поразило не то, какие разные женщины встречаются в тюрьмах, а то, как много общего у них с остальными женщинами. Попав в тюрьму, они стремятся сформировать подобие семьи; предъявляют себе несправедливые обвинения; больше волнуются о своих детях, чем о себе самих; перешивают униформу, чтобы выглядеть красивее; каждая нуждается в доброте, в возможности рассказать свою историю.

Разница состоит не в том, кто эти женщины, а в высоком проценте тех, кто в детстве подвергся жестокому обращению, или не получил нормального образования, или был вынужден защищаться от нападок, за что и был осужден.

Женщины неожиданно приняли меня как родную. Но еще большей неожиданностью для меня было огромное количество писем, полученных от заключенных-мужчин. Вежливо и сдержанно они просили меня о коротком ответе или автографе, или о фотографии для дочери или просто признавались, что к ним никто не приходит. Если бы не порядковый номер заключенного на конверте, я и не догадалась бы, откуда эти письма. Лишь когда несколько человек из числа бывших заключенных пришли на открытые собрания и остались после них, чтобы пообщаться, я начала понимать. За неимением женщин их место заняли эти мужчины. Они видели, как участницы собраний говорили о сексуальном насилии, заявляя протест и требуя наказания за него; но если бы они сами хотя бы упомянули то, что пережили, в своих письмах, то были бы наказаны за доносительство. Вот почему они пытались сообщить о насилии по-своему.

Первым откровением для меня стали слова молодого пуэрториканца на конференции в Филадельфии по пищевым расстройствам. Во время своего выступления я сказала, что изнасилование может нанести человеку гораздо более глубокую травму, чем избиение, и он нарочно задержался после конференции, чтобы выразить мне свое согласие. «Я сам стал жертвой избиения и группового изнасилования, – признался он (надеюсь, что верно процитировала его слова), – и если бы мог выбирать, то предпочел бы, чтобы меня избивали каждый день. Мой сокамерник дал мне женское имя и сдавал меня «напрокат» для орального – и не только – секса. За это он получал наркотики и еду. Я нередко терял сознание и приходил в себя весь в крови. Старался убедить себя, что парю над землей и вижу свое тело издалека, так и выжил. Я уже девять лет на свободе, но до сих пор не могу войти в помещение, если там одни мужчины». Как часто бывает у маленьких детей, подвергшихся оральному насилию, у него началось пищевое расстройство, что и привело его на ту конференцию.

Я обратила внимание на то, что мужчины часто говорили об издевавшихся над ними сокамерниках, как женщины – о сутенерах и жестоких мужьях.

Это сочетание страха и зависимости, получившее название «стокгольмский синдром», особая извращенная связь, возникающая между насильником и жертвой, когда всесильный похититель держит в своих руках жизнь слабого человека, но не убивает его, а «щадит».

По иронии судьбы, как сказал этот молодой пуэрториканец, реже всего в тюрьме оказываются те, кто совершает преступления против женщин, если не считать тех, кто совершил убийство. В среднем жертвами насильника становятся от семи до одиннадцати человек, прежде чем он наконец попадает за решетку. Те же, кто практикует домашнее насилие, и вовсе сидят по домам, тогда как их жертвы – если повезет – оказываются в приютах.

Нельзя допустить, чтобы тюрьмы так и остались тайным миром. Я сделала следующее открытие: для узников шагом вперед является освобождение; для меня же – попытка проникнуть внутрь этого мира.

Так, в процессе работы над этой главой я узнала о существовании проекта «unPrison» («Освобождение»). В рамках этого проекта матерям-заключенным дают детские книги, а вместе с ними – дополнительный инструмент связи с ребенком, общие темы для бесед, возможность хотя бы мысленно покинуть тюрьму, а заодно – подтянуть грамотность. Семьдесят процентов заключенных спустя пять лет вновь возвращаются в эти стены, но из тех, кому все-таки удается выбраться благодаря грамотности, этот показатель составляет всего 16 процентов. С цифрами не поспоришь.

Дебора Цзян-Штейн, которая и придумала проект «unPrison», предложила мне вместе посетить женскую тюрьму Шакопи неподалеку от Миннеаполиса (штат Миннесота).

Мы встретились у стен тюрьмы со смешанным чувством: удивление незнакомых друг с другом людей и одновременно – мгновенная близость единомышленниц и соратниц.

Я читала ее книгу «Prison Baby: A Memoir» («Ребенок тюрьмы: Воспоминание»), а она – мои работы. Я знаю, что ее мать была заключенной и наркоманкой; что сама Дебора успешно преодолела героиновую ломку – наркотик попал в ее организм через кровь матери; и еще – что ей повезло оказаться в редкой тюрьме, где был детский сад, так что она росла рядом с матерью. Потом ее удочерила еврейская семья. Оба родителя были учителями – они и дали ей образование, и этим даром она щедро делится с другими женщинами, такими, как ее мать, которая всю жизнь практически не покидала тюрьму. О себе Дебора говорит как о «носителе множества рас», и при внимательном изучении на ее лице можно различить азиатские и многие другие черты. По сути, она – гражданка мира. Детство у нее было нелегким: безусловно, она выделялась на фоне своей приемной семьи, но тайну ее рождения ей не открывали. В подростковом возрасте она и сама стала наркозависимой и пережила типичный подростковый бунт, пока не нашла свое истинное предназначение.

Дебора гораздо лучше меня знакома с повседневной реальностью тюрьмы и потому помогает мне заполнить нужные бланки, подсказывает снять драгоценности, оставив у входа все, кроме выданной нам одежды. Наконец мы попадаем в залы тюрьмы – где одновременно удивляемся царящим здесь чистоте и порядку и грустим, что отсюда нет выхода, – и видим пять женщин с очень маленькими детьми. Мне грустно оттого, что я знаю: нам повезло сюда попасть. Дебора же радуется: это одна из тех редких тюрем, где матерям вообще разрешают общаться с детьми. Сейчас выходной, и потому в первой комнате, куда мы входим, около тридцати женщин слушают выступление двух музыкантов-волонтеров, приехавших в тюрьму в рамках культурно-развлекательной программы. На мой вопрос, почему так много пустых мест, охранник объясняет, что собрания и должны быть малочисленными, поскольку, объединившись, заключенные имеют численный перевес над охранниками и в случае бунта последние могут потерпеть поражение. В этой тюрьме ничего подобного пока не случалось – это правило придумано для мужских тюрем; и все же таков закон.

Плохо ли, хорошо ли, но именно так все здесь и устроено. Это место размером с городской квартал состоит из нескольких тюремных корпусов, ухоженных и аккуратных, вот только в камерах, рассчитанных на двух человек, стоят двухъярусные кровати на четверых. Как и по всей стране, за последние двадцать лет число заключенных здесь женщин выросло на 800 %, и основная причина – наркотики. Есть корпус, названный в честь Сюзан Б. Энтони, где реализуются программа по борьбе с наркозависимостью и курсы терапии для больных депрессией или душевными расстройствами. Есть и довольно приличная библиотека, и, войдя туда, мы застаем библиотекаря – выпускницу Колледжа Смит – и дюжину женщин-заключенных за круглым столом.

Но если бы уровень грамотности в нашей стране не был одним из самых низких в развитом мире и если бы показатели домашнего насилия, насилия над детьми и число наркозависимых не были столь высоки, этих женщин, вероятно, и вовсе бы здесь не было.

Позже я знакомлюсь еще с парой десятков заключенных – участницами весьма прогрессивной и успешной, практически милитаристской программы, направленной на повышение самооценки и снижение степени вероятности возврата в тюрьму. Однако все настолько напоминает построения на плацу в стиле академии Уэст-Пойнт, что лишь спустя некоторое время присутствующие женщины начинают вести себя более раскованно и свободно и решаются наконец обратиться ко мне по имени.

Теперь понятно, почему Дебора всю себя отдает беседам с людьми. За стенами тюрем – о тех, кто в этих стенах оказался. В тюрьме же – о доброте, знаниях, навыках и надежде в любой форме. Они как губка впитывают внимание и с удивлением осознают, что их тоже слушают. Сделать тюрьму местом восстановления и целительного общения – возможно.

Ухожу я с надеждой на то, что мы с Деборой посетим и другие тюрьмы, в том числе и мужские, где она ведет литературный кружок для отцов. Я чувствую себя так, будто бы очутилась в мире, куда мне очень хотелось бы вернуться; в мире, где мелкие детали имеют огромное значение.

А ведь это – лишь один день из жизни.

Как в классическом эксперименте с изменением видимых схем путем перемещения магнита под поверхностью: если устранить магнетическую тайну, ее место займет свобода.

Я вспоминаю четыре ступени Брайана Стивенсона к реализации перемен – будь то тайный мир тюрем или любой другой:

В близости – сила. Присмотрись внимательнее к тому, что тебя привлекает.

Смени контекст.

Не теряй надежды.

Будь готов к тому, что придется заниматься тем, что не нравится.

Тайны имеют власть лишь до тех пор, пока остаются таковыми.

С Вильмой Мэнкиллер и грузовиком Чарли Соупа. г. Талква, штат Оклахома. Фото любезно предоставлено Энн Лейбовиц

Глава VIII. Что случилось однажды, может повториться

Я всегда думала, что есть только два пути. Первый – тот, в который верят многие: что равенство мужчин и женщин невозможно и само по себе противоречит человеческой природе. Второй – тот, на который многие надеются: что равенство возможно и достижимо в будущем. После хьюстонской конференции и плотного общения с мужчинами и женщинами из индейских поселений я поняла, что возможен и третий вариант: равновесие между мужчинами и женщинами существовало в прошлом и для некоторых по-прежнему существует. У них нам и следует поучиться.

Когда нас поведут за собой люди будущего, мы наконец увидим новую страну.

I

Осень 1995 года. Я в городе Коламбус, штат Огайо. Жду в аэропорту свой багаж. Я еду на конференцию в Научно-инженерном обществе американских индейцев – национальной группе, обучающей коренные народы науке и технике через примеры из их жизни, тем самым позволяя им идти вперед, не отказываясь от своей истории и культуры. Поскольку индейские студенты лучше работают в условиях сотрудничества, нежели в режиме состязания (как и большинство студенток, независимо от расы и национальности), меня попросили рассказать о феминистическом движении и попытках организовать учебное пространство в учебные группы. По правде говоря, парни тоже гораздо эффективнее работают, когда не думают об иерархии. Таким образом, результаты работы этой группы могли бы использоваться для усовершенствования системы образования в целом[80].

Спустя несколько минут ожидания я вижу прислонившегося к стене грузного мужчину в ветровке. Подойдя к нему, я спрашиваю, не меня ли он ждет, – и оказывается, да. Ему показалось, что стоять с именем на табличке было бы нарушением личного пространства, – поэтому он терпеливо ждал, пока толпа рассосется.

По дороге в конференц-центр мы проезжаем мимо небольшого указателя: «Змеиный курган». Я спрашиваю, что это такое. Он невозмутимо объясняет, что это древнее сооружение, одно из многих в этой стране. Некоторые из них похожи на огромных птиц и животных; другие – на круги или пирамиды. Есть высокие, как трехэтажные здания, окруженные сотней холмов поменьше, которые видно только с воздуха. Этот курган похож на змею, с метр высотой и полкилометра в длину, древнейший в своем роде – ему около двух-трех тысяч лет.

За тридцать лет я изъездила эту страну вдоль и поперек, но ничего об этом не знала.

Моя семья родом из Южного Огайо, но о Змеином кургане я слышу впервые, о чем ему и говорю. Словно желая меня утешить, он отвечает, что его друзья ездили в Англию посмотреть на Стоунхендж, а на вопрос, желают ли они увидеть еще более древние места, ответили «нет». Рассказывает он об этом не с укором, а с улыбкой.

Я начинаю расспрашивать, и мой спутник отвечает, что эти курганы когда-то служили духовными центрами, астрологическими обсерваториями или местами захоронения. Большинство из них представляют собой пирамиды с отверстиями, откуда можно было наблюдать за небом в период равноденствия и солнцестояния, но есть и плоские насыпи: в них сеяли семена в надежде получить богатый урожай. На формирование каждого из них ушло не одно столетие, в течение которых происходили постоянные раскопки и перемещение почвы. Раскопанные участки порой заполнялись водой, образуя озера и рыбопитомники. Красноречивее всего – могильные курганы: в них встречаются и ракушки из Мексиканского залива, и обсидиан из Вайоминга, и резная слюда из Северной и Южной Каролины, и даже зубы медведей гризли из Скалистых гор, инкрустированные жемчугом, а также чаши и драгоценности из серебра и меди из Канады, черепашьи панцири с Атлантики, резные бусины из полудрагоценных камней из Центральной Америки и ткани – отовсюду. Все они свидетельствуют о том, как далеко бывали наши предки.

Я будто бы очутилась в параллельной реальности. Мой спутник говорит, что курганы эти – объекты высочайшего уровня мастерства. Даже европейцы не могли поверить в то, что те, кого они считали дикарями, способны на такое. По одной из популярных теорий, здесь жили египтяне, которые отчего-то решили покинуть эти места. По другой – здесь побывали китайцы, первые мореплаватели.

Я спросила, были ли среди его предков загадочные строители курганов. Он ответил: вполне возможно, но, учитывая то, насколько перемешались культуры народов, населявших эту землю, они могли бы быть и среди моих предков. Теперь уже не узнаешь, как они сами себя называли, – эти курганы получили свои названия по месту расположения: аденские, хоупвеллские и т. д. Большинство великих курганов расположены вдоль русла реки Миссисипи. Тогда эту землю населял народ, чей уровень культуры ничем не уступал передовым мировым цивилизациям.

Внезапно мне становится смешно от осознания того, что мы приехали из аэропорта, названного в честь Колумба – горе-мореплавателя, до конца своих дней убежденного, что он открыл Индию, из-за чего этих людей и назвали индейцами. Как сказала одна женщина из коренного племени Хьюстона: «Было бы хуже, если бы он решил, что оказался в Турции».

Для тех, кого веками истребляли и лишали права на собственную историю, чувство юмора – жизненная необходимость.

Когда я передаю эти слова своему спутнику, он смотрит на меня так, будто не может поверить, что до меня это только что дошло.

И хотя я с самого начала решила, что этого доброго и терпеливого человека специально отправили меня встретить, теперь я внезапно понимаю, что не знаю наверняка, кто он такой. Он же скромно говорит, что является одним из организаторов конференции. Если бы я не спросила, он с легкостью принял бы роль водителя. Это, к слову, об иерархии.

Добравшись до пункта назначения, я спрашиваю, как ему удается работать, несмотря на невежество таких, как я, с одной стороны, и коммерческие подделки – с другой.

«В индейских поселениях, – отвечает он, – у людей совсем другое восприятие времени. Я учусь, вы тоже, а вслед за вами и другие».

Когда я рассказываю эту историю своей подруге Элис Уолкер, то оказывается, что и она всегда мечтала увидеть курганы. Как у многих афроамериканцев, в семейном древе Элис не обошлось без коренных жителей Америки. Как сказал однажды любимый историк Элис Уильям Лорен Кац: «Европейцы насильно вторглись в африканский генофонд, тогда как смешение крови африканцев и народов Америки происходило добровольно, по обоюдному согласию и любви»[81]. Ее подруга Дебора Мэттьюз, выросшая неподалеку от этих курганов с бабушкой из народа чероки, с готовностью делится с нами тем, что узнала в детстве.

Летом 1997 года я покидаю свой дом в Нью-Йорке, а Элис и Дебора – свои дома в Калифорнии, и мы встречаемся в мотеле. Там нам с Элис предстоит остановиться, хотя пребывание наше будет скрашивать домашняя еда, приготовленная мамой Деборы, доброй женщиной, которую Элис зовет по второму имени, Магнолия.

В первый же день Дебора показывает мне курганы своего городка Ньюарк. Один представляет собой круглый участок земли на небольшой возвышенности размером с городской квартал; под кустами и мусором видны старинные изогнутые края чего-то. Это открытое пространство, окруженное домами для рабочего класса. На крыльце сидят их родственники, рядом с общественным туалетом играют дети. Второй – гольф-поле Маундбилдерс в одноименном загородном клубе. Третий – земляной вал Великий круг, охраняемый как парк штата. Территория площадью 12 гектаров окружена четырехметровой стеной, которую не сокрушила даже эрозия за две тысячи лет. В центре – четыре холма в форме птицы, чей клюв указывает в сторону входа. По словам Деборы, в ходе раскопок внутри тела птицы был обнаружен алтарь, а при поиске минералов выявились энергетические линии, идущие по верхнему краю стены. Она с детства приезжала сюда на загородные прогулки с семьей. «Когда мы выбирались за периметр стены, – вспоминает она, – взрослые говорили нам: «Просто иди по кругу – и он приведет тебя обратно к нам».

На кухне Магнолии нас угощают домашним персиковым пирогом, и мы говорим о том, насколько по-разному относятся к своему прошлому разные страны. В Англии на Стоунхендже – охрана и записанные на пленку аудиогиды. Современные греки часто устраивают пикник среди развалин и отлично знают свою древнюю историю. И те и другие считают себя потомками былой славы. Здесь же живут пришельцы с другого материка, которые посредством войн, болезней и преследований уничтожили 90 процентов местного населения. С 1492 года до самого конца Индейских войн было убито около пятнадцати миллионов человек. Папская булла санкционировала покорение христианами нехристианских стран и убийство коренных жителей либо «сокращение их численности и обращение в рабство»[82].

От Африки до обеих Америк рабство и геноцид благословлялись церковью, а богатые люди из так называемого Нового Света служили опорой папству и европейским монархам.

Из чувства вины ли или чтобы хоть как-то оправдать собственную убежденность в том, что местным населением были недоразвитые дикари, истинную историю подменили мифом о том, что земли эти были мало населены.

Все трое присутствующих на этой кухне неожиданно приходят к заключению, что в школе всем нам гораздо больше рассказывали о Древней Греции и Риме, чем об истории земли, на которой мы живем. Мы читали о строителях египетских пирамид, но не о тех, кто возводил такие же пирамиды на берегах Миссисипи.

На другой день мы с Деборой едем в Флинт-Ридж – древнюю каменоломню, где когда-то добывали кремень, который местные применяли в изготовлении инструментов для охоты, строительства и земледелия. По легенде, индейцы готовы были броситься вниз с вершины горы, только бы не попасть к врагу.

Нам нужно исцеление – и мы находим его у Змеиного кургана.

Вот наконец и он – поросший травой, извивающийся змей, растянувшийся на полкилометра над долинным плато. Кажется, будто бы он вырывается из-под земли, а не возведен на ее поверхности. Исследователи были уверены, что его поза случайна, от шара или кометы, зажатой у него в зубах, до плотно свернутого хвоста, – до тех пор, пока астрономы не поняли, что голова указывает на запад во время летнего солнцестояния, а хвост – на восток, во время зимнего. При помощи радиоуглеродной датировки удалось установить, что его возраст составляет по крайней мере две тысячи лет, а не несколько сотен, как полагали вначале. Это крупнейший из рукотворных объектов, дошедших до наших дней, – здесь и во всем мире. Как многие другие курганы, его могли сровнять с землей, дабы освободить место для строительства, если бы не собрали средства на его защиту и сохранение, на этот раз при помощи группы женщин Музея Пибоди в штате Массачусетс.

Есть здесь и небольшая деревянная смотровая башня, и брошюры из штата Огайо, но они делают основной упор на внешние факты (например, на то, что длина Змея равна четырем футбольным полям), а не на содержимое. Так, в книге «The Sacred Hoop» («Священное кольцо») Паулы Ганн Аллен – поэтессы, мифолога и ученого – говорится, что Женщиной-змеей называли квинтэссенцию первородного духа этих мест, «присутствующего во всем сущем, способного породить мощную песнь и дать опору сверкающему движению и наполняющего разум… Она – Мать и Отец для всех людей и всех животных. Она – единственный генератор мысли, а мысль предшествует созданию»[83].

Если проводить аналог и с западной мифологией, ее можно было бы сравнить с горгоной Медузой – греческой богиней с волосами-змеями, чье имя означает «знающая женщин» или «защитница». Когда-то она была всемогущей – до тех пор, пока не пришел патриархальный строй в лице легендарного молодого человека, который отсек ей голову. Сделать это ему велела Афина, вышедшая уже полностью сформировавшейся из разума своего отца Зевса – богиня, задуманная патриархальной системой и потому не имеющая матери. В том, что безжалостно отмели как предысторию, были своя логика, сюжет, начало и конец.

Во взятых с собой книгах мы читаем о ранних раскопках могил, в ходе которых обнаружилась молодая пара, лежащая бок о бок, в драгоценностях и доспехах; на носах у них щитки из меди, уцелевшие даже после разрушения хрупкого хряща. Тела окружены пуговицами, сделанными из дерева, покрытого медью и камнем, а также более сотни тысяч жемчужин[84].

В тот же вечер – общий обед в спортзале местной школы, где мы встречаемся с матерью Деборы, ее 86-летней бабушкой, учителями и соседями. Нам здесь рады. Собравшиеся непринужденно шутят, тепло улыбаются нам и беседуют о провинциальном Огайо. Им приятно, что мы проявляем к этой теме интерес. Бабушка Деборы прожила всю свою жизнь у холмов Адена, которые могут быть даже старше, чем тот, что мы видели. Они вспоминают обо всем – от романтических прогулок на земляном валу Великий круг до связи с теми, кого они называют просто «древними». Мы рассказываем им о молодой паре в медно-жемчужных украшениях. Потом все мы зажигаем в память о них свечу.

Я молчу лишь о том, что теперь еще меньше понимаю себя. В детстве вместе с мамой я посещала теософские собрания; была и в конгрегационалистской церкви, где приняла крещение; много лет с наслаждением уплетала еду на еврейскую Пасху – и все эти традиции были переписаны в попытках включить женщин. Но ни одна из них никогда не казалась мне такой вневременной и настоящей, как Женщина-змея.

II

По возвращении из очередного путешествия в конце 1970-х я замечаю на стенах тоннеля «Куинс – Мидтаун» граффити – большие белые буквы: «КОЛЕСА НА ИНДЕЙСКИХ ТРОПАХ».

Вскоре я ловлю себя на мысли, что всякий раз, возвращаясь домой, ищу глазами это граффити. Интересно, думаю я, кто забрался так высоко – и это на оживленной трассе? Какой-нибудь безбашенный юный художник из Нью-Йорка? Или единомышленник Марлона Брандо, влюбленный в чужую культуру? Потомок племени, когда-то жившего в этих краях?

Вряд ли это послание живой культуры. В тот момент я еще не осознаю, что это – часть пути, которая изменит все мое мировоззрение, все восприятие настоящего и будущего.

Спустя некоторое время, оказавшись в своей любимой точке Центрального парка, в окружении нагромождений вулканической породы, неподалеку от дома, я думаю: «Кто жил на этой земле давным-давно, до прихода голландцев и англичан? Чьи руки касались этого камня? Кто смотрел на этот горизонт?» История, которой дышат эти горы, кажется мне куда ближе написанных людьми страниц. Как долго она пыталась достучаться до моего сердца, а я не замечала ее.

Однажды, когда я была моложе и пыталась повысить свое писательское мастерство через беседы с другими писателями, мне поручили подготовить очерк о Сауле Беллоу – романисте, лауреате множества премий, запечатлевшем Чикаго во всем его разнообразии. Беллоу нипочем не желал сидеть словно прикованный к стулу, пока я буду его допрашивать. Вместо этого он устроил мне целую экскурсию по городу, который был главным героем всех его произведений. Наше путешествие началось с тесных комнат квартир, сохраненных специально, чтобы показать, как жили поколения европейских иммигрантов. Еще там был магазин, торговавший с главного входа открывашками и прочим дешевым скарбом, а с черного – кольцами с бриллиантами. Потом мы отправились в бар, где в полумраке, освещаемом лишь лучами солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, молча сидели индейцы-сталевары, потягивая напитки. Это могавки, объяснил Беллоу, и по взгляду его было видно, что в голове у него, как у настоящего писателя, уже родился сюжет для нового романа. Они настолько бесстрашны, что могут спокойно пройти по стальной балке на высоте семидесятиэтажного здания, ловя металлическим ситом раскаленные скрепки – эдакая смертельно опасная версия игры в джай-алай. Беллоу восхищал этот их природный дар, они казались ему совершенно особенными. Я же думала о мексиканских мигрантах, работавших на плантациях Калифорнии, или южноафриканцах в алмазных копях.

Прошли годы – и Вселенная словно услышала мой зов: в канадской резервации могавков я познакомилась с одной женщиной. Поселение это располагалось неподалеку от железнодорожного моста, который и дал начало мифу о бесстрашии. Местные жители заверили меня, что могавки боятся высоты не меньше всех прочих людей, просто им нужна была работа. Быть может, им помогал натренированный поколениями навык ходьбы по индейским тропам, где одну ногу ставили сразу за другой, а также – привычка не падать духом перед лицом опасности. И все же столько их погибло, сорвавшись в бездну, что женщины могавков стали просить их не выходить на смену одновременно – дабы уменьшить риск оставить сразу несколько жен вдовами, а детей – сиротами.

Не загляни я тогда в тот бар, где мужчины пытались алкоголем заглушить свое горе, и не встреть этих женщин, я бы тоже верила в миф о бесстрашии.

Неудивительно, что изустные свидетельства оказываются точнее письменных хроник. Первые рассказывают те, кто видел события своими глазами. Вторые же зачастую пишутся людьми, которые вряд ли присутствовали при них.

Помню, как читала в учебниках по истории «индейцы были отсталыми» – и все такое прочее. Авторы этих учебников, однако, не знали – или не хотели знать, – что у этой цивилизации была настолько развита культура земледелия, что они обеспечивали мировые поставки трех пятых от общего объема урожая, который выращивается до сих пор[85]; именно они вывели хлопок с длинными стеблями, давший работу мельницам Англии, и привлекли стольких белых поселенцев, что Бенджамину Франклину пришлось об этом горько пожалеть. Как писал Жан-Жак Руссо: «Индейцы жили в равенстве и достатке; европейцев же сковывали цепи»[86].

Зачастую индейцы представали в мифах гораздо более жестокими, чем окружавшее их белое общество, хотя практику «скальпирования» начала армия США, дабы вознаградить солдат и поселенцев за каждого убитого индейца. В голливудских вестернах моего детства всегда была кучка храбрых дикарей и бесстрашных воинов (актеры-неиндейцы играли индейцев), но женщинам первых поселенцев всегда приходилось гораздо хуже, если вдруг они попадали в плен. «Полукровки», рожденные в результате такой связи, всегда по сюжету старались влиться в белое общество, а уж если они были женщинами, то непременно должны были быть невозможно сексуальными.

На деле гораздо чаще встречались белые женщины, которые, познав опыт совместного труда и более высокого статуса в поселениях коренных жителей, делали выбор в их пользу. Так, Синтия Энн Паркер стала дочерью племени команчей и произвела на свет последнего из свободных вождей племени, после чего попала в плен к техасским рейнджерам и на протяжении десяти лет, до самой смерти, пыталась вернуться к народу, который так любила.

Как писал Бенедикт Андерсон в книге «Воображаемые сообщества», остроумном и убийственно изобличительном исследовании выдумок, оправдывающих национализм: «Все глубокие изменения в сознании <…> сопровождаются характерной амнезией. Из этого забвения <…> и произрастают легенды».

Даже граффити на стенах туннеля может стать началом бесконечного путешествия.

Теперь, вспоминая Национальную женскую конференцию в Хьюстоне, я понимаю, сколь многому научилась – не только там, но и за два года предшествовавших ей командировок и конференций в разных штатах. Ладонна Харрис, весьма популярная активистка команчи, была в комиссии единственной представительницей так называемой «Этнической Америки», и она же – редким связующим звеном с Вашингтоном[87]. Она вышла замуж за свою школьную любовь Фреда Харриса, который с ее помощью стал сенатором США от Оклахомы. Саму ее в шутку называли третьим сенатором – настолько активно она занималась организационной и образовательной деятельностью по вопросам, связанным с коренным населением.

Дабы сделать так, чтобы молодые индейцы вновь гордились своим происхождением, Ладонна также основала проект «Американцы за шанс для индейцев», включающий в себя также Программу посланников. В рамках этой программы молодых женщин и мужчин учили говорить о своей истории и культуре. Эта инициатива помогла достучаться до широкой аудитории, попутно пробудив доверие в новом поколении начинающих лидеров. Впоследствии задумка была адаптирована коренными народами других стран.

И все же первоочередной задачей почти везде было напомнить населению страны: «Мы все еще здесь!»

Пример Ладонны напомнил мне о тех людях, что я встречала в Индии, – они тоже были представителями культур, существовавших раньше всех, о ком писали в моих учебниках по истории. Как и они, она обладала двойным сознанием – этим термином Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа обозначил распространенную среди афроамериканцев тенденцию: быть одновременно уникальной, неповторимой личностью и объектом расистских стереотипов и обобщений посторонних. Ладонне каким-то образом удалось перевернуть эту модель с ног на голову. Она вела полноценную жизнь современного человека, умело вплетая в нее элементы самосознания коренных народов, тем самым служа мостом, соединяющим два мира. Рядом с Ладонной казалось, будто бы в самом воздухе ощущается древняя история; будто человек и природа – снова единое целое и всего важнее – вечные качества, такие как духовность и чувство юмора. Последнее, казалось, настолько присуще Ладонне и другим людям из индейских поселений, что я поневоле задалась вопросом: где они нашли того сурового и безэмоционального индейца, что послужил прототипом для знаменитой деревянной скульптуры у входа в табачную лавку? Во время наших многочисленных собраний она, как и многие встреченные мной за эти годы индейцы, демонстрировала редкую способность проявлять иронию и юмор даже в самой серьезной ситуации, и наоборот.

Я поняла, что присутствие Ладонны среди тридцати пяти членов комиссии Международного года женщин станет своего рода сигналом для индейских женщин всей страны и приглашением на событие государственного масштаба. Однако тогда я еще не осознавала всей уникальности этого события. При численности всего в 1 % от общего количества населения (во всяком случае, если верить пресловутым заниженным цифрам Бюро переписи населения США)[88] более пяти сотен племен и народностей составляли вместе самую малочисленную, самую бедную и необразованную категорию в Соединенных Штатах. Сами по себе эти народности были очень разными – от многочисленного племени навахо, чьи представители проживали в нескольких штатах, до резерваций площадью менее 8 гектаров. Однако, несмотря на все различия, всех их объединяла общая борьба: с федеральным правительством, которое до сих пор не выполнило ни одного обязательства по договорам; попытки добиться нормального обучения и лечения детей; желание защитить свою землю от посягательств с целью прибрать к рукам залежи нефти, урана и прочих ресурсов, и многое другое. Так, женщины в резервациях чаще всех прочих в стране становились жертвами изнасилования, однако их обидчики (большинство которых были белыми) находились вне юрисдикции и были недосягаемы для полиции племени, а глобальная юридическая система страны попросту закрывала на них глаза.

От тихих, сдержанных и иногда робких женщин коренных племен, приходивших на встречи и задерживавшихся после них, чтобы все обсудить, я узнала о поколениях индейских семей, которых заставляли отправлять своих детей учиться в христианские закрытые школы, часто открывавшиеся на деньги налогоплательщиков; и это при том, что церковь у нас отделена от государства. У основателя этих школ (жившего в девятнадцатом веке) был девиз: «Убей индейца – спаси человека». Они лишали детей семьи, имени, языка, культуры и даже длинных волос. Потом им преподавали историю, в которой их поражение преподносилось как следствие недоразвитости. Нередко их отправляли на принудительные работы, плохо кормили, подвергали физическим и сексуальным издевательствам. Позже, когда несколько школ закрыли, земля вокруг них стала кладбищем этих голодных и измученных детей.

Но самое грустное в том, что два века издевательств над детьми в индейских школах-интернатах стали поводом для того, чтобы считать сексуальное насилие и карательное воспитание детей в индейских семьях чем-то нормальным.

Модели воспитания детей повторяются, потому что человеку свойственно действовать по знакомой схеме. Даже когда школы были человечными, преподавание языков коренного населения и исповедание религиозных культов было незаконно вплоть до 1970-х годов.

Все эти истории напомнили мне слова великого ганского писателя Аий Квеи Арма: «На протяжении многих веков все наше движение было направлено против нас же; это был путь в страну желаний нашего убийцы»[89].

В индейских поселениях верят, что для того, чтобы исцелиться от последствий одного акта насилия, необходимо четыре поколения. А поскольку американцам только предстоит узнать о нескольких веках таких актов насилия, не говоря о том, чтобы исцелить их, в этой стране так и будет повторяться ее кровавое детство – до тех пор, пока мы не найдем рану и не излечим ее.

Я начинаю приходить к мнению, что наша проблема по большей части состоит в банальном незнании того, чему нас могут научить древнейшие культуры. Так, в Миннесоте молодая активистка движения «Женщины всех краснокожих народов» (занимающегося организацией местных женских кружков и выступающего по различным вопросам, от земельных прав до явлений, представляющих угрозу здоровью), открыла мне, что у многих коренных народов была традиция матрилинейности – то есть принадлежность к роду определялась по матери, а муж переходил в дом жены, а не наоборот. При этом матрилинейность вовсе не означает матриархат, при котором, аналогично патриархату, власть сосредоточена в руках некой группы. Скорее женская и мужская роли различались, но были гибкими и равнозначными. Женщины, как правило, занимались сельским хозяйством, а мужчины – охотой, но два этих занятия были одинаково важны.

Кроме того, женщины были вольны решать, когда иметь детей и стоит ли вообще это делать. Случалось, что, оставшись после собраний, женщины коренных народов подходили ко мне и рассказывали о традиционных травах, использовавшихся в противозачаточных и абортивных целях, – как вышедших из употребления, так и до сих пор применяющихся. Они знали о том, что в 1970-е годы Индейская служба здравоохранения при правительстве США признала, что тысячи индейских женщин были стерилизованы без их согласия. Одни назвали это долгосрочной стратегией присвоения индейских земель, другие – такой же расистской практикой, как и стерилизация чернокожих женщин на Юге. При этом и традиционалисты, и молодые радикалы из Американского индейского движения считают эту тактику «геноцидом замедленного действия» и лишением женщины ее главной силы. Я узнала, что в языках коренных народов – чероки и остальных, – подобно бенгали и другим древним языкам, не было гендерных местоимений («он» или «она»). Человек есть человек. Даже понятие «вождь» является отражением европейского представления о том, что в племени должен быть один лидер, подобно королю. На деле же термин «кокус», пришедший из алгонкинских языков и обозначающий слои совещательных кругов с общей целью прийти к согласию, гораздо точнее передавал суть этой системы государственного устройства.

У мужчин и женщин могут быть разные обязанности, но одна задача – обеспечение равновесия.

Например, мужчины выступали на собраниях, но именно женщины назначали и готовили тех, кто выступал.

Я встретила немало свидетелей подобного уклада жизни среди представителей белой расы. Так, на заре этой нации белые женщины, работавшие учителями в школах для индейцев, писали о том, что в племени они чувствуют себя спокойнее, чем в своем обществе. Этнографы и журналисты писали о том, что насилие здесь – редкость. Надругательство над женщиной приравнивалось к краже или убийству, и все они могли помешать мужчине стать «сахемом» – то есть мудрым вождем. В этом сообществе существовало все, что было запрещено, но европейцы были потрясены тем, насколько редко встречались подобные явления. Я обнаружила свидетельства различных людей – среди них генерал Джеймс Клинтон (а он совсем не дружил с индейцами, а, напротив, охотился на них), который в 1779 году писал следующее: «Как бы ни были плохи эти дикари, они никогда не покушались на добродетель женщины, даже той, что попадала к ним в плен»[90].

В Калифорнии я оказалась за одним столом с профессором премонотеистической духовности и несколькими женщинами из различных племен этого штата, где проживает больше индейцев, чем в любом другом. Все они согласились с тем, что парадигмой человеческой организации был круг, а не пирамида и не иерархия, и это можно повторить.

Я и не знала, что существовала схема, при которой элементы представляли собой звенья одного уровня, а не расположенные по восходящей. Словно все это время я предполагала обратное – и вдруг очутилась в дружелюбном мире. Словно занесла ногу на крутую ступеньку – и вдруг обнаружила под собой ровную почву.

И все же, когда одна студентка юридического факультета из племени лагуна из Нью-Мехико посетовала на то, что на лекциях ничего не сказали о Конфедерации Ирокезов как прототипе Конституции США и даже умолчали, что это старейшее из существующих в мире демократических обществ, – я сочла ее безнадежным романтиком. Однако, читая материалы о Конституционном конвенте, я обнаружила, что Бенджамин Франклин и в самом деле ссылался на Конфедерацию Ирокезов как на образец для подражания[91]. Он отлично осознавал ее успешность в объединении обширных районов Соединенных Штатов и Канады: одним она позволила бы вместе прийти к решению общих проблем, другим – сохранить автономию. Он надеялся, что Конституция выполнит ту же роль в тринадцати штатах. Вот почему он пригласил в Филадельфию двух мужчин из племени ирокезов в качестве советников. Те же, как рассказывают, прежде всего спросили: «А где женщины?»

В отличие от модели, принятой у коренных народов, Конституция, написанная Отцами-основателями, допускала рабство и частную собственность, а также исключение женщин. Но, подобно своему прототипу, Конституция стала радикально противоположным отражением любой системы управления в Европе, от Древней Греции до Великой хартии вольностей: она сосредоточила власть в руках народа, создала несколько уровней совещательных кругов местного и федерального значения, разделила военную и гражданскую ветви власти и упразднила монархию и преемственность. Думается мне, американцы должны по крайней мере сказать «спасибо».

Но вместо этого нам внушили, что демократию придумали в Древней Греции – несмотря на то, что там существовало рабство, а женщины не считались гражданами либо их гражданские права ограничивались классом, и не только.

Как иронично заметила одна женщина из коренного племени, когда в 1970-х годах индейцам читали лекцию о демократии: «Мы, индейцы, должно быть, единственные из граждан этой страны, кто по-настоящему понимает вашу форму правления… потому что она скопирована с системы Конфедерации Ирокезов»[92].

III

Если до участия в хьюстонской конференции я могла бы гордиться этническим многообразием состава Женского фонда при редакции журнала «Ms.», то после мне стало казаться упущением то, что среди участниц не было ни одной представительницы коренных народов.

Вот почему я начала плотно сотрудничать с четырьмя женщинами, вступившими в наши ряды в 80–90-х годах, и с тех пор мы продолжили наше неформальное сотрудничество. Каждая из них могла бы добиться успеха в любой области, но выбрала для себя образ жизни, который по общепринятым стандартам считался социально отчужденным и нищенским. У каждой из них был по крайней мере один родственник-индеец и один неиндеец, и это также давало дополнительные шансы на успех. Их решение остаться в строю и продолжить борьбу свидетельствовало о том, насколько важны для них родственные узы и простое тепло общения, баланс всего сущего и тесная связь с природой.

А для меня важнее всего было то, что в их обществе я ощущала невероятную степень понимания и надежду на счастливый исход.

Присутствие Райны Грин сделало наши собрания еще более оживленными. Ее принадлежность к культуре чероки и опыт в области фольклора и антропологии в рамках Программы поддержки американских индейцев при Смитсоновском институте Вашингтона обогатили нашу деятельность и позволили расширить ее охват. Не последнюю роль сыграло и ее простое и искреннее чувство юмора. Благодаря ей я узнала о Трикстере – персонаже мифологии коренных народов, жулике и искателе приключений, которому нипочем преграды и препятствия. В отличие от Шута и Клоуна, стоящих в самом низу иерархии и выживающих только благодаря своему умению рассмешить короля, Трикстер – свободен, сама его сущность парадоксальна, и смех вызывает именно его беспечность перед лицом преград; этот смех открывает дорогу священному. Многие коренные народы твердо убеждены, что не может быть молитвы без смеха. А поскольку Трикстер иногда предстает в обличье женщины и является духом свободы и вольных странствий, то, узнав о нем, я поняла, что наконец нашла свой тотем[93].

Всякий раз, когда мне или другим участникам наших встреч приходилось искать объяснение какой-либо несправедливости, длящейся уже много поколений, или же делать очевидные выводы с видом первооткрывателей, чувство юмора Райны помогало восстановить равновесие. Выходя из состава членов правления фонда, где она проработала пять лет, она оставила после себя емкое высказывание, которое я поняла лишь спустя некоторое время: «Феминизм – это память». Понять значение этих слов в полной мере мне помогла Пола Ганн Эллен, которая сказала: «Феминистки очень часто уверены в том, что никто и никогда не жил в таком обществе, где женщина обладала бы реальной силой и эта сила была бы в основе социальных норм и общего уклада цивилизации. За свою неосведомленность феминистическое сообщество часто вынуждено платить… общей путаницей, разобщенностью и огромным количеством потерянного времени»[94].

Основываясь на этом суждении, она делала совершенно простой и в то же время потрясающий вывод: «Корень угнетения – в коллективной амнезии».

Потом пришла Вильма Мэнкиллер, которой я восхищалась еще до того, как мы познакомились лично. Она была первой женщиной, ставшей заместителем вождя племени чероки, а два года спустя, в 1987 году, – первой женщиной-вождем современного мира.

Дар Вильмы помогать людям вновь обрести веру в себя, освободиться от зависимости и стать самостоятельными личностями и был тем ценным ресурсом мудрости, который был нужен Фонду. Если ей удалось вернуть это чудо на индейскую землю после столетий, отнявших у людей жизнь, землю и уважение, значит, ей под силу было помочь женщинам и девушкам снова стать сильными.

О нелегкой и подчас новаторской работе Вильмы я узнала до того, как нам представилась возможность вместе пообедать, а мне – пригласить ее вступить в наши ряды. Поэтому я была удивлена, увидев перед собой скромную женщину, обладающую невероятной чуткостью и душевным теплом. В голове не укладывалось, что она была на целых одиннадцать лет моложе меня, настолько мудрыми были ее слова и суждения. Я словно оказалась под кроной древнего и могучего дерева.

Одно ее присутствие было для меня стимулом стать лучше и искреннее. Она нечасто шутила, но когда это происходило, то юмор ее был так же естественен, как природная стихия.

Например, когда кто-то с искренним любопытством интересовался происхождением ее фамилии, она объясняла, что словом Mankiller [дословно «убийца людей». – Прим. пер.] назывался наследуемый титул защитника деревни. Однако ей так часто задавали этот вопрос, что со временем она стала просто равнодушно отмахиваться: «Я его заслужила».

В беседах на собраниях и совместных ужинах я узнала, что она была шестой из одиннадцати детей, что мать ее была наполовину голландкой, наполовину ирландкой, а отец – чистокровным индейцем чероки. Родители матери не одобрили ее брак, но та влюбилась без оглядки. Первые десять лет Вильма прожила на земле деда по линии отца, называемой Мэнкиллер Флэтс, в сельской местности Оклахомы. Это был небольшой участок земли, в самом конце Дороги Слёз – печально известного пути, по которому в 1830-х годах уходил изгнанный со своих территорий в Джорджии народ чероки. Более трети мужчин, женщин и детей погибли от холода, голода и болезней. По Закону о переселении индейцев, подписанному президентом Эндрю Джексоном, земли чероки передали белым фермерам, которые стали выращивать на них хлопок (собираемый руками черных рабов) и добывать золото.

В Мэнкиллер Флэтс не было ни электричества, ни центрального водоснабжения, но был ручей, вдоль которого росли целебные травы, и несколько гектаров леса; сад с фруктами и овощами, которых хватало на всю зиму; и игры в свете факелов, в которые Вильма играла со своими братьями и сестрами. Лишь с приходом белых женщин, раздававших от имени церкви пожертвования в виде одежды, Вильма узнала, что ее семья относится к категории «нуждающихся». Тогда же она на всю жизнь возненавидела слова «благослови Господь твое сердце» и «бедняжки».

А потом, в ходе очередной попытки Вашингтона «интегрировать» коренных американцев через переселение и ассимиляцию – попутно вновь вытеснив их с важных территорий, – ее родителей убедили переехать в Сан-Франциско, «где жизнь лучше». Так в десять лет Вильма внезапно оказалась вовлечена в проект урбанизации, что для девочки, никогда не видевшей телефона и канализации или такого количества людей в одном месте, стало невероятным потрясением. «Это было как высадка на Марсе», – вспоминала она. И хотя в школе временами приходилось нелегко, ведь девочка была непохожа на своих одноклассников, а семье ее приходилось выживать на отцовскую нищенскую зарплату, – в индейском центре, среди семей других переселенцев, они нашли настоящую поддержку и участие.

Когда отец стал прибрежным рыбаком, Вильма начала узнавать о деятельности профсоюзов за кухонным столом. Деятельность эта не предполагала участия девушек, и потому она поступила в местный колледж, чтобы позже стать соцработником. Незадолго до своего восемнадцатилетия она познакомилась с молодым эквадорцем, приехавшим в Сан-Франциско учиться. К двадцати одному году она уже была замужней женщиной с двумя дочерьми, причем муж рассчитывал, что она будет сидеть дома и вести хозяйство.

Когда мы с Вильмой стали общаться плотнее и подружились, она призналась, что не раз, глядя на своего мужа, желала всем сердцем стать примерной домохозяйкой, как он и мечтал. Но в то же время ей страстно хотелось участвовать в политической деятельности, разворачивавшейся в Сан-Франциско в 1960-х годах. Поэтому она продолжила учебу, а позже приняла участие в затянувшейся на девятнадцать месяцев оккупации Алькатраса – заброшенной тюрьмы на находящемся в федеральной собственности острове, который по договору должен был вернуться во владение индейцев.

Этот опыт общественной деятельности помог ей вновь обрести утраченную связь с прошлым.

В 1974 году пути Вильмы и ее мужа разошлись. Она продолжила обучение в колледже, найдя поддержку других матерей-одиночек, но все еще тосковала по своей земле. Летом 1976 года она покинула уютный дом, купила на последние деньги красную машину и отправилась с двумя дочерьми-подростками в Оклахому и Мэнкиллер Флэтс.

Родительский дом давно сгорел, и они стали жить в машине у озера, неподалеку от земли предков, которую отец отказался продавать, невзирая на свое плачевное положение. Вильма с дочерьми плавали в озере, ловили рыбу, собирали дикие растения, как когда-то в детстве. Они научились определять время по солнцу, играли в «Скрабл» при свете факелов, слушали музыку из переносного радиоприемника у костра. Вместо неуверенности в завтрашнем дне от недостатка денег и дома Вильма ощущала свободу – впервые с тех пор, как оставила эти края. Я же, слушая ее, осознала, насколько прочна была ее связь со своей землей.

Позже она нашла неподалеку покинутый дом, где и поселилась. Подала заявку на стартовую должность в организации чероки в городе Талква. Получив отказ в нескольких местах, она наконец нашла работу: нужно было составлять заявки на финансирование. Со временем она не только стала самым усердным работником, но и продемонстрировала недюжинные организаторские способности. Вильма тонко чувствовала субординацию и в то же время снискала уважение к себе, помогая людям выбраться из пучины отчаяния и покорности. Так начался ее долгий тернистый путь к лидерству.

Спустя три года на пустынной проселочной дороге автомобиль Вильмы столкнулся с другой машиной. Сама она чудом выжила в этой чудовищной аварии – ее тело буквально собрали по кусочкам. Лишь много позже она узнала, что за рулем другой машины была ее подруга, которая погибла на месте.

По словам врачей, Вильме предстояло передвигаться в инвалидной коляске до конца своих дней. Только после семнадцати операций и победы над миастенией гравис (нервно-мышечным заболеванием, вызывающим аномально быструю утомляемость) она вновь смогла ходить. Но и тогда ей пришлось носить на одной ноге металлические скобы от колена до лодыжки, страдать от боли и отеков и ходить в обуви особой конструкции.

Все это случилось задолго до нашего знакомства. Ее летящие юбки скрывали скобы, а непоколебимое внешне спокойствие надежно прикрывало боль. Сама я ни за что не догадалась бы об их присутствии. Вместе с Чарли Соапом, чистокровным индейцем, который также работал на благо индейской нации и, в отличие от Вильмы, свободно владел языком чероки, она начала работу над проектом, который на первый взгляд казался невыполнимым. Суть этого проекта заключалась в попытке повысить уровень жизни трех сотен семей чероки общины Белл, изолированно проживавшей в сельской местности.

Там царили такие нищета и отчаяние, что даже те, кому удалось оттуда сбежать, стыдились признаться в том, что они там жили.

Вильма была терпеливой, относилась к другим с уважением, умела слушать и понимала, что люди начинают доверять тебе только тогда, когда ты позволяешь им самостоятельно принимать решения. Благодаря этим качествам ей постепенно удалось расположить к себе местных жителей и убедить их прийти на собрание, где они примут совместное решение о том, в чем нуждаются больше всего. Наверняка это будет школа, думала Вильма, но они предпочли то, что принесет пользу всем, и старым, и малым: центральное водоснабжение. До сих пор они вынуждены были пользоваться колонкой, изо дня в день таская тяжелые ведра. Для того чтобы подключиться к главной магистрали, нужно было прокопать почти тридцать километров траншей для больших труб и еще около трех километров – для малых, к каждому дому. Вильма сказала им, что поможет собрать деньги и найти оборудование, если всю остальную работу они сделают сами.

Никто не думал, что это возможно, но вера Вильмы в людей помогла им обрести надежду на то, что у них все получится. Целые семьи, от малых детей до стариков, приняли участие в рытье траншей и прокладке труб. Работа эта заняла четырнадцать долгих и тяжелых месяцев, но результатом стали две победы: теперь у них было центральное водоснабжение, а на смену отчаянию пришла вера в себя. Репортаж об этом потрясающем событии даже вышел в новостях канала «CBS», вдохновив людей со всей страны и даже зрителей из наиболее отсталых уголков планеты, так похожих на Белл[95]. Позже история Вильмы и жителей Белл легла в основу художественного фильма «The Cherokee Word for Water» («Слово «вода» на языке чероки»).

За время этого долгого предприятия Чарли и Вильма сильно сблизились, и в 1986 году, тогда же, когда она вошла в состав руководства «Ms.», они поженились.

Однажды, после особенно тяжелого собрания фонда «Ms.», на котором было представлено слишком много запросов от кризисных центров для жертв изнасилования при тотальной нехватке средств на их финансирование, Вильма рассказала мне о том, с чем была не в состоянии справиться в одиночку. Когда она еще жила в Сан-Франциско, в кинотеатре неподалеку от дома на нее напала и изнасиловала группа подростков. Началось все с того, что они позвали ее, и она, польщенная их вниманием, откликнулась, однако доверие ее было обмануто. Тогда Вильма ничего не сказала ни родителям, ни друзьям и даже теперь не открыла мне почти никаких подробностей. Пережитое до сих пор казалось ей одновременно слишком серьезным и недостаточно серьезным. Лишь в кругу других женщин, слушая похожие истории, она поняла, что не одинока, что в случившемся нет ее вины, и снова смогла об этом говорить.

С того момента я поняла, что она неслучайно, хотя, быть может, неосознанно согласилась вступить в наши ряды. Я думала об этом и тогда, когда мы с ней и Чарли отправились в отпуск в Мексику, к Элис Уолкер. В последний день наших каникул Вильма сказала нам: «Впервые в жизни я встречаю людей, которым ничего от меня не нужно». Тогда я по-настоящему осознала, какую цену пришлось ей заплатить за то, чтобы стать лидером и повести за собой людей, которым так долго мешали самим выбирать свой путь.

В 1987 году она выдвинула свою кандидатуру на пост вождя племени чероки – и это решение вызвало множество споров. В современном мире у чероки еще не было вождя-женщины, и многие представители племени постепенно привыкли к мысли о том, что вождь-мужчина – это так же неизбежно, как христианство и покупная еда. В далеком прошлом у племени был даже женский совет старейшин, самостоятельно выбиравший лидеров и даже принимавший решения о том, стоит ли вступать в ту или иную войну. Договоры с Вашингтоном подписывались как женщинами, так и мужчинами – эту традицию СМИ злорадно окрестили «бабьим царством». Некоторые современные чероки и по сей день боялись показаться смешными, или же сомневались в том, что женщине под силу представлять в Вашингтоне интересы всего племени, или и то и другое.

Ее избирательная кампания была не менее сложной, чем любая другая кампания выборов на государственную должность. Особую сложность представлял процесс организации голосования чероки, живших в других штатах или за границей. Я вновь оказалась в привычной для себя роли: помогала собирать средства и даже участвовала в подготовке предвыборных роликов для запуска на телевидении. Но в итоге Вильма победила – потому что люди помнили, как она помогла населению Белла, и еще потому, что традиционалисты чероки, которые прежде голосовали крайне редко, увидели в ней возможность вернуть утраченное равновесие и принцип взаимности.

После ее победы я увидела, как она неспешно, общаясь с каждым человеком и каждой общиной в отдельности, выигрывая одну за другой битвы с вашингтонским лобби, помогала людям строить свои канализационные системы, реализовывать программы занятости молодежи, улучшать систему здравоохранения, тем самым подавая пример другим провинциальным поселениям. Постепенно ее усилиями племя чероки из самого зависимого от государственного финансирования стало самым самостоятельным благодаря развитию совместных предприятий. Дабы отдать должное другим женщинам – лидерам индейского племени, она организовала интервью с ними, многие из которых вошли в ее книгу «Every Day Is a Good Day: Reflections by Contemporary Indigenous Women» («Каждый день – добрый день: Размышления современных женщин коренных племен»)[96].

В 1991 году ее избрали повторно – беспрецедентным числом в 82 % голосов. В 1994-м президент Билл Клинтон пригласил лидеров всех коренных народов на общую встречу в Вашингтон – впервые в истории. И эта преимущественно мужская группа назначила Вильму одним из двух своих спикеров.

Спустя шесть лет после этого события я отправилась в Белый дом вместе с Вильмой и стала свидетельницей того, как чета Клинтон вручила ей Медаль за свободу – высочайшую награду для гражданских лиц.

Когда она стояла там – сильная, великодушная, нисколько не смущенная присутствием главы государства – я подумала: «Она могла бы стать президентом. В какой-нибудь справедливой стране». Быть может, я была не одинока в этой мысли.

В последний год работы Вильмы в составе руководства фонда она близко сошлась с Ребеккой Адамсон – робкой и тонкой, но удивительно притягательной женщиной, самостоятельно освоившей базовую экономику до уровня эксперта. Ребекка была моложе и нерешительнее Райны и Вильмы, но свою робость она компенсировала чрезвычайной силой воли. Ее дар мгновенно схватывать суть всего, от простейшего отчета до самой запутанной экономической теории, напомнил мне идеал 1930-х годов – интеллектуала из рабочего класса.

Ребекка выросла в абсолютном отрыве от индейской земли. Спасли ее летние каникулы, проведенные в Смоки-Маутинс, где жила ее бабушка-чероки. Там Ребекка открыла для себя образ жизни, в котором чувствовала себя как рыба в воде. В конце концов она бросила университет и стала первым сотрудником Коалиции комитетов школ под управлением индейцев – группы людей, поставившей перед собой грандиозную цель провести реформу школ, в которых унижали и притесняли индейских детей, будь то учебные заведения под управлением религиозных обществ, Бюро по делам индейцев или местных школьных советов. В этом праве на школы, где не унижают и не высмеивают, Ребекка видела параллель с тем, что происходило на юге после того, как афроамериканцам разрешили регистрироваться и голосовать. И то и другое было началом более масштабного движения. А поскольку и в том, и в этом случае были замешаны предрассудки и власть, можно представить, сколько раз жизнь Ребекки была в опасности.

К моменту нашего знакомства она окончила вечернее отделение колледжа, досрочно получила диплом по экономике и работала консультантом в Международной организации труда при ООН, а также в нескольких группах, занимавшихся проблемами коренного населения в других странах. Она обладала удивительной способностью всегда четко доносить свою мысль – верный признак хорошего организатора. Ребекка написала очерк о жизни в резервации с лаконичным названием «Земля богатая, да жизнь бедная». Еще она сделала футболки со слоганом из четырех слов: «РАЗВИТИЕ С НАВЯЗАННЫМИ ЦЕННОСТЯМИ».

Я не осознавала, насколько глубоко проникли эти самые ценности, пока Ребекка не пригласила меня на двухдневную встречу активистов неподалеку от резервации «Пайн-Ридж» в Южной Дакоте. Моя задача заключалась в том, чтобы донести знания о сельской экономике по концепции Ганди. А также рассказать о женщинах, выживавших на мизерную зарплату или социальное пособие, но сумевших открыть свой семейноориентированный бизнес при поддержке фонда «Ms.». Иначе неизвестно, что бы с ними случилось.

Наша встреча проходила в небольшом отеле, принадлежавшем племени неподалеку от бесплодных земель Южной Дакоты.

Целью было выяснить, как создать общинное экономическое чудо в мире индивидуалистической экономики.

Целых два дня до самого позднего вечера продолжалась то непринужденная, то серьезная, то идеалистическая, то практическая дискуссия. Я заметила, как внимательно слушают собравшиеся и как мало «эго» в их выступлениях. Время от времени слово брали преподаватель из племени навахо Ларри Эмерсон и традиционалист лакота Биргил Киллс Стрейт из племени оглала-сиу, первыми привлекшие Ребекку к участию в движении за реформу школ. Объясняя свою точку зрения, они для наглядности иногда даже писали на доске, а потом вновь садились на свои места и продолжали слушать. При этом ни один из них не был склонен разглагольствовать попусту, хвастаться знаниями, показывать отношение к словам других или хоть как-то пытаться подмять ситуацию под себя. Они уважали других и говорили, только если им было что сказать. От этого открытия я едва не упала со стула.

На этих собраниях я узнала, что даже экономические графики не обязательно должны быть линейными. Наш больше напоминал сгусток концентрических кругов, причем предприятия оценивались по уровню значимости для каждого круга – от человека и семьи до сообщества в целом и окружающей среды. Тогда же я поняла, что Ребекка и ее коллеги пытаются ни много ни мало преобразовать Систему национальных счетов – статистическую модель, по которой у нас и в большинстве других стран производится оценка экономической деятельности. Например, стоимость дерева зависит от его расчетной стоимости или продажной цены, но если оно уже продано и срублено, то в расчет не берется дебетовая сторона – потеря кислорода, расходы на посадку других деревьев или ценность его для сообщества или окружающей среды. Эта группа работала над выведением нового способа измерения прибыли и убытков.

К концу нашей совместной работы я обрела новое понимание экономики.

Оказывается, ключевое слово в балансовой ведомости – именно «баланс».

Фэйт Смит, преподаватель из племени оджибве из Чикаго, вошла в состав руководства вслед за Ребеккой. Тихая, целеустремленная и обладавшая классической красотой, Фэйт представляла собой ту половину коренного населения Америки, что живет в больших городах и тесно общается с представителями других племен. Она участвовала в основании Колледжа коренных американцев – небольшого частного учебного заведения под руководством индейцев, где учатся студенты от семнадцати до семидесяти лет. Благодаря ему у индейских студентов, родившихся в городе, появился образовательный центр, где преподают историю их предков.

По ее словам, всего 10 процентов студентов-индейцев, поступающих в обычные учебные заведения, доучиваются до последнего курса и получают диплом. Отчасти потому, что академическая версия современного мира не учитывает ни их опыт, ни даже их существование. А из этого колледжа выпускается 70 % поступивших туда абитуриентов, а 20–30 % продолжают учебу в магистратуре.

Когда я приехала в Чикаго, чтобы пообщаться с Фэйт, то встретилась за обедом со студентами, которые рассказали мне, что в других учебных заведениях они были вынуждены выбирать между образованием, отрицающим их, и обществом, работавшим над их включением. Здесь же у них было и то и другое.

Сам этот обед был уроком.

Студенты объяснили, что еда – маркер поколения.

Их деды и другие люди, рожденные до Второй мировой войны, жили в сельской местности и питались традиционной пищей индейцев. Именно эта еда и была той причиной, по которой индейцы были выше, сильнее и здоровее, чем их колонизаторы. Потом были поколения людей, живших в резервациях и зависящих от правительственных подачек – рафинированного сахара, сала и белой муки, а также от торговых точек, где продавался алкоголь. Здоровье нации ухудшилось, зато процент больных алкоголизмом и диабетом взлетел вверх. Теперь на каждого студента в этой комнате приходился по крайней мере один друг или член семьи на диализе. Сопровождение родных в больницы и клиники стало семейным ритуалом.

Фэйт была для меня примером во многом. Так, будучи ректором этого колледжа, когда возникали трудности с деньгами, она платила себе такую же зарплату, как и простым учителям и вахтеру. Не последнюю роль играла и ее физическая форма. Она очень много работала, но была не измученной, а здоровой и стройной – живым примером возможного. Над столовой колледжа висела табличка с замечательными и очень красноречивыми словами:

«НЕЛЬЗЯ УБЕДИТЬ СЕБЯ В ТОМ, ЧТО ЖИВЕШЬ ХОРОШО. НУЖНО ЖИТЬ ТАК, ЧТОБЫ ЭТО БЫЛО ОЧЕВИДНО».

Индейские старейшины

IV

Оказавшись на новом месте, я всегда интересовалась «вертикальной историей» народа, жившего на ней в далеком прошлом или населяющего ее по сей день. В каждую свою речь я старалась вплести примеры из жизни коренных племен Америки и других этнических групп нашей многонациональной страны. И всегда получала награду за старания сторицей: из каждой новой встречи я выходила с новыми знаниями.

Во время тура в поддержку новой книги, оказавшись в городе, где училась (Нортгемптон, штат Массачусетс), я испытываю публику вопросом об аборигенных цивилизациях. В этот момент один из пришедших – пожилой мужчина неряшливого вида – говорит, что слышал, будто бы неподалеку есть заброшенные поля, где на расстоянии нескольких метров встречается странный повторяющийся рисунок из больших кочек, напоминающий гигантский коврик для ванной. Эти кочки там с незапамятных времен – должно быть, такие особенные индейские грядки.

Я обращаюсь за помощью к библиотекарю Колледжа Смит. Оказывается, эти кочки – «мильпа», небольшие бугорки почвы, на которых высаживались вспомогательные культуры. В отличие от традиционной линейной обработки земли, при которой происходит отток воды и эрозия почвы, при круговом засеве потоки дождевой воды «запечатываются». В каждую грядку высаживались «три сестры», составлявшие основу индейского земледелия: кукуруза, фасоль и тыква. Кукуруза служила фасоли основой для плетения ее стеблей, одновременно давая тень капризным плодам. Тыквенные листья укрывали землю, сохраняя влагу, а корни фасоли удобряли почву, служа источником азота. В качестве финального штриха вокруг каждой грядки высаживались ноготки и другие естественные пестициды, отгонявшие вредных насекомых. В целом вся эта система была настолько совершенна, что в некоторых странах Центральной Америки, где не хватало средств на обработку земли сельхозтехникой, химические пестициды и засев почвы одной культурой, как делают крупные производители, «мильпы» на протяжении четырех тысяч лет были основной технологией земледелия[97]. Более того, аналогичным способом можно сеять и в лесу, не срубая деревья – разве что обрезав несколько ветвей, чтобы они не закрывали солнечный свет. Именно благодаря этому методу посадки три пятых мировых запасов продовольственного сырья выращивались в Северной и Южной Америке.

Я в городе Оклахома, на обеде в честь женщин-руководителей в рамках Года женщины. В этом городе вряд ли стоит задавать вопросы на тему индейской цивилизации. Жители здесь настолько консервативны, что даже передовицы большинства газет не обходятся без цитат из Библии. Вдобавок я то и дело отвлекаюсь на призывы о сборе средств, от которых зависит судьба журнала «Ms.». Его владелец, занявший эту должность случайно и совсем ненадолго, угрожает нам закрыть журнал, если мы не соберем сумму, необходимую для выкупа. Натуральный шантаж, учитывая, что он знает, как важно для всех нас это дело.

После обеда женщина среднего возраста с американским флагом на лацкане пиджака признается мне, что ей не дает покоя история, когда-то рассказанная ее бабушкой. В 1930 году в Оклахоме была учреждена добывающая компания, имевшая единственной целью раскопку индейских могильных курганов и извлечение из них древних сокровищ. Местные газеты сравнивали «находки» компании с богатствами из египетских пирамид. Это сравнение сделало курганы еще более притягательными для охотников за сокровищами, но в то же время усилило пропасть между ними и семьями коренных народов, чьи предки там покоились. Компания запустила продажу индейских сокровищ по всей стране – там были выкидные ножи размером с меч, и медные чаши, и резные трубки в виде животных, и инкрустированные ракушки, и жемчуг, – и все это продавалось за несколько долларов или даже центов. Рассудив, что одежду или деревянные изделия вряд ли будут покупать, их просто сложили в кучу и сожгли.

Лишь спустя пару лет законодательные органы Оклахомы вняли праведному гневу археологов и индейских семей и объявили расхищение гробниц вне закона. В отместку компания заложила в места захоронения динамит и взорвала их.

Я всегда буду помнить этот день в Оклахоме из-за чудовищно мстительного акта вандализма и важности рассказа ее бабушки. И еще об одном я никогда не забуду. Когда я возвращаюсь в свой гостиничный номер, мне неожиданно звонит какая-то женщина. Мы незнакомы, но она неравнодушна к судьбе журнала и заявляет, что поможет нам выкупить его.

Эта новость приводит нас в восторг. Она становится последней из двенадцати женщин-инвесторов – и именно ее жест спасает журнал.

И еще она говорит, что мой приезд в Оклахому – чудесное совпадение: ведь в этом городе она родилась и выросла. Сама она – феминистка и происходит из той самой консервативной семьи, которой принадлежит газета с цитатами из Библии на передовицах. Она сбежала из Оклахомы, но забрала с собой не дух этой газеты, а дух родной земли.

После выступления в Аризоне меня пригласили на ужин по случаю Дня благодарения, организованный Лесли Силко, писательницей и режиссером из племени лагуна пуэбло, в чьих произведениях тесно сплелись все эпохи и всё сущее. Я знаю ее лишь благодаря необычным выходным, проведенным вместе с ней и ее партнером-сценаристом Ларри Макмёртри в отеле неподалеку от аэропорта Даллас/Форт-Уэрт. Мы встретились там, чтобы обсудить совместную работу над фильмом, но так и не пришли к согласию по поводу сценария. Чтобы не было так обидно за потраченное время, мы купили по паре экзотических ковбойских сапог.

Ужинаю я вместе с Лесли у ее матери – в небольшом, выгоревшем на солнце деревянном доме, который словно вырос посреди пустыни. После ужина Лесли дает покататься на одном из своих индейских пони. Из разговора с ней во время прогулки по окрестностям я узнаю много нового – в частности, что у Женщины-змеи из легенд Среднего Запада есть юго-западный аналог – Паучиха, но и та и другая – источник творческой и жизненной энергии. Я помню Паучиху: она появляется на первой странице романа Лесли «Церемония». Это мудрая женщина, дающая вещам имена, таким образом оживляя их.

До прочтения я считала, что одинока в своем убеждении – пауки должны быть тотемом писателей. И те и другие в одиночку вращаются в пространстве, плетя невиданное искусное кружево.

До этой поездки мне было хорошо наедине с природой только на берегу океана. Быть может, потому, что в детстве именно океанский пляж всегда был пунктом назначения в наших путешествиях; или же потому, что бескрайние зеленые просторы Среднего Запада казались мне холодными и одинокими, а океан был единственной частью природы, которая мне по-настоящему нравилась.

Это место было совершенно другим. В сумеречном свете перед нами простирались бескрайние просторы песка всех оттенков, от слоновой кости до бежевого и розового; а кажущаяся пустота при приближении превращалась в тончайшую вселенную растительного мира.

Стараясь не обидеть, я призналась Лесли, что местность, которая была для нее родной стихией, не вызывала у меня таких же чувств, как океан. И в то же время, что удивительно, здесь мне было не так тоскливо, как в ландшафтах моей родины.

– Ну разумеется, – сказала Лесли. – Ведь пустыня когда-то была океанским дном.

Внезапно я представила, что эта земля – живое существо, переживающее очередной этап своей долгой жизни.

Несомненно одно: Колумб не «открывал» Америку – ни в каком смысле этого слова. Ведь люди, которые по-настоящему знают ее, жили здесь за много веков до него.

V

На третий срок Вильма баллотироваться не стала: ей диагностировали рак и назначили химиотерапию. Я знала, как страшит ее мысль о регулярной инфузионной терапии. Она и так достаточно помоталась по больницам и на самом деле не была такой уж неуязвимой, как могло казаться. Две ее дочери прилежно навещали ее и были рядом в самые тяжелые часы, но у них в Оклахоме была своя жизнь и работа. Я спросила Вильму, можно ли мне остаться с ней в Бостоне, вместо того чтобы ехать в командировку в Австралию – ее вполне можно было отложить на другой раз. Я надеялась, хотя и не верила, что она, всегда такая сильная, согласится, но она согласилась. Из всех ее подарков мне этот был самым главным.

Мы с Вильмой поселились в большом старинном доме ее друзей, которые уехали на лето. Каждое утро мы ездили в больницу, где ей ставили капельницы, потом возвращались домой и смотрели взятые напрокат фильмы. В том числе все сезоны сериала «Главный подозреваемый», где главную роль исполнила Хелен Миррен – воплощение женской силы и многогранности, которые так ценила Вильма.

Для меня эти несколько недель в Бостоне вместе с ней стали уроком: тогда я научилась, выражаясь ее словами, «трезво мыслить» – что означало в том числе и умение справляться с трудностями.

Она изо всех сил надеялась сохранить свой Путь – сохранить его для будущего, когда люди победят свою тягу к излишкам и положат конец иерархии.

По словам Вильмы, многие представители коренного населения придерживались веры в то, что земля как живой организм в один прекрасный день стряхнет с себя род людской, убивающий ее, и начнет все сначала. При менее катастрофическом варианте развития событий люди должны понять, что сами разрушают свой дом, и найти способ его сохранить. Именно это и избрали своей миссией индейцы.

Эта позиция казалась невероятно великодушной. А еще – просто невыполнимой. Многие индейцы давно забыли свой Путь или отреклись от него, и мало кто из них обладал реальным шансом его вспомнить. Такое мировоззрение имело гораздо больше слоев и уровней, чем было известно мне, но началом его был круг, связывавший всё сущее, объединявший всё с одной целью – сохранять баланс и не допускать преобладания сил на одной стороне, нарушающего этот баланс.

В течение этих недель, полных бесед, фильмов, искренних проявлений дружбы, я наблюдала за тем, как Вильма превращает свой тяжкий груз в очередное приключение своей многогранной жизни. Думаю, в этот период она научила меня своему видению Пути.

«Каждый день – это добрый день, потому что мы – часть всего живого на земле» – так она сказала.

И это был не последний подарок Вильмы. За прошлые двенадцать лет я не раз приезжала к ней в Оклахому в конце лета на Национальный праздник чероки. Это были дни церемониальных танцев, традиционной – и не очень – еды, произведений искусства местных художников и мастеров, продававших их в лавочках по всему периметру огромного поля, и встреч с представителями других племен, съехавшихся туда в качестве танцоров и гостей. Именно там я наконец исполнила пророчество той женщины, что много лет назад подарила мне в Хьюстоне церемониальную красную шаль.

Летней ночью на огромном поле, поросшем высокой густой травой, окруженном лавками для зрителей и прожекторами, десятки танцоров исполняли народные индейские танцы. Каждый участник или группа были одеты в традиционные костюмы племени или региона и имели свой неповторимый стиль. Не было никакой программы выступлений. Каждый словно был сосредоточен на самом себе, а не на публике. В конце мероприятия должны были вручать призы, но никто, казалось, и не думал о том, что его будут оценивать.

Это равновесие между племенем и личностью, между общностью и уникальностью было так ново для мира, в котором всем нам кажется, будто мы должны непременно сделать выбор в пользу той или иной стороны.

После этого общего праздника Вильма и Чарли пригласили меня на традиционный танец чероки с притопами, который должен был длиться всю ночь. Даже после 1978 года, когда Закон о свободе вероисповедания американских индейцев снял запрет на священные таинства и ритуалы, эта церемония, насчитывавшая не одно тысячелетие, держалась в тайне и проводилась только в узком кругу. Чужакам требовалось особое приглашение – чтобы хотя бы знать, куда идти.

Проехав по темным проселочным дорогам, без каких-либо знаков или фонарей, мы остановились на поле, среди десятков легковых и грузовых автомобилей. По дороге к яркому источнику света высотой до самого неба я постепенно поняла, что он поднимается от костра, который был даже выше танцующих вокруг него женщин и мужчин. С нашей стороны были хижины из неотесанных бревен и десяток длинных обеденных столов, освещенных факелами или обычными лампочками, свисающими с деревьев. В хижинах было достаточно еды на всю ночь. В старинных котлах кипело жаркое, на больших блюдах дымилась жареная курица, на столах лежали горы пирогов с фруктовой начинкой и хлеба – из белой муки, сахара и сала, ставшего местным аналогом фастфуда. Алкоголь в этом священном месте был под запретом, но повсюду стояли кофейники и холодильники с напитками. Одни гости собирались семьями, пробовали угощения или просто разговаривали друг с другом. Другие, сидя на расставленных на лужайке стульях, завороженно следили за выступлениями танцоров. Кто подальше от огня, закутавшись в пледы, кто поближе, готовясь присоединиться к танцам. По другую сторону огромного костра я видела, как едва различимая в сумерках группа людей глубокими, зычными голосами поют антифонные песнопения.

У костра кружились танцоры: ближайший к огню круг двигался едва заметно, тогда как внешний постепенно ускорял ритм, до тех пор, пока не остались только молодые и сильные люди, способные за ним поспевать. Чарли пригласил и меня присоединиться к хороводу; это оказалось непросто – как пытаться запрыгнуть на полном ходу в движущийся поезд. Оказавшись внутри, я вдруг поняла, что танцоры бегут, почти не касаясь земли ногами. Их было так много, что они создавали гулкий вихрь, кружившийся над землей. Вместе мы образовывали причудливый зигзаг, похожий на огромную раковину наутилуса, в центре которого, у самого костра, стояли женщины-старейшины. От Вильмы я знала, что их тяжелые леггины были сшиты из маленьких черепашьих панцирей, наполненных галькой, так что каждый раз, как их ноги в гремучих штанах касались земли, раздавался звук, которого я никогда не слышала прежде и вместе с тем чувствовала с ним необъяснимое родство. Женщины-старейшины следовали ритму жизни.

Я знала, что и Вильма должна танцевать вместе со старейшинами в центральном круге, у самого костра. Но могла ли она? Я сидела рядом с ней в самом дальнем от костра кругу, пока она готовилась к ритуалу, пережившему столетия, в течение которых у индейцев украли их землю, втянули в войну, принесли им смертельные болезни, объявили вне закона их языки и ритуалы и вообще всячески пытались лишить их культуры, семьи, собственного достоинства и жизни. Я смотрела, как Вильма обматывала ноги от лодыжек до колен толстыми полосками ткани, чтобы прикрыть стальные скобы, без которых она не могла ходить, а поверх надевала леггины из черепашьих панцирей. Она медленно вышла из темноты, прошла мимо танцоров, кружащихся на умопомрачительной скорости вокруг костра, присоединилась к женщинам во внутреннем кругу и начала свой танец.

Прошло несколько лет. Я знаю, что у Вильмы по-прежнему проблемы со здоровьем. Недавно у нее начались приступы усталости и боли в спине.

Но я уверена, что она справится – как всегда справлялась.

Я была рядом с ней и на диализе (от отца она унаследовала почечную болезнь), и на пересадке почки, и когда у нее развился рак из-за иммуносупрессантов; и на химиотерапии перед второй пересадкой, а потом и при рецидиве рака.

Мы долго собирались вместе написать книгу и вот теперь наконец решили выделить для этого май 2010 года, чтобы, устроившись за ее кухонным столом, обсудить свои наработки и исследования и написать о традиционных ритуалах коренных народов, которые могло бы перенять нынешнее поколение. Времени у нее даже меньше, чем у меня, и мы очень волнуемся за успех предприятия. Если нам удастся запустить очередной стартовый проект, это будет школа для организаторов. Вильма сможет передать им свои навыки по развитию независимости, я же – объяснить, почему умение рассказывать и слушать истории является двигателем перемен, происходящих снизу вверх. Организаторы из этой и других стран смогут приезжать на семинары и совместными обсуждениями помогать друг другу справляться с трудностями.

В марте у меня конференция в моем собственном колледже. Столько раз в молодости я представляла, как буду выступать перед теперешними студентами, немного напуганная и растерянная.

Теперь же мне почти семьдесят шесть, и я собираюсь дожить до ста. Я занимаюсь любимой работой вместе с любимыми друзьями. Что может быть лучше?

А потом мне приходит странное сообщение от Вильмы: «Можно, ты приедешь сейчас, а не в мае?»

Я знаю, что это значит, и немедленно отменяю конференцию и планы на день рождения. Звоню Чарли и узнаю, что Вильме диагностировали рак поджелудочной железы в четвертой стадии – самой болезненной и трудноизлечимой.

Два перелета на самолете, долгая поездка на машине – и вот я в доме Вильмы в Мэнкиллер Флэтс. Там уже собралась ее «группа поддержки»: Чарли, дочери Джина и Фелиция, доктор Глория Грим – молодая врач, возглавляющая Сельскую клинику чероки, учрежденную Вильмой; и еще ее две давние подруги, одна из которых – медсестра. Они давно условились приехать и быть с ней рядом, когда случится очередной приступ, грозящий стать последним.

Сама Вильма лежит на больничной каталке рядом с большой кроватью под балдахином, которую они делили с Чарли, – так они могут не расставаться. Она спокойна, честна, лаконична и даже то и дело шутит. О том, что происходит с ее организмом, она говорит открыто и без прикрас, как любой врач. По моему лицу она видит, что я до сих пор не смирилась с происходящим, и, словно желая утешить, говорит, что большинство американцев мечтает умереть дома, но многие проводят последние дни в больнице, без друзей и близких. В ответ я спрашиваю: неужто она собралась прямо здесь развернуть кампанию за право умирать дома? Она смеется, а я выигрываю немного времени.

Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме ее слов, сказанных после той ужасной катастрофы много лет назад.

Тогда ей показалось, что она в открытом космосе и летит быстрее, чем под силу живому существу, ощущая каждой клеточкой тепло и любовь, словно сливаясь воедино со Вселенной.

В тот момент она поняла: в этом и есть смысл жизни! Лишь мысль о дочерях заставила ее вернуться.

Я запомнила эти слова на всю жизнь и втайне надеялась, что и другие мои близкие люди будут думать так же. Когда-нибудь, быть может, так буду думать и я, но сейчас у меня не получалось настроиться на эти мысли. Я не могу желать Вильме испытать эти чувства – ведь это будет пожеланием смерти. Она показывает мне собственноручно написанное объяснительное письмо о своей болезни, замечая, что ее «разум и душа подготовлены к этому путешествию». Определенно, она готова больше, чем я.

В ту же ночь я рывком просыпаюсь, услышав, как Вильма громко плачет от боли. Нахожу Чарли – он подогревает одеяла на печке. Как опытный лекарь, он не только разбирается в травах, но и обладает инстинктивным чутьем еще не опробованных методик. Чарли разработал способ укрывания Вильмы одеялами, который помогает унять боль. Однако этот сложный ритуал нужно повторять несколько раз.

На другой день я спрашиваю доктора Грим, всегда полную энергии и оптимизма, что можно сделать. Она отвечает, что Вильма знает о действии морфина и других опиатов, однако доза, способная унять ее боль, затуманит разум. А она ни за что не желает терять связи с миром.

В следующие несколько дней съезжаются ее родные, друзья и коллеги, чтобы побыть с Вильмой в последние дни. Они садятся рядом, вспоминают прошлое, обсуждают планы на будущее. Все приносят с собой пироги и кастрюли с едой для гостей. Дети несут цветы, поют песни или сидят у телевизора. Кто-то смотрит на Вильму прощальным взглядом, давая понять, что никогда ее не забудет. Некоторые из старших, уходя, говорят: «Увидимся по ту сторону горы».

Никогда прежде я не видела столь честного и открытого отношения к смерти. Самые близкие их семье люди суетятся по дому: стирают, носят дрова, кормят собак Вильмы, живущих в доме, и кошек, гуляющих во дворе. Среди них – наши общие друзья из Сан-Франциско, Кристина Киль и Боб Фридман. Кристина здесь уже три недели – она помогает Вильме и в этом последнем испытании, как неоднократно делала в прошлом. Она придумывает новый способ вымыть волосы прямо в постели, а Боб берет на себя мытье огромного количества посуды за многочисленными гостями.

По ночам Вильма плачет от боли. Потом это начинает происходить и днем. Для меня это невыносимо. Я полностью переключаюсь в режим поиска и начинаю обзванивать всех знакомых врачей. Узнаю, что существует несколько типов мощных нервных блокад, которые могут унять боль без затуманивания мозга, но проводить такие процедуры можно только в больнице.

Команда Вильмы собирает совет во главе с доктором Грим, которая говорит, что до ближайшего госпиталя около двух часов езды и вполне возможно отвезти ее туда на машине, а потом забрать. Мы передаем это Вильме. Она обдумывает предложение. На всякий случай рядом с домом дежурит карета скорой помощи. В конце концов Вильма решает, что может умереть по пути или же окажется привязана к капельницам и трубкам и не сможет вернуться, а она хочет быть дома, на индейской земле. Но благодарит нас за то, что дали ей возможность выбора. «Все-таки ты организатор до мозга костей», – говорит она мне со свойственным ей юмором.

И еще я вспоминаю принцип: «Тот, кто пережил что-то на практике, разбирается в этом лучше, чем эксперты-теоретики». В этот самый момент я понимаю всю мудрость решения Вильмы.

Видя, что мне срочно нужно как-то отвлечься, дочери Вильмы поручают мне проследить за тем, чтобы вклад каждого из гостей был внесен в особый список. Я записываю имена, сидя за столом, уставленным тарелками с пирожками с ревенем и персиком, графинами со сладким ледяным чаем и подносами с кукурузным хлебом. Какой-то старшеклассник приносит ящики с бутилированной водой, а молчаливый мужчина в комбинезоне косит траву на лужайке – просто потому, что ее пора скосить.

Семья Вильмы хочет поблагодарить каждого из присутствующих – для этого и нужен список. И вновь человек служит обществу, а общество – человеку.

Я наконец понимаю, почему сын Чарли от первого брака отказался от стипендии Дартмутского колледжа и решил остаться здесь. Вильма чувствовала себя здесь дома не только благодаря земле, но и благодаря людям.

За длинным обеденным столом мы все чувствуем себя родственниками – через знакомство с Вильмой. И вот люди, не знавшие друг друга до этого дня, начинают беседовать. Муж ее близкой подруги, которая умерла в той аварии, приезжал на несколько дней и рассказал, что Вильма помогла ему вырастить дочь.

Гэйл Смолл, подруга Вильмы и одим из тех общественных деятелей, которыми она восхищается и о ком написала свою книгу, приехала сюда аж из резервации Нортерн-Шайенн в Монтане. Всю свою жизнь Гэйл борется с энергодобывающими и перерабатывающими компаниями, пытаясь помешать им разрушать землю, и с религиозными школами, калечащими будущее поколение. «Дети подвергаются бесчисленным сексуальным домогательствам со стороны монахинь и священников, – рассказывает она, – а когда возвращаются домой – множат насилие». В резервации она организовала не только группу по защите окружающей среды под названием «Индейцы в действии», но и старшую школу.

Орен Лайонс приехал из поселения на севере штата Нью-Йорк, штаб-квартиры управляющего органа шести племен Конфедерации Ирокезов, или Ходеносони. Это старейшая из ныне существующих демократий в мире[98]. Всякий раз, когда мы с Вильмой задавали ему вопрос на какую-нибудь серьезную тему, он неизменно отвечал: «Мне нужно посоветоваться с женщинами-старейшинами». Именно равенство женщин в этих племенах и вдохновило живущих по соседству белых женщин организовать движение за право голоса.

Мать Вильмы приходит каждое утро – она живет в нескольких минутах ходьбы по проселочной дороге. Я слушаю ее рассказ о том, как Вильма возила ее в Ирландию, чтобы она впервые побывала на родине предков.

Мы обе понимаем, что она переживет свою дочь.

Подхожу к Вильме, чтобы отдать записи разговоров за ее обеденным столом. За две недели, что я пробыла в ее доме, он стал для меня словно корабль в открытом море: ничего на свете больше не существует. Я говорю Вильме, что благодаря ей я осознала всю мощь общины. Наступает молчание. Я боюсь, что это конец. Но тут она улыбается и говорит: «Ты никогда больше не будешь прежней».

Потом приезжает санитар – и я понимаю: она все-таки решилась на морфин. Поскольку это реальная жизнь, а не роман, здесь нет ни четкой линии, ни окончательного прощания. Вильма как будто просто отключается от нас, словно откатывает океанская волна, а мы остаемся стоять на берегу.

«После» разительно отличается от «до». Теперь я понимаю, почему люди верят в то, что душа покидает тело с последним вздохом. Все вокруг кажется таким же – и при этом другим. Мы стоим в комнате у постели Вильмы, но ее больше нет.

Приходят вежливые санитары с каталкой, открывают стеклянные двери и медленно несут ее, спускаясь с крыльца, где она так любила сидеть, на ее родную землю – в последний раз.

Потом ее пепел развеют над берегами ручья, где растут целебные травы Чарли, – как она и хотела.

Чудесное субботнее утро 10 апреля 2010 года. Прошло всего четыре дня после смерти Вильмы. Около 150 лидеров племен, штатов и государств, включая президентов Клинтона и Обаму, направили сообщения с соболезнованиями. А примерно полторы тысячи человек собрались во дворе Культурного центра чероки, чтобы послушать, как друзья и родные Вильмы обмениваются теплыми воспоминаниями. Это лучший вариант почтить память, потому что после него каждый из нас знал Вильму чуточку лучше, чем до.

Одним из последних ее желаний было чтобы каждый надел или принес с собой что-нибудь ярко-розовое. Она невероятно любила этот цвет. Подают символический напиток из «ани», так называют клубнику на языке чероки. Считается, что он поможет Вильме свободно подняться на небо к предкам.

В последующие годы мне не раз случалось брать телефонную трубку и внезапно осознавать, что я не могу с ней поговорить; или обдумывать нашу книгу и понимать, что нам уже не суждено написать ее вместе; или слышать то, что рассмешило бы ее, и не иметь возможности поделиться.

Моя подруга Робин Морган, автор замечательно глубокого романа о временах язычества[99], позвонила мне, чтобы рассказать, что Вильму во многих странах мира почитают как Великую. Верования языческих и аборигенных культур во многом схожи, и одно из сходств в том, что сигнальные огни на возвышенностях указывают Великому путь домой. Как сказали друзья Вильмы, уже скоро она окажется по ту сторону горы.

В конце своего посвящения Вильме я объявляю собравшимся, что по меньшей мере в двадцати трех странах в этот самый момент зажглись огни, освещающие Вильме путь домой.

Чарли выполняет последнюю ее просьбу – ту, которую она произнесла полушутя-полусерьезно. Она попросила его снять с нее металлические скобы, которые она носила все эти годы после аварии, отнести в поле и там расстрелять из ружья. Что он и делает.

Прошло уже пять лет после смерти Вильмы, а я каждый день узнаю что-то новое о коренных народах – на моей земле, и в Индии, и в Африке, откуда произошел весь род людской. Положение, в котором оказалось человечество, – не приговор. Мы еще можем вернуться к началу – и на этот раз сделать все иначе. Однажды я спросила Вильму, настанет ли тот день, когда мой прах соединится с ее. Она ответила: «Да. В будущем – обязательно настанет. И хотя моих предков вынудили покинуть свой дом и прийти сюда, я чувствую, что обрела свою землю».

И если бы я могла что-то сказать Вильме, то сказала бы:

«Мы все еще здесь».

Послесловие. Возвращение домой

Сейчас я на пятнадцать лет старше, чем был мой отец, когда умер.

Лишь после пятидесяти я наконец призналась самой себе, что страдала от отсутствия равновесия в жизни. Я жалела себя за то, что никогда не имела дома, и в то же время меня всегда спасали бунтарский дух и свободолюбие. Например, как и мой отец, я убедила себя, что фриланс не приносит мне желаемого количества денег для заполнения налоговых деклараций, и мне пришлось несколько месяцев работать с бухгалтером, чтобы привести все в порядок. Как и отец, я не привыкла копить деньги, так что у меня были все шансы провести остаток жизни на улице. Мне удалось кое-как решить проблему только тогда, когда я сказала себе: «Я стану защищать интересы других бездомных».

Наконец, мне пришлось признать, что и в моей жизни до равновесия еще далеко, хотя дела у меня определенно шли лучше, чем у отца. Мне срочно нужно было самой организовать свой дом – иначе я рисковала кончить так же, как и он. Дом – это символ тебя самого. Человек, неравнодушный к своему дому, заботится о самом себе.

Постепенно комнаты, которые я использовала главным образом как офис и кладовку, заполнились вещами, приносившими мне удовольствие. У меня появились функциональная кухня, настоящий письменный стол, на котором можно было разбрасывать разные бумажки, и уютная комната, где могли останавливаться мои друзья (именно об этом я мечтала в детстве, когда жила с матерью в местах, слишком тоскливых для того, чтобы приглашать гостей). И хотя после пятидесяти начинать поздновато – все-таки я решила копить деньги.

Несколько месяцев я вила свое гнездышко, скупая простыни и свечи с удовольствием, граничащим с оргазмом, пока наконец не случилось странное: я обнаружила в себе еще большую тягу к путешествиям. Теперь дорога стала для меня выбором, а не судьбой. Навязчивая мысль «у всех есть дом, кроме меня» осталась в прошлом. Теперь я могла уехать – потому что мне было куда возвращаться. И могла вернуться – потому что знала, что приключения начинаются сразу за порогом. На смену жесткой альтернативе «или/или» пришло новое умение совмещать.

Задолго до того, как человечество стало разделять дом и дорогу, место женщины и мужчины в мире, ориентирами ему служили времена года и ритмы созревания урожая; люди повсюду странствовали вместе со своими семьями, спутниками, животными, жили в шатрах и палатках. Разводили костры, передвигались с места на место. На клеточном уровне все мы храним в памяти эту модель путешествий.

Все живые существа по сути своей кочевники. Даже перелетные птицы знают, что природа не требует от них выбора между гнездованием и перелетами. Преодолев огромные расстояния в тысячи километров, птицы делают «привал»: укрывают клюв крылом, устроившись на любой поверхности – от ледяной глыбы до палуб кораблей в открытом море. Достигнув пункта назначения, они вьют гнездо, тщательно подбирая каждый прутик и соломинку.

Если бы только отец дожил до осознания того, что дорога может быть не только альтернативой; что можно иметь и то и другое. Если бы он был рядом, когда я наконец построила свой дом, быть может, я сама могла бы его чему-нибудь научить и поблагодарить его за те уроки, что он преподал мне.

Если бы только жизнь моей матери не была такой черно-белой, не состояла бы из одних только противопоставлений. Как многие женщины до нее, и даже многие современные женщины, она никогда не совершала самостоятельного путешествия. И как мне жаль, что она не смогла идти по собственному пути.

На секунду я прерываюсь. Рука – с длинными пальцами, как у отца, – покоится на столе, а я занимаюсь любимым делом в комнатах, ставших мне первым домом и, быть может, последним. Меня окружают фотографии друзей и предметы, которые знали прикосновение чужих рук до того, как попасть ко мне, и еще узнают, когда меня не станет. Я замечаю, что при письме средний палец непроизвольно поднимается и опускается – в точности как у отца. В себе, как прежде в нем самом, я замечаю этот дух беспокойности. Пора уезжать – ведь столько еще нужно сделать, сказать, выслушать.

Я могу пуститься в дальний путь – потому что всегда могу вернуться домой. И возвращаюсь – потому что вольна уйти. Всякий путь приобретает большую ценность при наличии выбора. Это равновесие между потребностью разбить лагерь и жить по временам года – одновременно и старое, и новое. Нам всем нужно и то и другое.

Отцу не пришлось выбирать между смертью в одиночестве и радостью дороги. Матери вовсе не обязательно было отказываться от собственного пути, чтобы построить дом.

Как и мне.

И вам.

Дома. В Нью-Йорке, 2010 г. (фото предоставлено Энн Лейбовиц)

Благодарность

Многие люди заслуживают благодарности за то, что помогли появиться на свет книге, над которой я работала два десятилетия.

Энн Годофф из издательства «Random House» первой поверила в успех «дорожной» книги от странствующей активистки-феминистки. Потом моим редактором стала Кейт Медина, и, если бы за доброту, умение поддержать и терпение давали премию, она уже давно бы ее получила.

В Хеджбруке – убежище писателей на острове Уидби (штат Вашингтон) – я нашла одиночество, волшебное пространство и время, чтобы написать историю своего отца.

Воспоминания стали главным источником для моих историй, ведь дорога слишком насыщена событиями, которые не всегда получается скрупулезно записывать в дневник. Вот почему я обратилась к коллекции Софии Смит из Колледжа Смит, которая дала мне точные сведения с указанием времени и места, а потом – к Гуглу, чтобы вспомнить все, что мне не удалось сохранить в памяти.

Мне повезло, что мои гости согласились прочесть мое творение, в особенности Ленедра Кэролл, прочитавшая его до конца, а также Агунда Окейо. Мои нью-йоркские подруги Кэти Нахими и Дебра Вингер прочли отдельные главы. Моя подруга Ирене Кубота Невес, журналистка и единомышленница, въедливо анализировала каждое слово, оставляя дельные замечания и иногда даже возвращая в текст то, что было нещадно вымарано правкой.

Среди всего этого хаоса Роберт Левин, мой друг и литературный агент, упрямо верил в то, что книге быть, и старался убедить в этом издателей.

Со временем я стала посвящать каждое лето работе над книгой, а в остальное время путешествовать – до следующего лета. Вскоре из собранных мною историй можно было создать не одну книгу.

И хотя меня частенько спасала моя коллега Эми Ричардс, которая читала текст и давала мне советы, работать предстояло еще много. Наконец к Эми присоединилась Сюзан Браун Левин, первый редактор журнала «Ms.», умеющая резать и шлифовать не хуже искусного скульптора. Вместе они добились того, что «слишком много» стало «в самый раз». А свои истории из путешествий, сказали они, я могу продолжать публиковать на сайте (заходите на gloriasteinem.com).

Еще я получила огромное удовольствие, наблюдая за тем, как Эми, с которой мы вместе написали три книги и знакомы уже более двадцати лет, выпускает книги одну за другой (их число уже превысило мои), чаще меня читает лекции и устраивает творческие мероприятия здесь и в других странах. Она, как никто другой, умеет заставить меня позитивно смотреть на настоящее и с надеждой – в будущее.

Наконец, я благодарю Робин Морган за то, что напоминала мне, даже когда в дороге моя писательская деятельность сводилась к минимуму, что нет ничего прекраснее в жизни, чем поиски верного слова.

Об авторе

Глория Стайнем – писательница, лектор, политическая активистка и организатор феминистского движения. Основательница журналов «New York» и «Ms.» Автор книг «Moving Beyond Words», «Revolution from Within» и «Outrageous Acts and Everyday Rebellions», вышедших в США, а также опубликованной в Индии «As If Women Matter». Кроме того, ее работы вошли во многие сборники и учебники. Она – одна из основательниц Национального политического объединения женщин, Фонда для женщин редакции журнала «Ms.», а также американского Женского медиацентра. В других странах она участвовала в организации движений «Equality Now», «Donor Direct Action» и «Direct Impact Africa».

За свою работу Глория удостоилась премии Пенни-Миссури в области журналистики, наград «Front Page» и «Clarion», Национальной журналистской премии, Премии за достижения в области журналистики от Общества профессиональных журналистов, премии Общества писателей при ООН, а также премии Школы журналистики при Университете Миссури за выдающийся вклад в журналистику.

В 1993 году она вплотную занялась проблемой жестокого обращения с детьми и стала сопродюсером документального фильма «HBO», «Multiple Personalities: The Search for Deadly Memories» («Расщепление личности: В поисках смертоносных воспоминаний»). В настоящий момент сотрудничает с фондом «Sophia Smith Collection» при Колледже Смит и участвует в создании документального фильма об истоках женского движения в США. Кроме того, руководит Центром для подготовки организаторов, учрежденным в память о Вильме Мэнкиллер, вожде племени чероки.

Сама Глория Стайнем стала героиней трех документальных фильмов, в том числе «Gloria: In Her Own Words» («Глория: Своими словами»), снятого каналом «НВО», а также одним из действующих лиц документального проекта канала «PBS Makers» («Создатели»), начавшегося в 2013 году и существующего до сих пор. Проект посвящен женщинам, сыгравшим важную роль в судьбе Америки.

После окончания в 1956 году Колледжа Смит, где она состояла в студенческом обществе «Phi Beta Kappa», Глория провела два года в Индии по стипендии Честера Боулза, где на нее огромное влияния оказали идеи Ганди.

Удостоена многочисленных почетных степеней, в том числе докторской степени в области правосудия от Колледжа Симмонза, премии Билля о правах от Американского союза защиты гражданских свобод Южной Калифорнии, Национальной премии за защиту прав сексуальных меньшинств и медали Церера от ООН. В 2012 году президент Барак Обама вручил ей Президентскую медаль за свободу, величайшую награду для гражданских лиц. В настоящий момент на базе Университета Рутгерса создана кафедра СМИ, культуры и феминологии под ее руководством.

Глория живет в Нью-Йорке и постоянно путешествует по Америке и другим странам.

gloriasteinem.com

Facebook.com/GloriaSteinem

Twitter, Instagram: @GloriaSteinem

* * *

Примечания

1

Marilyn Mercer, Gloria Steinem: The Unhidden Persuader, McCall’s, January, 1972.

2

Robin Morgan, The Word of a Woman: Feminist Dispatches, 1968–1992 (New York: W. W. Norton, 1992), pp. 275–77.

3

Ассоциация Евангельских Христиан, занимающаяся распространением бесплатных экземпляров Библии более чем в 194 странах мира, в основном через комнаты в гостиницах и общежитиях. (Прим. ред.)

4

Амелия Мэри Эрхарт – первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантический океан, и автор нескольких бестселлеров о своих полетах. (Прим. ред.)

5

Героини одноименного фильма 1991 г. о двух подругах, решивших бросить своих мужчин и искать другой жизни. (Прим. ред.)

6

Margaret Atwood, Headscarves to Die For, New York Times Book Review, August 15, 2004.

7

Поскольку только женские яйцеклетки передают митохондриальную ДНК, а только мужская сперма – Y-хромосому, их сочетание позволяет понять, кто из населения земного шара переселенец, а кто нет. (По статье Natalie Angier, Man vs. Woman: In History’s Travel Olympics, There’s No Contest (New York Times, October 27, 1998); автор основывается на исследовании, приведенном в статье Mark T. Seilelstad, Eric Minch, and L. Luca Cavalli-Sforza, Genetic Evidence for a Higher Female Migration Rate in Humans, Nature Genetics 20 (November 1998)). [Здесь и далее – если не указано иное – примечания автора.]

8

Douglas Martin, Yang Huanyi, the Last User of a Secret Women’s Code, New York Times, October 7, 2004.

9

Урсула Крёбер Ле Гуин – американская писательница и литературный критик, автор романов, стихов, детских книг, публицист.

10

День труда – национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября. (Прим. пер.)

11

Псевдоним датской писательницы Карен Бликсен. (Прим. ред.)

12

Bruce Chatwin, The Songlines (New York: Penguin Books, 1987), p. 161.

13

Общество Phi Beta Kappa – старейшее почетное студенческое общество в Соединенных Штатах Америки, основанное в 1776 году. (Прим. ред.)

14

Так обозначали белых женщин в Индии и так обращались к ним. (Прим. ред.)

15

Помимо рекламных кампаний и голливудских фильмов, романтизировавших сам концепт владения машиной, в Детройте активно продвигались законы против общественных перевозок (а иногда происходила открытая покупка и уничтожение транспортных средств, от трамваев восточных городов до поездов, что ходили по побережью Калифорнии. Одновременно с этим в сфере строительства происходила продажа частного жилья вместо социального. Подробнее: в книге Т. С. Робсджона-Гиббинса (T. H. Robsjohn-Gibbings) «Дом храбрых» (Homes of the Brave) (New York: Alfred A. Knopf, 1954).

16

Чтобы узнать истинную причину, рекомендую ознакомиться с весьма меткими и язвительными комментариями на этот счет сторонников идей левого толка, которые и по сей день не утратили своей актуальности. Читайте уже ставшую классикой статью Робин Морган Goodbye to All That (изначально опубликованную в газете Rat Subterranean News в 1970 г. и затем вошедшую в книгу The Word of a Woman: Feminist Dispatches, переиздававшуюся с 1968 по 1992 год (New York: W. W. Norton, 1992).

17

В ходе исторических изысканий я обнаружила, что перед самым началом марша Жозефина Бейкер выступила перед публикой в форме французского Сопротивления. Она призналась, что причиной ее переезда во Францию стал расизм. Дейзи Бейтс была единственной женщиной, официально числившейся спикером этого марша. Она, в свою очередь, замещала Мирли Эверс, вдову Медгара Эверса, убитого в Миссисипи всего месяцем раньше. Однако Бейтс не смогла добраться до Мемориала Линкольну из-за плотного движения на дорогах. Лидеры-мужчины в сопровождении журналистов двинулись на Пенсильвания-авеню, тогда как женщины пошли по Индепенденс-авеню. Анна Арнольд Хеджман была единственной женщиной в составе комитета планирования марша 1963 года. Она настойчиво требовала предоставить женщинам право выступления в ходе марша. О том, как все происходило, читайте в ее автобиографии: A Trumpet Sounds: A Memoir of Negro Leadership (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1964). Читайте также книгу Кели Гофф The Rampant Sexism at March on Washington, The Root, August 22, 2013.

18

Литания – в христианстве молитва, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

19

Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения. (Прим. пер.)

20

Danielle McGuire, At the Dark End of the Street: Black Women, Rape and Resistance – A New History of the Civil Rights Movement, from Rosa Parks to the Rise of Black Power (New York: Knopf, 2010).

21

Valerie Hudson, Bonnie Ballif-Spanvill, Mary Caprioli, and Chad Emmett, Sex and World Peace (New York: Columbia University Press, 2012).

22

Vincent Shilling, 8 Myths and Atrocities About Christopher Columbus and Columbus Day, Indian Country, October 14, 2013. For more about Columbus’s atrocities, see Howard Zinn, A People’s History of the United States (New York: Harper Perennial, 2005).

23

Gloria Steinem, The City Politic: A Racial Walking Tour, New York, February 24, 1969.

24

Gloria Steinem, Why Women Voters Can’t Be Trusted, Ms., 1972. Virginia Slims sponsored the American Women’s poll by Louis Harris Associates, the first national survey of women’s opinions on women’s issues.

25

Ron Speer, Gloria’s Beauty Belies Her Purpose, St. Petersburg Times, December 3, 1971.

26

As If Women Matter: The Essential Gloria Steinem Reader, ed. Ruchira Gupta (New Delhi: Rupa Publications India, 2014).

27

Under Fire: An American Story – The Explosive Autobiography of Oliver North.

28

Поправка о равных правах гласит: «Равенство прав по признаку пола по закону не должно отрицаться или нарушаться Соединенными Штатами или другим государством».

29

На конференции Американской психологической ассоциации 1979 года Соня Джонсон, ведущая феминистка мормонов, произнесла речь под названием «Патриархальная паника: вопросы пола в церкви мормонов», обвинив Церковь Иисуса Христа Святых последних дней в игнорировании факта разделения церкви и государства и препятствовании принятию поправки через злоупотребление имеющейся у церкви властью и деньгами. За это ее отлучили от церкви.

30

В Хьюстоне оказалось, что некоторые штаты прислали на конференцию больше афроамериканцев, чем ожидалось, так что с точки зрения расового и национального многообразия получившаяся картина отражала реальное положение дел. Вместо долгой и изнурительной борьбы за место в комиссии, в которой, по слухам, и состояла цель клана, Движение чернокожих женщин организовало демонстрацию, чтобы показать делегатам, что штат Миссисипи не представлен должным образом. Делегаты клана остались ни с чем – кроме разве что эха клятвы «империалистического фокусника» Роберта Шелтона «защищать наших женщин от воинствующих лесбиянок». Подробнее: в книге Каролайн Берд и отчете Национальной комиссии по надзору за организацией Международного года женщины What Women Want: From the Official Report to the President, the Congress and the People of the United States (New York: Simon and Schuster, 1979).

31

Национальный наблюдательный комитет по Международному году женщин, The Spirit of Houston: An Official Report to the President, the Congress and the People of the United States (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1978), p. 157.

32

Bird, What Women Want, p. 37.

33

Pete Hamill, Curb Job, a review of Taxi! by Graham Russell Gao Hodges, New York Times Book Review, June 17, 2007, p. 19.

34

Переименован в Baltimore Washington International в 1973 г. (Прим. ред.)

35

Gail Collins, When Everything Changed: The Amazing Journey of American Women from 1960 to the Present (New York: Little, Brown and Company, 2009).

36

Christine Doudna, Vicki Frankovich, Ms., January 1987.

37

Gerda Lerner, The Creation of Patriarchy (New York and Oxford: Oxford University Press, 1986), p. 225.

38

Закон, подписанный Франклином Рузвельтом 22 июня 1944 года, предоставлял демобилизованным солдатам кроме всего прочего оплату высшего образования или профессионального обучения. Позднее стал прототипом законов, касающихся ветеранов других войн. (Прим. ред.)

39

Мимеограф (то же, что и ротатор, автокопист, циклостиль) – машина трафаретной печати, предназначенная для оперативного размножения книг малыми и средними тиражами. (Прим. ред.)

40

Caroline Heldman and Danielle Dirks, Blowing the Whistle on Campus Rape, Ms., February 2014.

41

Насколько мне известно, никто никаких лифчиков не жег. В 1968 году в Атлантик-сити несколько сотен феминисток собрались на тротуарах в месте проведения конкурса «Мисс Америка», чтобы выступить с протестом. Они побросали в мусорные корзины корсеты и фартуки, блокноты для стенографии, половые тряпки и прочие атрибуты «женской» роли, угрожая их сжечь. Это был отголосок протестов против призыва на службу во Вьетнаме: тогда протестующие сжигали военные билеты. Однако им не удалось добиться разрешения на разведение костра и что-либо сжечь.

42

Библейский пояс – неформальный регион на юге США, включающий штаты, в которых консервативное протестантство играет важную роль в обществе и политике, а посещаемость церкви обычно выше, чем в среднем по стране. (Прим. ред.)

43

Ira C. Lupu, Gloria Steinem at the Harvard Law Review Banquet, Green Bag, Autumn 1998.

44

Ira C. Lupu, Gloria Steinem at the Harvard Law Review Banquet, Green Bag, Autumn 1998. pp. 22–23.

45

Основан методистской (протестантской) церковью. (Прим. ред.)

46

Марш протеста в 1965 году за избирательные права чернокожих американцев, известный столкновениями с полицией с многочисленными жертвами. (Прим. ред.)

47

На самом деле такой была журналистика в старые добрые времена. До пришествия телеграфа журналисты писали эссе и активно использовали прочие литературные формы, позволявшие читателю взглянуть на мир их глазами. Из-под пера молодого Уинстона Черчилля вышло немало книг, и все они были собраниями его журналистских заметок о жизни на Кубе, в Индии и Африке. А потом появился телеграф и стал требовать точные факты – кто, что, зачем, когда и где, – выстраивая их в четкую пирамидальную схему. Интернет вновь даровал журналистам свободу. Разумеется, факты необходимо проверять, но зато мы вновь можем рассказывать истории.

48

National Women’s Political Caucus (NWPC).

49

«Ястреб» – на сленге «сторонник жесткого курса внешней политики США». (Прим. пер.)

50

Gloria Steinem, Trying to Love Eugene, New York, August 5, 1968.

51

Подробный отчет о том, как Республиканская партия постепенно выжила из своих рядов женщин, боровшихся за равноправие, читайте в книге: Tanya Melich, The Republican War Against Women: An Insider’s Report from Behind the Lines (New York: Bantam Dell, 1998).

52

В процессе работы над этой главой я включила радио и услышала выступление Барри Фарбера. Теперь он стал «рожденцем» – то есть сторонником теории, что Обама не родился на Гавайях, а потому занял свой пост незаконно.

53

Betty Friedan, Up from the Kitchen Floor, New York Times Magazine, March 4, 1973.

54

Чизхольм стала первой среди афроамериканцев обоих полов, кто выдвинул свою кандидатуру от одной из ведущих партий. Что характерно: сама она признавалась, что принадлежность к женскому полу стала для нее намного более серьезным препятствием, чем раса.

55

Дело Роу против Уэйда – одно из самых политически значимых решений Верховного суда в истории Соединенных Штатов, которое было принято в 1973 году. Суд постановил, что женщина имеет право прервать беременность по собственному желанию до момента, пока плод не станет жизнеспособным.

56

Это выяснится позже, когда кандидат в президенты от республиканцев Джон Маккейн назовет Сару Пэйлин кандидатом на пост вице-президента. Причем среди ее сторонников было гораздо больше мужчин, чем женщин, и гораздо больше белых обоих полов.

57

Позднее она была переименована в «Правильные кандидаты и неправильные вопросы», New York Times, 7 февраля 2007 г.

58

MSNBC’s Morning Joe, January 9, 2008, appearance.

59

Земля Дикси – собирательное название южных штатов. (Прим. пер.)

60

Перевод С. Маршака. (Прим. пер.)

61

Анализ произведен Национальным центром исследования общественного мнения на базе Университета Чикаго по заказу газет The New York Times, Associated Press, The Washington Post, The Wall Street Journal, CNN, St. Petersburg Times, The Palm Beach Post, Tribune Company, Los Angeles Times, Chicago Tribune, Orlando Sentinel, и The Baltimore Sun.

62

Продолжим строить предположения в духе стихотворения о гвозде. Если бы вместо Буша выбрали Гора, то: можно было бы избежать второй иракской войны; не было бы курса полового воспитания в государственных школах, финансируемого из бюджета, который мог научить только воздержанию, и как следствие – второго места по числу нежелательных беременностей среди развитых стран; не ввелась бы глобальная политика замалчивания, когда бедные страны лишаются поддержки США, если хотя бы обмолвятся об абортах, даже за счет собственных средств; корпорации не извлекали бы выгоды из частных войн за рубежом и приватизации тюрем – на родине; количество заключенных не стало бы самым высоким в мире; а также не случилось бы выхода финансовой отрасли из-под контроля и последующего глобального экономического кризиса. И многого, многого другого.

63

В 2013 году три тысячи дальнобойщиков, недовольных низкими зарплатами, высокими ценами на бензин и приостановкой работы правительства в Вашингтоне, решили устроить забастовку на дорогах близ столицы, а также – в ее рамках – мирный митинг. И хотя они незаслуженно адресовали свой гнев президенту Обаме, а дождь несколько смазал эффектность акции, подобный смелый жест отрезвил полицию и вызвал зависть у протестующих, не имевших грузовиков.

64

С того дня прошло почти полвека, и теперь работодатели платят обслуживающему персоналу всего 2,13 доллара, если они получают или могут получать чаевые. И это – в соответствии с федеральным законодательством. Группы таких работников – в основном женщин – организовывают кампании с целью добиться выплаты хотя бы минимальной заработной платы. Источник: Министерство труда США, «Минимальная оплата труда работников, получающих чаевые», 1 января 2015 г., http://www.dol.gov/whd/state/tipped.htm.

65

Jo Freeman, Trashing: The Dark Side of Sisterhood, Ms., April 1976.

66

Rachel K. Jones, Jacqueline E. Darroch, and Stanley K. Henshaw, “Patterns in the Socioeconomic Characteristics of Women Obtaining Abortions in 2000–2001,” Alan Guttmacher Institute, Perspectives on Sexual and Reproductive Health 34, no. 5 (September – October 2002).

67

Форт-Нокс – хранилище слитков золота в Соединенных Штатах.

68

Brothers Marx – американские актеры, комики, родные братья.

69

Статью так и не напечатали. Тогда я еще не понимала, что разделение новостей на «мягкие» и «жесткие» – еще одно свидетельство того, что сегрегация по половому признаку по-прежнему существует в реальности, а не только в области политики.

70

Gloria Steinem, Ho Chi Minh in New York, New York, April 8, 1968.

71

«Gloria Steinem’s Sermon Protested», Lodi News-Sentinel, September 21, 1978.

72

Церковь диктовала политику в области абортов примерно до 1860 года. Так, если плод был женского рода, аборт можно было сделать вплоть до восьмидесятого дня, а если мужского – то до сорокового дня, поскольку считалось, что мальчики как существа более высокого уровня развиваются быстрее. От того, когда у плода появляется душа и в нем пробуждается жизнь, напрямую зависит, когда его будут крестить. John T. Noonan, ed., The Morality of Abortion: Legal and Historical Perspectives (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970).

73

Gloria Steinem, Getting Off the Plantation with Lorna, Bessie, Joyce, and Bernadette, Ms., August 1980.

74

Johnnie Tillmon, «Welfare Is a Women’s Issue», Ms., Spring 1972.

75

Clare Chapman, «If You Don’t Take a Job as a Prostitute, We Can Stop Your Benefits», The Telegraph, January 30, 2005.

76

Judith Lewis Herman, 2 Hidden in Plain Sight: Clinical Observations on Prostitution», in Melissa Farley, ed., Prostitution, Trafficking and Traumatic Stress (New York: Haworth Press, 2003).

77

Rachel Moran, The Dangerous Denialism of ‘Sex Work’ Ideology, in Caroline Norma and Melinda Tankard Reist, eds., Prostitution Narratives: Stories of Survival in the Sex Trade (North Melbourne, Australia: Spinifex Press, 2016).

78

Только в штатах Мэн и Вермонт заключенные имеют право голосовать из тюрьмы. Во всех прочих это право в той или иной степени ограничено, а кое-где в нем отказывают пожизненно.

79

По данным исследования, проведенного в 2013 году Независимым бюджетным управлением, питание, проживание и охрана каждого заключенного обходится Нью-Йорку в 167 731 доллар в год. Обучение в Гарвардском университете стоит 45 289 долларов в год. Если прибавить к этому проживание, уборку и кофе, получится как раз 60 659 долларов в год.

80

Alfie Kohn, No Contest: The Case Against Competition (Boston: Houghton Mifflin, 1992).

81

William Loren Katz, Black Indians: A Hidden Heritage (New York: Atheneum, 1986), p. 2.

82

Pope Nicholas V, Papal Bull, Dum Diversas, June 18, 1452.

83

Paula Gunn Allen, The Sacred Hoop: Recovering the Feminine in American Indian Traditions (Boston: Beacon Press, 1992), pp. 13–15.

84

Stuart J. Fiedel, Prehistory of the Americas (Cambridge: Cambridge University Press, 1987), p. 238; and Robert Silverberg, The Mound Builders (Columbus: Ohio University Press, 1986), pp. 280–89.

85

Jack Weatherford, Indian Givers: How the Indians of the Americas Transformed the World (New York: Fawcett Columbine, 1988), pp. 59–97.

86

Quoted by John Mohawk et al., Exiled in the Land of the Free: Democracy, Indian Nations and the U. S. Constitution (Santa Fe, NM: Clear Light, 1992), p. 69.

87

For a documentary about the life and work of LaDonna Harris, see Indian 101, a film by Julianna Brannum; http://www.indian101themovie.com.

88

Вот один из множества примеров: «Уолтер Эшби был первым регистратором Бюро записи актов гражданского состояния штата Вирджиния, где регистрировались рождения, браки и смерти. Свою должность он получил в 1912 году. На протяжении следующих тридцати четырех лет он всеми силами старался очистить белую расу Вирджинии, заставляя индейцев и прочих «небелых» регистрироваться как черные. Подобная политика была равносильна бюрократическому самоубийству». Warren Fiske, The Black-and-White World of Walter Ashby Plecker, Virginian Pilot, August 18, 2004.

89

Ayi Kwei Armah, Two Thousand Seasons (Portsmouth, NH: Heinemann International Literature and Textbooks, 1979).

90

Quoted by J. N. B. Hewitt, Status of Women in Iroquois Polity before 1784, Annual Report to the Board of Regents of the Smithsonian Institution for 1932 (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1933), p. 483.

91

Обзор культуры коренных народов Америки как основного источника демократии и образца демократического общества представлен в книге Джека Уэзерфорда Indian Givers, стр. 133–150.

92

Native Women Send Message, Wassaja 4, no. 8 (August 1976), p. 7.

93

В культурной традиции африканского народа йоруба также присутствует Трикстер по имени Эшу; в Индии – это вечно озорной Кришна. Подробнее о мифологии коренных народов Америки и прочих подобных параллелях читайте книгу Льюиса Хайда Trickster Makes This World: Mischief, Myth, and Art (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1998).

94

Allen P. G., The Sacred Hoop: Recovering the Feminine in American Indian Traditions: with a New Preface (Beacon Press, 1992).

95

Европейцы не верили в то, что истребленные и покоренные ими представители коренных народов были потомками тех, кто создал сельское хозяйство, фармакологию, крупнейшую в мире систему земляных сооружений и саму демократию. Кто-то утверждал, что здесь побывали египтяне. За свою жизнь я слышала самые разные версии о том, сколько времени прошло с момента заселения этой земли первыми кочевыми народами – от 9–12 до 30 тысяч лет. The Untold Saga of Early Man in America, Time, March 13, 2006.

96

Wilma Mankiller, Every Day Is a Good Day: Reflections by Contemporary Indigenous Women (Golden, CO: Fulcrum, 2004).

97

Jack Weatherford, Indian Givers, How the Indians of the Americas Transformed the World (New York: Fawcett Columbine, 1988), pp. 82–84.

98

Jack Weatherford, Indian Givers, How the Indians of the Americas Transformed the World (New York: Fawcett Columbine, 1988), chapter 7, «Liberty, Anarchism, and the Noble Savage».

99

Robin Morgan, The Burning Time (Brooklyn, NY: Melville House, 2012).

Content

Глория Стайнем
Моя жизнь в дороге. Мемуары великой феминистки

Прелюдия

Вступление. Дорожные знаки

Глава I. По стопам отца

Глава II. Круги совета

Глава III. Почему я не вожу машину

Глава IV. Один большой студгородок

Глава V. Когда политика становится личным делом

Глава VI. Повседневный сюрреализм

Глава VII. Тайны

Глава VIII. Что случилось однажды, может повториться

Послесловие. Возвращение домой

Благодарность

Об авторе

Примечания