Виталий Захаров

Российский и зарубежный конституционализм конца XVIII – 1-й четверти XIX вв. Опыт сравнительно-исторического анализа. Часть 1

© В. Ю. Захаров, 2017

© Издательство «Прометей», 2017

* * *

Посвящается научному руководителю Минаевой Нине Васильевне

Введение

В истории любого государства можно обнаружить ключевые, переломные моменты, когда определялось магистральное направление развития политических и социально-экономических отношений на многие десятилетия вперед. Не является исключением и Россия. Однако, характерной особенностью её истории является то, что подобные ключевые моменты практически всегда приходились на рубежи веков. Достаточно вспомнить Смутное время начала XVII в. или реформы Петра I и предшествовавшие им события на рубеже XVII и XVIII вв. Причем все эти события вели к коренному повороту в историческом развитии страны, они как бы задавали его общее направление на ближайшую перспективу.

Не стал исключением и рубеж XVIII–XIX вв. Именно в это время российский политический режим столкнулся с необходимостью адекватно отреагировать на события, происходившие в странах Западной и Центральной Европы в целях как собственного выживания в изменившихся условиях, так и модернизации политического и социально-экономического строя.

Во 2-й половине XVII – начале XVIII вв. в большинстве европейских государств сложились абсолютные монархии, опиравшиеся на традиционное право и традиционную же систему ценностей. Однако, уже во 2-й половине XVIII в. европейские абсолютные монархии вступили в полосу затяжного кризиса. Духовным проявлением этого кризиса стало возникновение философии Просвещения, оказавшей огромное воздействие на мировоззрение образованной части общества. Идеологи Просвещения (Вольтер, Монтескье, Руссо и др.) в своих трудах обосновывали неразумность существующих порядков и необходимость их изменения на рационалистических началах. Промедление с реформами, указывали они, может привести к революционному взрыву и ликвидации насильственным путем абсолютистских режимов. Таким образом, было предложено два основных пути выхода из кризиса традиционных абсолютных монархий: эволюционный (реформистский) и революционный. Воплощением первого пути стала политика «просвещенного абсолютизма», с разной степенью успеха проводившаяся в большинстве европейских государств в 60–80-е гг. XVIII в. Воплощением второго – Великая Французская революция и, отчасти, Война за независимость в США.

В России политический режим, начиная с Петра I, хотя бы во внешних проявлениях напоминал западные абсолютные монархии, многие его институты были заимствованы именно оттуда. Поэтому вполне закономерно, что российскому абсолютизму пришлось столкнуться примерно с теми же проблемами, что и классическому абсолютизму на Западе. Однако положение осложнялось рядом специфических особенностей, присущих именно России.

Во-первых, к концу XVIII века стало окончательно ясно, что наследие Петра I полностью себя исчерпало. Дальнейшие усовершенствования созданной им политической системы необходимого эффекта не давали, а управление старыми методами «служилого государства» стало попросту невозможно, примером чему являлся дворцовый переворот и убийство Павла I, попытавшегося реанимировать методы властвования Петра I. К тому же обратной стороной петровских преобразований, в том числе насильственного насаждения европейской системы ценностей среди дворянства стало осознание образованным меньшинством своих прав и, следовательно, рост оппозиционных настроений, стремление поставить абсолютную власть монарха, как минимум, в определенные правовые рамки.

Во-вторых, в социально-экономической сфере России полностью господствовали крепостнические отношения. В ряде стран Европы во 2-й половине XVIII в. крепостное право тоже ещё существовало (Франция, Австрия, Пруссия), но оно уже нигде не было таким господствующим элементом социально-экономических отношений, как в России. При этом к началу XIX века крепостнические отношения в России, с одной стороны, до конца себя ещё не исчерпали, а с другой – однозначно являлись дестабилизирующим фактором общественной жизни (пример крестьянской войны под руководством Е. Пугачева был перед глазами). Причем при сопоставлении с событиями Французской революции роль и характер этого фактора становились особенно очевидными. Это, в свою очередь, предопределяло тесную связь реформы политической системы с решением крестьянского вопроса.

В-третьих, Россия являлась типичной страной догоняющего развития. Приобретя при Петре I статус «великой державы» и включившись в соревнование с экономически более развитыми европейскими государствами, Россия оказалась как бы запрограммированной на периодическое повторение модернизации. Альтернативой являлась потеря великодержавного имперского статуса со всеми вытекающими последствиями. Исходя из этого, российский правящий режим должен был неизбежно ориентироваться на опыт западноевропейских государств, вплоть до прямых заимствований. С другой стороны, догоняющий характер развития неизбежно вел к сжиманию во времени самого процесса преобразований, что могло породить негативные дополнительные последствия, особенно в отношении рядового населения.

Таким образом, на рубеже XVIII–XIX вв. российский абсолютистский режим столкнулся с насущной необходимостью проведения серьезных преобразований во всех сферах жизни, но, прежде всего, в политической и социальной. Дилемма «реформы или революция», естественно, была решена в пользу реформ, Был, правда, и ещё один вариант – бездействие, выжидание, но пример Людовика XVI во Франции ясно показал, к чему это может привести. Итак, выбор был сделан в пользу реформ. Однако, возникал вполне конкретный вопрос: что реформировать в первую очередь и как проводить преобразования.

Настоящее исследование как раз и посвящено анализу возможных вариантов эволюции российского абсолютизма, и прежде всего, конституционализму. Основное внимание будет уделено правлению Александра I, так как именно ему пришлось столкнуться со всеми теми проблемами, которые были указаны выше, и которые не были решены его предшественниками. Именно ему пришлось принять настоящий цивилизационный вызов (в свете событий Французской революции) и столкнуться с необходимостью сделать кардинальный выбор из нескольких альтернатив (одна из которых была конституционной), определивший направление развития страны на ближайшую перспективу.

Следует отметить, что положение Александра I отличалось от его предшественников тем, что он уже мог более взвешенно и объективно оценить уроки Французской революции, проанализировать степень её влияния на политическое и правовое развитие европейских государств и сделать соответствующие выводы применительно к реформированию самой России. Несомненно, он видел, что одним из возможных вариантов реформирования абсолютных монархий является конституционализм. Судя по всему, он считал его наиболее приемлемым и выгодным как для России, так и лично для себя. Иначе трудно объяснить, почему как минимум трижды (в 1801, 1809 и в 1818–20 гг.) Александр I обращался к идее ввести в России конституцию. Поэтому в центре нашего внимания помимо конституционных проектов, подготовленных при Александре I, их предыстории, оказались и проблемы, связанные с конституционализмом вообще, как своеобразном универсальном средстве преодоления кризиса абсолютизма в странах Западной Европы и России. Учитывая, что конституционные идеи появились в России в начале XIX в. не внезапно, а имели довольно богатую предысторию, а также тот факт, что предшественники Александра I пытались использовать иные неконституционные способы проведения реформ («просвещенный абсолютизм» Екатерины II, «просвещенный деспотизм» Павла I), мы сочли необходимым расширить рамки исследования, которое охватывает период со второй половины XVIII века до конца первой четверти XIX века. Один из основных вопросов, который будет рассмотрен, касается самой возможности прямого применения западноевропейского конституционного опыта к российской действительности, а также выяснение степени взаимовлияния русской и западноевропейской конституционной мысли. В подобном ракурсе проблема модернизации российского абсолютизма в отечественной историографии не рассматривалась.

Обзор источников

Источники по теме исследования весьма обширны. В целом их можно представить в следующих жанрах:

1) Официальные законодательные материалы.

Отличительной чертой официального делопроизводства рубежа XVIII и XIX вв. является его большой объем. Так при Павле с 6 ноября 1796 г. по 11 марта 1801 г. было издано 2179 законодательных актов (ПСЗ, № 17530-19709), то есть в среднем по 42 акта в месяц. При Александре I (1801–1825) издано 10822 акта (ПСЗ, № 19710–30532), то есть по 37 актов в месяц. Для сравнения, в период самостоятельного правления Петра I (1689–1725) издавалось в среднем 8 актов в месяц. При его преемниках и преемницах (1725–1761) – по 21 акту в месяц, а при прославленной Вольтером «северной Семирамиде» Екатерине II, славившейся своими законодательными упражнениями, – всего по 12 законодательных актов в месяц.[1] Естественно возникает вопрос отбора. При изучении проектов конституционных реформ начала XIX века, прежде всего, имеют значение законодательные акты, касающиеся вопросов государственного управления: указы 5 июня 1801 г. о правах Сената, 8 сентября 1802 г. – о реформе Сената и Манифест о создании министерств, а также ряд указов, посвященных крестьянскому вопросу, прежде всего указы 5 апреля 1797 г., 12 декабря 1801 г. и 20 февраля 1803 г.

Часть законодательных актов рубежа XVIII–XIX столетий дает представление о следствиях и результатах реформаторских планов правительства конца XVIII – начала XIX вв. и, прежде всего, истории конституционного проекта «Жалованной грамоты российскому народу» 1801 г., проекта А. Чарторижского 1802 г., проекта М. М. Сперанского 1809 г., «Уставной Грамоты Российской империи» 1818–20 гг.

Одной из задач данного исследования является сравнение вышеназванных конституционных проектов 1-й четверти XIX в. с текстами зарубежных конституций. Учитывая значительное влияние конституционного опыта революционной Франции на подготовку конституционных проектов в России, автор счел необходимым проанализировать тексты Конституций Франции 1791, 1793, 1795 и 1799 гг.[2], а также тексты конституций ряда европейских государств эпохи Реставрации. Чтобы получить наиболее объективную картину взаимовлияния европейского и российского конституционного опыта, нами было принято решение провести выборку европейских конституций этого периода по региональному принципу. В результате были использованы Конституционная Хартия Франции 1814 г., Конституции Бадена и Баварии 1818 г. (Западная Европа), Конституции Швеции 1809 г. и Норвегии 1818 г. (Северная Европа), Конституция Португалии 1826 г. (Южная Европа) и Конституция Царства Польского 1815 г. (Восточная Европа). Русскоязычные тексты всех вышеупомянутых конституций, за исключением Польской, были взяты из дореволюционного сборника «Современные конституции» под редакцией В. М. Гессена и Б. Э. Нольде, изданного в 1905 г.[3] Русскоязычный текст Конституции Царства Польского 1815 г. взят из книги «Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.)», изданной под ред. Ш. Ашкенази в 1907 г.[4] Все тексты вышеупомянутых конституций приводятся в авторской редакции в Приложениях к настоящей работе.

2) Среди законодательных актов были и такие, которые так и не вышли в свет. Они составляют раздел документов делопроизводства и дают представление о самом процессе подготовки реформ. Среди них, прежде всего, проекты «Жалованной грамоты российскому народу» 1801 г., проект М. М. Сперанского, «Уставная Грамота Российской империи» Н. Н. Новосильцева 1818–20 гг. Каждый из этих проектов представлен в разных вариантах (редакциях). Но если о количестве и последовательности редакций двух последних документов большинство исследователей придерживаются примерно одного и того же мнения (да и количество их редакций невелико и они мало чем отличаются друг от друга), то вопрос о количестве и последовательности редакций «Жалованной грамоты российскому народу» 1801 г. гораздо сложнее и, по сути, не решён до сих пор. Поэтому остановимся на этом вопросе подробнее. Сохранилось несколько редакций этого документа, которые по-разному рассматриваются исследователями.

1-я редакция – так называемый проект А. Р. Воронцова (или Articles), представленный двумя рукописями: первая написана на русском языке и хранится среди бумаг Воронцова под названием «О внутреннем правлении России»[5]; вторая, более поздняя – на французском языке, хранится в архиве с.е.и.в. Канцелярии в деле «Записка графа А. Р. Воронцова о милостивом Манифесте на коронацию императора Александра I с материалами для сего Манифеста»[6]. Оба проекта за некоторыми незначительными исключениями почти идентичны и датированы июнем 1801 года. Проект Воронцова обсуждался на заседаниях Негласного Комитета 15 и 23 июля 1801 г.[7] Н. Н. Новосильцев приготовил свои «Замечания», два экземпляра которых на французском языке хранятся в его бумагах, относящихся к Комиссии составления законов, в одном деле с французским текстом воронцовского проекта[8].

2-я редакция «Грамоты» сохранилась в двух экземплярах: первый – среди бумаг А. Р. Воронцова, посвященных коронации под названием «Грамота Александра I при короновании его императорского величества Российскому народу пожалованная». Сентября дня 1801 года[9]; второй экземпляр хранится среди материалов с.е. и.в. Канцелярии[10]. Видимо, именно этот экземпляр сопровождала записка Воронцова, Кочубея и Новосильцева от 12 августа 1801 года[11]. Наконец, среди бумаг Новосильцева сохранились тексты статей 7, 12, 16 и 24[12].

3-я редакция из 25-ти статей сохранилась среди бумаг М. М. Сперанского, переданных К. Г. Репинским Публичной библиотеке под заглавием «Проект всемилостивейшей Грамоты Российскому народу жалуемой» с карандашной пометой Репинского на полях: «Сочинение Трощинского бывшего министра юстиции, карандашные поправки М. М. Сперанского»[13].

Журнал заседаний Непременного Совета, на котором обсуждались некоторые статьи «Грамоты», долгое время был неизвестен исследователям. Лишь в 1970-е гг. М. М. Сафонов обнаружил его в Архиве Государственного Совета. Оказалось, этот журнал был помещен под рубрикой «Наследство по закону» и был опубликован более 100 лет назад[14].

4-я предполагаемая редакция из 26 статей видимо возникла в результате обсуждения ряда статей проекта в Непременном Совете и последовавших за этим двух вставок, выполненных главой его канцелярии П. Д. Трощинским. После этого его помощник М. М. Сперанский стилистически обработал рукопись и поместил в ее конце надпись: «Дана в престольном граде Москве сентября дня 1801 года»[15]. В таком же виде, но без стилистической правки и приписки Сперанского рукопись была опубликована в книге В. П. Семенникова «Радищев: очерки и исследования»[16] и затем воспроизведена в сборнике документов «Конституционные проекты в России: XVIII – начала XX вв.» под редакцией А. Н. Сахарова и С. Бертолисси, изданного в 2000 г.[17] Таким образом, твердо установлено существование трёх редакций «Грамоты» из 20, 28 и 25 статей. Что касается 26-ти статейного проекта, а также их очередности, то вокруг этих вопросов не утихают споры. Не исключено, что будут найдены и другие редакции «Грамоты».

Помимо проектов «Жалованной грамоты российскому народу», в работе неизбежно будут затронуты и другие конституционные проекты XVIII–XIX вв.: Кондиции «верховников» 1730 г.[18], дворянские ограничительные проекты 1730–60-х гг., проект фаворита Елизаветы Петровны И. И. Шувалова[19], проект «10 коренных статей» Екатерины II[20], Наказ Уложенной Комиссии 1767 г., конституционный проект Н. И. Панина[21], ограничительные проекты участников заговора 11 марта 1801 г.[22], наконец, конституционные проекты полуофициального характера, созданные по прямому указанию Александра I: А. Чарторижского в феврале 1802 г.[23], М. М. Сперанского 1809 г.[24] Н. Н. Новосильцева и П. А. Вяземского («Уставная Грамота» 1818–20 гг.)[25] и другие.

Известно, что либеральный конституционализм Александра I внутри страны встретил резкое сопротивление. Но на международной арене политика «конституционной дипломатии» проявилась более успешно, найдя своё отражение в Конституционных проектах Ионических островов 1799, 1801, 1803 и 1806 гг., Финской Конституции 1809 г., уже упоминавшихся Конституционной Хартии Франции 1814 г., Польской Конституции 1815 г.[26] Поэтому рассмотрение этих конституционных документов, в разработке которых Россия принимала самое непосредственное участие, позволяет увидеть, в каком виде конституционные принципы Александра I и его окружения, нашли отражение во внешнеполитической концепции правительства. Изучая «Жалованную Грамоту российскому народу», нельзя обойти вниманием и ее прототипы, первооснову, а именно: «Жалованные грамоты дворянству и городам» от 21 апреля 1785 г.[27], т. к. авторы проектов «Грамоты» 1801 г. исходили, прежде всего, из одноименных документов Екатерины II. Поэтому необходимо познакомиться с «Жалованными грамотами» как типом законодательного источника и их содержанием.

Особое место в этом комплексе источников занимают «Протоколы Негласного комитета». Это главный источник по истории деятельности Негласного Комитета. Изучая законодательную деятельность правительства начала XIX века, обойтись без него невозможно. «Протоколы…» эти писались членом Негласного Комитета П. А. Строгановым на французском языке. Впервые были опубликованы М. И. Богдановичем в «Вестнике Европы» в работе об Александре I[28]. Полностью изданы с комментариями великим князем Николаем Михайловичем[29]. Текст опубликован в хронологической последовательности проводимых заседаний Негласного Комитета с 24 июня 1801 г. по 12 мая 1802 г., а также 4 записи за октябрь – ноябрь 1803 г. Долгое время считалось, что «Протоколы…» (что видно уже из самого названия) являются документом делопроизводства. Однако в конце 1970-х гг. ленинградский историк М. М. Сафонов в нескольких источниковедческих работах, основанных на кропотливых архивных исследованиях, использовании графологической экспертизы и соответствующих методов, достаточно убедительно доказал, что «Протоколы…» имеют мемуарно-дневниковый характер, хотя, разумеется, основаны на каких-то полупротокольных записях, которые П. А. Строганов вёл с 1801 г., а затем заносил в дневник, а в 1805–10 гг. значительно их переработал, внеся дополнения и личные комментарии описываемых событий[30].

3) Мемуары и дневниковые записи. Мемуары являются весьма важным и в то же время сложным для исследования историческим источником. С одной стороны, мемуарный источник опосредованно через сознание субъекта отражает объект; с другой стороны, характеризует субъект (т. е. автора мемуаров), отражая его цели и методы восприятия объективной реальности. Таким образом, мемуары содержат двойную информацию: опосредованную информацию об объекте (факты, события) и непосредственную – о самом мемуаристе[31].

Как правило, мемуары и дневники содержат значительное число фактов и деталей событий, свидетелем и участником которых был их автор. Часто эти детали и факты не отражены в других источниках. Кроме того, мемуары и дневники показывают, как воспринимались и оценивались те или иные события и явления социально-экономической, идейно-политической и духовной жизни различными группами и категориями населения. В мемуарах содержатся незаменимые сведения об укладе повседневной жизни, быте и нравах прошлого. Однако, мемуары имеют и ряд существенных недостатков, которые необходимо учитывать при работе с ними.

Во-первых, мемуары больше, чем какой-либо из источников, отличаются крайней субъективностью. Во-вторых, зачастую, они пишутся много лет спустя после описываемых событий. В них нередко спутаны даты, смещены события, поступки, действия разных лиц (абберация памяти). К тому же, часто автор, не полагаясь на свою память, привлекает другие источники и литературу, и подчас бывает трудно определить, что автор пишет с чужих слов, и свидетелем чего он был сам.[32]

Существенным дополнением к «Протоколам Негласного Комитета» являются мемуары князя Адама Чарторижского[33], дающие ценную информацию о некоторых аспектах деятельности Негласного Комитета, атмосфере при императорском Дворе, политической борьбе в придворных кругах. Интересны и личные оценки автором деятельности Негласного Комитета в целом, и каждого из его членов в частности. Как и все мемуары, они имеют субъективный характер, события показаны в них через призму личного отношения к ним автора. Поэтому относиться к сообщаемым сведениям следует с известной долей критики и осторожностью, но все же это прекрасный источник по истории России начала XIX века.

Определенную информацию о политической борьбе в правительственных кругах конца XVIII – начала XIX в. в дополнение к вышеперечисленным источникам дают мемуары Ф. Ф. Вигеля[34] и Н. И. Греча[35], при всей противоречивости этих личностей и их роли в общественной жизни России. В этих воспоминаниях содержится богатый материал о быте, нравах, настроениях, духовной жизни столичного дворянства, даются интересные, хотя и субъективные, характеристики политических деятелей павловского и особенно александровского царствования.

Много ценных сведений о конституционном проекте Н. И. Панина можно почерпнуть из мемуаров декабриста М. А. Фонвизина[36].

Мемуары и дневники И. И. Дмитриева[37] и П. А. Вяземского[38] ценны, прежде всего, приводимыми авторами оценками современников происходящих событий (например, переворота 11 марта 1801 года).

Значительный интерес представляют воспоминания участников заговора 11 марта 1801 г. и, прежде всего, Л. Л. Беннигсена[39]. Они дают основание полагать о существовании у них планов ограничения самодержавия путем предоставления Сенату законосовещательных функций.

Наконец, интересным источником является дневник Александра I за 1798–1800 гг., из которого можно узнать о наличии у будущего императора определенной программы решения крестьянского вопроса[40].

4) Четвёртым жанром источников является эпистолярий. С источниковедческой точки зрения эпистолярный жанр отличается субъективностью, отрывочностью, передачей иногда непроверенных слухов и фактов, обилием личных и бытовых подробностей, намёков и полунамёков, значительная часть которых понятна лишь автору и адресату. Всё это крайне усложняет понимание и использование переписки как источника[41]. Но с другой стороны, переписка часто проливает свет на неясные стороны других источников.

Для темы настоящей работы определённый интерес представляет переписка Александра I, В. П. Кочубея, Н. Н. Новосильцева, А. Чарторижского, братьев А. Р. и С. Р. Воронцовых и других влиятельных лиц при императорском Дворе в начале XIX в.[42] Однако, как правило, переписка велась на французском языке, плохо систематизирована, и для исследователя, поэтому, создаёт значительные трудности.

Кроме того, в работе использованы некоторые ранее не опубликованные архивные материалы из личных фондов Паниных[43], Воронцовых[44] и Строгановых[45] хранящиеся в Российском государственном архиве древних актов и Российском государственном историческом архиве.

Таким образом, источники по теме исследования очень многочисленны и в то же время специфичны. Специфика заключается в секретном или полусекретном их характере. Особенно это касается проектов «Жалованной Грамоты российскому народу» и «Протоколов Негласного Комитета». Отсутствие точных датировок, дневниковый характер многих материалов, субъективизм в изложении, неполнота информации порождают различные трактовки одного и того же события. В задачу автора входило, используя уже введенные в научный оборот источники, а также новый архивный материал из фондов Паниных, Воронцовых и Строгановых по-новому взглянуть на процесс развития конституционной мысли в России на рубеже XVIII–XIX вв.

Историографический обзор

Как верно заметил один из исследователей данной темы М. М. Сафонов, едва ли случаен факт, что интерес к проблеме преобразований во внутренней политике России в начале XIX века возник именно в 60-е гг. XIX столетия, когда на повестку дня был поставлен вопрос о проведении буржуазных реформ. Поэтому вполне закономерно и то, что в поисках истоков этих реформ взоры исследователей проблемы «самодержавие и реформы» обратились к началу XIX века. При этом характерной чертой исторических трудов этого времени была отчетливая связь между предметом исследования и собственной политической позицией авторов[46].

Первой попыткой освещения преобразований во внутренней политике России начала XIX в. явилось издание в 1866 г. военным историком генералом М. И. Богдановичем большой статьи о преобразованиях Александра I в 1801–1805 гг. в «Вестнике Европы», которая затем стала составной частью его шеститомного труда о царствовании Александра I.[47]

Для мировоззрения М. И. Богдановича характерно утверждение, что личность царя является главным мерилом и двигателем исторического прогресса. Поэтому и причины реформ начала XIX века М. И. Богданович видел в особенностях личности Александра I, особенностях его взглядов и воспитания. Император не был чужд идеалов Просвещения. Главной целью Александра I, по мнению автора, было издание нового Уложения законов. Богданович прослеживает историю подготовки реформ начала XIX в. Обращает внимание на борьбу двух политических группировок: так называемых «екатерининских стариков» и «молодых друзей». К первым он относил умудренных опытом деятелей екатерининского времени (братьев А. Р. и С. Р. Воронцовых, Д. П. Трощинского, П. А. Зубова), выступавших за медленные и кропотливые преобразования. «Молодые друзья» (П. А. Строганов, А. Чарторижский, В. П. Кочубей, Н. Н. Новосильцев), напротив, не понимали истинных интересов России и пытались внедрить прозападные конституционные идеи, чуждые интересам страны. В этом, по мнению М. И. Богдановича, и заключалась главная причина провала реформ. Одновременно М. И. Богданович оправдывал нерешительность Александра I, показав его чуть ли не жертвой демагогии «молодых друзей». Для Богдановича личность царя – священна и неприкосновенна, царь не мог ошибаться и осознано поддерживать чуждые для России конституционные идеи. В этом и состоит главное противоречие и слабое место концепции Богдановича. Александр I предстает у него двигателем реформ, и, одновременно, жертвой интриг молодых честолюбцев из Негласного Комитета.

В том же 1866 году истории преобразований начала XIX в. коснулся историк-юрист А. Д. Градовский. Либерально настроенный автор воспринял у монархиста М. И. Богдановича идею борьбы двух политических партий, но с его точки зрения «екатерининские старики» не бездеятельные, а, напротив, энергичные люди, «твердо стоявшие на родной почве», а «молодые друзья» – это деятели, оторванные от национальных корней. Цель первых – добиться восстановления прежнего значения Сената на основе соединения коллегиальных и личных начал; цель вторых – исходя из западной теории разделения властей, превратить Сенат в сугубо судебное учреждение и вручить казенные отрасли управления отдельным лицам. По мнению Градовского, Александр I имел самостоятельную позицию, отличную и от взглядов «екатерининских стариков», и от взглядов «молодых друзей». Новое в концепции Градовского заключалось в том, что им вводилась новая бюрократическая партия, которая в наибольшей степени выиграла от реформ. Членов Негласного Комитета А. Д. Градовский обвинил в том, что они сыграли роль людей, которые, не понимая естественных потребностей страны, своими прозападными симпатиями способствовали процессу бюрократизации страны, противоречащему интересам России.[48]

Таким образом, ценное в концепции Градовского заключается в том, что им впервые была сделана попытка рассмотреть не только сам процесс подготовки реформ, но и их последствия. Однако построения А. Д. Градовского представляли собой умозрительную схему, не подкрепленную документами.

Именно за это критиковал его, а также М. И. Богдановича, видный историк последовательного либерального направления А. Н. Пыпин. Свою концепцию он строил, прежде всего, исходя из анализа документов, в том числе протоколов Негласного Комитета, частично опубликованных Богдановичем. Однако, Пыпин пришел к выводам, прямо противоположным заключениям своих предшественников.

Во-первых, он считал, что сторонниками конституционных идей были не только и не столько «молодые друзья» царя, сколько сам Александр I. Во-вторых, А. Н. Пыпин стремился доказать, что конституционные идеи Александра I и «молодых друзей» были не случайным, а вполне закономерным явлением, вытекавшим из всего исторического развития России XVIII века, особенно последних лет царствования Екатерины II и правления Павла I. В-третьих, причины неудач преобразований Александра I ученый видел в двойственности и в незаконченности действий Александра, влиянии деспотического прошлого, а вовсе не в сущности принципов, которым он хотел служить. Таким образом, А. Н. Пыпин во главу угла также ставил личность царя, но в отличие от М. И. Богдановича рассматривал ее как продукт тех исторических условий, в которых она действовала. При этом А. Н. Пыпин пришел к заключению, что Александр «был проникнут идеалистическими мечтами о свободе и счастии людей», но ему не хватило «реального знакомства с жизнью народа». В личности императора было много «искреннего энтузиазма и благородных влечений», но «они не развились в прочные, логически усвоенные принципы», так и оставшись идеалистическими мечтами. На это наложилась и неуверенность Александра в самом себе, неуверенность в необходимости задуманных мер.

А. Н. Пыпин разошелся с М. И. Богдановичем и в определении главной цели реформ. По мнению ученого, она заключалась не в подготовке Уложения, а в составлении Конституции. «Речь шла о таком государственном устройстве, которое определяло бы законом круг действий верховной власти (и, следовательно, известным образом ее ограничивало) и в котором впоследствии должно было играть известную роль представительство». С этой точки зрения рассматривалась и министерская реформа. По мнению А. Н. Пыпина, при учреждении министерств имелась в виду конституционная идея об ответственности министров, которая гарантировала бы строгую законность управления.

В заключение А. Н. Пыпин предлагал извлечь уроки из неудачных конституционных опытов Александра I: «Неограниченная монархия слишком часто бывает враждебна общественной инициативе, и это составляет роковую, слабую ее сторону: истинные цели государства могут быть достигнуты только с развитием общественной силы; когда инициатива общества подавляется, внутренняя сила его глохнет и остается непроизводительной; но стеснение общества вредно отражается потом на самом государстве, которое, наконец, начинает терять свой нравственный авторитет».[49]

Таким образом, одной из причин неудачи реформ начала XIX в. А. Н. Пыпин считал отсутствие гласности при их разработке, отказ обратиться к «просвещенной общественности» за помощью и поддержкой. Однако, ограничившись общей фразой, Пыпин не раскрыл того, что он понимал под понятием «просвещенная общественность». Поэтому невыясненным остается вопрос о том, можно ли было вообще опереться в проведении реформ на эту «общественность», что явилось существенным недостатком концепции Пыпина.

Концепция А. Н. Пыпина являлась господствующей в исторической науке вплоть до конца XIX в., когда историк охранительного направления генерал Н. К. Шильдер выпустил в свет четырехтомную биографию Александра I. По сути, это была попытка воскресить основные положения концепции М. И. Богдановича, но с учетом опубликованных документов; в частности записок П. А. Строганова о заседаниях Негласного Комитета, французский текст которых приводился в приложении к основной работе Н. К. Шильдера. Однако в концепции генерала-историка было и кое-что новое. Именно Шильдер впервые высказал мысль о влиянии на характер первых преобразований Александра участников дворцового переворота 11 марта 1801 г. Шильдер в русле своего мировоззрения сомневался в искренности либеральных начинаний императора (эпизод с отменой права представления Сената). По мнению Н. К. Шильдера, либерализм царя был показным и использовался им как средство укрепления личной власти, защиты ее от поползновений заговорщиков.[50]

С момента выхода книги Н. К. Шильдера вопрос об искренности реформаторских намерений Александра I становится центральным. От ответа на этот вопрос зависела общая оценка характера реформ начала XIX в. И здесь мы можем четко выделить две точки зрения: А. Н. Пыпин, положительно отвечает на вопрос об искренности реформаторских настроений Александра I. Вторая точка зрения основывается на концепции Н. К. Шильдера, отказывавшей императору и его ближайшему окружению в искренности реформ.

Исследования великого князя Николая Михайловича, опираясь на ряд новых документов, впервые введенных им в научный оборот, содержат вывод о пассивной роли Александра I. Ни одна из реформ начала XIX в. не исходила лично от Александра I, «все они были не без труда внушены ему, причем его согласие добывалось нередко с большими усилиями». Таким образом, получалось, что инициатором реформ был не император, а его «молодые друзья» из Негласного Комитета, которые чуть ли не силой пытались навязать Александру I свои взгляды.[51] Причины же неудачи реформ Николай Михайлович видел, во-первых, в том, что «молодые друзья» опередили на целое поколение свое время и оказались потому не понятыми современниками. Во-вторых, у них не было четкого плана действия, поэтому многие их решения имели непродуманный, сумбурный характер.[52]

Оппонент вел. кн. Николая Михайловича М. В. Довнар-Запольский выступил против идеализации «молодых друзей». В «Протоколах Негласного Комитета» либеральный историк не нашел «следов серьезной работы, реальных проектов преобразований». По его мнению, «молодые друзья» вообще не собирались проводить никаких реформ. Главной их целью было установление личной опеки над Александром I в корыстных, корпоративных целях. Поэтому все разговоры о Конституции были, скорее всего, пустым звуком и велись с целью завоевать доверие царя, которому все эти разговоры доставляли определенное удовлетворение. Полную противоположность «молодым друзьям» представляли собой «екатерининские старики». По мнению Довнар-Запольского, они-то как раз и были сторонниками реформ, но реформ осторожных с учетом специфики исторического развития России. «Исходя из мысли о необходимости издания некоторых коренных законов для всех граждан, они стремились превратить Сенат в представительное учреждение, которое явилось бы посредническим звеном между высшей властью и населением», гарантом законности.[53] По сути, М. В. Довнар-Запольский возродил в несколько измененном виде концепцию А. Д. Градовского, рассматривая преобразования начала XIX в. как борьбу «бюрократии» (Негласный Комитет) и «общественности» («екатерининские старики»). Отличие же заключалось в том, что бюрократизацию Довнар-Запольский рассматривал не как следствие неудачного заимствования западных конституционных идей, а как антитезу конституционному пути развития. Однако, Довнар-Запольский не пояснял, что конкретно он понимает под понятием «конституционное развитие», ограничившись лишь самыми общими рассуждениями.

Таким образом, объяснения дореволюционными историками причин перехода верховной власти к преобразованиям в начале XIX в. почти не выходили за рамки чисто умозрительного подхода. Реформы объяснялись исключительно личными взглядами Александра I, или настроениями группировок высшей аристократии при дворе, практически вне всякой связи с политическими и социально-экономическими процессами, объективно развивающимися во второй половине XVIII века. Исключение составляет разве что концепция А. Н. Пыпина.

Недостаток этот попытался устранить М. Н. Покровский на основе марксистской методологии. Взаимосвязь между политическими и социально-экономическими процессами он представлял достаточно упрощенно, игнорируя общественно-политический аспект. При этом он не усматривал в конституционных замыслах Александра I элементов буржуазного права.

Концепция Покровского исходит лишь из противопоставления интересов крупной аристократии и провинциального дворянства. Первая, по мнению ученого, будучи хорошо образованной, вполне осознала связь между развитием капитализма и невыгодностью крепостного труда. Поэтому она находила для себя экономически выгодным освободить своих крестьян от крепостной зависимости. Непременным условием освобождения должна была стать выгодная, с точки зрения дворянства, конституция. Провинциальное же дворянство, а это, как правило, владельцы барщинных хозяйств. находило для себя освобождение крепостных невыгодным. Поэтому они, по Покровскому, выступали против отмены крепостного права и были абсолютно равнодушны к конституционным затеям аристократов. С этой точки зрения противопоставление «молодых друзей» и «екатерининских стариков» теряло всякий смысл, так как и те и другие принадлежали к крупной земельной аристократии. Единственной отличие заключалось в том, что «екатерининские старики» намеревались создать коллективный ограничительный орган в лице Сената, а «молодые друзья» предполагали удовлетвориться сохранением личного влияния на принятие важных государственных решений, т. е. фактически продолжали традиции политики фаворитизма. Провал преобразовательных планов дворянских верхов М. Н. Покровский объяснил полным равнодушием не только народных масс, но и подавляющего большинства дворянства к борьбе за влияние в высших сферах.[54]

Что касается роли Александра I, то Покровский его как бы и не замечает, давая царю уничижительную характеристику: «… в то время император был совершенной безличностью, это был недоучившийся ученик отчасти Лагарпа, отчасти своего отца, наполовину швейцарский гражданин, наполовину прусский капрал».[55]

Но М. Н. Покровский был первым, кто четко сформулировал идею о связи между дворцовым переворотом, приведшим к власти Александра I, и его внутренней политикой.

Оценивая взгляды М. Н. Покровского на события начала XIX века, нельзя не отметить очевидную новизну его подхода к проблеме. Однако, критикуя своих предшественников за схематизм и умозрительность построений, сам Покровский не избежал того же самого. Так, историк почти проигнорировал особенности политической борьбы начала XIX в., дав лишь ее самую общую схему, не подкрепленную конкретными фактами. Слишком упрощенной и пренебрежительной представляется и оценка личности Александра I.

Попытку преодолеть эти недостатки предпринял советский историк С. Б. Окунь, опиравшийся на труды основателей ленинградской исторической школы С. Н. Валка, В. П. Семенникова, И. М. Троцкого. Его концепция, изложенная в специальном лекционном курсе в 1939 году, преодолевала схематизм Покровского.

С. Б. Окунь исходил из того, что определяющим фактором внутренней политики самодержавия того времени было «наличие противоречий между развивающимся новым капиталистическим способом производства и господствующей крепостной системой». Окунь постарался учесть все особенности политической обстановки, вынудившей царизм встать на путь реформ. Причин этому он видел две. Первая – это боязнь повторения Французской революции, при этом царизм, по мнению Окуня, был не прочь воспользоваться некоторыми идеями Французской революции. Вторая причина заключалась в самих обстоятельствах прихода к власти Александра I, поставивших императора в сильную зависимость от участников заговора и, прежде всего, П. А. Палена и П. А. Зубова. Исходя из этого, он выделял не два, а три политических лагеря в правительственных верхах страны: руководителей антипавловского заговора (Палена и Зубова), «екатерининских вельмож» (братьев Воронцовых) и «молодых друзей» (Строганова и др.). Первые, по его мнению, добивались лишь власти от имени монарха. Вторые стремились получить определенные гарантии от возможной тирании монарха, используя Сенат, и в целях «сохранения господства ограниченной дворянской верхушки». Третьи пытались, используя ряд идей идеологии Просвещения, провести ряд мероприятий, связанных с реорганизацией структуры государственного управления с целью сохранения господства всего дворянства, как класса.

Совершенно по-новому рассматривал С. Б. Окунь личность Александра I, который на взгляд ученого, играл несомненно самостоятельную роль. Это был хитрый и умный политик, рядившийся в тогу показного либерализма, а на самом деле преследовавший цель добиться всемерного укрепления своей абсолютной власти. В реформах начала XIX в. ярко проявился внешний показной либерализм, который лишь прикрывал реакционную сущность внутренней политики царизма.[56]

Однако, концепция С. Б. Окуня оставалась противоречивой. С одной стороны, показной либерализм, с другой – серьезное желание извлечь уроки из Французской революции, чтобы предотвратить революцию русскую. Видимо, сам историк чувствовал это противоречие и попытался устранить его в последующих изданиях своих лекций.

Позже он еще больше развил идею о влиянии дворцового переворота на внутриполитическую деятельность Александра и неискренности его либеральных устремлений. Представляется очень важной идея С. Б. Окуня связать попытки преобразований начала XIX в. с особенностями царствования Павла I, которые заключались в более резком проявлении «относительной самостоятельности самодержавной власти», выразившейся в предельной централизации государственного аппарата, усилении роли бюрократии, что должно было привести к полной концентрации в руках Павла I всей полноты власти. Дворянская верхушка восприняла это как удар по своим сословным интересам. Как результат – дворцовый переворот против Павла. Александр I видел свою основную задачу в том, чтобы продолжить процесс укрепления абсолютизма, активно проводившийся его отцом. Однако ему пришлось учитывать сложившуюся обстановку и пойти на ряд уступок сановной оппозиции, чтобы выиграть время (указ Сенату 5 июня 1801 года). С этой целью он использовал Негласный Комитет, который сыграл роль своего рода заслона в борьбе с сановной фрондой. При этом и сами «молодые друзья» в новой концепции С. Б. Окуня, составляли часть этой самой фронды. Александр искусно столкнул две группировки друг с другом, при этом концентрируя все нити управления в своих руках. Постепенно он сумел избавиться от тех и других, а затем повернул в сторону откровенной реакции.[57]

Концепция «заигрывания с либерализмом» была преобладающей в исторической науке на протяжении нескольких десятилетий и нашла отражение на страницах всех официальных изданий того времени.

В одной из последних статей С. Б. Окунь несколько смягчил свою позицию, подчеркнув, что в демагогической в целом политике «заигрывания с либерализмом» было и нечто прогрессивное. Заключалось оно не в кардинальных изменениях, а в определенном «движении вперед в буржуазном направлении».[58]

Одновременно получил развитие и другой подход в освещении событий начала XIX в., восходивший к трудам А. Н. Пыпина. В начале 1924 г. вышла из печати книга А. Е. Преснякова «Александр I». Это было глубокое исследование, в основе которого лежало тщательное изучение уже введенных в научный оборот источников.[59] Исходной позицией для А. Е. Преснякова послужила идея назревших преобразований в начале XIX в., продиктованных социально-экономическим развитием страны. Далее автор настаивает на относительной самостоятельности самодержавия. Развитие в недрах старого режима новых буржуазных элементов ставило монархическую власть в противоречие с традициями безусловного классового господства дворянства. Павел I лишь попытался выйти из положения («дворянство через правительство управляет страной»), но он только расшатал корни самодержавия, не дав ему никакой другой опоры. Дворцовый переворот привел к усилению «дворянского конституционализма», в котором существовало два течения, представленные «екатерининскими стариками» и «молодыми друзьями». В представлении А. Е. Преснякова «старики» стремились «связать верховную власть «основными» законами дворянского господства под активным контролем Сената, избираемого из состава не столько вообще дворянства, сколько его вельможных слоев – правящих групп высшей дворянской бюрократии». Подобный конституционализм Пресняков оценивал как глубоко консервативный, т. к. он преследовал цель закрепить «преобладание дворянства над государственной властью». Члены Негласного Комитета тоже придерживались конституционных воззрений, но их конституционализм был другого плана. «Молодые друзья» стремились организовать работу верховной власти «не ослабляя ее самостоятельности в деле необходимых преобразований вне тормозов дворянского консерватизма, но в то же время с гарантией постепенности и умеренности реформ». Их мысль неизбежно наталкивалась на отрицание основ крепостничества и самодержавия и требовала перехода к буржуазному порядку и конституционному строю. Однако такие воззрения, полностью отвечавшие потребностям страны, в условиях крепостного строя практически не имели общественной опоры. Поэтому в этих условиях реформаторы были вынуждены с первых шагов практической деятельности приспосабливать свои проекты к настроениям господствующего класса. В результате единственной реформой, получившей осуществление, оказалось преобразование центрального управления с целью усиления самодержавной власти.

Самого же Александра I А. Е. Пресняков оценивал как идеолога-утописта, пытавшегося провести в жизнь выработанную им теорию «о законно-свободных учреждениях» как норме политического строя, предохраняющих мирное развитие страны как от революционных потрясений, так и от правительственного деспотизма. Коренная утопичность этой теории привела императора к полному разрыву с русской действительностью.

Исключительно важной и ценной представляется идея А. Е. Преснякова о невозможности проведения в начале XIX в. преобразований социально-экономической сферы в связи с незрелостью объективных предпосылок в стране. Крепостное хозяйство еще имело, по мнению автора, «крепкую объективную основу». Ему принадлежала ведущая роль в экономике, в колонизации малонаселенных областей, помещики оставались социальной опорой верховной власти. Самодержавие в правление Александра I как бы попыталось забежать вперед, но ничего не смогло сделать, оставив страну в прежнем политическом и экономическом положении.

Концепцию А. Е. Преснякова творчески развил А. В. Предтеченский. В 1957 г. он выпустил в свет монографию «Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в.», до сих пор остающуюся одним из самых обстоятельных исследований внутриполитической жизни России начала XIX в. Главной задачей автор считал раскрытие причин неотвратимого перехода верховной власти к политике преобразований. Основная причина насущной потребности реформ заключалась в том, что «наиболее дальновидным представителям дворянства казалось невозможным для удержания власти в своих руках в обстановке обостряющейся классовой борьбы и экономических изменений оставлять в неприкосновенном виде существующие социально-экономические отношения и организацию аппарата управления». Поэтому правительство Александра I «обнаружило понимание того, что путь приспособления форм государственного управления и социально-экономических отношений к изменившимся внутренним условиям и изменившейся международной обстановке есть единственное средство удержать власть в руках господствующего класса».

Таким образом, в концепции Предтеченского Александр I предстает дальновидным реформатором, убежденным в необходимости пойти на частичные уступки, причем сознательные, новым развивающимся буржуазным отношениям с целью предотвратить повторение событий Французской революции в России. По его мнению, Александр I и члены Негласного Комитета действовали как единомышленники и являлись инициаторами всех реформ. Автор рассматривал подготовку реформ вне всякой связи с дворцовым переворотом в марте 1801 г., что, пожалуй, являлось существенным недостатком его построений. А. В. Предтеченский отказался от традиционного противопоставления «екатерининских стариков» и «молодых друзей», но зато ввел в конкретную историю подготовки реформ группировку откровенных реакционеров, о существовании которой упоминал еще Н. К. Шильдер. Именно сопротивление представителей господствующего класса, выразителями которого стала эта группа вельмож, по мнению ученого, послужило причиной неудачи реформ. Александр I, видя это сопротивление, постепенно отказался от попыток продолжить реформы и взял курс на дальнейшую централизацию и бюрократизацию правительственного аппарата. При этом, если А. Е. Пресняков рассматривал реформу управления как создание средств для более успешного проведения реформ, то А. В. Предтеченский – как альтернативу всей политики реформ.[60]

Итак, к середине 1960-х годов в исторической науке сложилось две концепции, по-разному объяснявшие события начала XIX в. Первую – условно можно охарактеризовать как концепцию «заигрывания самодержавия с либерализмом», наиболее яркий представитель которой С. Б. Окунь, вслед за В. И. Лениным, считал попытки реформ начала XIX в. насквозь фальшивыми, вызванными исключительно внешними обстоятельствами и заранее обреченными на провал. К сторонникам этой концепции относится и академик М. В. Нечкина и, с определенной долей условности, академик Н. М. Дружинин (его позиция по поводу «показного либерализма» Александра I была более мягкой, допускающей эволюцию самодержавия в сторону буржуазной монархии). Вторую концепцию условно можно охарактеризовать как концепцию приспособления государственной власти к новым развивающимся буржуазным отношениям. Ее сторонники считали главной причиной реформ осознание передовой частью общества вместе с императором Александром I необходимости реформ. Причины неудачи задуманных реформ виделись в сопротивлении господствующего класса и неспособности или нежелании правительства опереться на другие, более широкие слои населения. Помимо А. В. Предтеченского к сторонникам этой концепции следует отнести, из историков 60-70-х гг., С. С. Ланду[61].

В целом же в 1960-е и, особенно, в 1970-е гг. проблема поиска и анализа предпосылок реформ начала XIX в. не особенно интересовала историков, специализировавшихся на изучении истории России 1-й половины XIX в. Положение изменилось в 1980-е гг., когда встал вопрос о необходимости реформирования самой советской системы. В поисках аналогий взгляд исследователей волей-неволей обращался к событиям начала XIX в., причем события эти рассматривались в ракурсе возможности и реальности реализации реформаторской альтернативы в то время.

Из серьезных исследований, посвященных этой проблематике, можно отметить работы Н. В. Минаевой, С. В. Мироненко и М. М. Сафонова.

Н. В. Минаева и С. В. Мироненко по сути выступили продолжателями линии, намеченной в трудах А. Н. Пыпина, А. Е. Преснякова и А. В. Предтеченского, рассматривая попытки реформ начала XIX в. как сознательный, хотя и вынужденный выбор правительства с целью приспособления устаревшей политической системы к новым общественным отношениям. Оба исследователя рассматривали проекты государственных реформ при Александре I (Жалованную Грамоту российскому народу 1801 г., проект М. М. Сперанского 1809 г., Уставную грамоту 1818–1820 гг.) как проекты конституционные, направленные на модернизацию государственного строя и политической системы России, предотвращение возможной революции. Все три проекта должны были привести к превращению России из абсолютной монархии в конституционную. Успеху этих реформ помешало сопротивление подавляющей части консервативно настроенного дворянства и недостаточная решимость довести начатое до конца у самого императора. Однако в трудах этих ученых конкретная борьба вокруг реформ начала столетия затрагивается лишь отчасти, т. к. они ставили перед собой другие задачи. Исследование Н. В. Минаевой было посвящено более широкой теме истории общественно-политической мысли 1-й четверти XIX в.[62], а в центре внимания С. В. Мироненко находилась политическая борьба вокруг проектов М. М. Сперанского и Уставной грамоты 1818–1820 гг.[63]

Зато исследование М. М. Сафонова посвящено как раз периоду первых лет царствования Александра I и является, пожалуй, наиболее обстоятельной из всех работ, посвященных этому времени. Автор обработал огромный фактический материал, ввел в научный оборот неизвестные ранее источники. Являясь учеником С. Б. Окуня, М. М. Сафонов использовал и ряд идей сторонников концепции «приспособления». В результате ему удалось создать оригинальную концепцию, объясняющую причины, характер и результаты реформ начала XIX в. По мнению М. М. Сафонова, реформы непосредственно вытекали из предшествующего развития России, особенно из времен павловского царствования. Главной причиной перехода верховной власти к политике реформ он считал невозможность правительства старыми методами решить накопившиеся проблемы. Из конкретных причин выделяются две. Первая – это развитие просветительской идеологии, определенное влияние которой испытывал Александр I, мечтавший «отделать фасад абсолютизма на европейский манер» и считавший, что проведение в жизнь наиболее умеренных идей Просвещения предотвратит государство от потрясений как сверху, так и снизу. Вторая – это дворцовый переворот 11 марта 1801 г., вызвавший рост ограничительных настроений среди вельможной аристократии.

По мнению М. М. Сафонова, существовало три группировки в политических верхах начала XIX в. Наиболее активной среди них были «заговорщики» во главе с П. А. Зубовым. Именно им и принадлежала инициатива в проведении реформ. Две другие – это уже знакомые нам «екатерининские старики» и «молодые друзья». «Заговорщики» поставили на повестку дня вопрос об ограничении самовластия монарха, их инициатива вызвала брожение среди «екатерининских стариков», в свою очередь выдвинувших вопрос о реформе Сената и создании на его основе ограничительного коллективного органа вельможной бюрократии. Оценка роли «молодых друзей» у Сафонова почти не расходится с точкой зрения С. Б. Окуня, зато Александр I рассматривается совершенно по-новому. По мнению этого исследователя, новый император имел продуманную программу решения крестьянского вопроса путем постепенной ликвидации крепостного права и планировал именно с нее начать преобразования. Ключевую роль в развитии дальнейших событий играл П. А. Зубов. Он якобы предложил царю компромисс: Александр соглашается поставить законодательную деятельность монарха под контроль вельможных кругов (реформа Сената), взамен сановная оппозиция не будет препятствовать в проведении крестьянской реформы. По мнению М. М. Сафонова, император не был противником конституционных идей и потому в принципе был готов согласиться с отдельными элементами представительного правления. Но так как это представительство задумывалось как чисто дворянское, то неизбежно вставал вопрос, какую позицию займут представители дворянства при обсуждении общесословных мероприятий. Александр I и «молодые друзья» придерживались утопической идеи, считая, что дворянство добровольно пойдет по пути, указанном монархом. Но действительность опровергла эти наивные ожидания. В результате широко задуманная программа социально-экономических и политических реформ свелась, главным образом, к преобразованиям государственного устройства, причем реальное осуществление получили только те из них, которые способствовали централизации и бюрократизации государственного аппарата и дальнейшему укреплению самодержавия[64].

Концепция М. М. Сафонова достаточно убедительно объясняет ход развития событий в первые годы правления Александра I, однако ряд положений этой концепции представляется достаточно спорным. Так вряд ли можно согласиться с оценкой проекта «Жалованной Грамоты Российскому народу» 1801 года как феодальной хартии, так же как и с чрезмерным выпячиванием роли П. А. Зубова. Наконец, не лишена противоречий оценка действий Негласного Комитета. С одной стороны М. М. Сафонов постоянно указывает на желание «молодых друзей» всячески затормозить реформаторскую деятельность Александра I, с другой – признаёт приверженность «молодых друзей» идеям конституционализма, причем общесословного характера.

Для отечественной историографии 1990-х гг. характерен некоторый спад интереса к рассматриваемой проблематике. Объясняется это, видимо, не столько исчерпанностью разработки данной темы, сколько общим разочарованием в возможностях успешного реформирования социально-экономической и политической системы страны путем соответствующих мероприятий и реформ «сверху».

Из работ, вышедших в начале 1990-х гг. и посвященных проблеме разработки проектов реформ в александровскую эпоху, следует отметить обстоятельную статью В. А. Федорова «Александр I» в журнале «Вопросы истории» № 1 за 1990 г., в которой сквозь призму биографии Александра I даётся глубокий анализ причин, побудивших Александра I начать разработку проектов конституционных реформ, а также причин неудачи этих попыток. При этом автор поддерживает концепцию приспособления самодержавия к новым общественным условиям[65].

Также определённый интерес представляет и статья в «Вопросах истории» в № 5–6 за 1995 год И. В. Волковой и И. В. Курукина, посвященная анализу феномена дворцовых переворотов в политической истории России XVII–XX вв. Авторы высказывают оригинальную мысль, утверждая, что большая часть удавшихся и неудавшихся дворцовых переворотов сопровождалась попытками аристократических кругов ограничить самодержавную власть, в т. ч. и при помощи разработки соответствующих конституционных проектов. При этом данная тенденция рассматривается как закономерность политического развития России XVIII–XX вв.[66]

Из монографических исследований 1990-х гг. следует выделить, прежде всего, обширный труд А. Н. Медушевского «Демократия и авторитаризм: российский конституционализм в сравнительной перспективе», являющийся логическим продолжением его более ранней работы «Утверждение абсолютизма в России: сравнительно-историческое исследование». Рассматриваемая монография – это плод многолетних изысканий автора, написанный на стыке истории и политологии. В центре исследования находится проблема перехода от авторитарных политических систем к демократическим. И на этом фоне обобщается весь опыт российского парламентаризма и конституционализма в сравнительно-историческом аспекте. Значительное внимание Медушевский уделяет становлению и развитию конституционных идей в России во второй половине XVIII – 1-й четверти XIX вв. Разработку конституционных проектов на высшем уровне в правление Александра I А. Н. Медушевский считает вполне оформившейся и закономерной тенденцией политического развития России, уходящей корнями в XVIII век и имеющей источники как за рубежом (идеология Просвещения, Великая Французская революция), так и в России (проекты «верховников», конституционный проект Н. И. Панина – Д. И. Фонвизина и т. д.). Но самое ценное в монографии Медушевского заключается в том, что автор выявляет типологию развития конституционализма в России[67].

Значительный интерес представляют также монографии А. Б. Каменского «Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация» и Ю. А. Сорокина «Российский абсолютизм в последней трети XVIII века». Обе работы посвящены проблеме эволюции российского абсолютизма, причем оба исследователя особое внимание уделяют правлению Екатерины II и царствованию Павла I.

А. Б. Каменский, рассматривает весь XVIII в. в истории России, и в особенности его вторую половину, как сплошную череду реформ или попыток реформ «сверху», главная цель которых – модернизация абсолютистского режима и его приспособление к изменившимся социально-экономическим и особенно политическим условиям Нового времени. Хотя в центре внимания исследователя стоит поиск тенденций и закономерностей в развитии России в XVIII в., Каменский в конце работы делает ряд аналитических замечаний по поводу правления Александра I. По его мнению, эпоха Александра I – это история еще одного реформатора на троне, ставившего перед собой глобальные задачи и допускавшего перестройку всей системы управления, включая компетенцию императора в системе государственной власти. Главной проблемой для Александра I стало резкое сужение реформаторского пространства по сравнению со второй половиной XVIII в. Решение всех сколько-нибудь принципиальных вопросов упиралось в главную проблему крепостничества, а решительным образом эту проблему Александр I решить не смог[68].

В монографии Ю. А. Сорокина основное внимание уделяется правлению Павла I. Автор прослеживает эволюцию российского абсолютизма от «просвещенного» абсолютизма Екатерины II к «непросвещенному» абсолютизму Павла I, рассматривая их как два альтернативных варианта исторического развития страны. Значительное внимание Сорокин уделяет взаимоотношениям Павла с его наставником, известным политическим деятелем и конституционалистом Н. И. Паниным. При этом автор, на наш взгляд, не совсем обоснованно считает, что Павел и Н. И. Панин не были единомышленниками, и Павел Петрович никогда не придерживался конституционных взглядов[69].

В целом же, несмотря на ряд спорных утверждений, Ю. А. Сорокин выявляет влияние политики Павла I на внутреннюю и внешнюю политику России первой половины XIX в., т. е. усматривает преемственную связь реформаторских начинаний Павла I и императора Александра I.

Личность Павла I и спорные моменты его деятельности оказалась в центре внимания исследователей в 1990-е годы. Помимо монографии Ю. А. Сорокина нельзя не отметить очерк о Павле I А. Г. Тартаковского. Личностью Павла занимались также Г. Л. Оболенский и А. М. Песков. Для всех этих работ, разных по своему достоинству, характерно рассмотрение Павла I как сложной исторической личности, в которой совместились и реформаторские и консервативные устремления. В целом же Павел I расценивается как неудавшийся реформатор, но, тем не менее, заложивший основы будущего развития России в XIX в.[70].

Следует отметить и монографию С. А. Омельченко, посвященную проблемам становления концепции «просвещенного абсолютизма» в России при Екатерине II. Автор справедливо отмечает явные отличия этой концепции в интерпретации Екатерины от аналогов в странах Западной Европы, особенно в отношении крестьянского вопроса.[71]

В целом для историографии 1990-х годов характерно обращение многих исследователей к жанру психологического портрета. Помимо Павла I особой популярностью пользовалась противоречивая фигура Александра I. Кроме уже упоминавшейся работы В. А. Федорова ему посвящены монографические исследования А. Н. Сахарова, А. Н. Архангельского и Н. А. Троицкого. А. Н. Сахаров рассматривает всю деятельность Александра I сквозь призму искупления греха отцеубийства. Он достаточно убедительно доказывает, что и переход к разработке конституционных реформ, и отказ от их осуществления можно объяснить психологическими факторами. Искренняя любовь к стране, стремление сделать лучше жизнь большинства населения, чтобы хоть как-то оправдать участие в заговоре против отца, являлись, по мнению А. Н. Сахарова, главными мотивами деятельности императора. Сомнения в правильности выбранного пути, опасения, что задуманные преобразования приведут к негативным результатам, стали главными причинами нереализованности конституционной альтернативы, искренним приверженцем которой был сам император. При этом автор считает достаточно правдоподобной версию о тайном отречении Александра I в 1825 г. («легенда о старце Федоре Кузьмиче»).[72]

Монография Н. А. Троицкого «Александр I и Наполеон», написанная блестящим литературным языком, посвящена сравнительному жизнеописанию двух императоров. Автор сопоставляет их судьбы, оценивает их взгляды, деяния, а также смысл, возможные альтернативы и итоги их деятельности. Учитывая, что герои книги взаимодействовали и сталкивались, прежде всего, на международной арене, в центре внимания автора закономерно находятся внешнеполитические аспекты их деятельности. Но при этом Н. А. Троицкий уделил значительное внимание и внутриполитическим вопросам, в частности, попыткам Александра I провести конституционные реформы. В их оценке он близок к сторонникам «теории приспособления» («реформы 1801–1804 гг. были закономерным результатом распространения в России конституционных идей, включая собственные воззрения Александра I»), но одновременно считает обоснованными и ряд доводов сторонников теории «заигрывания с либерализмом» («Александр I не испугался «последнего шага» по пути реформ, а почувствовал, что уже сделанными, т. е. именно промежуточными и половинчатыми, шагами он достаточно упрочил свое положение, примирив старую знать с новой, и не нуждается в дальнейших реформах»). В целом, оценивая Александра I как личность и политика, Н. А. Троицкий замечает, что после Наполеона по уровню способностей и интеллекта Александр был самым умным и умелым политиком, приводя при этом схожие слова самого Наполеона, сказанные им в конце жизни на острове Святой Елены: «Это, несомненно, самый способный из всех царствующих монархов».[73]

Монография А. Н. Архангельского «Александр I» является, по сути, историко-беллетристическим произведением и, наверное, самым «психологическим» из написанных в жанре психологического портрета. Автор делает упор на выяснении мотивов деятельности императора, его поведения в частной и политической жизни. Главным из них Архангельский считает идею искупления вины за участие в заговоре против отца, а отсюда стремление «осчастливить» страну введением Конституции, правового кодекса, отменой крепостного права, чтобы оставить о себе добрую память и скрасить мрачные впечатления от обстоятельств прихода к власти. Однако с течением времени, реформаторский пыл Александра угас, расставаться с абсолютной властью ему все менее хотелось. В результате внутренний конфликт мотивов привел к тому, что император периодически возобновлял работу над проектам конституции, но в решающий момент отказывался сделать последний шаг. В целом концепция А. Н. Архангельского является по своей сути одной из разновидностей концепции «заигрывания с либерализмом».[74]

Из работ, посвященных внешней политике России рассматриваемого периода, следует отметить статью Г. И. Герасимовой о внешнеполитической концепции графа Н. И. Панина и статью О. А. Савельевой о графе И. Каподистрии и его влиянии на проведение в жизнь политики «конституционной дипломатии» в 1814–20 гг., опубликованных в сборнике «Российская дипломатия в портретах»[75].

Работа В. И. Морякова о русском просветительстве второй половины XVIII в. проливает свет на идеологическую основу павловского правления. Исследования Н. М. Михайловой о либерализме в России на рубеже XVIII и XIX вв. и несколько работ Ф. А. Петрова об университетской реформе 1804 г. и развитии университетского образования в первой половине XIX века внесли определённый вклад в рассмотрение проблем общественно-политического и культурного развития России на рубеже XVIII и XIX вв.[76].

Для историографии 2000-х гг., как и для историографии предшествующего периода, характерен некоторый спад интереса к проблеме конституционных реформ второй половины XVIII – первой четверти XIX вв. С другой стороны, были предприняты первые попытки концептуального осмысления всего пути развития российского конституционализма с XVIII до начала XX века. Именно этой теме посвящены вступительные статьи А. Н. Сахарова и А. Н. Медушевского к уже упоминавшемуся сборнику конституционных проектов «Конституционные проекты в России XVIII – начала XX вв.», подготовленного в Институте Российской истории РАН в 2000 г. В статье «Конституционные и цивилизационные судьбы России» А. Н. Сахаров рассуждает о возможности иных альтернатив в российской истории. По его мнению, «теория альтернатив», давно существующая на Западе, вполне применима и к российскому историческому процессу, так как «человеческая история потому и оказывается историей, что она составлена порой не столько из уже свершившихся фактов и событий, сколько из нескончаемой череды великого множества альтернатив, их драматических отборов, оттеснений…, что и составляет живую ткань исторического процесса». Нельзя не согласиться с автором, что обращение к конституционным проектам в истории России, и, прежде всего, проектам XVIII – начала XIX вв., пусть нереализованным, но обозначенным, позволяет ярче высветить всю политическую палитру России этого периода. По мнению А. Н. Сахарова, первые ростки констит уционной альтернативы в России появляются еще в XVI веке в сочинениях князя А. Н. Курбского, затем во время событий Смутного времени («крестоцеловальная запись» Василия Шуйского при вступлении на престол). Ее окончательное оформление происходит в XVIII веке в проектах «верховников» и Н. И. Панина. С приходом к власти Александра I реализация этой альтернативы становится как никогда реальной благодаря особенностям мировоззрения молодого императора. Однако в решающий момент он отказался от воплощения им же самим задуманного, и Конституция в России так и не была принята. Одну из главных причин А. Н. Сахаров видит в неуверенности Александра I по поводу последствий принятия Конституции: «Каждый реформаторский шаг российских монархов постоянно и многократно взвешивался… и если баланс нарушался и грозил не просчитанными и далеко идущими вариантами, власть давала немедленный отбой». К тому же, получив в свои руки неограниченную власть, Александр I уже не очень-то хотел с ней расставаться. Несмотря на неудачу с реализацией конституционных проектов при Александре I, их значение, по мнению Сахарова, все равно было велико, так как свидетельствовало о переходе на иной, более прогрессивный уровень развития цивилизации.[77] Подобные же рассуждения приводятся и в статье А. Н. Сахарова «Конституционные проекты и цивилизационные судьбы России», опубликованной в 2004 г. в журнале «Гражданин».[78] Большинство доводов Сахарова представляются достаточно убедительными, хотя в некоторых рассуждениях автора, на наш взгляд, присутствует излишняя модернизация, осовременивание образа мышления Александра I и его окружения с позиций сегодняшнего дня. Например, автор излишне часто использует термин «цивилизационный» (учет русскими монархами XVIII в. «цивилизационных параметров страны», «цивилизационной отсталости России», понимание Александром I «цивилизационного уровня страны» и т. д.).[79] Все-таки в то время термин «цивилизация» еще не был включен в научный и политический лексикон, поэтому Александр I и его соратники явно не могли мыслить подобными категориями.

А. Н. Медушевский в статье «Конституционные проекты в России» попытался выявить специфические черты, присущие российскому конституционализму.[80] К таковым автор относит заимствованный (с Запада) характер конституционных идей, немассовость сторонников конституционализма из-за отсутствия широкой социальной опоры в лице среднего класса, а отсюда его верхушечный характер. По мнению А. Н. Медушевского, в силу этих причин российский конституционализм так и не стал «реальной политической силой, способной трансформировать политическую систему абсолютистского государства», а остался «своеобразным интеллектуальным течением, отстаивавшим ограничение власти главным образом из чисто теоретических соображений, апеллируя при этом часто к самой власти». Представляется очень важной и правильной мысль ученого о том, что российский конституционализм отражает доминирующую тенденцию к рационализации, модернизации и европеизации российского политического строя и не может быть объяснен вне её. В связи с этим конституционные проекты XVIII–XIX вв. возникают в периоды крупных социально-политических реформ, связанных с осознанием правящей элиты факта отставания страны по отношению к странам Запада и стремлением преодолеть его с помощью заимствования западных политических институтов. Что касается оценки конституционных проектов 1-й четверти XIX в., интересующих нас, прежде всего, то в отличие от А. Н. Сахарова, Медушевский относит их к типичным проявлениям «мнимого конституционализма» бонапартистского образца, в которых выборы сводятся к фарсу, а парламент не обладает реальными законодательными полномочиями. По мнению Медушевского, реализация проектов Негласного Комитета, проекта М. М. Сперанского и Уставной Грамоты 1818–1820 гг. привела бы к созданию более рационализованной бюрократической администрации, возможно, ограничению произвола монархической власти, но отнюдь не к созданию конституционной монархии. При этом автор считает признаками конституционной монархии парламентский контроль над бюджетом, ответственность министров перед Парламентом, контрассигнацию министром подписи монарха. Ни одного из этих признаков в вышеназванных проектах он не обнаруживает.[81] Подобное утверждение представляется весьма спорным. Указанные автором признаки конституционной монархии являются признаками парламентской монархии английского типа, но ведь существует и другой вид конституционной монархии – так называемая дуалистическая монархия, признаки которой как раз отчетливо обнаруживаются в проектах 1-й четверти XIX в. Однако Медушевский, видимо, не считает подобную монархию конституционной. На наш взгляд, здесь налицо чрезмерное сужение самого понятия «конституционная монархия». Ведь дуалистические монархии, в отличие от абсолютных, функционируют на основе и в рамках Основного закона государства, т. е. Конституции, следовательно, уже только на этом основании их можно с полным правом считать конституционными. Другое дело, что соотношение полномочий монарха и парламента в парламентской и дуалистической монархиях несравнимо. Более подробно наша точка зрения по этому вопросу будет освещена при анализе Уставной грамоты Российской империи 1818–1820 гг. Причины нереализованности конституционных проектов 1-й четверти XIX в. Медушевский видит в невозможности в условиях конкретной политической ситуации того времени одновременно решить вопрос о политическом переустройстве государственной системы и вопрос о крепостном праве. По его мнению, «ослабление монархической власти как единственной надсословной силы, способной провести крестьянскую реформу сверху, становилось в этих условиях деструктивным фактором социального развития».[82] Подобное объяснение представляется убедительным и объективным.

Похожих взглядов придерживается А. В. Гоголевский, автор вступительной статьи к сборнику документов «Конституционализм. Исторический путь России к либеральной демократии», вышедшего почти одновременно с «Конституционными проектами в России XVIII – начала XX вв.». Автор рассматривает российский конституционализм как сложное, многомерное явление государственной и общественно-политической жизни, принимавшее различные формы и содержание в зависимости от конкретно-исторических условий. Конституционные замыслы Александра I он считает вполне искренними, а причину их неудачи – в оторванности западной конституционно-демократической идеи от российских реалий, почти полном отсутствии социальной базы конституционных реформ.[83]

Из монографических исследований этого периода следует отметить работы М. М. Сафонова, Н. В. Минаевой, В. С. Парсамова и К. С. Чернова.

Монография М. М. Сафонова «Завещание Екатерины II» посвящена политической борьбе в придворных кругах в 70–90-е гг. XVIII в. вокруг вопроса о престолонаследии. На основе многочисленных документальных источников, в том числе архивных материалов, автор вскрывает реальную подоплеку сложных, а затем и откровенно враждебных взаимоотношений Екатерины II и Павла Петровича и пытается по-новому осветить многие, казалось бы, давно известные события екатерининского царствования, например, связанные с наступлением совершеннолетия Павла и борьбой «панинской партии» за соправительство.[84]

Книга Н. В. Минаевой «Век Пушкина» является своеобразным продолжением ее монографического исследования «Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века» и повествует о событиях истории России 1-й половины XIX в., связанных с попытками модернизации российского абсолютизма. Причём все эти события рассматриваются сквозь призму жизни и деятельности А. С. Пушкина. В монографии нашел воплощение фактически весь круг научных интересов автора. При этом особое внимание уделяется анализу проектов конституционной и крестьянской реформ в период правления Александра I и, в меньшей степени, Николая I. Огромное внимание Н. В. Минаева уделила личностному аспекту при анализе реформаторских проектов. В книге дается блестящая характеристика М. М. Сперанского, деятелей Негласного Комитета, П. Д. Киселева, Н. М. Карамзина и др. Особый научный интерес представляют приложения к монографии, в которых публикуются (некоторые впервые) документы, собранные автором в течение своей научной деятельности и свидетельствующие о реальной возможности реформирования российского государственного строя в 1-й половине XIX века (различные проекты и записки М. М. Сперанского, П. Д. Киселева, тексты Жалованной Грамоты Российскому народу 1801 г. и Уставной Грамоты Российской империи 1818–1820 гг. и др.).[85]

Монография В. С. Парсамова «Декабристы и французский либерализм» является сравнительно-историческим исследованием идеологии декабристов и французского либерализма начала XIX в. В первой части работы затрагивается вопрос о реформировании государственного строя России в 1801–20 гг. В оценке проектов М. М. Сперанского и Н. Н. Новосильцева позиция В. С. Парсамова в целом напоминает концепцию С. В. Мироненко и Н. В. Минаевой. Проекты эти оцениваются как умеренно-конституционные и как прямые предшественники конституционных проектов декабристов.[86]

Монография К. С. Чернова «Забытая конституция «Государственная Уставная Грамота Российской империи» посвящена, как видно из названия, анализу конституционного проекта, по сути, подводившего итоги всей реформаторской деятельности Александра I.[87]

В этой работе наиболее интересна ее источниковедческая часть, особенно многочисленные приложения, в которых автор публикует свой собственный перевод с французского языка на русский первой и третьей редакции Уставной Грамоты, развернутую схему будущей структуры органов государственной власти, а также сравнительную таблицу статей второй редакции Грамоты с зарубежными и отечественными источниками.

Саму же Уставную Грамоту К. С. Чернов рассматривает не как проект Конституции, а всего лишь как проект административной реформы, цель которой – завершить процесс «институционализации российского абсолютизма». По мнению автора, никакого ограничения власти монарха не должно было произойти, народное представительство вводилось чисто фиктивно, принцип разделения властей сводился к формальному «отделению друг от друга различных частей административного управления», никаких элементов федерализма не вводилось, а раздел о правах и свободах личности является не свидетельством внедрения норм буржуазного права, а окончательной структуризацией сословных прав и привилегий.[88] Подобная оценка содержания Уставной Грамоты представляется, по меньшей мере, спорной. Вообще, бросается в глаза чрезмерная безаппеляционность многих суждений автора, в тексте монографии слишком часто встречаются фразы типа «безусловно», «вне всякого сомнения», «однозначно» и т. д. В результате личное мнение автора, иногда весьма спорное, выдается чуть ли не за истину в последней инстанции.

Концепция автора явно страдает определенной заданностью, а в некоторых моментах и предвзятостью. К. С. Чернов, изначально являясь приверженцем концепции «заигрывания Александра I с либерализмом», уже в предисловии заявляет об отсутствии у него каких-либо серьезных реформаторских намерений, приверженности абсолютизму в чистом виде. Выдвинув этот тезис, автор пытается обосновать его фактами, а если они не подтверждают выдвинутое предложение, то начинается их интерпретация в нужном свете и подгонка под готовую концепцию. В результате вывод опережает обоснование, из-за чего страдают логика и объективность всей концепции.[89]

В историографии 2000-х гг. не остался без внимания и жанр психологического портрета. Из наиболее интересных работ можно отметить монографию П. Д. Николаенко о князе В. П. Кочубее[90], статью М. А. Крисань о князе Адаме Чарторижском[91] и, особенно, статью Н. В. Минаевой о Н. И. Панине, в которой содержится не только характеристика личности героя очерка, но и дается развернутый анализ его деятельности, включая разработанные им конституционные проекты.[92] Также следует отметить содержательную монографию А. В. Дёмкина, посвящённую анализу внутренней политики Александра I в 1801–1805 гг. Автор достаточно подробно рассматривает деятельность Негласного Комитета и конкретные внутриполитические мероприятия указанного периода.[93]

Из зарубежной историографии в представленном исследовании использовались в основном работы по истории внешней политике России конца XVIII – 1-й четверти XIX вв. Из них особенно следует отметить монографии Дж. Берти, П. Кеннеди-Гримстеда, Дж. Мак Найта, Н. Соула, Х. Рэгсдейла, М. Кукеля и Е. Сковронека, посвященные различным аспектам политики «конституционной дипломатии» России в первой четверти XIX века[94].

Заслуги зарубежных историков по рассмотрению реформирования политического режима в России второй половины XVIII – первой четверти XIX вв. гораздо скромнее отечественных. Из работ иностранных авторов можно отметить монографии Р. Джонса об изменении социальной психологии русского дворянства в годы екатерининского правления[95], Б. Михана-Уотерса о политической борьбе вокруг «кондиций» верховников в 1730 г.[96], С. Бертолисси о развитии конституционализма в России[97], а также биографические работы Д. Л. Рансела о Н. И. Панине, Р. Е. Мак-Грю о Павле I и А. Валлотона об Александре I[98].

Несколько особняком стоит работа американского историка Марка Раева «Планы политической реформы в Императорской России: 1732–1905 гг.», вышедшая в свет в 1966 г. и до настоящего времени не потерявшая научного интереса.

Монография основана на большом массиве источников и особенно интересна тем, что автор делает попытку выявить типологию развития конституционализма в России на основании изучения реализованных и нереализованных конституционных проектов на протяжении XVIII–XIX вв. вплоть до первой русской революции. При этом автор считает, что российский конституционализм (восточного типа) значительно отличался от западного (более последовательно буржуазного) и имел свои специфические особенности[99].

При этом следует иметь в виду, что М. Раев продолжает традиции А. А. Кизеветтера, любимого учителя академика Н. М. Дружинина. Также следует отметить фундаментальный вклад Г. В. Вернадского в разработку проблемы развития конституционных идей в России в XVIII–XIX вв., продолжавшего традицию отечественного либерального конституционализма[100].

Итак, на основе приведенного выше обзора историографии выявляются различные подходы, по-разному объясняющие причины, ход и результаты преобразований начала XIX века. Чрезвычайная сложность и противоречивость политической ситуации на рубеже XVIII и XIX вв., специфика источниковой базы (разработка конституционных проектов проходила в обстановке строжайшей секретности), позволяют предполагать, что многие тайные источники до нас не дошли. Пытаясь выявить глубинные побудительные мотивы деятельности того или иного участника событий, исследователь должен учитывать его социально-психологические характеристики, при этом опираясь на разрозненные и зачастую весьма противоречивые суждения современников, записи в дневниках и т. д. А это позволяет по-разному интерпретировать иногда одно и то же событие. И однозначно ответить, какая интерпретация является более истинной и достоверной, представляется не всегда возможным.

Большинство исследователей оценивают проведенные преобразования как попытку верховной власти приспособить государственный аппарат страны к новому уровню социально-экономических отношений. Однако в трактовке конкретных обстоятельств, обусловивших вступление правительства на путь реформ, мнения исследователей расходятся, что и отвечает задаче научного поиска.

В вышеприведенном историографическом обзоре были рассмотрены работы историков, связанные с изучением проблемы эволюции российского абсолютизма 2-й половины XVIII – 1-й четверти XIX вв. и истории развития российского конституционализма, в которых были предприняты попытки ее общего концептуального осмысления. По более частным вопросам небольшие историографические обзоры будут даваться в каждой главе данной работы.

Методология и задачи исследования

Методология исторического исследования включает в себя общие концептуальные представления о сущности и направлении исторического развития, а также совокупность конкретных приемов и методов изучения материала. При этом отбор конкретных методов исследования зависит, как правило, от выбранного концептуального подхода.

В настоящее время существует три основных макрообъяснительных модели исторического развития: формационная, цивилизационная и модернизационная. Причем первые две модели (или метатеории) не ограничиваются временными рамками и претендуют (естественно, каждая по-своему) на объяснение всей истории человеческого общества. Модернизационная модель ориентирована на анализ исторических событий с XVII–XVIII вв. по настоящее время. Поэтому к макрообъяснительным моделям ее можно отнести с известной долей условности.

В любом случае все три макротеории задают системность в изучении конкретных исторических проблем. Они позволяют вписать конкретное общество, событие, процесс в контекст общемировой истории либо через универсальные закономерности общественного развития (формационный подход), либо через социокультурное своеобразие общества (цивилизационный подход).

Выбор макрообъяснительной модели зависит во многом от мировоззренческой позиции исследователя. С точки зрения исторического объективизма в каждой из этих макротеорий есть рациональное зерно, свои плюсы и минусы. Нельзя сказать, что в одной есть только достоинства, а в другой – только недостатки. К тому же следует учитывать, что история как наука имеет дело с длительным и незавершенным процессом, и то, что кажется истинным сегодня (исходя из принципа «настоящее есть критерий оценки прошлого»), может потребовать иных объяснений завтра. Мы склонны согласиться с мнением тех ученых, которые считают невозможным создание универсальной и законченной теории исторического процесса, хотя бы в силу его крайней сложности и многоплановости.

Исходя из этого, все три макротеории следует рассматривать и применять не изолированно друг от друга, а как взаимодополняющие, позволяющие с разных сторон раскрыть и оценить ход исторического процесса. Поэтому на наш взгляд, наиболее плодотворным будет своеобразный концептуальный синтез, объединяющий лучшее из формационной, цивилизационной и модернизационной теорий. Формационная теория, как никакая другая, применима при периодизации исторического процесса во всемирном и национальном масштабе. С нашей точки зрения, такая периодизация необходима, она позволяет ориентироваться в многообразном историческом материале, четко структурировать во времени и пространстве собственные знания по конкретной исторической проблеме. Предложенная формационной теорией периодизация (во всяком случае, до 2-й пол. XIX в.), представляется нам наиболее объективной. Если отбросить излишнюю идеологизированность, присущую этому подходу в советский период, следует признать, что используемая им терминология является устоявшейся и научно верифицируемой. Такие понятия, как «феодализм», «капитализм», «рабовладение» в равной степени используются и отечественными, и зарубежными учеными, и понимается под ними практически одно и то же.[101] В рамках периодизации, предложенной формационной теорией, вполне применимы разработки цивилизационного подхода. Они позволяют выявить специфические особенности, своеобразие каждого конкретного сообщества людей.[102] Наиболее объективной и обоснованной нам представляется векторно-стадиальная модель цивилизационного подхода, довольно близкая по своему содержанию формационному подходу. Теория локальных цивилизаций, отрицающая единую всемирную историю, представляется искусственной умозрительной схемой, не учитывающей многообразные международные контакты и взаимовлияние отдельных цивилизаций.

При анализе исторических событий XVIII–XIX вв. особенно актуальной и применимой является модернизационная теория, позволяющая выявить все нюансы перехода от традиционного аграрного общества к индустриальному.[103] Учитывая, что тема нашего исследования вписывается в эти рамки и касается, прежде всего, проблемы восприятия российским обществом западноевропейских политико-правовых идей, концепции парциальной и многолинейной модернизации представляются особенно востребованными.

Приступая к анализу конкретных методов, которые будут применяться в нашем исследовании, необходимо, хотя бы кратко осветить предельно общее концептуальное авторское видение хода и особенностей российского исторического процесса. Начнем с того общего положения, что Россия являлась и является, на наш взгляд, прежде всего, европейской страной, хотя бы в силу одинаковой религии с другими европейскими народами. Во-вторых, мы считаем более объективной точку зрения тех ученых, которые доказывают отсутствие цивилизационной цельности в истории России (Н. А. Бердяев, А. Я. Флиер). В социокультурном и политико-правовом измерениях между разными этапами развития российского общества и государства скорее больше различий, чем сходств.

В период существования Древнерусского раннефеодального государства (IX–XII вв.) и в период политической раздробленности до монгольского нашествия русское общество развивалось примерно по тому же пути, что и западноевропейское, в некоторых аспектах даже превосходя его. Имеется в виду уровень культурного развития, уровень участия рядового населения в принятии политических решений и контроля за их исполнением («городская вечевая демократия», по образному выражению И. Я. Фроянова[104]).

Монгольское нашествие стало переломным моментом в российской истории, серьезно изменив вектор развития российского общества. На развалинах Киевской Руси возникла фактически иная цивилизация, базировавшаяся на иных основаниях, многие из которых были заимствованы с Востока (отношения подданичества между правителем и населением, корпоративная структура общества, резкое снижение роли права в регулировании социальных отношений, увеличение деспотических тенденций в управлении государством, религиозная ортодоксальность и т. д.). Именно в XIII–XIV вв. наметилось экономическое отставание от стран Запада из-за ежегодной уплаты дани, с одной стороны, и социокультурное отдаление из-за изоляции и разрыва торговых связей – с другой. Эти процессы и предопределили особенности и противоречия дальнейшего исторического развития страны.

Россия не перестала быть европейской страной, но теперь в ней появились элементы восточного деспотизма. К тому же в социально-экономическом плане она значительно отстала от стран Запада.

С этого момента в развитии России преобладающим стал внешний фактор (вначале – достижение независимости от Золотой Орды и ликвидация ее остатков, затем – «догнать и перегнать Запад»). Фактически Россия превратилась в страну экзогенного, «догоняющего» развития, которое осуществлялось неравномерно и скачкообразно, ценой огромного напряжения людских и материальных ресурсов. Недостаточная развитость экономических факторов была компенсирована резким повышением роли государства, которое в XV–XVI вв. превратилось в главный системообразующий фактор во всех сферах общественной жизни. Одновременно возникла оригинальная внешнеполитическая тенденция – правящие круги, едва завершив длительный и мучительный процесс объединения, почти сразу перешли к территориальной экспансии, обосновывая ее необходимость превентивной борьбой с внешними врагами. Ее идеологическим прикрытием стала концепция «Москва – Третий Рим», согласно которой православное Московское государство объявлялось правопреемницей не только Византийской, но и Римской империй. Тем самым уже в XVI в. обозначились имперские тенденции в российской внешней политике. Однако чересчур активная внешняя политика во время правления Ивана Грозного вместе с попыткой ввести самодержавное правление при помощи террора (Опричнина) привели к перенапряжению народных сил, тяжелейшему экономическому кризису, введению крепостного права и, как следствие, к Смутному времени, поставившему под вопрос само существование независимого российского государства. Сохранив суверенитет, Россия вышла из Смуты ослабленной и экономически, и политически, к тому же фактически изолированной от европейского сообщества. Пока шел длительный процесс восстановления, страны Запада ушли далеко вперед. Причем если раньше их развитие происходило в рамках феодального способа производства, то в XVII в. произошел переход на иную индустриально-капиталистическую стадию развития. Во 2-й половине XVII в. перед Россией возникла диллема: либо дальнейшее медленное эволюционное развитие на основе традиционной системы ценностей, что уже в ближайшем будущем могло привести к еще большему отставанию и превращению в полуколонию или даже колонию Запада, либо проведение радикальных преобразований на основе полного или частичного заимствования западного опыта и максимальной концентрации скудных ресурсов в руках государства с целью сокращения экономического отставания и достижения паритета в военной сфере.

При Петре I был избран второй вариант развития. Благодаря проведенным реформам был совершен гигантский рывок вперед, Россия за счет военных побед вошла в число «великих держав» Европы, приобрела официальный статус империи. Но какой ценой все эти успехи были достигнуты? Мы склонны согласиться с точкой зрения тех ученых, которые считают петровскую модернизацию аномальной, некомплексной, представлявшей собой выборочное заимствование в основном военных технологий и некоторых управленческих институтов. Модернизация Петра I почти не затронула социокультурную и политико-правовую сферы, привела к гипертрофированному усилению роли государства во всех сферах жизни, бюрократизации, сопровождалась уничтожением ростков гражданского общества, без наличия которого вряд ли возможно нормальное проведение этого процесса. Резко возрос уровень эксплуатации населения добуржуазными методами. Крепостничество, наоборот, не только сохранилось, но и усилилось. Предпринимательские элементы в экономике, которые только-только начали зарождаться, были грубо подавлены. С другой стороны, петровская модернизация, проводившаяся почти исключительно на феодально-крепостнической основе и феодальными методами, показала эффективность (пусть и временную) мобилизации и концентрации ресурсов в руках государства. В будущем петровская модернизация стала рассматриваться многими реформаторами как образцово-показательная.

В любом случае модернизация Петра I, пусть частичная и однобокая, заложила мощный фундамент для дальнейшего развития страны. Однако преемники Петра I вплоть до Екатерины II оказались не способны в силу целого комплекса причин продолжить и завершить начатые Петром модернизационные процессы. Россия так и осталась на стадии переходного периода. Какое-то время государство могло развиваться на основе фундамента, заложенного реформами Петра, но до бесконечности это продолжаться не могло. К тому же западноевропейская цивилизация и в социально-экономическом, и в политическом плане сделала очередной рывок вперед. Дальнейшая эксплуатация наследия Петра I теряла всякий смысл. Чтобы сохранить имперский статус и не допустить чрезмерного отставания от Запада, необходимо было что-то предпринимать, как минимум, продолжить начатую Петром модернизацию, распространив ее на социальную и политико-правовую сферы, которые были ею почти не затронуты. Именно эти проблемы пришлось решать во 2-й пол. XVIII в. Екатерине II, Павлу I, а затем и Александру I, которые, на наш взгляд, в силу своих личных способностей, полученного образования и самообразования, широты политического кругозора, оказались соответствующими своему высокому положению (пусть иногда и полученному волею случая), способными осознать необходимость серьезных перемен, ответить на очередной» вызов» западноевропейской цивилизации. Продолжение модернизации – такова была насущнейшая потребность дальнейшего развития российского государства и общества.

Настоящая работа посвящена анализу попыток модернизации во 2-й пол. XVIII – 1-й четверти XIX вв. в политико-правовой сфере, затронутой реформами Петра в минимальной степени. Учитывая, что в Западной Европе главной тенденцией политического и правового развития стал постепенный переход от абсолютизма к конституционным формам правления (особенно ускорившийся во время и после Великой Французской революции), этот процесс неминуемо должен был затронуть и Россию. В центре внимания нашего исследования как раз и находится процесс распространения конституционной доктрины в России и его результаты. С точки зрения автора, наиболее объективные и плодотворные результаты научного поиска могут быть достигнуты при рассмотрении темы исследования с позиций теории модернизации. При этом в центре нашего внимания оказывается несколько блоков проблем.

Первый из них, наиболее общий, касается соотношения модернизации и традиционализма, прежде всего, в правовой и социокультурной сферах. Учитывая крайне низкий уровень грамотности большинства населения и почти полное отсутствие их политической активности, степень восприятия новых ценностей и успех их применения на практике почти всецело зависели от позиции дворянской элиты и самого императора как главы государства. В этой связи нас будут интересовать следующие вопросы: почему конституционно-правовые идеи оказались востребованы в России; как происходил процесс трансляции и восприятия этих идей в разных слоях общества (дворянской элиты); было ли это заимствование в чистом виде или же западноевропейские конституционно-правовые ценности наложились на местную социокультурную и правовую традицию; насколько различалось понимание смысла этих идей у представителей разных слоев дворянской элиты того времени; какие цели преследовали субъекты этого процесса на разных его этапах.

Чтобы объективно и правильно ответить на эти вопросы, нужно иметь четкое представление о смысловой сущности самих понятий «конституция», «конституционализм», «конституционно-правовая доктрина», т. е. провести их научную верификацию. Это позволит отличить конституционные проекты от неконституционных. Учитывая, что и на Западе, и в России конституционные идеи возникли и развивались не сами по себе, изолированно, а в тесном взаимодействии с другими течениями общественной мысли (например, философией Просвещения и масонством), необходимо также четко определить место конституционализма в палитре политико-правовых и философских доктрин. Лишь в этом случае мы сможем ответить на вопрос, почему именно конституционно-правовая доктрина стала основой проведения модернизации в политико-правовой сфере.

Второй блок проблем связан с модернизацией в политической сфере, а конкретнее, с трансформацией государственно-политических институтов, самого государственного строя под влиянием внутренних и внешних факторов, объективных и субъективных причин. Основными задачами являются выявление «стартового» состояния российской политической системы перед возобновлением модернизации при Екатерине II, анализ основных вариантов и направлений ее преобразования, причин постепенного усиления конституционной составляющей политических реформ, достигшей пика своего влияния в правление Александра I. В этой связи нельзя не затронуть и вопрос о соотношении теории и практики, т. е. насколько конституционно-правовая доктрина соответствовала российским реалиям, к каким результатам могла привести ее реализация в разных сферах жизни.

Третий блок проблем касается социально-экономической стороны модернизации. В Европе модернизация в этой сфере заключалась в постепенной (в случае проведения реформ «сверху») или ускоренной (в случае революции) ликвидации пережитков феодализма, переходе от натурального к товарному хозяйству, от аграрной экономики к индустриально-капиталистической.

Россия же во 2-й пол. XVIII в. находились на стадии зрелого феодализма, предпосылки буржуазного развития были слаборазвиты. Крепостное право являлось фундаментом всего государственного организма. В этой связи политическая модернизация неизбежно должна была затронуть социально-экономическую сферу, т. е. вопрос о дальнейшем существовании крепостного права. Конституция и крепостничество – понятия несовместимые. Необходимость сочетать политическую модернизацию с социально-экономической при специфической социальной структуре российского общества усложняло и без того сложную ситуацию для реформаторов, делало ее почти тупиковой. Таким образом, вопрос о соотношении политических и социально-экономических преобразований будет одним из основных в нашем исследовании.

Помимо теории модернизации данная работа будет основана и на других концептуальных подходах. Одним из них является проблемно-альтернативный подход к изучению исторической реальности. Данный подход является следствием распространения в научном мире синергетики, ставшей одним из наиболее влиятельных направлений в философии и претендующей на роль новой общенаучной парадигмы. Синергетика отрицает однолинейность и строгую детерминированность развития любого явления. Процесс развития представляется как процесс самоорганизации материи, периодически проходящей состояние бифуркации, т. е. выбора из нескольких вариантов дальнейшего развития какого-либо одного направления (аттрактора) под влиянием различных факторов, включая и элемент случайности.

В проблемно-альтернативном подходе основной упор делается не на описании произошедшего события (нарративный подход), а на выяснении того, почему оно произошло, были ли иные варианты его развития и почему в итоге был избран именно этот. Подобный подход позволяет создать по-настоящему многостороннюю картину исторического процесса, приблизиться к максимальной эффективности в его освещении.

Для темы нашего исследования альтернативный подход особенно актуален, так как распространение в России 2-й половины XVIII – 1-й четверти XIX вв. конституционных идей, создание на их основе конституционных проектов преобразования государственного строя были именно альтернативным вариантом дальнейшего развития страны, вполне реальном, хотя и не реализовавшемся в силу ряда причин.

Во-вторых, значительное место в нашем исследовании занимает компаративный (сравнительно-исторический) подход. Компаративистика позволяет устанавливать внешне схожие параметры социальных и политических систем, структур и функций в рамках исторического процесса (например, при сопоставлении юридических норм разных обществ), а также выявить общее и отличное в однотипных исторических явлениях, в данном случае, западноевропейского и российского конституционализма. Сравнение по определенным параметрам конституционных проектов в России с конституциями западноевропейских государств того же периода позволяет выявить степень самостоятельности разработчиков российских конституционных проектов, а следовательно, определить место российского конституционализма по отношению к европейским и иным аналогам.

В целом компаративный подход позволяет увидеть процесс исторического и государственно-правового развития в комплексе. Он способен быть инструментом интеграции знаний, позволяет видеть движение целого, влияние и взаимовлияние государственно-правовых систем.

В-третьих, одним из основных эпистемиологических принципов, применяемых в данной работе, является междисциплинарный подход. Учитывая специфику темы исследования (сравнительный анализ российских конституционных проектов и зарубежных конституций), востребованными оказались понятия и методы историко-юридических наук (история государства и права России, история государства и права зарубежных стран, история политических и правовых учений, теория государства и права). Прежде всего, это формально-юридический метод, использовавшийся при анализе структуры и содержания конституций и конституционных проектов, исходя из заранее разработанных критериев. На наш взгляд, сочетание методов исторической и юридической науки позволяет более точно конкретизировать и систематизировать данные из исследуемых источников, избежать голословности в утверждениях и выводах, приблизиться к большей объективности в реконструкции событий прошлого.

При этом была поставлена задача в максимальной степени следовать принципу исторического объективизма, понимаемого как отсутствие предвзятости и субъективизма, как анализ источников в широком социально-политическом и мировоззренческом контексте изучаемой эпохи. Хотя нельзя не признать, что в исторических исследованиях, как и в других гуманитарных дисциплинах, большую роль продолжает играть субъективный фактор, т. е. мировоззренческие принципы, установки, ценностные ориентации, с позиций которых подходит к изучаемой проблеме исследователь. Тем более он уже знает, чем закончилось исследуемое событие, процесс, какая преобладающая оценка дается ему общественным мнением в данный момент. Исследователь живет в обществе и вряд ли может полностью абстрагироваться от господствующей системы ценностей и политической конъюнктуры (при этом он может занимать любую позицию). Тем самым субъективизм неизбежен, но, другое дело, он может быть сведен к минимуму. В качестве примера можно привести известного голландского философа Б. Спинозу с его «геометрическим методом», суть которого сводилась к тому, чтобы проблемы, связанные с человеком и обществом стараться рассматривать объективно и беспристрастно – так, как если бы это были геометрические проблемы, и по возможности исключить по-человечески понятное стремление принимать желаемое за действительное.

Поэтому в представленном ниже исследовании мы старались действовать по следующей схеме: постановка проблемы и конкретных задач исследования; отбор источников разных видов, которые прямо или косвенно относятся к теме исследования; их тщательный анализ с привлечением разных точек зрения из историографии по данному вопросу; Формулирование основных выводов по проблеме в целом и по конкретным задачам исследования в частности. При этом мы старались следовать следующему принципу: изучению источников и исторических фактов ни в коем случае не должна предшествовать уже сложившаяся концепция автора, иначе исследование сведется к подгонке фактов под заранее созданную теорию. А чтобы любой желающий мог проверить объективность и обоснованность выводов автора и его интерпретации анализируемых событий, в Приложениях к работе приведены тексты наиболее важных источников по теме исследования (конституции западноевропейских государств и российские конституционные проекты 2-й половины XVIII – 1-й четверти XIX вв.).

Что касается конкретных методов, то следует отметить, что в любом историческом исследовании может быть использован комплекс методов: общенаучные (к ним традиционно относят логические и эмпирические методы, историко-диалектический метод, метод моделирования и др.) и частно-научные (историко-генетический, историко-сравнительный, историко-типологический и системный)[105].

При разработке настоящей темы исследования широко применялся диалектический метод, в основе которого лежит системный подход к анализу исторических явлений, рассмотренных не в статичном положении, а в динамике, взаимосвязи и взаимовлиянии с другими явлениями и процессами, а также были использованы практически все специально-исторические методы. Из них в наибольшей степени применялся историко-генетический метод, к примеру, при анализе развития конституционных идей в России от аристократического конституционализма второй половины XVIII в. к дворянско-просветительской конституционной мысли первой четверти XIX в. Естественно, что при выделении типов конституционализма по ряду существенных признаков (носители конституционных идей, характер выдвигаемых требований, их объективная направленность и т. д.), использовался и историко-типологический метод. Рассматривая неизбежность и закономерность появления конституционных идей в России во второй половине XVIII в., их источники, нельзя было пройти мимо сложных процессов, происходивших в это время в странах Западной Европы. В этом случае применялся историко-сравнительный метод. Он же активно применялся и при проведении сравнительного анализа российских конституционных проектов 1-й четверти XIX в. с конституциями Франции 1790-х гг. и европейскими конституциями периода Реставрации.

Применение системного метода отразилось в рассмотрении изучаемых явлений не в отрыве друг от друга, а комплексно, а также в системе правового поля России и Западной Европы Нового времени. Например, один из главных источников нашего исследования «Жалованная Грамота российскому народу» 1801 г. был вначале подвергнут структурному анализу (содержательный анализ документа, анализ эволюции целей его авторов от первой редакции к последней, а также выявление взаимосвязи с предшествующими и последующими конституционными проектами, с одной стороны, и общей политической обстановкой в стране, с другой), а затем и функциональному анализу (рассмотрение проекта «Грамоты» в контексте общих тенденций развития конституционализма в России, исходя из особенностей политической ситуации в стране и в мире в это время, с учетом целей, скрытых и явных, которые преследовали политические группировки при Императорском Дворе в начале XIX в.).

Кроме того, на основе изученного материала была предпринята попытка моделирования, что произошло бы, будь приняты «Жалованная Грамота» 1801 г., проект М. М. Сперанского 1809 г., Уставная грамота 1818–1820 гг. и созван Парламент, то есть была создана своего рода имитационно-альтернативная модель развития событий.

Таким образом, применение системного подхода и моделирования позволило углубить понимание исторической действительности и увидеть некоторые её стороны в несколько другом ракурсе, нежели представлялось до этого.

В настоящем исследовании поставлены следующие задачи:

Определить сущность конституционализма как течения общественной мысли в общетеоретическим аспекте; выявить его соотношение с другими общественно-политическими течениями – идеологией Просвещения, либерализмом и масонством.

Выявить причины кризиса традиционных абсолютных монархий в Европе во 2-й половине XVIII века и основные варианты преодоления этого кризиса.

Проследить на примере конституций революционной Франции в 1790-е годы и конституций европейских государств эпохи Реставрации основные тенденции развития западноевропейской конституционной мысли и их влияние на развитие российского конституционализма.

Выявить причины появления и основные тенденции развития конституционной мысли России во 2-й пол. XVIII – начале XIX вв., а также проследить возможные варианты эволюции российского абсолютизма во 2-й пол. XVIII – 1-й четверти XIX вв. в сравнении с западноевропейским абсолютизмом.

На основе текстологического анализа российских конституционных проектов 1-й четверти XIX в. выявить степень влияния на них западноевропейского конституционного опыта, а также степень обратного влияния.

Проследить связь конституционных проектов 1-ой четверти XIX в. с основными тенденциями внутриполитического курса Российской империи и её внешней политики в правление Александра I.

Проанализировать причины отказа от реализации конституционных проектов 1-й четверти XIX века.

Глава I. Конституционализм как течение общественной мысли

§ 1 Возникновение конституционализма, основные этапы его развития, типология

Центральным понятием в данной работе является понятие конституционализма как общественно-политического течения. Этимологически понятие «конституционализм» происходит от понятия «конституция» (от лат. constitutio – «устройство») – основного закона государства, определяющего общественное и государственное устройство, порядок и принципы образования представительных органов власти, избирательную систему, основные права и обязанности граждан.

Таким образом, в определении понятия «конституция» основной упор делается на определение компетенции и структуры законодательной ветви власти, наличие фундаментальных законов, прав и свобод граждан. Именно эта триада обязательно должна присутствовать в любой конституции. Основное внимание в большинстве конституций уделяется именно законодательной ветви власти, так как исполнительная и судебная ветви власти существовали всегда, начиная с образования первых государств. Законодательная же власть как отдельная и независимая от других ветвей власти – явление сравнительно новое во всемирной истории, восходящее к идеологии Просвещения XVIII в. Поэтому вполне понятен повышенный интерес разработчиков конституций (особенно первых) именно к этой ветви власти.

Поэтому конституционализм можно охарактеризовать как общественно-политическое течение, направленное на введение Конституции как высшего закона государства, основанного, прежде всего, на трех составляющих: создание законодательной ветви власти воплощенной в представительном органе (Парламент, Национальное Собрание и т. д.), отделенной от других ветвей власти и ограничивающей единовластие монарха (применительно к XVII–XVIII вв.); принятие фундаментальных законов, обязательных для всех, в том числе и для монарха, включая и избирательный закон; наконец определение неотчуждаемых прав, свобод и обязанностей граждан.

Сторонники конституционализма прошли долгий путь борьбы, прежде чем сумели добиться введения Конституции. На первом этапе развернулась борьба за введение фундаментальных законов, которые бы исключили произвол монархической власти. При этом даже создание представительного органа власти с совещательными функциями, но хотя бы с правом утверждения бюджета, могло бы считаться большим успехом. В тесной связи с борьбой за созыв представительного органа власти всегда стояла и борьба за избирательный закон, по которому выборы были бы основаны на новом буржуазном принципе имущественного ценза, что явно шло вразрез с прежними феодальными принципами строгой сословности, присущими устаревшей социальной структуре общества.

Причем во всех странах Европы прослеживалась тенденция демократизации избирательного закона в направлении перехода от сословного принципа к принципу имущественного ценза, а в будущем к всеобщему избирательному праву. Так как практически во всех странах широкое развитие конституционализма наступило лишь с появлением, а затем усилением роли буржуазии в социально-экономической жизни феодального общества, то, следовательно, имеется достаточно оснований считать классический конституционализм буржуазным посвоей направленности общественно-политическим и общественно-правовым движением[106].

Однако, в исторической ретроспективе в Англии, Франции и других странах, естественно в разные временные отрезки, наблюдается типичная историческая ситуация: достаточно широкие круги дворянской аристократии начинают бороться за ограничение власти монарха, принятие фундаментальных законов. Инициатива при этом исходит именно от этой части общества. Примеров можно привести множество, начиная от борьбы английских магнатов с Иоанном Безземельным за принятие Magna Charta в 1215 г. и заканчивая созывом Генеральных Штатов по инициативе французской аристократии накануне Великой Французской революции. Поэтому приходиться признать, что поначалу в большинстве стран борьбу за введение Конституции ведет аристократия и дворянство, тогда как формирующееся третье сословие в силу своей политической зависимости и приниженного положения даже не пытается поначалу заявить о своих правах, а если и пытается, то его требования зачастую умереннее соответствующих требований дворянства и аристократии. Такое положение было характерно для Западной Европы вплоть до второй половины XVIII в… Особенно типичны в этом отношении Английская и Голландская буржуазные революции, где самым революционным классом, особенно в Англии, было дворянство, правда, так называемое «новое дворянство», втянувшееся в предпринимательские отношения. Именно оно стало, по сути, инициатором этих революций. При этом требования его по существу были буржуазными, поэтому и революции в Голландии и Англии привели к победе буржуазного пути развития[107].

Поэтому при определении типов конституционализма необходимо руководствоваться не только социальным составом участников в качестве критерия, но и, главное, содержанием выдвигаемых требований, их социальным характером. На основе этих критериев можно предложить следующую классификацию типов и основных этапов развития конституционализма[108].

Аристократический или олигархический конституционализм. Для него характерна борьба феодальной верхушки общества за введение олигархической конституции, создание ограничительного органа из высшей правительственной аристократии, доступ в который будет закрыт не только представителям третьего сословия, но и подавляющей части дворянства. Таков, например, Государственный Баронский Совет по английской Magna Charta Libertum. В целом аристократический конституционализм господствовал в Европе, начиная с XIII в. до середины XVIII в. и конституционализмом его можно назвать лишь условно, так как ни фундаментальных законов, ни предоставления избирательных прав гражданам он по сути не предусматривал, зато имелось некоторое подобие определения прав личности, но права эти находились в прямой зависимости от сословной принадлежности человека. Поэтому Magna Charta Libertum и является не конституционным документом, а лишь феодальной хартией, регламентирующей права сословий. Таким образом в аристократическом конституционализме соблюдается лишь один принцип конституционализма классического, да и то с известной долей допущения – определение прав личности в их сословном понимании.

Дворянско-просветительский конституционализм.

В большинстве европейских стран он господствовал с середины XVIII в. до середины XIX в. От аристократического он отличается тем, что в идеологии сторонников этого движения присутствуют все три компонента классического конституционализма: фундаментальные законы, законодательная власть в лице Парламента и избирательный закон, основанный на имущественном цензе, права и обязанности всех граждан безотносительно к их сословной принадлежности. Преимущество отдается дворянству как более образованному и влиятельному сословию, хотя в целом их требования выражали буржуазные интересы и объективно способствовали буржуазному развитию тех стран, в которых они действовали. Характерным отличием этого типа конституционализма является то, что во всех конституционных проектах этого времени в ограничительный орган (Совет, Парламент) входят не только потомки правящей аристократии и бюрократическая элита, но и достаточно широкие круги дворянства, а затем и буржуазии на основе имущественного ценза, хотя превилегированнное положение аристократии сохраняется (например, наследственная Палата Лордов в Англии или Палата Пэров во Франции по Конституционной Хартии 1814 года).

Буржуазно-демократический конституционализм вытекает из предыдущего этапа. Изменения касаются перехода преобладающей роли в этом движении от дворянства к буржуазии, а также демократизации избирательного закона и расширения прав и свобод личности. Хронологически этот этап начинается в середине XIX в. и существует в ряде стран мира и в настоящее время.

Разумеется, предложенная классификация не претендует на полную исчерпанность, она имеет целью лишь упростить систематизацию и анализ многочисленных конституционных проектов российской общественно-политической мысли второй половины XVIII – начала XIX веков, а также наметить магистральную линию развития конституционных идей в России XVIII–XIX вв.

Помимо предложенной классификации можно привести и другие типологии конституционализма. Наиболее оригинальными являются классификации известного российского политолога и историка А. Н. Медушевского и американского историка Марка Раева.

А. Н. Медушевский выделяет три основных типа конституционализма:

Первый тип, это классический конституционализм в английском варианте конституционной монархии, который представляет собой по существу завуалированную форму парламентской республики. Для него характерна «коалиция между всесильным Парламентом и безвластным монархом, что позволяет народному представительству осуществлять действенный контроль над правительством и всей административно-бюрократической системой»[109].

Второй тип характеризуется А. Н. Медушевским как промежуточный тип конституционной монархии, при котором Парламент и монарх имеют одинаковые прерогативы в области законодательной, а отчасти и исполнительной власти, осуществляя взаимный контроль и сдерживание. «Данный режим возникал в ряде государств Западной и центральной Европы как результат неустойчивого исторического компромисса двух начал после крупных революционных потрясений и имел тенденцию эволюционировать в направлении укрепления монархической власти»[110].

Третий тип – это монархический или мнимый конституционализм. По мнению Медушевского в нем в полной мере реализовалась коалиция монарха и бюрократии против Парламента. Историческая же функция данного типа состояла в сохранении монархической системы в новых условиях путем формального изменения структуры власти и формы правления без изменения её фактической сущности. Характерной чертой мнимого конституционализма признается разрыв между конституционными гарантиями демократических прав и свобод и реальной практикой политического режима, а также тенденция к слиянию всех видов власти в одном центре, реальный приоритет исполнительной власти (в лице монарха или диктатора) над законодательной или судебной, которая используется в качестве прикрытия, принятие основных политических решений вне конституционно зафиксированной процедуры, подмена открытой политической дискуссии закулисной интригой и т. д… В целом мнимый конституционализм рассматривается как особая форма авторитаризма, при которой впервые был применен принцип правового обоснования антиправовых действий. По мнению Медушевского, именно этот тип конституционализма и развивался в России со второй половины XVIII в.[111]

Сходную типологию предлагает и Марк Раев. Он выделяет два типа конституционализма: классический, западный конституционализм, свойственный странам Западной Европы с их парламентаризмом и буржуазно-демократическими свободами, в которых политические изменения происходили органично, основываясь на соответствующем развитии экономических отношений; и бюрократический, восточный конституционализм, свойственный странам с догоняющим развитием, при котором реформы проводятся «сверху» монархом с опорой на бюрократический аппарат, а не на общественные силы. Этот тип конституционализма, считает он, присущ странам Центральной и Восточной Европы (Пруссия, Австрия, Россия), отстававшим от передовых стран и вынужденных ориентироваться на их исторический опыт. При этом во главу угла ставились имперские амбиции, стремление не потерять статус «великих держав». Поэтому конституционные реформы носили не органичный, а вынужденный, часто формальный характер, затрагивая только внешний фасад государства.[112]

По сути, восточный бюрократический конституционализм М. Раева соответствует мнимому конституционализму в концепции А. Н. Медушевского.

Однако на наш взгляд, обе эти концепции страдают чрезмерной обобщенностью и являются типологиями более политологическими, нежели историческими. Они позволяют дать сравнительную характеристику развития конституционализма в разных странах, но практически не применимы для анализа отдельных этапов развития конституционализма внутри одной страны, имеющей свои исторические особенности. Поэтому анализируя развитие российского конституционализма XVIII–XIX вв., предпочтительнее пользоваться первой из предложенных типологий, в которой выделяются аристократический, дворянско-просветительский и буржуазно-демократический типы конституционализма. При этом следует отметить, что конституционализм едва ли можно считать каким-то реликтом прошлого. Это движение далеко не исчерпало себя, а лишь вступило в новую фазу, перейдя от борьбы за чисто внешнее, формально-атрибутивное введение Конституции к борьбе за соблюдение и реальное гарантированное исполнение конституционных норм. Цель этого современного этапа конституционализма можно определить как построение истинно-конституционного, правового государства, в котором конституционные нормы будут по-настоящему соблюдаться, будет действовать система гарантий, препятствующая нарушению этих норм, где, наконец, будет осуществлена фактически, а не формально идея о верховенстве власти законов над властью отдельных людей, где политические решения будут приниматься только путем конституционно зафиксированной процедуры, а не путем ее обхода или фальсификаций в рамках какого-либо узкого неформального центра власти, о чем мечтало не одно поколение конституционалистов – теоретиков и практиков, начиная с Томаса Джефферсона.[113]

§ 2. Конституционализм и идеология Просвещения

Рассматривая развитие конституционных идей в России, нельзя пройти мимо такого феномена, как идеология Просвещения, все более настойчиво становившаяся ведущей идеологией середины – второй половины XVIII в. в Европе. Соотношение конституционализма и философии Просвещения является непосредственным предметом рассмотрения при анализе идей русского конституционализма.

Появление Просвещения как идейного течения глубоко закономерно и вытекает из всего предшествовавшего развития общественной мысли, причем источники этого идейного течения многообразны.

Прежде всего, это теория «государства общего блага», восходящая к трудам знаменитых правоведов XVII–XVIII вв. Гуго Гроция и Самуэля Пуфендорфа. Согласно этой теории благо всех подданных может быть достигнуто только в том случае, если все сословия и каждый подданный в отдельности будут служить государству, а само государство будет управляться хорошо продуманными законами.

Затем – это наследие культуры Возрождения с ее антиклерикализмом, гуманизмом, культом человека и верой в силу его разума.

Наконец, это знаменитая теория «естественных прав личности», разработанная английскими философами, мыслителями и публицистами XVII в. Томасом Гоббсом (1588–1679 г.г.) и Джоном Локком (1632–1704 гг.). Им же принадлежит концепция общественного договора и, частично, идея разделения властей[114].

Именно принципы «естественного права», признававшего равенство и свободу всех людей от рождения и, следовательно, их одинаковые права, лежали в основе идеологии Просвещения. Современное же им общество просветители считали противным разуму и несправедливым. Существует же оно только потому, что непросвещенный народ не понимает всей его несправедливости и неразумности. Следовательно, требуется просвещение народа, как первое условие реформирования неразумного общества.

Такова была основа Просвещения. Но в конкретных мерах реализации своих проектов, в политической ориентации единства не было. В целом можно выделить четыре политические концепции Просвещения:

Франсуа-Мари Аруэ (Вольтер) (1694—1779) и его последователи предполагали, что все необходимые преобразования на разумных началах осуществит «просвещенный монарх», «философ на троне». Фундаментальные законы, реформы судопроизводства, финансов, секуляризация церкви, создание светских школ, отмена крепостного состояния – таким виделся Вольтеру идеал «истинной монархии». А так как этот идеал не предполагал существенного ограничения власти монарха, то идеи Вольтера были наиболее популярны среди европейских королевских Дворов.[115]

Шарль Луи Монтескье барон де ла Бред де Секонда (1689—1755) – его политическим идеалом была ограниченная конституционная монархия английского образца. Именно он в работе «О духе законов» (1748), независимо от Вольтера, разработал концепцию «истинной монархии» и трех форм государственного правления: деспотии, монархии и республики. Республика, по Монтескье, теоретически имеет преимущество, но возможна только в маленьких по территории государствах. Для большинства европейских стран больше подходит монархия, но она лишь тогда будет «истинной», когда будет основана на фундаментальных законах, которые будут преградой произволу властей, а также принципе разделения властей на независимые и контролирующие друг друга инстанции: законодательную, исполнительную и судебную. Монтескье считал эти черты присущими идеализированной им английской монархии и предлагал перенести их во Францию.[116]

«Эгалитаристы» (Ж.-Ж. Руссо (1712—1778), Анж Гудар (1720—1791) и др.) являлись сторонниками республики, основанной на политическом равноправии, «естественных правах» и свободах личности, «народном суверенитете и праве народа на сопротивление тирании» (работа Руссо «Об общественном договоре, или принципы Политического права», 1762). Но помимо реформ политического устройства, «эгалитаристы» шли дальше и предлагали ряд социальных реформ: парцеллярное равное распределение земельных богатств, ограничение права частной собственности и т. д. При этом для «эгалитаристов» характерно отрицательное отношение к частной собственности как к источнику социальных конфликтов (Ж.-Ж. Руссо «О политической экономии», «Рассуждение о происхождении и основах неравенства среди людей», 1754; А. Гудар «Политическое завещание Луи Мандрена»).[117]

Радикальное направление просветительства – Жан Мелье (1664—1729), Э.-Г. Морелли, Габриэль Бонно де Мабли (1709—1785). Все они делали акцент на социальном преобразовании общества, в котором не будет ни частной собственности, ни классов, ни сословий. Подлинной демократией они считали общество, основанное на началах общественной собственности и обобществленного труда, организованное «согласно законам природы». При этом политический строй не имел особого значения.[118]

Первые три направления включают в себя так или иначе конституционные идеи. Наиболее ярко они выражены у Монтескье, чья «истинная монархия» была несомненно именно конституционной. Вольтер, хотя и был приверженцем «просвещенного абсолютизма», тоже имел в своей концепции ряд конституционных идей (фундаментальные законы, права и свободы личности). Руссо же хотя нигде и не говорит напрямую о Конституции, но его республиканский идеал несомненно содержит в себе конституционную основу. Недаром во время Французской революции нашли свое воплощение именно идеи Монтескье и Руссо.

Таким образом, конституционные идеи очень тесно связаны с идеологией Просвещения и являются одной из главных её составляющих.

Вместе с тем следовало бы отметить удивительный феномен идей Просвещения. Пожалуй, ни одно идеологическое течение за всю историю человечества не имело такого громадного авторитета, не пользовалось столь огромным влиянием, не было столь широко распространенным, как Просвещение. Причем не только среди простых подданных, но и среди коронованных особ почти всех государств Старого, а затем и Нового Света. Мир стал свидетелем настоящей «реформаторской горячки», поразившей царствующие дома Европы в 60–80-е гг. XVIII в. В литературе эти десятилетия известны как годы «союза монархов и философов».

В итальянских государствах Пьемонте, Парме и Ломбардии с 1760-х годов были упразднены или ограничены налоговые привилегии дворянства и духовенства, введено государственное начальное образование. В Неаполе запрещено дальнейшее расширение церковного землевладения, упразднена инквизиция. В 1773 г. Папа Римский был вынужден запретить Орден Иезуитов. В Тоскане герцог Петр Леопольд в 1760–80-х гг. согласно идеям знаменитого просветителя Ч. Беккариа издал уголовный кодекс с отменой пыток, смертной казни, расширил местное самоуправление, отменил средневековую систему налогообложения крестьян и впервые в Европе опубликовал государственный бюджет страны.

В Испании реформаторская деятельность в духе «просвещенного абсолютизма» была связана с именами министров короля Карла III (1759–1788) Педро Родригеса Кампоманоса, графа Аранды и графа Хосе Флоридобланки, которые отменили внутренние таможенные барьеры и монопольные права Месты, ограничили церковное землевладение, конфисковали владения ордена иезуитов, отменили средневековый запрет дворянству заниматься торгово-промышленной деятельностью, наконец, провели реформу колониального управления, позволившую сохранить американские колонии ещё на полстолетия.

Сходные реформы были проведены в Португалии маркизом Помбалой – первым министром при короле Жозе I (1750–1777) и в Швеции королем Густавом III (1772–1792), прославившемся еще и в качестве покровителя науки и искусств.[119]

Активизация политической жизни коснулась и Англии. Пришедшие к власти в 1783 г. «молодые тори» Уильяма Питта – младшего проводили достаточно либеральный политический курс. Была предоставлена парламентская и судебная автономия Ирландии и даже внесен на рассмотрение Парламента билль об избирательной реформе, который, правда, так и не был принят.

В США события приняли и вовсе революционный оборот. В результате Войны за независимость бывшие британские колонии объединились в государство с республиканской формой правления. Декларация о Независимости 1776 г. и Конституция 1787 г., основанная на принципе разделения властей, наряду с английской парламентской системой, стала объектом подражания для всех реформаторов континентальной Европы.

По сходному сценарию разворачивались события в Польше. 3 мая 1791 года после длительной политической борьбы победили сторонники реформ, была принята Конституция, отменившая принцип liberum veto и установившая конституционную монархию. Однако в развитие событий вмешались внешние силы, началась интервенция Пруссии, Австрии и России, закончившаяся разделами страны в 1793 и 1795 гг.

Наиболее же глубокие реформы, правда, с разным результатом, были проведены в Дании, Пруссии и Австрии. В этих странах монархи, проводя реформы в духе Просвещения, нередко действовали вопреки мнению своей главной социальной опоры – дворянства.

В Дании реформы были связаны с именем И. Струэнзе (1770—72) – личного врача и по совместительству первого министра при короле. В ходе реформ была введена полная свобода печати, независимость суда, свобода торговли, началась постепенная отмена крепостного права. В результате государственного переворота Струэнзе был арестован и затем казнен, но его политика вызвала удивление и восхищение всей Европы и стала примером для подражания.

В Пруссии политика «просвещенного абсолютизма» была связана с именем Фридриха II (1740–1786). Помимо военной реформы, этот монарх реорганизовал финансы и судопроизводство, запретив процессы ведьм и пытки, подтвердил свободу вероисповедания, ввел обязательное начальное образование. Пытался он решить и крестьянский вопрос, отменив крепостное право в Померании и предоставив крестьянам право наследственного владения земельными участками. Однако реформа эта не была доведена до конца, а крепостное право по всей стране было отменено лишь в 1807–1811 гг. Тем не менее подводя итоги деятельности Фридриха II, следует сказать, что из всех попыток проведения реформ в Европе того времени эта была наиболее успешной.[120]

По-иному сложилась судьба реформаторских начинаний у современника Фридриха австрийского императора Иосифа II (1780—90). Его принято считать идеальным «просвещенным монархом». В административных реформах Иосиф II пошел на прямой конфликт с дворянством и духовенством в целях укрепления государства. Он лишил дворянство налоговых привилегий, изъял из его ведения осуществление исполнительной власти на местах, была проведена частичная секуляризация церковных земель, издан Толерантный патент о свободе вероисповедания. В 1781–1785 гг. было отменено крепостное право в наследственных землях Габсбургов. Недовольное дворянство выступило против политики Иосифа II. Путем интриг был искусственно раздут конфликт в Венгрии и Чехии, плелся заговор и в самой Вене, Иосифу II реально угрожал дворцовый переворот.[121] Хотя перед смертью он по настоянию наследников отменил практически все свои реформы за исключением Толерантного патента и отмены крепостного права в коронных землях, деятельность Иосифа II оказала огромное влияние на дальнейшее развитие империи и, возможно, предотвратила не менее мощную революцию, чем во Франции, учитывая чрезвычайную остроту национальных и социальных противоречий в Австрийской империи.

Реформы не затронули практически только германские княжества и Францию. Правители последней оказались на редкость недальновидными. В 1774–1776 гг. известный экономист-физиократ Р. Тюрго был назначен суперинтендантом финансов и попытался провести ряд реформ. Была отменена регламентация хлебной торговли, упразднены цеховые корпорации, крестьяне освобождены от дорожной повинности, которая была заменена денежным налогом, падавшем на все сословия. Кроме того, Тюрго разработал проект отмены за выкуп ряда феодальных повинностей. Но, вскоре, Тюрго попал в немилость и был отправлен в отставку, а все его реформы были отменены. В 1787 г. вторая попытка реформ была предпринята новым суперинтендантом финансов Ж. Неккером. Однако почти все его проекты остались нереализованными. Единственное, что удалось ему сделать, это отменить наконец-то дорожную барщину, заменив её денежным налогом, и отменить средневековый обычай пыток при допросах. Этими мерами реформы и ограничились. Бурбоны упорно не желали прислушиваться к мнению и советам идеологов Просвещения. Поэтому не удивительно, что именно во Франции разразилась мощная буржуазная революция, насильственным путем ликвидировавшая остатки Средневековья.

На основе приведенного выше обзора не может не возникнуть вопрос, в чем же причина столь высокой популярности и огромного влияния идей Просвещения? Ответ видится в следующем.

Во-первых, идеологи Просвещения обращались к разуму монархов и очень чутко уловили главную их слабость – боязнь потерять власть. Линия их рассуждений проходила примерно следующим образом: «если не хотите потерять власть завтра, – обращались они к монархам, – то проводите реформы сегодня, даже если они противоречат сиюминутным интересам высших классов. В будущем это воздастся Вам сторицей, избавит подвластную Вам страну от грядущих потрясений из-за неразумного государственного устройства, а мудрость Вашу будут прославлять потомки».

Большинство монархов попадали под влияние, как им казалось неопровержимых идей, строго логичных построений просветителей.

Именно в этом, скорее всего, кроется причина увлечения монархов просветительскими идеями во второй половине XVIII века, несмотря на, казалось бы, почти полное отсутствие объективных причин во многих странах, где феодализм еще был достаточно жизнеспособен, и секрет того, что часто монархи, напуганные угрозой предсказанной в будущем кровавой революции, действовали зачастую даже вопреки сиюминутным интересам своей главной социальной опоры – дворянства, как, например, Иосиф II в Австрии или Павел I в России.

Ну и, во-вторых, предлагаемый просветителями набор реформ (в основном в духе вольтерьянской концепции «философа на троне») не посягал на саму монархию, её политическое господство и даже, что тоже немаловажный факт, укреплял её.

Таким образом, идеология «Просвещения» является источником конституционализма в его классической форме. Просвещение явилось своеобразным философским обоснованием конституционных идей. Философия Просвещения имела ярко выраженную политико-правовую, практическую направленность. Она рациональным, логическим путем обосновывала необходимость изменения изживавшего себя феодального строя и его замены новыми государственными формами, основанными на разумных (рационалистических) принципах.

§ 3. Конституционализм и либерализм

Следующим ключевым понятием является либерализм. Сам термин «либерализм» для обозначения особого течения общественной мысли впервые был употреблен в 1810 году в Испании – стране, которая не была ни оплотом, ни даже сколько-нибудь влиятельной выразительницей либеральной идеологии. В тех же странах, которые по праву считаются главными носителями либеральной традиции, в первую очередь в Великобритании и США, это понятие стало употребляться значительно позже. Однако, либерализм как особый тип идеологии зародился намного раньше, а свою завершенную форму приобрел, так же, как и конституционализм, в конце XVIII – первой половине XIX вв. Идейные истоки либерализма, прообразы его классических концепций, восходят к античности. К этому времени принадлежат такие вполне четко выработанные понятия, как право, правовая личность, субъективные права личности, также некоторые учреждения, в рамках которых граждане участвовали в управлении государством и особенно в законодательной деятельности. Но все же о зарождении либерализма в подлинном смысле можно говорить только относительно завершающего этапа эпохи средневековья. По единодушному мнению исследователей подлинным отцом – основателем либерализма признается буржуазный класс независимых, самостоятельных и, по большей части имевших определенное состояние обитателей западноевропейских городов, выступивших против феодально-монархического строя. При этом либеральная идеология рассматривается как идейное оформление и обоснование развивающихся в недрах старого феодального строя капиталистических отношений. Так американский исследователь Х. Ласки рассматривает либерализм как широкий общеевропейский феномен, возникший при переходе от средневековых феодальных порядков к Новому времени, отмеченному развитием капитализма.[122]

Каковы же были основные принципы либерализма к моменту его оформления в общественно-политическое движение? В научной литературе до сих пор не существует единой точки зрения касательно перечня основополагающих принципов либерализма. По сути, у каждого исследователя теоретических проблем либерализма имеется свое мнение по данному вопросу.

Так известный исследователь российского либерализма В. В. Леонтович, автор книги «История либерализма в России. 1762–1914 гг.», считает главным принципом либерализма – индивидуализм. Он подчеркивает, что «именно человек, отдельная личность в либерализме стоит на первом месте, а ценность общественных групп или учреждений измеряется исключительно тем, в какой мере они защищают права и интересы отдельного человека и способствуют осуществлению цели отдельных субъектов».[123] Второй главнейший принцип – это принцип невмешательства государства в существующие жизненные взаимоотношения людей и какое-либо нарушение привычных жизненных форм. Поэтому согласно либеральному мировоззрению, считает В. В. Леонтович, исторические долиберальные государственные формы нельзя разрушать революционным переворотом, их нужно только преобразовывать. Из этого автор делает два главных вывода: во-первых, следует четко отличать либерализм от радикализма и настоящим либерализмом считать лишь либерализм консервативный; во-вторых, само существование либерализма как идеологии и политической практики зависит от того, насколько он будет придерживаться эволюционных методов преобразования уже существующих структур[124]. Тем самым Леонтович формулирует третий основной принцип либерального мировоззрения: принципиальный отказ от насильственных методов при проведении преобразований.

Сходной точки зрения придерживаются и современные исследователи теории и практики либерализма С. Секиринский и Т. Филиппова. В монографии «Родословная российской свободы» они связывают появление либеральной идеологии с началом процесса гражданского раскрепощения общества. По сути, они формулируют четвертый принцип либерализма – стремление к максимальному самоуправлению гражданского общества на всех уровнях, при этом самоуправляющееся гражданское общество противопоставляется бюрократическим тенденциям в механизме государственной власти. Также авторы понимают либерализм не как определенное политическое движение, а как особый тип цивилизации, противостоящий традиционной, как особый тип мышления; русские либералы в этой связи рассматриваются как носители нового индустриального типа сознания[125]. Одновременно значительное внимание уделяется экономическим проблемам либерализма. Сущность их заключается во всемерном отстаивании права частной собственности как необходимого условия экономического роста и политической свободы, принципов невмешательства (или крайне ограниченного вмешательства в случае необходимости) государства в экономику, фритредерства и частного предпринимательства. Самостоятельность, опора на собственные силы, индивидуализм и свободная конкуренция стала основой экономической концепции либерализма. С полным основанием её можно считать пятым основным принципом либеральной идеологии.

Что касается зарубежной историографии, то по поводу теоретических основ либерализма до сих пор идут нескончаемые споры. В целом здесь можно выделить два основных направления: современный постклассический либерализм и так называемый «коммунитарный» либерализм. Сторонники постклассического либерализма Джон Роулз, Рональд Дворкин, Исайя Бёрлин добавляют к уже известным принципам либерализма ещё два: принцип справедливости и принцип нейтральности. Основное содержание принципа справедливости, разработанного Д. Роулзом состоит в обосновании того, что люди в исходной позиции выберут принцип равных свобод и принцип, состоящий из двух частей: принципа дифференциации и принципа равных возможностей. Согласно принципу равных свобод, «каждый человек имеет право на максимально широкую систему равных основных свобод, совместимых с аналогичной системой свобод для всех»[126]. По-Роулзу, каждый человек выбирает общество, обеспечивающее максимальную индивидуальную свободу, поскольку такая свобода служит основным источником его социальных надежд. Вторая часть принципа справедливости Роулза формулируется так: «Социальные и экономические неравенства должны быть сглажены таким образом, чтобы они вели к наибольшей выгоде наименее преуспевающих» (принцип дифференциации) и «чтобы связанные с ними должности и посты в обществе были открыты для всех при условии честного соблюдения равенства возможностей» (принцип равных возможностей)[127]. Таким образом, по-Роулзу, человек в исходной позиции должен выбрать общество, в котором наименее преуспевающие окажутся в положении наилучшем из возможных. Указанные принципы образуют строгую систему приоритетов: первый принцип имеет приоритет над вторым, а принцип дифференциации имеет приоритет над принципом равных возможностей.

При этом, принцип справедливости не опирается ни на какое определенное истолкование блага, не предполагает никакого конкретного представления о достойном образе жизни и ценностях. Принцип справедливости задает структуру основных прав и свобод, в рамках которой отдельные индивиды – каждый со своими целями, интересами и убеждениями – получают возможность следовать и воплощать в жизнь свои представления о благе. Отсюда следует, что задача государства состоит в том, чтобы поддерживать эту справедливую социальную структуру и не навязывать своим гражданам определенный образ жизни и определенную систему ценностей. Это означает, к примеру, что государство должно гарантировать свободу слова на том основании, что она позволяет людям формулировать свои собственные взгляды и выбирать свои собственные цели, а не в силу того, что подобный образ жизни предпочтительнее безразличия к общественным делам или что свобода слова увеличивает общее благополучие. Государство должно выступать нейтральным арбитром между индивидами, имеющими различные и часто конфликтующие представления о благе, не отдавая предпочтения ни одному из них. Этот принцип нейтральности государства является наиболее важной частью концепции Д. Роулза и его сторонников[128].

Подобный подход подвергся резкой критике сторонниками «коммунитарного» или социального либерализма Майклом Сэнделом, Чарльзом Тэйлором и другими. Они считают, что в теории Д. Роулза и его последователей личность понимается как то, что дано «до и отдельно» от каких бы то ни было ценностей, целей, социальных связей и отношений, как некий «чистый субъект», лишенный всех определяющих его качеств. В результате игнорируется включенность человека в разнообразные общественные отношения и его «нагруженности» разными социальными ролями. Концепция личности Д. Роулза неизбежно оборачивается и социальным индивидуализмом, для которого общество является не более чем результатом договоренности между индивидами, цели которых определены заранее, при этом игнорируется тот факт, что социальные связи имеют самостоятельную ценность, помимо их важности как средства достижения других, чисто индивидуальных целей[129].

Таким образом, сторонники «коммунитарного» либерализма в целом признают наличие в классическом либерализме принципов индивидуализма и нейтральности государства, однако, резко критикуют их как ошибочные и не соответствующие реальной ситуации в обществе.

Итак, на основе приведенных точек зрения попытаемся выделить основные черты либерализма как общественно-политического течения. На наш взгляд, они следующие:

Ярко выраженный индивидуализм, провозглашение автономии личности, ее самоценности;

Главная цель либерализма, исходя из первого принципа – это достижение полной свободы личности – как политической, так экономической и духовной;

Принцип нейтральности или невмешательства государства в существующие взаимоотношения людей;

В экономическом отношении отстаивание принципов свободы экономической деятельности, неприкосновенности частной собственности, свободной конкуренции, невмешательства государства в экономику;

Принцип правового государства и максимального самоуправления гражданского общества, которое противопоставляется государству;

Принципиальный отказ от революционного способа преобразований, вывод в связи с этим о возможности перемен в общественном строе только мирным путем – путем реформ «сверху».

Итак, мы видим, что «либерализм» – понятие более широкое, чем «конституционализм», оно включает в себя не только конституционно-правовые идеи и принципы, но и экономический аспект – требование свободы предпринимательства и т. д. При этом следует отметить, что если конституционализм может быть аристократическим, дворянским, буржуазным, исходя из состава участников и их конечных целей, то либерализм – это чисто буржуазное течение общественной мысли по своим целям и задачам именно благодаря своему экономическому аспекту. Конституционализм же – это политико-правовая часть либеральной идеологии, причем аристократический конституционализм к либерализму не относится.

Глава II. Масонство и конституционализм

§ 1. Происхождение, содержание и основные этапы развития масонства

Одной из самых интересных и до сих пор малоизученных проблем истории конституционализма является его соотношение с масонством. Существует ли вообще связь между этими течениями общественной мысли? И если существует, то в какой степени? На эти и ряд других вопросов мы попробуем ответить в этой главе.

В настоящее время существует огромный массив литературы по истории масонства – как мирового, так и российского. Однако большинство из них посвящено изучению вопросов, связанных с истоками и происхождением масонства, этапами его становления и развития, особенностями различных масонских систем. Вопрос о соотношении масонства с конституционным движением оказывается как бы вне поля зрения большинства ученых-исследователей истории масонства. Тем самым изучение этой проблемы вдвойне представляет познавательный и научный интерес.

Из всего многообразия литературы по истории масонства в данной работе были использованы прежде всего работы дореволюционных авторов Г. Шустера «Тайные общества, союзы и ордена», А. Н. Пыпина «Русское масонство в XVIII – 1-й половине XIX вв.», Г. В. Вернадского «Русское масонство в царствование Екатерины II», С. П. Мельгунова и Н. П. Сидорова «Масонство в прошлом и настоящем»[130] и особенно работы замечательной исследовательницы российского масонства Т. О. Соколовской, выполненные на высоком научном уровне и не утратившие поэтому своей актуальности в наше время[131]. Следует отметить также и труды современных исследователей, прежде всего Т. А. Бакуниной, В. С. Брачева и Д. Э. Харитоновича, в которых дается обстоятельный анализ основных этапов развития российского масонства.[132]

Рассмотрение проблемы соотношения конституционализма и масонства следует, на наш взгляд, начать с краткого анализа происхождения, содержания и основных этапов развития масонства. Родиной его является Англия, но история происхождения масонства окутана легендами. Так как масонский Орден изначально являлся тайным обществом, документальные сведения о нем крайне скудны и отрывочны. Причем настолько, что даже сам факт создания масонского ордена и первоначальные события, связанные с его существованием, исследователи установили не без труда.

В настоящее время с достаточной точностью установлено, что у масонства как особого идеологического течения общественной мысли было несколько источников. Во-первых, по своей структуре масонские организации восходят к строительным организациям средневековья, функционировавшим по цеховому принципу. Сами масоны видели в каменщиках (по англ. masons) единственную в своем роде категорию рабочих, выделявшуюся в «мрачные» средние века своей культурностью, связью с цивилизованными странами арабского Востока, знанием истории античного мира. Среди масонов XVIII в. была широко распространена гипотеза о могущественном союзе строителей, разъезжавших по всей Европе со специальными полномочиями, полученными от папы, и воздвигавших дворцы и соборы по принципам тайной архитектурной науки, привезенной основателями братства с Востока во время Крестовых походов (XII–XIII вв.). Предками современных масонов объявлялись средневековые каменщики, с автономным братством которых в Страсбурге связывали возникновение готического стиля в архитектуре. В XIV веке это братство проникло в Шотландию и Англию и там, усилиями живших в Англии немецких и местных философов, преобразовалось в XVII веке во всемирный социально-филантропический союз.[133]

Современные исследователи в целом не отрицают такую гипотезу, добавляя лишь дополнительные штрихи к ней. Так, например, современный отечественный исследователь истории масонства Д. Э. Харитонович считает, что возникновение организаций каменщиков в широком масштабе приходится на время после Клюнийской церковной реформы (с конца X века), которая способствовала повышению религиозности населения и привела к расширенному церковному строительству. На этой волне в Западной Европе возникают артели строителей (вначале монахов, потом мирян), которые странствовали от монастыря к монастырю, от города к городу, занимаясь возведением храмов. Жили они в построенных на месте строительства домах-ложах (англ. lodge, фр. loge – домик, избушка). В XIV веке появляются первые уставы артелей каменщиков. А после перехода к оседлости (с XV в.) название «ложа» переносится на саму артель.[134]

В XV в. благодаря особой значимости профессии, каменщики (или «оперативные» масоны в отличие от идейных масонов) получают ряд привилегий: освобождаются от ряда налогов, обязанности нести службу ночной стражи и т. д. Отсюда и появляется название франкмасон, т. е. свободный каменщик (от фр. frank mason, англ. free mason). Хотя существует и другое объяснение такого термина. Согласно ему, строители высших категорий назывались freestone’s masons (т. е. каменотесами свободных камней), т. к. занимались обработкой мягких каменных пород типа мрамора и известняка (free stones), использовавшихся для тонких барельефных работ.[135] При этом отмечаются следующие особенности масонских (строительных) лож. В отличие от обычных цехов, в них не было единственного полноправного руководителя – мастера. Вместо него существовало несколько мастеров разного ранга: надзиратели (англ. wardens) следили за непосредственным ходом строительных работ, мастера-магистры осуществляли общее руководство по строительным специальностям (сами руками не работали), наконец, подмастерья и ученики, которые занимались непосредственно строительством. Впоследствии это нашло отражение в структуре и количестве рангов-степеней в масонстве. Вторая особенность заключалась в том, что испытание подмастерья на звание мастера происходило не путем создания изделия, повторявшего общепринятый образец (шедевр), а в форме вопросов и ответов, к тому же тайно, чтобы посторонние не выведали секретов ремесла. Отсюда и особый ритуал в форме вопросов и ответов при принятии в идейное масонство, и особая таинственная, секретная обстановка.

Кроме того, так как каменщики больше других профессий были связаны с церковью, то это наложило отпечаток и на знания и на мировоззрение: это и ремесленные приемы, и богословские принципы, и даже основы мистической философии и символизм.[136]

Во-вторых, к источникам масонства следует отнести деятельность алхимиков и ученых-утопистов XVI–XVII вв. с их проектами всемирных союзов и планами преобразования человечества. И если старые организации каменщиков были номинальными предками масонства, то истинными духовными предтечами были именно эти представители европейской интеллигенции. Прежде всего, к ним следует отнести учение розенкрейцеров.[137]

Известия о Розенкрейцерах произвели настоящий фурор в Европе. Виднейшие ученые пытались отыскать следы таинственного Ордена и попасть в его ряды. Сейчас сложно установить, была ли это сплошная мистификация или подобная организация и в самом деле существовала. Но факт остается фактом: тенденции, пронизывающие розенкрейцерство реально существовали и были в то время в европейском обществе очень сильны и, прежде всего, это вера в преобразовательную силу знания и стремление служить человечеству посредством науки. Этим стремлением были проникнуты все утопические романы XVI–XVII вв., начиная с «Утопии» Томаса Мора и заканчивая «Новой Атлантидой» Фрэнсиса Бэкона. Одним из наиболее ярких примеров подобных воззрений является учение сподвижника И. В. Андреа известного чешского педагога и философа Яна Амоса Коменского (Комениуса) (1592–1670 гг.), переехавшего в 1641 г. В Англию. Им был разработан проект создания идеального общества будущего, основанного на «здании Мудрости, на принципах Верховного Строителя (Бога) и открытом для всех, рожденных людьми».[138]

Таким образом, источниками масонства в организационном плане являлись строительные братства, в идеологическом – проекты европейских мыслителей о всемирном тайном ученом обществе, цель которого – совершенствование человечества на основе универсальных межконфессиональных ценностей. Идея подобного тайного сообщества, которое должно преодолеть раскол и объединить лучшие силы человечества ради достижения всеобщего блага, буквально витала в воздухе и в начале XVIII века в Англии нашла свое практическое воплощение. Именно в этом, на наш взгляд, причины феноменальной популярности масонства среди высокоинтеллектуальных слоев европейского общества и его чрезвычайно быстрого распространения в XVIII веке почти во всех странах Европы.

Однако самих масонов подобные «приземленные» причины возникновения их учения, видимо довольно быстро перестали удовлетворять и уже в первой половине XVIII в. появляются многочисленные легенды, которые «удревляют» историю масонства.

Во-первых, это так называемые «строительные легенды». По первому варианту возникновение масонства восходит к временам царя Соломона, который поручил архитектору Хираму (по другой версии сборщику податей Адонираму) построить в Иерусалиме храм бога Яхве. Мудрый Хирам (или Адонирам) разделил рабочих на три разряда во главе с мастерами, а также ввел особые знаки и символы, чтобы они могли узнавать друг друга. Отсюда будто бы и ведет свое происхождение традиция устанавливать степени масонства, а также особый символический язык членов масонских лож.[139]

Во-вторых, это рыцарские легенды. Они также сохранились в двух вариантах. Согласно первому варианту масонский орден возник в Палестине во времена Крестовых походов. Создателями его были рыцари-иоанниты (Орден св. Иоанна Иерусалимского или Мальтийский Орден); отсюда, мол, и название первых трех степеней масонства – иоанновские. Мальтийские рыцари перенесли масонство в Германию, Италию и Францию, а оттуда в Шотландию. Первым эту легенду пустил в оборот английский авантюрист Майкл Эндрю Рэмси в 1737–38 гг., по совместительству являвшийся воспитателем «молодого претендента» Карла Эдуарда – внука Якова II, изгнанного из Англии в ходе Славной революции в 1688 г. Рэмси, видимо, хотел показать, что масоны близки к католицизму и не являются врагами папского престола (папа Климент VII в 1738 г. официально предал масонов анафеме). Однако католический Мальтийский Орден буквально сразу отмел все домыслы об их связи с масонами.

Поэтому гораздо более популярным и «живучим» оказался второй вариант рыцарской легенды – о связи масонов с Орденом Тамплиеров (Храмовников), благо этого ордена в XVIII в. официально не существовало и ни подтвердить, ни опровергнуть факта связи тамплиеров с масонами никто не мог. Легенда утверждала, что последний магистр Ордена Жак де Молэ, находясь во французской тюрьме, перед смертью учредил 4 тайных капитула (ложи) тамплиеров: Неаполитанскую для Востока, Эдинбургскую для Запада, Стокгольмскую для Севера и Парижскую для Юга. Тайный преемник де Молэ Пьер д`Оман скрылся в Шотландии, где объединился с местными масонами. Тем самым мудрость каменщиков соединилась с тайными знаниями тамплиеров.[140]

Данная легенда оказалась очень популярной и способствовала созданию так называемых рыцарских высших степеней во французском, немецком и шведском масонстве.

Учитывая, что в этих странах масонами были в основном дворяне, становится понятной популярность тамплиерской легенды. Таинственность, рыцарственность, возвышенный романтизм как нельзя лучше соответствовали мировоззрению дворянства и аристократии.

Ответить на вопрос, были ли на самом деле масоны как-то связаны с тамплиерами, на данный момент не представляется возможным. Источники по этой проблеме крайне скудны и поэтому современные исследователи склоняются к мысли, что ни подтвердить, ни опровергнуть факт связи масонов с тамплиерами невозможно. Однако, в любом случае, необходимо учитывать, что в большинстве европейских стран масонство и в XVIII, и в XIX в. развивалось под большим влиянием тамплиерской легенды.

Теперь, выяснив основные источники масонства, перейдем к его реальной истории и попытаемся реконструировать основные этапы его развития в странах Европы с момента возникновения и до 1-ой четверти XIX века. Заодно мы попытаемся найти ответ на вопрос, связано ли масонство с конституционным движением этого периода.

Большинство исследователей сходятся во мнении, что Орден свободных каменщиков, являясь потомком старого масонского братства, возник в Англии не ранее второго десятилетия XVIII в. Почему именно в Англии и почему именно в это время? Ответ на первый вопрос, на наш взгляд, очевиден. Англия в начале XVIII века просто – напрасно дальше всех других европейских стран продвинулась по пути экономической и политической модернизации. В экономике активно развивались буржуазные отношения, а в политической сфере, в общих чертах, сформировалась конституционная монархия: постоянно действовал Парламент, существовали, пусть и в усеченном виде, основные права и свободы личности (достаточно вспомнить Habeas corpus act 1679 г.); умеренная веротерпимость. Д. Э. Харитонович прямо считает появление масонства в Англии следствием итогов Славной революции 1688 г.[141] Так что вполне закономерно, что масонство, идея которого, что называется, уже давно витала в воздухе, оформилась именно в Англии как самой передовой стране Европы того времени.

Ответ на второй вопрос, почему масонство оформилось именно во 2-м десятилетии XVIII в., можно найти в «Новой книге масонских конституций» Дж. Андерсона (1738 г.). Джеймс Андерсон – один из руководителей английских масонов и составитель сборника масонских уставов и ритуалов – так описывает обстоятельства основания «Великой Лондонской ложи»: «После торжественного въезда в Лондон короля Георга I и усмирения в 1716 г. восстания якобитов, сторонников династии Стюартов, четыре лондонские ложи решили сплотиться вокруг одного Великого Мастера (Гроссмейстера) как центра единения и гармонии… Было решено каждые 3 месяца устраивать собрания Великой ложи, т. е. всех должностных лиц каждой ложи во главе с великим мастером и великими надзирателями, а один раз в год – общее Собрание всех четырех лож». 24 июня 1717 г. в день святого Иоанна Крестителя были проведены выборы высших должностных лиц Великой лондонской ложи.[142]

Таким образом, оформление масонства в 1717 г. выглядит как прямое следствие стремления английского общества к умиротворению и согласию после десятилетий смут и ожесточенной политической борьбы. С другой стороны, за эти самые десятилетия наиболее образованная часть населения Англии привыкла к активной общественной жизни, по отзывам современников, «в людях возникла страсть к кружкам и клубам, которые создавали иллюзию серьезного дела.[143] И первоначально Великая Лондонская ложа напоминала такой общественный кружок «по интересам», пусть и осененный возвышенными целями. Таковых в одном Лондоне было несколько десятков. Тем удивительнее быстрый рост популярности английского масонства, в ряды которого буквально хлынули представители высших слоев общества. Попробуем разобраться в причинах этого феномена.

На первое место, по нашему мнению, следует поставить привлекательность целей и основных положений новой идеологии. Что же они собой представляли? Общий ответ мы найдем, обратившись к первоисточнику. В 1721 г. уже упоминавшимся пресвитерианским пастором и доктором богословия Джеймсом Андерсоном был подготовлен Устав Масонской организации – так называемая «Книга конституций», т. е. сборник основных установлений масонства. В 1723 г. она была издана как официальное руководство для братьев лондонских лож, живущих в Лондоне и его окрестностях; впоследствии не раз переиздавалась. Состояла она из трех частей: «Обязанностей франкмасона» (Charges of free-mason), «Истории масонства» и «Масонского регламента». В первом параграфе «Обязанностей франкмасона» определялись основные цели масонства: «Масон подчиняется законам морали и не может стать ни бессмысленным атеистом, ни лишенным нравственности нечестивцем. В старые времена масоны поневоле придерживались в каждой стране ее местной религии, какова бы она ни была, но в наше время человек свободно выбирает себе веру, и лишь одна религия действительно обязательна для всех – это та всеобщая, объединяющая всех людей, религия, которая состоит в обязанности каждого из нас быть добрым, верным долгу, быть человеком чести и совести, каким бы именем не называлось наше вероисповедание и какие бы религиозные догматы не отличали нас от других людей. Верность этим началам превратит масонство в объединяющий центр, поможет ему связать узами искренней дружбы людей, доселе бывших друг другу чужими».[144]

Таким образом, идеологи английского масонства выступали противниками религиозных и национальных распрей, ставили цель объединения всех прогрессивно мыслящих людей на началах общехристианских ценностей, принципов добра, истины, взаимопомощи и справедливости, максимальной терпимости друг к другу.[145]

Те же принципы умеренности, терпимости и лояльности проводятся и относительно политической позиции масонства: «Масон является мирным подданным гражданской власти, где бы не приходилось ему жить и работать. Он не должен быть замешан ни в каких замыслах против мира и блага народа… и никогда не должен переступать обязанностей относительно высших властей». Если же кто – либо из членов ложи окажется в числе «мятежников против государства, он не может рассчитывать в своей политической деятельностей на поддержку со стороны братьев, которые могут лишь пожалеть его как человека, постигнутого несчастьем». Но если он не совершил других преступлений (имеются в виду уголовные), то «хотя в силу своей преданности государству и для избежания неприятностей со стороны правительства братство обязано заявить о своей несолидарности с ним», но тем не менее такой заблудший собрат «не может быть исключен из ложи, т. к. связь его с ней нерасторжима».[146]

Вышеприведенный принцип максимальной терпимости по отношению к политическим взглядам представляет значительный интерес. На наш взгляд, он определил всю дальнейшую историю развития масонства, стал его краеугольным камнем, способствуя притоку людей с самыми разными политическими воззрениями. Этот принцип позволял уживаться и сосуществовать под крышей масонства и монархистам, и республиканцам, и консерваторам, и либералам, и даже в будущем, социалистам; он способствовал приучению людей разных взглядов к взаимной терпимости и поиску компромиссов, не доводя разногласия до открытого вооруженного столкновения.

В то же время масонская доктрина определяла нежелательность противодействия исторически сложившейся политической системе. Так видный масонский деятель Филалет писал: «… наша политика есть лучшая из политик – лояльность перед законом и подражание Христу, который не разрушал никакого правительства и признавал за Кесарем законную власть…».[147]

В одном из масонских трактатов говорилось, что никакие общественные отношения (пусть и самые идеальные) не могут даровать всемирного благополучия людям, которым неведомо чувство любви и сострадания к ближнему. Поэтому масоны полагали достичь рая на земле (Царства Астреи, по их терминологии) путем нравственного, умственного и физического совершенствования каждой отдельной личности. Как каменщики заботятся о том, чтобы привести в совершенство каждый отдельный камень, обтесать его, обработать и затем уже приступить к кладке здания, так и вольные каменщики должны обращать первоочередное внимание на перевоспитание в духе истин масонского учения каждого отдельного брата.[148]

Итак, если суммировать первоначальные гуманитарно-философские цели и положения масонства, то они выглядят примерно следующим образом:

• претензии на объединение всех прогрессивно настроенных людей (а в перспективе не только элиты, но и большинства человечества) на основе высоких моральных и общечеловеческих ценностей (добра, братской любви, справедливости, взаимопомощи и т. д.);

• стремление к личному самосовершенствованию, подражание главному идеалу – Иисусу Христу;

• национальная и религиозная терпимость;

• законопослушность, лояльность государственной власти;

• взаимопомощь и благотворительность.

Итак, первая причина быстрого распространения масонства в Англии и за ее пределами – привлекательность масонской идеологии, которая соответствовала обстановке в стране и отвечала умонастроениям интеллектуальной элиты английского общества. Вторая причина, на наш взгляд, заключалась в таинственности и определенной романтичности масонской организации. Секретность собраний, особый ритуал, заимствованный у старого «оперативного» масонства, тайные знаки и пароли, отдельные для мастеров, подмастерьев и учеников, особые масонские одеяния и символы (циркуль, наугольник, молоток) – все это не могло не вызвать элементарного любопытства со стороны широких слоев общества, и особенно английского дворянства, которое в большинстве своем еще не забыло рыцарские ценности и принципы иерархичности. К тому же идея межнационального объединения человечества в определенной степени перекликалась с идеей господства Британской империи на возможно большей территории земного шара, т. е. в принципе некоторые положения масонской доктрины могли с выгодой использоваться английскими правящими кругами. Поэтому вряд ли стоит удивляться вступлению в ряды масонства многочисленных представителей высшей аристократии в 1720-х – 30-х гг. Ну и, наконец, в 1730-х гг. масонство стало попросту модным явлением общественной жизни со всеми вытекающими последствиями (и не в последнюю очередь, благодаря вступлению в масонство представителей аристократии). В 1721 г. гроссмейстером Великой ложи становится герцог Монтегю, затем герцог Уортон, граф Долькес и т. д. После 1723 г. и в составе «великих надзирателей» не осталось лиц ниже звания сквайра (сельский дворянин).[149]

Успехи новой идеологии были очевидны. В 1729 г. в состав Великой лондонской ложи входило уже 54 ложи (вместо 4 первоначальных), из них 12 находились в провинции. Одновременно стали основываться заграничные ложи.[150]

При этом не все новые ложи признали авторитет Великой лондонской ложи. Часть из них сохраняла полную независимость, а некоторые образовывали новые центры – новые Великие ложи, чаще всего по национальному признаку. В 1725 г. возникла Великая ложа Ирландии, а в 1736 г. – Великая ложа Шотландии в Эдинбурге. Еще в 1726 г. возникла вторая Великая ложа в самой Англии – на эту роль претендовала Йоркская ложа, правда безуспешно.

Стоит отметить, что стремление руководства Великой лондонской ложи привлечь в свои ряды возможно большее количество влиятельных аристократов вызвало довольно противоречивые последствия. Во-первых, пришедшие в масонство аристократы очень скоро стали высказывать недовольство чрезмерной простотой масонской организации (всего 3 степени, к тому же почти неотделенные друг от друга – в частности по первоначальным уставам мастеров избирали рядовые масоны). В результате уже к 1740 г. высшая степень мастера была полностью отделена от остальных масонов, посвящение в звание мастера сделалось привилегией лишь нескольких так называемых «мастерских лож», усложнился ритуал. Мало того, олигархические тенденции ярко проявились в том, что была создана еще одна «высшая» степень «Мастера Королевской Арки» (Master of Royal Arch), куда доступ простым неродовитым масонам был фактически закрыт. Все эти нововведения полностью противоречили первоначальной демократичности масонской организации.

В результате в 1750 г. в английском масонстве произошел раскол. В Лондоне образовался новый масонский центр – Великая Английская ложа Старинных Уставов (according to ancient institutions). Ее сторонники, число которых быстро росло, получили название «старых масонов». Они выступали за возврат к первоначальной «простой» (а по сути демократической) организации масонства, отрицали высшие степени, но в то же время требовали уменьшить «радикализм» Книги Конституций в религиозном вопросе (требование исповедовать только англиканскую веру). Кроме того, «старые масоны» выступали за полную «аполитичность, чтобы масонские ложи не использовались в качестве прикрытия в политической борьбе различных группировок.[151]

Постепенно социальный состав обеих Великих английских лож становился все более однородным, и там и там в руководстве стал преобладать великосветский элемент. В 1797 г. начались переговоры об объединении, которые, однако, завершились только в 1813 г., когда гроссмейстерами обеих Великих лож стали два брата короля, герцоги Кентский и Суссекский. Формально вроде бы победили старые масоны, т. к. новая Великая ложа именовалась Великой соединенной ложей старых масонов Англии (United grand Lodge of Ancient Freemasons of England), но фактически прежнее противостояние завершилось принятием компромиссного решения. В структуре масонской организации признавались обязательными лишь три степени – ученика, подмастерья, мастера, но при этом «высокий Орден священной Королевской Арки» признавался как возможный, но не обязательный институт. Не отрицались и рыцарские степени, но только как добавочные, необязательные. Пункт же о религии и Боге в новом издании Книги Конституций был сформулирован в духе «новых масонов»: «та или иная религия и способ поклонения божеству не может быть поводом к исключению кого бы то ни было из общества франкмасонов, лишь бы он веровал в славного Архитектора Вселенной и практиковал священные обязанности морали».[152]

Подводя итоги развития английского масонства в XVIII – 1-й четверти XIX в., следует отметить, что несмотря на все попытки отказаться от участия в политической жизни и сосредоточиться на нравственном самосовершенствовании и филантропии, осуществить это английским масонам не удалось. Возвышенные идеалы внутренней организации масонских лож также оказались нарушенными. Проникновение великосветского аристократического элемента привело к развитию тенденции превращения масонских лож в олигархические организации, хотя в силу ряда причин до конца этот процесс не дошел. Кроме того, заявляя о высоких нравственных принципах, масонское руководство очень часто им не следовало. Многие ложи оказались в плену интриг, мелочных склок и борьбы честолюбий. Но с другой стороны, активно занимаясь благотворительностью и взаимопомощью, масонские ложи приобрели значительную популярность в английском общественном мнении, что обеспечило постоянный приток новообращенных масонов.

Примерно то же самое происходило и за рубежом. Первоначально ложи там создавались местными англичанами, но затем они постепенно приобретали ярко выраженные национальные особенности. Яркими примерами служит становление и развитие масонства в США, Франции и Германии, где на него очень сильно воздействовала специфика местной политической обстановки. В Америке и Франции масонство с самого начала оказалось очень политизированным.

§ 2. Особенности развития масонства в США, Франции и Германии

В США масонство первоначально развивалось под полным влиянием метрополии – Англии. Первая ложа возникла примерно в 1730 г. в Филадельфии, а затем довольно быстро ложи были основаны и в других городах. Характерной чертой американского масонства XVIII в. было отсутствие единого центра. В каждой из 13 колоний действовали свои Великие ложи, при этом они не были самостоятельными и рассматривались только как филиалы Великой лондонской ложи.

После раскола английского масонства в 1750–51 гг. в американских колониях ложи также разделились на «старые» и «новые». Причем перевес постепенно переходил к ложам «старого устава», которые отличались большей демократичностью и доступностью; тогда как ложи «новых» ограничивали свой состав почти исключительно представителями высшего света. Ложи же «старых» масонов» охотно принимали в свой состав простых офицеров, купцов и даже ремесленников и фермеров. Вообще больший демократизм состава и упрощенность ритуала стали еще одной характерной особенностью американских лож.

Одновременно с английскими в колониях действовали и филиалы шотландских и ирландских Великих лож. В одну из шотландских лож в 1752 г. вступил будущий первый президент США Джордж Вашингтон, в то время майор королевской армии.[153]

Перед началом Войны за независимость начался процесс оформления местных Великих лож, независимых от Англии. К 1775 г. их насчитывалось восемь (две в Массачусетсе, по одной в Пенсильвании, Нью-Йорке, Вирджинии, Джорджии, Северной и Южной Каролине), причем почти все они были политизированы и оппозиционно настроены к колониальному правительству, особенно масоны «старых уставов». Это еще одна особенность американского масонства.

Во время Американской революции большинство масонов действовало очень активно в борьбе за независимость. Масонами были почти все известные политики того времени – Бенджамин Франклин (с 1731 г.), Джордж Вашингтон (с 1752), Томас Джефферсон, Джеймс Отис, Самуэль Адамо, Джозеф Уоррен, Джон Маршал, Александр Гамильтон и др. То же касается и народных представителей, подписавшихся под Декларацией Независимости.[154] Видимо, следует согласиться с мнением исследователей, считающих, что масонские ложи в североамериканских колониях стали своеобразным координирующим центром в борьбе за независимость, а многие принципы масонской идеологии (свобода, братство, политическое равенство, достижение народного счастья и общего блага в реальной земной жизни и т. д.) нашли отражение в Декларации Независимости и Конституции США 1787 г.[155]

На примере образования США, на наш взгляд, хорошо просматривается тесное взаимодействие масонства и конституционализма, их взаимное проникновение под воздействием уникальной политической обстановки.

Масонские ложи, взявшие на себя роль своеобразной организационной оболочки, координирующей действия патриотических прогрессивных сил, не утратили своего влияния и после обретения независимости, позволяя сглаживать острые углы политических конфликтов, не допуская их перерастания в открытую вооруженную борьбу. Правда, не всегда это удавалось – достаточно вспомнить Гражданскую войну 1861–65 гг. Тем не менее, масонские ложи сыграли, да и, наверное, до сих пор играют своеобразную цементирующую роль в политическом развитии США. Но выявление этих тенденций требует отдельного исследования и не входит в круг задач нашей работы.

Во Франции развитие масонства также было связано с политикой, но пошло несколько по иному пути, чем в США, что было связано и с иным политическим режимом, и с иной социальной структурой общества. Во Франции 1-й половины XVIII в. безраздельно господствовало дворянство, а в политической сфере – абсолютистский режим с явным полицейским уклоном. Достаточно сказать, что собрания частных лиц считались подозрительными и не допускались. Даже главная социальная опора режима – дворянство – не имела права в количестве больше 20 собираться без специального разрешения короля. И хотя после смерти Людовика XIV во время регентства Филиппа Орлеанского режим несколько смягчился, все равно ощущалось недовольство своим положением среди всех слоев населения. Поэтому общественный и политический строй Англии того времени казался почти идеальным как французской аристократии и дворянству, стремившимся восстановить былое положение и участвовать в принятии политических решений, так и укреплявшейся буржуазии, жаждавшей сравняться с высшими классами.[156] Тем самым английское масонство попадало на благодатную почву и постепенно стало своеобразным центром притяжения для всех недовольных существующим положением вещей.

Характерной особенностью французского масонства было то, что с самого начала руководящее положение в нем заняла аристократия, привыкшая к пышным ритуалам и церемониям. Поэтому довольно простое 3-х степенное английское масонство почти сразу перестало их устраивать. Этим и объясняется огромный успех во Франции так называемого «шотландского масонства», которое на самом деле к Шотландии имело самое отдаленное отношение. Его изобретателем считается Майкл Эндрю Рэмси – человек темной биографии, близкий к якобитам (сторонникам династии Стюартов, свергнутой в 1688 г.), одно время бывший воспитателем «младшего претендента» Карла Эдуарда Стюарта, но в то же время имевший свободный пропуск в Англию. Судя по всему, это был типичный авантюрист и двойной агент, работавший одновременно и на Ганноверскую династию и на якобитов (Стюартов), обосновавшихся в 1730–40-е гг. в Париже. В 1737 г., видимо, стремясь обосновать предполагавшееся вторжение Карла Эдуарда в Шотландию (и в самом деле состоявшееся в 1745 г.) и заодно использовать местных масонов, не подчинявшихся Великой лондонской ложе, он выступил с заявлением о том, что масоны являются наследниками крестоносцев. Предшественниками масонов он объявил вначале рыцарей Мальтийского Ордена, а после их протеста – тамплиеров. Преемник казненного магистра ордена Жака де Молэ якобы тайно скрылся в Шотландии, примкнул для безопасности к организации каменщиков и передал им тайные знания тамплиеров и старый символический ритуал.[157] Соратник Рэмси барон Генрих Чуди, бывший одно время, кстати, секретарем И. И. Шувалова,[158] создал на основе этих высказываний довольно стройную систему, получившей название Клермонской – то ли в честь Клермонского иезуитского колледжа в предместье Парижа Сен-Жермен, бывшего центром якобитов, то ли в честь Луи де Бурбона, графа Клермонского, избранного 16 парижскими ложами в 1743 г. пожизненным Великим мастером. Одновременно была окончательно оформлена «Великая Английская ложа Франции», вскоре ставшая совершенно независимой от английского масонства.

В 1755 г. было официально признано особое положение «шотландских мастеров», их право «наблюдать и наставлять» в обычных иоанновских ложах (первые три степени). В результате Клермонская система стала состоять из двух видов степеней – «символических» (или «иоанновских», которых, как и в Англии, было три, и которые должны были заниматься нравственным самосовершенствованием братьев – масонов и благотворительностью) и «умозрительных» (или шотландских), которых было четыре и которые должны были заниматься поиском высших сокровенных знаний об окружающем мире и Боге.[159] Официальное признание высших степеней, являвшихся якобы носителями тайных мистических знаний, как нельзя лучше соответствовало стремлению французской аристократии к демонстрации своей сословной исключительности и особой роли в масонстве.

Появилось и еще одно отличие от английского масонства. По уставу 1755 г. необходимым условием вступления в масонскую ложу стало исповедание римско-католической веры. Тем самым французское масонство становилось на путь полного приспособления к местным порядкам. Символично, что с 1755 г. главная ложа стала называться Великой ложей Франции. Правда, контролировала она меньше половины всех французских лож. Масонская разноголосица, идейные разброд и шатания были намного большими, чем в Англии. И это еще одна особенность французского масонства.

Ну а поиск тайной высшей мудрости, многостепенные системы привели к проникновению в ряды французских масонов многочисленных авантюристов типа графа Сен-Жермена или Калиостро, подрывавших репутацию масонства в глазах общественного мнения.[160]

Но, тем не менее, несмотря на похождения подобных авантюристов, масонство в 1780-х гг. становилось все более популярным во французском обществе. В немалой степени этому способствовало два момента. Во-первых, широкая благотворительная деятельность, которой занимались масоны (помощь нуждающимся, содержание сиротских домов и т. д.). Во-вторых, приток в масонские ложа известных ученых и общественных деятелей. Например, в 1769 г. астроном Ж.-Ж. Лаланд основал ложу Наук, в которой состояли Вольтер, Кондорсе, Франклин, изобретатели воздушного шара братья Монгольфье, будущие деятели Французской революции Бриссо, Демулен, Дантон, Мирабо, воспитатель П. Строгонова математик Ж. Ромм. Научными исследованиями занималась и основанная в 1789 г. «Энциклопедическая ложа» в Тулузе.[161]

В 1785 г. происходит организационное объединение Большинства Французских масонов в Великий Восток Франции. Его гроссмейстером стал герцог Филипп Шартрский (в будущем Орлеанский), что полностью соответствовало аристократическим тенденциям французского масонства. Одновременно был принят и единый Устав, признававший 7 степеней – 3 английских (иоанновских или символических) и 4 высших: Избранного Рыцаря, Шотландского Рыцаря, Рыцаря Востока и Рыцаря Розенкрейцера. Тем самым сложилась так называемая «французская система», явившаяся компромиссом между классическим английским масонством и рыцарско-мистическим (которое особенно импонировало французским аристократам).

Почти все исследователи отмечают в 70–80-х гг. XVIII в. рост политизированности французского масонства, ставший впоследствии его характерной особенностью. Объясняется этот процесс, на наш взгляд, неудовлетворенностью части масонов, представлявших, по сути, элиту французского общества, абсолютистским режимом, который упорно не проводил назревших преобразований и по – прежнему не допускал к участию в управлении страной даже просвещенное дворянство. Выражением этого недовольства стало быстрое распространение среди французских масонов так называемого мартинизма. Его основоположником считается некий Мартинес Паскуалис, человек неясной биографии, судя по всему, авантюрист, о котором известно лишь то, что он жил во Франции. В 1754 г. он основал особое масонское послушание «Избранных Кохенов». Суть его учения сводилась к тому, что после грехопадения человек отпал от Бога, но постоянно стремиться снова с ним слиться (это исходит из самой природы человека). Достигнуть этого состояния можно якобы при содействии особых духов, обрести помощь которых можно посредством особых обрядов, медитаций и т. д. В 1765 г. Великая ложа Франции объявила это учение ложным, но у него появились многочисленные сторонники, в частности известный мистик аббат Фурнье, просветитель и материалист, барон Гольбах и особенно маркиз Клод Луи де Сен-Мартен, по имени которого и названо это учение. В 1774 г. он анонимно выпустил книгу «О заблуждениях и истине», имевшей огромный успех в самых разных странах.[162]

Во многом полумистические, полуэлитарные идеи Сен-Мартена перекликались с эгалитаристской концепцией Жан-Жака Руссо, не имевшей к мистике никакого отношения и базировавшейся на доктрине Просвещения. В целом доктрина Сен-Мартена напугала правящие круги Европы (и небезосновательно) и на рубеже 1770–80-х гг. в большинстве европейских стран, включая Россию, мартинизм был официально запрещен.

Тем не менее, мартинизм нашел отражение и в официальной масонской доктрине. В одном из масонских трактатов того времени говорилось, что «…цель франкмасонства – возвратить человечество к первоначальному равенству (выделено нами) и установить между масонами союз общности, отметая различия, порождаемые среди нас рождением, сословием и должностями… Титул брата не пустое обращение: все сообща (т. е. и дворяне и буржуа) наслаждаются приятностями братства. Заслуги и таланты выделяются, но все, кто имеет счастье обладать ими, проявляют их без страха и гордости чтобы те, кто лишен этого преимущества, не чувствовали ни унижения, ни зависти.[163]

Как видим, эгалитаристские настроения были более чем выражены в доктрине французских масонов и явно напоминали лозунги будущих якобинцев.

В связи с этим, хотелось бы остановиться на проблеме соотношения французского масонства и Великой французской революции. Еще в 1797 г. французский эмигрант иезуит Огюст Баррюэль издал книгу «Памятные записки по истории якобинства», в которой доказывал, что Великая французская революция была организована масонами. Ему вторил английский публицист Джон Робинсон, утверждавший о существовании заговора франкмасонов и иллюминатов против всех религий и правительств Европы.[164] Их аргументы были следующими. Во-первых, девиз Французской революции «Свобода, равенство, братство» является масонским лозунгом. Во-вторых, по мнению Баррюэля, к моменту начала революции количество масонов во Франции превысило якобы 600 000 человек, они заняли ключевые позиции в системе местного управления и только и дожидались сигнала Центрального Комитета о начале восстания. В-третьих, Якобинский клуб по своей структуре очень напоминает масонскую ложу. В-четвертых, все ведущие деятели революции Демулен, Бриссо, Мирабо, Лафайет, Дантон, Кутон, Робеспьер (хотя о его принадлежности к масонству мнения разделились) являлись масонами. Наконец, в-пятых, глава французских масонов герцог Филипп Орлеанский принял самое активное участие в революции, отказался от родового титула, принял имя Филиппа Эгалитэ (от фр. «равенство»), вступил в Якобинский клуб, по списку которого был избран в Конвент, где голосовал за казнь короля. По мнению Баррюэля, его план заключался в намерении сместить старшую ветвь Бурбонов и самому придти к власти, основав новую династию (в 1830 г. его сын Луи Филипп и в самом деле стал французским королем).

Что ж, аргументы достаточно серьезные и обоснованные. Но мы склонны согласиться с точкой зрения современного исследователя истории масонства Д. Э. Харитоновича, который считает, что гипотеза о «масонском заговоре» как главной причине Французской революции абсолютно несостоятельна, так как никакого революционного заговора (масонского или немасонского) просто не существовало. Революция представляла собой массовое и во многом стихийное движение, заставшее врасплох и сами масонские ложи. К тому же самих масонов было не больше 5–6 тысяч даже при самой широкой экстраполяции (хотя, конечно, можно сказать, что дело не в количестве, а в качестве), и во время революции большинство лож никакой активности не проявляли, видимо, дезориентированные стремительно развивавшимися событиями. Мало того, в декабре 1792 г. Великий магистр Филипп Эгалитэ сложил с себя свои полномочия, заявив, что он вступил в сое время в масонство и возглавил его, так как «оно являлось неким подобием равенства…», но теперь он решил «покинуть призрак ради действительности», тем более, что «республика, особенно в начале своего учреждения, не должна допускать никакой тайны и никаких тайных обществ». Тем самым он нанес французскому масонству существенный удар, подорвав его организационное единств. И уж совсем противоречит теории «масонского заговора» тот факт, что его лидеры (те же Бриссо, Демулен, Дантон, Робеспьер) зачем-то перессорились и поубивали друг друга. Кстати, и сам бывший Великий магистр Филипп Эгалитэ был казнен во время террора в ноябре 1793 г. Мало того, в 1794 г. несколько лож, например, в Дижоне, были вообще закрыты комиссарами Конвента «как возбуждающие подозрение и нетерпимые при республиканском режиме, когда свобода сделалась всеобщим достоянием, пользование коим не нуждается во мраке таинственности».[165]

Таким образом, французские масоны скорее не выиграли, а наоборот, проиграли от событий Великой Французской революции. По нашему мнению, вполне возможно, что на первом этапе революции (1789–91 гг.) масоны действительно могли играть роль координирующего центра антиправительственных выступлений, но затем инициативу они потеряли, т. к. события стали развиваться стихийно и неуправляемо. Масонские же лозунги о свободе, равенстве и братстве, о религиозной терпимости, о единстве всех народов и т. д. и в самом деле стали лозунгами Революции.

Что же касается руководителя французских масонов герцога Филиппа Орлеанского (Эгалитэ), то более чем вероятно, что он и в самом деле намеревался заменить собой Людовика XVI, но события постепенно вышли из-под его контроля и он сам стал их жертвой.

Факт остается фактом, в 1793–99 гг. масонские ложи во Франции переживают явный кризис и бездействуют. Преодоление этого кризиса связано с именем Реттье де Монтало, которому в 1795 г. удалось объединить ложи и Великого Востока и более консервативного Верховного Совета Великой ложи Франции, а в 1799 г. заручиться поддержкой первого консула Наполеона Бонапарта. И хотя в годы Первой империи, масонство официально признано не было, но оно и не запрещалось. Мало того, Наполеон, в конце концов, назначил Великим магистром своего брата Жозефа, а в помощники ему отрядил своего сподвижника Камбасереса.

В итоге большинство французских лож горячо поддерживало Наполеона (его цель – создание общемировой империи – явно перекликалась с масонской идеей единства всех народов), занимаясь в основном благотворительной и военно-патриотической пропагандой. Религиозно-мистические тенденции в это время окончательно ослабели и единственным требованием для вступления в масонство становится признание бессмертия души и вера в Великого Архитектора Вселенной, как бы он ни назывался, что способствовало широкому притоку в ряды масонов нехристиан, в т. ч. евреев.

После падения Первой империи деятельность масонских лож временно приостановилась, но в 1820-е гг. возобновилась. Причем политические тенденции явно возобладали. В период Реставрации большинство масонских лож занимали умеренно-оппозиционную позицию, а ряд околомасонских организаций, пользовавшихся негласной поддержкой французских масонов (например, карбонарии или «Филики Этерия»), шли еще дальше и сочетали масонскую символику и организационную структуру с подпольной и даже террористической деятельностью, направленной на борьбу за освобождение. Италии и Греции. В событиях 1830 и 1848 гг. французские ложи сыграли, видимо, такую же роль, что и во время начала Великой Французской революции, т. е. роль координирующего центра. Во всяком случае, большинство лож Великого Востока Франции новые революции встретило сочувственно.

Перейдем теперь к анализу развития масонства в Германии. Здесь сразу бросается в глаза то, что масонство, проникнув поначалу из Англии, приобрело совершенно особые черты и стало развиваться совершенно по иному пути, нежели в самой Англии, США и Франции.

Характерными особенностями германского масонства являлась его мистическая направленность, еще большая сословность и аристократизм и еще большая раздробленность, разветвленность и отсутствие единства, чем во Франции. Объясняются эти черты особенностями общественно-политической обстановки в самой Германии, которая продолжала переживать период политической раздробленности, была разделена на десятки в основном мелких государств (за исключением Пруссии и Австрии), в которых по-прежнему господствующие позиции занимало дворянство, буржуазные отношения были слабо развиты, очень сильны были пережитки средневековья, особенно в идейной сфере. Поэтому масонские идеалы терпимости, гуманности, всеобщего братства и свободы довольно быстро оказались оттесненными на второй, а то и третий план представлениями о дворянской исключительности, католическими привычками к чинопочитанию и монашеству, послушанию (особенно на юге Германии) и чисто средневековыми потребностями в мистических откровениях, стремлениями выделиться из толпы простых смертных, получить власть над ними за счет приобщения к неким высшим мистическим оккультным знаниям, которые заодно помогут разом проникнуть и в тайны мироздания. К тому же масонство в Германии сразу стало использоваться местными правителями в собственных политических интересах, в целях распространения своего влияния на соседние территории или наоборот предотвращения такового. Поэтому немецкое масонство сразу же приобрело не только аристократический, но даже придворный характер. Начало этой тенденции положил прусский король Фридрих II, который в 1744 г. даже принял титул Гроссмейстера берлинской ложи «Трех глобусов», вскоре его примеру последовали правители Брауншвейга, Саксонии, Саксен-Кобурга, Веймара и т. д. В высших кругах принадлежность к масонству стала считаться признаком хорошего тона.[166]

Постепенно немецкое масонство становилось все более дворянским и аристократическим, а активная борьба честолюбий привела к росту взаимной нетерпимости. В итоге уже к 1760-м гг. немецкое масонство, погрязшее во взаимных распрях, очень мало напоминало собой первоначальное масонское учение, заимствованное из Англии. По сути, оно стало развиваться в противоположном направлении.

В своем развитии немецкое масонство прошло несколько этапов.

1-ый этап можно условно датировать 1720–1750-ми годами. Он характеризуется основанием масонских лож почти во всех крупных городах Германии. Первым немецким масоном считается граф Шаумбург – Липпе, принятый в масоны в Лондоне. В 1733 г. появляется первая чисто немецкая ложа в Гамбурге. В 1741 г масонство в Пруссии берет под свое покровительство Фридрих II. До середины 1740-х гг. все немецкие ложи подчинялись Великой Лондонской ложе, но с 1744 г. после принятия берлинской ложей «Трех глобусов» титула «Великой» начинается процесс самостоятельного организационного оформления, который завершился к середине 1750-х г. К этому моменту на территории Германии функционировало около десятка конкурирующих Великих лож, независимых от Англии. Причем к этому моменту возобладала еще одна тенденция, а именно: огромную популярность приобрело так называемое «шотландское (или рыцарское) масонство», заимствованное из Франции. Это было явно данью средневековым феодальным традициям, все еще сохранявшимся во многих районах Германии. Отсюда и пышные рыцарские ритуалы, огромное количество степеней, занятия алхимией и оккультизмом. К тому же не следует забывать и о местных традициях существования мистических тайных обществ, в частности розенкрейцеров. В 1710 г. силезский пастор Самуил Рихтер разработал подробный устав Ордена Злато-Розового Креста из 52 пунктов, в котором главным требованием было безусловное послушание братьев. Розенкрейцерство распространялось вначале параллельно с масонством, главной целью ставило поиск высшей тайной мудрости. Организационное оформление окончательно произошло в 1750–60-х гг., когда розенкрейцерские кружки появились во Франкфурте-на-Майне (1757 г.), Праге и Карлсбаде (1761 г.), Нюрнберге, Гамбурге и др. городах. С 1775 г. центром розенкрейцерства становится Вена. И в это же время оно окончательно сливается с масонством, превратившись в одно из его подразделений.

2-ой этап развития немецкого масонства можно условно датировать с 1760 по 1782 год. Он характеризуется попытками объединения масонских лож в общегерманском масштабе. Можно выделить как минимум три такие попытки.

Первая относится к деятельности барона фон Гунда. Это был романтически настроенный человек, всю жизнь носившийся с мыслью возродить средневековое рыцарство, что он и попытался сделать под прикрытием масонства, в ряды которого вступил в 1740-е гг. в Париже. В начале 1760-х гг. он начал активную пропаганду в целях создания в Германии единой масонской организации. Фон Гунд утверждал, что, будучи в Париже, он был назначен начальниками шотландских тамплиеров, имена которых он не называл, главой всех немецких масонов и что никто, кроме него, не уполномочен посвящать в высшие масонские ложи. Введенная им система получила название «Строгого Наблюдения» или «Строгого Чина» (Stricte Observanz), т. к. требовала безусловной покорности от всех принявших ее. В «Строгом наблюдении» Гунда была введена еще более сложная градация степеней, чем во французской Клермонской системе. Усложнен был и ритуал ордена, приближенный к обычаям средневековых рыцарей. «Строгое наблюдение» к началу 1770-х гг. приобрело господствующее положение в Германии, к нему примкнули более половины всех немецких лож.

Однако далее началась обычная для немецких масонских лож борьба за власть. У Гунда оказалось много соперников (к примеру, пастор Штарк, основавший в 1767 г. некий «Тамплиерский клерикат»). К тому же упорное нежелание Гунда раскрыть имена таинственных тамплиерских начальников (вполне возможно он их выдумал и они никогда реально не существовали) привело к подрыву его авторитета. К тому же в «Строгом Наблюдении» появилось несколько владетельных князей, гораздо более знатных и родовитых, чем сам Гунд. В итоге на масонских конгрессах 1773–75 гг. в Коло и Брауншвейге Гунд потерял свои полномочия, а Гроссмейстером «Строгого Наблюдения» был избран герцог Фердинанд Брауншвейгский. Сама структура организации была несколько демократизирована. Во главе «Строгого Наблюдения» была поставлена Великая ложа, состоящая из выборных уполномоченных от отдельных лож, а сама организация переименована в «Соединенные немецкие ложи». Тем не менее, бывшее «Строгое Наблюдение» стало клониться к упадку, никаких высших знаний рядовые масоны от руководства не добились, серьезных работ не велось. В результате в 1776–77 гг. начался отток масонов из бывшего «Строгого Наблюдения», а инициативу по объединению немецкого масонства перехватила так называемая Циннендорфская система. Ее основателем являлся И. В. Элленберг, который позднее получил дворянский титул и новое имя фон Циннендорфа. Медик по образованию, он в 1765 г. возглавил все медицинское дело в Пруссии, что позволило ему впоследствии использовать свое знакомство с Фридрихом II в собственных целях в борьбе за власть в масонских ложах.[167] В борьбе за первенство были напрочь забыты масонские идеалы терпимости и братства. Методы, применяемые Циннендорфом в борьбе за власть, напоминали иезуитские. В своем властолюбии он дошел до того, что возбудил перед правительством Пруссии ходатайство о предоставлении «Великой Земской ложе» права подвергать цензуре все масонские сочинения и даже газетные статьи, появляющиеся в Пруссии.

Что же касается особенностей Циннендорфской системы, то можно выделить два основных положения. Во-первых, она не была чисто шведской. В классической шведской системе (о ней речь пойдет впереди) было 10 степеней, в Циннендорфской же их количество было в несколько раз больше, причем по замыслу Циннендорфа каждая из них должна была открывать ее обладателям все новые высшие знания. Именно это и привлекало сторонников Циннендорфа, потворствуя их честолюбивым замыслам. Во-вторых, циннендорфская система довольно оригинально объясняла собственную структуру и обосновывала необходимость высших степеней.[168] Однако после смерти Циннендорфа в 1782 г. у него не нашлось достойного преемника и влияние Циннендорфской системы стало падать, тем более что Вильгельмсбадский масонский конгресс 1782 г. признал неочевидной связь масонства с Орденом тамплиеров. Тем не менее, Циннендорфская система оставалась достаточно влиятельной и в 1780–90-е гг. объединяла до 30 % всех масонских лож в Германии. Ориентировалась она по-прежнему на так называемое «шведское масонство».

Раз уж мы о нем заговорили (хотя к Германии оно чисто географически отношения не имеет), попробуем выявить характерные черты шведского масонства, тем более что оно оказало огромное влияние на развитие масонства российского.

По разным данным, шведская система была создана в 1773–74 гг. шведским королем Густавом III и его братом герцогом Карлом Зюдерманландским на основе французской, Клермонской системы, о которой речь шла выше, и с чисто политическим расчетом. По своей внутренней структуре система была компилятивной и соединяла самые популярные масонские системы того времени в одно целое (английское или иоанновское масонство, «шотландское» (а по сути французское) или андреевское масонство, тамплиерство и, наконец, розенкрейцерство).

Шведская система состояла из 10 степеней, соединявших 3 части (системы) масонства.

1) Иоанновское масонство, в котором главной целью провозглашалось достижение «златого века Астреи», т. е. рая, полного благоденствия на Земле путем усовершенствования каждой отдельной личности. Делилось оно на 2 отдела:

1-ый отдел – 3 иоанновские (английские) степени (ученик, подмастерье, мастер), их главная цель – внутреннее самосовершенствование;

2-ой отдел – еще 2 степени: шотландские или андреевские (ученик – подмастерье и шотландский мастер), их главная цель – пропаганда масонского учения и «уловление» в ряды масонов возможно большего количества непосвященных (профанов).

2) Рыцарские степени или тамплиерство. Их главная цель – борьба с врагами христианства, со злом, насилием, деспотизмом в любом обличии. Составляли они 3-й отдел и 4 «высшие» степени:

– братья – Стюарты или Рыцари Востока и Иерусалима;

– братья – избранники царя Соломона (подразделялись на рыцарей Храма, Запада и Ключа);

– братья Белой ленты или ближние св. Иоанна;

– братья Пурпурной ленты или ближние св. Андрея.

При этом Рыцарями могли стать только дворяне как минимум в четвертом поколении.

3) Розенкрейцерство, главная цель которого – поиски высших мистических знаний (теософия, алхимия, каббала и т. д.), составляло высшую 10-ую степень, подразделявшуюся на 3 класса; члены которых составляли Высший Просветленный Капитул:

• члены Капитула, не занимающие в нем должностей;

• высшие должностные лица Капитула;

• Великий правящий мастер (им стал шведский король Густав III, затем переуступивший это звание своему брату Карлу Зюдерманландскому.

Практически все исследователи сходятся во мнении, что, создавая эту систему, Густав III стремился сделать ее максимально приемлемой для всех масонов, учтя практически все тенденции в масонстве того времени.[169] К тому же он преследовал конкретную политическую цель: сплотить вокруг себя шведскую аристократию и вообще всех мало-мальски влиятельных людей в рамках масонства и затем попытаться восстановить режим абсолютной монархии, что ему довольно быстро и удалось сделать. А вот дальше Густав III, видимо, замахнулся на намного большее. Стремясь восстановить былое величие Швеции, скорее всего он решил использовать масонство для установления своего влияния в ближайших странах, прежде всего в Германии и России. И временно это ему действительно удалось сделать. О России речь еще пойдет впереди, а вот в Германии в 1779 г. Карл Зюдерманландский был избран Великим провинциальным Гроссмейстером тех же лож, в которых раньше Гроссмейстером был фон Гунд, а подчиненное ему «Строгое Наблюдение» на несколько лет превратилось в филиал шведского масонства. Сторонником шведской системы был и Циннендорф, хотя организационно сохранял самостоятельность. Тем самым распространение шведской системы в Германии вполне обоснованно можно считать третьей попыткой (наряду со «Строгим Наблюдением» и Циннендорфской системой) объединения всех немецких масонов. Но, как и две предыдущие, она окончилась неудачей. Шведские масоны не открыли немецким ничего принципиально нового, не предъявили им никаких документов, удостоверяющих их особые знания и притязания. В результате уже через 3 года в 1782 г. на общемасонском конгрессе в Вильгельмсбаде (Гессен) наступило разочарование в шведской системе. Видимо, многие масоны в принципе были готовы слепо повиноваться некоему неизвестному руководству (а этого требовали и система Гунда, и система Циннендорфа и шведские масоны), но в надежде в скором времени получить обещанные тайные знания. И что в итоге? Проходит несколько лет – и никаких следов тайных знаний. Ждать элементарно надоело, поэтому в 1782 г. большинство делегатов общемасонского конгресса (на который явились представители не только Германии, но и Франции, Италии и России) принимают резолюцию о сохранении в принципе высших степеней, но с лишением тамплиерства особого положения в масонстве. Было заявлено, что масонство древнее Ордена тамплиеров, который лишь временно хранил учение великой мудрости и значение тамплиеров лишь в том, что их Орден был «одним из звеньев никогда не разрывавшейся цепи великого тайного знания»[170]. Признавать или не признавать высшие рыцарские степени стало теперь делом добровольным для каждой ложи.

С 1782 г. начинается третий этап развития немецкого масонства, который характеризуется, с одной стороны, попытками некоторой демократизации масонской организации, а с другой – еще большим усилением мистицизма. Первая тенденция связана с деятельностью масонских лож во Франкфурте и Веймаре, объединившихся в 1783 г. в «Эклектический союз», который выступал за реформирование немецкого масонства на началах братства, свободы и терпимости, признавал обязательными только 3 степени, а также равенство и полную независимость лож друг от друга. По тому же пути пошли гамбургские масоны во главе с Ф. Л. Шредером (другом известного немецкого писателя Гердера) и ряд берлинских лож во главе с И. А. Фесслером, уехавшим в 1802 г. в Россию и принявшим самое активное участие в деятельности российского масонства. Целью масонства они считали достижение идеала гуманности, который понимали в духе просветительской философии XVIII в.: «гуманность – это просвещенный враг всяческих предрассудков, она устраняет перегородки, которые воздвигли между людьми религиозные, государственные и сословные различия, она – драгоценное наследие первоначальных прав человечества – объединяет чуждых прежде людей в братский союз, она впервые научила людей истинной терпимости».[171]

Подобные воззрения очень сильно перекликаются с идеями выдающихся немецких писателей 2-ой половины XVIII в. Лессинга, Гердера и Гёте, которые в 1770-е г.г. сами вступили в масонство, хотя и редко посещали заседания лож (кроме Гёте, видимо, в связи с присущей ему тяги к таинственному).[172]

Таким образом, тенденция к реформированию немецкого масонства на началах демократизации и отказа от мистицизма к таинственности победить к началу XIX в. не смогла. По сути, верх одержала вторая тенденция – мистическая, связанная прежде всего с деятельностью немецких розенкрейцеров Бишоффсвердера (1741–1803) и особенно И. Х. фон Вельнера (1732–1800). В 1782 г. Вельнер выпустил книгу «Обязанности членов Ордена Злато-Розового Креста старой системы», в которой объявлял розенкрейцерство высшей ступенью масонства, по отношению к которой тамплиерство и обыкновенное масонство являются только «преддверьем и воспитательной школой». Книга Вельнера была проникнута высшей степенью нетерпимости по отношению к масонским системам, не признававшим розенкрейцерство; на них он обрушился с проклятьями в духе католических анафем. Вскоре Бишоффсвердеру и Вельнеру удалось втереться в доверие к наследнику прусского престола Фридриху-Вильгельму, отличавшемуся особой склонностью к мистицизму. Когда тот стал королем (в 1786 г.), розенкрейцерство стало самым влиятельным и популярным масонским течением в северной части Германии. Вельнер был назначен министром юстиции, народного просвещения и духовных дел и, используя свое политическое влияние в Пруссии, повел ожесточенную борьбу с конкурирующими масонскими течениями в духе крайней нетерпимости и обскурантизма. Масонство при нем подверглось полному извращению. Как писал немецкий историк Боос, «заблуждение зашло так далеко, что масонство, которое первоначально совершенно изгоняло из своего храма политику и религию, теперь стало основанием политической и церковной системы».[173] И хотя после смерти Фридриха Вильгельма IV в 1797 г. розенкрейцерство постепенно потеряло свое влияние, тем не менее, именно увлечение мистицизмом и оккультизмом стало господствующим направлением в немецком масонстве на протяжении почти всего XIX в. Одновременно наметилась и еще одна тенденция к политизации масонства, стремлению определенных кругов общества (причем как представителей правящих кругов, так и оппозиции) использовать масонские организации в политических целях, что несколько напоминало тенденции развития французского масонства.

Примерами этой тенденции могут служить деятельность уже упоминавшегося фон Вельнера и особенно история Ордена иллюминатов, наделавшая шума в Европе в 1780-х гг. Остановимся на этом эпизоде чуть более подробно. Основателем Ордена иллюминатов («просветленных») был молодой профессор Ингольштадского университета в Баварии Адам Вейсгаупт (1748–1830). Он рано остался без родителей и с 8 лет воспитывался в иезуитском колледже, в 20 лет он благодаря своему таланту становится доктором канонического и естественного права. Увлекшись идеями нравственного совершенствования, он постепенно приходит к мысли вступить в тайное общество. Однако, масонство его разочаровало пустотой внутреннего содержания масонских работ, а также бессмысленными, по его мнению, алхимическими и мистическими изысканиями. Видимо, прочитав сочинения Сен-Мартена и, находясь под влиянием его идей создания диктатуры избранных и просветленных для ускорения продвижения человечества к царству всеобщей любви, Вейсгаупт в середине 1770-х гг. приходит к мысли создать собственное тайное общество, целями которого должны были стать совершенствование людей и созидание человеческого счастья. Общество, получившее название иллюминатов, т. е. просветленных, создавалось по образу и подобию Ордена иезуитов, т. е. на началах абсолютного повиновения руководству, жесткой централизации, проникновения во все сферы общественной жизни, привлечения в свои ряды влиятельных людей. Сказалось, видимо, иезуитское воспитание Вейсгаупта. Конечные цели общества (борьба с врагами человечества и разума, чтобы создать царство свободы, справедливости, морального и умственного совершенства) могли быть открыты многим, а конкретные пути, ведущие к этому, только избранным.[174]

Устав Общества иллюминатов был принят только в 1781 г., хотя вербовка в члены Общества активно велась уже несколько лет. В нем формально не содержалось никаких революционных и вообще радикальных идей и призывов, неоднократно подчеркивалось, что орден не преследует никаких целей, вредных для государства, религии и добрых нравов, подчеркивался исключительно нравственно-просветительский характер Общества (нравственное самосовершенствование, гуманность, защита добродетели, поддержка достойных людей, распространение полезных знаний и т. д.). Тогда что же так напугало в Ордене иллюминатов вначале правительство Баварии, а затем почти все монархические режимы Европы? Да еще так, что название Ордена стало символом политического экстремизма и чуть ли не синонимом Революции? Причины, на наш взгляд, две.

Во-первых, это обстоятельства, связанные с созданием Общества иллюминатов и его довольно оригинальная структура. Общество вроде бы не преследовало политических целей, но в то же время было тщательно законспирировано. Вступающие в Орден должны были знать только своего непосредственного руководителя, высшее руководство именовалось ареопагом и состояло из 9 человек во главе с Вейсгауптом. Предполагалось, что их имена рядовым членам общества будут неизвестны. По своей структуре Орден иллюминатов состоял из 3 классов: подготовительного, символического масонства и высшего, который был в Уставе 1781 г. только намечен и не подвергался детальной разработке. Возникал естественный вопрос: раз Орден не предусматривает каких-то антиправительственных целей, то к чему такая таинственность? И зачем Орден стремится любой ценой включить в свой состав людей знатных, богатых и могущественных? А зачем новый календарь, новое летоисчисление (персидское), особые названия для городов и государств, заимствованные из древней географии и истории (например, Бавария – Ахайя, Австрия – Египет, Мюнхен – Афины и т. д.)? Почему члены Ордена принимают имена героев из античной древности (сам Вейсгаупт принял имя Спартака)? Все это вызывало подозрения вначале в Баварии, а затем и в других государствах Европы.

Во-вторых, следует учитывать особенности политического момента и особенно изменения направленности целей Ордена, связанные с агитационной деятельностью барона А. фон Книгге (1752–1796), который хотел того или нет, но привнёс в деятельность иллюминатов политический подтекст. Ревностный масон Адольф фон Книгге, познакомившись с Вейсгауптом и его идеями, проникся ими и стал главным миссионером и пропагандистом иллюминатов. Обладая ораторским даром и огромной энергией и целеустремленностью, фон Книгге сумел привлечь в Орден около тысячи человек, включая даже коронованных особ, таких как герцоги Эрнст и Август Саксен-Готские, Карл Август Саксен-Веймарский (друг Гёте), Фердинанд Брауншвейгский и другие. Мало того, судя по переписке с друзьями, фон Книгге планировал подчинить Ордену иллюминатов все немецкое масонство и на его основе создать единую естественную религию, которая без всякой революции объединит все человечество в единый союз. В политическом плане предполагалось на этой основе объединить всю Германию, а затем и Западную Европу под эгидой римского папы и австрийского императора Иосифа II (с ним велись тайные переговоры о вступлении в Орден иллюминатов).[175] По сути, фон Книгге разработал своеобразный план объединения Европы под эгидой иллюминатства (правления особой элиты «просветленных»). А вот именно эта-то идея и вступала в полное противоречие с положением вещей в Германии того времени. Десятки самостоятельных государей явно не желали расставаться со своим статусом пусть маленьких, но суверенных правителей. К тому же ставка на Иосифа II, враждовавшего с баварским курфюрстом Карлом Теодором, вызывала вполне понятное недовольство последнего. Да и руководители конкурирующих масонских систем Германии достаточно враждебно встретили планы фон Книге об объединении. Терять самостоятельность они тоже не хотели. Все вышеперечисленные моменты были использованы врагами иллюминатов для подрыва их авторитета в глазах баварского правителя Карла Теодора. Опасаясь за свою власть, в 1784–85 гг. он издает серию указов о запрете Ордена иллюминатов и вообще всех тайных обществ.

Вейсгаупт бежал к своему покровителю герцогу Эрнсту Саксен-Готскому, где прожил до 1830 г. Сам же Орден был разгромлен.

Во время и после Великой французской революции ее сторонники и особенно враги вспомнили об иллюминатах, и под их пером орден приобрел характер тайного политического общества, преследующего революционные цели.[176]

Следует также отметить, что представления об иллюминатах как о тайных ниспровергателях тронов не то что сильно преувеличено, но и вообще вряд ли соответствовало действительности. Иллюминаты стали удобным символом, на который можно было свалить все, что угодно. Многие обвинители иллюминатов в революционности (включая и российскую императрицу Екатерину II) крайне слабо представляли суть их учения (а то и вообще не представляли). Иллюминатство превратилось в своеобразный политический миф, который использовался правителями многих европейских стран для борьбы с реальными политическими противниками. В какой-то степени, виноваты в этом и сами иллюминаты, в агитационных целях преувеличивавшие свои связи и реальное могущество. В общем, все это можно охарактеризовать как искусный блеф с обеих сторон: и иллюминатов, и их противников.

Мы столь подробно остановились на истории немецкого масонства, потому что российское масонство в XVIII веке развивалось под очень большим влиянием немецкого. Германия (как один из крупнейших оплотов масонства) была ближайшим соседом, и все новые веяния проникали в Россию в основном оттуда.

К тому же и в России, и в Германии были очень сильны пережитки феодальных отношений и средневековых культурных ценностей, дворянство по-прежнему составляло наиболее политически активную часть населения и задавало тон в различных общественных движениях. В социально-экономических и общественно-политических системах России и германских государств 2-ой пол. XVIII века было больше сходств, чем различий. Поэтому вполне закономерным является тот факт, что масонство в России развивалось в основном по тому же пути, что и немецкое масонство (особый интерес к высшим мистическим знаниям, иерархичность, аристократизм, популярность высших степеней с неизвестным руководством в сочетании с использованием масонских лож в политических целях).

§ 3. Основные этапы развития масонства в России, его соотношение с конституционализмом

Итак, дав краткий обзор развития масонств в Англии, США, Франции, Германии и Швеции, мы подошли, наконец, к проблеме становления и развития российского масонства. В первую очередь нас будут интересовать проблемы типологизации и периодизации российского масонства, а также ключевой для нас вопрос о соотношении масонства с мировым и отечественным конституционализмом.

На основе работ большинства исследователей можно выделить следующие этапы развития масонства в России (применительно к хронологическому отрезку с XVIII в до 1-й четверти XIX в):[177]

• 1698–1730 гг. – легендарный этап.

• 1731–1762 гг. – этап становления, бессистемная деятельность отдельных масонских лож;

• 1762–1778 гг. – преобладание в России английской (символической) системы (или елагинское масонство);

• 1778–1781 гг. – переходный этап (поездки А. Б. Куракина в Швецию и И. Г. Шварца в Берлин в поисках высшей масонской мудрости, истинного масонства);

• 1781–1792 гг. – преобладание «теоретического» (или научного) масонства («шведская система «Капитула Феникса» и розенкрейцерство Шварца-Новикова) вплоть до запрета масонских лож Екатериной II в 1792 г. как следствие «дела Новикова»;

• 1792–1801 гг. – этап негласного развития российского масонства, когда оно формально находилось под запретом (несмотря даже на вступление на престол Павла I);

• 1801–1810 гг. – этап Возрождения масонства в России, фактическое снятие запрета с деятельности масонских лож; многообразие конкурирующих масонских систем;

• 1811–1817 гг. – господство «шведской системы» Капитула Феникса под гласным надзором правительства вплоть до раскола в 1817 г.;

• 1817–1821 гг. – сосуществование двух масонских систем: «шведской системы «Капитула Феникса» и «Великой ложи Астреи» (английская система);

• 1821–1822 гг. – объединение двух систем в одну на компромиссной основе вплоть до официального запрета тайных обществ 1 августа 1822 г.

Данная периодизация развития масонства является авторской, существуют и другие её варианты. Предложенная же периодизация, на наш взгляд, наиболее логично и объективно отражает смену основных векторов развития масонства в России от его возникновения до запрета в 1822 гг.

Теперь попробуем дать краткую характеристику каждого из этих этапов.

1-й этап: 1698-1730 гг. – условно его можно назвать легендарным. Согласно масонским (и английским) преданиям масонство в России учредил Петр I сразу по возвращении Великого посольства из Западной Европы, то есть в 1698 г. По этой легенде Петр I был принят в масонство во время пребывания в Англии либо знаменитым архитектором Кристофером Реном, либо самим англо-голландским королем Вильгельмом III Оранским. По прибытии в Россию Петр I якобы основал ложу в Москве. Мастером стал Ф. Лефорт, первым надзирателем П. Гордон, вторым надзирателем – сам Петр I[178]. У легенды этой нет никаких документальных подтверждений и она является именно легендой в чистом виде. Если Петр I и был куда-либо принят, то только в «оперативное масонство», ведь идейное масонство оформилось не ранее 1717 г. Легенда о Петре I как первом масоне в России, видимо, была придумана российскими масонами во 2-ой пол. XVIII в. с целью повысить авторитетность своего учения в глазах дворянского общественного мнения. A сверхавторитетная фигура Петра Великого, да ещё и с его прозападными взглядами (а масонство было заимствовано тоже с Запада), подходила для этого как нельзя лучше.

2-й этап: 1731—1762 гг. – это этап становления российского масонства, характеризующийся возникновением и количественным увеличением масонских лож самых разных систем и направлений.

Первое документальное известие о существование масонства в Росси относится к 1731 г., когда Гроссмейстер Великой Лондонской ложи лорд Лоуэлл назначил капитана Джона Филипса Великим провинциальным мастером «для всей России» (сей факт упомянут в одном из изданий «Конституции» Андерсена). Но судя по всему, в «русские» масонские ложи (количество которых неизвестно) входили одни иностранцы, в основном, видимо, англичане. Так что считать основателем российского масонства вышеупомянутого Д. Филипса можно с очень большой натяжкой.

Сами российские масоны считали настоящим основателем масонства в России генерала на русской службе Джеймса (Якова) Кейта, который в 1740 г. был назначен Великой Лондонской ложей Великим провинциальным мастером России. Именно в 1740-е гг. в ложи стали вступать русские дворяне. Какого-то единого центра или преобладающей масонской системы в то время, судя по всему, не существовало. По отрывочным данным можно установить, что масонских лож в 1750–60-е гг. существовало не более десятка, в основном в крупных городах, действовали они изолировано и принадлежали к самым разным системам: и английской, и французской, и особенно немецкой (сохранились косвенные данные о связях петербургских лож с берлинской ложей «Грех Глобусов»)[179].

Во время правления Елизаветы Петровны масонство становится модным. В состав масонских лож вошла целая плеяда известных деятелей той эпохи: канцлер, генерал-аншеф Р. И. Воронцов (отец Е. Р. Дашковой), князья Голицыны, Трубецкие, Чернышевы, представители зарождающейся интеллигенции И. Н. Болтин и кн. М. М. Щербатов, литератор-классицист А. П. Сумароков, военный историк и статс-секретарь Екатерины II И. П. Елагин. Что же привело в масонство этих столь разных людей? Существует вполне обоснованное мнение о том, что в русском обществе елизаветинских времён ещё не оформились идейные и нравственные запросы, которые могли бы способствовать сознательному восприятию масонских идей. Поэтому масонство было модной забавой, освященной в глазах русской знати её заграничным происхождением[180].

В этой связи уместно привести отрывок из воспоминаний И. П. Елагина, будущего руководителя с 1770 г. английского масонства в России. Елагин пишет, что хотя он и интересовался масонскими тайнами как средством духовного обновления, он вступил в масонство в 1750 г. больше из любопытства и тщеславия, его привлекала возможность общения с людьми, «кои в общежитии знамениты» и стали высоко над ним «и чинами, и достоинством, и знаками», а значит, могли оказаться, «друзьями, споспешествующими его счастью». По его словам, в масонстве тогда не было никакого глубокого духовного содержания, «никакой мудрости, никакой пользы, а лишь предметы неудобь постижимые, обряды странные, действия почти безрассудительные…, символы нерассудительные, катехезисы, уму не соответствующие, повести, общему о мире повествованию прекословные, объяснения тёмные и здравому рассудку противные, которые или не хотевшими, или не знающими мастерами без всякого вкуса и сладкоречия преподавались». Работы в ложах казались ему «игрою людей, желающих на счет вновь приемлемого забавляться, иногда непозволительно и неблагопристойно». По его словам, братья-масоны «умели только в открытой ложе шутить и при торжественном вечере за трапезою несогласным воплем непонятные реветь песни и на счёт ближнего хорошим упиваться вином…, да начатое Минерве служение оканчивалось празднеством Бахусу»[181].

Впечатление о характере масонской деятельности в России тех времён складывается удручающее. Легкомыслие, праздность, безнравственность, карьеризм, стремление к развлечениям – такими рисуются стимулы вступления в масонство в 1740–1750-е гг. Хотя стоит учитывать, что писал эти строки Елагин несколько десятилетий спустя, пытаясь, видимо, всячески оттенить и возвысить собственную роль в становлении «правильного» масонства в России, выставить себя в качестве чуть ли не спасителя масонской идеи из того плачевного состояния, в котором она находилась. Так что, наверное, не всё было так печально и бездарно в раннем русском масонстве. Не только карьеризм и мода вели русских дворян в масонские ложи. Наверное, было и искреннее стремление к духовному совершенствованию и возрождению. Иначе сложно объяснить, почему, например, уже упоминавшийся Р. И. Воронцов приказал похоронить себя в Дмитриевском соборе во Владимире и украсить надгробие масонской символикой (пирамида, пеликан как символ мудрости и т. д.)[182]. Наверное, для него она что-то да значила.

Если же говорить об организационном уровне развития российского масонства в этот период, то о нём почти ничего не известно. Отсутствуют сведения о количестве лож и о том, по каким системам они работали; известны только ложа «Скромности» в Петербурге, основанная в 1750 г. и учрежденная от нее ложа «Северной Звезды» в Риге[183].

3-й этап: 1762—1778 гг. – характеризуется организационным оформлением российского масонства и господством английской системы (елагинское масонство).

В 60-е и особенно в 70-е гг. XVIII века масонство приобретает в кругах образованного дворянства все большую популярность. Количество масонских лож увеличивается в несколько раз, несмотря даже на скептическое (если не сказать полувраждебное) отношение к масонству Екатерины II. Естественно возникает вопрос, почему значительная часть российского образованного общества столь заинтересовалась масонским учением? Современный исследователь истории масонства Д. Э. Харитонович достаточно убедительно, на наш взгляд, считает, что рост популярности масонства в 1760-70-е гг. является прямым следствием изменений общественно-политической жизни и в общественной психологии, произошедших после смерти Елизаветы Петровны. К этому моменту в дворянском обществе окончательно прижились западные культурные ценности и образ жизни, начавшие внедряться во время реформ Петра I. Отмена обязательной государственной службы в 1762 г. предоставила русскому дворянству массу свободного времени, которое использовалось, конечно, по-разному, но в том числе и для личного самообразования, ознакомления с достижениями мировой культуры и науки.

И чем больше активизировался процесс овладения знаниями, тем сильнее и отчетливее звучал вопрос о смысле человеческой жизни. Ответ пытались найти в философии Просвещения, особенно в вольтерьянстве, которого придерживалась и сама императрица Екатерина II. Однако рационалистическая концепция Вольтера, сильная своей критической направленностью к существующим в мире порядкам, не давала положительного этического идеала.[184] Мало того, её прагматическая направленность фактически оправдывала нравственный цинизм придворных кругов. Недаром Н. Я. Эйдельман, великолепный знаток той эпохи, назвал 1760-70-е гг. временем правления «просвещенных циников».[185] Но среди дворянства, охваченного Просвещением, был и заметный процент людей мыслящих, с чуткой совестью, которые не могли примириться с распространенными при дворе и в высшем обществе алчностью, погоней за удовольствиями, фаворитизмом, желанием «попасть в случай», подсидеть ближнего своего и т. п.[186] Для них жизнь не сводилась к тривиальному карьеризму. Они нуждались в новом морально-нравственном идеале. Традиционное православие их удовлетворить не могло по вполне понятным причинам. В ходе петровских государственных реформ церковь превратилась в придаток государственного аппарата, прислуживая ему и оправдывая любые, даже самые безнравственные действия его представителей.

Именно поэтому и стал так популярен орден свободных каменщиков, ведь он предлагал своим адептам братскую любовь и священную мудрость на основе неискаженных истинных ценностей раннего христианства. В одном из частных масонских писем приводится следующий этический идеал: «истинный масон должен суетные забавы, как-то: карточную игру, сладострастие в столе и сему подобное – совсем от себя отторгнуть, а наипаче в доме своем он николи не тратит драгоценного времени в забаве карточной или неге столовой, но, яко истинный воин Христов, дом его есть Храм, в котором он, упражняясь в познании себя и в чтении божественных книг, познает свою немощь, злодеяния свои, свое падение и грех, и непрестанно сам с собой борется и, так упражняясь и познав ничтожность свою, и что он есть падший и грешник, он упражняется кротостию, диавольскую духовную гордость от себя отторгает и, так украшен смирением, он примером своим ставит пред человеками и неизвестным братьям, не говоря, дает о себе знать, что он в числе их».[187]

И, во-вторых, помимо внутреннего самосовершенствования, многих привлекала возможность овладеть тайными мистическими знаниями.

Ну и наконец, пышные ритуалы, одеяния, иерархичность, романтическая обстановка заседаний масонских лож ни могли не привлечь внимание русских дворян как людей, прежде всего военных, привыкших к военной форме и атрибутике, чинопочитанию и т. д.

Но среди этих причин главенствовала, на наш взгляд, все-таки первая – поиски нового этического идеала, смысла жизни.

В 1760-е гг. в масонство вступает большое количество представителей высшей дворянской аристократии и зарождающейся дворянской интеллигенции, как правило, оппозиционно настроенных по отношению к политическому режиму Екатерины II. Достаточно упомянуть вице-канцлера Н. И. Панина, его брата генерала П. И. Панина, их внучатого племянника А. Б. Куракина (1752–1818), друга Куракина кн. Г. П. Гагарина (1745–1803), князя Н. В. Репнина, будущего фельдмаршала М. И. Голенищева-Кутузова, уже упоминавшегося кн. М. М. Щербатова, секретаря Н. И. Панина и известного драматурга Д. И. Фонвизина и многих других.

Во многих дворянских семьях формируются целые библиотеки из книг масонского содержания, которые передавались из поколения в поколение. В качестве примера можно привести семью Паниных. В их семейном архиве (хранится в фондах РГАДА) сохранилось несколько рукописных книг, в которых содержатся выписки из истории масонства, а также из рекомендуемых масонам для домашнего чтения книг И. Арндта «Об истинном христианстве», И. Масона «О самопознании», «Карманной книжки для вольных каменщиков», «Апологии и защиты вольных каменщиков», «Хризомандера», «Таинство креста» Фомы Кемпийского и др.[188]

Что касается организационной структуры российского масонства этого периода, то ее развитие шло по двум направлениям. Большинство российских лож входило в систему английского или иоанновского масонства, состоявшую только из 3 традиционных степеней с выборным руководством. Главной целью провозглашалось нравственное самосовершенствование человека, взаимопомощь и благотворительность. Главой этого направления российского масонства был Иван Перфильевич Елагин, назначенный в 1772 г. Великой Лондонской ложей (старых масонов) Великим провинциальным мастером России. По его имени и вся система именуется елагинским масонством.

Меньшая часть лож работала по различным системам Строгого Наблюдения, признававшим высшие степени и делавшим упор на достижение высших мистических знаний (немецкое направление масонства). Начало было положено в 1762 г., когда была образована «Ложа счастливого случая» в Петербурге получившая патент от берлинской ложи «Трех глобусов», которую фактически возглавлял барон фон Гунд. В этой ложе признавались высшие тамплиерские степени, для управления которыми в 1765 г. был создан рыцарский Капитул во главе с немецким купцом Людером. В «Ложу счастливого случая» входили в основном немцы по происхождению.

В 1768 г. выходец из Германии некто доктор Штарк основывает Тамплиеркий Клерикат (духовная отрасль тамплиерской системы), который, правда, особого развития не получил. Начиная с 1765 г. ложи Строгого наблюдения пытался объединить брат куратора Московского университета П. И. Мелиссино, введя пышные церемонии и семистепенную систему с полукатолической обрядностью[189]. Дальнейшего развития «система Мелиссино» не получила, но на ее основе в России в 1770-е гг. стала распространяться немецко-шведская Циннендорфская система.

В 1771 г. в Петербурге бывший гофмейстер герцога Брауншвейгского фон Рейхель основал в Петербурге ложу «Апполона» как дочернюю от ложи «Трех золотых ключей» в Берлине, главой которой был сам Циннендорф. В 1774–76 гг. Рейхель вместе с князем Николаем Трубецким основали еще 7 лож: «Гарпократа», «Горуса», «Латоны» и «Немизиды» в Петербурге, «Изиды» В Ревеле, «Апполона» в Риге, «Осириса» в Москве.[190] Однако, затем они столкнулись с серьезными трудностями. Дело в том, что в 1773 г. Берлинская ложа подписала конкордат с Великой Лондонской ложей и обязалась не открывать новых лож вне Германии. Рейхель и Трубецкой оказались в изоляции, обратились было за поддержкой в Швецию, но там им посоветовали заключить соглашение с Елагиным.

В результате в сентябре 1776 г. был заключен союз рейхелеских и елагинских лож во главе с Елагиным, но при этом он дал согласие на автономию рейхелевских лож. В новый союз вошли 18 лож: 5 лож Рейхеля («Гарпократа», «Гаруса», «Немизиды», «Латоны», «Совершенного Согласия», «Девяти муз» (ее непосредственным главой был сам Елагин), «Утренней звезды», «Беллоны» в Петербурге, «Клио» в Москве) и 8 лож, получивших патент от Елагина, но по-прежнему работавших в своих системах (ложа «Скромности» в Петербурге, «Св. Екатерины трех подпор» в Архангельске, «Постоянства» в Москве, «Минервы» в Молдавии, «Талии» в Москве, «Равенства» в Петербурге, «Candour» в Москве (работала по французской системе), «Благотворительности» в Петербурге).

Вне союза остались ложа «Апполона» в Петербурге (наместный мастер-Розенберг), ложа «Осириса» в Москве (наместный мастер кн. Н. Трубецкой), ложа «Апполона» в Риге и «Марса» в Яссах.

Точное количество масонских лож в России в тот период до сих пор не установлено. Из тех же, что известны, большинство вступило (пусть и на разных условиях) в союз во главе с Елагиным. Однако союз этот оказался крайне недолговечным. Сам Елагин, несмотря на то, что отрицал высшие степени и резко критиковал «систему Гундову (Строгое Наблюдение) подлинно собачью», тем не менее с сочувствием отнесся к стремлениям многих масонов найти высшую масонскую мудрость. Именно с его подачи князь А. Б. Куракин, друг детства цесаревича Павла Петровича, под предлогом объявления шведскому королевскому дому о новой свадьбе наследника, отправился в 1776 г. в Стокгольм с тайной миссией – установить контакты со шведскими масонами, которые по слухам обладали этими высшими знаниями.

Однако миссия Куракина породила очередной раскол российского масонства.

4-й этап: 1778–1781 гг. – переходный этап в истории русского масонства. Характеризуется стремлением русских масонов приобщиться к высшим мистическим знаниям. С этой целью состоялись поездки кн. А. Б. Куракина в Швецию в 1776 г. и профессора Московского университета И. Г. Шварца в Курляндию и Берлин в 1781 г. В результате русское масонство разделилось на 3 части: ложи, подчинившиеся шведской системе (ими управлял так называемый Капитул Феникса); ложи, работавшие по английской системе (елагинские), сам Елагин, кстати, не признал внедрения шведской системы, хотя сам посылал в Стокгольм Куракина; аргументировал он это тем, что для него неприемлемо полное подчинение русских лож шведским, к тому же никаких особых высших знаний из Швеции получено так и не было. Наконец, третью часть составили московские ложи, также не признавшие шведскую систему, зато после поездки Шварца в Берлин воспринявшие немецкое розенкрейцерство в чистом виде без рыцарских степеней.

5-й этап: 1781–1792 гг. – характеризуется преобладанием так называемого теоретического (или научного) масонства, существовавшего в двух вариантах. Первый вариант – это шведская система, проникшая в Россию после поездки Куракина в Стокгольм. Оформилась она в феврале 1778 г., когда после визита шведского короля Густава III в Россию был открыт Капитул Феникса как Высшее масонское правление шведской системы в России. О его существовании знали только избранные – «просветленные братья» высших степеней (с четвертой и выше). Для непосвященных в высшие степени главным органом управления являлась Великая Национальная ложа, фактически alter ego Капитула Феникса (состав почти тот же). Первым префектом и того и другого был назначен князь Гавриил Петрович Гагарин (1745–1803), тайный советник, сенатор, склонный к мистике.

Как уже сообщалось выше, шведская система была во многом компилятивной, эклектичной, объединяя в 10 степенях и английскую систему (степени 1–3), и шотландскую (степени 4–5), и тамплиерство (степени 6–9), и, наконец, розенкрейцерство (10-ая степень). Основывалась она на принципах строгой иерархичности, беспрекословного подчинения низших братьев высшим, анонимности высшего руководства, отсутствия выборности, сословности на стадии рыцарских степеней, нетерпимости к другим масонским системам. Глава Капитула Феникса назначался главой Стокгольмского Капитула герцогом Зюдерманландским, тем самым русские масоны должны были оказаться в полном подчинении у Швеции. Именно этот момент сразу же вызвал подозрения у правительства Екатерины II, которая и дальше относилась к шведской системе с недоверием. Тем не менее, на первых порах шведская система приобрела большую популярность и по подсчетам Т. О. Соколовской к 1780 г. к ней примкнули 14 лож: «Апполона», «Горуса», «Феникса», «Благотворительности», «Блистающей звезды», «Св. Александра» в Петербурге, «Трех мечей», «Осириса», «Аписа», «Трех христианских добродетелей», «Союз молодых воинов» (состоял из французов) в Москве, «Нептуна» в Кронштадте, «Трех секир» в Ревеле, «Военного союза» в Кинбурне.[191]

В мае 1780 г. глава всех масонов шведской системы герцог Карл Зюдерманландский прислал в Россию инструкцию об учреждении при Капитуле Феникса Директории для централизованного управления русским масонством. Интересно, что введение такой системы для России объясняется в духе концепции Монтескье – обширностью пространств и необходимостью быстрого и точного выполнения законов, а также особого надзора для пресечения злоупотреблений и беспорядков. Не менее интересна структура Директории, которая делилась на 2 палаты (явное сходство с Парламентом): нижнюю (исполнительную, туда должны были входить масоны 7–8 степеней посвящения) и верхнюю (законодательную, куда входили братья 9 степени или командоры).

Директория подчинялась Великому мастеру IX Провинции, т. е. Карлу Зюдерманландскому. Все новые ложи могли утверждаться только с его разрешения, вводились обязательные полугодовые отчеты, направлявшиеся в Стокгольм, право Великого Стокгольмского Капитула присутствовать на заседаниях Директории Капитула Феникса и т. д.

С другой стороны, видимо, чтобы не оскорбить патриотических чувств русских масонов, в текст клятвы вступающего в рыцарскую степень были внесены изменения, и она была отредактирована так, чтобы не нарушать присягу российскому монарху: «клянусь повиноваться Великому Гроссмейстеру (т. е. Карлу Зюдерманландскому) во всем, что не противно верности, повиновению и покорности, коим я обязан моим законным государям и, как светским, так и церковным властям»[192].

Таким образом, возможные обвинения со стороны верховной власти в нарушении верности российскому престолу становились безосновательными.

В состав Капитула Феникса вошли представители высшей аристократии: князь Г. П. Гагарин (префект Капитула), князь Н. В. Репин, граф Ф. С. Строганов, граф А. И. Мусин-Пушкин, князья Долгорукие, князья Куракиных, графы Апраксины, графы Шуваловы и другие.

Однако уже с конца 1781 г. из-за того, что кн. Г. П. Гагарин поступил на государственную службу и был переведен в Москву на должность обер-прокурора 6 департамента Сената, собрания Капитула Феникса в Петербурге приостановились, центр российского масонства постепенно перемещается в Москву. К тому же отнюдь не всех русских масонов устроила новая шведская система. Тот же Елагин ее не признал, продолжая вести работы по английской трехстепенной системе. Примерно также поступило и большинство московских масонов во главе с И. Г. Шварцем и Н. И. Новиковым. В результате около половины всех российских лож шведскую систему не признали. Причина кроется в том, что из Швеции были присланы акты посвящения и обрядники не выше 7-ой степени. Из-за этого не была сформирована верхняя (законодательная) палата Директории (она должна была состоять из командоров 9-ой степени). К тому же никаких обещанных высших тайных знаний русские масоны от шведских лож не получили.

На волне этого разочарования и возникло второе направление «теоретического» масонства – московское розенкрейцерство. Связано оно прежде всего с деятельностью профессора Московского университета по кафедре философии и беллетристики И. Г. Шварца (1751–1784) и известного российского просветителя и издателя Н. И. Новикова (1744–1818). В 1779 г. и Шварц, и Новиков (к тому времени руководитель петербургской ложи «Латоны») переехали в Москву. Оба оказались не удовлетворены ни шведским, ни «елагинским» масонством. В первом их не устраивал явный перекос в сторону ритуалистики и обрядности, которые сильно смахивали на бутафорскую и ничего не давали для развития души. К тому же, еще раз отметим, что к тому моменту (а прошло уже 3 года с момента организации шведской системы в России) русские масоны никаких обещанных тайных знаний высших степеней не получили. Во втором, «елагинском» масонстве, Шварца и Новикова не устраивала сама постановка целей масонской деятельности. В елагинском катехезисе говорилось, что «вступать в масоны надо не для приобретения добродетелей, которые можно найти через веру и гражданские узаконения, и не для снискания премудрости, которую можно найти в школах, но для открытия и предания потомству некого важного таинства»[193], т. е. подразумевалось высшее мистическое знание, скрытое в масонстве, обнаружить и воспринять его – именно в этом, по-Елагину, состояла главная цель масонства.

Иначе рассматривал этот вопрос Новиков: «Душа и дух да будут единственными предметами нашими». Цель масонства Новиков, как и Шварц, видел в стремлении найти «правду человеческих отношений, освободить религиозное чувство от ложных заблуждений, пролить свет на природу личности и ее отношение к миру вообще, самому себе и своему ближнему в частности[194].

Тем самым масонская идея приобретала у Новикова и Шварца антропоцентрическое содержание: высшее знание не ради его самого, а ради поиска света истины и собственного самосовершенствования, а затем и совершенствования всего человечества. Видимо, Новиков и Шварц считали, что в каждом человеке скрыта искра божественной высшей истины, задача заключается в том, что ее пробудить.

В 1779 г. начинаются их поиски «истинного масонства» и «истинного знания», в Москве они создают ложу «Гармония», которая была объявлена тайной и «сиентифической» (т. е. научной). В нее, помимо Новикова и Шварца, вошла элита московских масонов: глава ложи «Осириса» Н. Н. Трубецкой и его брат Ю. Н. Трубецкой, поэт М. М. Херасков, кн. А. М. Кутузов, кн. П. И. Репнин, глава ложи «Трех знамен» П. А. Татищев, представители мистического направления в масонстве кн. И. В. Лопухин и С. И. Гамалея. Позднее к ним примкнули И. А. Поздеев, А. Ф. Лабзин и знаменитый архитектор В. И. Баженов. Обрядность и ритуал были сведены к минимуму. Главной целью был поиск высших истин для самосовершенствования. Свой идеал члены ложи «Гармонии» нашли в работах Клода де Сен-Мартена «О заблуждениях и истине» и Иоанна Арндта «Об истинном христианстве». В первой из них московских масонов привлекла идея деятельного добра и любви к ближнему, во второй – практический путь к этому идеалу. По мнению Арндта, путь к истине предельно прост – его указал еще Иисус Христос; суть его в том, что нужно идти на помощь ближнему, идти к слабым и больным, помогать своим братьям – людям, ибо в этом истинная вера, истинное служение Богу. В современном мире люди забыли Христа, они заменили его Богом из золота, камней и драгоценных металлов. Надо вернуться к истинному Христу и тогда через любовь «истинный» христианин обретет Царствие Божие внутри самого себя»[195]. Отсюда отрицательное отношение к современному духовенству и обрядам современных христианских церквей, стремление заменить религию обряда религией души.

Одновременно до московских масонов (или мартинистов, как их вскоре стали называть в конкурирующих ложах за увлечение идеями Сен-Мартена и Арндта) дошли слухи, что носителями истинных знаний являются немецкие розенкрейцеры. В результате летом 1781 г. по поручению ложи «Гармония» Шварц едет к знакомым масонам в Курляндию и с рекомендательными письмами от них в Берлин к руководителям немецких розенкрейцеров Вельнеру и Тедену. В октябре 1781 г. Шварц был посвящен ими в тайны розенкрейцерства и назначен «предстоятелем теоретической степени Соломоновых наук» на условии подчинения системе Строго Наблюдения во главе с принцем Фердинандом Брауншвейгским, а фактически Вельнером. С другой стороны, Шварц добился обещания от принца Брауншвейгского ходатайствовать на общемасонском конгрессе в Вильгельмсбаде в 1782 г. о выделении России в отдельную Восьмую Провинцию Ордена, независимую от Швеции.[196]

По возвращении Шварца, в Москве была создана двоякая организация масонства: Провинциальный Капитул и Директория, куда входили 4 ложи – «матери» с правом организации новых лож: «Латоны» (Новиков), «Трех знамен» (П. А. Татищев), «Осириса» (Н. Н. Трубецкой), «Сфинкса» (И. Г. Гагарин). Надстройкой над ними был «Теоретический градус Соломоновых наук» во главе со Шварцем, а после его смерти в 1784 г. – Новиковым. Тем самым, по организационной структуре московское масонство стало 4-х степенным: в обычных ложах работы велись по английской системе из 3 степеней, в качестве необязательного дополнения допускались рыцарские степени, а над ними – розенкрейцеровский «градус Соломоновых наук», цель которого, по словам Шварца, «познание Бога, природы и самого себя»[197].

Однако московские масоны довольно быстро разошлись в понимании путей и способов достижения высших истин. Большинство во главе с Новиковым пошло по пути, указанном Арндтом и Сен-Мартеном), то есть деятельной любви к ближнему и практическому воплощению своих идеалов в реальном мире. Меньшинство во главе с Лопухиным, Трубецким, Поздеевым пошло по пути, указанном в книге Фомы Кемппийского «Таинство креста», суть которого в том, что земная жизнь воспринимается как пролог к будущей небесной жизни, а значит, следовало все свои помыслы устремить к нему и отречься от «телесной жизни». А отсюда следует крайний мистицизм и попытки проникнуть в тайны мироздания при помощи магии, каббалы и алхимии.

Последователи Новикова исходили их того, что знание должно быть не выборочным, а всеобщим и ссылались на выдержки из трактата Тедена «Теоретический градус Соломоновых наук», привезенный Шварцем из Берлина. В нем говорилось, что «тот есть истинный философ, который всеми образы старается Бога, своего творца, самого себя и натуру познавать и ее столь различные действия испытывать». Сам Шварц не раз заявлял, что «человек, скитающийся по полям без просвещения малоспособен к восприятию истины»[198].

Именно в этом лежит разгадка активной просветительской деятельности московских розенкрейцеров во главе с Н. И. Новиковым.

В 1781 г. Шварц и Новиков создают «Дружеское Ученое общество», которое должно было заниматься устройством учебных заведений, пособиями нуждающимся, изданием полезных книг, «помогающим отцам в воспитании детей и поощряющих к образованию молодых людей». В общество вошли фактически все московские масоны, его фонды формировались за счет добровольных пожертвований. Особенно большие вклады внесли П. А. Татищев, князь А. Черкасский, князья Н. и Ю. Трубецкие, И. П. Тургенев.

В этом же 1781 г. Новиков взял в аренду типографию Московского университета, которая в 1788 г. выпускала уже более 40 % всех книг в России. В 1783 г. Новиков создает первую общедоступную библиотеку в России, в 1784 г. для расширения издательской деятельности создается акционерная Типографическая компания (из 14 ее учредителей 12 были масонами), а при ней еще 4 типографии (из них одна тайная в доме Лопухина для печатания масонских книг мистического характера).

Однако именного с этого момента начинаются правительственные гонения на московских масонов, завершившиеся в 1791–92 гг. закрытием Типографической компании, а затем арестом и осуждением на 15 лет заточения в Шлиссельбургской крепости Н. И. Новикова.

Среди историков до сих пор нет единства в определении причин столь жестких мер по отношению к Новикову правительства Екатерины II. Суммируя все основные точки зрения по этому вопросу, можно выделить следующие причины.

Во-первых, самой важной причиной бесспорно следует считать контакты московских масонов во главе с Новиковым с наследником престола Павлом Петровым, находившимся к тому моменту по сути во враждебных отношениях с Екатериной II. Именно этот факт в качестве главной причины репрессией против масонов признавала и сама Екатерина II в указе от 1 августа 1792 г.: «Они (имеются в виду масоны) употребляют разные способы, хотя вообще, к уловлению в свою секту известной особы; так и в упомянутой переписке Новиков сам признал себя преступником».[199]

Подобное поведение Екатерины, в общем-то, вполне объяснимо. Не имея никаких прав на престол, она постоянно опасалась заговоров, подозревая в качестве главного потенциального заговорщика своего сына Павла, у которого, как раз наоборот, формальных прав на престол было более чем достаточно. Масоны же возлагали на Павла, судя по всему, очень большие надежды, рассматривая его как продолжение ряда коронованных масонов – правителей типа Густава III в Швеции или Фридриха Вильгельма II в Пруссии (1786–1797). Характерно, что в 1782 г., когда на конгрессе в Вильгельмсбаде Россия была признана самостоятельной VIII Провинцией, пост Великого Провинциального Мастера был оставлен вакантным в расчете на Павла. В 1784 г. в журнале «Магазин вольнокаменщический» публикуется весьма недвусмысленное стихотворение (написанное, судя по всему, И. В. Лопухиным), рефреном которого были строки: «Украшенный венцом, Ты будешь нам отцом». В 1786–91 гг. московские масоны через знаменитого архитектора-масона В. И. Баженова установили непосредственный контакт с Павлом. Баженов во время строительства Каменноостровского дворца периодически передавал Павлу масонские книги мистического содержания[200]. Все это наложилось на тайный характер масонской организации. В результате в глазах Екатерины II масонство превратилось в опасный очаг оппозиционных настроений, она, видимо, стала воспринимать масонские ложи как готовую организационную оболочку для возможной разработки планов государственного переворота в пользу Павла.

Во-вторых, сказалась личная неприязнь Екатерины II к Новикову из-за его иронических выпадов против порядков при Дворе и морального разложения самой императрицы. Например, в середине 1780-х гг. Новиков написал сатирический рассказ «Седина в бороду, а бес в ребро», в котором высмеял специфические наклонности Екатерины II: «… эту даму морщины и седые волосы достаточно обезобразили, но искушением беса ей все казалось, будто она в 18 лет. Наряды, румяна и белилы в должностях своих…, ей беспрепятственно мечталось, будто молодые мужчины ею пленяются, вздыхают по ней и гоняются всюду за нею».[201] Понятно, как на такой личный выпад могла отреагировать Екатерина.

В-третьих, широкая благотворительная деятельность московских масонов, в частности раздача хлеба голодающим в 1787 г, с точки зрения Екатерины, была подозрительной. Она слишком уж оттеняла беспомощность местной администрации. К тому же существование некой альтернативной общественной силы противоречило самой сути абсолютистского режима, в котором подданные могли только выполнять указания свыше, но никак не выступать с собственной инициативой.

В-четвертых, в самом разгаре была Великая Французская революция. Уже тогда по европейским Дворам ходили слухи о причастности к ее организации масонов, иллюминатов и других тайных обществ. Екатерина II естественно не могла их не учитывать.

Итак, в 1792 г. все эти причины наложились одна на другую и привели к аресту и осуждению Новикова, ссылке его ближайших сподвижников Н. Н. Трубецкого, И. П. Тургенева, И. В. Лопухина, а затем фактическому запрету масонских лож по указу 1 августа 1792 г. (по иронии судьбы ровно через 30 лет в этот же день выйдет точно такой же указ Александра I о запрете деятельности тайных обществ в России).

Итак, Новиков как руководитель московских масонов был фактически обвинен в организации политического заговора в целях смещения с престола Екатерины II и возведения на него царевича Павла Петровича.

Так ли это было на самом деле – выяснить в настоящее время не представляется возможным. Существуют аргументы и «за» и «против». На наш взгляд, косвенные данные свидетельствуют, что связи Новикова с Павлом выражались не только в пересылке ему книг, но и имели политическую подоплеку. Во время следствия фигурировали некие таинственные документы из переписки Новикова с Павлом, на них ссылается московский генерал-губернатор князь А. А. Прозоровский, и на их основании и был вынесен приговор. Однако до нас они не дошли[202]. Сам Новиков вел себя на допросах противоречиво: с одной стороны признавал себя «достойным жесточайшего наказания», с другой – показывал только то, что уже и так было известно правительству; недаром сами следователи по делу Новикова вынесли общее впечатление, что в его ответах «есть нечто, сокрытое быть желающим»[203].

Как бы то ни было, на примере «дела Новикова» видно, что русское масонство не избежало политизации, по сути, повторив путь развития масонства во Франции, США, Швеции и, частично, Германии. Часть масонов во главе с Новиковым оказалась втянута в политическую борьбу придворных группировок, оказалась в числе проигравших, что привело к крайне негативным последствия для всего российского масонства.

6-й этап истории российского масонства – 792—1801 гг. – характеризуется негласной деятельностью масонских лож, которые все это десятилетие оставались под запретом. Численность их резко упала, все нестойкие колеблющиеся братья постепенно перестали посещать заседания лож гонимой организации. С другой стороны, это пошло на пользу российским масонам, так как в их рядах остались теперь действительно настоящие идейные сторонники масонского учения, все случайные попутчики, вступившие в масонство ради моды или из-за карьеристских соображений, отсеялись. По подсчетам (весьма приблизительным) Т. О. Соколовской, численность масонских лож уменьшилось за это десятилетие примерно на 2/3.[204] Наименее пострадали ложи шведской системы, изначально действовавшие в более секретной обстановке, чем ложи других систем; при приёме новых членов к ним предъявлялись более жесткие требования (несколько поручителей и т. д.); наконец, сама жестко иерархизированная организационная структура шведских лож с неизвестным для рядовых братье руководством – все это способствовало сохранению в тайне для правительства персонального состава этих лож. Хотя и в них наблюдается явный упадок деятельности (по вполне объективным причинам). Прекратился прием новых братьев, заседания лож проводились крайне редко (не чаще 2–3 раз в год)[205].

Если подобное отношение к масонству Екатерины II, исходя из вышеизложенного материала, вполне понятно, то совершенно нелогичными выглядят действия Павла I, так и не давшего разрешения на возобновление деятельности масонских лож. Ведь, казалось бы, масоны (особенно московские), пострадали именно из-за него. Однако Павел, взойдя на престол, лишь освободил из тюрьмы Новикова, разрешил Лопухину пребывание в столице, отменил ссылку Куракина, Трубецкого и Тургенева, и этим ограничился. Разгадка подобного отношения к масонам Павла непосредственно связана с вопросом о том, был ли сам Павел масоном. Большинство исследователей считают, что был. В качестве доказательств фигурируют портреты Павла с масонскими атрибутами в Стокгольмской галерее и музее П. И. Щукина, а также некая недатированная записка придворной Канцелярии (на нее ссылаются авторы двухтомника «Масонство в его прошлом и настоящем», воспроизведенном в сборнике «История масонства», изданном в 2003 г., но без ссылок на архивные фонды), в которой говорится, что Павел был тайно принят в масонство сенатором И. П. Елагиным в присутствии Н. И. Панина после отъезда шведского короля-масона Густава III из Петербурга летом 1777 г. и не позднее 1779 г.[206] Но даже если Павел формально и не стал масоном (прямых доказательств все-таки нет), то все – равно он испытывал с их стороны самое сильное влияние. Ведь практически все окружение Павла принадлежало к масонскому ордену. Достаточно назвать имена вице-канцлера и главного воспитателя Павла графа Никиты Ивановича Панина, его брата генерал-аншефа Петра Ивановича Панина, занявшего в 1776 г. пост заместителя Елагина в Великой Национальной ложе, одного из главных наставников Павла Тимофея Ивановича Остервальда, родственников Паниных князя Н. В. Репнина и князя Г. П. Гагарина, ставшего в 1779 г. главой шведских лож в России. Наконец, активными масонами были друзья юности Павла князь Александр Борисович Куракин (внучатый племянник Н. И. Панина) и капитан флота Сергей Иванович Плещеев (одновременно друг князя Репина), а также уже не раз упоминавшийся архитектор В. И. Баженов.

Восприятию масонских идей должны были способствовать и некоторые черты характера Павла: его склонность к мистицизму, религиозность, увлеченность рыцарской идеей, общая идеализация средневекового рыцарского прошлого.

Тем непонятнее дистанцирование Павла от масонов после прихода к власти в 1796 г. Объяснение, на наш взгляд, может быть только одно – к этому моменту резко изменилось само мировоззрение Павла и масонство перестало вписываться в его модель абсолютистско – полицейского государства, в котором не могло быть места никаким тайным обществам. К тому же Павел был одержим идеей объединения православной и католической церквей как противовесу идеям Французской революции, и сделал ставку в связи с этим не на масонство, а на Мальтийский Орден, гроссмейстером которого он стал в 1797 г. А, учитывая, что ряд масонских принципов стали лозунгами Французской революции, масонство было полностью дискредитировано.

В результате деятельность масонских лож при Павле I так и не была легализована. По недостоверным сведениям Павел во время коронации в Москве в апреле 1797 г. встречался с масонским руководством и объявил им, что ввиду опасных событий во Франции, возрождать масонство в России, по его мнению, преждевременно.[207]

В этой связи значительный интерес представился документ из архива видного масона П. И. Голенищева-Кутузова под названием «Записка об учреждении в России Ордена Внутренних рыцарей», обнаруженный и опубликованный Т. О. Соколовской в 1911 г. Суть этой записки, составленной, видимо, самим Голенищевым-Кутузовым, заключается в намерении создать некий Орден Внутренних рыцарей, цель которого – «духовное усовершенствование россиян, охранение престола и единодержавия». Предполагалось просить Павла I взять Орден под все покровительство. Дошла ли эта записка до Павла – неизвестно[208].

Для нас этот документ важен тем, что демонстрирует стремление части масонов добиваться – таки легализации деятельности масонских лож, что называется, не мытьем так катаньем, использовав романтические настроения императора и его увлеченность рыцарской идеей. К тому же это была явная попытка подстроиться под политический идеал Павла («охранение престола и единодержавия» как одна из главных целей будущего Ордена). Тем не менее, вплоть до трагической гибели Павла I в марте 1801 г. масонские ложи (неважно в каком обличии и под каким прикрытием) официально разрешены не были.

В этой связи нельзя не привести версию, согласно которой Павел, как нарушивший клятву ордена каменщиков, не покровительствовавший им и не разрешивший им проводить собрания, был приговорен масонами к смерти и, следовательно, дворцовый переворот 11 марта 1801 г. был осуществлен масонами.[209] В качестве главного аргумента фигурирует принадлежность большинства заговорщиков к масонскому ордену.

Данная версия представляется маловероятной, т. к. из всех участников заговора масонами были только Н. П. Панин и Л. Беннигсен, причем первый из них непосредственно в событиях 11 марта не участвовал. Нет ни одного свидетельства, которое бы указывало на участие в этом деле масонского ордена именно как организации.

7-й этап: 1801—1810 гг. – характеризуется возрождением масонства в России, фактическим снятием запрета с деятельности масонских лож; многообразием конкурирующих масонских систем.

На момент прихода Александра I к власти действующих масонских лож в России было очень мало, к тому же они не были объединены в единую организацию. В 1801–03 гг. в Петербурге и Москве действовали на полулегальном положении ложи как минимум трех систем. Во-первых, это ложа «Пеликана к Благотворительности» шведской системы во главе с Иваном Владимировичем Бебером (1746–1820), секретарем Капитула Феникса. Во-вторых, это ложи розенкрейцерского мистического направления.

Прежде всего, к ним следует отнести ложу «Умирающего Сфинкса», созданную последователем Новиковым А. Ф. Лабзиным (1776–1825), впоследствии вице-президентом Императорской Академии Наук, в 1800 г. на началах строжайшей конспирации. Один из высших постов в этой ложе занимал еще один активный деятель новиковского кружка мистик И. А. Поздеев (1776–1820), у которого все это время хранились акты московских розенкрейцеров. К ложе «Умирающего Сфинкса» примыкала учрежденная в 1803 г. в обстановке строгой секретности ложа «Нептуна» под руководством сенатора П. И. Голенищева-Кутузова (1768–1829). Фактически же он создал не новую ложу, а возобновил старую с таким же названием, которая была учреждена в Кронштадте в 1778 г. и возглавлял ее адмирал С. К. Грейг под началом которого и служил Голенищев-Кутузов. Ложа «Нептуна» считалась одной из самых нетерпимых и фанатичных, не признавала ложи других систем. Главной целью ее было достижение тайного мистического знания[210].

К третьему направлению относились ложи французской системы. Самой крупной из них была ложа «Соединенных друзей», учрежденная в Петербурге в 1802 г. камергером и генерал-майором А. А. Жеребцовым. Сам он вступил в масонство в Париже в 1800 г., быстро достиг высоких степеней с правом открывать ложи французской системы в России. Жеребцов был тесно связан с великим князем Константином Павловичем, который вступил в ложу в том же 1802 г. Благодаря этому состав ложи стал самым великосветским в России: помимо брата Александра I в нее вступили герцог Александр Вюртембергский, граф Станислав Потоцкий, граф А. Остерман Толстой, граф И. Ф. Нарышкин, будущий министр полиции А. Д. Балашов, будущий начальник III отделения А. Х. Бенкендорф, поэт П. А. Вяземский и другие. Сам же Жеребцов интересен тем, что являлся сыном О. А. Жеребцовой-Зубовой и племянником последнего фаворита Екатерины II. П. А. Зубова. И мать и дядя принимали самое активное участие в организации заговора против Павла I[211]. Ложа привлекала своими пышными обрядами, но в то же время цели ее деятельности были более чем серьезные и в какой-то степени политизированные (что в общем-то характерно для всего французского масонства): «стереть между человеками отличия рас, сословий, верований, воззрений, истребить фанатизм, суеверие, уничтожить национальную ненависть, войну, объединить все человечество узами любви и знания»[212].

Вскоре Жеребцов основал ложу «Палестины» в Петербурге (в нее вступили будущие руководители «Капитула Феникса» граф М. Ю. Виельгорский и С. С. Ланской) и ложу «Иордана» в Феодосии.

По ряду свидетельств к 1803–04 гг. масонство в России было окончательно легализовано. По одной из версий, секретарь «Капитула Феникса» и глава ложи «Пеликана» (шведского обряда) И. В. Бебер добился в 1803 г. аудиенции у Александра I, рассказал ему о масонстве и добился легализации деятельности лож. Мало того, Александр I якобы даже сам вступил в ложу «Пеликана», переименованную в честь него в 1805 г. в ложу «Александра Благотворительности к коронованному Пеликану».

По другой версии, масонство было легализовано в 1804 г., после того, как старый масон А. С. Сергеев (директор канцелярии рижского губернатора) обратился с письмом к Александру I с просьбой возобновить деятельность лож и согласие было получено («Его Величеству сиё не противно»)[213].

Вопрос о том, вступил ли в масонство сам Александр I, до сих пор остаётся открытым. Прямых документальных доказательств нет. Но в любом случае на первых порах масонству он явно симпатизировал и, по сути, оказывал покровительство.

В 1805 г. (по другим данным в 1807 г.) лютеранским пастором И. А. Фесслером была основана ложа «Полярная звезда», отличавшаяся свободомыслием и филантропией. Она пользовалась особой популярностью еще и потому, что покровительство ей оказывал друг Фесслера М. М. Сперанский, вступивший в нее то ли в 1807 г., то ли в 1810 г. Однако растущая популярность Фесслера привела к интригам против него со стороны руководителя шведских лож И. В. Бебера, который в средствах не стеснялся и в 1811 г. добился ссылки Фесслера в Саратов.

Борьба за влияние между ложами разных систем, в конце концов, стала достоянием общественности и привлекла внимание правительства. В 1810 г. новоиспеченный министр полиции А. Д. Балашов, член ложи «Соединённых друзей» решил, видимо, упорядочить деятельность масонских лож и прекратить ненужную конкуренцию. Он обратился к руководителям лож со следующим заявлением: «Начальникам существующих здесь масонских обществ известно, что правительство, зная их существование, не чинило никаких препятствий их собраниям. Со своей стороны и общества сии заслуживают ту справедливость, что доселе не подавали они ни малейшего повода к какому-либо на них притязанию. Но неосторожностью некоторых членов, взаимными лож состязаниями и некоторую поспешностию к расширению их новыми и непрестанными приятиями, бытие сиих обществ слишком огласилось. Из тайных они стали почти явными и тем подали повод невежеству или злонамеренности к разным на них нареканиям. В сем положении вещей и дабы положить преграду сим толкованиям, правительство признало нужным войти подробнее в правило сих обществ и удостовериться в тех основаниях, на коих они могут быть терпимы и покровительствуемы».[214] Ложам предлагалось прекратить на год прием новых членов и сдать на просмотр свои уставные документы и списки участников. Причем делалось это в обстановке строгой секретности так, что рядовые члены масонских лож не должны были знать об этой проверке.

Дать оценку поданным документам и выработать единые правила организации масонских лож в России должен был специальный секретный комитет во главе со Сперанским. Есть основания предположить, что данная проверка была направлена против, прежде всего французских лож, которые видимо, подозревались в том, что они могут быть использованы в интересах наполеоновской Франции, отношения с которой стремительно ухудшались. Иначе трудно объяснить, почему ложи французской системы «Соединенных друзей» и «Палестины» (куда между прочим входил сам Балашов) спустя год все еще не получили разрешения возобновить работы и прием новых членов. Не помогли даже профранцузские симпатии самого Сперанского, что лишний раз доказывает тот факт, что инициатива организовать проверку деятельности масонских лож исходила, скорее всего, от самого Александра I.

Впрочем, большинство руководителей петербургских масонов всех уставных документов не представило. Например, А. Ф. Лабзин и А. А. Жеребцов ограничились предоставлением только списков участников лож и описанием обрядов, а И. В. Бебер не представил актов высших степеней шведской системы, ограничившись тремя иоанновскими степенями.

Во время деятельности комитета Сперанского туда поступила анонимная записка на высочайшее имя с предложениями об устройстве масонства в России. Большинство исследователей считает, что автором ее был сам Балашов. Вот что в ней предполагалось: «Хорошее устройство масонства в Империи должно принести две существенные выгоды:

• оно должно остановить увеличение испорченности нравов, установляя добрую нравственность, утвержденную на прочном основании религии;

• оно должно воспрепятствовать введению всякого другого общества, основанного на вредных началах, таким образом, образовать род постоянного, но незаметного надзора, который по своим тайным сношениям с министерством полиции, доставил бы ему, так сказать, залог против всякой попытки, противной предполагаемой цели»[215].

Далее предлагалось следовать двум основным положениям. Во-первых, «сколько возможно «скрывать действия полиции в ее присмотре так, чтобы не только публика вообще или те, кто пытался бы вводить эти вредные начала, не подозревали этого надзора», но и чтобы рядовые члены лож оставались в неведении, что они «находятся под присмотром или покровительством правительства и чтобы только начальники ордена участвовали в этой тайне». Во-вторых, следует «установить масонство в первоначальной его чистоте. «Все то, что могли прибавить к нему в некоторых странах отдельные обстоятельства, чуждые для нас и которые, следует отделить от существенной части». Далее предлагалось образовать «центр соединения» масонских лож, к которому примыкали бы все ложи, учрежденные вне столицы и которые полиции было бы трудно проконтролировать. Таким центром соединения должна стать «ложа-мать», основанная в Петербурге; «всякая другая ложа, не основанная и не подчиняющаяся этой ложе-матери, не должна быть терпима».

Постоянное упоминание в записке «целей Вашего величества» позволяет предположить, что существовала какая-то секретная записка Александра I, в которой в общих чертах излагались желаемые цели деятельности масонских лож после их реформирования. К сожалению, пока эта гипотетическая записка в архивах не обнаружена. В целом можно согласиться с мнением Д. Э. Харитоновича, который считает, что реализация предложений Балашова (или иного не установленного автора записки) привело бы к «превращению российского масонства в тайно – полицейское государственное учреждение по распространению добродетели и недопущению зла»[216].

И ведь самое интересное, что так и произошло. На основании этой докладной записки комитет Сперанского в 1811 г. принял единые правила для масонства в России. Ложи делились на терпимые и нетерпимые. К последним относились:

• общества и братства, «коих главные и побочные занятия состоят в том, чтобы с какою бы то ни было целью рассуждать о предполагаемых в государственном правлении переменах или о средствам, коими могут быть осуществлены эти перемены, или о мерах, уже предпринятых с этой целью», т. е. признаются крайне нежелательными любые беседы на политические темы;

• «в коих безвестными начальниками обещают послушание клятвою или поднятием руки, словесно, письменно или какими бы ни было образом;

• в коих требуют обета молчания относительно тайн, открываемых сочленами;

• кои имеют тайную цель или которые для достижения известной цели употребляют тайные средства или сокровенные таинственные иероглифические формы»[217].

Фактически под запрет попадали ложи всех масонских систем, прежде всего шведские и розенкрейцерские, признававшие власть неизвестного начальства и занимавшиеся в высших степенях поисками тайных знаний. Тем не менее, именно ложи шведской системы были признаны наименее опасными. В силу каких причин – до сих пор не совсем понятно.

Единственно разрешенной ложей-матерью была признана Великая Национальная ложа (фактически «Капитул Феникса»), переименованная в Великую Директориальную ложу Владимира к порядку во главе с Бебером. Только она могла теперь учреждать новые ложи, а уже существующие обязаны были ей подчиниться Бебер обязался раз в полгода предоставлять в министерство полиции списки лож с указанием возраста, звания и занимаемой должности. Заседания лож допускались только с разрешения министра полиции.

Таким образом, была предпринята попытка поставить масонские ложи под полный правительственный контроль. Однако в полной мере сделать это не удалось, т. к. тот же Бебер подал «для апробации» только уставы и списки первых трех иоанновских степеней. Шотландские и рыцарские степени оказались вне контроля правительства, их носители собирались по сути тайно, соблюдалась строгая конспирация, протоколы собраний лож подписывались орденскими именами (т. е. псевдонимами). Кстати, подобная конспирация привела к тому, что исследователям масонства и в прошлом, и в настоящем крайне сложно идентифицировать носителей этих псевдонимов, и установить точный персональный состав хотя бы руководства масонских лож шведской системы. Стараниями Т. О. Соколовской удалось по косвенным источникам выяснить принадлежность лишь нескольких орденских имен. Так А. А. Жеребцов носил имя «Рыцаря венчанного креста» с девизом «Вскоре ярче заблестит», П. А. Шувалов (1774–1831) – «Рыцаря священного огня» с девизом «Умеренно и мудро», С. С. Потоцкий (1787–1831) – «Рыцаря покоящегося льва» с девизом «Покоится, но не спит»; М. Ю. Виельгорский (1788–1856) – «Рыцаря Белого лебедя» с девизом «Непорочность», С. С. Ланской (1787–1862) – «Рыцаря Воскресшего Феникса» с девизом «Из смерти жизнь».[218]

В целом же после подобных демаршей правительства российским масонам пришлось хотя бы внешне принять предложенное верноподданическое направление своей деятельности. Именно в этом ключе был выдержан новый Устав российских лож шведского обряда, разработанный в 1811 г. и окончательно принятый в январе 1812 г. Состоял он из 9-ти разделов, вступления и заключения. В первом разделе «О должностях к Богу и религии» говорилось: «Исповедуй на всяком месте божественный закон Христа Спасителя и не стыдись никогда, что ты ему принадлежишь. Евангелие есть основание наших обязательств, ежели ты не веришь, то ты не каменщик».[219] Тем самым ставится в довольно жесткой форме условие обязательного исповедания христианской религии. Второй раздел «О бессмертии души» содержал наставления, выдержанные в религиозном духе. Самым же интересным являлся третий раздел «О должности к государю и отечеству». В нем говорилось следующее: «Твоя первая клятва принадлежит Богу, вторая – Отечеству и государю… Чувствительный человек! Ты чтишь родителей своих, чти равно с ними и отцов государства. Они суть особы, представляющие Божества на земле сей. Если они ошибаются, сами они отвечать будут перед Судьей царей; но твое собственное рассуждение, зачастую несправедливое, не может уводить тебя от повиновения… Обнаружь со рвением все способности свои и направь их… для блага Отечества. Ежели когда-нибудь не исполнишь ты своей священной должности, ежели сердце твое не будет более от радости трепетать при нежном имени Отечества и государя твоего, то каменщики извергнут тебя из недр своих, яко противника общего порядка, яко недостойного быть участником в преимущественных выгодах такого общества, которое заслуживает доверенность и уважение государей, потому что любовь к отечеству есть одна из главнейших его пружин и что, ревнуя сделать лучшими граждан, требует оно, чтобы дети его с величайшею отличностью и по чистейшим побуждениям исполняли государственные должности».

Мы привели столь обширную цитату их Устава, так как она показывает, насколько изменились идеалы масонства по сравнению с первоначальными образами, воспринятыми из Англии. Как мы помним, один из основателей английского масонства Филалет призывал к религиозной и, особенно, политической терпимости. Масона, замешанного в антиправительственной деятельности, не стоит одобрять в его заблуждениях, но рекомендуется ни в коем случае не изгонять его из рядов масонства. В России – все наоборот: вместо космополитизма – приоритет национального патриотизма; вместо терпимости и аполитичности – верноподданичество и политическая нетерпимость.

Тем не менее, об идеалах свободы и равенства все-таки окончательно не забыли. В восьмом разделе «О должности к братьям» говорилось, что «в бесчисленной толпе существ, населяющих Вселенную, ты признал каменщиков братьями своими; не забывай никогда, что всякий каменщик, какой бы страны или состояния ни был, простирая тебе десницу свою, символ братской свободности, имеет священные права в твоей помощи и дружбе. Обет природы был равенство, но человек нарушил скоро оный. Каменщик восстанавливает первобытные права человеческого племени, он не жертвует никогда народным предрассудком и священный узел сравнивает здесь все состояния».

По сути, восьмой раздел довольно сильно противоречит третьему и закладывает совершенно иное свободолюбивое направление развития масонства.

Другие разделы Устава менее значимы. Разделы 4–6 были посвящены этическим вопросам, прежде всего о любви к ближнему, филантропии и благотворительности. Раздел 7 назывался «О нравственном совершенствовании себя», раздел 9 – «О должности к Ордену».

Если суммировать в целом, то новый Устав знаменовал дальнейшую эволюцию российского масонства в направлении национальных приоритетов и верноподданнических начал, но вместе с тем содержал элементы свободолюбия, демократизма и социальной справедливости. Видимо именно это и привлекло в масонстве будущих декабристов.

8-й этап развития российского масонства: 1811–1817 гг. – характеризуется господством лож шведской системы под тайным руководством Капитула Феникса и явным – производной от него Великой Директориальной ложи Владимира к порядку, во главе с И. В. Бебером.

По оценке Т. О. Соколовской в 1812–1813 гг. главенство шведской системы признало подавляющее большинство российских лож. При этом российское масонство приобретало все более национальный, патриотический характер. Целью ставилось использовать масонство во благо России. Предполагалось, что сплотив элиту общества, российское масонство поведет сородичей к высотам духовного совершенства. В состав масонских лож в это время влился цвет патриотически настроенной русской аристократии. Достаточно упомянуть кн. М. И. Кутузова-Смоленского, А. Остерман-Толстого, М. П. Баратаева, князей Долгоруких, Лобановых-Ростовских, графов Воронцовых, Виельгорских, Шуваловых и др.[220] Видимо, многих из них привлекли не только идейные принципы масонства, но и перспектива попасть во Всемирную ложу «Великих помазанников Божиих», которая по слухам состояла из наиболее просветлённых братьев из национальных Капитулов и ставила целью «бороться со злом и насилием в мире, с политическим и духовным деспотизмом, поднимать духовный уровень всех народов планеты, насаждая древо духовной свободы на развалинах насилия».[221] Имена членов этого Всемирного Капитула были неизвестны тем, кто к нему не принадлежал.

Существовал ли этот невидимый наднациональный Капитул на самом деле, до сих пор не установлено (не обнаружено документов ни подтверждающих, ни опровергающих факт его существования), но вне зависимости от этого возможность оказаться в рядах мировой элиты была для русской просвещенной аристократии весьма заманчивой.

Сами ложи приобретают в этот период своеобразный кружковый характер. Так в ложе Александра к коронованному Пеликану преобладали представители старого екатерининского дворянства и купечества, в ложах «Елизаветы к Добродетели» (названа так в честь жены Александра I) и «Соединённых друзей» – высшие круги петербургского дворянства, прежде всего высшие придворные чины; в ложе «Петра к истине» – немецкие врачи и инженеры; в ложе «Палестины» – деятели науки и искусства и выходцы из Франции, в ложе «Нептуна к Надежде» в Кронштадте – русские и иностранные моряки и т. д.

Однако количественное увеличение масонских лож в России привело к появлению разных взглядов на дальнейшее направление развития российского масонства. В 1814 г. довольно неожиданно в российском масонстве произошел раскол, окончательно оформившийся в 1816–1817 гг. Его инициатором выступил глава ложи «Петра к истине» Е. Е. Эллизен — врач Обуховской больницы, немец по происхождению, вступивший в масонство в 1811 г., являвшийся на тот момент членом «Капитула Феникса». В открытом письме Беберу (а по сути, рассчитанном на самую широкую масонскую аудиторию) он заявил, что существование в России высших масонских степеней и «Капитула Феникса» фактически незаконно, т. к. в 1810 г. Бебер предоставил в министерство полиции обрядники и уставы только первых трех степеней (видимо из-за того, что в актах высших рыцарских степеней одной из главных целей провозглашалась борьба с любыми проявлениями светского и духовного деспотизма и Бебер попросту не решился их передать в правительственные инстанции).

Эллизен предлагал сделать масонские ложи более отрытыми; заменить тайное самовластное управление часто неизвестных лиц более «лёгким», выборным и ответственным; отказаться от занятий мистикой и оккультизмом, а также от намерения восстановить древние рыцарские ордена. При этом, что интересно, Эллизен указывал (видимо, памятуя либеральные взгляды Александра I), что Густав III в Швеции воспользовался масонской организацией для восстановления абсолютизма.[222] В связи с этим нельзя не отметить оригинальный парадокс: выступая вроде бы за большую демократичность в деятельности лож, против высших степеней, за выборность руководства, Эллизен, получается, одновременно выступает и против борьбы с деспотизмом в любых проявлениях (а это как раз была одна из главных целей высших степеней).

Почему Эллизен выступил с таким заявлением? Наиболее вероятным объяснением представляется то, что он выразил мнение значительной части масонов (особенно молодых), которых не устраивали слишком жёсткие порядки в шведской системе масонства. Они хотели идти в ногу со временем, желали большей свободы и открытости (не стоит забывать, что все эти события происходили на фоне патриотического подъема 1812 г. и явного крена в сторону либерализма во внутренней и внешней политике Александра I). Скорее всего, на эту основную причину наложилась и другая. Эллизен первоначально выступил от лица так называемой «иностранной партии» в российском масонстве, которая к 1814–1815 гг. оказалась почти оттесненной от высших руководящих постов. Так что выступление Эллизена вполне вероятно можно объяснить и стремлением масонов нерусского происхождения восстановить своё пошатнувшееся положение.

Как бы то ни было, с этого момента в российском масонстве начинается серьезный раскол. Вначале Бебер, видимо, счел письмо Эллизена личным выпадом против себя и объявил, что отказывается от звания Великого Мастера, раз ему не доверяют и предложил вместо себя кандидатуру своего заместителя П. А. Шувалова (но тот отказался), а затем графа В. В. Мусина-Пушкина, но тот согласился управлять только иоанновскими степенями. В итоге руководителем высших степеней и «Капитула Феникса» остался по-прежнему Бебер. В июне 1815 г. он обратился с письмом к министру народного просвещения гр. Разумовскому, в котором доказывал полезность сохранения высших степеней, как охранителей «святых заветов христианства против ополчившегося неверия и ложного философствования». Одновременно он предлагал для «восстановления тишины» разделить масонские ложи на две системы, управляемые по-отдельности. Для управления оставшихся верными старым традициям лож он предлагал учредить вместо Директориальной ложи Владимира к порядку Великую Управляющую ложу под своим руководством и обязался давать отчёт о всех событиях, которые будут там происходить.

Письмо было передано генерал-губернатору Петербурга и тот дал согласие на учреждение двух Великих лож. Эллизен воспользовался этим разрешением и на основе 4 лож «Петра к правде», «Палестины», «Изиды», «Нептуна» учредил союз Великой ложи Астреи, названной в честь богини справедливости и правосудия. Руководителем нового союза был избран гр. В. В. Мусин-Пушкин-Брюс, его заместителем – Эллизен (который и осуществлял фактическое руководство). В Уставе Великой ложи Астреи говорилось, что она никогда не будет зависеть от неизвестных начальников или иноземных масонских правлений, не будет иметь никаких тайн от правительства, не будет заниматься поисками «сверхъестественных таинств» и следовать правилам «Иллюминатов, Мистиков и Алхимистов», «не будет стараться о восстановлении древних рыцарских Орденов».[223]

Целью новой организации провозглашалось «усовершенствование благополучия людей исправлением нравственности и распространением добродетели». Управляться Союз Астреи должен был на началах выборности, ответственности и сменяемости руководства.

Подобные принципы оказались очень привлекательны для, прежде всего, молодого поколения масонов. В результате начался массовый переход масонов в ложи Великого Союза Астреи. Дело дошло даже до того, что в союз Астреи перешла самая старая русская ложа шведской системы «Александра к коронованному Пеликану». Практически все масоны немецкого происхождения также перешли в союз Астреи. И. В. Бебер (тоже немец по национальности) фактически самоустранился от руководства прежней Великой Директориальной ложей и бездействовал. Инициатива перешла к более энергичным деятелям – сторонникам сохранения старой системы А. А. Жеребцову и гр. М. Ю. Виельгорскому. Последний в противовес союзу Астреи тайно учредил ложу «Трех добродетелей» в Петербурге, «Полярной Звезды» в Вологде и «Трех коронованных Мечей» в Полтаве, что привело к серьезным неприятностям с Министерством Внутренних Дел, которое потребовало объяснений.[224]

Летом 1816 г. по инициативе Жеребцова начались переговоры с Великой ложей Астреи о заключении Конкордата. В декабре того же года он был подписан. Согласно Конкордату упразднялась Великая Директориальная ложа Владимира к порядку, вместо нее создавались две материнские ложи: Великая ложа Астреи (работавшая по английской 3-х степенной системе) и Великая Провинциальная ложа (продолжавшая работать по шведской системе). Обе Великие ложи обязались поддерживать мирные отношения и не переманивать братьев-масонов друг у друга. Следует отметить, что, как и в 1810 г., правительство знало лишь о существовании Великой Провинциальной ложи, работами же высших степеней по-прежнему руководил «Капитул Феникса», состав которого держался в тайне.

Весной 1817 г. после длительных колебаний в союз Астреи перешел И. В. Бебер, в результате чего изменился состав Великой Провинциальной ложи и «Капитула Феникса». Великим мастером стал А. А. Жеребцов, а его заместителями М. Ю. Виельгорский и С. С. Ланской. Учитывая, что Жеребцов часто отсутствовал в столице, реальное управление ложами шведской системы сосредоточилось в руках графа Виельгорского и Ланского.

В целом же на протяжении 1817 г. продолжился переход масонов из лож шведской системы в союз Астреи. В частности туда перешла одна из крупнейших по численности и старейших лож – ложа «Соединенных Друзей». Тем самым наметился явный перевес союза Астреи.

9-й этап развития российского масонства – 1817–1821 гг. – характеризуется сосуществованием двух масонских систем: Великой ложи Астреи (английская система) и Великой Провинциальной ложи, а фактически тайного «Капитула Феникса» (шведская система).

Количественный перевес был на стороне Великой ложи Астреи. Ее относительный демократизм привлекал внимание прогрессивно настроенных представителей дворянской интеллигенции и офицерства. Именно в этот период туда устремились мыслящие и свободолюбивые люди, включая Грибоедова, Чаадаева и Пушкина. В масонство вступили и многие будущие декабристы. По подсчетам Д. Э. Харитоновича масонами были не менее 24 декабристов.[225] Братья Муравьевы-Апостолы, Рылеев и особенно Пестель рассчитывали использовать масонские ложи как готовую конспиративную форму для антиправительственной деятельности. Кстати, одна из первых декабристских организаций «Союз Спасения» была создана по принципам масонской ложи.[226]

Великая Провинциальная ложа также не собиралась сдавать свои позиции. На рубеже 1817–1818 гг. были учреждены 3 новые ложи: «Северных друзей» в Петербурге, «Ищущих Манны» в Москве и «Эвксинского Понта» в Одессе. Однако летом 1818 г. произошел новый кризис, связанный с письмом Жеребцова, в котором он давал согласие на переход недавно учрежденной ложи «Северных друзей» в союз Астреи. В результате в октябре 1818 г. Жеребцов был исключен из «Капитула Феникса», новым Великим Мастером был избран граф М. Ю. Виельгорский, а его заместителем С. С. Ланской. Капитул принял решение еще больше ужесточить дисциплину, исходя из точного соблюдения старинных уставов, так Дирекория Капитула впредь должна была состоять из одних Командоров 9-ой степени, имена которых рядовым масонам были бы неизвестны (кроме Виельгорского и Ланского). Во главе угла был поставлен принцип: «пусть наш круг будет мал, но крепок», т. е. главное – не количество братьев-масонов, а их качество (под этим понималась убежденность в правильности масонских постулатов, стремление сознательно заниматься совершенствованием своей личности, сплоченность и дисциплинированность). В отличие от Жеребцова новые лидеры Капитула Феникса и Великой Провинциальной ложи Виельгорский и Ланской обладали ораторским даром и необходимой энергией для претворения своих взглядов в жизнь.

Граф Михаил Юрьевич Виельгорский (1788–1856) был очень образованным и культурным человеком с достаточно мягким характером. Не довольствуясь обычными ритуальными работами в ложах, он вместе со своим другом С. С. Ланским организовывал поучительные беседы на дому, куда собирались лучшие представители столичной интеллигенции. Практически все современники положительно отзываются о Виельгорском как человеке. Вот как, например, охарактеризовал его знаменитый поэт П. А. Вяземский:

Всемирной ярмаркой и выставкой всесветной

Был кабинет его, открытый настежь всем;

Кто приносил туда залог мечты заветной,

Кто мысль, кто плод труда, кто приходил ни с чем.

Актер, магнетизер, мыслитель величавый,

Скрипач и букинист, и тенор, и хирург,

И все искатели, которые за славой,

Да за деньгами теснятся в Петербурге, —

Все проявлялось здесь на пробе и поклоне,

Здесь был их первый шаг с залогом на успех.

Хозяин ласковый в домашнем Вавилоне

Умел все выслушать и надоумить всех…[227]

Главными целями для Виельгорского было самосовершенствование, борьба с собственными слабостями и постижение тайных истин.

Виельгорского прекрасно дополнял Сергей Степанович Ланской (1787–1862), прокурор Сената, действительный статский советник, в будущем министр внутренних дел (с 1855 г.) и активный участник разработки «великих реформ» Александра II. Современники отмечали его сильный характер, решительность и настойчивость, ораторский дар. Целью масонства он считал пробуждение во вступающих в масонские ложи чувства человеческого достоинства, ненависть к злу и насилию в любых проявлениях, привлечение в масонство возможно более широкого круга достойных людей, дабы «увеличением рати служителей света победить легионы тьмы». Ланской был принципиальным человеком, был верен своим идеалам и после запрещения масонства не дал расписки и вышел в 1823 г. в отставку.

Благодаря этим ярким личностям авторитет и популярность Великой Провинциальной ложи увеличились и к середине 1821 г. ей подчинялось уже 12 лож. Наметилось постепенное сближение позиций двух Великих лож, часто оказывались взаимные услуги. При этом следует отметить, что союз Астреи считался, видимо, более благонамеренным с точки зрения правительства, чем Великая Провинциальная ложа (наверное смущала её таинственность и строгая иерархия). В качестве примера можно привести эпизод с основанием в Москве ложи «Гарпократа» в 1821 г., которая формально входила в союз Астреи, но фактически являлась прикрытием ложи «Нептуна» (руководителем был один из старейших масонов П. И. Голенищев-Кутузов, имевший много врагов), тайно входившей в «Капитул Феникса».[228]

Постепенно противоречия сглаживались и в июне 1821 г. было принято решение об объединении в однородную систему на основе «истинной древней шведской системы».

С этого момента начинается 10-й этап развития российского масонства: 1821—1822 гг., характеризующийся восстановлением единства на компромиссной основе.

Объединению двух великих лож, судя по всему, способствовали опасения руководства Великой ложи Астреи, что «мягкость управления и выборность высших должностных лиц могут привести к дальнейшему распространению «вольномыслия», вследствие чего масонские ложи могут приобрести антиправительственный характер. Так фактически второе лицо в Великой ложе Астреи сенатор Е. А. Кушелев писал в годовом отчете о деятельности масонских лож на имя Александра I о распространении «вольномыслия» среди членов лож, об обсуждении «несвойственного духу Российской Империи выборного конституционного правления».[229] И опасения эти были небеспочвенными, памятуя планы Пестеля использовать масонские ложи в качестве готовой организационной формы для антиправительственной деятельности. К тому же и декабристские организации создавались явно по масонскому образцу, напоминая систему Строгого Послушания с неизвестным начальством и жесткой дисциплиной, что видимо, особо импонировало тому же Пестелю.

Ложи же шведской системы под руководством Виельгорского и Ланского были более консервативными, предъявляли более жесткие требования к своим участникам и не допускали (во всяком случае, формально) обсуждения политических вопросов, делая упор на нравственное самосовершенствование и изучение мистических книг.

Поэтому объединение и было осуществлено на принципах Великой Провинциальной ложи шведской системы с ее жесткой дисциплиной и иерархичностью. По-видимому, с точки зрения руководителей союза Астреи, это должно было привести к снижению оппозиционных настроений среди масонов и предотвратить возможное запрещение масонских лож в России. Тем более предупреждающие действия правительства уже последовали. В частности министр народного просвещения кн. А. Н. Голицын в июне 1821 г. запретил печать масонскую литературу, а в конце года была официально приостановлена деятельность польских масонских лож (окончательно они были запрещены в ноябре 1822 г.).[230]

Торжественное объединение двух российских Великих лож окончательно состоялось 12 марта 1822 г. и было приурочено к очередной годовщине вступления на престол Александра I. Чтобы продемонстрировать верноподданнический дух объединённого российского масонства, Александру I были отправлены две оды, сочиненные поэтом-масоном Н. Ф. Остолоповым. В одной из них воспевались добродетели справедливого монарха: «Народов сильных победитель, он славою венчал свой век, но блага подданных рачитель, он вместе – царь и человек». В другой оде содержалась благодарность Александру I за покровительство и надежда, что подобное отношение к масонству сохраниться и впредь:

Днесь с Александром на престоле

Сама Премудрость восседит.

Она сама свой взор к нам обращает

И с видом благостным вещает:

«Я знаю Ваших цель работ,

Она священна и полезна;

Вас не постигнет участь слезна

От прежних бед, – я Вам оплот!»

Тем не менее, высшее руководство российских масонов по своим каналам, видимо, узнало о готовящимся указе о запрете масонских лож. Иначе сложно объяснить, почему 24 июня 1822 г. на торжественном собрании Великой Провинциальной ложи, посвященном дню святого покровителя всех масонов Иоанна Предтечи, выступление главного витии (оратора) «Капитула Феникса» П. С. Кайсарова было проникнуто открыто оппозиционным духом, содержало в завуалированной форме выпады против безнравственности системы управления и, по сути, очень напоминало политическое и идейное завещание (или как метко определила Т. О. Соколовская, «крик осужденного на смерть, ведающего, что слова, которые он сейчас еще сможет крикнуть толпе, будут последними словами»[231]).

В своем выступлении П. С. Кайсаров призвал к уважению добродетели, равенству, признанию человеческого достоинства личности, независимо от места в социальной иерархии; призывал вельмож, находящихся у кормила власти, к отказу от чиновничьей чванливости и к беспристрастности, уважению гражданской добродетели, а не происхождения («ласкательство да не заступает у них место заслуг, оказываемых Отечеству»). Далее содержался призыв к правителям народов (явный намек на Александра I) соблюдать законы, ими же изданные. Завершалась речь призывом к масонам к активной деятельности с помощью личного примера: «В наши времена, в которые величайшие злодеи пользуются уважением, в которые лесть предпочитается истине» (на наш взгляд, это явный намек на Аракчеева), «блеск – достоинству, так называемое умение жить – чистосердечию и благочестию, в которые все более или менее гордятся быть мастерами притворства, в которые все более или менее раболепствуют эгоизму – тот не достоин звания вольного Каменщика, кто бездействует».[232]

Подобная речь, проникнутая критическим и оппозиционным отношением к современному положению вещей в обществе и государстве, уже сама по себе могла вызвать крайне жёсткую реакцию со стороны высшей государственной власти. Но эта самая власть, в сторону которой было выпущено столько критических стрел Кайсаровым, на удивление, никак не прореагировала. Скорее всего, потому что судьба масонства в России была уже решена и правительство не посчитало нужным вдаваться в частности.

1 августа 1822 г. появляется знаменитый рескрипт Александра I министру внутренних дел В. П. Кочубею о запрещении тайных обществ, в том числе масонских лож. Необходимость этой меры объясняется «беспорядками и другими соблазнами, возникшими в других государствах от существования разных тайных обществ, из коих иные под наименованием лож масонских, первоначально цель благотворения имеющих, занимались сокровенно предметами политическими (в рукописном варианте подлинника рескрипта эти слова подчеркнуты – Авт.); впоследствии обратились к вреду спокойствия государств и принудили в некоторых из них сии тайные общества запретить».[233]

Приведенный абзац рескрипта не оставляет сомнений в главной причине запрета тайных обществ в России, которой являлись революционные события в Италии и Испании в 1820–1821 гг. Александр I знал, что венты итальянских карбонариев были построены по образцу масонских лож, а сами ложи зачастую превращались в филиалы революционной организации. В Испании дело обстояло примерно так же. Зная о существовании декабристских обществ, о распространении оппозиционных настроений в ложах союза Астреи (вспомним доклад Кушелева), о борьбе с деспотизмом как одной из целей высших степеней лож шведской системы, Александр I вполне обоснованно опасался, что масонские ложи в России могут быть использованы по примеру Италии и Испании в революционных целях.

Этот вывод подтверждает следующий абзац рескрипта, где Александр I пишет, что данное мероприятие проводится «дабы преграда была полагаема всему, что ко вреду государства последовать может и в особенности в такое время, когда к несчастию от умствований, ныне существующих, проистекают столь печальные в других краях последствия».[234] С этой целью все тайные общества, под какими бы они названиями не существовали, как-то масонские ложи и другие (масонские ложи специально выделены – Авт.), закрыть и учреждения их впредь не допускать.

Объявив о том всем членам этих обществ, взять с них подписку, что они ни под каким видом в масонских ложах или иных тайных обществах, под какими бы благовидными названиями они не существовали, состоять не будут не внутри империи, не вне ее.

Всем министрам потребовать от своих чиновников, чтобы они откровенно объявили, не состоят ли они членами масонских лож или иных тайных обществ в империи или вне ее, так как присягу могут приносить одну и только государю.

От участников тайных обществ взять специальную подписку, что принадлежать к ним больше не будут, в случае отказа – исключить со службы.

Военным и гражданским губернаторам строго следить, чтобы никто ни под каким предлогом никаких лож или тайных обществ не учреждал и чтобы чиновники также дали подписку, что более в тайных обществах состоять не будут.[235]

Несмотря на то, что подобный указ был ожидаем и, как уже было сказано, высшее масонское руководство скорее всего знало о его подготовке, для большинства рядовых масонов рескрипт Александра I был полной неожиданностью, как гром среди ясного неба. С. П. Фонвизин в письме С. С. Ланскому отмечал, что «большая часть братьев была объята страхом и боязнью случившееся как наказание Господне за лень, беспечность и нерадение к исполнению заветов Ордена».[236] Многие масоны отмечали, что с запретом Ордена они потеряли стимул к многому совершенствованию, работе над устранением своих недостатков. Тот же С. П. Фонвизин писал: «Хотя, может быть, истинные, верные и добрыми подвигами подвизающиеся братья немало не потеряют от запрещения наружных работ, но мы, бедные, слабые, страстями и слабостями обуреваемые, соблазнами внешними и внутренними колебаемые братья, много потеряли от такового запрещения, мы лишились наружного пункта соединения и вместе с ним лишились всех его благотворных влияний».[237] Ему вторит офицер лейб-гвардии Измайловского полка Л. Д. Симанский (1791–1828), который следующим образом в своем дневнике описал чувства, испытанные им при закрытии масонских собраний: «Со стеснённым сердцем подписал я оною (подписку) 28 августа 1822 г.; подобно как нежный и благородный сын, расставался с чадолюбивым отцом, что немало было для меня болезненно, зная из опыта, что и при всех сих вспомогательных средствах к усовершенствованию самого себя, весьма часто забывал и пренебрегал оными, по недостатку же собственного прилежного размышления и происходивших от оного внутренних работ; наиболее же частое общение с братьями, взаимно друг друга подкрепляющее, не давало мне свернуть с пути истины; отныне сих наружных работ запрещение действительно было мне болезненно, ибо тайно предсказывало мне близкое падение и охлаждение ко всему тому, к чему одна только благость Спасителя Вселенной удостоила меня призвать; одна только надежда на Отеческое милосердие Его, что не оставит меня совсем погибнуть, подкрепляет меня».[238]

И Симанский, и Фонвизин и многие другие масоны не раз отмечали благотворное влияние своих вышестоящих учителей-масонов, которые развивали у них чуткость к своим душевным движениям, были действенными стимулами к нравственному самосовершенствованию. Теперь этого «наружного пункта соединения и общения» они оказались лишены.

Конечно же, после второго запрещения в 1822 г. масонство в России не было полностью уничтожено. Сохранились многочисленные свидетельства, что наиболее идейные и принципиальные масоны, прежде всего руководящий состав «Капитула Феникса» (М. Ю. Виельгорский, С. С. Ланской, Н. А. Головин), а также представители мистического направления из «нерегулярных лож», которые изначально действовали тайно и были неподконтрольны правительству (И. А. Поздеев и др.), продолжали тайно собираться в тесном кругу вплоть до 1860-х гг., прежде всего, в Москве, и в меньшей степени, в Петербурге.[239]

Но запрет подорвал влияние масонства на общественное мнение. Будучи изолированным от общества, действуя в сугубо конспиративной обстановке, оно перестало быть массовым общественным движением, перестало оказывать воздействие на умы и настроения дворянской элиты. Со смертью Виельгорского, Ланского и других видных масонских деятелей, лишённое пополнения, «александровское» масонство попросту постепенно исчезло. Новое возрождённое масонство начала XX в. имело со старым очень мало общего и развивалось в совершенно ином направлении, гораздо более политизированном. Но рассмотрение дальнейшего развития российского масонства выходит за рамки нашей работы.

Итак, на основе вышеприведённого обзора краткой истории развития, масонства за рубежом и в России подведем итоги и, прежде всего, попробуем ответить на главный интересующий нас вопрос – как же соотносятся масонство и конституционализм? По нашему мнению, конституционализм можно охарактеризовать как политико-правовое течение общественной мысли, выступающее за введение Конституции как высшего закона государства, основанного как минимум на трех составляющих: определение неотчуждаемых прав и свобод личности; введение фундаментальных законов, обязательных для всех, включая и монарха; создание законодательной ветви власти в лице Парламента, представляющей мнение народа и ограничивающей единовластие монарха (применительно к XVIII–XIX вв.).

Масонство, на наш взгляд, также является течением общественной мысли, но течением прежде всего нравственно-этическим, цель которого – поэтапное объединение всего человечества на основе христианских ценностей (братства, всеобщей любви и взаимной поддержки, альтруизма, максимальной терпимости), путём нравственного совершенствования отдельно взятой личности. В определенной степени масонство можно считать экуменистическим движением, попыткой создать новую внеконфессиональную религию вначале в рамках христианской цивилизации, а затем и всей планеты. С религией масонство сближает большая роль, отводившаяся символам, обрядам и ритуалу.

Оба общественных движений в значительной мере пересекаются. Во-первых, и масонство, и конституционализм целью ставили реформирование общества, по-разному расставлялись лишь акценты. В конституционализме упор делался на реформирование прежде всего политической системы с помощью правовых средств (разработка и введение Конституции и т. д.). Масонская доктрина основное внимание уделяла изменению нравственного облика людей. Идеологи масонов исходили из того, что какими бы разумными и прогрессивными не были законы и основанная на них общественно-политическая система, сами по себе они не могут даровать всемерного благополучия людям, большинству которых неведомы чувства любви и сострадания к ближнему (в этом масоны коренным образом расходились с идеологами Просвещения). Поэтому масоны ставили целью прежде всего изменить нравственный климат в обществе, перевоспитать постепенно большинство человечества путем нравственного, умственного и физического совершенствования каждой отдельной личности (масоны недаром уподобляли себя настоящим каменщикам, которые, прежде чем приступить к кладке здания, тщательно обрабатывают каждый камень и возводят из них фундамент). Мечтой масонов было создание в отдаленном будущем большинства, проникнутого возвышенными масонскими идеями. Тогда сами бы собой отпали уродливые формы взаимоотношений во всех сферах жизни, основанные на алчности, эгоизме и властолюбии.

Масонство первоначально мыслилось как аполитичное движение. Но таковым оно осталось (да и то с определенной долей условности) только на своей родине – в Англии, где к моменту возникновения масонства уже были проведены минимальные политические преобразования, удовлетворившие большинство общества (существовал Парламент, определенные права и свободы личности, действовала Конституция, пусть и не в виде единого документа). В странах же континентальной Европы, где продолжали существовать абсолютистские режимы, и в американских колониях Англии, где действовала системы колониального угнетения, масонство по мере своего распространения стало политизироваться и, более того, постепенно приобретало оппозиционную местным правящим режимом направленность. Особенно ярко это проявилось в североамериканских колониях и во Франции, где масонство превратилось в организационную оболочку антиправительственного движения (благо этому способствовал тайный характер деятельности масонских лож). Исключением является, разве что Германия, но и там подобные тенденции использования масонских лож в политической борьбе были, что называется, налицо (достаточно вспомнить «Общество иллюминатов» А. Вейсгаупта).

В России тенденция политизации масонства также проявлялась в полной мере. Это и активные контакты, прежде всего, московских масонов с опальным Павлом Петровичем и связанное с этим «дело Новикова», приведшее к первому запрету масонских лож; и распространение оппозиционных настроений, «вольномыслия» в масонских ложах союза Астреи в 1817–1821 гг., активное участие в них будущих декабристов, что привело к вторичному запрещению масонства в 1822 г.

Во-вторых, с чисто формальной стороны, многие идейные принципы и даже терминология конституционализма перекликаются с масонскими, а иногда и напрямую оттуда заимствованы. Так, например, само понятие Конституция в смысле учредительного документа впервые стало употребляться именно в масонских ложах (вспомним Конституции Андерсена). Многие лозунги Американской и Великой Французской революций безусловно имели масонское происхождение (Свобода, Равенство, Братство; борьба с любыми проявлениями деспотизма и несправедливости; стремление к счастью на Земле и т. д.).

Кроме того, масонство с его идеями религиозной и политической толерантности, взаимопомощи, нравственного самосовершенствования (во всяком случае, на первых порах) способствовало раскрепощению общественного сознания, его рационализации, освобождения от пут религиозного догматизма, причем как в Европе, так и в России. Без этого было бы вряд ли возможно распространение в обществе свободомыслия и конституционно-правовых идей.

Наконец, в-третьих, и на Западе и в России четко прослеживается значительное совпадение персонального состава приверженцев конституционализма и масонства. Достаточно привести такие имена, как Б. Франклин, Т. Джефферсон и Дж. Вашингтон в США; Бриссо, Демулен, Дантон, Мирабо и, вполне возможно, Робеспьер – во Франции. В России четко установлена принадлежность к масонству таких представителей конституционного движения как братьев Н. И. и П. И. Паниных, секретаря Н. И. Панина известного драматурга Д. И. Фонвизина, декабристов Н. Муравьева, К. Рылеева, П. Пестеля. Судя по всему, членами масонских лож являлось и большинство участников Негласного Комитета.

Таким образом, можно сделать вывод, что у конституционализма и масонства больше точек соприкосновения, чем различий. Масонские ложи в странах с абсолютистскими режимами часто использовались в качестве организационной формы для оппозиционной деятельности, включая и борьбу за введение Конституции, Парламента, прав и свобод человека.

Глава III. Абслютизм в Западной Европе и России: сходство и различия

§ 1. Абсолютизм и самодержавие: соотношение понятий

Прежде чем перейти к анализу соотношения понятий «абсолютизм» и «самодержавие», необходимо хотя бы в общих чертах разобраться с терминологией, прежде всего, касающейся типологии монархий. Далее нам будут не раз встречаться такие понятия как абсолютная монархия, дуалистическая монархия, парламентская монархия. Дать им четкое определение, которое бы исключило двусмысленность в их трактовке – такова наша первостепенная задача.

Сразу обратим внимание на то, что определения разных видов монархии можно дать в двух основных вариантах – юридическом и социально-политическом.

В большинстве работ по теории государства и права монархия определяется как особая форма правления, характеризуемая следующими признаками:[240]

• формальная принадлежность верховной государственной власти одному лицу-монарху;

• бессрочность (пожизненность) полномочий монарха как главы государства;

• приобретение власти в порядке престолонаследия, а не в результате выборов.

Монархии традиционно делятся на две большие группы: неограниченные и ограниченные.

В неограниченной монархии власть монарха формально никем и ничем не ограничена. Ему принадлежит вся полнота законодательной, исполнительной и судебной власти, источником которых он и является. Именно такая монархия и называется по-другому абсолютной.

В ограниченной монархии власть монарха ограничена либо определенным государственным институтом (Парламентом, Государственным Советом и т. д.), либо специальным правовым документом – Конституцией или законами, ее заменяющими.

Ограниченные монархии делятся на следующие виды:

• рабовладельческая и раннефеодальная монархия; власть монарха ограничена в них народным собранием или гвардией (дружиной); примером такой монархии является Древнерусское государство;

• сословно-представительная монархия; власть монарха опирается на поддержку представителей свободных сословий и ограничивается ими; в качестве примера можно привести Англию в XIII–XV вв., Францию в XIII–XIV вв.);

• дуалистическая конституционная монархия; власть монарха ограничена Конституцией, при этом исполнительная власть полностью остается у монарха, а законодательная власть осуществляется совместно монархом и Парламентом. У монарха сохраняются весьма серьезные законодательные полномочия (право абсолютного вето, законодательной инициативы, роспуска Парламента, но с назначением новых выборов и т. д.). Однако монарх теряет право принимать законы своей единоличной властью. Сделать это возможно лишь с санкции Парламента. Сам Парламент лишен возможности влиять на выбор правительственного курса, но имеет право привлекать министров к уголовной ответственности. Подобный вид монархии существовал во Франции в 1814–1848, 1852–1870 гг., в Австро-Венгрии в 1867–1918 гг., в Германской империи в 1871–1918 гг., в России в 1905–1917 гг.

• парламентская (парламентарная) конституционная монархия характеризуется тем, что монарх фактически лишен реальных властных полномочий и выполняет только представительские функции. В политической системе государств с такой формой правления действует принцип: «монарх царствует, но не правит». Реальные властные полномочия принадлежат высшему представительному и законодательному органу страны – Парламенту, которому подчиняется правительство, руководимое лидером парламентского большинства. Наиболее яркий пример такой формы правления – Англия с конца XVII в. (после Славной революции 1688–1689 гг.). Естественно, возникает вопрос, а зачем вообще нужен монарх в государствах с подобной формой правления. Ответ видится в следующем. Во-первых, монарх воспринимается как символ государства, залог стабильности и преемственности исторических традиций. Во-вторых, в таких государствах фигура монарха играет роль третейского арбитра в возможных столкновениях ветвей государственной власти и различных общественно-политических сил. Главная его задача – сохранить баланс и равновесие внутри политической системы государства.

Применительно к истории России общепризнанной (во всяком случае, на данный момент) является точка зрения, согласно которой монархия в России прошла следующие этапы в своем развитии.

В период существования Древнерусского государства (Киевской Руси) она была раннефеодальной (882–1132). После монгольского нашествия начинается процесс формирования сословно-представительной монархии, который завершается к середине XVI века (созыв первого Земского собора в 1549 г.). Однако почти одновременно зарождается тенденция, ведущая к оформлению неограниченной самодержавной монархии. На протяжении примерно столетия (с середины XVI в. до середины XVII в.) обе эти тенденции конкуриыруют друг с другом, верх поочередно берет то одна то другая (первая – во время реформ Избранной Рады, Смутного времени и правления Михаила Романова; вторая – во время деспотического этапа правления Ивана IV (1565–1584), во время правления Бориса Годунова и Алексея Михайловича). В конечном счете, в 1660–70-х гг. в России происходит переход от сословно-представительной монархии к неограниченной, который завершается при Петре I. Новая форма правления именуется двумя терминами: абсолютизм и самодержавие. Долгое время они рассматривались как слова-синонимы, обозначающие одно и то же – неограниченную монархию. Однако в 1960–70-е гг. в советской историографии разразилась многолетняя дискуссия о соотношении этих понятий.

В центре внимания оказался вопрос о степени применимости марксистской концепции абсолютизма к социально-экономическим и политическим реалиям Российской империи XVIII–XIX вв. В общих чертах концепция К. Маркса и Ф. Энгельса об абсолютизме гласила, что абсолютные монархии возникают в странах Западной Европы на переходном этапе от классического феодализма к раннему капитализму, когда, в связи с развитием товарно-денежных отношений, происходят серьезные изменения в социально-экономическом базисе. С переходом от натурального хозяйства к товарному падает экономическое, а значит и политическое влияние земельной аристократии (крупных феодалов) и, наоборот, укрепляются позиции зарождающейся городской буржуазии, что ведет к серьезным изменениям в структуре политической надстройки. Возникает ситуация своеобразного равновесия, когда новые буржуазные отношения еще окончательно не созрели, а старые феодальные уже не были господствующими. Сложившейся ситуацией воспользовались многие европейские монархи XVI–XVII вв. Стремясь освободиться от опеки и претензий крупных феодалов, они стали опираться на союз мелкого служилого дворянства и третьего сословия (горожан), заинтересованных в сильной центральной власти.[241]

Таким образом, возникновение абсолютных монархий рассматривалось Марксом и Энгельсом как закономерная смена политической надстройки в связи с изменениями социально-экономического базиса. Главной социальной опорой абсолютных монархий стран Западной Европы были мелкие дворяне и горожане, а политической опорой – бюрократический аппарат и армия. При этом абсолютные монархи отнюдь не слепо выполняли пожелания своей двоякой социальной опоры. Наоборот, учитывая противоречия между дворянством и третьим сословием, они стали искусно использовать их, стремясь к все большему укреплению собственной власти. Тем самым возникла тенденция к относительной самостоятельности абсолютной монархии от своей социальной опоры в широком смысле (служилое дворянство и горожане).

Что касается неограниченной монархии в России, то, судя по всему, Маркс и Энгельс не видели в ней сходства с классическим европейским абсолютизмом и склонялись к тому, чтобы отнести российское самодержавие к так называемой азиатской форме правления по типу Османской империи, Персии и т. д., основанной на господстве натурального хозяйства, общинном землепользовании и преобладании государственной, а не частной собственности на землю.[242] С другой стороны, Маркс и Энгельс отмечали, что при Петре I российское самодержавие эволюционировало от старых азиатских форм правления к европейскому абсолютизму, сохраняя, тем не менее, черты восточного деспотизма, поскольку сохранялось общинное устройство деревни и, в значительной степени, натуральное хозяйство.

Такая неоднозначная трактовка классиками марксизма российского самодержавия и привела к дискуссии о том, что же такое российское самодержавие – особый вид абсолютной монархии западного типа или восточная деспотия?

С позиций сегодняшнего дня видно, что дискуссия о природе российского самодержавия носила во многом схоластический характер и часто сводилась к комментированию высказываний Маркса, Энгельса и Ленина (часто весьма неоднозначных и противоречивых) по данному вопросу. К сожалению, ученые изначально были вынуждены действовать в узких рамках господствующей идеологии и поэтому обсуждение часто сводилось к тому, кто проявит большую эрудицию и находчивость в оперировании цитатами из работ классиков марксизма. Разумеется, их (классиков) мнение считалось истиной в последней инстанции.

Тем не менее, несмотря на указанные выше недостатки, дискуссия в целом оказалась достаточно плодотворной. В научный оборот был введен значительный массив новых источников, определены основные подходы к выявлению социальной и политической сущности российского самодержавия, этапов его становления и развития.

Мнения участников дискуссии по поводу природы российской неограниченной монархии разделились. Меньшинство ученых во главе с Н. П. Павловой-Сильванской доказывало наличие в российском самодержавии всех признаков восточной деспотии, ссылаясь, прежде всего, на ряд высказываний К. Маркса, Ф. Энгельса и Г. В. Плеханова.[243] Похожей позиции придерживался и А. Н. Чистозвонов. В своей статье «Некоторые аспекты проблемы генезиса абсолютизма», носившей сравнительно-исторический характер, он высказал мнение о существовании двух типов абсолютизма – классического европейского (например, Франция Людовика XIV) и азиатского (или полуазиатского). К последнему типу он отнес абсолютизм в Испании и России. При этом ссылался он, прежде всего, на высказывания Маркса, который, анализируя политический строй в Испании в XVII–XVIII вв., отмечал следующее: «Абсолютная монархия не только нашла в Испании материал, по самой своей природе не поддающийся централизации, но она сделала всё, от нее зависящее, чтобы не допускать возникновения общих интересов, обусловленных разделением труда в национальном масштабе и многообразием внутреннего обмена, которые и являются единственно возможной основой для единообразной системы управления и общего законодательства. Таким образом, абсолютная монархия в Испании, имеющая лишь чисто внешнее сходство с абсолютными монархиями в Европе, вообще должна быть отнесена к азиатским формам правления». По мнению Чистозвонова, Маркс и Энгельс относили к испанскому варианту абсолютизма и российский абсолютизм. При этом абсолютизм они рассматривали в формально-юридическом смысле как неограниченную монархию, подразделяя ее, как минимум, на две разновидности – абсолютные монархии Европы и азиатские формы правления. Примерно такой же позиции придерживался и А. Я. Аврех.[244]

И Павлова-Сильванская, и Чистозвонов, и Аврех выделяли следующие черты российского самодержавия, сближавшие его, по их мнению, с азиатской деспотией: преобладание неправовых методов управления обществом и, прежде всего, личного произвола монархов; преобладание государственной собственности на землю и общинного землепользования; неразвитость в России XVII–XVIII вв. третьего сословия, а отсюда, исключительно дворянский характер российского абсолютизма.

Однако большинство ученых, принимавших участие в дискуссии, эту позицию не поддержало. А. Л. Шапиро, Н. И. Павленко, А. Н. Сахаров, А. М. Давидович, Ю. Ю. Титов и др. доказывали, что Маркс имел в виду не разные типы абсолютизма, а региональные особенности абсолютной монархии как единой формы правления. По их мнению, Россия прошла те же этапы в становлении монархии, что и страны Западной Европы. Другое дело, что из-за влияния монголо-татарского ига Россия, во-первых, стадиально отстала от передовых стран Западной Европы, как в социально-экономическом, так и политическом плане, превратясь в страну догоняющего развития, и, во-вторых, длительная зависимость от Золотой Орды способствовала восприятию многих черт восточной политической системы (незначительная роль права в управлении страной, преобладание личного произвола правителя и т. д.). При этом обращалось внимание на то, что те черты, которые было принято считать проявлениями восточного деспотизма, обнаруживаются в той или иной мере и в практике большинства западноевропейских абсолютных монархий. Например, в период правления во Франции Людовика XIV личный произвол монарха играл значительную роль в определении внутренней и внешней политики. Так что даже теоретически разделение понятий на абсолютизм и восточную (азиатскую) деспотию весьма условно. После западнических реформ Петра I российское самодержавие по внешней форме окончательно сближается с западноевропейским абсолютизмом.[245]

Что касается вопроса о соотношении понятий «абсолютизм» и «самодержавие», то он решался с позиций их равнозначности. При этом вышеупомянутые ученые ссылались, прежде всего, на работы В. И. Ленина, в которых самодержавие, абсолютизм и неограниченная монархия рассматривались как синонимы.[246]

В любом случае, представители обоих подходов пришли к выводу, что российский абсолютизм имел ряд особенностей, отличавших его от западноевропейского абсолютизма. Во-первых, у российского абсолютизма была иная социальная база. Если в Западной Европе абсолютизм возник на стадии равновесия дворянства и нарождающейся буржуазии, то в России абсолютистский режим опирался исключительно на дворянство, т. к. буржуазии, в западном смысле этого слова, в России XVII–XVIII вв. почти не существовало. Во-вторых, в России власть монарха в меньшей степени опиралась на закон, и в большей степени – на личный произвол, насилие, т. е. на неправовые средства. Хотя, начиная с Петра I, соотношение постепенно меняется в противоположном направлении и монархия как бы «обрастает» правовыми средствами осуществления своего господства.

Таким образом, дискуссия о природе российского абсолютизма постепенно прекратилась, хотя к единому мнению учёные не пришли, а вопрос, по сути, остался открытым. С тех пор время от времени как в российской, так и в зарубежной историографии предпринимались попытки возобновить обсуждение проблем, связанных с абсолютизмом, но уже не в том масштабе и в ином ракурсе. В последнее время в западной историографии значительным влиянием пользуется направление, сторонники которого фактически отрицают реальность существования абсолютизма в европейских государствах XVII–XVIII вв. Одним из наиболее ярких представителей этого направления является английский историк Николас Хеншелл. В монографии с символическим названием «Миф абсолютизма» он подверг резкой критике классическую и, казалось бы, давно устоявшуюся концепцию, согласно которой в большинстве европейских государств во 2-ой пол. XVII–XVIII вв. господствовала абсолютная монархия, признаками которой были наличие жестко централизованной верховной власти в лице монарха, опирающейся на армию и бюрократический аппарат, сосредоточение в его руках всей полноты законодательной, исполнительной и судебной власти, ее неограниченный характер, независимое положение монарха по отношению к различным слоям общества (надсословный характер власти). Своеобразным эталоном абсолютизма считалась Франция времен Людовиков XIV, XV и XVI. Н. Хеншелл, как раз на примере Франции этого периода, пытается доказать, что ни одного из этих признаков не было и в помине. По его мнению, у французских королей не было монополии на верховную государственную власть, которая вплоть до революции 1789 г. носила децентрализованный характер. И если Генеральные штаты на общегосударственном уровне действительно не созывались, то в провинциях продолжали существовать и активно действовать местные сословные корпорации, с мнением которых королям приходилось считаться.[247] Институт королевских интендантов, введенный при Людовике XIV и традиционно считавшийся одним из главных признаков абсолютизма, Н. Хеншелл оценивает совершенно по-другому. С его точки зрения, интенданты – это вовсе «не управляющие от короны», а своего рода «наблюдатели», представители короля при местных корпорациях.[248] Особое внимание Н. Хеншелл уделяет судебным и законодательным полномочиям короля. По его мнению, даже у Людовика XIV, «образцового абсолютного монарха», не было всей полноты ни того, ни другого. Судебные прерогативы принадлежали не столько королю, сколько парламентам в провинциях и, особенно, Парижскому парламенту, который и являлся высшей судебной инстанцией. К тому же Парижский Парламент обладал правом регистрации всех законопроектов, исходящих от короля, без чего они просто не могли вступить в действие. Причем это право не было отменено вплоть до революции 1789 г. Следовательно, власть короля не была абсолютной и в законодательной сфере.[249] Конечный вывод Н. Хеншелла заключается в том, что никакого абсолютизма во Франции ни при Людовике XIV, ни при его преемниках вплоть до революции не было. «Ничего нового в смысле установления монополии на власть и ослабления роли корпоративных организаций на местах Людовик XIV не создал, он всего лишь собирал воедино свои прежние полномочия (королевские прерогативы), а не претендовал на новые». Революция была направлена не против абсолютизма как принципа политики, а против тех искажений и злоупотреблений властью, которые действительно появились при преемниках Людовика XIV, за возвращение к нормам неписанной конституции, которая, по мнению Н. Хеншелла, существовала во Франции и в XVII, и в XVIII вв. Представление же о «деспотическом абсолютизме» является одним из мифов эпохи революции, созданным революционерами для оправдания своих действий.[250]

Концепция Н. Хеншелла является, конечно, крайней точкой зрения на проблему абсолютизма. Большинство западных историков придерживаются более «мягкой» позиции. Например, авторитетный французский историк Ф. Фюре не отрицает наличия признаков абсолютизма в дореволюционной Франции, но считает, что степень их развития не стоит преувеличивать. Монархия Бурбонов никогда не была абсолютной в современном значении этого слова. При этом он приводит примерно те же аргументы, что и Н. Хеншелл, и предпочитает именовать форму правления и государственный строй дореволюционной Франции не абсолютизмом, а монархией Старого порядка.[251]

У концепции «мифичности абсолютизма» в европейских государствах в XVIII в. в 1990-е гг. появились сторонники и в российской историографии. К ним следует отнести, прежде всего, специалистов по истории Франции А. В. Чудинова, Н. Е. Копосова и Л. А. Пименову. Все они придерживаются примерно той же позиции, что и Ф. Фюре: абсолютизм Бурбонов до самого конца своего существования носил, как минимум, черты незавершенности. Их аргументы напоминают построения Н. Хеншелла и Ф. Фюре: сохранение сословных собраний на местах; огромная роль провинциальных Парламентов в осуществлении не только судебной, но и законодательной власти через процедуру регистрации законов и право внесения поправок, что часто меняло их содержание до неузнаваемости; незавершенность вычленения высшей бюрократии как главной опоры королевской власти из среды магистратов верховных судов и т. д.[252]

Что касается российского абсолютизма, то здесь складывается похожая ситуация. Ряд исследователей, например С. И. Каспэ, Н. А. Проскурякова, высказывают мнение, что исходя из специфики Российской империи как полиэтнического государства, об абсолютизме, если и можно говорить, то только применительно к Европейской части страны, да и то не в полном объеме. В присоединенных территориях с преобладанием нерусского населения почти полностью сохранялся прежний социально-экономический и политический уклад, вплоть до родоплеменных отношений. Тем самым, на национальные окраины Российской империи императорская власть распространялась совершенно не в том объеме, нежели на первоначальную территорию. Поэтому, по мнению вышеназванных исследователей, российское имперское государство являлось скорее не абсолютистским с жестко централизованной структурой власти, а фактически децентрализованной монархией с многосоставной системой управления, которая складывалась с учетом специфики присоединяемых территорий и особенностей этнического состава населения.[253]

Ситуация с проблемой реальности существования абсолютизма как формы правления осложняется еще и тем, что к ней добавляется проблема соотношения понятий «абсолютизм» и «самодержавие».

Попробуем высказать свое мнение по этим вопросам, исходя; прежде всего, из принципа исторического объективизма.

На первый взгляд, доводы сторонников концепции мифичности абсолютизма выглядят достаточно весомыми. Однако их теоретические построения страдают одним существенным недостатком, а именно: раскритиковав основные положения классической концепции абсолютизма[254], они фактически ничего не предложили взамен. Если абсолютной монархии не существовало, то, что же было вместо нее? К сожалению, четкого ответа мы не найдем. В лучшем случае услышим о «монархии Старого порядка» (применительно к дореволюционной Франции) или «полиэтнической империи» (применительно к России). Однако понятия эти расплывчаты и неконкретны, их четкое определение отсутствует, они еще менее верифицированы, чем понятие «абсолютизм».

Тем самым позитивная часть построений противников концепции абсолютизма явно нуждается в дополнительной разработке и конкретизации.

С другой стороны, возникает вопрос, а нужны ли вообще подобные обобщения и теоретические конструкции? Не легче ли просто описывать и анализировать конкретные исторические факты? На наш взгляд, подобные обобщения нужны, хотя бы в силу необходимости иметь четкое представление об объекте исследования. Как бы не относиться к классической теории абсолютизма, нельзя не признать, что она дает определенный умозрительный инструментарий, позволяющий моделировать разные стороны исторического процесса и сравнивать однотипные исторические явления.

По нашему мнению, сложность с определением понятия «абсолютизм» объясняется существующей до сих пор неопределенностью в выборе критерия для выделения главных сущностных признаков в этом понятии. Критерии предлагались и предлагаются самые разные: юридический (особая форма правления), политический (особый политический режим со специфическим механизмом принятия и реализации политических решений), социально-экономический (особый тип экономических и социальных отношений, господствующих в обществе). В результате в одно понятие вкладывается совершенно разное содержание.

Наша позиция по этому вопросу такова. Термин «абсолютизм» обозначает, прежде всего, форму правления, т. е. особый механизм организации государственной власти, принятия и реализации политических решений, базирующийся на определенном правовом основании. Следовательно, абсолютизм относится к государственно-правовой составляющей общественного строя, т. е. является, прежде всего, юридической категорией. Значит наиболее логичным и объективным будет определение этого понятия на основе формально-юридического критерия.[255]

Исходя из этого, абсолютную монархию можно определить как особую форму правления, при которой власть монарха, исходя из действующих законов, является неограниченной. Монарху принадлежит вся полнота законодательной, исполнительной и судебной власти, источником которой он и является.

Данное определение является предельно конкретным, оно исключает двусмысленные толкования. Упор в нем делается на формально-юридическую сторону: неограниченность власти монарха по закону. Это понятие, по сути, вневременное. Любая монархия в любой исторический период, соответствующая этому критерию, может считаться абсолютной. А вот далее она наполняется конкретным историческим содержанием (социальная опора, преобладающие методы управления и т. д.).

Здесь, правда, необходимо сделать существенную оговорку. Давая именно такое определение абсолютизма, мы исходим, прежде всего, из того, что собой представляет монархия, так сказать, «по закону». Фактически же ситуация может быть иной. В мировой истории мы действительно вряд ли найдем пример «стопроцентной» абсолютной монархии. Монархи неизбежно подвергались воздействию со стороны гвардии, армии, придворных группировок, духовенства и т. д. Значительную роль играли и личные качества монарха, определявшие степень самостоятельности при принятии решений и полноты использования собственных полномочий.

Тем самым возникает проблема серьезного расхождения между формальным и фактическим положением дел. Но с другой стороны, любое государство функционирует, прежде всего, на основе формальных законов. Именно действующее законодательство является главным регулятором общественных отношений. Поэтому и форма правления определяется именно по формально-правовому критерию, а не по фактическому положению вещей. В этой связи, можно привести следующий пример. В Конституциях СССР 1924 г. и 1936 г. форма правления определялась как республиканская, хотя по фактическому объему полномочий власть главы государства И. В. Сталина в 1929–1953 гг. была вполне сопоставима с властью абсолютного монарха. Тем не менее, во всех научных исследованиях и учебных пособиях Советский Союз сталинского периода определяется все-таки как республика, а не монархия, так как именно республиканский статус был закреплен в Конституции.

Примерно так же обстоит дело и с абсолютизмом. Если в законодательстве государства провозглашается неограниченность власти монарха (или, по крайней мере, не упоминается о ее ограничении сословно-представительными или иными учреждениями), то вполне правомерно будет считать ее абсолютной. Но здесь возникает еще одна проблема. Ведь до появления первых конституций в конце XVIII в. статус и полномочия монарха в большинстве европейских государств четко не фиксировались или же были разбросаны по многочисленным правовым документам, часто второстепенного назначения. В качестве примера можно привести Россию в период правления Петра I. Статус абсолютного (самодержавного) монарха четко определяется только в одном законодательном документе явно не первостепенного значения – Воинском Уставе 1716 г., в одной из статей которого говорилось: «Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответа дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь по своей воле и благонамеренно управлять».[256] Но и это вполне объяснимо. Постепенно сосредоточив в своих руках всю полноту государственной власти в ходе процессов территориального объединения и централизации управления, монархи, видимо, считали, что это само собой разумеющийся факт, не нуждающийся в каком-то специальном оформлении в виде единого законодательного акта.

Итак, с нашей точки зрения, классическая концепция абсолютизма не является устаревшей. Наоборот, с учетом формально-юридического критерия, она по-прежнему позволяет четко обозначить объект исследования и провести сравнение абсолютных монархий в разных государствах. При этом следует учитывать, что абсолютизм – это не какая-то застывшая теоретическая конструкция, общая для всех государств. Наоборот, при наличии главного общего признака (неограниченность власти монарха по закону), абсолютные монархии имели ярко выраженные региональные и национальные особенности, выражавшиеся в специфике социальной опоры, разном соотношении правовых и неправовых методов управления, степени применения прямого принуждения и личного произвола монарха, степени развитости бюрократического аппарата и т. д.

Таким образом, с позиций формально-юридического подхода и абсолютизм, и самодержавие являются синонимами понятия «неограниченная монархия». В этом смысле российское самодержавие является разновидностью неограниченной, т. е. абсолютной монархии. Следовательно, понятие «российский абсолютизм» (самодержавие) вполне сопоставимо с такими понятиями как «французский абсолютизм», «испанский абсолютизм» и т. д.

Другое дело, что российский абсолютизм возник на иной социальной основе, чем в Западной Европе. Из-за неразвитости буржуазных отношений в России рубежа XVII–XVIII вв. (когда и произошло окончательное формирование признаков абсолютной монархии) никакого равновесия между дворянством и буржуазией не существовало. Абсолютизм в России, как и ранее централизованное государство, возник в основном под воздействием почти исключительно внешнеполитического фактора, а отсюда и опорой являлось только одно служилое сословие (дворянство). Постоянная внешняя опасность требовала сильной центральной власти и быстрого принятия решений на высшем уровне. Однако параллельно действовала и другая тенденция, ограничительная. Старая земельная аристократия (боярство), опираясь на сильные экономические позиции, естественно стремилась оказывать влияние (как минимум) на принятие политических решений, а по возможности, и участвовать в этом процессе. К тому же все еще сохранялись и продолжали действовать старые вечевые традиции (по сути, прямого народовластия), восходившие еще к времени существования Древнерусского государства и Новгородской республики, и выразившиеся в создании и деятельности Земских Соборов (1549–1653 гг.). По сути, вся 2-ая половина XVI в. и 1-я половина XVII в. прошла под знаком борьбы этих двух тенденций в политическом развитии России. Причем, долгое время исход этой борьбы был неясен, верх поочередно брала то одна тенденция, то другая. При Иване Грозном и в годы правления Бориса Годунова, казалось, победила абсолютистская тенденция, направленная на максимальную концентрацию властных прерогатив в руках монарха. Однако во время Смуты и в правление Михаила Романова (1613–1645) возобладала ограничительная тенденция, резко усилилось влияние Боярской Думы и Земских Соборов, без санкции которых тот же Михаил Романов фактически не принял ни одного закона.

Переломным моментом, приведшем к победе абсолютистской тенденции, стало, на наш взгляд, установление в России крепостного права, завершившееся в 1649 г. Мы сейчас не будем останавливаться на причинах и особенностях этого процесса (цель нашей работы все-таки другая), а остановимся на последствиях. А основное последствие заключалось в том, что после окончательного юридического оформления крепостного права, дворянство оказалось в полной зависимости от центральной власти в лице монарха, которая только одна и могла обеспечить господство дворян над крестьянами и удерживать их в повиновении. По сути, это был один из переломных моментов в истории России. Ведь крепостное право было установлено государством под прямым нажимом дворянства (особенно среднего и мелкого) ради обеспечения им минимального уровня доходов. Но в обмен дворянству пришлось отказаться от претензий на прямое участие в делах управления государством и признать себя в качестве не более чем слуг монарха. Такова была плата за «оказанные услуги» со стороны монархической власти. Дворяне получили власть над крестьянами и постоянный уровень материальных доходов в обмен на отказ от притязаний на участие в государственном управлении «на равных» (или «почти на равных») с государем. Недаром, почти сразу за юридическим оформлением крепостного права (1649 г.) последовало прекращение созывов Земских Соборов (последний из них в полном составе был созван в 1653 году).

Итак, выбор был сделан, и ради своих экономических интересов российские дворяне пожертвовали интересами политическими. Абсолютистская тенденция победила. При этом введение крепостного право привело и к еще одному последствию, а именно: из-за отсутствия нормальных условий для развития (исчез, например, рынок свободной рабочей силы) резко затормозилось формирование буржуазных отношений. Поэтому и буржуазия в России долгое время не складывалась в отдельный класс общества со своей социальной психологией, требованиями и т. д. Ей просто неоткуда было взяться. Поэтому и социальная опора у формирующейся российской абсолютной монархии, в отличие от стран Запада, могла быть только одной – дворянской. Каковой она, вполне закономерно, и стала.

Второй ярко выраженной особенностью российского абсолютизма стало его отношение к праву и закону. В соотношении правовых и неправовых средств осуществления власти в России выбор был однозначно сделан в пользу неправовых. Основным методом управления стал личный произвол монарха и его окружения. Это пошло еще со времен Ивана Грозного, и в XVII в., когда произошел окончательный переход от сословно-представительной монархии к абсолютной, мало что изменилось.

Личный произвол всегда ставился во главу угла. Конечно, можно на это возразить, что существовало же Соборное уложение как общегосударственный свод законов. Но в том-то и дело, что на практике ни монарх (будь то Алексей Михайлович или Петр I), ни высшие чиновники требованиями законов не руководствовались, не считали себя ими связанными. Грубое принуждение и военная сила – таков был основной метод управления государством. Примеров можно привести множество. Один из самых ярких – знаменитая реплика Петра I в ответ на неоднократные просьбы церковных иерархов позволить им все-таки избрать нового патриарха. Разгневанный Петр бросил на стол свой кинжал со словами: «Ну что ж, хотите патриарха – вот Вам булатный патриарх!» Церковные деятели все поняли и больше с подобными просьбами не обращались.[257]

Конечно, нельзя отрицать, что в период правления Петра I законы принимались в достаточно большом количестве и затрагивали почти все сферы управления (Генеральный регламент, регламенты коллегий, Воинский Артикул, Табель о рангах). Однако предназначались они исключительно для подданных, сам же монарх и близко не считал себя связанным законами. Практика принятия политических решений при Петре I мало чем отличалась от эпохи Ивана Грозного. Воля монарха по-прежнему рассматривалась как единственно возможный источник власти.

При этом нельзя сказать, что Россия уж очень сильно отличалась в этом смысле от стран Запада. Тот же произвол и волюнтаризм в полной мере применялся во Франции Людовиком XIV, который считается классическим абсолютным монархом. Чего стоят хотя бы печально известные чистые проскрипционные бланки с подписью короля, куда чиновники полицейского ведомства по своему усмотрению могли вписать любую фамилию, обладатель которой тут же без всякого суда оказывался в Бастилии.

Другое дело, что при всех противоречиях развитие западноевропейских абсолютных монархий пошло по пути все более активного использования правовых средств при регулировании разнообразных общественных отношений. Постепенно соотношение между личным произволом и законом стало смещаться в сторону последнего. Способствовало этому несколько факторов, главным из которых, по нашему мнению, было осознание монархами того простого факта, что управлять государством гораздо легче, если как можно больше сфер общественных отношений урегулирована четкими и ясными правовыми нормами. Во-вторых, применение волюнтаристских методов управления государством, активное личное вмешательство во все сферы жизни подразумевают наличие определенных личностных качеств у монарха: высокий интеллектуальный уровень, сила воли, энергичность и целеустремленность и т. д. однако, сравнительный анализ положения дел в России и Европе XVII–XVIII вв. показывает, что большинство абсолютных монархов того времени, мало чем напоминало по своим качествам Людовика XIV, Петра I или Фридриха II. Следовательно, в силу своих ограниченных способностей они чисто физически не могли эффективно применять личный произвол в делах управления государством. К тому же волюнтаризм все-таки требует определенной доли творчества, а с этим у большинства монархов того времени были явные проблемы. Гораздо проще было управлять в «автоматическом режиме» на основе норм и правил, доставшихся в готовом виде от предшественников. Ну а то, что было еще не урегулировано, было передоверено урегулировать бюрократическому аппарату. К чему это привело – это уже другой вопрос.

Самое интересное заключается в том, что в глазах общества того времени уже сам факт правового урегулирования какого-либо вопроса выглядел прогрессивным делом. И не важно, что подобные нормы могли быть жестокими, несправедливыми. Главное – они гарантировали хоть какой-то минимальный порядок. В качестве примера можно привести австрийский уголовный кодекс «Nemesis Teresiana», принятый при императрице Марии Терезии в 1768 г. и поражавший современников своей суровостью и даже жестокостью (в нем, например, широко предусматривались различные виды мучительных наказаний, устрашающие способы смертной казни, подробно описывались разные виды пыток и т. д.). Тем не менее, население восприняло этот кодекс в целом положительно, так как, по меткому выражению историка П. П. Митрофанова, «это был все-таки порядок, хотя и жестокий, и тяжелый, и полный несовершенств, а не полнейший беспорядок, как то было раньше»[258].

Но, пойдя по пути все большего использования закона в качестве главного инструмента управления государством, западноевропейская абсолютная монархия тем самым вступила на путь затяжного кризиса и в перспективе подписала себе смертный приговор. Ведь по самой своей сути абсолютизм предполагает юридически неограниченную власть монарха, а использование именно юридических средств в управлении неизбежно ведет к появлению идеи (ее, собственно, и сформулировали идеологи Просвещения) о верховенстве права и закона, а вовсе не воли монарха. Монархи, конечно, пробовали сопротивляться, иногда приспосабливаться к новым веяниям. Что из этого получилось – об этом мы поговорим в следующем параграфе. Пока же вернемся к абсолютизму в России и подведем некоторые итоги.

На наш взгляд, понятия «абсолютизм» и «самодержавие» являются тождественными, и означает особую форму правления, при которой власть монарха юридически неограниченна. Абсолютные монархии в Европе возникают в XVI–XVII вв. на стадии разложения феодальных отношений и формирования буржуазных. Исходя из этого, западноевропейские абсолютные монархи опирались на поддержку дворянства и формирующейся городской буржуазии с тенденцией к определенной самостоятельности в проведении внутренней и внешней политики.

Абсолютные монархии имели ярко выраженные региональные особенности, выражавшиеся в специфике социальной опоры, разном соотношении правовых и неправовых методов управления, степени применения прямого принуждения и личного произвола монарха, степени развитости бюрократического аппарата и т. д.

Российский абсолютизм (самодержавие) начал формироваться во 2-й половине XVII в. (хотя отдельные элементы возникли еще в XVI в. во время правления Ивана Грозного и Бориса Годунова) и окончательно оформился при Петре I. При этом он существенно отличался от западноевропейского классического абсолютизма.

Во-первых, у него была иная социальная опора (одно служилое дворянство, а не союз дворянства с городской буржуазией), что объясняется иными историческими условиями его формирования. В России XVII – 1-й пол. XVIII вв., буржуазия в силу ряда причин была крайне немногочисленной и не сформировалась в отдельный класс населения с четко очерченной социальной психологией, мировоззрением и т. д.

Во-вторых, соотношение правовых и неправовых методов управления было явно смещено в сторону последних. Личный произвол, деспотизм монарха был в России более ярко выражен, чем в странах Запада. Во многом это объясняется общими особенностями российского исторического процесса (преобладание деспотических тенденций в период ига Золотой Орды; изменение в связи с этим ценностных ориентаций у основной массы населения, выразившееся в постепенном формировании подданнических отношений; установление крепостного права, приведшее к формированию рабской психологии у большинства населения; состояние постоянной внешней угрозы, серьезно повлиявшее на выбор методов управления и способствовавшее милитаризации всех сторон общественной жизни, превращению чрезвычайных методов военного времени в постоянные и т. д.). Хотя нельзя не отметить и реальную возможность развития России по иному а льтернативному пути, связанному с демократическими традициями в период существования Древнерусского государства, Новгородской республики, общинным бытом русских крестьян и др. Однако, после Смутного времени, когда неудачные попытки реализации принципа выборности монарха чуть было не привели к потере национальной независимости, цивилизационный выбор был сделан однозначно в пользу формирования сильной неограниченной власти монарха с максимальной централизацией и деспотическими чертами в управлении.

Эти две основные особенности российского абсолютизма (опора только на одно дворянство и использование в основном деспотических методов управления) оказали существеннейшее влияние на дальнейший ход исторического процесса в России и предопределили иные результаты попыток реализации на российской почве западноевропейских правовых, социальных и культурных норм и ценностей.

§ 2. «Просвещенный абсолютизм» и «просвещенный деспотизм» как два варианта эволюции традиционных монархий

Оформившиеся в XVI–XVII вв. европейские абсолютные монархии просуществовали в более-менее неизменном виде до середины XVIII в. Напомним их характерные признаки: юридически неограниченная власть монарха, опора на регулярную армию и полицейские органы, а также разветвленный бюрократический аппарат, жестко централизованная система управления и налогообложения; использование в качестве социальной опоры одновременно и дворянства, и горожан с тенденцией к определенной самостоятельности за счет использования противоречий между ними; сохранение в почти полной неприкосновенности сословного строя, унаследованного из феодального Средневековья.

Однако применение старого арсенала методов поддержания своего господства вечно продолжаться не могло. И к середине XVIII в. в большинстве европейских абсолютистских государств (где-то чуть раньше, где-то позже) наметились кризисные явления, вскоре принявшие системный характер. Проявились они в следующем.

Во-первых, произошло резкое снижение эффективности управления страной прежними полицейскими методами из-за тотальной коррумпированности бюрократического аппарата, а также его постоянного количественного увеличения, что крайне отрицательно сказывалось на развитии экономики того или иного государства. Наиболее отчетливо это заметно на примере Франции 2-й половины XVIII в.[259] Коррупция среди чиновников всех уровней приняла там поистине чудовищные размеры. Одним из наиболее ярких примеров является история с продажей французского военного флота (вернее, его остатков). После поражения в Семилетней войне (1756–1763) морской министр Франции Берье предложил Людовику XV распродать остатки флота, аргументируя это тем, что после потери Индии и Канады плавать все равно некуда, с английским флотом соперничать бесполезно, к тому же необходимо срочно латать дыры в бюджете, который из-за войны трещал, что называется, по всем швам. Согласие было получено, почти все корабли проданы, однако казна получила меньше 1/3 суммы, 2/3 осели в карманах морского министра и его окружения.[260] Причем все участники аферы остались совершенно безнаказанными.

На содержание бюрократического аппарата тратились огромные суммы, увеличивавшиеся с каждым годом, а отдача была все меньше и меньше. Налоги постоянно повышались, но из-за коррупции чиновников собранные суммы почти наполовину разворовывались. Причина всех этих безобразий лежала на поверхности – отсутствие должного контроля за действиями чиновников. Но в тех условиях действенного контроля и не могло быть. Ведь все вышеописанное стало следствием стремления абсолютной монархии к определенной самостоятельности в проведении политического курса и от горожан, и прежде всего, от дворянства. Ставка была сделана на бюрократический аппарат и армию. На первых порах это дало эффект. Однако постепенно правящий режим попадал во все большую зависимость от своей новой опоры. В условиях абсолютной монархии коррупция чиновничьего аппарата могла быть предотвращена только за счет постоянного личного контроля со стороны монарха. Но это предполагало наличие особых личных качеств у носителя монархической власти (организаторский талант, желание тратить время на решение государственных дел, стремление лично вникать во всё самому и т. д.). У преемников Людовика XIV таких качеств не оказалось. Постепенно абсолютистский режим превратился в заложника собственной политики. Реальная власть все более уходила из рук слабых монархов, превращаясь в средство для обеспечения интересов бюрократического аппарата и дворянства (из которого он в основном состоял).

Вторым проявлением кризиса абсолютных монархий являлось сужение их социальной опоры. На примере все той же Франции хорошо видно, что постоянное усиление налогового нажима на население (прежде всего, на третье сословие) при одновременном предоставлении дворянству огромных привилегий (в том числе налоговых) привело к резкому росту недовольства третьего сословия. Приобретая, все большее экономическое значение во французском обществе, третье сословие не играло никакой роли в политической жизни страны. К тому же к 1770-м г. наметилась тенденция назначения на все значимые и доходные должности в бюрократическом аппарате представителей дворянства, естественно социально более близкого (причем, изначально) правящему режиму. Третье сословие отреагировало вполне закономерно – постепенно перешло в оппозицию абсолютистскому режиму. Однако сужение социальной базы на этом не закончилось. Внутри самого дворянства также оказалось много недовольных, прежде всего, засильем представителей высшей аристократии на всех значимых постах, а также недостаточным учетом мнения дворянства при принятии политических решений (своим экономическим положением подавляющая часть французского дворянства было вполне довольна).

Третье проявление кризиса абсолютизма касалось как раз дворянства как главной социальной опоры правящего режима. На наш взгляд, оно заключалось в росте паразитизма дворянства и, особенно, его высшего слоя – аристократии, что вело к постепенной общественной изоляции правящего слоя, ненависти к нему со стороны большей части населения. Наделенные многочисленными привилегиями, освобождённые от обязательной государственной службы, дворяне выглядели в глазах горожан и крестьян никчемными прожигателями жизни и тунеядцами. Раскол в обществе и, особенно, внутри прежней двоякой социальной опоры абсолютизма подрывал его устои и ставил перед выбором: на кого опереться и как дальше управлять обществом и государством.

Следующим проявлением кризиса абсолютизма можно считать усиление диспропорции между устаревшим, строго сословным, феодальным законодательством и новыми, буржуазными, по существу, явлениями общественной жизни. Несоответствие это все более бросалось в глаза и раздражало недворянскую часть населения. К тому же оно способствовало росту правового нигилизма и препятствовало нормальному развитию экономики и государства в целом.

Наконец, значительную роль в нарастании кризисных явлений, охвативших европейские абсолютные монархии во 2-й половине XVIII в., сыграл так называемый субъективный фактор, т. е. личные особенности носителей абсолютной власти.

При такой форме правления как абсолютная монархия, когда юридически все нити власти сосредоточены в руках монарха, огромное значение приобретают личные качества главы государства, его мировоззрение, уровень интеллекта, сила воли, организаторские способности. Управление государством при абсолютной монархии может быть эффективным, только если у власти находится талантливая, харизматическая личность с высоким уровнем интеллектуальных, волевых и организаторских способностей (самые яркие примеры – Людовик XIV во Франции и Петр I в России). Однако, история европейских государств XVII–XVIII вв. показывает, что за подобными выдающимися по своим способностям монархами крайне редко следовали достойные преемники. И вот тут-то начинались проблемы. Получив всю полноту власти по наследству вместе со сверхцентрализованной системой управления, подобные правители (типа Людовика XV и Людовика XVI во Франции) оказывались просто не в состоянии лично управлять государственным механизмом. Начинается процесс передоверия своих полномочий лицам из окружения монарха, которые часто пользовались таким доверием в корыстных целях. Начинается то, что в литературе называется феноменом фаворитизма, следствием которого является разгул коррупции и постепенное разложение аппарата управления на всех уровнях. Какое-то время механизм управления государством по инерции еще продолжал более-менее успешно функционировать благодаря крепкому фундаменту, заложенному предшественниками. Но если неспособные монархи оказывались на престоле несколько раз подряд, то, казалось бы, отлаженный механизм абсолютистской системы начинал давать сбои и требовал серьезных изменений. Если они не происходили, возникала серьезная угроза всеобъемлющего кризиса.

К тому же еще одним следствием фаворитизма становился рост расходов на содержание фаворитов и, особенно, фавориток и их окружения, а также на содержание Двора в целом. Все это ложилось тяжким бременем на бюджет государства, вело к постоянным повышениям налогов и других податей, плательщиками которых были крестьяне и горожане. Отсюда рост недовольства податных сословий своим неполноправным положением, усиление ненависти к привилегированным неподатным сословиям – дворянству и духовенству.

В результате постепенно возникала ситуация типичного «кризиса верхов», когда они теряли способность управлять государством прежними методами. На этом фоне росло и «недовольство низов» своим бесправным положением, происходила активизация борьбы за равноправие и лучшие условия жизни. Тем самым появлялись две главные составляющие того, что впоследствии получило название революционной ситуации. В современной историографии то же самое именуется предкризисными или кризисными явлениями. На основе изучения политической истории европейских государств 2-й половины XVIII века можно выделить несколько вариантов преодоления кризиса абсолютных монархий.

Первый вариант известен под названием «просвещённого абсолютизма». В исторической литературе просвещенный абсолютизм рассматривается чаще всего как закономерная стадия общеевропейского государственного развития, суть которой заключается в уничтожении некоторых наиболее устаревших феодальных институтов ради укрепления устоев абсолютизма и предотвращения революционного крушения старого режима.[261] Хотя в советской историографии бытовала и иная точка зрения, согласно которой «просвещенный абсолютизм объявлялся политикой социальной демагогии, цель которой – сохранение старых феодальных порядков под прикрытием фразеологии Просвещения. Именно эта точка зрения преобладала в 1970-е – начале 1980-х гг. и нашла отражение во многих официальных учебных пособиях.[262]

На наш взгляд, вторая точка зрения, сводящая «просвещенный абсолютизм» к примитивной демагогии, не выдерживает никакой критики. Достаточно посмотреть на конкретные мероприятия, проводившиеся в рамках этой политики в разных государствах Европы в 1760–1780-е гг., чтобы понять реальность и, что самое важное, серьёзность изменений, затронувших многие стороны общественной жизни.

Выше в параграфе 2 Главы I, посвященном проблеме соотношения конституционализма и идеологии Просвещения, нами был проведен обзор мероприятий в духе «просвещенного абсолютизма» в итальянских государствах Пьемонте, Парме, Ломбардии, Тоскане, в Испании, Португалии, Дании, Пруссии, Швеции и Австрии. На основе этого обзора попробуем в обобщенном виде выявить основные элементы политики просвещенного абсолютизма, то общее, что объединяло реформаторов во всех этих государствах.

Во-первых, для всех этих государств характерны попытки серьезной реорганизации правовой системы, которые выразились в ликвидации средневековых институтов в судопроизводстве (особенно в уголовном). Так в Дании во время реформ первого министра И. Струэнзе (1770–1772), в Австрии во время правления Марии Терезии (1741–1780), в Тоскане во время правления герцога Петра Леопольда были приняты уголовные кодексы, исходившие (кроме Австрии) из прогрессивных принципов итальянского мыслителя Ч. Беккариа: запрет процессов ведьм и пыток при допросах, почти полная отмена инквизиционного процесса и введение начал состязательности в судебный процесс, предоставление определённых прав подсудимым, возможность освобождения под залог. Главным же новшеством была предельная четкость формулировок, что исключало двусмысленность в их толковании, чем как раз отличалось старое средневековое право.

Во-вторых, как правило, вводилась широкая веротерпимость, выражавшаяся в свободе вероисповеданий. Причем, монархи действовали чаще всего, исходя не из каких-то возвышенных принципов, а почти исключительно из прагматичных соображений. Так знаменитый прусский король Фридрих II, издав указ о свободе вероисповеданий, рассчитывал обеспечить приток переселенцев, а значит, и увеличить количество налогоплательщиков. И расчеты эти полностью оправдались. Причем в Пруссию переезжали не только протестанты из Франции, Чехии, католических германских государств, но и евреи, традиционно активно занимавшиеся торговлей, ремеслом, финансовыми операциями. В результате это привело к активизации торгово-промышленной деятельности и ускорению развития экономики страны в целом.

В ряде государств в 1760–1770-е гг. был запрещён Орден иезуитов, а его имущество конфисковано (Тоскана, Испания, Пьемонт и т. д.). Монархи опять же исходили не столько из идейных соображений, сколько из прагматических, так как само существование Ордена иезуитов как надгосударственной организации противоречило централизаторским устремлениями абсолютных монархий. К тому же за счет секуляризации церковного землевладения можно было существенно пополнить доходы государственного бюджета.

В-третьих, одним из главных принципов «просвещённого абсолютизма» было «просвещение нации» (отсюда и пошло название всей идеологии – Просвещение) и проведение реформ в сфере образования. Суть этих реформ, как правило, сводилась к переходу к светскому образованию, и введению всеобщего начального образования. Соображения были опять же самыми прагматическими. С одной стороны, религиозное образование, находившиеся под контролем церкви не обеспечивало ни достаточного количества компетентных служащих, ни влияния на умы подданных. С другой стороны, неграмотность основной массы населения не только не упрощала, но наоборот, усложняла управление государством. На неграмотного подданного невозможно было воздействовать с помощью печатного слова; он не мог прочитать ни одного указа или постановления, сосчитать собранный урожай и сумму полагающегося к уплате налога. Постоянно требовались посредники (прежде всего, в лице чиновников), а значит возникала опасность искажения смысла и содержания того или иного решения высшей государственной власти.

В-четвертых, почти повсеместно проводились серьезные реформы центрального и местного управления с целью повышения его эффективности. Реформы сводились к упорядочению структуры государственного аппарата, ликвидации лишних звеньев, еще большей централизации, борьбе с коррупцией чиновников, прежде всего, на местах. Систему управления старались сделать максимально рациональной, упрощённой и, что самое важное, дешёвой. Новая система управления в идеале должна была максимально быстро доводить до рядового подданного постановления правительства, эффективно бороться с правонарушениями и обеспечить максимальное поступление налогов в казну. В ряде государств, например в Тоскане, была предпринята попытка отделения судебной власти от исполнительной. В целом успех подобных мероприятий в европейских государствах был разным. Считается, что максимальная эффективность реформ в сфере управления была достигнута в Пруссии при Фридрихе II. Ненамного от него отстала Мария Терезия в Австрии.

В-пятых, в сфере экономики «просвещенные монархи» старались следовать рекомендациям физиократов, а позднее – Адама Смита и его последователей. Задача ставилась предельно простая – увеличить доходную часть бюджета и повысить общее благосостояние государства без резкого увеличения налогового нажима на подданных. Наиболее справедливым решением этой проблемы виделось равное распределение налогового бремени среди всех слоев населения, а не только между крестьянами и горожанами, как при «старом режиме». Основным источником налогообложения должна была стать земля, а плательщиком поземельного налога – владелец этой земли. Тем самым поземельный налог теперь должны были платить и дворяне. Другое дело, что они могли переложить его уплату на арендаторов, непосредственно обрабатывавших землю, но это уже другой вопрос. Кроме того, вводились меры по поощрению развития промышленности и торговли: ликвидировались различные монополии (например, монопольные права Месты на продажу овечьей шерсти в Испании), провозглашалась свобода предпринимательской деятельности и т. д. Как уже отмечалось выше, этим целям способствовала и политика широкой веротерпимости, проводившаяся во многих государствах (с наибольшим успехов – в Пруссии).

Наконец, в сфере социальных отношений был взят курс на постепенное сглаживание сословных различий, а в тех государствах, где существовало еще крепостное право, были проведены мероприятия, направленные на его постепенную ликвидацию. При этом монархи руководствовались не столько идейными, сколько, опять же, прагматическими соображениями. Ведь разорённый, бедный, угнетаемый помещиком крестьянин не мог быть исправным налогоплательщиком и обеспечить поступление необходимых доходов в государственный бюджет. Поэтому в тех же Пруссии и Австрии, как минимум, была введена строгая регламентация размеров повинностей в пользу помещика и размеров земельных наделов (первые нельзя было произвольно увеличить, а вторые – произвольно уменьшить). Кстати, подобная политика очень напоминает те мероприятия по крестьянскому вопросу, которые проводились в России при Павле I, Александре I и, особенно, при Николае I.

В качестве программы-максимум, в ряде государств было отменено крепостное право в коронных наследственных землях. Так поступили Фридрих II в Пруссии и Мария Терезия в Австрии, стремясь продемонстрировать не только жест доброй воли, но и дать пример для подражания. Однако большинство дворян в этих странах инициативу своих монархов не поддержали. Нарушить же принцип добровольности при освобождении крестьян и покуситься на неприкосновенность дворянской частной собственности ни Фридрих II, ни Мария Терезия не решились. Видимо, у них перед глазами был печальный пример И. Струэнзе в Дании. Как только он попытается начать принудительную отмену остатков крепостного права, против него был тут же организован заговор, произошел государственный переворот (1772 г.), после которого И. Струэнзе был казнен. Так что, сделав первый шаг на пути отмены крепостного права, на второй правители Пруссии и Австрии не решились, видимо, вполне резонно опасаясь дворцового переворота.

Итак, подведем некоторые итоги. На наш взгляд, политику «просвещённого абсолютизма» можно охарактеризовать как попытку модернизации государственного строя с целью предотвращения революционного взрыва. В ходе проведения этой политики ликвидировались наиболее устаревшие и не соответствовавшие «духу времени» институты феодального прошлого. Реформы затрагивали, прежде всего, сферу управления и правовую систему, в меньшей степени – сферу экономики и социальные отношения. Улучшилось положение крепостных крестьян, началась постепенная отмена крепостного права, правда, пока еще на основе принципа добровольности со стороны помещиков. В тех государствах, где подобная политика проводилась наиболее последовательно (Пруссия, Австрия, Швеция) опасность революционных потрясений была почти ликвидирована. Там, где она проводилась менее последовательно (Испания, Португалия, итальянские государства), опасность революций сохранилась. Позднее в этих государствах революции все же произошли, но не столько из-за внутренних противоречий, сколько благодаря «экспорту революции» из Франции. «Просвещённый абсолютизм» в целом выполнил свою задачу – предотвратил или отсрочил наступление революционного взрыва. Кроме того, благодаря проведённым реформам власть абсолютного монарха не только не ослабевала, но и, наоборот, еще больше укреплялась.

Однако, помимо «просвещенного абсолютизма», на наш взгляд, был еще один вариант выхода из кризиса традиционных абсолютных монархий, который условно можно назвать «просвещённым деспотизмом». Подобная политика связана, прежде всего, с именем австрийского императора Иосифа II (1780–1790), которого многие современники считали «идеальным просвещённым монархом». Учитывая, что реформы Иосифа II оказали значительное влияние на выработку внутриполитического курса соседних государств, в том числе России во время правления Павла I, остановимся на мероприятиях Иосифа II более подробно.

Иосиф II был старшим сыном австрийской императрицы Марии Терезии и с 1765 года стал ее соправителем. Он получил прекрасное образование и считался поклонником философии Просвещения. От природы он был наделён блестящими интеллектуальными и организаторскими способностями в сочетании с энергичностью, упорством, трудолюбием и большой силой воли. Как писал английский посланник в Вене Кейт, «если можно по завязи судить о плоде, то он будет замечательнейшим из государей, когда-либо занимавших императорский престол».[263] А вот еще одна характеристика Иосифа II, данная дореволюционным специалистом по истории Австрии П. П. Митрофановым: «Это был физически крепкий, блестяще умный, способный человек, получивший прекрасное теоретическое образование и прошедший превосходную практическую школу у матери и у Кауница (канцлера Австрийской империи при Марии Терезии, – Авт.) во время своего соправительства. Беспрерывные путешествия внутри страны и заграницу научили его многому, а чтение тогдашней литературы дало ему возможность осмыслить увиденное и испытанное. Но при этом Иосиф менее всего был догматиком «Просвещения» …Главной целью его жизни было «общее благо», ради достижения которого он работал не покладая рук, так что сгубил даже железное свое здоровье, но благо это понимал он по-своему, независимо от чьих-либо указаний, принимая советы лишь «в том случае, если они ему нравились».[264]

Будучи соправителем матери, Иосиф II активно участвовал во всех ее реформаторских начинаниях, особенно по крестьянскому вопросу, в сферах центрального и местного управления и образования. Настроенный более радикально, чем Мария Терезия, Иосиф II часто спорил с ней, подталкивал к более активным преобразованиям, и даже в знак протеста против излишней умеренности реформ несколько раз грозил отказаться от соправительства.[265] В любом случае он выработал для себя чёткую программу действий, затрагивавшую все сферы государственной и общественной жизни и, получив наконец после смерти матери в 1780 г. единоличную власть в свои руки, приступил к претворению её в жизнь.

В обобщённом виде все мероприятия Иосифа II за 10 лет его правления можно свести к следующим направлениям:

– в сфере государственного управления был взят курс на жёсткую централизацию. Первое, что было сделано Иосифом II, это почти полная ликвидация сословного самоуправления – дворянского и городского. Первые шаги в этом направлении были сделаны еще при Марии Терезии, когда в 1749–1750 гг. вышли указы об утверждении правительством в их должностях всех выборных бургомистров, синдиков и писцов и о надзоре окружных начальников за всей местной администрацией, а в 1763 г. из ведения сословных провинциальных собраний было изъято право утверждения налогов. К тому же вся полнота исполнительной власти в провинциях перешла к губернаторам, назначаемым императрицей, а в округах – к окружным начальникам. Все вместе они починялись Госсовету, придворной канцелярии (для чешско-австрийских земель) и региональным коллегиям. Однако до логического завершения дело доведено не было, сохранялись довольно значительные региональные различия в системе управления. Иосиф II окончательно отнял у сословных собраний исполнительные полномочия. Провинциальные и окружные сеймы продолжали ежегодно созываться, но все их исполнительные органы (сеймовые управы) были ликвидированы, собирались сеймы только для того, чтобы избрать двух депутатов в губернское присутствие. Таким образом, дворянство было лишено сословного самоуправления. Такая же участь постигла и городское самоуправление, где все выборные члены магистратов утверждались как обычные государственные чиновники. Высшим административным органом стала «императорско-королевская соединенная богемско-австрийская Канцелярия» во главе с верховным канцлером и 18 советниками по отраслям управлении – для наследственных чешско-австрийских земель. Для управления Венгрией, Бельгией и Ломбардией были созданы три отдельные государственные канцелярии. В местном управлении реализовывались те же принципы жесткой централизации и регламентации. Наследственные земли, включая Чехию, Моравию, Буковину и Галицию, делились на 8 провинций с примерно равным количеством населения во главе с губернскими присутствиями. Границы новых провинций (до 1880 г. их было 13) были проведены без всякого учета исторически сложившихся традиций, исходя из чисто административных и прагматических принципов. Провинции делились на округа, опять же с примерно равным количеством населения. Во главе их стояли окружные начальники с четко очерченным штатом сотрудников и обязанностями. Венгрия и Бельгия считались отдельными провинциями, что резко снижало их прежний статус, и делились на 10 и 9 округов соответственно.

Подобная система местного управления явно напоминает губернскую реформу Екатерины II 1775 года, что не может не навести на мысль об определенном взаимовлиянии двух соседних абсолютных монархий.

При этом в отличие от своей матери Иосиф II резко усилил свое личное участие в решении государственных дел. Подобно Петру I, а затем и Павлу I в России, он стремился лично решать все, даже самые мелкие дела. Его единоличная воля должна была стать единственным законом для всех подданных, включая канцлеров и министров, которые потеряли при нем всякую самостоятельность и превратились в простых исполнителей. По отзыву одного из современников Иосифа II «он хочет, в буквальном смысле превратить своё государство в машину, душу которой составляет его единоличная воля…».[266] Причем Иосиф II сам себя рассматривал как главного слугу государства, действующего ради достижения общего блага подданных.

Идеалом для него было, судя по всему, создание максимально упрощённой, стройной, иерархизированной и унифицированной административной системы, которую было бы легко проконтролировать на предмет быстроты и эффективности исполнения решений, а также на предмет коррупции. По поводу борьбы с последней были приняты достаточно жёсткие меры: всячески поощрялось доносительство, взяточничество было объявлено тяжким государственным преступлением, наказывавшимся длительным лишением свободы и конфискацией имущества, окружная полиция получила право надзора за домашней жизнью чиновников на предмет выявления фактов незаконного обогащения, повышение по службе давалось теперь не по протекции, а по старшинству и по заслугам. Все это проводилось под лозунгом того, что чиновники должны были служить государству и «общему благу», а не государство должно служить средством для прокормления чиновников.

Наконец, в целях окончательной унификации управления и борьбы с провинциальным сепаратизмом 18 мая 1784 г. был принят декрет о ведении делопроизводства и прений только на немецком языке. Все чиновники центральных учреждений должны были научиться немецкому языку уже к 1 ноября 1785 г., в округах – с 1787 г. Особенно болезненно этот декрет был воспринят в Венгрии, сохранявшей наибольшую культурную самобытность, а затем и в Бельгии. И хотя Иосифу II было, видимо, всё равно, на каком языке общаются в частной жизни его подданные, и уничтожать национальные культуры венгров, поляков, бельгийцев и т. д. он явно не собирался, его декрет 1784 г. был воспринят в национальных округах как покушение на их самобытность и неприкрытое насильственное германизаторство. Усугублялась ситуация ещё и отказом Иосифа II торжественно короноваться в Венгрии, как делали его предшественники. Исходил он при этом из того принципа, что в государстве может быть только один центр власти и одна корона.

В любом случае, стремление к национальной и административной унификации вызвало крайне болезненную реакцию в национальных районах империи.

– В сфере судебной власти также была проведена унификация, централизация и огосударствление судов. Страна была разделена на судебные округа, в основном совпадавшие с административными, в которых был установлен единый тип уголовного суда (Criminalgerichte), который был бессословным. Тем самым в уголовном праве была ликвидирована специальная юрисдикция для дворян. Правда, она сохранилась в гражданском судопроизводстве, где суды 1-ой инстанции по-прежнему оставались сословными – отдельно для дворян, горожан и крестьян.

Но стремление к бессословности суда проявилось и здесь: в так называемой сельской расправе для крестьян судья назначался помещиком, но одновременно избирались два выборных представителя от общины.

Второй аппеляционной инстанцией являлись шесть судебных палат с коллегиальным составом коронных судей, назначавшихся императором. Высшей судебной инстанцией являлась коллегия юстиции и сам император.

Судопроизводство должно было вестись по новым нормам судебных установлений. Судья должен был выносить приговор строго по букве закона, учитывая отягчающие и смягчающие вину обстоятельства. При этом знатность происхождения была отнесена к отягчающим обстоятельствам (! – Авт.). Отменялись объективное вменение (т. е. наказанию подвергался сам виновный, но не его родственники), пытки и смертная казнь. В то же время был сохранен инквизиционный процесс, отсутствовали состязательность и гласность судопроизводства, судьи были сменяемыми, что противоречило рекомендациям знаменитого итальянского юриста Ч. Беккариа. Характерно, что Иосиф II ни разу не сослался на него ни в своих указах, ни в частной переписке.[267] Этот факт лишний раз доказывает, что «идеальный просвещенный монарх» брал от идеологии Просвещения только то, что считал полезным для применения на практике и что соответствовало его собственным взглядам.

В любом случае, учреждение бессословных уголовных судов было по тем временам настоящей сенсацией и поставило судебную систему Австрии по степени прогрессивности на одно из первых мест в мире (отставала она, разве что, от судебных систем Англии и США).

– В решении крестьянского вопроса Иосиф II показал себя наибольшим новатором и своей личной волей довел до логического завершения то, что было начато во время правления его матери Марии Терезии.[268] Еще в 1770–1775 гг. по инициативе Иосифа (тогда он уже был соправителем матери), а также канцлера Кауница и либерально настроенного советника Марии Терезии фон Рааба под влиянием непрекращавшихся крестьянских бунтов были приняты несколько так называемых урбариев (указов), фиксировавших размеры барщины и других повинностей. Барщина была ограничена 3 днями в неделю (что заставляет вспомнить знаменитый Манифест Павла I от 5 апреля 1797 г. – становится понятным, что послужило для него в качестве образца), сверхурочное время оплачивалось по согласию, устанавливался 10-ти часовой рабочий день, подводная повинность ограничивалась 4 месяцами, фиксировались выплаты за «повенечное» (30 крейцеров), за уход на сторонние заработки (6 крейцеров), за дозволение заниматься ремеслом (1 флорин в год). Кроме того, указом 25 января 1770 г. помещикам было вменено в обязанность разрешить крестьянам, в случае их желания, выкупить свои участки, по возможности облегчив эту операцию «бедным подданным». Правда, «бедные подданные» оказались и в самом деле настолько бедными, что только единицы воспользовались этим указом. Зато в своих доменах и секуляризованных иезуитских владениях императорская семья отменила крепостное право и создала на этих землях около 6 тысяч хозяйств, в которых крестьяне стали наследственными арендаторами.

И вот, получив единоличную власть, Иосиф II рьяно взялся завершать начатое и в 1780–1782 гг. серией указов крепостное право было повсеместно отменено в принудительном порядке. В одном из этих указов позиция императора объяснялась следующим образом: «Его величество рассудил, что отмена крепостничества окажет полезнейшие влияние на развитие земледелия и промышленности, и что разум и любовь к человечеству одинаково говорят за такое нововведение». По тем временам это было неслыханное покушение на «священное право» дворянской частной собственности, что неминуемо должно было восстановить против Иосифа II большую часть дворянства. Подобная антидворянская мера (пусть и осуществленная в общегосударственных интересах) скрашивалась, правда, тем, что вся земля осталась в собственности помещиков, а освобождённые крестьяне временно оставались в ведении вотчинной полиции и суда. Но с другой стороны, помещики не могли лишить крестьян их наделов и требовать с них в качестве арендной платы больше того, что значилось в специально составленных инвентарных книгах, а в случае спора на них падало бремя доказательств. Кроме того, были отменены все сеньориальные монополии, а право охоты резко ограничено. Главное же ущемление прав дворян заключалось в том, что по указу 10 февраля 1789 г. барщина и все повинности были переведены на деньги. 17 флоринов 46 1/3 крейцера со 100 флоринов годового дохода (т. е. приблизительно 17,5 % дохода) было отныне все, что должен был платить крестьянин владельцу земли.

– Не меньший удар был нанесен Иосифом II и по позициям духовенства, политика по отношению к которому носила ярко выраженный антиклерикальный характер. Прежде всего, он завершил то, что было начало при Марии Терезии, а именно: юрисдикция Папы римского на территории империи была окончательно ликвидирована, всякие сношения с папской курией местного духовенства без санкции правительства были запрещены, все прежние полномочия папских нунциев были переданы епископам, получавшим жалование из казны. Главное же наступление Иосифа II повел против чёрного духовенства. Исходил он из чисто прагматических соображений, считая всех монахов паразитами и тунеядцами, не приносящими никакой пользы государству. Поэтому уже в первый год его управления в наследственных землях были закрыты 359 мужских и женских монастырей (примерно 80 %) как «бесполезных для общества, а потому неугодных Богу».[269] Их имущество было секуляризовано и поступило в специальный «религиозный фонд», средства из которого шли на выплату жалования белому духовенству и содержание богаделен и приютов. Оставшиеся монастыри были полностью поставлены под контроль государства. Их доходы строго учитывались, излишки шли во все тот же «религиозный фонд». Монахи и монахини были обязаны заниматься каким-нибудь общеполезным делом – обучением детей, уходом за больными и т. д.

Одновременно была проведена реформа в сфере духовного образования. Для подготовки священников были основаны духовные семинарии, надзор за которыми был поручен не епископам, а специально назначенным светским чиновникам. Ставилась цель превратить семинаристов в преданных слуг государства и веротерпимых пастырей, которые должны были помнить, что сущность религии состоит не во внешнем церемониале, а во внутреннем убеждении.

Наконец, завершением церковной реформы стал знаменитый Толерантный патент 13 октября 1781 г., уравнявший лютеран, кальвинистов и православных в правах с католиками. Все некатолические христианские вероисповедания (кроме сектантов) получили легальное церковное устройство с выборными священниками под надзором правительственных консисторий. При издании этого указа о веротерпимости Иосиф II руководствовался, в который уже раз, не отвлечёнными принципами, а предельно утилитарными соображениями. С его точки зрения, любое преследование за веру вело лишь к эмиграции и недовольству населения. К тому же перед глазами был успешный пример решения вопроса о свободе вероисповеданий в Пруссии. Единственное отличие заключалась в решении вопроса о евреях. Им была дарована только свобода культа и уравнение перед налогом, были запрещены погромы, но гражданского равноправия евреи не получили. Им по-прежнему запрещалось проживать в Вене и покупать земли. Иосиф II не был антисемитом, но в то же время его личные взгляды на евреев были весьма специфичны. Он считал их «дурным, извращённым народом, годным лишь на то, чтобы сбывать залежавшийся товар».[270] Этим и объясняется нежелание предоставить евреям полноправие.

Тем не менее, церковная реформа Иосифа II в целом была самой радикальной на тот момент на европейском континенте. Даже Вольтер с его воинствующим антиклерикализмом вряд ли мог о таком мечтать. Хотя с другой стороны, все это очень напоминает церковную реформу Петра I в России за исключением указа о веротерпимости.

– В сфере образования проводилась политика его полного огосударствления. Была ликвидирована самостоятельность университетов. Их число сократили до трех, полностью подчинив директорам, назначавшимся императором. Была повышена плата за обучение почти в 3 раза до 12 флоринов в год, из-за чего на ¾ сократилось количество студентов. Зато были введены государственные стипендии для наиболее способных, а само высшее образование окончательно приобрело чисто светский характер. Привилегированные дворянские школы были ликвидированы. Основной упор был сделан на развитие системы начального образования, исходя опять же из личных взглядов Иосифа II. Он считал, что «чтение, письмо и счет, без сомнения, нужны всякому и надеялся, что «из школ будут выходить разумные и нравственные юные граждане, которые своим трудолюбием, воздержанностью, честными помыслами и страхом Божьим будут превосходить остальных членов общества».[271] В результате правительство тратило на начальное образование значительные средства, за 10 лет правления Иосифа II количество начальных школ увеличилось в 5 раз, плата за обучение была чисто символической (1 крейцер в неделю), что делало его доступным для самых беднейших крестьян. Зато сама система начального образования была жёстко централизована: программы и учебники утверждались свыше, и даже часы занятий были единообразно распределены по всей монархии, что дало основание одному из французских публицистов иронически заметить, что в габсбургских землях дети в одну и ту же минуту твердят одну и ту же строчку букваря.

При этом Иосиф II крайне отрицательно относился к литераторам, журналистам и общественному мнению в целом, называя «писак» и «газетчиков» «голодными шатунами, готовыми продать своё перо первому встречному».

В этой связи стоит рассматривать получивший печальную известность указ от 20 августа 1788 г., по которому книгоиздательство приравнивалось к вязанию чуток и торговле сыром.

– В сфере экономической политики Иосиф II придерживался в основном физиократических идей, рассматривая землю в качестве главного источника национального богатства. Из этой основополагающей идеи следовало и его особое отношение к крестьянству, которое было явно покровительственным. Ведь крестьяне составляли подавляющую часть населения и были основными налогоплательщиками. Следовательно, по мысли Иосифа II, им следовало обеспечить по возможности больший заработок, не отвлекая их вместе с тем от земли и ограждая от излишних притязаний помещиков-дворян. К городам он, наоборот, относился отрицательно, считая их рассадниками безделья и разврата, что несколько напоминало воззрения Жан-Жака Руссо. Низшие городские слои он считал трутнями, живущими за счет государства и не приносящими никакой пользы. Поэтому он настаивал на том, чтобы в рекруты забирались, прежде всего, «лакеи и парикмахеры», а не работники-крестьяне. В этой же связи следует рассматривать и указание Иосифа II выдавать субсидии мануфактуристам только в том случае, если предприятие основывалось не в городе, а где-нибудь в деревне. Тем не менее, для развития торговли («паразитного» занятия, по мнению и физиократов, и лично Иосифа II) он делал все от него зависящее: проводил за государственный счет дороги, оборудовал почтовое сообщение, упорядочил денежную систему, отменил казенные монополии, строил порты на Адриатике, вводил заградительные пошлины на те товары, которые производились в Австрии (до 60 % их стоимости). Но главная забота была все-таки о крестьянах. Чтобы налоговое бремя распределить более равномерно, Иосиф II в 1784 г. издал указ о составлении единого кадастра земель. При этом каждый землевладелец, внесенный в кадастр, должен был уплачивать 12 флоринов 13 1/3 крейцера с каждых 100 флоринов дохода без различия сословия и состояния.[272]

Экономическая политика Иосифа II, как и мероприятия в других областях общественной жизни, напоминает, на наш взгляд, реформы Петра I с той разницей, что при Петре основная часть налогового бремени была возложена на крестьян, а крепостничество резко усилено, при Иосифе II, наоборот, была поставлена задача обеспечить крестьянам более-менее приемлемый уровень жизни, крепостное право отменено, а налоговое бремя распространено более равномерно и на другие слои населения, включая дворян.

Если в целом оценивать внутреннюю политику Иосифа II, то нельзя не признать ее крайне жёсткий и, даже, радикальный характер. Жёсткая централизация и регламентация в сфере управления, антиклерикализм и поощрение начального образования в духовной сфере, физиократические идеи в экономической политике, и, наконец, радикальные реформы в социальной политике, которая носила антидворянский и, в какой-то степени, прокрестьянский характер – таковы составные элементы внутриполитического курса Иосифа II. И в принципе не так уж и важно, из каких принципов он исходил – из идей Просвещения или из чисто фискальных соображений, но факт остается фактом: дворяне при нём лишились самоуправления, были уравнены с другими подданными перед законом и в сфере налогообложения, потеряли почти все свои привилегии в суде и администрации, наконец, были лишены главного – бесплатного труда крестьян и стеснены в своих владельческих правах. Положение крестьян было, наоборот, резко улучшено: крепостное право отменено, оставшиеся повинности, включая арендную плату за землю, были строго фиксированы. Недаром публицисты того времени называли Иосифа II «мужичьим богом» и «дворянской немощью».

Для того времени такие изменения, да еще и проводимые по личной инициативе монарха, выглядели сверхрадикальными. Естественно, возникает вопрос, почему Иосиф II пошел на столь резкий разрыв с прошлым? Ответом могут служить мысли самого Иосифа II, высказанные им в одном из писем матери Марии Терезии в 1778 г., незадолго до вступления на престол: «Положение в государстве катастрофическое; все гражданские и политические связи порваны, люди и провинции становятся все несчастнее и приходят в упадок; все пойдет еще хуже, если мы не изменим образа действий…».[273]

Приведённый отрывок, на наш взгляд, однозначно показывает главный побудительный стимул радикального реформаторства австрийского императора – опасение революционного взрыва. Альтернатива, по его мнению, была предельно проста: либо радикальные реформы ради «общего блага» сейчас, либо революция и крах государства в самое ближайшее будущее. Вот почему Иосиф II столь настойчиво проводил реформы и пошел на прямой разрыв с прежней социальной опорой режима – дворянством и верхушкой горожан. Новой опорой государственной власти он считал, судя по всему, бюрократический аппарат и армию безотносительно к сословной принадлежности. Как нам кажется, Иосиф II рассчитывал стать своеобразным «всенародным» императором, пекущемся об «общем благе» всех подданных и выражающим интересы не привилегированного слоя, а всего населения государства. Но это лишь наше предположение, исходя из логики действий императора. Каковы были его истинные побуждения – навсегда останется тайной, о конечных планах Иосифа II сведений не сохранилось.

Каковы же были итоги преобразований Иосифа II? Итоги эти были крайне противоречивыми. С одной стороны, непосредственные результаты реформ Иосифа II были плачевными. Разрушив старую социальную опору своего режима, он не успел создать новую и, по сути, оказался в полном одиночестве; его социальная политика восстановила против него дворянство и духовенство, а излишне централизаторский курс привел к восстанию в Бельгии и подготовке такого же восстания в Венгрии. Как метко заметил один памфлетист, «овца дает себя стричь, но начинает сопротивляться, когда с нее пытаются содрать шкуру, а Иосиф только этим и занимался».[274] В результате, чтобы предотвратить потерю Венгрии, по усиленной просьбе наследника-брата, Иосиф II, находясь при смерти, 20 января 1790 г. подписал рескрипт об отмене всех реформ в Венгрии, кроме дарования веротерпимости и отмены крепостного права.

Но с другой стороны, благодаря своевременным действиям Иосифа II, в австрийской монархии были ликвидированы предпосылки для социального взрыва и предотвращена революция, может быть, даже более мощная, чем Великая Французская. Кроме того, был создан фундамент, позволивший Австрии более-менее успешно сопротивляться вначале революционной, а затем наполеоновской Франции на протяжении почти четверти века. Примерно о том же писал уже не раз упоминавшийся на этих страницах блестящий знаток истории Австрии П. П. Митрофанов: «…Иосиф II был способным, дельным, бескорыстным императором, наделённым самыми благими намерениями, который пал под соединенными усилиями внешних врагов, приверженцев старого порядка, оскорблённых в своих интересах…, и который не встретил поддержки со стороны тех элементов, на которые он рассчитывал… Тем не менее, не приходится говорить о полной неудаче его реформ: в немецких землях, успевших сжиться с абсолютным режимом и поэтому более покорных, мероприятия его уцелели, и мероприятия эти были настолько целесообразны, что Австрия жила ими до самой революции 1848 г. и даже дольше. Иосиф не был блестящим метеором, промелькнувшем на горизонте австрийской истории. Это бы крупный политический деятель, слишком рано и слишком резко решивший назревшие вопросы. И если погиб он сам, раздавленный трудами несносными, то впоследствии страна оказалась ему во многом обязанной. Современный австрийский либерализм до сих пор считает Иосифа II своим родоначальником – и с некоторым к тому основанием: никто не нанёс таких тяжких ударов клерикализму и феодализму, как этот могучий деспот-император».[275]

Тем самым П. П. Митрофанов ввел в научный оборот понятие «просвещённый деспотизм», охарактеризовав именно так внутриполитический курс Иосифа II.

В советской историографии этот термин не получил распространения, а политика Иосифа II определялась чаще всего как радикальный вариант «просвещённого абсолютизма».

На наш взгляд, в большей степени прав Митрофанов и политика Иосифа II слишком сильно, можно сказать, даже качественно отличалась от классического варианта «просвещённого абсолютизма». Основные отличия заключались в методах проведения преобразований, их направленности, глубине и степени радикальности.

В «просвещённом абсолютизме» (во всяком случае, в его классическом варианте) преобразования носят в основном умеренный характер, затрагивают, прежде всего, правовую и духовно-культурную сферу общественной жизни, а также систему управления. Социальные отношения почти не затрагиваются. Сословная структура общества остается в основном неизменной, так же, как и привилегии дворянства. Глубинных изменений не происходит. Подновляется лишь фасад абсолютной монархии, которая приобретает более цивилизованный вид, соответствующий новому этапу исторического развития.

Реформы Иосифа II имели гораздо более радикальный и, одновременно, глубинный характер. Они затрагивали основы старой общественной структуры, изменяя ее кардинальным образом (отмена крепостного права, ликвидация привилегий дворян и т. д.). По степени радикальности они носили характер «революции сверху» приведя примерно к тем же итогам, что и «революция снизу», но без свержения политического режима. Характерной особенностью такого вида реформ являлось то, что они проводились исключительно по инициативе монарха, опираясь на его волевые усилия и личные взгляды, часто не обращая внимание на сопротивление не только привилегированных слоев населения, но и большинства населения в целом.

Еще одним отличием от классического «просвещённого абсолютизма» являлись темпы преобразований. Они не растягивались на десятилетия, а проводились быстро, в предельно краткие сроки, иногда как бы наслаиваясь друг на друга.

Таким образом, ярко выраженный волюнтаризм, радикализм, глубина и быстрые темпы реформирования всех сторон общественной жизни позволяют, на наш взгляд, выделить реформы Иосифа II и охарактеризовать их как «просвещённый деспотизм».

Тем самым можно говорить не об одном, а о двух вариантах преодоления кризиса традиционных феодальных монархий во 2-ой половине XVIII века – «просвещённом абсолютизме» и «просвещённом деспотизме». Конечная цель в обоих вариантах была одна – предотвращение революции и сохранение абсолютизма в более или менее реформированном виде. Общим было и то, что преобразования осуществлялись (несмотря на все различия) по инициативе монархов, добровольно. Какие-либо внешние события их к этому не принуждали.

По нашему мнению, в России был вполне учтен опыт стран Западной Европы и апробированы оба варианта выхода из кризиса – «просвещённый абсолютизм» при Екатерине II и «просвещённый деспотизм» при Павле I.

Дальнейший ход событий мировой истории показал, что промедление с реформами или недоведение их до конца может и в самом деле привести к углублению кризиса и революционному взрыву, как и предсказывали идеологи Просвещения. В этом случае возникало еще два варианта выхода из кризиса традиционных монархий – создание ограниченной конституционной монархии (в том случае, если кризис не дошел до «точки кипения») или же ликвидация монархии революционным путем. В любом случае, при обоих вариантах события выходили из-под контроля монарха, он терял инициативу, и преобразования проводились вопреки его воле и желаниям полностью или частично. Об этих вариантах развития событий и их влиянии на Россию мы и поговорим в следующих главах.

Глава IV. Конституции Франции 90-х гг. XVIII в. и их влияние на развитие европейского конституционализма

В исторической практике известны два основных пути эволюции традиционных феодальных монархий: «мягкий» (вариант «просвещённого абсолютизма», при котором упор делался на медленные постепенные изменения политической системы с ликвидацией наиболее явных пережитков феодализма, особенно в правовой сфере, с сохранением всевластия монарха) и «жёсткий» (вариант «просвещённого деспотизма», при котором по инициативе монарха проводились изменения политической, социальной и правовой системы в предельно короткий срок и деспотическими методами, и опять же, с сохранением всевластия монарха). В обоих случаях цель была одна – сохранить монархический строй и предотвратить возможные революционные потрясения в будущем. Разница заключалась в темпах преобразований и социальной опоре реформ. При «жёстком» варианте реформирования монарх опирался не столько на корпоративное дворянство, сколько на просвещённую бюрократию. При этом иногда правящий режим не останавливался перед прямым попранием дворянских прав и привилегий, если они противоречили (в понимании монарха, конечно же) общегосударственным интересам.

Однако был и третий вариант выхода из государственно-правового тупика – вариант революционный. Он мог возникнуть (и возникал) в случае неспособности или нежелания правящего режима (прежде всего в лице носителя абсолютной власти) вовремя провести давно назревшие преобразования и хотя бы в минимальной степени привести в соответствие с новыми буржуазными реалиями фасад традиционной феодальной монархии. Многое здесь зависело от субъективных факторов и, прежде всего, от личных качеств, дальновидности и политических взглядов носителя абсолютной власти.

В результате сочетания объективных и субъективных факторов именно третий вариант выхода из кризиса традиционных абсолютных монархий оказался реализованным во Франции в конце XVIII в. В 1774 г. на престол вступил Людовик XVI – человек крайне консервативных взглядов и одновременно недалекий и слабовольный, всецело находившийся под влиянием своей жены Марии Антуанетты Австрийской, настроенной еще более консервативно. Необходимости провести хотя бы минимальные реформы они не видели, к рекомендациям Вольтера, Монтескье, Руссо и других философовпросветителей не прислушивались, фактически реализуя принцип «нет пророка в своём Отечестве». В результате и политическая, и экономическая обстановка в стране ухудшилась до предела и в 1789 г. грянул революционный взрыв.

С 1791 г. по 1799 г. во Франции сменили друг друга четыре конституции, оказавшие, как и Американская Конституция 1787 г., огромное влияние на политическое и правовое развитие европейских государств последующего периода, включая и Россию. Учитывая географическую удалённость Соединённых Штатов Америки, следует признать, что именно французский конституционный опыт использовался авторами европейских конституций 1-ой четверти XIX в. (особенно в эпоху Реставрации) в наибольшей степени.

Поэтому мы считаем необходимым провести текстологический анализ Конституций Франции 1791, 1793, 1795 и 1799 гг., сравнить их между собой и выявить закономерности в характере изменений конституционных норм. До настоящего времени подобный анализ Французских конституций 90-х гг. XVIII в. не проводился.

Для удобства систематизации и сравнительного анализа Конституции будут рассмотрены по следующему плану:

1. Общая структура Конституции;

2. Характеристика раздела о правах и свободах человека;

3. Структура законодательной власти;

4. Структура исполнительной власти и местное управление;

5. Структура судебной власти;

6. Порядок пересмотра Конституции.

§ 1. Конституция Франции 3 сентября 1791 г.

Конституция Франции 1791 г. была утверждена Учредительным Собранием Франции 3 сентября 1791 г. в ходе длительной политической борьбы, последовавшей после взятия Бастилии 14 июля 1789 г. и принятия Учредительным Собранием Декларации прав человека и гражданина 26 августа 1789 г. Решение о разработке Конституции было принято еще в августе 1789 г., но её обсуждение затянулось на 2 года. Объясняется это отсутствием единой позиции у депутатов Учредительного Собрания по таким важнейшим вопросам как будущая форма правления и форма государственного устройства, структура законодательной ветви власти, права и обязанности короля, принципы его взаимодействия с Парламентом, порядок комплектования Законодательного Собрания и т. д. В Учредительном собрании чётко выделялись три крупные группировки: роялисты («правые») во главе с Казалесом, умеренный центр во главе с Мунье и конституционалисты во главе с командующим национальной гвардией маркизом де Лафайетом, блестящим оратором графом Оноре де Мирабо (1749–1791) и бывшим аббатом Эммануэлем Сийесом (1748–1836), автором знаменитых брошюр «Эссе о привилегиях» и «Что такое третье сословие?», ставших настоящим знамением борьбы третьего сословия за свои права.

Конституция 1791 г. явилась своеобразным компромиссом между этими группировками, хотя на заключительном этапе подготовки наибольшее влияние на её содержание оказала всё-таки фракция конституционалистов, видевшая Францию парламентской монархией английского образца с преобладанием полномочий Парламента. Поэтому в ходе обсуждения проекта Конституции ее сторонники добились отклонения предложений фракции роялистов о создании верхней палаты (подобно палате лордов в Англии) и о предоставлении королю права абсолютного вето.

Специфика работы над проектом Конституции заключалась ещё и в том, что параллельно с её обсуждением Учредительное Собрание принимало важнейшие законы, в корне менявшие политические и социально-экономические отношения в стране (например, закон 15 января 1790 г. о новом административном делении Франции на 83 департамента, или законы 4–11 августа 1789 г. и 15 марта 1790 г. об отмене привилегий сословий и «личных» феодальных повинностей крестьян). Тем самым Конституция 1791 г. вобрала в себя важнейшие нормы текущего законодательства 1789–91 гг., диктуемые особенностями политической ситуации того времени.

Структура Конституции 3 сентября 1791 г. чрезвычайно сложна. Конституция состоит из 207 статей, разделённых на 7 разделов. Причём 3-й раздел (огромный по объёму) в свою очередь делится на 5 глав, а те – на отделы. Сплошная нумерация статей отсутствует. В каждом разделе, главе и даже отделе нумерация начинается заново. В количественном отношении объёмы разделов непропорциональны.

Ниже приводится краткое оглавление структуры Конституции 1791 г. с количеством статей в каждом разделе, главе и отделе.

Конституция начинается Декларацией прав человека и гражданина 1789 г. из 17 статей, фактически являющейся преамбулой. Далее следует сам текст Конституции, который в свою очередь начинается с ещё одной преамбулы. В ней провозглашается отмена сословий и сословных привилегий, продажи государственных должностей, цеховых корпораций и религиозных объектов.

Наличие двух преамбул явно излишне и свидетельствует о недостаточной юридической проработанности текста Конституции.

Затем следует основной текст Конституции, разделённый на 7 разделов.

Раздел первый «Основные положения, обеспеченные Конституцией», на статьи не поделён и во многом повторяет ряд положений Декларации прав человека и гражданина.

Раздел второй «О делении королевства и состоянии гражданства» (10 статей).

Раздел третий «О государственных властях». Начинается с 5 общих статей, в которых источником любой власти в государстве провозглашается народ и кратко определяется структура законодательной, исполнительной и судебной власти. Далее 3-ий раздел делится на 5 глав, а главы с 1-ой – по 4-ую – на отделы.

Глава 1 «О Национальном законодательном Собрании» начинается с пяти общих статей, затем текст делится на 5 отделов:

Отдел 1 «Число представителей, основания представительства» (5 статей);

Отдел 2 «Первичные собрания. Избрание выборщиков» (7 статей);

Отдел 3 «Собрания выборщиков. Избрание представителей» (7 статей);

Отдел 4 «Порядок ведения первичных собраний и собраний выборщиков» (6 статей);

Отдел 5 «Объединение представителей в Национальное законодательное Собрание» (8 статей);

Итого: в 1-й главе третьего раздела насчитывается 38 статей.

Глава 2 «О королевской власти, регентстве и министрах», разделена на 4 отдела:

Отдел 1 «О королевской власти и короле» (12 статей);

Отдел 2 «О регентстве» (18 статей);

Отдел 3 «О королевской фамилии» (8 статей);

Отдел 4 «О министрах» (8 статей)

Итого: во 2-й главе третьего раздела насчитывается 46 статей.

Глава 3 «Об осуществлении законодательной власти» разделена также на 4 отдела:

Отдел 1 «Полномочия и обязанности Национального законодательного собрания (5 статей);

Отдел 2 «Ведение заседаний и порядок обсуждения» (11 статей);

Отдел 3 «О санкции короля» (8 статей);

Отдел 4 «О сношениях законодательного корпуса с королём» (10 статей)

Итого: в 3-й главе третьего раздела насчитывается 34 статьи.

Глава 4 «Об осуществлении исполнительной власти» начинается с 4 общих статей и далее разделена на 3 отдела:

Отдел 1 «Об обнародовании законов» (6 статей);

Отдел 2 «О внутреннем управлении» (8 статей);

Отдел 3 «О внешних сношениях» (3 статьи)

Итого: в 4-й главе третьего раздела насчитывается 21 статья.

Глава 5 «О судебной власти» на отделы не делится и состоит из 27 статей, причём некоторые из них конкретизируют ряд положений Декларации прав человека и гражданина.

Итого: в третьем разделе насчитывается 171 статья.

Раздел четвертый «О вооружённых силах государства» состоит из 13 статей.

Раздел пятый «О государственных налогах» (5 статей).

Раздел шестой «Об отношении французской нации к иностранным нациям» (без деления на статьи).

Раздел седьмой «О пересмотре конституционных постановлений» (8 статей).

Как видим, по объёму разделы совершенно неравноценные. Львиная доля статей помещена в 3-й раздел (171 ст. (!)), во 2-м разделе – 10, в 4-м – 7-м разделах вместе всего 26 статей, 1-й раздел на статьи не поделён. Подобную структуру Конституции с огромным перекосом в сторону одного раздела вряд ли можно признать удачной. Гораздо логичнее было бы главы 3, 4, 5 третьего раздела, посвящённые ветвям государственной власти, выделить в качестве специальных разделов. Однако в силу неизвестных причин этого сделано не было.

Раздел о правах человека

Конституция 1791 г. начинается с Декларации прав человека и гражданина. И это не случайно. По мнению законодателей, именно «забвение прав человека и пренебрежение к ним являются единственными причинами общественных бедствий и пороков Правительства».[276] Далее в преамбуле Декларации излагаются её цели. Декларация издаётся, чтобы «неизменно пребывая перед взорами всех членов общественного союза, постоянно напоминала им их права и обязанности; чтобы действия законодательной и исполнительной власти при возможном сопоставлении в любой момент с целями каждого политического учреждения встречали большее уважение; чтобы притязания граждан, основанные отныне на простых и непререкаемых началах, устремлялись к соблюдению Конституции и к всеобщему благополучию».[277]

Итак, Декларация издавалась, чтобы, прежде всего, предотвратить злоупотребления государственного аппарата, что не раз случалось в прошлом и, во-вторых, в целях элементарного информирования граждан о принадлежащих им правах и свободах. Что ж, обоснование вполне логичное и здравомыслящее. А то, что раздел о правах человека поставлен на первое место в Конституции и опережает разделы о структуре ветвей власти, позволяет сделать вывод о расстановке приоритетов французскими законодателями. Для них, безусловно, права и свободы человека важнее всех остальных вопросов. Без их реализации устройство государственной власти, каким бы продуманным оно не было, теряет всякий смысл. Это очень важный вывод, имевший большие последствия для дальнейшего развития конституционно-правовой мысли во всём мире.

Учитывая, что Декларация прав 1791 г. оказала большое влияние на последующие конституции Франции 1793 г. и 1795 г., приведём её содержание полностью. Состоит она из 17 статей.

В ст. 1–2 провозглашаются свобода и равенство в правах, присущие человеку от рождения («люди рождаются и остаются свободными и равными в правах»), необходимость обеспечения естественных и неотъемлемых прав человека. Таковыми объявляются свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

В ст. 3 источником суверенитета (а значит и Конституции) объявляется нация (народ). Специально указывается, что никакой индивид (явный намёк на короля), никакая корпорация не может пользоваться властью, не исходящей от народа.

Ст. 4–6 посвящены толкованию понятий свободы и закона. Свобода трактуется как «возможность делать всё, что не причиняет вреда другому». При этом вводится основополагающий принцип: «всё, что не воспрещено законом, то дозволено». Закон может запрещать лишь те деяния, которые вредны для общества, причём закон должен быть выражением общей воли (т. е. народа); в создании законов имеют право участвовать лично или через представителей все граждане. Провозглашается равенство всех граждан пред законом и равный доступ к общественным должностям и государственной службе в соответствии только со способностями каждого.

Ст. 7–9 являются, по сути, выдержками из английского Habeas corpus act’a 1679 г. В ст. 7 устанавливается, что никто не может подвергнуться обвинению, задержанию или заключению кроме, как в случаях, предусмотренных законом и с соблюдением необходимых процессуальных форм. Виновные в произвольном задержании должны нести ответственность. Если же задержание произведено в соответствии с законом, задержанный обязан беспрекословно повиноваться. Согласно ст. 8 запрещается применение обратной силы закона («никто не может быть наказан иначе, как в силу закона, надлежаще применённого, изданного и обнародованного до совершения правонарушения»). Ст. 9 устанавливает принцип презумпции невиновности («каждый предполагается невиновным, пока не установлено обратное»).

Вышеприведенные статьи, устанавливающие права граждан в сфере судопроизводства, должны были стать по мысли законодателей гарантией от злоупотреблений властью должностных лиц и, прежде всего, судебных чиновников.

Следующий блок статей (ст. 10–11) устанавливает свободу совести, а также свободу мыслей и мнений, т. е. свободу слова. Причём эти права называются «одними из наидрагоценнейших прав человека». Однако злоупотребление этими правами влечёт угрозу применения гражданской и уголовной ответственности.

Ст. 12 посвящена вооружённым силам, которые обязаны действовать в интересах всех, а не в «частных интересах» тех, кому она «вверена».

Ст. 13–14 объявляют необходимость взимания налогов на содержание вооружённых сил и администрации, причём размер и порядок взимания налогов должны определять сами граждане чрез своих представителей в Парламенте.

Ст. 15 устанавливает обязанность должностных лиц (чиновников) давать отчёт о своей деятельности перед обществом. Тем самым реализуется принцип подконтрольности чиновников населению.

В ст. 16 объявляется, что Конституция может считаться действующей только при соблюдении двух условий: обеспеченности пользования правами граждан и разделения властей. Тем самым именно эти принципы декларируются как приоритетные в функционировании общества и государства.

Наконец, ст. 17 провозглашает неприкосновенность (и даже «священность») частной собственности. Симптоматично, что статья о частной собственности помещена на последнем месте в Декларации. Приоритет законодателей явно смещён в сторону свободы и равенства в правах, т. е. политических прав, а не экономических.

Характерной особенностью Конституции 1791 г. является то, что раздел о правах и свободах человека не ограничивается Декларацией прав. Статьи, затрагивающие права и свободы человека, разбросаны буквально по всей Конституции. Так, в Разделе I «Основные положения, обеспеченные Конституцией» наряду с повтором ряда положений.

Декларации (например, ст.6 о равном доступе к государственной службе, равенстве перед законом, ст. 11 о свободе слова, ст. 17 о неприкосновенности собственности и др.), добавляются новые права: свобода передвижения, свобода собраний, право на петиции к государственным органам власти, право выбирать служителей культа.[278]

В Разделе II «О делении королевства и состоянии гражданства» в ст. 2–3 провозглашается право на гражданство. В Разделе III, Глава 1, отдел 2 «Первичные собрания. Избрание выборщиков» устанавливаются избирательные права граждан (правда, не всех, а только так называемых «активных», соответствующих имущественному цензу).

Наконец, в Главе 5 того же Третьего Раздела, посвящённой устройству судебной власти, содержится значительный массив статей, посвящённых судебно-поцессуальным правам граждан и восходящих всё к тому же английскому Habeas corpus act’y 1679 г. (ст. 9–18). Помимо повтора содержания статей 7–9 из Декларации прав человека и гражданина, устанавливается срок проведения дознания по факту задержания в 24 часа (ст. 11); обязательное участие присяжных при рассмотрении уголовных дел с правом отвода подсудимым 20 присяжных (ст. 9); право на освобо-ждение из предварительного заключения подзалог (с т. 12); право на свидания с родственниками (ст. 15); запрет судебного преследования за опубликование литературного произведения, если не допущено клеветы или оскорблений (ст. 17–18).[279]

Таким образом, можно сделать вывод, что раздел о правах и свободах человека в Конституции 1791 г. представлен очень полно и является приоритетным для её разработчиков.

Структура законодательной власти

Формированию и деятельности законодательной ветви власти посвящены две главы Третьего Раздела «О государственных властях» – Глава 1, «О национальном законодательном Собрании», состоящая из 5 отделов и 38 статей, и Глава 3 «Об осуществлении законодательной власти», состоящая из 4 отделов и 34 статей.

Таким образом, устройству законодательной власти посвящены 72 статьи.

Согласно ст. 3 Раздела III (это так называемая общая статья, всего их пять) «законодательная власть вверяется Национальному Собранию, в состав которого входят представители, свободно избранные народом на определённый срок, и осуществляется названным собранием с утверждения короля в порядке, предусмотренном ниже».[280]

В первых пяти общих статьях Главы 1 Раздела III «О Национальном законодательном собрании» регламентируются наиболее общие вопросы, связанные с формированием Национального Собрания. Оно объявляется однопалатным (ст. 1), избирается на 2 года, которые считаются одним законодательным периодом (ст. 2). Очень важной является ст. 5, согласно которой Законодательный корпус не может быть распущен королём.[281]

Комплектованию Национального Собрания посвящён Отдел 1 Главы 1 Третьего Раздела, состоящий из пяти статей.[282] Согласно ст. 1 Национальное Собрание состоит из 745 депутатов от 83 департаментов, при этом в будущем это число может быть увеличено за счёт депутатов от колоний. Депутаты избираются по сложной системе, исходя из 3 принципов: размера территорий, количества населения и уплачиваемых прямых налогов (ст. 2).[283]

а) в соответствии с размерами территорий избираются 247 человек: по 3 от каждого департамента и 1 – от Парижа (ст. 3);

б) в соответствии с количеством населения избирается 249 депутатов; все активные граждане государства делятся на 249 частей, и каждый департамент избирает столько представителей, сколько таких частей содержится в общем количестве активных граждан департамента (ст. 4);

в) в соответствии с количеством уплачиваемых прямых налогов избирается также 249 депутатов; вся сумма прямых налогов государства делится на 249 частей, и каждый департамент избирает столько депутатов, сколько уплачивается частей таких налогов (ст. 5). Например, если доля департамента составляет 20 частей, столько депутатов от него и будет избираться.[284]

Система избрания депутатов в Национальное Собрание, безусловно, очень сложная, но в то же время, её нельзя не признать достаточно справедливой. Она учитывает разный экономический уровень развития департаментов и количество населения в них. Скорее всего, подобная оригинальная система комплектования французского Парламента явилась следствием компромисса между различными группировками Учредительного Собрания, которые по-разному представляли себе решение этого вопроса, но тем не менее в конце концов пришли к общему знаменателю.

Самой процедуре выборов посвящены Отделы 2 и 3 Главы 1. Отдел 2 называется «Первичные Собрания. Избрание выборщиков» и состоит из 7 статей.

Уже из самого названия видно, что выборы являются непрямыми, а из анализа текста статей Отдела 2 можно сделать вывод, что они являются двухстепенными.

Все граждане Франции делятся на активных и пассивных. Избирательное право распространяется только на активных граждан. Чтобы стать таковым, необходимо было соответствовать следующим требованиям: иметь французское гражданство, быть старше 25 лет (возрастной ценз), иметь местожительство в городе или кантоне (административный округ, входивший в состав департамента) в течение определённого законом срока (ценз осёдлости), уплачивать в любом месте королевства прямой налог в размере не менее стоимости 3 рабочих дней (необходимо было представить соответствующую расписку), не находиться в услужении (т. е. не быть домашними слугами), быть внесённым в списки Национальной гвардии по месту жительства и принести гражданскую присягу (ст. 2 Отдела 2). Кроме того, добавлялось ещё два условия: не состоять на момент выборов под судом и следствием и не быть банкротом (ст. 5).[285]

Стоимость рабочего дня определяется Национальным Собранием каждые 6 лет (ст. 3).

Права активного гражданина могли осуществляться только лично и только в одном месте (ст. 4).

Согласно ст. 1 Отдела 2 активные граждане каждые 2 года должны были собираться на первичные собрания в городах и кантонах. При этом специально оговаривалась фиксированная дата их созыва – 2-ое воскресенье марта, если они не созваны ранее специально уполномоченными должностными лицами. Эта норма, должна быть стать гарантией того, что выборы состоятся независимо от позиции местной администрации.

На первичных собраниях активные граждане избирали выборщиков по норме: 1 выборщик от каждых 100 активных граждан, внесённых в списки (ст. 6). Кандидаты в выборщики должны были дополнительно соответствовать следующим требованиям (имущественному цензу):

а) в городах с населением свыше 6000 человек владеть на праве собственности или пожизненного владения имуществом, приносящим доход (по налоговым спискам), равный стоимости не менее 200 рабочих дней; или же нанимать жилое помещение, приносящее доход, равный стоимости 150 рабочих дней;[286]

б) в городах с населением менее 6000 человек имущественный ценз несколько уменьшался: либо владение (на праве собственности или пожизненно) имуществом с доходом не менее стоимости 150 рабочих дней, либо найм жилья с доходом не менее стоимости 100 рабочих дней;

в) в сельской местности – владение имуществом, приносящим доход не менее стоимости 150 рабочих дней или найм либо аренда имущества, ценность которого равна стоимости не менее 400 рабочих дней.[287]

В последнем случае явно изменено основание (критерий) имущественного ценза. Если в городах – это потенциальный доход от сдачи в наём жилья, то в сельской местности – ценность сдаваемого в аренду имущества, причём шкала поднята более чем в 3 раза. Сделано это неспроста. Разработчики Конституции 1791 г. явно ориентировались на городское население, а не на консервативно настроенное сельское. Поэтому в Национальном Собрании должны были преобладать представители городов, а не деревень.

Согласно Отделу 3 Главы 1 после избрания выборщиков на первичных собраниях созываются Собрания выборщиков не позднее последнего воскресенья марта (ст. 1 Отдела 3). Тем самым можно сделать вывод, что первичным собраниям для избрания выборщиков даётся 2 недели. Сама же идея избрания выборщиков явно заимствована из Конституции США 1787 г.

Главная задача выборщиков – избрать представителей в Национальное Собрание, а также их заместителей (в количестве 1/3 от числа представителей) абсолютным большинством голосов (ст. 2). Обращает на себя внимание предусмотрительность разработчиков Конституции, в связи с идеей избрать ещё и заместителей депутатов (видимо, чтобы не проводить дополнительных выборов в случае выбытия по каким-то причинам депутата и тем самым сэкономить государственные средства).

Интересна также норма ст. 3, согласно которой депутатами могли быть избраны все активные граждане, независимо от соответствия повышенному имущественному цензу. Но избрать их должны выборщики, которые этому цензу как раз соответствуют. Получается, что по мысли законодателей, ключевой фигурой в системе выборов является выборщик, а не депутат. Отсюда и повышенные требования к выборщикам.

Далее следует ст. 4 о несовместимости звания депутата и занятия должностей в сфере исполнительной власти. Не могли быть депутатами министры, комиссары казначейства, налоговые служащие, управляющие национальными имуществами, королевские служащие, начальники управлений департаментов, муниципальные должностные лица, командиры Национальной гвардии, а также судьи (ст. 5).

Депутаты могли переизбираться ещё на один 2-х летний срок, затем должен следовать перерыв в один законодательный период (ст. 6). Депутаты считались представителями всей нации, а не избравшего их департамента (ст. 7). Тем самым запрещался так называемый императивный мандат. Статьи 4, 5, 7 свидетельствуют, на наш взгляд, о стремлении авторов Конституции избавить будущий депутатский корпус от излишней ангажированности, сделать его представителей максимально объективными и независимыми.

Отдел 4 Главы 1 «Порядок ведения первичных собраний и собраний выборщиков» посвящён в основном гарантиям безопасности и объективности при проведении выборов. Так, например, согласно ст. 2 этого Отдела на первичные собрания и собрания выборщиков не допускались вооружённые граждане. Вооружённые силы могли быть введены в помещение собрания только по прямому требованию самого собрания, кроме случаев насильственных действий на заседаниях собрания; в этом случае достаточно приказа председателя (ст. 3). Спорные вопросы, связанные с включением или невключением граждан в избирательные списки, должны были решаться в суде в первоочередном и упрощённом порядке. Сами списки должны быть опубликованы за 2 месяца до открытия первичных собраний. Этот срок и давался для обжалования (ст. 4). Наконец, согласно ст. 6 король и должностные лица исполнительной власти «ни в коем случае и не под каким предлогом не могут принимать к рассмотрению вопросы ни относительно правильности созыва, ведения собрания, порядка выборов, ни относительно политических прав граждан».[288]

Тем самым король и администрация на местах фактически лишились возможности вмешиваться в ход выборов и влиять на их результаты.

Отдел 5 Главы 1 «Объединение представителей в Национальное законодательное Собрание» посвящен вопросам процедуры созыва Национального Собрания. Избранные депутаты должны собраться в 1-й понедельник мая (ст. 1), кворум составляет 373 человека (ст. 3). Если он не набирается, то даётся срок до конца мая собраться отсутствующим депутатам под угрозой штрафа в 3000 ливров (ст. 4). В последний день мая Национальное собрание в любом случае начинает работу, даже если кворум так и не набрался (ст. 5).

На наш взгляд, это очень важная норма, позволявшая оградить начало деятельности верховного органа законодательной власти от возможных проволочек.

Депутаты обладали неприкосновенностью и не могли быть привлечены к ответственности за высказанное мнение или действия, совершённые при исполнении обязанностей депутата (ст. 7). Уголовное преследование депутата могло быть начато только с согласия Национального Собрания (ст.8). Согласно ст. 6 перед началом заседаний депутаты приносят двойную присягу. Вначале все вместе произносят двойную клятву: «жить свободными или умереть». Затем каждый порознь: «Обещаю всеми своими силами поддерживать конституцию, созданную Учредительным собранием в течение 1789 г, 1790 г. и 1791 г., не вносить никаких предложений и не давать согласия в продолжении законодательного периода на что-либо, что могло бы причинить ущерб конституции и оставаться во всём верным нации, закону и королю».[289]

Примечательна очерёдность в расположении объектов верноподданнических чувств депутатов. Король поставлен лишь на третье место, уступая нации как источнику государственной власти и закону.

Полномочия Национального законодательного собрания изложены в Отделе 1 Главы 3. Фактически именно эта часть Конституции имеет ключевое значение для определения формы правления во Франции и реального соотношения ветвей власти, прежде всего, законодательной и исполнительной. В ст. 1 этого Отдела перечисляются 12 основных полномочий французского Парламента:

– исключительное право законодательной инициативы (король может лишь предложить рассмотреть законопроект, решение же принимает Национальное собрание;

– определение государственных расходов;

– установление государственных налогов (их природы, размеры, продолжительности и порядок взимания);

– распределение прямых налогов между департаментами;

– учреждение и упразднение государственных должностей;

– эмиссия денег;

– разрешение и запрещение иностранным войскам вступить на территорию Франции;

– ежегодное утверждение по предложению короля сметы о численности и содержании армии и флота, их комплектовании и т. д.;

– возбуждение обвинения против министров и других должностных лиц, подозреваемых в посягательстве и заговоре против безопасности государства и конституции;

– определение порядка управления и национальными имуществами;

– награждение высшими наградами;

– назначение чествования памяти великих людей.[290]

Согласно ст. 2 Отдела 1, 3-ей Главы исключительно Национальному Собранию принадлежит важнейшее правомочие объявлять войну, заключать мир, ратифицировать договоры. По сути, король устранялся от участия в решении вопросов внешней политики. В целях обеспечения безопасности заседаний Национальное Собрание получило право иметь вооружённые силы. Одновременно запрещалось пребывание иных вооружённых формирований поблизости от места заседания Национального Собрания (ст. 5).

Заседания должны проводиться публично, их протоколы обязательно опубликовываются, кроме особых случаев (ст. 1–2 Отдела 2 «Ведение заседаний и порядок обсуждения»). Любой законопроект принимался в 3 чтениях, при кворуме в 200 человек. Отвергнутый законопроект не мог быть внесён на обсуждение в ту же сессию (ст. 4–8). Специальные требования предъявлялись к оформлению законопроекта. Он обязательно должен был содержать вводную часть, в которой должны были быть указаны даты заседаний, на которых, проводились 3 чтения, а также точное название законопроекта после 3-его чтения. После этого законопроект поступал на утверждение короля, которому принадлежало право отлагательного (или суспенсивного) вето. Оно могло быть преодолено Парламентом, если два следующих его состава заново проголосуют за данный законопроект в тех же выражениях (ст. 2 Отдела 3), т. е. король мог лишь отложить вступление в действие законопроекта на 4 года, но не более того. Чтобы избежать возможного затягивания королём утверждения законопроектов, в Конституцию была введена норма, согласно которой король обязан рассмотреть законопроект в течение 2 месяцев (ст. 4 Отдела 3). Из ведения короля вообще были изъяты законопроекты, касающиеся внутреннего распорядка работы Национального Собрания, осуществления конституционного надзора над органами управления и муниципальными должностными лицами, возбуждения обвинения против министров, а также налоговые законопроекты. Все они становились законами без утверждения королём (ст. 7–8 Отдела 3).

Таким образом, исходя из анализа статей Конституции 1791 г., посвящённых законодательной ветви власти, можно сделать вывод, что вся полнота законодательной власти принадлежит Национальному Собранию (Парламенту). К числу его важнейших полномочий относятся обсуждение и принятие законопроектов по любым вопросам, утверждение бюджета, видов и размеров налогов, внешняя политика (вопросы войны и мира), контроль над деятельностью министров и должностных лиц в департаментах. У короля осталось только одно важное правомочие – право вето, да и то, не абсолютное, а отлагательное, и не распространявшееся на ряд важнейших законопроектов (прежде всего финансовых). При этом право законодательной инициативы всецело принадлежало Парламенту, король мог лишь предлагать к рассмотрению вопросы, которые считал необходимыми, но Парламент этими предложениями не был связан. Такое полное преобладание Парламента над монархом говорит об одном – перед нами пример парламентской монархии, в которой монарх лишен каких бы то ни было реальных полномочий. Причём французские законодатели, видимо, пытались скопировать форму правления в Англии, но, на наш взгляд, пошли еще дальше. В те времена английский монарх еще имел определённые возможности влиять на подготовку законопроектов. Например, мог выступить с законодательной инициативой. Во Франции же по Конституции 1791 г. монарх лишен почти всех законодательных полномочий, кроме права отлагательного вето.

Окончательно выяснить вопрос о форме правления во Франции по Конституции 1791 г. поможет анализ исполнительной ветви власти. Пока же изобразим структуру законодательной власти в виде схемы.

Исполнительная власть по Конституции 1791 г.

Её структуре и функциям посвящены две главы Третьего раздела: Глава 2 под названием «О королевской власти, регентстве и министрах», разделенная на 4 отдела, и Глава 4 «Об осуществлении исполнительной власти», разделенная на 3 отдела. Вместе они насчитывают 67 статей, что почти не уступает количеству статей посвящённых законодательной власти (72 статьи). Так что по этому показателю можно отметить примерное равенство. Причём формальное равенство прослеживается и по расположению глав, регулирующих деятельность законодательной и исполнительной властей. Законодательной власти посвящены Главы 1 и 3 Раздела III, исполнительной – Главы 3 и 4 этого же раздела, т. е. они чередуются. Но является ли формальное равенство ветвей власти фактически? Ответить на этот вопрос можно, лишь проанализировав статьи, посвящённые исполнительной власти.

Глава 2 «О королевской власти, регентстве и министрах»: состоит из 4 Отделов.

Отдел 1 носит название «О королевской власти и короле» и состоит из 12 статей. Наиболее важными можно считать первые 7 статей. Согласно ст. 1–2 королевская власть неделима, священна и неприкосновенна, она переходит по мужской линии Бурбонов в порядке первородства с исключением лиц женского пола и их потомства. Симптоматично выглядит ст. 3, провозглашавшая в духе просвещенческого принципа верховенства закона, что «во Франции нет власти, стоящей над законом», и поэтому «король царствует лишь в силу закона и лишь именем закона он может требовать повиновения».[291]

Ст. 4 требует от короля принесения присяги при вступлении на престол или достижении совершеннолетия в присутствии Национального Собрания «на верность нации и закону». Король должен поклясться «употреблять всю вверенную ему власть на соблюдение конституции изданной Национальным Учредительным Собранием в течение 1789, 1790 и 1791 гг. и принимать меры к соблюдению законов». Если король откажется принести такую присягу, он считается отрекшимся от престола (ст. 5). В ст. 6–7 указывается ещё два возможных варианта принудительного отречения короля: если он станет во главе армии и направит её против народа или, как минимум, специальным воззванием не воспрепятствует подобным действиям, совершенным от его имени, а также, если он покинет королевство и не возвратится в него после приглашения французского Парламента в течение 2 месяцев. Обе нормы являются явным следствием конкретной политической обстановки в 1790–1791 гг. и, по сути, предвосхищают действия короля в 1792 г., окончившиеся для него весьма печально.

В конституции также отмечается, что в случае отречения короля (неважно, добровольного или принудительного), он приравнивается к обычному гражданину и может быть привлечён к уголовной ответственности за деяния, совершенные после отречения (ст. 8), его имущество национализируется за исключением того, что он приобрёл как частное лицо (ст. 9).

На содержание короля и его Двора ежегодно выделяется определённая сумма по цивильному листу, размер которого определяется Национальным Собранием в начале каждого царствования (ст. 10). На средства цивильного листа король может содержать королевскую гвардию, но не более 1200 пехотинцев и 600 кавалеристов (ст. 12).

Таким образом, король поставлен под полный контроль Парламента и, по сути, лишён свободы передвижения.

Большое внимание в Конституции уделяется регламентации регентства. Этому вопросу посвящено целых 18 статей.

Отдела 2. Такой интерес законодателей к, казалось бы, не самому важному вопросу объясняется опять-таки особенностями политического момента – слухами о возможном отречении Людовика XVI или его бегстве за границу.

Согласно ст. 1–2 Отдела 2 «О регентстве» регент назначается в случае несовершеннолетия короля, т. е. до достижения им 18 лет. Регентом является наиболее близкий родственник короля старше 25 лет, француз, не являющийся наследником другой короны и принёсший гражданскую присягу на верность Конституции. Специально оговаривается, что регентом не может быть женщина (явный намёк на Марию Антуанетту). Особо примечательными являются ст. 3–10, которые предусматривают случай, когда у несовершеннолетнего короля нет родственников, отвечающих этим требованиям. В такой ситуации регент будет избираться специальным избирательным собранием, которое состоит из выборщиков от дистриктов и должно собираться в городе, где проходят заседания Национального Собрания, не позднее 40 дней после вступления несовершеннолетнего короля на престол. Регент избирается абсолютным большинством голосов, исполняет все обязанности короля и, как и король, «не несёт ответственности за акты своего управления».

Согласно ст. 18 регентство назначается и в случае безумия короля.

Полномочия короля и министров регламентируются Отделом 4 Главы 3 «О министрах» (8 статей) и особенно четырьмя общими статьями Главы 4 «Об осуществлении исполнительной власти».

Согласно ст. 1 Отдела 4 Главы 3 министры назначаются и увольняются королём, ими не могут быть депутаты Национального Собрания и судьи высшего кассационного суда, а также лица, внесённые в список верховных присяжных (ст. 2). При вступлении в должность обязательно принесение гражданской присяги на верховность Конституции (ст. 3).

Очень важна ст. 4, которая устанавливает принцип контрассигнатуры любого решения короля (оно должно быть скреплено подписью соответствующего министра). Тем самым король освобождается от ответственности за политические и иные решения, которая перекладывается на министра. Эта норма является явным копированием английской политической системы, сложившейся на основе прецедентов на протяжении XVIII века. Именно там ещё в начале XVIII века был сформулирован принцип контрас-сигнатуры под вроде бы благовидным предлогом освобождения монарха от груза ответственности за политические решения, на деле приведший к постепенному устранению монарха от участия в политической жизни. Если бы этот принцип начал действовать, французский король превратился бы в аналог английского – «царствующего, но не правящего», с единственным отличием – правом отлагательного вето.

Ст. 5–7 устанавливают повышенную ответственность министров перед Законодательным корпусом. В частности, они обязаны ежегодно предоставлять в Парламент сметы и отчёты (по их выполнению) своего ведомства, а так же могут быть привлечены к уголовной ответственности за действия, нарушающие нормы конституции, растрату государственных средств и т. д.

Король остаётся верховным главнокомандующим сухопутных и морских сил, назначает на высшие дипломатические и военные должности назначает судебных комиссаров и высших должностных лиц казначейства (ст. 1–2 (общие) Главы 4). Однако право назначения на высшие должности нивелируется полным контролем Парламента за деятельностью высших должностных лиц путём привлечения их к уголовной ответственности практически в любой момент.

Согласно ст. 5–8 Отдела 2 Главы 4 король имеет право отстранять от должности глав дистриктов и департаментов за нарушение законов, а по ст. 1–3 Отдела 3 Главы 4 вести переговоры и подписывать международные договоры.[292]

Но в обоих случаях требуется ещё и одобрение Национального Собрания.

Структуру исполнительной власти можно представить в виде схемы:

Таким образом, анализ статей, посвящённых исполнительной власти, подтверждает сделанный ранее вывод о полном преобладании в Конституции 1791 г. законодательной власти над исполнительной.

Судебная власть по Конституции 1791 г.

Структуре и функциям судебной власти посвящена Глава 5 Раздела III «О судебной власти». В ней насчитывается 27 статей, что составляет меньше 1/3 от количества статей, регулирующих деятельность законодательной и исполнительной власти (71 и 67 соответственно). Это наглядно демонстрирует, какие проблемы составители Конституции считали более приоритетными и требующими более тщательного регулирования.

Согласно ст. 1 Главы 5 судебная власть является независимой от законодательной и исполнительной.[293] Все ветви власти не имеют права вмешиваться в компетенцию друг друга (ст. 3).

Вопрос о комплектовании судов и принципах осуществления правосудия решается предельно демократично. Правосудие должно осуществляться беспошлинно, а судьи «избираются народом» и утверждаются (автоматически) королём. Вводится принцип несменяемости судей, они могут быть отстранены от должности только за преступления по должности, причём «общественный обвинитель выдвигается народом». Ст. 2, однако, несмотря на демократичность нормы о выборе судей, не оставляет впечатления достаточной проработанности. Совершенно непонятна процедура выбора судей. Из контекста следует, что вроде бы выбирать их должны собрания выборщиков департамента, так же, как и снимать с должности, но прямо об этом не говорится.

Видимо, данные вопросы предполагалось разрешить специальным законом, но опять же в самой Конституции об этом ничего не говориться.

Зато значительное количество статей в разделе о судебной власти посвящено правам человека в сфере судопроизводства и является в основном заимствованием из английского Habeas corpus act’a (ст. 9–18) (их содержание разобрано в разделе о правах человека). Это отнюдь не случайно. Стремление авторов Конституции максимально точно регламентировать процессуальные права человека выглядит вполне оправданным, если вспомнить, какие злоупотребления царили во французской судебной системе до революции. Другое дело, что, уделив повышенное внимание этой проблеме, законодатели впали в другую крайность, слишком поверхностно решив вопросы о структуре судов и процедуре избрания судей.

Исходя из анализа статей 5–8 и 19–23, структуру судебной власти по Конституции 1791 г. можно представить в виде следующей схемы.

Согласно ст. 5–8 первичной инстанцией является мировые суды в кантонах и городах. Их количество определяется Национальным собранием. При этом предварительно в случае гражданско-правовых споров граждане должны обратиться к третейскому разбирательству (посредникам) или попытаться решить спор мировым соглашением. Лишь в случае недостижения приемлемого соглашения стороны могут обратиться в мировые суды. Подобная норма появилась, видимо, в целях избавления мировых судов от мелких дел.

Второй инстанцией по гражданским делам и, видимо, первой по уголовным являются суды общей юрисдикции при департаментах (ст. 6, 9). Рассмотрение уголовных дел должно было проходить только в присутствии 12 присяжных с правом отвода обвиняемым до 20 присяжных. Суд присяжных определяет фактическую сторону дела (совершал или не совершал обвиняемый преступление), закон применяет только судья (назначает наказание), заседание проводятся публично.

Высшей судебной инстанцией является Кассационный суд, который избирается Национальным Собранием. Его основная функция – рассмотрение жалоб на процессуальные нарушения в нижестоящих судах, по существу дело не рассматривается. В случае удовлетворения жалобы дело направляется на новое рассмотрение по существу в тот суд, которому дело подсудно. Подавать кассационную жалобу по одному и тому же делу можно неограниченное количество раз, но после двукратной кассации Кассационный суд обязан представить вопрос в Национальное собрание для разъяснения статей уголовного закона, вызвавшего подачу повторных жалоб (ст. 19–22).

В случае возбуждения обвинения против министров и иных высших должностных лиц исполнительной власти Законодательным корпусом, а также для рассмотрения преступлений «угрожающих безопасности государства» (дело опять-таки возбуждается Законодательным корпусом), созывается Верховный национальный суд, состоящий из членов Кассационного суда и верховного жюри. Вопрос о порядке формирования жюри в Конституции не регламентируется.

Исходя из анализа статей, посвящённых Конституции 1791 г. судебной власти, можно сделать вывод об их недостаточной проработанности (кроме статей о процессуальных правах человека). Авторы Конституции уделили явно недостаточное внимание вопросу формирования новой структуры судов. Ответив на вопрос «что применять?», они оставили почти без ответа вопрос «как применять?». Видимо, предполагалось регламентировать этот вопрос при помощи специальных законов. Но на наш взгляд, подобный пробел, независимо от намерений законодателей, является явным недостатком Конституции 1791 г.

Местное управление по Конституции 1791 г.

Вопросам организации местного управления посвящён Отдел 2 Главы 4 «О внутреннем управлении», состоящий из 8 статей. Согласно ст. 1–2 во Франции создавалась двухзвенная система управления: дистрикт – департамент. Специально определялось, что администрации этих образований должны рассматриваться только, как «агенты народа», избранные на определённый срок для осуществления функций управления под наблюдением и властью короля. Главная их функция – сбор налогов (ст. 4). Право контроля за деятельностью местного управления принадлежит королю, который мог отменить любое решение местной администрации и отрешить от должности, король должен был поставить об этом в известность Национальное собрание, которое могло с таким решением согласиться, а могло и отменить его (ст. 8).

Таким образом, можно констатировать, что и в сфере местного управления верховенство принадлежит законодательной власти в лице Национального собрания.

Порядок пересмотра конституции

Этому вопросу посвящён последний Седьмой Раздел Конституции, состоящий из 8 статей. Процедура пересмотра Конституции состоит из следующих этапов.

Во-первых, за изменение некоторых статей Конституции должны проголосовать последовательно три состава Национального собрания, т. е. на протяжении 6 лет (ст. 2). Причём два ближайших состава не имеют права предлагать изменения ни одной статьи (ст. 3). Тем самым в ближайшие 10 лет (4+6) Конституция должна была оставаться неизменной, что, видимо, по замыслу законодателей должно было обеспечить стабилизацию политической системы.

Во-вторых, четвёртое по счёту законодательное собрание, усиленное 249 депутатами от департаментов, избранными специально для этой цели, образует Собрание по пересмотру Конституции из 1 палаты (ст. 5). При этом депутаты 3-его по счёту состава Национального Собрания, высказавшегося за изменение Конституции, не могут быть избраны в Собрание по пересмотру Конституции. После окончания работы Собрания 249 дополнительных депутатов должны удалиться и не принимать участие в дальнейшей законодательной работе. В ст. 8 о самой процедуре голосования ничего не говорится, но, судя по всему, решения должны были приниматься простым большинством голосов.

В целом подобный порядок пересмотра Конституции можно назвать «жёстким» (усложнённым). Он должен был обеспечить стабильность новой Конституции (во всяком случае, на ближайшие 10 лет).

Попробуем теперь подвести определённые итоги, исходя из анализа статей Конституции 1791 г. Сразу же бросается в глаза её очень сложная структура (деление на разделы, главы и отделы внутри глав), неравнозначность отдельных частей (огромный третий раздел и крошечные 4-й, 5-й и 6-й). Отсутствует сплошная нумерация статей, что явно затрудняет работу с текстом Конституции. На наш взгляд, уровень так называемой юридической техники, применённой в тексте Конституции, явно оставляет желать лучшего. Но как говорится, первый блин комом. Кстати, текст первой в мире Американской Конституции 1787 г. также не отличается особой стройностью. Правда, состоит она всего из 7 статей, но, по сути – это разделы, посвящённые структуре ветвей власти, разделённые на множество подпунктов. Причём разделы эти также несоразмерны и запутанны.

Во-вторых, почти в каждом разделе Конституции 1791 г. прослеживается принцип верховенства законодательной власти над исполнительной. По форме правления Францию по Конституции 1791 г. можно охарактеризовать как парламентскую монархию английского типа с почти номинальной властью монарха. Из реальных полномочий монарха можно отметить только право отлагательного вето и право назначения министров и глав администраций на местах, да и то под контролем Парламента. По форме государственного устройства Франция оставалась унитарным государством с двухуровневой системой управления («дистрикт – департамент») и достаточно жёсткой вертикалью власти.

В-третьих, огромное внимание законодатели уделили правам и свободам человека. Принцип их верховенства пронизывает буквально все разделы Конституции. Как мы уже отметили, такая позиция разработчиков Конституции выглядит вполне логичной и закономерной. До революции права и свободы человека совершенно отсутствовали, поэтому понятно стремление компенсировать их отсутствие в прошлом максимальной реализацией в настоящем и будущем.

В-четвёртых, слабо проработанным выглядит раздел о судебной власти. Статьи о структуре судов слишком поверхностны и декларативны. Не решён вопрос об избрании судей. Кто их будет избирать и как – непонятно.

В целом же структура государственной власти по Конституции 1791 г. выглядит примерно следующим образом:

§ 2. Конституция Франции 24 июня 1793 г.

Конституция 1791 г. действовала менее года. Уже в 1792 г. резко изменилась политическая обстановка в стране. После неудачной попытки бегства короля из Франции и его фактического ареста в Варенне 20 июля 1792 г. престиж королевской власти резко упал. 11 августа 1792 г. Национальное собрание под давлением радикально настроенных санкюлотов Парижа приняло декрет об отрешении Людовика XVI от власти. Фактически это означало ликвидацию монархии. Следовательно, Конституция 1791 г., провозглашавшая Францию парламентской монархией, теряла всякий смысл. Поэтому одновременно Национальное собрание издало декрет о созыве Национального Конвента для разработки новой Конституции. Причём выборы в него должны были проходить без всякого имущественного ценза на основе всеобщего избирательного права для мужчин с 21 года.

21 сентября 1792 г. начались заседания Национального Конвента. В этот же день был принят декрет об упразднении королевской власти и провозглашена республика. Работа над проектом новой Конституции шла достаточно долго, более 9 месяцев, на фоне ожесточённой политической борьбы между умеренными республиканцами (жирондистами во главе с Вернье и Бриссо) и радикально настроенными якобинцами, которые придерживались эгалитаристской концепции, восходившей к трудам Ж. Ж. Руссо. В ходе событий 31 мая – 1 июня 1793 г. победу одержали якобинцы, жирондисты были исключены из Конвента, а их лидеры арестованы.

24 июня 1793 г. Конвент наконец-то проголосовал за принятие новой Конституции, которая практически полностью отражала взгляды якобинцев на политический строй в стране. Однако вступление её в действие было отложено до окончания войны со странами антифранцузской коалиции. В результате в действие она так и не вступила.[294] Тем не менее Конституция 1793 г. всё равно представляет интерес как образец дальнейшей эволюции конституционной мысли.

Структура Конституции 24 июня 1793 г. сильно отличается от предыдущей Конституции. Во-первых, она почти вдвое меньше по объему, в ней насчитывается 124 статьи (в Конституции 1791 г. было 207 статей). Во-вторых, введена сплошная нумерация статей, что значительно облегчало пользование текстом Конституции. В-третьих, внутренняя структура Конституции предельно упрощена, она состоит только из статей. Деление на разделы и главы формально отсутствует, но фактически оно есть. Статьи разделены на группы по тематическому принципу. Исходя из этого структуру Конституции 1793 г. можно представить в следующем виде.

Конституция 1793 г., как и предыдущая, начинается с Декларации прав человека и гражданина, состоящей из 35 статей, что более чем в 2 раза больше, чем Декларация в Конституции 1791 г. (в ней насчитывалось 17 статей). Далее идёт основной текст Конституции без всяких преамбул.

Ст. 1 – «О республике».

Ст. 2–3 – «О распределении населения».

Ст. 4–6 – «О состоянии гражданства».

Ст. 7–10 – «О верховенстве народа».

Ст. 11–20 – «О первичных собраниях».

Ст. 21–36 – «О народном представительстве».

Ст. 37–38 – «О собраниях выборщиков».

Ст. 39–44 – «О законодательном корпусе».

Ст. 45–52 – «О введении заседаний законодательного корпуса».

Ст. 53–55 – «О функциях законодательного корпуса».

Ст. 56–60 – «Об образовании закона».

Ст. 61 – «О вводной части законов и декретов».

Ст. 62–74 – «Об исполнительном Совете».

Ст. 75–7 – «Об отношениях Исполнительного Совета и законодательного корпуса».

Ст. 78–84 – «Об административных органах управления и муниципальных собраниях».

Ст. 85–95 – «О гражданском правосудии».

Ст. 96–97 – «Об уголовном правосудии».

Ст. 98–100 – «О кассационном суде».

Ст. 101 – «О государственных налогах».

Ст. 102–104 – «О государственном казначействе».

Ст. 105–106 – «Об отчётности».

Ст. 107–114 – «О вооружённых силах республики».

Ст. 115–117 – «О национальных конвентах».

Ст. 118–121 – «О сношениях французской республики с зарубежными народами».

Ст. 122–124 – «О гарантии прав».

Если текст Конституции условно поделить на разделы, то мы получим примерно следующую картину. Первые десять статей посвящены общим положениям, касающимся формы правления, порядка получения и прекращения гражданства и т. д. (ст. 1—10). Ст. 11–61 определяют порядок формирования и деятельность законодательной власти, а также процедуру подготовки и принятия законопроектов (всего 51 статья). Ст. 62–84 регулируют деятельность исполнительной власти, в т. ч. органов местного управления (всего 23 статьи). Ст. 85—100 устанавливают новую структуру судов и порядок судопроизводства, т. е. посвящены судебной власти (всего 16 статей). Ст. 101–106 посвящены финансовым вопросам (порядок налогообложения, формирования казначейства и т. д.). Далее следует раздел о вооружённых силах республики (ст. 107–114), соответствующий Разделу IV Конституции 1791 г., но меньше по количеству статей (здесь 8, там 13). Следующий (седьмой по счёту) раздел посвящён пересмотру Конституции (ст. 115–117), он соответствует такому же по счёту разделу Конституции 1791 г, но опять же существенно меньше по объёму (3 статьи вместо 8). Заключительные два раздела посвящены принципам отношений с иностранными нациями (ст. 118–121) (этот раздел соответствует Разделу VI Конституции 1791 г., но там деления на статьи нет) и о гарантиях прав граждан (ст. 122–124). Подобного раздела в Конституции 1791 г. не было.

Если проанализировать расположение разделов и количество статей в них, то можно сделать вывод о том, что по этим компонентам Конституция 1793 г., является прямым продолжением Конституции 1791 г. На первом месте – Декларация прав, далее последовательно идут разделы, посвящённые законодательной, исполнительной и судебной власти. Однако, в Конституции 1793 г. ещё больший крен сделан в сторону верховенства прав человека и приоритета законодательной власти над исполнительной. Объём Декларации прав увеличен вдвое (35 статей вместо 17), а соотношение статей, посвящённых ветвям власти, существенно изменилось. В Конституции 1791 г. наблюдается примерное равенство в количестве статей о законодательной и исполнительной власти (72 и 67 соответственно). В Конституции 1793 г. внимание к законодательной власти намного больше, чем к исполнительной (51 и 23 статьи соответственно). Ещё более уменьшилось количество статей, посвящённых судебной власти (16 статей вместо 27 по Конституции 1791 г.), но это вполне объяснимо общим уменьшением количества статей в Конституции 1793 г.

Раздел о правах и свободах человека

Как уже отмечалось выше, Конституция 1793 г. начинается с Декларации прав человека и гражданина. Причём по сравнению с Конституцией 1791 г. её объём увеличен вдвое с 17 до 35 статей. Сделано это во многом за счёт включения в Декларацию прав и свобод, разбросанных ранее по всему тексту Конституции, и ликвидации дублирующих статей, чем так страдала предыдущая Конституция. И это нельзя не признать логичным.

Декларация начинается с преамбулы, почти дословно повторяющей преамбулу Декларации 1791 г. Пожалуй, единственным отличием является ещё больший упор на идею контроля граждан над деятельностью своего правительства. Идея эта проводится и в предыдущей Декларации, но здесь она выражена в более резкой форме. Декларация издаётся, «дабы все граждане, имея возможность постоянно сравнивать действия правительства с целями всякого общественного учреждения, никогда не допускали угнетать и унижать себя тиранией, дабы народ всегда имел перед глазами основы своей свободы и своего счастья, должностные лица – правила выполнения своих обязанностей, законодатель – предмет своего назначения».[295]

Декларация 1793 г. начинается, как и предыдущая, с определения главных неотъемлемых прав и свобод человека. Согласно ст. 2 это «равенство, свобода, безопасность, собственность». Для сравнения в Декларации 1791 г., эти права перечислялись следующим образом: «Свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению». Как видим, за два года произошла явная смена идейных приоритетов. Если в 1791 г. на первом месте стояли свобода и собственность, то в 1793 г. собственность оказалась на последнем месте, зато на первое вышло равенство. И это отнюдь не случайно. На момент принятия Конституции у власти находились якобинцы во главе с М. Робеспьером – горячим поклонником эгалитаристского направления Просвещения во главе с Ж.-Ж. Руссо. Приверженность этой концепции большинства якобинцев и нашла отражение в Декларации прав. Ст. 3 продолжает эту мысль: «все люди равны по природе и перед законом». Ст. 4 посвящена определению понятия «закон» и почти ничем не отличается от ст. 5–6 в Декларации 1791 г., за исключением того, что там вначале идут статьи, определяющие понятие свободы, а затем понятие закона, а в Декларации 1793 г. – наоборот: вначале определяется закон и только затем – свобода. Это лишнее подтверждение огромного влияния на текст Конституции эгалитаристской концепции Руссо, согласно которой общее благо и равенство превалируют над индивидуальной свободой. Симптоматична в этом смысле и ст. 9 о целях издания законов: «закон должен охранять общественную и индивидуальную свободу против угнетения со стороны правящих». Система приоритетов та же: вначале общественное (в данном случае, свобода), затем личное.

Ст. 7 декларирует свободу выражения мнений, свободу собраний и свободу совести (в Декларации 1791 г. это ст. 10–11). С ней связана ст. 32 о праве на подачу петиций в государственные органы власти.

Начиная со ст. 10 применяется блоковый способ расположения статей. Так ст. 10–15 посвящены судебно-процессуальным правам на основе английского Habeas corpus act’a 1679 г. По сравнению с Декларацией 1791 г. количество таких статей увеличилось с 3 до 6, т. е. в 2 раза. Однако это увеличение только кажущееся, т. к. в Конституции 1791 г. судебно-процессуальные права были изложены не только в ст. 7–9 декларации, но и в разделе о судебной ветви власти. Здесь же законодатели свели все подобные статьи воедино в Декларации. В целом текст почти одинаковый за исключением одного момента. В статье 11 декларируется право задержанного с нарушением закона «оказать сопротивление силой». В предыдущей Конституции подобного права у граждан нет.

Следующий блок статей (ст. 16–20) посвящён регулированию права собственности. В ст. 16 даётся развёрнутое определение права собственности. Оно состоит «в принадлежащей каждому гражданину возможности пользоваться и располагать по усмотрению своим имуществом, своими доходами, плодами своего труда и своего промысла». Ст. 17 провозглашает свободу занятия любым видом трудовой и предпринимательской деятельности. Ст. 18 фактически запрещает рабство (правда, в завуалированной форме: «личность человека не есть отчуждаемая собственность»).

Ст. 21–22 можно охарактеризовать как социальные. И это тоже отголосок концепции Руссо. В Декларации 1791 г., подобные статьи отсутствуют. Ст. 21 посвящена общественному призрению, т. е. помощи неимущим. Это объявляется священным долгом нации: «общество обязано давать пропитание неимущим, как приискивая им работу, так и обеспечивая средства существования лицам, неспособным к труду». Ст. 22 посвящена образованию. Декларируется, что «общество должно всеми средствами способствовать успехам народного просвещения и сделать образование достоянием всех граждан». Бесспорно, заявленные принципы социальной политики звучат очень прогрессивно. Ни в одной из предыдущих Конституций (как Франции, так и США) о социальных правах граждан даже близко не упоминалось. Так что разработчики Конституции 1793 г. выступили в достойной роли первопроходцев.

Следующий блок статей (ст. 23–28) посвящён вопросу, связанному с народным суверенитетом – ещё одним ключевым понятием эгалитаристской концепции Руссо. Этим и объясняется такое повышенное внимание законодателей к этому вопросу. Обращает на себя внимание очень жёсткое, если не сказать больше, реагирование на возможные попытки присвоения народного суверенитета каким-либо лицом: «каждый, кто присвоит себе принадлежащий народу суверенитет, да будет немедленно предан смерти свободными гражданами» (ст. 27). Одновременно провозглашается право народа на пересмотр Конституции, т. к. «ни одно поколение не может подчинить своим законам поколения будущие» (ст. 28).

Ст. 29–32 касаются права граждан участвовать в создании законов через представителей и права на занятие государственных должностей. Причём сами государственные должности рассматриваются не как отличие или награда, а как почётная обязанность. Специально отмечается, что государственные должностные лица подконтрольны народу и законам и не имеют права претендовать на большую неприкосновенность, чем обычные граждане (ст. 31).

Наконец, последние три статьи 33–35 посвящены вопросу сопротивления угнетению. Причём трактовка его – самая радикальная: «когда правительство нарушает права народа, восстание для народа и для каждой его части есть его священнейшее право и неотложнейшая обязанность». Опять же, это чуть ли не дословное цитирование одной из краеугольных идей социально-политической концепции Руссо.

В целом, на основе анализа Декларации прав 1793 г. можно сделать следующие выводы. Во-первых, Декларация 1793 г., является прямым продолжением и развитием принципов и идей Декларации 1791 г. Во-вторых, авторы Декларации 1793 г. явно находились под влиянием эгалитаристской концепции Ж.-Ж. Руссо и его последователей, что нашло отражение в содержании большинства статей Декларации (особенно в вопросах о частной собственности, общественном благе, равенстве, народном суверенитете и сопротивлении угнетению). В-третьих, раздел о правах человека в Конституции 1793 г. расположен и сформирован более компактно, чем в Конституции 1791 г. Практически все права и свободы объединены и рассмотрены в рамках Декларации прав. В основном тексте Конституции можно отметить лишь право на гражданство (ст. 4–5) и две обязанности: платить налоги (ст. 101) и воинскую повинность (ст. 109). Такое компактное расположение данного раздела свидетельствует о более высоком уровне юридической техники Конституции 1793 г., что в выгодную сторону отличает ее от предшествующей Конституции. При этом, как и в Конституции 1791 г., раздел о правах человека предшествует всем остальным, что чётко демонстрирует присущую законодателям приверженность принципу верховенства прав и свобод личности. В-четвёртых, в Декларации 1793 г. впервые упоминаются социальные права человека, такие как право на получение образования и право на социальное обеспечение в случае неблагоприятных жизненных ситуаций.

Всё это позволяет назвать Декларацию прав 1793 г. более прогрессивным документом о правах человека, чем Декларацию прав в Конституции 1791 г. как с точки зрения юридической проработанности, так и с точки зрения содержания.

Структура законодательной власти по Конституции 1793 г.

Как уже отмечалось выше, деятельности законодательной власти посвящена большая часть Конституции – 51 статья из 124 (ст. 11–61).[296] Уже на основе хотя бы этого факта можно предположить, что в системе государственной власти Франции по Конституции 1793 г. приоритет отдавался законодательной власти. Её структура предельно проста и, по сути, восходит к Конституции 1791 г.

Высшим органом законодательной власти является однопалатное Национальное Собрание, созываемое сроком на 1 год (по Конституции 1791 г. – 2 года). Сессия ежегодно начинается 1 июля и длится ровно год. Ни один государственный орган власти не мог распустить Национальное Собрание (ст. 39–41).

Выборы депутатского корпуса должны были проходить ежегодно 1 мая в первичных собраниях. В отличие от Конституции 1791 г. выборы проходили на основе только одного принципа – количества населения (ст. 21). Устанавливалась следующая норма – 1 депутат от 40000 граждан (ст. 22). Учитывая возможность изменения количества населения Франции в будущем (в сторону увеличения или уменьшения), точное количество депутатов в Национальном Собрании не указывалось. В выборах могли участвовать граждане Франции. Согласно ст. 4 гражданином считался каждый родившийся и имеющий местожительство во Франции, достигший 21 года; а также иностранец старше 21 года, живущий во Франции не менее 1 года, своим трудом приобретший собственность или женившийся на француженке, или усыновивший ребенка, или взявший на иждивение старика, или получивший гражданство от Законодательного Корпуса за особые заслуги. Как видим, возможность получения гражданства была достаточно широкой. Никакого имущественного ценза не упоминается. Следовательно, можно сделать вывод, что выборы депутатов должны были проводиться на основе всеобщего избирательного права для мужчин старше 21 года (ст. 22–24).

При этом выборы были прямыми, т. к. согласно ст. 8 народ непосредственно избирает представителей. Кроме того, на первичных собраниях избирались выборщики – по одному от каждых 200 человек (ст. 37), затем выборщики избирали местные органы управления, третейских посредников, судей уголовных и гражданских судов.

Для участия в первичных собраниях необходимо было соответствовать следующим требованиям: возрастному цензу (с 21 года), цензу оседлости (проживать на территории мелкой административной единицы кантона – не менее 6 месяцев) и быть французским гражданином (ст. 11). В каждом первичном собрании могло участвовать от 200 до 600 граждан (ст. 12). Выставить свою кандидатуру в качестве депутата мог любой французский гражданин «на всём пространстве республики» (ст. 28), т. е. необязательно только в месте своего проживания. Избрание выборщиков и депутатов Национального Собрания (на собраниях выборщиков) производилось абсолютным большинством голосов. Если ни один кандидат его не набрал, то проводился второй тур голосования по 2 кандидатам, получившим наибольшее количество голосов, если и 2-ой тур не выявит победителя, то избирался старший по возрасту, а если возраст был одинаковым – то по жребию (ст. 24–27). При этом запрещался принцип так называемого императивного мандата. Депутат считался представителем всей нации, а не только избравшего его округа (ст. 29). Выборы и выборщиков и депутатов Парламента должны были завершиться в течение 2 месяцев (май – июнь).

Характерной особенностью избирательной компании (помимо её скоротечного характера) было то, что требований к наличию кворума не предъявлялось (ст. 33). Сколько граждан придёт в назначенный срок, столько и участвует в выборах. Подобная норма делала невозможным затягивание избирательной компании.

А вот в самом Национальном Собрании кворум предполагался – к прениям могли приступить при наличии не менее 200 депутатов (ст. 47). Сами депутаты, как по предыдущей Конституции, пользуются правом депутатской неприкосновенности (ст. 43–44).

Главная (и по сути единственная) функция Национального Собрания – это издание (в тексте Конституции сказано «предложение») законов и декретов. Разделение законодательных актов по степени важности является специфической особенностью Конституции 1793 г.

Согласно ст. 54 законами регулировались следующие сферы государственной деятельности:

– гражданское и уголовное законодательство;

– текущие доходы и расходы республики;

– национальные недвижимые имущества;

– проба, вес, чекан и наименование монет;

– род, размер и порядок взимания налогов;

– объявление войны;

– новое общее деление французской территории;

– народное просвещение;

– государственное чествование памяти великих людей.

Для законов, которые рассматривались как законодательные акты повышенной важности, была установлена усложненная процедура принятия. Помимо голосования в Парламенте простым большинством (50 %+1 голос) требовалось ещё и одобрение первичных собраний в департаментах. Закон считался принятым, если против него в течение 40 дней не высказывалась 1/10 часть первичных собраний более половины департаментов (ст. 59). В противном случае для обсуждения законопроекта созывались все первичные собрания (ст. 60).

Подобную процедуру обсуждения и принятия законов можно оценить двояко. С одной стороны, налицо попытка реализовать идею непосредственного волеизъявления народа. Но с другой стороны, такая процедура была очень громоздкой и не позволяла быстро и эффективно реагировать на изменение ситуации в стране и мире (например, в случае объявления войны).

Все остальные законодательные акты принимались в виде декретов. Одобрения со стороны первичных собрании не требовалось. В ст. 55 перечислялись наиболее важные вопросы, которые должны были регулироваться декретами:

– ежегодная численность армии и флота;

– проход иностранных войск через территорию Франции;

– охрана общественной безопасности;

– ежегодное и текущее распределение пособий и общественных работ;

– мероприятия по изготовлению всех видов денежным знаков (видимо, подразумевалась эмиссия денег);

– чрезвычайные расходы;

– местные мероприятия по отдельным вопросам управления; проведение общественных работ;

– защита территории;

– ратификация договоров;

– название и смещение главнокомандующих войсками;

– возбуждение обвинения против высших должностных лиц;

– изменения в распределении французской территории по административным делениям;

– национальные награды.

Наконец, Национальному Собранию принадлежало право законодательной инициативы и право избрания Исполнительного Совета – высшего органа исполнительной власти (ст. 63).

Таким образом, по Конституции 1793 г. Франция предстаёт парламентской республикой с явным верховенством Парламента (Национального Собрания). Одновременно резко повышается роль первичных собраний, которые получили право участвовать в законодательном процессе. Однако идея непосредственного волеизъявления народа через первичные собрания в случае реальной реализации на практике скорее всего столкнулась бы с серьёзными проблемами, главная из которых – медленное реагирование на изменившуюся обстановку там, где требуется предельное быстрое решение (например, по вопросам войны и мира).

В целом же структуру законодательной власти по Конституции 1793 г. можно представить в виде следующей схемы:

Исполнительная власть по Конституции 1793 г.

Структуре исполнительной власти в Конституции 1793 г. посвящены ст. 62–77, к ним можно добавить ст. 78–84, регулирующие местное управление. Таким образом, вместе получается 23 статьи, что почти в 2 раза меньше количества статей, посвященных деятельности законодательной власти (51 статья).[297]

По Конституции 1793 г. высшим органом исполнительной власти является Исполнительный Совет, состоящий из 24 человек (ст. 62). Формируется он следующим образом. Собрание выборщиков каждого департамента избирает своего кандидата. Затем Национальное Собрание из этого списка избирает членов Исполнительного Совета (ст. 63). Учитывая то, что Исполнительный Совет должен ежегодно обновляться наполовину (ст. 64), можно сделать вывод о том, что Национальное Собрание ежегодно избирает 12 человек в Исполнительный Совет, причём эта процедура должна производиться в последние месяцы законодательного периода (ст. 64). Тем самым в деятельности Национального Совета сохраняется преемственность. Функции Исполнительного Совета определены в ст. 65–74. Основные из них – следующие:

– руководство общим управлением и наблюдение за ним;

– исполнение законов и декретов Национального Собрания;

– назначение начальников общего управления республики (агентов) из числа лиц, не входящих в его состав; в т. ч. по иностранным делам;

– ведение предварительных переговоров о заключении международных соглашений;

– назначение и смещение должностных лиц в назначаемые Советом исполнительные органы;

– контроль над деятельностью должностных лиц исполнительной власти.

Исходя из анализа этих статей, на наш взгляд, вряд ли можно сделать вывод о том, что Исполнительный Совет – это правительство Франции. Скорее Исполнительный Совет является контролирующим, надзорным органом в сфере исполнительной власти. Да, он назначает высших должностных лиц по отраслям управления (условно их можно назвать министрами, хотя в Конституции они имеются агентами), но не из своих рядов. К тому же, согласно ст. 68 эти агенты – министры не образуют единого исполнительного органа – Совета, а действуют по отдельности, между собой непосредственно не связаны.

Согласно ст. 72 на Исполнительный Совет возлагается повышенная ответственность за неисполнение законов и декретов и недонесение о злоупотреблениях нижестоящих структур.

Во взаимоотношениях Исполнительного Совета с Национальным Собранием верховенство всецело принадлежит последнему. В ст. 75 прямо говорится, что «Исполнительный Совет заседает при законодательном корпусе», который приглашает его (Совет) на свои заседания в полном составе или частично, «когда сочтёт необходимым» (ст. 77).

Итак, перед нами полное преобладание законодательной власти над исполнительной.

Что касается местного управления, то оно построено на основе 3-х уровневой системы: коммуна – дистрикт – департамент. При этом специально подчёркивается, что все звенья местного управления не носят представительного характера (ст. 82). Высшие должностные лица муниципального управления избираются коммунальными собраниями, местные управления дистриктов и департаментов – соответственно Собраниями выборщиков от них. Ежегодно администрации всех 3 уровней местного управления должны обновляться наполовину (как и в случае с Исполнительным Советом) (ст. 80–81). В ст. 83 подчёркивается, что должностные лица местного управления находятся под полным контролем Национального Собрания.

В целом структуру исполнительной власти и местного управления по Конституции 1793 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Структура судебной власти по Конституции 1793 г.

Судебной власти посвящены ст. 85-100 Конституции (16 статей), что сопоставимо со статьями, посвящёнными исполнительной власти, но намного уступает количеству статей о законодательной власти. Как и в Конституции 1791 г., авторы новой Конституции уделили явно второстепенное внимание судебной власти. Отличия от предыдущей Конституции заключатся в том, что, во-первых, статьи, содержащие судебно-процессуальные права граждан, перенесены из этого раздела в Декларацию прав; и, во-вторых, судопроизводство чётко разделено на гражданское и уголовное.[298]

Согласно ст. 86–95 гражданско-правовые споры могут разбирать 3 вида судов:

а) частные третейские суды; третейские судьи таких судов избираются самими спорящими сторонами. При этом они могут обжаловать решения частных третейских судов, если заранее оговорили такое право (ст. 86–87);

б) мировые суды (ст. 88–90) избираются ежегодно гражданами округов, количество которых предполагалось установить специальным законом; мировые судьи должны производить примирительное и судебное разбирательство без взыскания пошлин;

в) общественные третейские суды (ст. 91–94) избираются собраниями выборщиков, их число и размер округов должно было установить Национальное Собрание. Главная их функция – разбирательство дел, не разрешённых окончательно частными третейскими судами и мировыми судами.

Специально подчёркивалось, что судебные разбирательства во всех видах (уровнях) судов должны вестись без взимания судебных пошлин (за счёт государства) (ст. 89, 94). Будь эта норма реализована, можно было со всей очевидностью признать французскую судебную систему самой демократичной и прогрессивной в мире. К сожалению, этого не произошло.

Уголовное судопроизводство представляло собой систему уголовных трибуналов при департаментах, судьи которых должны были ежегодно избираться выборщиками. В обязательном порядке вводился суд присяжных и институт адвокатуры (ст. 96–97). Система уголовных судов была намечена лишь пунктирно; видимо, предполагалось издать по данному вопросу специальный закон.

Высшим судебным органом, возглавлявшем систему гражданских и уголовных судов, провозглашался Кассационный суд. Судьи этого суда (единого для всей республики) избирались собраниями выборщиков ежегодно. Основная функция Кассационного суда – рассмотрение жалоб на решения нижестоящих судов о нарушении форм судопроизводства и явных нарушениях закона (ст. 98–100). Дела по существу Кассационный суд не рассматривал.

В целом структуру судов по Конституции 1793 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Судебная система по Конституции 1793 г. отличается максимальным демократизмом и соблюдением процессуальных прав граждан. Она более проработана и структурирована, чем в Конституции 1791 г. Однако, как и в предыдущей Конституции, судебная власть не находится в центре внимания законодателей.

Структура судебной власти разработана в предельно общих чертах. Совершенно не ясна процедура избрания судей и требования к ним. Видимо, эти и другие вопросы должны были регулироваться в специальном законе о судопроизводстве.

Пересмотр Конституции

Этому вопросу посвящены ст. 115–117. Чтобы начать процедуру пересмотра Конституции (отдельных статей или полностью), необходимо было соответствующее решение более половины департаментов (в каждом их них не менее 1/10 первичных собраний должна была высказаться за пересмотр Конституции). В этом случае по решению Национального Собрания созываются все первичные собрания для решения вопроса о созыве Национального Конвента. Выборы в него проходят так же, как и в Национальное Собрание. В отношении Конституции Конвент занимается лишь теми вопросами, которые вызвали его созыв.[299] Что касается порядка голосования в Конвенте, то в Конституции напрямую этот вопрос не регулируется. Но, учитывая, что согласно ст. 116 Конвент действует в том же порядке, что и Национальное собрание, можно сделать вывод, что и порядок голосования такой же, т. е. простым большинством (50 %+1 голос).

Если сравнивать порядок пересмотра Конституции с соответствующим разделом в Конституции 1791 г., то сразу бросаются в глаза достаточно существенные отличия. Порядок пересмотра по Конституции 1793 г. гораздо более упрощённый и децентрализованный. Инициатива передана на места, в департаменты и по их требованию Национальный Конвент может созываться хоть каждый год. Другое дело, какое решение он примет. Никаких трёх законодательных периодов, как в Конституции 1791 г., не требуется.

С одной стороны, такой предельно гибкий порядок пересмотра является демократичным и позволяет мгновенно реагировать на изменение политической обстановки и чаяния населения. Но с другой стороны, чрезмерная упрощённость процедуры пересмотра могла привести и к крайней политической нестабильности из-за постоянного изменения статей Конституции в угоду той или иной политической группировке.

Если в целом подвести итоги по анализу статей Конституции 1793 г, то можно сделать следующие выводы. Во-первых, заслугой разработчиков Конституции следует признать её краткость, логическую стройность и чёткую структуру. Благодаря этому, текст Конституции (в отличие от предыдущей) вполне доступен для понимания рядового гражданина. Во-вторых, как и в Конституции 1791 г., но в ещё большей степени проводится принцип верховенства прав человека и законодательной власти. Это проявляется и в расположении соответствующих разделов в Конституции, и в количестве статей, им посвящённых, и в общем соотношении ветвей власти. Исполнительные органы власти находятся под полным контролем Национального Собрания в центре и первичных собраний на местах.

В-третьих, в Конституции 1793 г. явно взят курс на децентрализацию управления, фактически право законодательной инициативы (в т. ч. и по вопросу пересмотра Конституции) передано на места, в первичные собрания, что видимо, по мысли законодателей, должно было максимально приблизить законодательный процесс к реальным потребностям населения, быстрому реагированию на их изменения. Этому же служит и предельно краткий срок полномочий депутатов – всего 1 год. Франция, тем не менее, продолжала оставаться унитарным государством по форме государственного устройства, но значительно более децентрализованным, чем по Конституции 1791 г., и даже с некоторыми элементами федерации. Наконец, в-четвёртых, характерной особенность Конституции 1793 г. является её демократизм, выражающийся и во введении всеобщего избирательного права и проведения принципа выборности и контроля со стороны населения на всех уровнях государственной власти.

Таким образом, республиканская Конституция 1793 г., на наш взгляд, является гораздо более прогрессивной (во всяком случае, на бумаге), чем предыдущая. Другое дело, что в действие она так и не вступила и проверить, как эти прогрессивные нормы действовали бы на практике, история возможности не предоставила.

В целом структуру государственной власти по Конституции 1793 г. можно представить в виде следующей схемы.

§ 3. Конституция Франции 22 августа 1795 г.

Конституция Франции 22 августа 1795 г. сменила никогда не вступавшую в действие Конституцию 1793 г. За 4 года эта была уже третья по счету Конституция, что свидетельствует о крайней политической нестабильности в стране. Каждая новая смена режима сопровождалась и изменением Основного закона – Конституции. Ни до, ни после история не знала случаев, когда бы Конституции менялись со столь калейдоскопической быстротой. Конституция 1795 г. явилась следствием так называемого термидорианского переворота, ликвидировавшего якобинскую диктатуру М. Робеспьера. В советской историографии события 9 термидора II года Республики (27 июля 1794 г.) оценивались сугубо отрицательно как контрреволюционный переворот, покончивший с революцией.[300] В последнее время большинство французских и российских историков считают, что термидорианский переворот был скорее закономерной реакцией большинства общества на крайности террора, от которого страдали не только настоящие контрреволюционеры, но и сторонники Революции и Республики, по-иному, чем Робеспьер, понимавшие задачи Революции и направление развития страны (примеры Дантона, Демулена, Эберта, Ру и других революционеров, ставших жертвами террора, хорошо известны).[301] К тому же после победы революционной французской армии над интервентами при Флерюсе 26 июня 1794 г. угроза Реставрации монархии по сути исчезла и продолжение политики террора лишалось главного основания – борьбы с контрреволюцией. Террор становился бессмысленным. Однако правительство Робеспьера продолжило прежнюю политику, чем и подписало себе приговор.

По нашему мнению, термидорианский переворот вовсе не означал окончания революции. Республиканское устройство сохранилось, как сохранились и все основные достижения Революции. Скорее можно говорить о начале нисходящего этапа Революции, завершившегося «переворотом 18 Брюмера» Наполеона Бонапарта в ноябре 1799 г. В 1795 г. к власти пришли дельцы, новая буржуазия, нувориши, нажившиеся и сколотившие крупный капитал на спекуляции национальными имуществами. Они не хотели реставрации монархии, но не желали и дальнейшего углубления Революции, продолжения террора. Стабильность – вот их главный лозунг. Этого же желала и большая часть французского общества, хотя и расколотого на многочисленные социальными слои с разными политическими представлениями о будущем развитии страны. Этим и объясняется так называемая «политика качелей», применявшаяся термидорианским режимом на всём протяжении своего существования.

Но вернемся к 1795 г. После переворота 27 июля 1794 г. Национальный Конвент начал разработку новой Конституции, которая бы отражала новые политические реалии. Разработка и обсуждение проекта Конституции шла в течение года и, наконец, 22 августа 1795 г. новая Конституция была принята (по революционному календарю 5 фруктидора III года Республики).

Структура Конституции 1795 г.

Новая конституция состояла из Декларации прав и обязанностей человека и гражданина и основного текста, разделенного на 14 глав и 377 статей.[302]

Уже по традиции Конституция начиналась с раздела о правах и свободах человека, дополненных в этот раз ещё и обязанностями. Тем самым Декларация оказалась разделена на 2 части: права (22 ст.) и обязанности (9 ст.). Всего 31 статья, то есть на 4 меньше, чем в Декларации прав 1793 г.

Далее следует основной текст Конституции. Первые 2 статьи вводные, в них провозглашалась неделимость Французской республики (т. е. по форме правления – республика, по форме государственного устройства – унитарное государство), а источником суверенитета – французский народ.

Глава I (без названия) посвящена административно-территориальному делению страны (ст. 3–7). Ее особенностью является то, что поименно перечислены все 87 департаментов (ст.3). Кроме того, впервые действие Конституции было распространено и на колонии, которые объявлены дополнительной частью республики (ст. 6). По Конституции 1791 г. колонии не считались частью Франции, и действие Основного закона на них не распространялось. Конституция же 1793 г. вопрос о колониях не затрагивала.

Глава II «Политическое положение граждан» (ст. 8–16) регулирует вопросы приобретения и прекращения французского гражданства.

Глава III «Съезд избирателей для избрания выборщиков» (ст. 17–32) посвящена определению избирательных прав граждан и избранию выборщиков на первичных собраниях. Всего в главе 16 статей.

Глава IV «Съезды выборщиков» (ст. 33–43) является продолжением Главы III и регулирует процедуры созыва и деятельности съездов выборщиков. Всего в ней 11 статей.

Глава V «Законодательная власть» (ст. 44–131) регулирует деятельность законодательной ветви власти и подразделяется на следующие отделы:

Общие положения (ст. 44–72)

Совет пятисот (ст. 73–81)

Совет старейшин (ст. 82–109)

Гарантии членов законодательного Корпуса (ст. 110–123)

Взаимоотношения между Советами (ст. 124–127)

Обнародование законов (ст. 127–131).

Всего в Главе V 88 статей.

Глава VI «Исполнительная власть» (ст. 132–173) посвящена деятельности органов исполнительной власти, на отделы не подразделяется, всего в ней насчитывается 42 статьи.

Глава VII «Административный и муниципальный корпусы» (ст. 174–201) регулирует деятельность органов местного управления. Всего в ней насчитывается 28 статей.

Глава VIII «Судебная власть» (ст. 202–273) регулирует деятельность судебной ветви власти и подразделяется на 5 отделов:

Общие положения (ст. 202–209)

Гражданский суд (ст. 209–221)

Исправительный и уголовный суд (ст. 222–253)

Кассационный трибунал (ст. 254–264)

Верховный суд (ст. 265–273).

Итого в Главе VIII насчитывается 72 статьи.

Глава IX «О вооруженных силах» (ст. 274–295) состоит из 3 отделов:

Общие положения (ст. 274–276)

О местной национальной гвардии (ст. 277–284)

О действующей национальной гвардии (ст. 285–295)

Всего в Главе IX насчитывается 22 статьи, что значительно больше соответствующих разделов в Конституциях 1791 и 1793 гг. (там вооруженным силам посвящено соответственно 13 и 8 статей).

Глава X «Народное просвещение» (ст. 296–301) совершенно новая. Ни в Конституции 1791 г., ни в Конституции 1793 г. подобных разделов нет. В этой главе в самых общих чертах декларировалось создание двухуровневой системы общеобразовательных школ: школ 1-ой ступени, дававших простейшие навыки письма, счета, чтения, правил морали, и школ 2-ой ступени (высших школ), которых должно было быть как минимум одна на 2 департамента.

Глава XI «Финансы» (ст. 302–325) состоит из 2 отделов:

Налоги (ст. 302–314)

Национальное казначейство и счетоводство (ст. 315–325).

Всего в Главе XI 24 статьи, что опять намного больше, чем в Конституциях 1791 и 1793 гг. (вопросам налогообложения и финансов там посвящено всего по 5 статей). Следовательно, можно сделать вывод, что разработчики Конституции 1795 г. считали вопрос о финансах государства слабоурегулированным и требующим особой регламентации.

Глава XII «Внешние сношения» (ст. 326–335), т. е. всего 10 статей, что опять-таки намного больше, чем в предыдущих Конституциях (1 и 4 статьи соответственно).

Глава XIII «Пересмотр Конституции» (ст. 336–350), всего 15 статей (в предыдущих Конституциях 8 и 3).

Глава XIV «Общие положения» (ст. 351–377). Глава эта очень специфическая. Сюда вошли нормы, не подпадавшие в сферу регулирования предыдущих глав. К тому же в «лучших» традициях Конституции 1791 г. сюда попали нормы о правах человека, в частности, судебно-процессуальные, по сути дублирующие Декларацию прав и обязанностей. Почему законодатели не распределили эти нормы в соответствующие разделы – непонятно. Складывается впечатление, что Главу XIV создали искусственно, лишь бы не остановиться на Главе XIII. Суеверие, не иначе.

Попробуем сделать некоторые выводы. Если исходить только из структуры Конституции, то, во-первых, сразу бросается в глаза её колоссальный объём и многословность. Она ровно в 3 раза больше предыдущей Конституции 1793 г. (377 статей против 124). Если предыдущая Конституция по форме и формулировкам предельно лаконична и доступна простому обывателю, не юристу, то эта – её полная противоположность. Огромный объём, часто расплывчатые формулировки и повторы делали её, на наш взгляд, малопонятной для большинства населения. Это был явный шаг назад по сравнению с Конституцией 1793 г., зато у юристов-профессионалов появилось широкое поле для деятельности.

С другой стороны, Конституция 1795 г., всё-таки более проста для понимания (по структуре), чем Конституция 1791 г. В ней использована сплошная нумерация статей. Сами статьи объединены в 14 глав, некоторые из которых подразделяются на отделы.

Во-вторых, по расположению названий глав и их месту в конституции можно судить о преемственности Конституции 1795 г. с предыдущими конституционными документами. В начале идет Декларация прав, к которой добавлены и обязанности, затем Главы III–V, посвященные формированию и деятельности законодательной власти. Затем идут Главы VI–VII об исполнительной власти и местной системе управления, а после них Глава VIII о судебной власти. При этом соотношение количества статей в этих разделах выровнялось. Законодательной власти в общей сложности посвящены 115 статей (16+11+88), исполнительной власти – 70 статей (42+28), судебной власти – 72 статьи. Приоритет законодательной власти сохранился, но он теперь не настолько огромен, как в Конституции 1793 г. (там соотношение статей, посвященных законодательной, исполнительной и судебной власти выглядит как 51, 23 и 16).

В-третьих, в отличие от двух предыдущих Конституций резко возросло внимание законодателей к судебной власти (72 статьи против 16 по Конституции 1793 г. и 27 по Конституции 1791 г). Объясняется это, видимо, приниженным положением судов и нарушениями законности в годы якобинской диктатуры, отсюда и стремление повысить авторитет судебных учреждений, повышенное внимание к структуре судов.

Теперь проанализируем основной текст Конституции 1795 г., заодно сравнив его с предыдущими Конституциями.

Раздел о правах человека

Текст Конституции 1795 г. уже по традиции начинается с Декларации прав, но в отличие от Конституций 1791 и 1793 гг. к правам добавились еще и обязанности. Отсюда и изменение названия – Декларация прав и обязанностей человека и гражданина. В ней насчитывается 31 статья: 22 ст. посвящены правам и 9 – обязанностям.[303] По количеству статей Декларация 1795 г. сопоставима с Декларацией 1793 г. (35 статей), однако их расположение и содержание иное. В Декларации 1795 г. отсутствует преамбула, объясняющая цели её издания, сразу идёт основной текст. Ст. 1–5 посвящены основополагающим правам человека – это свобода, равенство, безопасность и собственность (ст. 1). По сравнению с Декларацией 1793 г. первые два права переставлены местами. Ранее, на 1-м месте находилось «равенство», теперь – «свобода». Подобная перестановка символизировала отказ нового политического режима от эгалитаристской концепции якобинцев. В ст. 2–4 дается расшифровка четырех неотъемлемых прав человека. Под свободой понимается возможность действовать не во вред правам другого. Равенство понимается, прежде всего, как равенство перед законом. Специально подчеркивается, что «равенство не допускает никаких различий, в зависимости от рождения, никакой наследственной власти». Безопасность определяется довольно расплывчато как «содействие всех в обеспечении прав каждого». Под собственностью понимается право пользоваться и распоряжаться своим достоянием, доходами, плодами своего труда и мастерства. Вопрос о собственности поднимается и в статье 15: «каждый человек может распоряжаться своим временем и своими силами», но его личность не является отчуждаемой собственностью, он не может продать себя или быть продан. По сути, это практически дословный повтор ст. 18 Констит уции 1793 г. С уче том того, что согласно ст. 6 Главы I действие Конституции распространялось и на колонии, подобную норму можно интерпретировать как курс на отмену рабства, которое все еще существовало во французских колониях (например, на Гаити).

В ст. 6–7 дается определение закона, практически не отличающееся от аналогичного определения в Декларации 1793 г. (ст. 4).

Далее, как и в Декларации 1793 г., статьи расположены по блоковому принципу. Ст. 8–14 посвящены судебно-процессуальным правам: привлечение к суду и арест только в соответствии с законом (ст. 8), запрет жестокого обращения с арестованными (ст. 10), запрет заочного осуждения («никто не может быть осужден до того, как будет выслушан или вызван в законном порядке») (ст. 11), невозможность применения обратной силы закона (ст. 13–14).

Статья 16 повторяет статью 20 Декларации 1793 г., определяя, что налоги устанавливаются ради общей пользы. Единственное дополнение – декларируется принцип пропорциональности налогообложения (в зависимости от доходов («возможностей») конкретного налогоплательщика).

Ст. 17–19 определяют понятие суверенитета, почти повторяя содержание ст. 23–28 Декларации 1793 г, но заметно смягчив их направленность. Источником суверенитета провозглашается народ, запрещается присвоение суверенитета частными лицами и организациями. Однако угроза придать немедленной смерти посягнувшего на суверенитет (ст. 27 Декларации 1793 г.), здесь не упоминается.

В ст. 20–22 декларируется право граждан прямо или косвенно участвовать в издании законов, избрании депутатов и должностных лиц; запрещается присвоение общественных функций частными лицами (по сути это повторение ст. 18); провозглашается принцип разделения властей и ответственность должностных лиц.

На этом раздел о правах заканчивается, вторая часть Декларации из 9-ти статей посвящена обязанностям. При знакомстве с ее текстом обращает внимание расплывчатость формулировок, многословность, неконкретность, наличие нравоучительных нравственных сентенций. Например, ст. 4 гласит: «никто не может быть хорошим гражданином, не будучи хорошим сыном, хорошим отцом, хорошим братом, хорошим другом, хорошим супругом». Или ст. 5: «никто не может быть добродетельным человеком, не будучи искренним и благочестивым блюстителем законов». Сами обязанности, согласно ст. 2 вытекают из двух принципов, «заключенных во всех сердцах от природы»: «не делайте другому того, что вы не хотите, чтобы сделали вам» и «постоянно делайте другим то доброе, что вы хотели бы получить сами». Складывается впечатление, что перед нами отрывки из проповеди какого-нибудь священника, настолько этот нравоучительный стиль похож на литературные произведения религиозного содержания, а не на юридический документ. Стиль 1-ой и 2-ой частей Декларации столь сильно отличается (в 1-ой всё-таки преобладают точные юридические формулировки), что позволяет высказать предположение о том, что разделы о правах и обязанностях граждан готовили разные авторские группы, а затем они были искусственно объединены. Фактически только ст. 3 определяет конкретные обязанности перед обществом: защита, служение ему, подчинение законам. Вполне возможно автором 2-ой части Декларации был и в самом деле какой-нибудь бывший или действующий священник, например, аббат Сийес.

Если сравнить в целом Декларацию 1795 г. с предыдущей, то можно сделать следующие выводы. Во-первых, Декларация 1795 г. менее демократична, чем предыдущая, в ней совершенно отсутствуют социальные права граждан, впервые появившиеся в Декларации 1793 г. (право на получение образования и социальную защиту (общественное презрение)), отменены статьи о праве народа на сопротивление угнетению. Во-вторых, юридическая проработанность Декларации оставляет желать лучшего. Ее 2-я часть, «обязанности», лишена конкретики и похожа на нравоучительную проповедь. В-третьих, сократилось в количественном отношении содержание прав граждан (22 ст. вместо 35 в Декларации 1793 г.). К тому же, если в Конституции 1793 г. все права человека вошли в Декларацию, то в Конституции 1795 г. они разбросаны по всему тексту, встречаются повторы, что более напоминает Конституцию 1791 г.

В ст. 8–16 определяется право на гражданство, причем это право напрямую соотносится с избирательным правом. Согласно ст. 8 французским гражданином считается человек с 21 года, родившийся во Франции, проживающий на территории республики, записанный в гражданский реестр и уплачивающий прямой земельный или профессиональный налог. Тем самым фактически вновь, как и по Конституции 1791 г., вводился имущественный ценз, хотя в денежном эквиваленте его размер не устанавливался, достаточно было самого факта уплаты налога. При этом избирательным правом могли пользоваться только граждане (ст. 17). Однако из этого правила было сделано одно исключение. Согласно ст. 9 «гражданами являются те, не обладающие налоговым цензом французы, которые принимали участие в установлении республики».[304] Но в тексте Конституции не уточняется, какой орган власти вправе решать этот вопрос. Поэтому данную норму вряд ли можно считать реально действующей. Кроме того, прав гражданина лишались слуги, безработные и неграмотные (ст. 13, 16).

Судебно-процессуальные права граждан, зафиксированные в ст. 8–14 Декларации, повторяются еще раз, но в более развернутом виде, в ст. 222–232 в Главе VIII о судебной власти. По сути, они являются кратким изложением английского Habeas Corpus act 1679 г. Согласно ст. 222–224 никто не может быть арестован без приказа об аресте, отданном уполномоченными должностными лицами. В приказе об аресте должны быть изложены мотивы ареста и закон, на основании которого он произведен; арестованному должна быть вручена копия приказа, при этом он должен быть допрошен немедленно или не позже, чем через день (ст. 224). Если на допросе выявится невиновность лица, оно освобождается немедленно. Кроме того, арестованный должен быть выпущен под залог, если это предусмотрено законом (ст. 226). Задержанный имеет право на свидание с родственниками и друзьями (ст. 230). Любые злоупотребления властью пенитенциарных органов и неоправданно жестокое обращение с заключенными строго запрещаются (ст. 231–232).

Судя по всему, по мысли авторов Конституции 1795 г. эти нормы должны были стать гарантией строгого соблюдения законности при судебном преследовании подозреваемых в нарушении закона. Подобное повышенное внимание к судебно-процессуальным правам человека является явным отголоском событий времен якобинской диктатуры, когда эти права не соблюдались, что вело к массовым нарушениям законности и гибели часто совершенно невинных людей.

Ряд прав человека зафиксирован так же в заключительной Главе XIV «Общие положения». Прежде всего, это свобода слова («никому не может быть воспрепятствовано высказывать, печатать и публиковать свои мысли») и отмена цензуры (ст. 353), свобода совести («никому не может быть воспрепятствовано исповедание избранного им культа» (ст. 354)), свобода конкуренции («не имеется ни привилегий, ни господства, ни ограничений свободы прессы, торговли, развития промышленности и всех видов искусств» (ст. 355)), неприкосновенность жилища («дом каждого человека является неприкосновенным убежищем, никто не может зайти в него ночью, кроме как в случае пожара, наводнения или по требованию, исходящему из самого дома» (ст. 359)).[305] Согласно ст. 358 провозглашается неприкосновенность частной собственности и «возмещение ее, равное пожертвованному, в случае установленной в законном порядке общественной необходимости». В ст. 364 гражданам предоставляется право свободного обращения с петициями к публичным властям, но обязательно в индивидуальном порядке. Коллективная подача петиций запрещалась.

Характерной особенностью Конституции 1795 г. является отсутствие свободы собраний и ассоциаций, причём это право не просто отсутствует, оно вообще запрещено. В ст. 363 говорится, что граждане могут осуществлять свои политические права только на съезде избирателей для избрания выборщиков или коммунальных съездах.

Согласно ст. 360 запрещена организация корпораций и ассоциаций, противоречащих общественному порядку. При этом специально отмечается, что никакое сообщество граждан не имеет право рассматривать себя как общенародное общество (ст. 361), а ст. 362 прямо запрещала сообществам, занимающимся политической деятельностью, устанавливать связи с другими сообществами, примыкать к ним, устраивать публичные заседания, состоящие из единомышленников и различных присутствующих, навязывать условия принятия и избрания, присваивать себе исполнительные права, заставлять носить своих участников какие-либо наружные символы их сообщества. Фактически это означало запрет создания политических партий.

Появление такой нормы, на наш взгляд, является опять же отголоском событий недавнего (для термидорианского режима) прошлого, когда Якобинский клуб, фактически превратившийся в политическую партию, подмял под себя официальные органы государственной власти, навязав свое видение направления развития страны. Пытаясь не допустить повторения подобного прецедента, авторы Конституции впали в другую крайность, вообще запретив создание политических партий. Кроме того, они, видимо, панически боялись власти толпы, настроение которой в недавнем прошлом часто определяло ход развития революционных событий. Иначе сложно объяснить появление в тексте Конституции ст. 365–366.

В первой из них запрещалось «всякое вооруженное скопление народа», которое рассматривалось как покушение на Конституцию и подлежало «рассеиванию с помощью вооруженной силы». Во второй запрещалось и любое невооруженное скопление народа, санкции полагались те же самые.[306]

Итак, по мысли законодателей стихийное волеизъявление народных масс должно быть введено в строго контролируемое законное русло парламентской борьбы. Ну а чтобы отвлечь внимание народа от политики в ст. 373–374 провозглашалась конфискация имущества иммигрантов и неприкосновенность права собственности на национальные имущества, приобретённые на законных основаниях у казны, независимо от происхождения. Видимо, жажда наживы должна была притупить стремление активно участвовать в политических событиях.

Таким образом, если в целом оценивать раздел о правах человека в Конституции 1795 г., то несмотря на более подробную проработанность судебно-процессуальных прав, его следует признать шагом назад, по сравнению с соответствующим разделом Конституции 1793 г. Самих прав стало меньше как в количественном, так и в качественном отношении (отсутствуют социальные права, ликвидировано всеобщее избирательное право и т. д.). К тому же уж слишком сильно Конституция 1795 г. находилась под влиянием особенностей политического момента.

Раздел о правах человека

В Конституции 1795 г. законодательной власти посвящено три главы – третья (16 ст.), четвертая (11 ст.), пятая (88 ст.). Всего в этих главах насчитывается 115 статей, что намного превышает количество статей, посвященных исполнительной (70 ст.) и судебной (72 ст.) властям. Тем самым Конституция 1795 г. продолжила традицию, восходящую к первым двум Конституциям, в которых первостепенное внимание уделялось именно законодательной власти (особенно в Конституции 1793 г.).

По своей структуре новый французский Парламент – Законодательный Корпус – состоял из 2 палат: Совета старейшин (верхняя палата из 250 депутатов) и Совета пятисот (нижняя палата (ст. 44)). Это коренное отличие от Конституций 1791 и 1793 гг., по которым высший законодательный орган страны был однопалатным. Судя по всему, в этом нововведении авторы Конституции хотели видеть гарантию против возможного произвола законодательной власти (приводился пример якобинского Конвента). Сохранилась легенда о том, что во время дебатов в термидорианском Конвенте о будущей структуре законодательной власти в большом ходу была предсмертная фраза одной из жертв якобинского террора: «меня убивает не Робеспьер, а отсутствие второй палаты».[307]

Согласно ст. 53 обе палаты обновляются каждый год на 1/3. Исходя из этого можно сделать вывод, что срок полномочий одного состава Законодательного Корпуса составляет 3 года, причем депутаты могут переизбираться 2 срока подряд (то есть на 6 лет), затем должен быть перерыв в 2 года (ст. 54–55). Для сравнения срок полномочий однопалатного Национального Собрания составлял по Конституции 1791 г. 2 года, по Конституции 1793 г. – 1 год, и также с правом переизбрания.

Заседания обеих палат должны были проводиться раздельно (ст. 60), при этом они публичны, открыты для публики, но число присутствующих не должно превышать ½ от числа депутатов каждого Совета (ст. 64).

Согласно ст. 68 каждый депутат получал годовое содержание в натуральном исчислении (равном стоимости примерно 613 центнеров пшеницы). Подобный подход к определению размера жалования, видимо, связан с инфляцией.

Законодательный Корпус имел право на собственную охрану (не более 1,5 тыс. человек), при этом другим органам государственной власти (имелись в виду исполнительные органы) запрещалось размещать вооруженные силы ближе, чем 12 лье от места проведения заседаний Парламента (ст. 69–70), что, видимо, должно было гарантировать независимость депутатов от давления кого бы то ни было.

Конституция 1795 г., как и предыдущие, запрещала принцип императивного мандата. Депутаты считались представителями всей нации, а не только избравшего их округа (ст. 52). Совмещать депутатские полномочия с деятельностью в сфере других ветвей власти также запрещалось (ст. 47).

Комплектование депутатского корпуса происходило по достаточно сложной системе. В начале в каждом кантоне (дистрикте, коммуне) раз в год первого жерминаля созывались съезды избирателей для избрания выборщиков. Для участия в съезде избирателей необходимо было обладать правами французского гражданина, следовательно, соответствовать имущественному цензу (платить прямой, земельный или профессиональный налог), возрастному (21 год), цензу оседлости (проживание в одном месте более 1 года) и цензу грамотности (уметь читать и писать). Правда, последний ценз должен был начать применяться только спустя 9 лет на 12-м году Республики (ст. 16). Таким образом, всеобщее избирательное право ликвидировалось. По подсчетам З. М. Черниловского, благодаря введению многочисленных цензов, от участия в выборах устранялось около ½ мужского населения Франции.[308] Фактически это означало возврат к принципам избирательного права, установленным Конституцией 1791 г.

Помимо избрания выборщиков (в среднем по 1 из 200 граждан (ст. 33)) съезды избирателей выбирали также мировых судей и присяжных заседателей, а также председателя муниципалитета кантона и служащих муниципалитетов коммун с числом жителей свыше 5 тысяч (ст. 27).

Чтобы претендовать на избрание выборщиком, необходимо было соответствовать возрастному (старше 25 лет) и имущественному цензу, который составлял (ст. 35):

а) в коммунах с числом жителей свыше 7 000 человек обладание собственностью или арендой, стоимость которых равна стоимости 200 рабочих дней, или жилыми постройками, равными стоимости 500 рабочих дней, или с/х имуществом, равным стоимости 200 рабочих дней;

б) в коммунах с числом жителей менее 7000 человек обладание собственностью или городской арендой равных местной стоимости 150 рабочих дней, или жилыми постройками, равными стоимости 100 рабочих дней, или с/х имуществом, равным стоимости 100 рабочих дней;

в) в деревнях обладание собственностью или арендой, равной стоимости 150 рабочих дней, или фермой, или испольщиной, равной стоимости 200 рабочих дней.

Имущественный ценз для выборщиков по Конституции 1795 г. очень напоминает аналогичный ценз по Конституции 1791 г.[309] Отличия настолько незначительны, что позволяют сделать вывод о том, что авторы Конституции 1795 г., видимо, не мудрствуя лукаво, попросту заимствовали данную норму из Конституции 1791 г., изменив только количество населения в городах с 6 до 7 тыс. человек, да ещё увеличив стоимость жилых построек в городах свыше 7 000 жителей с 200 до 500 рабочих дней. Вот и вся разница!

Съезд выборщиков избирал помимо депутатов обеих палат Законодательного Корпуса ещё и членов кассационного трибунала, заседателей Верховного суда, служащих департаментов, председателя, публичного обвинителя, секретаря уголовного трибунала, судей гражданского трибунала (ст. 41).

Что касается представительства от каждого парламента то согласно ст. 50, один раз в 10 лет Законодательный Корпус определял количество депутатов обеих палат от каждого департамента, исходя из численности населения в них.

Таким образом, выборы в Законодательный Корпус по Конституции 1795 г. являются непрямыми, двухстепенными на основе имущественного ценза для избирателей. К самим кандидатам в депутаты также предъявлялись особые требования. Для избрания в Совет пятисот было необходимо достижение 30-летнего возраста (до 7 года Республики должен был действовать пониженный возрастной ценз в 25 лет) и проживание на территории Франции последние 10 лет (ст. 74). Для избрания в Совет старейшин было необходимо достижение 40-летнего возраста, проживание на территории Франции в течение 15 лет и особое семейное положение (быть женатым или вдовцом) (ст. 83). Имущественный ценз к кандидатам в депутаты не предъявлялся.

Несмотря на многословность и огромный объем Конституции 1795 г., функции Законодательного Корпуса чётко не определены. Это её явный недостаток. Нужно очень постараться, чтобы обнаружить хоть какой-то намёк на конкретные полномочия каждой из палат Парламента. Статьи, хоть в какой то мере посвященные этому вопросу, разбросаны по всему тексту Конституции. Суммируя их, можно отметить следующее. К полномочиям Совета пятисот относятся:

– исключительное право законодательной инициативы (ст. 76);

– участие в выборах Директории – высшего исполнительного органа власти: Совет пятисот составлял тайным голосованием удесятерённый список кандидатов в члены Директории (ст. 133);

– дача согласия на привлечение к уголовной ответственности депутатов этой палаты (ст.112–113).

К полномочиям Совета старейшин относятся:

– одобрение или отклонение законопроектов, принятых Советом пятисот (ст. 86);

– выборы членов Директории из удесятерённого списка, подготовленного Советом пятисот (ст. 133);

– определение места для заседания обеих палат (ст. 102);

– формулирование обвинения против депутата Законодательного Корпуса и передача его в Верховный суд (ст. 121);

– избрание комиссаров в Казначейство (ст. 315).

Наконец, можно отметить общие полномочия Законодательного Корпуса:

– определение 1 раз в 10 лет нормы представительства депутатов в Законодательный Корпус от каждого департамента (ст. 50);

– установление порядка военной службы и ее продолжительности (ст. 71);

– определение функций министров и их количества (ст. 150);

– организация Верховного Суда для рассмотрения обвинений против депутатов Законодательного корпуса или членов Директории (ст. 265–268);

– объявление войны и ратификация мирных договоров (ст. 326, 333);

– эмиссия денег (ст. 321);

– установление налогов (ст. 302);

– инициатива по пересмотру Конституции (ст. 336–338).

Как видим, полномочия Законодательного Корпуса достаточно обширны и включают в себя решение практически всех важнейших вопросов общественной жизни. Однако ещё раз отметим, что изложены они не компактно, размыто, недостаточно конкретно. Зато очень большое внимание уделяется процедуре принятия законопроекта. Обсуждение и в Совете пятисот и в Совете старейшин должно было проходить в 3 чтения с промежутком в 10 дней. Предложения, принятые Советом пятисот, именовались решениями. Если Совет старейшин их одобрял, то решения становились законами (ст. 92). В случае отклонения решения Совета пятисот оно могло быть повторно внесено для рассмотрения в Совет старейшин не ранее, чем через год (ст. 99). В течение двух дней после принятия закона он должен был быть опубликован Директорией (ст. 128).

Еще одной особенностью статей, посвященных Законодательному Корпусу, является вопрос о кворуме. Для Совета пятисот он составляет всего 200 человек, т. е. меньше половины депутатов (ст. 75). С чем связано такое решение – не совсем понятно. Тем более что для Совета старейшин кворум, необходимый для принятия решений, составляет 127 человек из 250, т. е. больше половины депутатов (ст. 85). Скорее всего, это все-таки недоработка авторов Конституции.

Если в целом подводить итоги по анализу статей, посвященных законодательной власти, то можно отметить следующие. Во-первых, Конституция 1795 г., как и предыдущие, сохранила приоритет законодательной власти над исполнительной и судебной. Это видно и по расположению раздела о законодательной власти и по его объему (115 ст. из 377). В обоих случаях законодательная власть уверенно опережает другие ветви власти. Во-вторых, изменилась структура французского Парламента, теперь он стал двухпалатным, что, по мнению разработчиков Конституции, видимо, должно было способствовать более взвешенному и объективному подходу к принятию законов, свести к минимуму возможные ошибки. В-третьих, по новой Конституции было ликвидировано всеобщее избирательное право для мужчин и введен имущественный ценз, особенно высокий для выборщиков в департаментах, напоминавший ценз по Конституции 1791 г. Кроме того, через 9 лет должен был быть введен ещё и ценз грамотности. Для кандидатов в верхнюю палату Совета старейшин выдвигались повышенные требования к возрасту (40 лет) и семейному положению (необходимо было быть женатым или вдовцом). В результате значительная часть мужского населения была фактически лишена избирательных прав. Это позволяет считать процедуру выборов по Конституции 1795 г. менее демократичной, чем по Конституции 1793 г. В целом структуру законодательной власти по Конституции 1795 г. можно представить в виде следующей схемы:

Структура исполнительной власти

Формированию и деятельности органов исполнительной власти посвящены две главы: Глава VI «Исполнительная власть» (ст. 132–173) и Глава VII «Административный и муниципальный корпусы» (ст. 174–201), которая регулирует вопросы, связанные с деятельностью органов местного управления, но т. к. последние являлись составной частью вертикали исполнительной власти, то местное управление следует рассматривать в рамках органов исполнительной власти.[310]

По Конституции 1795 г. структура исполнительной власти предельно проста. Высшим органом исполнительной ветви власти является Директория из 5 человек, избираемых Законодательным Корпусом, выполняющим функции съезда выборщиков от имени нации (ст. 132). В выборах участвуют обе палаты: Совет пятисот составляет путем тайного голосования удесятерённый список кандидатов, а Совет старейшин выбирает из него членов Директории (ст. 133). Причем сразу пятерых членов Директории Законодательный Корпус избирает только 1-ый раз, затем, каждый год избирается только один член Директории взамен выбывшего. Первые 4 года после вступления в действие Конституции члены Директории выбывают по жребию, затем – в порядке очередности (ст. 137). Следовательно, срок нахождения в составе Директории, начиная с 5-го года после принятия Конституции, должен был составлять 5 лет. Разрешалось повторно баллотироваться в Директорию, но не ранее истечения пяти лет после выбытия из нее (ст. 138). Родственники по восходящей и нисходящей линии, включая двоюродных братьев, не могли одновременно быть в Директории (ст. 139). При досрочном сложении полномочий (смерть, отставка и т. д.) Законодательный Корпус был обязан в течение 10-ти дней избрать нового члена Директории (ст. 140). К кандидатам в члены Директории предъявлялось 2 основных требования: необходимо было быть старше 40 лет (как при выборах в Совет старейшин) и являться бывшими депутатами Законодательного Корпуса или министрами, т. е. принадлежать к правящей элите (ст.134–135). Впрочем, последнее требование вступало в действие только на 8-м году Республики. Зато с 5 года Республики (т. е. через 2 года) устанавливался перерыв в 1 год между исполнением депутатских или министерских полномочий и избранием в состав Директории (ст. 136).

Согласно ст. 141–142 устанавливался кворум, необходимый для принятия решений: должны были присутствовать трое из пяти членов Директории. На самих заседаниях функции председателя Директории исполнял по очереди каждый из членов Директории в течение 3 месяцев. После выбытия из Директории ее бывшие участники в течение 2 лет не имели права покинуть территорию Франции и были обязаны осведомлять Законодательный Корпус о месте своего пребывания (ст. 157–158).

Функции Директории следующие:

– «забота о внутренней и внешней безопасности Республики» (ст.144);

– коллективное руководство вооруженными силами; отдельно взятый член Директории не мог командовать армией во время пребывания в Директории и 2 года спустя после выбытия из нее (ст. 145);

– назначение на высшие военные должности (кроме своих родственников) (ст.146);

– право ареста подозреваемых в организации заговора против Республики, но не более, чем на 2 суток (ст. 145);

– контроль за исполнением законов в государственных учреждениях и судах через специальных комиссаров Директории (ст. 147);

– назначение министров (не из своих рядов и не из числа родственников), число которых не должно было быть меньше 6, но и не больше 8 (ст. 148–150); при этом Совета министров они не образуют, каждый из них непосредственно контактирует с Директорией;

– назначение налоговых чиновников в департаменты (ст. 154);

– назначение всех высших должностных лиц в колониях пожизненно (кроме департаментов и Иль-де-Франс и Реюньон) (ст. 155);

– право выступать с законодательными предложениями в Совете пятисот, но законодательной инициативной эти предложения не считались, Совет пятисот мог согласить, а мог вообще отказаться рассматривать эти предложения (ст. 163).

Кроме того, у Директории была обязанность давать обеим палатам Парламента ежегодный отчет о расходах, состоянии финансов и т. д. (ст. 162).

Как видим, круг полномочий Директории чётко очерчен, причем в отличие от раздела о законодательной власти статьи о полномочиях Директории расположены компактно, а не разбросаны по всему тексту Конституции.

Согласно ст. 166–168 устанавливались повышенные меры безопасности в отношении Директории. Каждому члену Директории полагалась личная охрана (по 2 человека) и общая охрана в количестве 240 человек. С другой стороны, деятельность Директории полностью контролировалась Законодательным Корпусом, фактически члены Директории были лишены свободы передвижения по стране. Их место пребывания было жёстко связано с местонахождением Законодательного корпуса. Директория должна была заседать в той же коммуне, что и Парламент (ст. 171), при этом никто из членов Директории не мог покинуть пределы этой коммуны более чем на 5 дней без специального разрешения обеих палат Парламента (ст. 164). Мало того, все пять членов Директории должны были проживать в одном здании (ст. 172) и носить специальную форму (ст. 155). Зато все эти ограничения компенсировались высоким жалованием, составлявшем в натуральном исчислении стоимость 10 222 центнеров пшеницы, что почти в 17 раз превышало годовое жалованье депутатов Законодательного Корпуса (ст. 173).

Местное управление

По Конституции 1795 г. система органов местного управления входит в систему исполнительных органов власти Республики.

Согласно ст. 174–184 во Франции устанавливалась двухзвенная система управления: муниципальная администрация (в каждом кантоне) и администрация департамента. Однако сами кантоны состояли из еще более мелких административных единиц – коммун. В коммунах с населением менее 5 тысяч человек съездами избирателей избирался муниципальный агент и его помощник. В коммунах с населением от 5 до 100 тысяч человек избиралась муниципальная администрация с разным количеством служащих (в коммунах с населением от 5 до 10 тысяч – 5 служащих, от 10 до 100 тысяч – 7 служащих, от 100 до 500 тысяч – 8 служащих). В коммунах с населением свыше 100 тысяч человек должно было быть, как минимум, 3 муниципальных администрации.

Муниципальные же агенты небольших коммун создавали собрание, которое являлось муниципалитетом кантона (ст. 180).

Муниципалитеты избирались на 2 года с обновлением ежегодно наполовину и с правом переизбрания (ст. 185–186).

Муниципальные администрации подчинялись администрациям департаментов (ст. 190), которые избирались съездами выборщиков, состояли из 5 человек и ежегодно обновлялись на 1/5 часть (ст. 177). Тем самым администрации департаментов фактически копировали по своей структуре Директорию. Требования к кандидатам также были очень похожи (требования к возрасту (25 лет)) и запрет близким родственникам являться членами департаментской или муниципальной администрации (ст. 175–176).

Администрации департаментов подчинялись министрам (ст. 190), которые могли приостановить или отменить любой акт местной администрации с последующим утверждением такого решения Директорией (ст. 193–195). Директория могла и напрямую аннулировать любое распоряжение местной администрации (ст. 196), а также сместить с должности любое должностное лицо, но подобное решение должно было быть мотивировано (ст. 196–197).

К функциям местных администраций отнесен сбор прямых налогов и иных доходов, а также любая деятельность по указанию вышестоящих органов исполнительной власти (ст. 190). Специально отмечено, что местные администрации не имеют права изменять акты Законодательного Корпуса и Директории (ст. 189). Для контроля за деятельностью местной администрации назначаются комиссары Директории. Главная их обязанность – «наблюдать за соблюдением законов и обеспечивать их исполнение» (ст. 191). Местные администрации обязаны ежегодно отчитываться о своей деятельности, причем отчёты эти публикуются в местных печатных изданиях для всеобщего ознакомления (ст. 200).

Итак, подведём некоторые итоги. Разделы, посвящённые исполнительной ветви власти, на наш взгляд, следует считать вполне проработанными с юридической точки зрения.

Вырисовывается чёткая вертикаль исполнительной власти со строгим подчинением низших звеньев высшим. Высший орган исполнительной власти, Директория, в отличие от Исполнительного Совета по Конституции 1793 г., обладает широким кругом реальных полномочий, позволяющих осуществлять непосредственное управление страной. Но при этом вряд ли можно говорить о смещении центра тяжести власти к Директории. Все-таки она находится под жёстким контролем Законодательного Корпуса, а, следовательно, принцип верховенства законодательной власти сохранён (как и в предыдущих Конституциях). Сохранён и принцип коллегиальности при принятии решений высшим исполнительным органом власти. Видимо, по мнению разработчиков Конституции, это должно было, с одной стороны, свести к минимуму возможные ошибки при принятии решений, а с другой – предотвратить возможность концентрации излишней власти в руках одного человека и установления диктатуры.

К достоинствам Конституции 1795 г. можно отнести и чёткую структуру органов местного управления, в которых сочетается принцип выборности местным населением и строгой ответственности перед центральными органами власти. В Конституции 1793 г. все это было намечено лишь пунктирно.

В целом структуру исполнительных органов власти по Конституции 1795 г. можно представить в виде следующей схемы:

Структура судебной власти

Структуре и функциям судебной власти посвящена одноимённая восьмая глава (ст. 202–273), включающая в себя 72 статьи.[311] Внимание законодателей к судебной власти намного увеличилось по сравнению с Конституциями 1791 и 1793 гг. (судебной власти там было посвящено соответственно лишь 27 и 16 статей). Хотя если посчитать в процентном отношении к общему объему статей в Конституциях, то разрыв не будет таким уж большим. В Конституции 1795 г. доля статей о судебной власти составляет примерно 19 % общего объема Конституции, а в Конституциях 1791 и 1793 гг. примерно по 13 %. Тем не менее, увеличение интереса к судебной власти налицо, и объясняется это, скорее всего, эксцессами периода якобинской диктатуры, характеризующимися полным пренебрежением к соблюдению процедуры судопроизводства.

Глава о судебной власти начинается с общих положений (ст. 202–209): провозглашаются принципы независимости судебной власти от законодательной и исполнительной, несменяемости судей, гласности судебных заседаний, обязательности ссылок при оглашении решения на примененный закон. Для судей, присяжных заседателей и комиссаров Директории при судебных трибуналах устанавливается возрастной ценз в 30 лет (ст. 209). Близким родственникам запрещается одновременно быть членами одного и того же трибунала (ст. 207).

Очень важной является ст. 208, декларировавшая бесплатность отправления правосудия, что повторяло соответствующую норму Конституции 1793 г.

Сама структура судебной власти представляла собой следующее. Судопроизводство, как и в Конституции 1793 г., делилось на гражданское и уголовное. Гражданским судам посвящены ст. 210–221. Суды эти делились на 3 уровня. Низший уровень представляли третейские суды, состоявшие из посредников, избранных сторонами. Их решения могли быть обжалованы только в том случае, если стороны это специально обговорили, в противном случае их решения считались окончательными (ст.210–211). Средний уровень составляли мировые суды и специальные трибуналы (коммерческие, земельные и морские). Мировые суды состояли из мирового судьи и присяжных заседателей, избираемые съездами избирателей на 2 года с возможностью переизбрания неограниченное количество раз (ст. 212). Подсудность мировых судов и размеры округов должны были быть определены в специальном законе (ст. 213). Специальные трибуналы могли выносить решения по искам, не превышающим стоимость 102 центнеров пшеницы (ст. 214). Высшим уровнем гражданских судов являлись гражданские трибуналы (по одному на каждый департамент). Состояли они из 20 судей, 1 комиссара, 1 помощника прокурора и 1 секретаря суда. Судей избирал съезд выборщиков департамента, а комиссара и помощника прокурора назначала Директория. Выборы проводились раз в 5 лет, причем судьи гражданских трибуналов могли быть переизбраны неограниченное количество раз. Кроме того, съезды выборщиков избирали еще и пятерых заместителей судей (ст.216–217). Гражданские трибуналы являлись судами второй инстанции. Они должны были рассматривать апелляции на решения мировых судей, посредников и специальных трибуналов. Гражданский трибунал делился на секции в составе не менее 5 судей (ст. 219–220). Апелляции подавались в один из 3 гражданских трибуналов в соседних департаментах.

Уголовные суды состояли из 2 уровней. Низший уровень составляли исправительные трибуналы (ст. 233–236). Они рассматривали дела, за которые не полагалось мучительного или позорящего наказания. Они могли назначить наказание, не превышающее 2 лет лишения свободы. Дела о мелких правонарушения, за которые полагалось наказание в виде ареста до 3 суток или штрафа стоимостью до 3 рабочих дней, передавались на рассмотрение мировых судей. Каждый исправительный трибунал состоял из председателя, 2 мировых судей, комиссара Директории и секретаря. Председатель избирался на 6 месяцев из числа судей гражданского трибунала. В каждом департаменте создавалось от 3 до 6 исправительных трибуналов.

Высшим уровнем уголовных судов являлись уголовные трибуналы (ст.237–253) – по одному на каждый департамент. Они разбирали дела о правонарушениях, за которые полагалось мучительное или позорящее наказание. Предварительно дело рассматривалось двумя жюри присяжных: первое жюри решало вопрос о принятии или отклонении обвинения, второе жюри выясняло, имело ли место само событие. Уголовный трибунал на основании решения двух жюри определял размер наказания. Состоял уголовный трибунал из председателя, публичного обвинителя, 4 судей, назначенных из числа судей гражданского трибунала, комиссара от Директории и его заместителя и секретаря. Таким образом, судьи уголовного трибунала специально не избирались, а назначались из судей гражданского трибунала. Председателя, общественного обвинителя и секретаря избирали съезды выборщиков департамента (ст. 41).

К функциям публичного обвинителя относились:

– поддержание обвинения на основании обвинительных актов, принятым первым жюри;

– передача непосредственно поступающих к нему обвинений в полицию;

– надзор за деятельностью полиции и привлечении их к ответственности в случае допущенных нарушениях закона.

К функциям комиссара от Директории относились:

– наблюдение за соблюдением закона в ходе судебного следствия и за применением наказания при вынесении приговора;

– обеспечение исполнения приговора (т. е. комиссары выполняли роль судебных приставов).

Суды присяжных должны были состоять не менее, чем из 12 человек, обвиняемый имел право на определённое количество немотивированных отводов (их количество должно было быть установлено в специальном законе).

Заседания всех судов должны были проводиться публично, подсудимый имел право на защитника (адвоката). В случае оправдания его нельзя было привлечь к уголовной ответственности по такому же обвинению (ст. 253).

Над уголовными и гражданскими трибуналами создавалась еще одна судебная инстанция Кассационный трибунал. Ему посвящены ст. 254–264. Его главная функция – рассмотрение жалоб на решения нижестоящих судов, содержащих нарушение процессуальных форм или принятых с явным нарушением закона. По существу Кассационный трибунал дела не разбирает. В случае удовлетворения жалобы дело направляется на повторное рассмотрение по существу в порядке подсудности. Судьи кассационного трибунала избираются съездами выборщиков департаментов в количестве не более 2/3 числа департаментов. Ежегодно их состав обновляется на 1/5 часть. При Кассационном трибунале состоит комиссар из Директории, через которого Директория могла опротестовать любое судебное решение, вынесенное, по её мнению, с превышением власти.

Еще одной высшей судебной инстанцией являлся Верховный суд (ст. 265–273), действовавший не на постоянной, а на временной основе. Он собирался только в случае выдвижения обвинений Законодательным Корпусом или против депутатов Законодательного Корпуса, или против членов Директории. К тому же для его создания требовалось специальное решение обеих палат парламента. Верховный суд должен был состоять из 5 судей, 2 национальных обвинителей и присяжных заседателей.

Судьи избирались Кассационным трибуналом по довольно сложной процедуре в два этапа. В начале по жребию избиралось 15 человек, затем из их числа тайным голосования избиралось 5 судей. Два обвинителя так же избирались Кассационным трибуналом из своих рядов тайным голосованием. А вот присяжных заседателей Верховного суда ежегодно избирали съезды выборщиков по одному от каждого департамента.

Такова была структура судебной власти по Конституции 1795 г. Её можно изобразить в виде следующей схемы:

На наш взгляд, такая структура судебной власти отличается продуманностью и стройностью. Каждая деталь этой системы судов продумана буквально до мелочей (это касается и формирования судейского корпуса, и функции каждого вида судов). Таким образом, главу Конституции 1795 г. о судебной власти можно считать одной из наиболее удачных во всей Конституции.

Порядок пересмотра Конституции

Этому вопросу посвящена специальная Глава XII, состоящая из 15 статей (ст. 336–350).[312] Для сравнения в Конституциях 1791 и 1793 гг. пересмотру Конституции было уделено значительно меньше внимания (соответственно 8 и 3 статьи). Хотя такое увеличение объема статей о пересмотре Конституции можно объяснить и общей тенденцией авторов Конституции к чрезмерному многословию.

С инициативой по пересмотру Конституцией должен был выступить Совет старейшин, его предложение должен утвердить Совет 500 трижды в течение 9 лет с промежутками в три года (ст. 338). Для сравнения в Конституции 1791 г. устанавливался срок в 3 законодательных периода, т. е. 6 лет, в Конституции 1793 г. никакого срока не устанавливалось, после выдвижения предложения о пересмотре первичными собраниями созывался Конвент и т. д.

Если соблюдалось это условие, то созывался съезд для пересмотра Конституции. Съезды выборщиков департаментов избирали по 2 депутата, которые должны были отвечать требованиям, предъявляемым к кандидатам в Совет старейшин (ст. 339). Съезд должен был функционировать не более 3 месяцев и рассматривать только те статьи Конституции, которые указаны ему Законодательным Корпусом (ст. 347, 342). Специально акцентировалось внимание на том, что Съезд не может осуществлять законодательные и исполнительные функции. По сути, это была прямая ссылка на пример революционного Конвента, который присвоил себе функции высшего органа законодательной и исполнительной власти.

Все изменения в Конституцию затем утверждаются «народом», под которым подразумеваются съезды выборщиков департаментов, тем самым был сохранён плебисцитарный механизм, характерный для Конституции 1793 г.

О порядке голосования на съезде по пересмотру Конституции ничего не сообщается, следовательно, предполагалось голосование простым большинством голосов.

Таким образом, можно сделать вывод, что процедура пересмотра Основного закона по Конституции 1795 г. – самая сложная из всех трёх Конституций. При этом она напоминает процедуру пересмотра по Конституции 1791 г. с увеличением срока выдвижения инициативы по этому вопросу с 6 до 9 лет. Из Конституции 1791 г. заимствован принцип последующего утверждения решений съезда по пересмотру населением в лице съездов выборщиков.

Если подвести общие итоги, исходя из анализа статей Конституции 1795 г., то можно отметить, что согласно ей, Франция являлась республикой с двухпалатным парламентом и сильной вертикалью исполнительной власти. По форме государственного устройства она, как и в предыдущих случаях оставалась унитарным государством со строгим подчинением местных органов власти центральным. Но при этом местные органы власти избирались населением, а не назначались из центра, что более характерно для федеративной формы государственного устройства.

В Конституции 1795 г. по-прежнему сохранился принцип верховенства прав личности и законодательной власти, но высший орган исполнительной власти (в данном случае Директория) наделён большими полномочиями, чем по предыдущим Конституциям, хотя и находится под полным контролем Парламента. Характерной особенностью Конституции 1795 г. является принцип коллегиальности в функционировании исполнительных органов власти, как в Центре (Директория), так и на местах (Советы департаментов). Видимо, по замыслу авторов Конституции это должно было воспрепятствовать возможной узурпации власти и установлению диктаторского режима, хотя, как известно, подобные попытки оказались тщетны.

К достоинствам Конституции можно отнести высокий юридический уровень и проработанность разделов о судебной власти, исполнительной власти, местном управлении. Недостатком – чрезмерную многословность и гигантский объем Конституции, наличие большого количества неконкретных, расплывчатых формулировок в разделе о правах человека, отсутствие единого блока статей о полномочиях Законодательного Корпуса и, главное, отказ от всеобщего избирательного права, введение имущественного ценза при выборах Парламента. Это было явным шагом назад по сравнению с Конституцией 1793 г.

Структуру органов государственной власти по Конституции 1795 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

§ 4. Конституция Франции 13 декабря 1799 г.

Конституция 1795 г., явно рассчитанная на долговременную перспективу, действовала всего 4 года. К осени 1799 г. политическая обстановка в стране осложнилась до предела. «Политика качелей» Директории (колебания то влево, то вправо) перестала быть эффективной. Авторитет самой Директории стремительно падал. Способствовали этому поражения от войск антифранцузской коалиции, потеря Северной Италии и Швейцарии, а главным образом, невиданная коррупция, в которой погрязли члены Директории, министры и их окружение. Взяточничество и расхищение государственных имуществ приобрело небывалые масштабы, затмившие даже то, что творилось при Людовиках XV и XVI. Естественно это не могло не вызвать рост общественного недовольства и требований «сильной власти». К тому же и Конституция 1795 г. все больше демонстрировала свою неэффективность. К примеру, контроль Законодательного корпуса над деятельностью Директории на деле оказался полнейшей фикцией. Бороться с коррупцией никто не желал, так как большинство депутатов и Совета старейшин и Совета 500 чуть ли не открыто использовали свое положение в корыстных целях.

Именно на волне всеобщего недовольства режимом Директории и произошел государственный переворот 18 брюмера (9 ноября) 1799 г., установивший режим военной диктатуры Наполеона Бонапарта. Помимо самого Наполеона одними из активных организаторов переворота были Сийес (один из авторов Конституции 1791 г.) и Талейран (министр иностранных дел в 1797–1799 гг., прославившийся своими дипломатическими талантами, крайней беспринципностью и взяточничеством).[313] Именно им фактически и было поручено возглавить деятельность Конституционной комиссии по подготовке новой Конституции. Подготовлена она была в предельно короткие сроки, всего за месяц с небольшим, причем самое активное участие в ее разработке принял сам Наполеон. Остальные члены Комиссии, по сути, лишь облекали в юридические формулировки его указания. Тем самым именно Наполеона Бонапарта можно с полным основанием считать главным автором новой Конституции, утверждённой 13 декабря 1799 года (22 фримера VIII года Республики по революционному календарю).

Структура Конституции 1799 г.

Конституция 1799 г. состояла из 7 глав и 95 статей. В ней отсутствуют преамбула и Декларация прав и свобод человека.

Глава I «Осуществление прав граждан» состояла из 14 статей (ст. 1–14) и регулировала вопросы, связанные с приобретением и прекращением французского гражданства, а также порядок формирования высших органов власти.

Глава II «Об Охранительном Сенате» (ст. 15–24) состояла из 10 статей и регулировала порядок комплектования и функции Сената, аналога которому в предыдущих Конституциях не было. Именно Сенат назначал всех высших должностных лиц государства.

Глава III «О законодательной власти» состояла из 14 статей (ст. 25–38), в которых предельно коротко определялись порядок комплектования и функции нового французского Парламента.

Глава IV «О правительстве» была посвящена деятельности исполнительной власти. По количеству статей она превосходила все остальные главы, в ней насчитывалась 21 статья (ст. 30–59).

Глава V «О трибуналах» состояла из 9 статей (ст. 60–68) и регулировала деятельность судебной власти.

Глава VI «Об ответственности должностных лиц» устанавливала повышенную ответственность высших должностных лиц государства и, прежде всего, министров за должностные правонарушения. Она состояла из 7 статей (ст. 69–75), которые вполне можно считать продолжением Главы IV.

Наконец, последняя Глава VII под названием «Общие положения» соединила в себе и раздел о правах человека (ст. 76–83), и статьи о повышенных социальных гарантиях военнослужащим (ст. 84–87), о налогообложении (ст. 89) и национальных имуществах (ст. 93–94) и т. д. В заключительной ст.95 устанавливался плебисцитарный механизм принятия Конституции, т. е. всенародным голосованием. Всего в Главе VII содержалось 20 статей (ст.76–95).

Оценивая структуру Конституции 1799 г., можно сделать следующие выводы.

Во-первых, по своему объему она очень кратка и лаконична. Она почти в 4 раза меньше, чем предыдущая Конституция 1795 г. (95 и 375 статей соответственно), и сравнима разве что с Конституцией 1793 года (124 статьи).

Во-вторых, резко изменилось соотношение разделов, регулирующих деятельность ветвей государственной власти. Если в предыдущих Конституциях неоспоримый приоритет был у законодательной власти (в 1791 г. – 72 статьи, в 1793 г. – 51, 1795 г. – 115; 35 %, 41 %, 30,5 % от общего объёма Конституции соответственно), то теперь на первое место вышел раздел об исполнительной власти (21 статья в Главе IV и ещё 7 статей в Главе VI, то есть 28 статей или 29 % от общего объема Конституции). Законодательной власти в Конституции 1799 г. посвящено всего 14 статей или 15 % от всей Конституции. Таким образом, четко прослеживается приоритет исполнительной ветви власти над законодательной и судебной.

В-третьих, судебной власти оказалось посвящено всего лишь 9 статей (9,5 %), что в процентном отношении вдвое меньше, чем в Конституции 1795 г. (19 %), но сопоставимо с Конституциями 1791 и 1793 г.г. (по 13 %).

В-четвёртых, обращает на себя внимание отсутствие Декларации прав человека и, вообще, специального раздела о правах человека. Ряд статей, посвящённых этому вопросу, всё-таки присутствует, но помещён в последнюю Главу VII, что чётко демонстрирует приоритеты нового политического режима. Наконец, в отличие от предыдущих Конституций, отсутствуют разделы о местном управлении и пересмотре конституции.

Итак, после краткого анализа структуры Конституции 1799 г., которая как мы видим, значительно отличается от предыдущих, обратим наше внимание на её содержание.

Раздел о правах и свободах человека

Как уже говорилось, специальный раздел о правах человека в Конституции 1799 г. отсутствует, хотя в ряде статей декларируются некоторые из прав личности. Прежде всего, это ст. 76–82 в Главе VII «Общие положения», в которых устанавливаются судебно-процессуальные права человека, и представляющие собой выдержки из английского Habeas corpus act’a: запрет произвольно ареста, обязательное предъявление арестованному копии приказа об аресте, подписанном специально уполномоченным должностным лицом, право на свидание с родственниками, запрет сурового обращения с заключёнными (ст.77–82).[314] Однако судебно-процессуальные права по сравнению с первоисточником и соответствующими разделами Конституций 1791, 1793, 1795 г.г., представлены явно в усечённом виде. Так ничего не говорится о возможности освобождения под залог или о необходимости предъявления обвинения в течение 2–3 дней после ареста.

К судебно-процессуальным правам личности добавлено право неприкосновенности жилища (ст. 76), сформулированное, впрочем, довольно оригинально. В частности режим пользования этим правом зависит от времени суток. Ночью войти в жилище вообще никто не имеет право, «кроме случаев пожара, наводнения или по требованию проживающих в нем». В течение дня «туда можно войти только с целью, предусмотренной законом, или по приказу, отданному публичными властями». Судя по всему, такая оригинальная формулировка, означает запрет проведения арестов (естественно, с соблюдением всех формальностей) в ночное время.

Согласно ст. 83 устанавливается право любого лица, проживающего на территории Франции (т. е. независимо от гражданства), на подачу петиций «всем конституционным властям и специально в Трибунал».

В ст.86–87 содержится определенный намёк на социальные права, но только в отношении одной категории граждан – военнослужащих, раненных в ходе боевых действий, членов их семей и семей погибших. Всем им полагается выплата единовременных пособий и пенсий.

К статьям о правах человека можно еще отнести ст.2–6 Главы I «Осуществление прав граждан», посвящённые вопросам гражданства. Согласно им, французским гражданином может быть человек, родившийся во Франции, достигший 21 года и постоянно проживающий в коммунальном округе в течение 1 года, после чего его имя вносится в коммунальный список. Французское гражданство может быть предоставлено и иностранцам по их прошению с условием непрерывного проживания на территории Франции в течение 10 лет. Гражданство прекращается в случае поступления на службу в иностранное государство, приговора суда к позорящему или мучительному наказанию, в случае банкротства, обвинения или уклонения от суда, состояния под опекой, душевной болезни, поступления в услужение (ст. 5).

Наконец, ст. 7–14 определяют политические права граждан, которые сводятся к праву избирать и быть избранным в органы местной и центральной власти. Никакого имущественного ценза не предусматривается, следовательно, можно с полным основанием говорить о восстановлении всеобщего избирательного права для мужчин. Более подробно о процедуре выборов будет сказано ниже в разделе о законодательной власти.

Помимо перечисленных, других прав и свобод граждан Конституция 1799 г. не упоминает. Отсутствует даже традиционная в предыдущих Конституциях статья о неприкосновенности права собственности. Вывод можно сделать только один – для авторов Конституции (фактически – Наполеона), права и свободы человека не являлись приоритетными, они явно вторичны по отношению к государственной власти.

Законодательная власть по Конституции 1799 г.

Структура законодательной власти по Конституции 1799 г. была гораздо сложнее, чем по предыдущим Конституциям. Фактически высшими органами законодательной власти были три института: Трибунат, Законодательный корпус и частично Сенат, т. е. по сути, трёхпалатный Парламент, чего в истории законодательства еще не бывало ни до, ни после этого случая.

Комплектование законодательных органов власти происходило по весьма оригинальной системе (впрочем, как и высших органов исполнительной и судебной власти). Согласно ст.7–10 Главы I, лица обладающие правами граждан (т. е. соответствующие возрастному цензу в 21 год и цензу оседлости в 1 год постоянного проживания в данном месте), в каждом коммунальном округе избирают из своей среды 1/10 наиболее достойных граждан, «способных руководить общественными делами».[315] Они составляют так называемый «коммунальный» (или окружной) список, члены которого назначаются на местные административные и судебные должности. Далее граждане, входящие в коммунальные списки в рамках департамента, избирают 1/10 своего состава и тем самым формируют вторичный департаментский список. Должностные лица департамента назначались из граждан, состоящих в этом списке. Наконец, на третьем этапе повторялась предыдущая процедура: граждане из департаментских списков избирали 1/10 из своего состава и формировали общенациональный список, из которого производились все назначения на высшие посты общенационального уровня (ст. 9). Выборы во все три списка производились раз в 3 года, причем последний общенациональный список должен был подтверждаться Сенатом.

Сам Сенат состоял из 25 человек, назначаемых пожизненно в возрасте не менее 40 лет (ст. 15). Первоначально комплектование Сената поручалось точно обозначенным лицам: гражданам Сийесу и Роже-Дюко, а также второму и третьему консулам (Комбасересу и Лебрену). Вчетвером они должны были назначить оставшихся сенаторов (ст. 24). В будущем в случае выбытия сенатора (если он умирал или уходил добровольно в отставку) назначение на его место осуществлял сам Сенат из 3 кандидатов из общенационального списка: первый выдвигался Законодательным Корпусом, второй – Трибунатом, третий – первым консулом (ст. 16). Причем, если в двух случаях из трех кандидат совпадал, то сенатором автоматически назначался именно он, а Сенат, опять же автоматически, утверждал это назначение.

У Сената в целом было две основные функции:

– избрание депутатов в Законодательный Корпус, в Трибунат, избрание консулов, судей кассационного суда, комиссаров счетоводства (ст. 20);

– одобрение или отмена всех законодательных актов, признанных Трибунатом и правительством неконституционными, т. е. функция конституционного надзора (ст. 21).[316]

Сенаторы не имели права занимать другие должности (ст. 18). Сенатором автоматически становился первый консул после прекращения исполнения обязанностей, а также второй и третий консулы, если пожелают им стать в течение месяца после окончания действия их функций (кроме добровольной отставки) (ст. 17).

Итак, с одной стороны, при выборах депутатах восстанавливалось всеобщее избирательное право (об имущественном цензе нигде в тексте Конституции не упоминается), но с другой стороны, оно тут же превращалось в фикцию. На наш взгляд, можно полностью согласиться с мнением французского историка А. Олара, автора «Политической истории Французской революции», который отметил, что «если бы, например, 10 тысяч граждан данного округа избрали хотя бы 100 человек, это были бы еще выборы, хотя и не самые лучшие. Но избрать из этих 10 тысяч, по меньшей мере, 1000 граждан означало, в сущности, не избрать никого. Выбора не было, приходилось зачислять всех мало-мальски грамотных людей. При такой системе ни одна партия не могла иметь преобладания, ни одно политическое течение не могло приобрести влияния на государственные дела. Это была достойная смеха, якобы демократическая система».[317] Известный советский историк права З. М. Черниловский дал еще более меткую характеристику избирательного права по Конституции 1799 г.: «много званных, но мало избранных».[318]

И ладно бы только это, но ведь на заключительном этапе депутатов в Трибунат и Законодательный Корпус избирал (а называя вещи своими именами, назначал) Сенат, который в свою очередь, назначался четырьмя лицами.

Собственно говоря, ничего удивительного в таких псевдовыборах нет. Наполеон Бонапарт (а именно он – главный автор Конституции), видимо, специально придумал такую оригинальную избирательную систему (ни до, ни после ничего подобного в мировой практике не было), чтобы закамуфлировать свою главную цель – установление режима ничем не ограниченной личной власти под прикрытием республиканской оболочки. Попутно решалась задача повышения и без того немалой популярности молодого диктатора – ведь в глазах большинства населения Наполеон, восстанавливая всеобщее избирательное право для мужчин, выступал как защитник завоеваний Французской революции. Конечно, это была сплошная демагогия, но формально-то всеобщее избирательное право, как в 1793 г., и в самом деле было восстановлено, что обеспечивало Наполеону огромный кредит доверия населения.

Теперь посмотрим, как должен был осуществляться сам законодательный процесс. Может быть, все обстояло не так уж и фиктивно? Обратимся к Главе III «О законодательной власти» (ст. 25–38). Уже в самой первой статье этой главы (ст. 25) с присущей Наполеону чёткостью и лаконичностью определена процедура принятии законов: «новые законы могут быть обнародованы только тогда, когда законопроект будет предложен правительством, сообщен Трибунатом и декретирован Законодательным Корпусом».[319] Следовательно, право законодательной инициативы принадлежит правительству, причем на любой стадии обсуждения оно может забрать законопроект обратно и вновь его внести на рассмотрение палат Парламента в изменённом виде (ст. 26).

А что же сами законодательные органы власти? По поводу Законодательного Корпуса в Конституции ничего не говориться, а вот у Трибуната, на первый взгляд, право законодательной инициативы вроде бы есть. Согласно ст. 29 Трибунат может «выражать свои пожелания по поводу уже принятых и принимаемых законов, злоупотреблений, которые нужно устранить, улучшений, которые нужно предпринять во всех частях публичной администрации». Однако уже в следующем абзаце отмечается, что «пожелания, которые высказывает Трибунат на основании настоящей статьи, не имеют обязательной силы, и их обсуждение конституционными властями является необязательным». Так что и Трибунат на самом деле лишен права законодательной инициативы.

Возникает закономерный вопрос, а зачем вообще была нужна ст. 29, если один абзац исключает в ней другой? То ли это дефект юридической техники составителей текста Конституции (готовилась-то она в спешке), то ли намеренный шаг в направлении все той же демагогии.

Трибунат может обсуждать любой вопрос сколько угодно, но если он не предложен правительством, никаких реальных последствий у этого обсуждения не будет. В итоге получается говорильня в самом прямом значении этого слова.

Ну а что же тогда остается у высших органов законодательной власти? Согласно ст. 27–28 Трибунат (будем считать его первой (верхней? нижней?) палатой высшего законодательного органа, у которого по Конституции 1799 г. и названия-то нет) состоит из 100 депутатов старше 25 лет, переизбираемых ежегодно Сенатом из общенационального списка на 1/5 часть. Функция у него только одна – обсуждение законопроектов, предложенных правительством. В случае его принятия Трибунат направляет трёх ораторов для его защиты в Законодательный Корпус.

Законодательный Корпус (вторая палата Парламента), согласно ст. 31–34, состоит из 300 депутатов старше 30 лет обновляемых ежегодно на 1/5 часть. При этом он должен включать в себя, как минимум, по 1 депутату от каждого департамента. Функция у него также одна – принятие законопроектов тайным голосованием без обсуждения (ст. 34).

Получалась довольно забавная ситуация: одна палата только обсуждает, а другая – только голосует «за или против». К тому же по ст. 137 неопубликованный законопроект (а опубликован он должен быть на 10-ый день) мог быть объявлен неконституционным (видимо, первым консулом, хотя прямо об этом не говорится) и отправлен в Сенат, который принимает окончательное решение.

Таким образом, вся законодательная процедура превращается в сплошную фикцию, а Трибунат и Законодательный Корпус являются совершенно безгласными номинальными органами власти (если их еще можно так назвать).

То, что они никакого значения в системе государственных органов власти не имеют, подтверждается еще и тем, что авторы Конституции «забыли» упомянуть о времени заседания Трибуната, длительности его сессий и т. д. (сессии Законодательного Корпуса длятся 4 месяца с 1 фримера). Это явный юридический дефект Конституции. Не понятно и какая из палат считается верхней, а какая нижней? И как именуется французский Парламент в целом? Двухпалатный он или нет? Ответов на эти вопросы в тексте Конституции мы не найдем, что однозначно свидетельствует о ее фиктивном характере (как минимум, касательно законодательной власти). Вообще, конечно, это нонсенс, когда законодательная ветвь власти лишена права законодательной инициативы (!), а функции палат Парламента фактически не обозначены. Но такова уж была общая направленность Конституции 1799 г.

Если же суммировать структуру законодательной власти по ней, то её можно представить в виде следующей схемы:

Исполнительная власть по Конституции 1799 г.

Регулированию деятельности исполнительной власти посвящена Глава IV «О правительстве» (ст. 39–59), а также Глава VI «Об ответственности должностных лиц» (ст. 69–75).[320] Вместе они составляют 28 статей, почти треть (29 %) от всего объема Конституции.

Согласно ст. 39 Правительство Франции состоит из 3 консулов, избираемых Сенатом на 10 лет с правом переизбрания без перерыва. Причем, консулы избираются раздельно, каждый – в индивидуальном порядке.

Специфической чертой Конституции 1799 г. является то, что в ней поимённо называются три консула: Наполеон Бонапарт, Комбасерес (экс-министр юстиции), Лебрен (экс-член комиссии Совета старейшин). Третий консул Лебрен почему-то назначен не на 10, а на 5 лет. Всё это очень напоминает революционную английскую Конституцию «Орудие управления», принятую в 1653 г. и утвердившую военную диктатуру генерала Оливера Кромвеля. В ней также в индивидуальном порядке назывался глава государства – лорд-протектор О. Кромвель. Похоже, Наполеон использовал английскую Конституцию 1653 г. (кстати, единственную письменную Конституцию в истории Англии) и пример Кромвеля как один из самых важных источников.

Кстати, первоначально консулов должна была назначить Конституционная комиссия во главе с Сийесом. Однако в решающий момент перед подсчетом голосов Наполеон, видимо, решил перестраховаться, «сгрёб в кучу все бюллетени и обратился к Сийесу: «Дадим новое доказательство нашей признательности гражданину Сийесу, предоставив ему право назначить трех консулов». Сийес, который и сам метил в консулы, вынужден был нехотя пробормотать: Бонапарт, Комбасерес, Лебрен. В газетах же напечатали, что избрание состоялось при криках одобрения, единогласно и без баллотировки».[321] Вряд ли Наполеон опасался, что его не изберут, скорее ему не хотелось, чтобы вторым или третьим консулом стал Сийес – человек опытный, авторитетный, с самостоятельными политическими взглядами. Поэтому он и нейтрализовал его столь нетривиальным способом. Наполеону нужен был слепой исполнитель его воли и не более того.

По Конституции Первый консул обладал огромными полномочиями:

– обнародование законов (ст. 41), при этом Первый консул мог фактически отклонить законопроекты, если считал их неконституционными и передать для окончательного решения в Сенат (ст. 37);

– назначение членов Госсовета, министров, послов;

– назначение на офицерские должности в вооруженных силах;

– назначение членов местных администраций и комиссаров Правительства при трибуналах;

– назначение мировых и кассационных судей без права их смещения.

При этом согласно очень важной ст. 40 Первый консул мог «временно дополнять» свои функции и полномочия, что делало его власть фактически неограниченной. Сместить первого консула с должности ни один государственный орган власти не имел права, зато Первый консул контролировал деятельность всех ветвей власти. Второй и третий консулы никакой роли не играли и имели право лишь совещательного голоса (ст. 42). При обсуждении какого-либо вопроса они могли не согласиться с мнением Первого консула и даже записать свои возражения в специальный журнал – регистр, но окончательным считалось мнение Первого консула. Тем самым объём его полномочий намного превышал полномочия короля по Конституции 1791 г., никаких противовесов его почти абсолютной власти не предусматривалось.

К функциям правительства, а стало быть, Первого консула, относились также следующие:

– формирование и исполнение бюджета, эмиссия денег (ст. 45);

– меры по внутренней безопасности, распоряжение сухопутными и морскими силами (ст. 47);

– меры по внешнеполитической деятельности (ведение переговоров и т. д.), но объявление войны и заключение мира должны быть оформлены в виде закона, т. е. одобрены Трибунатом и Законодательным Корпусом (хотя напрямую об этом не говорится) (ст. 49–50);

– в случае заговора против государства издавать приказ об аресте подозреваемых, но с условием в десятидневный срок придать их суду или освободить (ст. 46);

– наконец, Правительству принадлежит исключительное право законодательной инициативы (ст. 44), при этом законопроекты подготавливает (т. е. юридически их оформляет Госсовет) (ст. 52);

– руководство системой местного управления (ст. 59).

При этом специально оговаривается, что членом Госсовета и министром может быть назначен лишь гражданин из общенационального списка (ст. 58).

Что касается системы местного управления, то в отличие от предыдущих Конституций, такой раздел отсутствует. Лишь в ст. 59 упоминается, что местные администрации коммунального округа и департамента всецело подчиняются министрам и назначаются из соответствующего избирательного списка.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод о полном преобладании исполнительной власти в системе государственной власти и диктаторских полномочиях Первого консула. Эти полномочия настолько велики, а власть его настолько бесконтрольна, что позволяет сравнить их с полномочиями абсолютного монарха.

Структуру исполнительной власти по Конституции 1799 г. можно представить в виде следующей схемы:

Судебная власть по Конституции 1799 г.

Структуре судебной власти посвящена Глава V под названием «О трибуналах», состоящая всего лишь из 9 статей (ст. 60–68) (9,5 % от общего объема Конституции).[322]

По сути, почти полностью копировались соответствующие статьи, посвящённые судебной власти из Конституции 1795 г., только естественно в сильно сокращенном виде. Придумывать что-то новое Наполеон, видимо, не посчитал нужным. Судебная власть, в отличие от законодательной и исполнительной, для него была делом второстепенным, непринципиальным и не заслуживающим особого внимания.

Судопроизводство делилось на 2 части: гражданское и уголовное. Гражданские суды должны были состоять из 3-х уровней: мировых судов в каждом коммунальном округе (их главная функция – примирение сторон), гражданских трибуналов первой инстанции (при департаментах) и кассационного трибунала. Мировые судьи избираются непосредственно гражданами на 3 года (ст. 60) – это явно исключение из общего правила избрания должностных лиц из соответствующего избирательного списка. Но на следующих уровнях судей избирают уже по спискам. Право избрания судей принадлежит Первому консулу (ст. 41), при этом судьи трибуналов исполняют свои функции пожизненно, кроме случаев осуждения за должностное преступление или исключения из соответствующего избирательного списка (ст. 68).

Единственное отличие от Конституции 1795 г. – не упоминаются третейские (посреднические) суды.

Структура уголовных судов полностью скопирована с предыдущей Конституции: исправительные трибуналы (для рассмотрения дел, не влекущих мучительных и позорящих наказаний), уголовные трибуналы (одновременно выступают и как апелляционные суды для рассмотрения жалоб по существу на решение исправительных трибуналов), Кассационный трибунал, судьи которого избираются Сенатом из общенационального списка., а не Первым консулом (ст. 20). Дел по существу Кассационный трибунал не рассматривает. Удовлетворённые жалобы передаются для повторного рассмотрения в соответствующий трибунал (ст.66).

Структуру судебной власти по Конституции 1799 г. можно представить в виде следующей схемы:

Раздел о пересмотре Конституции отсутствует. Судя по всему, предполагалось, что необходимости в этом не возникнет.

Итак, если подвести итоги, то можно отметить следующее.

Во-первых, Конституция 1799 г. носит ярко выраженный авторитарный характер. По форме правления Франция оставалась формально республикой, но республикой очень специфичной. Полномочия Первого консула настолько велики и настолько превосходят полномочия других ветвей власти, что фактически Франция больше походила на абсолютную монархию (каковой она и стала спустя 4 года). Современные юристы подобную форму правления называют суперпрезидентской республикой. По форме государственного устройства Франция оставалась жёстко централизованным у нитарным государством.

Во-вторых, в Конституции 1799 г. резко изменилась система приоритетов. Если в предыдущих Конституциях четко прослеживается принцип верховенства прав человека и преобладание законодательной власти над исполнительной и судебной, то в Конституции 1799 г. наоборот. И по расположению глав и по содержанию чётко проводится принцип приоритета исполнительной власти.

Что касается прав человека, то в Конституции 1799 г. они не на первом и даже не на втором месте. Впервые за годы революции Конституцию не предваряет Декларация прав человека. Сам же раздел о правах личности всё-таки есть, но задвинут на последнее место в Главу VII под характерным названием «Общие положения». Зато появился ряд социальных прав, касающихся, правда, лишь одной категории населения – военных (право на пенсии и т. д.). Подобное пренебрежительное отношение к правам личности как нельзя лучше характеризует политические взгляды и систему ценностей фактического автора Конституции 1799 г. – Наполеона Бонапарта.

В-третьих, полномочия законодательной власти сведены к минимуму. Новый парламент был лишен права законодательной инициативы, у него всего лишь две функции – принятие законов и ратификация мирных договоров. Других полномочий попросту нет. Деятельность высших должностных лиц исполнительной власти ни Трибунату, ни Законодательному Корпусу не подконтрольна. Фактически, это означало, что обе палаты превращались в малозначащую говорильню и, одновременно, своеобразную ширму, хоть чуть-чуть прикрывающую всевластие Первого консула. Структура самого парламента была крайне оригинальной. Ученые до сих пор спорят о количестве палат – то ли их 2, то ли 3 (добавляется Сенат, в чьем ведении находилось назначение депутатов и Трибуната, и Законодательного Корпуса). На наш взгляд, структуру французского парламента по Конституции 1799 г. можно определить как 2,5-палатную: Трибунат, Законодательный корпус и частично Сенат. Причем разделение функций между палатами было доведено до абсурда. Одна палата (Трибунат) только обсуждала законопроекты, а вторая (Законодательный Корпус) только голосовала «за» или «против» без всяких обсуждений. Сенат же назначал депутатов в обе палаты из общенационального списка и к тому же мог признать любой вновь принятый закон неконституционным. Сделано это было, вне всякого сомнения, сознательно, чтобы превратить парламент в безгласное учреждение, оформляющее указания главы государства.

В качестве своеобразной компенсации было восстановлено всеобщее избирательное право для мужчин, но на самом деле система трехуровневых 10 %-х списков являлась пародией на выборы, о чём уже было сказано выше.

В-четвёртых, особенностью Конституции 1799 г. является небольшой объем (всего 95 статей), четкая структура и крайний лаконизм. Это в выгодную сторону отличает её от предыдущей Конституции 1795 г. Но обратной стороной этого крайнего лаконизма являлось отсутствие некоторых традиционных разделов (например, о пересмотре Конституции), а также недостаточная юридическая проработанность глав, посвящённых законодательной и, особенно, судебной власти.

В-пятых, обращает на себя внимание особый интерес, проявленный авторами Конституции (а, по сути, Наполеоном Бонапартом) к античному наследию. Это, прежде всего, нашло отражение в терминологии и названиях новых политических институтов. Консулы, Сенат, Трибунат – всё это свидетельствует об особом интересе Наполеона к политической системе Древнего Рима и одновременно об имперских амбициях генерала Бонапарта. Давая такие названия высшим государственным органам власти Франции, он, видимо, уже тогда в 1799 г. составил план постепенного превращения Французской республики в империю.

Если же в целом оценивать Конституцию 1799 г., то, на наш взгляд, перед нами типичный пример того режима, которому известный историк и политолог А. Н. Медушевский дал название мнимого конституционализма. И действительно, с формальной стороны все требования к классической Конституции вроде бы соблюдены (принцип верховенства закона, разделение властей, права и свободы личности, пусть и в урезанном виде), но фактически из-за дисбаланса между законодательной и исполнительной властями и по сути фиктивного всеобщего избирательного права, отсутствия контроля за действиями Первого консула, Конституция 1799 г. становилась прикрытием неограниченной диктатуры Наполеона, от которой до восстановления абсолютной монархии было рукой подать. И как показали дальнейшие события, всё именно так и произошло.

Структуру же государственной власти по Конституции 1799 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Если провести сравнение всех четырех французских Конституций 1790-х гг., то вырисовывается следующая картина.

Во-первых, в трёх из четырёх Конституций (1791, 1795, 1793 г.г.) чётко прослеживается принцип верховенства прав и свобод человека и законодательной власти. Во всех трёх Конституциях раздел о правах человека (Декларация прав и свобод) предшествует всем остальным разделам. Также обстоит дело и с ветвями власти. Раздел, регламентирующий деятельность законодательной власти, поставлен на 1-е место. К тому же он и количественно и качественно превосходит разделы об исполнительной и судебной власти. С точки зрения статистических показателей в процентном отношении это выглядит следующим образом. В Конституции 1791 г. законодательной власти посвящены 72 статьи из 207 (примерно 35 % общего объема Конституции). В Конституции 1793 г. – 51 статья из 124 (примерно 41 %), в Конституции 1795 г. – 115 статей из 377 (30,5 %). Для сравнения исполнительной власти посвящено в Конституции 1791 г. 67 статей (32 %), 1793 г. – 23 статьи (18 %), 1795 г. – 70 статей (18,5 %). Судебной власти посвящено в Конституции 1791 г. – 27 статей (13 %), 1793 г. – 16 статей (13 %), 1795 г. – 72 статьи (19 %). Причём и качественное соотношение примерно такое же. В первых трех Конституциях у Парламента (не важно, под каким названием он фигурирует), имеются чёткие контрольные функции над деятельностью исполнительных органов власти, полномочия которых сводятся лишь к исполнению законов, принятых Парламентом.

На этом фоне явным исключением выглядит Конституция 1799 г., отдающая приоритет (опять же и количественно и качественно) исполнительным органам власти. Процентное соотношение статей, посвящённых законодательной, исполнительной и судебной власти, выглядит так: 14 статей из 95 (примерно 15 %), 28 статей (29 %) и 9 статей (9,5 %) соответственно. С другой стороны, ничего удивительного в такой резкой смене ориентиров нет. Мы уже убедились, что Конституция 1799 г. была «неприкрытым» прикрытием режима военной диктатуры Первого консула (Наполеона Бонапарта).

Ниже приводится сравнительная таблица Конституций 1791, 1793, 1795, 1799 годов, подтверждающая вышеприведённый вывод.

Во-вторых, что касается формы правления и формы государственного устройства, то дело обстоит следующим образом. По форме государственного устройства во всех четырёх Конституциях Франция остается унитарным государством с чётким подчинением местных органов власти центральным. Причём контроль осуществляется, как со стороны исполнительных органов власти (в их структуру и входит местное управление), так и законодательных.

С формой правления дело обстоит значительно сложнее. По Конституции 1791 г. Франция является парламентской монархией английского типа (Англия явно была взята за образец), в которой полномочия короля были сведены к минимуму (фактически он был лишен даже права свободного передвижения по стране и выезда за границу). По Конституции 1793 г. Франция превращалась в парламентскую республику с полным преобладанием законодательной власти в лице однопалатного Национального Собрания. Высший орган исполнительной власти (Исполнительный Совет) находился под полным контролем Парламента и был лишен всякой самостоятельности. По Конституции 1795 г. Франция по-прежнему оставалась парламентской республикой, но центр тяжести власти начал смещаться в сторону исполнительной власти в лице Директории, полномочия которой по сравнению с Исполнительным Советом по Конституции 1793 г. значительно расширились. Изменилась и структура Парламента – он стал двухпалатным, что по мысли авторов Конституции должно было создать систему сдержек и противовесов и воспрепятствовать установлению новой диктатуры законодательной власти, наподобие Якобинского Конвента. Тем не менее, несмотря на ослабление функций Законодательного Корпуса, контроль за деятельностью исполнительных органов власти у него сохранился. Тем самым соотношение законодательной и исполнительной власти по Конституции 1795 г. стало более сбалансированным.

Наконец, в Конституции 1799 г. тенденция усиления исполнительной власти реализовалась в максимальной степени. У нового французского Парламента осталась только функция принятия законов и формальной ратификации международных договоров. Всех других функций он лишился в т. ч. и права законодательной инициативы, не говоря уж о контроле за деятельностью исполнительной власти. Зато глава Правительства, Первый консул, приобрел полномочия, сопоставимые с полномочиями абсолютного монарха (только что Первый консул избирался, а абсолютный монарх получал власть по наследству, однако этот «недочёт» вскоре был исправлен: в 1802 г. Наполеон был объявлен пожизненным консулом, а в 1804 г. – императором). Поэтому форму правления по Конституции 1799 г. довольно сложно определить: вроде бы ещё не монархия, но уже и не республика. Наиболее близкий современный аналог – это так называемая суперпрезидентская республика, в которой полномочия Президента на несколько порядков превышают полномочия других ветвей власти, а его действия фактически бесконтрольны.

В-третьих, в Конституциях 1790-х гг. очень интересно обстоит дело с избирательным правом. Здесь тоже обнаруживается своя тенденция. Причем развивается она как бы зигзагообразно по своеобразной синусоиде. По Конституции 1791 г. был установлен достаточно высокий имущественный ценз, отсекавший примерно 1/3 потенциальных избирателей. В следующей Конституции 1793 г. имущественный ценз был отменён и введено всеобщее избирательное право для мужчин (правда, Конституция так и не вступила в действие, но тем не менее Конвент был избран именно на этой основе). Конституция 1795 г. отменила всеобщее избирательное право и восстановила имущественный ценз, практически полностью повторив соответствующие положения Конституции 1791 г. Наконец, согласно Конституции 1799 г., вновь восстанавливалось всеобщее избирательное право (как в Конституции 1793 г.), но в весьма специфической форме (избрание не конкретных депутатов в Парламент, а поэтапное составление 10 %-х списков граждан на 3-х уровнях: коммунальном, департаментском и общенациональном).

В-четвёртых, во всех четырёх Конституциях законодатели уделяют сравнительно небольшое внимание судебной власти: соответственно 13 % (1791 г.), 13 % (1793 г.), 19 % (1795 г.) и 9,5 % (1799 г.) общего объема Конституции. Как видим, несколько особняком стоит Конституция 1795 г, уделившая вопросам организации судебной власти несколько большее внимание. Но это и понятно, так как слишком свежи были впечатления от якобинского террора, когда революционные трибуналы полностью подменили деятельность нормальных судов. Видимо, подобная регламентация всех видов судопроизводства должна была, по замыслу авторов Конституции, предотвратить повторение эксцессов внесудебных расправ в период правления якобинцев.

Наконец, в-пятых, следует отметить весьма специфическое соотношение тенденций коллегиальности и авторитаризма. По сути, вся история политического и конституционного развития Франции 1790-х гг. – это история колебаний между этими двумя началами.

Общий смысл Конституции 1791 года сводится к преобладанию коллегиального начала в управлении страной (смещение центра тяжести власти в сторону Законодательного собрания, принцип контрассигнатуры при принятии решений королем и т. д.). В следующей Конституции 1793 г. этот принцип, кажется, доведен до предела (ведь даже высший орган исполнительной власти, Исполнительный Совет, состоит из 24 человек). Но в то же время фактически возобладал принцип авторитаризма, во многом под влиянием чрезвычайных обстоятельств. Нормы Конституции 1793 г. так и остались на бумаге, а на практике установился режим якобинской диктатуры, опиравшийся на чрезвычайные органы управления (Комитет общественного спасения, Комитет общественной безопасности и др.).

В Конституции 1795 г. видимо на контрасте, был вновь реализован принцип коллегиальности, причем в отношении всех ветвей власти: двухпалатный Парламент в сфере законодательной власти, Директория из 5 человек – в сфере исполнительной власти, местные директории в департаментах, обязательное наличие судов присяжных в уголовном судопроизводстве. Однако, буквально сразу же начался крен в сторону единоначалия и авторитаризма. К 1799 г. громоздкие Совет Старейшин и Совет пятисот фактически потеряли контроль за деятельностью Директории и центр тяжести власти, вопреки тексту Конституции, сместился в её сторон у. Конституция 1799 г. лишь завершила юридически оформление этого процесса, установив фактическую (и опять же юридическую) диктатуру главы исполнительной власти – Первого консула.

Тем самым круг замкнулся: от абсолютной монархии (правление Людовика XVI до революции) через парламентскую монархию (Конституция 1791 г.) и парламентскую республику (Конституции 1793, 1795 гг.) вновь фактически к абсолютной монархии, пусть и под прикрытием республиканских форм.

Исходя из этого, вывод можно сделать только один: груз прошлого оказался слишком велик, и новые государственные институты не прижились, монархическое, авторитарное начало вновь возобладало. На наш взгляд, это и есть главная тенденция развития французского конституционализма конца XVIII века. Тем не менее, сами попытки обуздать всевластие и произвол главы государства за счёт внедрения принципа разделения властей были плодотворными и оказали огромное влияние на политическое и правовое развитие европейских стран, включая и Россию, в эпоху наполеоновских войн и, особенно, Реставрации.

Сравнительная таблица Конституций Франции 1791, 1793,1795 и 1799 гг.

Глава V. Конституции европейских государств эпохи Реставрации: складывание системы дуалистических монархий как вариант выхода из государственно-правового кризиса

После поражения наполеоновской империи и восстановления независимости европейских государств, входивших в её состав, перед державами-победительницами (прежде всего Россией, Англией и Австрией) встал крайне сложный вопрос – что делать дальше? Как обеспечить стабильность в Европе и не допустить новые войны и революции? Именно эта проблема стала одной из самых главных на Венском конгрессе 1814–1815 г.

Наиболее дальновидные представители стран-победительниц (с российской стороны это, прежде всего, Александр I и его помощник по внешнеполитическим делам граф И. Каподистрия) понимали, что простое восстановление абсолютистских режимов в новых условиях неприемлемо. Без поддержки хотя бы части населения, только на штыках союзников таким режимам долго не продержаться. Необходимо пойти на уступки общественному мнению и хотя бы внешне ограничить власть монарха конституционными учреждениями. Умеренные конституции должны были стать гарантией неповторения революций в будущем, гарантией стабильности новых (а на самом деле восстановленных старых) «легитимных» режимов. Несомненно, творцами новой политической системы в Европе учитывалась и общая тенденция развития формы правления в революционную эпоху во Франции: от монархии через республику опять к монархии, но не традиционной феодальной, а буржуазной. И хотя постреволюционная эпоха получила название эпохи Реставрации, наименование это не совсем верно отражает действительное положение вещей. Произошла только реставрация прежних династий, но не политической системы. Многие завоевания революционной и наполеоновской эпохи были сохранены, начиная от перераспределения собственности и заканчивая изменениями в гражданском и уголовном законодательстве и конституционными установлениями.

Подобная компромиссная система, как показал дальнейший ход событий, оказалась вполне жизнеспособной и определила еще один вариант выхода из государственно-правового кризиса традиционных феодальных монархий. Благодаря этим изменениями они смогли просуществовать в большинстве европейских стран до 2-ой пол. XIX – нач. XX вв.

В этом параграфе будет проведен сравнительный анализ семи конституций эпохи Реставрации (обычно она датируется 1814–1830 гг.): Конституционной Хартии Франции 1814 г., Конституции Швеции 1809 г. (с изменениями 1814–1815), Конституции Норвегии 1814 г., Конституции Бадена 1818 г., Конституции Баварии 1818 г., Конституции Португалии 1826 г. и Конституции Царства Польского 1815 г. Страны эти представляют разные регионы Европы, и поэтому сравнение их конституционных документов позволит выявить как общие тенденции развития конституционно-правовой мысли этого периода, так и региональные особенности, связанные со спецификой местной общественно-политической ситуации.

Кроме того, анализ этих Конституций важен еще и потому, что на их составление (особенно французской Конституционной Хартии) оказал значительное влияние лично Александр I. А этот важный факт выводит нас на ключевую проблему соотношения и степени взаимовлияния западноевропейского и российского конституционализма.

§ 1. Конституционная Хартия Франции 4 июня 1814 г.

Конституционная Хартия Франции 1814 г. является первым историческим вариантом так называемой октроированной (т. е. дарованной монархом) конституции. Она стала своеобразной моделью для всех последующих аналогичных законодательных актов в других государствах. По мнению А. Н. Медушевского, Хартия 1814 г. впервые дала синтез новой социальной реальности послереволюционного периода и старых, по существу, политических форм, что нашло отражение в истории её создания и структуре.[323]

Инициатива появления Хартии 1814 г. приписывается чаще всего Талейрану и Александру I. Талейран, министр иностранных дел при Директории и Наполеоне в 1797–1809 гг., считавшийся многими современниками воплощением цинизма и продажности (госпожа Ж. де Сталь, например, дала ему такую характеристику: «Он продал Директорию, он продал Консульство, Империю, императора, он продал Реставрацию, он всё продал и не перестанет продавать до последнего своего дня всё, что сможет и даже чего не сможет продать»[324]), сыграл важнейшую роль в восстановлении Бурбонов, на французском престоле.

Ведь первоначально в апреле 1814 г. после взятия Парижа Александр I (а его мнение было ключевым) склонялся к мысли либо призвать на французский престол бывшего французского маршала Бернадота (на тот момент шведского короля), популярного в армии, либо пасынка Наполеона Евгения Богарнэ, также популярного в армии и выходца из французской аристократии, либо малолетнего сына Наполеона «римского короля» Наполеона II при регентстве его матери Марии-Луизы. Учитывая, что Мария-Луиза была дочерью австрийского императора Франца, то к варианту с Наполеонам II склонялась и Австрия.

Александр I вообще крайне скептически относился к Бурбонам и их перспективам удержаться на французском троне, даже если их «посадят» туда союзники. Он считал их людьми косными и ограниченными, не способными понять, что править старыми методами в новый обстановке невозможно. Подтверждением этому может служить эпизод, описанный в мемуарах агента Бурбонов барона де Витролля, когда он за две недели до вступления союзных войск в Париж приехал к Александру I уговаривать его согласиться на восстановление династии Бурбонов. Ответ Александра I просто поразил де Витролля. «Что же, – сказал Александр с выражением неудовольствия и сожаления, – если бы Вы их получше знали, Вы были бы убеждены, что тяжесть подобной короны слишком для них велика… Мы уже много искали, что могло бы подойти Франции, если бы Наполеон исчез. Некоторое время тому назад мы думали о Бернадоте. Его влияние на армию, расположение, которое он должен иметь в кругу друзей революции, остановили на один момент нашу мысль на нём. Но затем некоторые мотивы отдалили нас от этой мысли. Говорили и о Евгении Богарнэ, его уважают во Франции, его любит армия, он вышел из рядов дворянства. Может быть, он имел бы многочисленных сторонников. А потом, может быть, благоразумно организованная республика (!) больше подошла бы к духу французов? Ведь не бесследно же идеи свободы долго зрели в такой стране, как Ваша! Эти идеи делают очень трудными установление более концентрированной власти!» Выслушав это, роялист де Витролль остолбенел: «Где же мы, Великий Боже, были 17 марта? Император Александр, король королей, объединившихся для спасения всего света, говорил мне о республике!».[325]

Конечно, вряд ли Александр I и в самом деле собирался восстанавливать республику во Франции, но его антибурбонские настроения были фактом. А это совершенно не устраивало Талейрана, который с 1808 г. продавал секретную дипломатическую информацию России и Австрии, совершая тем самым государственную измену. К тому же его открытое предательство Наполеона в марте 1814 г. было общеизвестно. Поэтому ни Наполеон II, ни любая другая кандидатура, кроме Бурбонов, его не устраивала, т. к. ставила бы крест на его дальнейшей карьере. Поэтому Талейран сделал всё возможное, чтобы убедить союзных монархов, и, прежде всего, Александра I как самого могущественного из них, в необходимости восстановления именно Бурбонов на престоле. Помня фразу Александра I о том, что он не желает навязывать Франции какое бы то ни было правительство, а будет считаться только с мнением самой Франции, Талейран придумал хитрый ход. Он уговорил оставшихся в Париже сенаторов (а Сенат хотя бы формально считался высшим органом власти (после императора) в Первой империи, а потому мог считаться легитимным) подписать воззвание о призвании на престол Бурбонов, ложно уверяя их, что таково желание Александра I, и запугивая их сожжением Парижа, если русские заподозрят, что французы хотят оставить династию Бонапартов на престоле. Благодаря этому блефу, 6 апреля 1814 г. Сенат издаёт Хартию о призвании на престол брата казнённого короля от «имени французского народа» при условии издания Конституционной Хартии новым королем.

Раз таково было «мнение французского народа», то Александру I пришлось согласиться на кандидатуру Людовика XVIII. Изощрённый обман Талейрана возымел свое действие. Но вот дальше позиция и Александра I и Талейрана совпадала. Оба считали, что без издания Конституции Бурбоны долго у власти не задержатся.

Почти все современники тех событий отмечали необычайное конституционное рвение, которое проявил Александр I, буквально навязывавший Бурбонам Конституцию. Одни объясняли такое поведение российского монарха желанием смягчить дарованием конституционных установлений раздражение французов по поводу мирных условий и уменьшения французской территории. Другие, как, например министр полиции Паскье, считали, что Александр боялся «неосторожностей» со стороны ультрароялистов во главе с братом короля графом д’Артуа, которые могли вызвать новую революцию, а усмирять её пришлось бы союзникам и, прежде всего, русским войскам. А это опять война, опять огромные финансовые расходы…[326] Талейран его в этом полностью поддержал.

В апреле 1814 г. Сенат разработал конституционный проект (при самом активном участии Талейрана и одобрении Александра I), представлявший собой умеренный вариант Конституции 1791 г. с более серьёзными полномочиями короля и двухпалатным Парламентом. Конституция должна была утверждаться королем и на народном плебисците.[327]

Однако Людовик XVIII посчитал этот проект слишком радикальным и, несмотря на одобрение Александра I, отказался его подписывать. Лишь со второй попытки, серьёзно видоизменив текст проекта, король подписал Конституцию 4 июня 1814 г. Теперь уже Александр I посчитал её новый вариант слишком реакционным. В разговоре с Евгением Богарнэ он заявил: «Я не знаю, не раскаюсь ли я в том, что возвёл Бурбонов на престол. Поверьте мне, это нехорошие люди, они у нас побывали в России, и я знаю, какого мнение мне о них держаться». Примерно то же самое он высказал и в беседе с маркизом де Лафайетом, одним из главных авторов Конституции 1791 г.: «Я не жду ничего хорошего от Бурбонов, они полны старорежимных предрассудков». В ответ на возражение Лафайета, что Бурбоны, может быть, исправились, Александр I заявил: «Они не исправились и неисправимы!..». Лафайет довольно резонно заметил, зачем в таком случае их привезли во Францию, на что Александр ответил, что «ему их навязали» и что он совершил серьёзную ошибку, поверив увещеваниям Талейрана. «Это дело неудавшееся и я уезжаю очень опечаленным», – заключил Александр.[328]

Подобные высказывания Александра I, на наш взгляд, развеивают последние сомнения в искренности его конституционных воззрений. Концепция «показного либерализма» С. Б. Окуня и его последователей не выдерживает в связи с этим никакой критики. Если внутри страны либерально-конституционные высказывания Александра еще как-то можно объяснить стремлением понравиться общественному мнению и путём лавирования сохранить и укрепить власть, то на международной арене объяснить это подобным образом невозможно.

Кому там хотел «понравиться» Александр? На тот момент он был фактически самым могущественным монархом Европы и мог добиться внедрения и реализации любой своей идеи. То, что эти идеи были именно конституционными, лишний раз свидетельствует о том, что именно таким и было мировоззрение российского императора. После победы над Наполеоном перед ним открылось широкое поле деятельности и он не преминул этим воспользоваться, настояв на обязательном введении Конституций в освобождённых от власти Наполеона странах. Что из этого получилось – увидим ниже, проанализировав ряд конституций эпохи Реставрации.

Итак, перейдем к анализу Конституционной Хартии Франции 4 июня 1814 г. По объёму она небольшая и состоит из 76 статей со сплошной нумерацией. Основной части Конституции предшествует огромная преамбула, в которой делается попытка связать создаваемые учреждения с предшествующим развитием страны во время правления Бурбонов и их предшественников, и тем самым показать преемственность «конституционных начал». В частности указывается, что «хотя вся власть сосредоточивалась во Франции целиком в особе Короля, наши предшественники не колебались видоизменять её осуществление, сообразно различию времен, что, таким образом, общины были обязаны своим освобождением Людовику Толстому, укреплением и расширением своих прав Людовику Святому и Филиппу Красивому, что судебные учреждения были установлены и развиты законами Людовика XI, Генриха II, Карла IX, наконец, что Людовик XIV определил почти все части государственного управления различными указами, мудрость коих еще доселе ничем не превзойдена». Далее отдав дань успехам просвещения и признав законность требований народа иметь конституционную хартию, указывалось, что новая конституция будет «свободной и монархической», она должна «оправдать ожидания просвещённой Европы», но одновременно должна быть национальной и учитывать особенности исторического развития Франции. В продолжение исторического экскурса палаты нового Парламента выводились из традиционных сословных учреждений феодальной Франции. Палата депутатов выводилась «из древних собраний Мартовских и Майских полей, которые так часто обнаруживали одновременно как ревность к интересам народа, так верность и уважение к власти Королей». Верхняя Палата пэров связывалась с аристократическими советами при короле прежних времён. Тем самым ставилась цель «связать цепь времен, прерванную пагубными событиями» и показать органичность и историчность создаваемых учреждений высшей государственной власти.

При этом преамбула буквально переполнена самой неприкрытой демагогией в елейных тонах: «Счастливые вновь находятся в лоне нашей великой семьи, мы не могли ответить на любовь, в которой мы получаем столько уверений, иначе как словами мира и утешения… Самое заветное желание нашего сердца в том, чтобы все французы жили братьями и чтобы никогда никакое горькое воспоминание не нарушало спокойствия, которое должно последовать за торжественным актом, который мы ныне даруем».

Подобный явно старорежимный стиль напоминает скорее церковный, чем юридический документ. Тем не менее, несмотря на откровенное пустословие и словоблудие, большой интерес представляет окончание преамбулы, в которой содержится обещание короля «быть верными этой конституционной хартии, предоставляя себе присягнуть в её соблюдении с новой торжественностью, перед алтарями того, кто взвешивает на тех же весах царей и народы». Заканчивается всё объявлением «дарования и пожалования нашим подданным» Конституционной Хартии «за себя и за наших преемников» и «навсегда».[329] Последнюю фразу, видимо, следует интерпретировать, как обещание никогда не отменять Конституцию.

И еще одно интересное наблюдение. Если отбросить словесную шелуху и пространные рассуждения о Божественном Провидении и исторических традициях и обратить внимание на фразу о том, что из века в век власть во Франции сосредоточивалась в особе Короля, а предшественники Людовика XVIII лишь видоизменяли её осуществление, то общий смысл преамбулы предстаёт в неприкрытом виде. По сути, авторы преамбулы (скорее всего ими были Шатобриан и Жозеф де Местр) проговорились, что они не собирались вводить никакого разделения властей. Власть должна быть сосредоточена в особе короля, а речь можно вести лишь о «видоизменении» её конкретного «осуществления». Подобное программное заявление и определило истинное содержание и направленность основного текста Хартии.

В отличие от витиеватой и проповедальной преамбулы основной текст Конституции 1814 г. очень лаконичен и точен. Каждая статья информационно насыщена и несёт чёткую смысловую нагрузку. Краткость формулировок свидетельствует о высоком уровне юридической техники.

Формально Хартия на главы не делится, но фактически они есть. Текст разделен на 8 смысловых блоков, которые предваряются заглавиями. Их и можно считать главами. Тем самым, структура Хартии представляет собой следующее.

1). Ст. 1–12 – «Публичное право французов» – фактически представляют собой краткий раздел о правах человека (всего 12 статей или 16 % от общего объема конституции);

2). Ст. 13–23 – «Формы королевского управления» – регламентируют полномочия короля в сфере исполнительной и законодательной власти (всего 11 статей или 14,5 %);

3). Ст. 24–34 – «О палате пэров» – регламентируют формирование и полномочия верхней палаты Парламента (всего 1 статей или 14,5 %);

4). Ст. 35–53 – «О палате депутатов от департаментов» – регламентируют формирование и полномочия нижней палаты (19 статей или 25 % общего объема Конституции; вместе с предыдущей главой получается, что законодательной власти посвящены 30 статей или 39 % содержания Конституции);

5). Ст. 54–56 – «О министрах» (3 статьи);

6). Ст. 57–68 – «О судебных учреждениях» – регламентируют деятельность судебных органов власти (12 статей или 16 % объема Конституции);

7). Ст. 69–74 – «Особые права, гарантированные государством» – по сути, являются дополнением к главе о правах граждан;

8). Ст. 75–76 – «Переходные статьи», закрепляющие срок действия полномочий депутатов старого имперского Законодательного Собрания до 1816 года.

При анализе структуры Хартии 1814 г. обращают на себя внимание следующие моменты. Во-первых, относительная пропорциональность глав (в среднем, по 10–12 статей). Выделяется только 4-ая глава «О палате депутатов» (19 статей). Но большее внимание законодателей к ней объясняется сложностью вопроса выборов депутатов. Во-вторых, Хартия 1814 г. демонстрирует определённую преемственность с Конституциями Франции 1790-х гг. Хотя в ней и нет Декларации прав, начинается она с раздела о правах человека. А вот, что касается соотношения ветвей власти, то даже с чисто формальной стороны приоритет отдан исполнительной власти в лице Короля (посвящённая ей глава предшествует главам о законодательной и судебной власти). Но по сути, ничего принципиально нового в этом нет. Хартия 1814 г. лишь продолжает тенденцию, заложенную в Конституции 1799 г.

В-третьих, в Хартии 1814 г. отсутствуют разделы о финансах и налоговой системе, вооруженных силах и пересмотре Конституции.

Теперь более подробно рассмотрим содержание наиболее важных разделов.

Раздел о правах и свободах человека

Этому вопросу посвящены ст. 1–12 и 69–74, т. е. всего 18 статей из 76 или приблизительно 24 % общего содержания Хартии.[330]

В ст. 1–3 провозглашается равенство всех французов перед законом, независимо от происхождения и должностного положения; равный доступ к занятию государственных и военных должностей; равенство в несении налоговых повинностей соразмерно имущественному положению.

Ст. 4 в предельно общем виде формулирует право на личную неприкосновенность («никто не может быть подвергнут преследованию или задержанию иначе, как в предусмотренных законом случаях и в предписанной им форме»).

Ст. 5–7 посвящены вопросам, связанным со свободой совести. Провозглашается свобода вероисповеданий, но одновременно католическая религия признается государственной, а ее служители получают содержание из государственной казны. Впрочем, в ст. 7 содержится оговорка, что и служители «других христианских вероисповеданий» могут претендовать на то же самое.

Ст. 8 фактически объявляет свободу мнений и свободу печати, но с оговоркой, что право это должно быть использовано «сообразуясь с законами, которые должны преследовать злоупотребления этой свободой». Данная весьма двусмысленная формулировка фактически разрешала введение цензуры, или, во всяком случае, не запрещала её.

В ст. 9 провозглашалась неприкосновенность собственности и равенство разных форм собственности, включая и «так называемую национальную». Тем самым Бурбоны признавали переход национализированного имущества церкви и дворян-эмигрантов «к новым собственникам». Следовательно, был юридически признан и один из главных результатов Великой французской революции.

Продолжением этой статьи является ст. 11, в которой запрещается проводить «всякие розыски по поводу мнений и голосования, относящихся ко времени до восстановления династии» как судам, так и отдельным гражданам. Тем самым запрещалось подвергать юридическому преследованию участников революционных событий и сторонников Наполеона, если они не совершали уголовных преступлений.

Видимо, чтобы привлечь на свою сторону армию, а также держателей ценных бумаг, в ст. 69–70 гарантировалась выплата жалованья и пенсий всем военным действительной службы, инвалидам и вдовам; гарантировались и выплаты по всем предыдущим государственным обязательствам. Кроме того, признавались все титулы нового наполеоновского дворянства и одновременно возвращались титулы старому дворянству (ст. 71), сохранялся и Почётный легион (ст. 72).

Наконец, часть граждан, соответствовавших имущественному цензу, получали право избирать и быть избранными в Палату депутатов нового французского Парламента (ст. 38–40).

Таким образом, несмотря на отсутствие специальной Декларации прав и свобод человека, основные права личности кратко изложены и задекларированы. Причем, порядок изложения основных прав и свобод в Хартии 1814 г. перекликается, как не парадоксально, с самой радикальной Декларацией прав в Конституции 1793 г., ст. 2 которой провозглашала главными правами граждан «равенство, свободу, безопасность и собственность». В Хартии 1814 г. перечисление прав тоже начинается с равенства (период законом, в занятии государственных должностей и т. д. (ст. 1–3)), затем упоминается личная свобода и неприкосновенность (безопасность) (ст. 4), и только в ст. 9 упоминается собственность.

Сложно сказать, случайно так получилось у авторов Конституционной Хартии 1814 г. или намеренно. Скорее всего, этот вопрос никогда не будет разрешён. Но факт остаётся фактом, последовательность основных прав и свобод такая же, как в Декларации прав 1793 г., несмотря на полную противоположность политических режимов.

Еще один интересный момент заключается в том, что некоторые совпадения можно найти и с Декларацией прав 1795 г. В частности, так же как и в ней, в Хартии 1814 г. упоминаются не только права граждан, но и обязанности, хотя и в меньшем количестве. В ст. 2 упоминается обязанность платить налоги соразмерно имуществу. А вот еще одна традиционная (со времен революции) повинность – воинская – отменяется (ст. 12).

На наш взгляд, все это свидетельствует о том, что авторы Хартии 1814 г., несмотря на заявленное в преамбуле стремление «предать забвению» революционный и наполеоновский периоды французской истории, тем не менее, тщательно ознакомились с законодательством того периода и самое основное оттуда заимствовали. Следовательно, если судить по разделу о правах и свободах человека, то Хартия 1814 г. никак не является разрывом с предшествующими Конституциями. Скорее наоборот, она продолжает те тенденции, которые законодательно были закреплены в 1790-х гг. Недаром, раздел о правах человека поставлен на первое место.

Если уж чем и отличается раздел о правах личности Хартии 1814 г., то тем, что в ней обойден молчанием вопрос о гражданстве. Но и это легко объяснимо. Согласно ст. 68 Гражданский Кодекс Наполеона 1804 г. признан действующим, а в нём-то как раз вопрос о гражданстве в полной мере урегулирован. И авторы Хартии 1814 г., видимо, решили эти нормы не повторять, что лишний раз свидетельствует, на наш взгляд, об их высоком уровне, как юристов. Включить в новую Конституцию только самое главное и основополагающее – именно таким принципом они, судя по всему, руководствовались.

Законодательная власть по Хартии 1814 г.

Вопросам комплектования и функционирования законодательной власти посвящены напрямую две главы: Глава III «О палате пэров» (ст. 24–34) и Глава IV «О палате депутатов от департаментов» (ст. 24–53), а косвенно и большая часть Главы II «Формы королевского управления» (ст. 15–22), т. е. фактически половина содержания Хартии.

Такой явно повышенный интерес авторов Хартии именно к этой ветви власти, судя по всему, следует объяснить стремлением максимально возможно осветить все вопросы, связанные с комплектованием и функционированием высших органов законодательной власти, в том числе и процедурные вопросы, чтобы не было никаких неясностей и недоговоренностей. Тем более, что вопрос о комплектовании законодательной власти (Парламента) во все времена представлял гораздо большую сложность, чем комплектование исполнительной и судебной властей. Так что вовсе не приоритетом законодательной власти объясняется такой интерес к ней.

Итак, каким же государственным органом власти осуществляется законодательная власть по Хартии 1814 г.? Ответ даёт ст. 15 – «законодательная власть осуществляется совместно Королем, Палатой пэров и Палатой депутатов от департаментов».

Верхняя палата именуется Палатой пэров.[331] Она не избирается, а назначается Королем по его усмотрению. Число пэров неограниченно, Король может предоставить звание пэра либо пожизненно, либо наследственно (ст. 27). Пэры могут присутствовать на заседаниях палаты с 25-летнего возраста, право голоса они приобретают с 30 лет (ст. 28). В обязательном порядке пэрами являются члены королевского семейства и принцы крови. Право решающего голоса они получают раньше, чем обычные пэры, с 25 лет (ст. 30). Председательствует в Палате пэров канцлер Франции, а в его отсутствие один из пэров по назначению Короля. Специально оговаривалось, что сессия Палаты пэров созывается только Королем одновременно с сессией Палаты депутатов. Собрания пэров без санкции Короля объявляется незаконным и юридически недействительным (ст. 25–26). Данная оговорка является явным напоминанием о событиях начала Французской революции, когда Генеральные штаты во главе с представителями аристократии (Лафайетом, Мирабо и т. д.) самовольно объявили себя Учредительным собранием. Заседания Палаты пэров должны были проходить в негласной обстановке (ст. 32). В ст. 34 объявляется о неприкосновенности пэров, которые могут быть арестованы только властью палаты и судимы ею в уголовном порядке.

К полномочиям Палаты пэров отнесены: обсуждение законопроектов совместно с Палатой депутатов (ст. 18), решение дел «о верховной измене и посягательствах на безопасность государства» (ст. 33), осуждение министров (или оправдание) по обвинению в измене и лихоимстве (ст. 55–56).

Нижняя палата именуется Палатой депутатов.[332] Депутаты избираются в неё специальными избирательными коллегиями от каждого департамента на 5 лет с ежегодным обновлением на 1/5 часть (ст. 35–37). Количество депутатов в Палате депутатов устанавливается таким же, какое было «до сих пор», т. е. как в последнем Законодательном Корпусе Империи (ст. 36).

Выборы должны были проходить на основе высокого имущественного ценза, причем ценз этот был двойным. Чтобы участвовать в выборах, необходимо было уплачивать прямых налогов не менее 300 франков в год и быть старше 30 лет (ст. 40). Чтобы быть избранным, ценз повышался более чем втрое до 1000 франков прямых налогов в год, повышался и возрастной ценз до 40 лет (ст. 38). Имущественный ценз был настолько высоким, что по подсчетам З. М. Черниловского, избирательные права получали только 90 тыс. человек, а правом быть избранным могли пользоваться менее 15 тысяч человек.[333] По Хартии было предусмотрено, чтобы в каждом департаменте насчитывалось по крайней мере 50 кандидатов в депутаты. Если их было меньше, то число их должно было пополняться до 50 лицами, уплачивавших прямых налогов менее 1000 франков (ст. 39). При этом хотя бы половина депутатов, избранных от департамента должна была иметь постоянное место жительство в этом департаменте (ст. 42).

В любом случае за счёт установления высокого имущественного ценза в выборах могла участвовать лишь крайне незначительная и наиболее обеспеченная часть французского общества.

Выборы в Палату депутатов должны были проходить полностью под контролем Короля. Для этого была введена норма, согласно которой председатели избирательных коллегий назначаются Королём (ст. 41). Этот же принцип был проведен в жизнь и при созыве Палаты депутатов. Сессия могла начинаться и заканчиваться только в сроки, установленные Королём и одновременно с Палатой пэров (ст. 50), председатель палаты также назначается Королём из 5 кандидатур, представленных палатой (ст. 43).

Заседания палаты должны были проходить публично, но с оговоркой, что достаточно требования пяти депутатов для проведения заседания в закрытом режиме (ст. 44). Все обсуждения законопроектов первоначально должны были проходить в соответствующих бюро и только затем в общем собрании палаты.

Депутаты обладали неприкосновенностью на время сессии и в течение 6 недель до и после нее (ст. 51–52). Это свидетельствует о том, что депутаты работали не на постоянной и профессиональной основе.

Полномочия Палаты депутатов были крайне незначительными. Палата не обладала правом законодательной инициативы, которое принадлежало только Королю (ст. 16 – «закон предлагается Королём»), она могла (как и Палата пэров) предложить Королю только ходатайство о внесении какого-либо законопроекта на рассмотрение; превратится ли это ходатайство в законопроект, решал только Король (ст. 19–20).

Обе палаты обсуждали уже готовый законопроект, внесённый Королём, никаких поправок без согласия Короля они вносить не имели права (ст. 46). Тем самым никакой самостоятельной инициативы с их стороны не допускалось.

По сути, у Палаты депутатов было только два реальных полномочия:

• обсуждение и принятие законопроектов, внесенных Королём, причём налоговые законопроекты обсуждаются в любом случае вначале в Палате депутатов, затем в Палате пэров (ст. 17, 47); очерёдность рассмотрения других законопроектов в палатах – по усмотрению Короля (ст. 17);

• привлечение к ответственности министров (ст. 55), причем и в этом случае присутствует определенное ограничение, выражающееся в том, что Палата депутатов может только возбудить обвинение против министра, решение же принимает Палата пэров.

Гораздо больший объем законодательных полномочий принадлежал Королю. Это и исключительное право законодательной инициативы (ст. 16), и право утверждать и обнародовать законы (ст. 22), причем если Король был не согласен с данным законопроектом, то он не мог быть вторично рассмотрен в течение той же сессии (ст. 21). Это означает, что Король обладал правом абсолютного вето, которое не могло быть преодолено Парламентом. Наконец, самое важное, Королю принадлежало право роспуска нижний палаты, правда, с обязательным назначением новых выводов в трёхмесячный срок (ст. 50).

Единственное, чего лишался Король по сравнению с дореволюционным периодом, так это права единолично принимать законы. Но благодаря праву абсолютного вето, Король мог вполне обезопасить себя от нежелательных законопроектов.

Таким образом, можно сделать вывод, что в сфере законодательной власти новый французский Парламент (кстати, не получивший общего названия) реальных властных полномочий был почти полностью лишён. Никакого контроля за деятельностью правительства у него не было, зато он сам находился под полным контролем Короля, который назначал депутатов верхней палаты и мог в любой момент и без всяких мотивов распустить нижнюю.

Структуру законодательной власти по Хартии 1814 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Исполнительная власть по Конституционной Хартии 1814 г.

Вопросы, связанные с её деятельностью урегулированы в ст. 13–23 Главы II и ст. 54–56 Главы V[334], т. е. исполнительной власти посвящено всего лишь 14 статей (приблизительно 18,5 % общего объема Конституции), что более чем вдвое меньше количества статей, посвященных законодательной власти. Но дело, как говорится, не в количестве, а в качестве. Меньшее количество статей отнюдь не свидетельствует о том, что приоритет отдается законодательной власти. Как раз наоборот.

Согласно ст. 13–14 «исполнительная власть принадлежит исключительно Королю», Король является также главой государства, верховным главнокомандующим, руководит внешней политикой, назначает на все высшие государственные должности, имеет право издавать распоряжения и указы, «необходимые для исполнения законов и для безопасности государства».

Министры назначаются Королем и ответственны только перед ним, при этом они могут быть членами Палаты пэров или Палаты депутатов и имеют право в любой момент посетить любую из палат и «должны быть выслушаны, когда они этого требуют» (ст. 54).

Вопросы местного управления в Хартии 1814 г., в отличие от предыдущих Конституций, никак не регулируется. Следовательно, можно сделать вывод, что наполеоновская система местного управления, предельно централизованная, полностью устраивала новый политический режим, который решил ничего в этой системе не менять. Тем самым главы департаментов должны были по-прежнему назначаться монархом и подчиняться непосредственно министру внутренних дел.

Таким образом, можно сделать вывод о полном преобладании исполнительной власти в лице Короля над законодательной. Парламенту предоставлялся, правда, минимальный контроль над деятельностью министров (согласно ст. 55–56 Палата депутатов могла выдвинуть обвинение против любого министра по обвинению в измене и коррупции), но на политический курс правительства Парламент оказывать влияния не мог. Министры были ответственны только перед Королём и выполняли только его указания.

Структуру исполнительной власти по Хартии 1814 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Судебная власть по Хартии 1814 г.

Вопросам функционирования судебной власти посвящена Глава VI «О судебных учреждения» (ст. 57–68)[335], состоящая из 12 статей (16 % общего содержания Хартии, что вполне сопоставимо с предыдущими Конституциями (1791 г. – 18 %, 1793 – 13 %, 1795 – 19 %, 1799 – 9,5 %).

В ст. 57 объявлялось, что «всякое правосудие исходит от Короля», т. е. источником судебной власти является Король. Это было совершенно новой нормой, т. к. в Конституциях 1790-х гг. источником любой власти провозглашался французский народ.

Все судьи должны были назначаться Королем, но при этом они были несменяемыми (кроме мировых судей).

По сути же, так же, как и в местном управлении, в судебную систему никаких особых новшеств внесено не было.

Сохранялась в прежнем виде вся система судов общей юрисдикции, действовавшая при Наполеоне (ст. 59), сохранялись и специальные торговые суды (ст. 60). Самое же важное заключалось в том, что сохранялись главные завоевания революционной эпохи в сфере судебной власти – суд присяжных (ст. 65) и гласность судопроизводства, правда, с оговоркой, если «публичность не представляет опасности для общественного порядка и нравственности» (ст. 64).

Вводилось, по сути, только одно новшество: отмена наказания в виде конфискации имущества (ст. 66). Кроме того, Королю предоставлялось право помилования и смягчения наказаний (ст. 67). Впрочем, такое же право принадлежало и Наполеону.

Таким образом, судебная система по Хартии 1814 г. в целом не внесла чего-то принципиально нового. По сути, была скопирована наполеоновская система судопроизводства (кроме назначения всех, а не только высших, судей Королем и отмены конфискации имущества). Её можно изобразить в виде следующей схемы:

Что касается вопроса о пересмотре Конституции, то в Хартии 1814 г. специальных статей о пересмотре нет. Однако, исходя из косвенных данных, определённые выводы по этому вопросу сделать можно.

Так в преамбуле приводится следующая фраза: «… мы уступили и пожаловали нашим подданным, как за себя, так и за наших преемников, навсегда нижеследующую Конституцию Хартии».[336] Ее дополняет ст. 74: «Король и его преемники присягают во время коронации, что будут верно соблюдать настоящую Конституционную Хартию».[337] Отсюда можно сделать вывод, что никакого пересмотра Хартии 1814 г. в будущем не предполагалось в принципе. Её текст должен был оставаться неизменным при преемниках Людовика XVIII (Хартия даровалась народу «навсегда»).

Теперь подведём общий итог. Исходя из анализа текста Конституционной Хартии, можно сделать вывод, что по форме правления Франция должна была стать дуалистической конституционной монархией с полным преобладанием исполнительной власти в лице Короля над законодательной. И это несмотря на количественное преобладание статей, посвященных законодательной ветви власти. Расхождение между количеством и качеством являются одной из характерных особенностей Хартии 1814 г. Другой особенностью является соотношение полномочий Короля и нового двухпалатного Парламента. Полномочия Короля огромны, а полномочия французского Парламента – ничтожны, он даже лишен права законодательной инициативы, а нижняя палата могла быть распушена Королем в любой момент.

Полномочия Короля по Хартии 1814 г. отличаются от полномочий абсолютного монарха только в одном – Король не мог сам от своего имени издавать законы, требовалось обязательное обсуждение их в Парламенте. Но при этом обе палаты не могли оказывать никакого влияния на принятие политических решений. Правительство назначалось королем и было ответственно только перед ним. Такой явный перекос системы государственной власти в сторону власти исполнительной дал основание А. Н. Медушевскому поставить под сомнение реальность реализации принципа разделения властей в Хартии 1814 г. По его мнению, скорее можно говорить о функциональном разграничении полномочий трёх ветвей власти в рамках полного всевластия монарха.[338] На наш взгляд, с такой оценкой Хартии 1814 г. вполне можно согласиться. Разделение властей проводится действительно формально, а не фактически. Король в своих действиях практически бесконтролен и одновременно имеет реальные властные полномочия в сфере всех трёх ветвей власти.

С другой стороны, нельзя сказать, что власть Короля совсем уж безгранична. Нет, она все-таки ограничена, но не столько Парламентом, сколько Основным законом (Хартией), переступить за рамки которого Король не имел права. Это ставило предел применению произвола со стороны Короля, теперь он должен был действовать только в рамках полномочий, очерченных Конституцией. И хотя они были огромными, но не безграничными. Во всяком случае, Король лишился единоличного распоряжения финансами страны. Бюджетная прерогатива (по сути ключевая в системе управления любого государства) перешла в совместное ведение Короля и палат Парламента.

Подобную дуалистическую компромиссную систему в любой другой европейской стране можно было бы считать исторически прогрессивной. Но в том-то и дело, что для Франции это был отнюдь не первый конституционный опыт и по сравнению с Конституциями 1791 г., 1793 г. и 1795 г. это был явный шаг назад.

В то же время Хартию 1814 г. нельзя считать полным разрывом с предшествующим этапом исторического развития страны. Наоборот, Хартия 1814 г. являлась продолжением развития тех тенденций, которые наметились в Конституции 1799 г. Прежде всего, это переход к авторитаризму и явному преобладанию исполнительной власти над законодательной.

Кроме того, сам порядок расположения разделов Основного закона, а также содержание некоторых разделов (например, о судебной власти) были почти полностью заимствованы из Конституции 1799 г. Так что преемственность налицо. Другое дело, что авторы Хартии 1814 г. отказались от, видимо, показавшейся им ненужной политической демагогии и отменили всеобщее избирательное право, которое и так было чисто фиктивным. При этом имущественный ценз был установлен на очень высоком уровне, на несколько порядков выше, чем в Конституциях 1791 и 1795 гг. По всем другим параметрам Конституции 1814 и 1799 гг. очень похожи: и там и там отсутствуют специальные разделы о местном управлении, пересмотре Конституции, Декларация прав и т. д.

Поэтому всё вышесказанное позволяет оценить Хартию 1814 г. как типичный пример «мнимого» (по терминологии А. И. Медушевского) или формального конституционализма, продолжающий тенденции, намеченные в Конституции 1799 г. Изменилась (да и то ненамного) лишь форма, но не содержание.

Тем не менее, значение Хартии 1814 г. всё равно велико. Причем скорее не столько для Франции (она знала и более прогрессивные конституционные документы), сколько для других стран континентальной Европы, в которых конституций до этого момента вообще не было. Конституционная Хартия Франции 1814 г. стала своеобразной моделью, на которую ориентировались разработчики конституционных проектов в освобожденных от власти Наполеона странах.

Ниже мы проанализируем Конституции разных государств Европы эпохи Реставрации. Интересовать нас будет, прежде всего, вопрос о соотношении общих тенденций конституционного развития, основывающегося на «французском опыте» и индивидуальной специфики государственно-правового развития той или иной страны.

Чтобы анализ получился возможно более объективным, мы сочли необходимым рассмотреть Конституции самых разных регионов Европы: центральных районов (Конституции Баварии и Бадена), южных (Конституция Португалии), северных (Конституции Швеции и Норвегии) и восточных (Конституция Царства Польского).

Пока же приведем схему высших органов государственной власти по «модельной» Конституционной Хартии Франции 1814 г.

§ 2. Конституция Великого герцогства баденского 22 августа 1818 г.

На Венском конгрессе, знаменовавшем окончание наполеоновских войн, среди прочих важных документов был принят так называемый Германский союзный акт. В ст. 13 предусматривалось, что в государствах, входящих в состав Германского Союза, должны быть приняты конституции и учреждены «собрания земских чинов».[339] Обещание это было довольно неопределённым и какими-то точными сроками не обусловлено. В результате отнюдь не во всех германских государствах были приняты конституции. Среди принявших же конституционные акты можно выделить прежде всего Баден, Баварию, Вюртемберг, Гессен и др.

Особые исторические условия способствовали принятию Конституции в Бадене. Дело в том, что престарелый глава государства Великий герцог Карл опасался, что после его смерти территория герцогства могла быть разделена между более могущественными соседями. Поэтому, желая закрепить внутреннее единство своего государства, он решил выполнить постановление Венского конгресса и сплотить вокруг престола население страны путем привлечения наиболее обеспеченной части его к участию в государственном управлении.

Конституция Бадена была подписана герцогом Карлом Баденским 22 августа 1818 г. после двухлетней подготовки. Такой промежуток времени между оглашением замысла издать конституцию и его реализацией объясняется ожиданием того, что союзный сейм Германского Союза издаст общий «модельный» конституционный акт для всех государств, входящих в конфедеративный Союз. Однако этого так и не произошло. В результате герцог Баденский приказал подготовить конституционный документ только для своего герцогства.

Конституция Бадена является типичной октроированной конституцией, т. е. изданной не от имени народа, а дарованной монархом, как жест его доброй воли.

По своей структуре она состоит из преамбулы и 83 статей со сплошной нумерацией, поделенных на 5 глав.

В преамбуле излагаются мотивы издания Конституции (верность решениям Венского конгресса, «личные» внутренние и твердые убеждения герцога в необходимости этой меры). Также даётся объяснение задержки с изданием Конституции, о чём выше уже было сказано. Определяется и главная цель введения Конституции: «Проникнутые искренним желанием укрепить узы взаимного доверия между Нами и Нашим народом и усовершенствовать на намеченном Нами пути все Наши государственные учреждения, Мы даровали нижеследующий конституционный акт и торжественно обещаем за Нас и за Наших наследников верно и по совести исполнять его и принуждать к исполнению его других».[340]

Последняя часть фразы является почти дословным повтором окончания преамбулы Конституционной Хартии Франции 1814 г. Это, а также почти одинаковое количество статей (83 – в Конституции Бадена, 76 – во Французской Хартии 1814 г.) позволяет сделать вывод о том, что авторы Баденской Конституции явно ориентировались на Хартию Франции 1814 г. и использовали её в качестве образца.

Глава I «О Великом герцоге и о правительстве вообще» состоит из 6 статей (ст. 1–6) и освещает общие положения о форме правления, государственном устройстве, статусе Великого герцога и т. д.

Глава II «Гражданские и политические права баденцев и особые преимущества» состоит из 19 статей (ст. 7–25) и декларирует основные права и обязанности граждан Бадена.

Глава III «Сословное собрание. Права и обязанности членов сословного собрания» состоит из 27 статей (ст.26–52) и посвящена вопросам формирования двух палат высшего органа законодательной власти герцогства.

Глава IV «Деятельность сословных чинов» состоит из 15 статей (ст. 53–67) является продолжением предыдущей главы, определяя функции и полномочия баденского Парламента.

Глава V «Открытие заседаний сословных чинов. Порядок обсуждения дел» состоит из 15 статей (ст. 68–83) и регулирует порядок обсуждения законопроектов в обеих палатах Собрания сословных чинов.

Как видим, особенностью структуры Конституции Бадена является то, что более 2/3 текста конституции посвящено законодательной ветви власти (Главы II–V (ст. 26–83), т. е. 57 статей из 83). Исполнительная и судебная ветви власти оказались, по сути, вне сферы действия конституции. Судя по всему, авторы конституционного документа посчитали, что эти ветви власти в Бадене давно существуют, их деятельность вполне упорядочена и в дополнительной регламентации не нуждается. А вот отдельной законодательной власти в герцогстве не было, поэтому, наверное, и было решено уделить основное внимание именно ей.

Раздел о правах человека в Конституции Бадена 1818 г.

Правам, свободам и обязанностям граждан посвящена Глава II «Гражданские и политические права баденцев и особые преимущества», состоящая из 19 статей (ст. 7–25).[341] Она начинается с объявления всех баденских подданных равноправными, за исключением «точно определенных конституцией случаев» (ст. 7). Специально указывается, что перед конституцией ответственны все: и простые граждане и должностные лица, включая министров (ст. 7). В ст. 9 провозглашаются равные права всех граждан на занятие государственных должностей. Очень важной является ст. 11, подтверждающая отмену крепостного права и феодальных повинностей за выкуп. С ней тесно связано ст. 12, устанавливающая свободу передвижения по стране.

Ст. 13–14 регламентируют отношения собственности. Частная собственность, как и личная свобода баденцев, ставится под охрану Конституции, запрещается изъятие собственности «для общественных нужд» без предварительного вознаграждения. Причем решение должно быть принято на самом высшем уровне – соответствующим министерством. В ст. 16 запрещается конфискация имущества.

Ст. 15 посвящена судебно-процессуальным правам граждан. Их формулировка традиционна и восходит к английскому Habeas corpus act’y 1679 г.: «никто не может быть арестован иначе, как с соблюдением установленных законом форм, равно как и задержан в тюрьме более, чем на двое суток без надлежащего извещения о причинах задержания». Кроме того, запрещается создавать чрезвычайные суды. Великий герцог имеет право помилования и даже полного освобождения от наказания, но «ни в каком случае не может его усиливать».

В ст. 17–19 устанавливается свобода печати, свобода совести и равенство вероисповеданий.

В ст. 22 гарантируются государственные обязательства по выплате государственного долга. Наконец, ст. 23 подтверждает все права и привилегии, предоставленные в прошлом дворянству и другим сословиям.

Что касается обязанностей, то их упоминается две: налоговая («несение государственных повинностей») (ст. 8) и воинская (ст. 10).

Разрабатывая раздел о правах человека, авторы Конституции, судя по всему, ориентировались на Конституционную Хартию Франции 1814 г., используя её в качестве образца. Во всяком случае, порядок перечисления прав и свобод личности такой же. Вначале упоминается равенство граждан (в занятии государственных должностей, перед конституцией и т. д.), затем личная свобода (в т. ч. окончательно отменяется крепостное право), и наконец, нормы, регулирующие право собственности. Повторяется и норма Хартии 1814 г. о запрете конфискации имущества. Всё это позволяет считать Конституционную Хартию Франции 1814 г. одним из главных источников (если не главным) Конституции Бадена 1818 г.

А вот дальнейшее содержание Баденской Конституции имеет мало общего по своей структуре и с Хартией Франции 1814 г., и с другими конституциями европейских государств эпохи Реставрации. Если в Хартии Франции 1814 г законодательной власти уделяется значительное внимание (39 % объема конституции), но при этом существуют и разделы об исполнительной и судебной власти, то в Конституции Бадена 1818 г. всё остальное содержание после раздела о правах человека посвящено только деятельности одной законодательной ветви власти. Исполнительная и судебная ветви власти оказались вне сферы действия Конституции. Это специфическая особенность Баденской конституции, ничего подобного мы не найдем ни в одной конституции эпохи Реставрации.

Законодательная власть по Конституции Бадена 1818 г.

Ее деятельности посвящены Главы II–V (ст. 26–83), т. е. в общей сложности 57 статей или 68 % общего объема Конституции.[342]

Высшим органом законодательной власти является двухпалатное Земское сословное собрание (ст. 26).

Согласно ст. 27 Первая палата состоит из следующих лиц:

– принцев великогерцогского дома;

– глав бывших владетельных фамилий;

– двух епископов (католического и протестантского);

– 8 депутатов от земельного дворянства;

– 2 депутатов от университетов страны;

– лиц, назначаемых по усмотрению герцога, независимо от происхождения и сословной принадлежности.

В ст. 28–32 выдвигаются определённые требования к депутатам Первой палаты. Для принцев герцогской династии и глав бывших владетельных фамилий обязательно только одно условие – наступление совершеннолетия (21 год). Дополнительное требование выдвигается к главам дворянских семей, получивших высшее дворянское достоинство (видимо, подразумевается титул графа или барона) не по наследству, а от герцога – владение поместьем на сумму не менее 300 000 флоринов (ст. 28).

Для 8 депутатов от земельного дворянства устанавливается имущественный ценз в 60 000 флоринов, а также возрастной ценз: 21 год – для участия в выборах в качестве избирателя (активное избирательное право), 25 лет – для участия в выборах в качестве кандидата в депутаты (пассивное избирательное право) (ст. 29). Депутаты от земельного дворянства избираются на 8 лет, каждые 4 года их состав обновляется наполовину.

Оба баденских университета избирают по одному представителю, но не на 8 лет, а на 4 года. В качестве избирателей могли участвовать только так называемые ординарные профессора. Представителями их могли быть учёные, профессора или государственные должностные лица (ст. 31). Имущественный ценз не упоминается.

Статья 32 устанавливает количество депутатов Первой палаты, назначаемых герцогом по его желанию – не более 8 человек, т. е. столько же, сколько избирало земельное дворянство.

В целом же точное количество депутатов Первой палаты не указывается.

Вторая палата состоит из 63 депутатов, избираемых от городов и округов (ст. 33) на основе двухстепенных выборов (ст. 34) на 4 года. Каждые 2 года состав Второй палаты обновляется наполовину. Для участия в избрании выборщиков необходимо было соответствовать возрастному цензу (25 лет), цензу осёдлости (постоянно проживать на территории данного избирательного округа) и имущественному цензу (его размер в Конституции Бадена 1818 г. не был указан, а в 1830-е гг. он вообще был отменён). Для кандидата в депутаты повышался возрастной ценз – до 30 лет (ст. 37).

Кроме того, специально оговаривалось два момента. Во-первых, в выборах депутатов во Вторую палату не могли участвовать депутаты Первой палаты, а также лица, принимавшие участие в выборах депутатов от земельного дворянства в Первую палату (ст. 35). Во-вторых, согласно ст. 37 государственные, сословные, дворянские должностные лица округа, священники, врачи и другие духовные или светские местные служащие не могли быть избраны в пределах того округа, к которому принадлежит район их деятельности. На первой взгляд, требование очень странное. Но при более пристальном рассмотрении его цель становится вполне понятной. Должностные лица местной администрации, врачи и священники обладали в силу своего положения повышенным влиянием на рядовых граждан и могли использовать его в своих интересах в избирательной кампании. Свои кандидатуры они теперь могли выставлять только в соседних округах, где их никто не знал и где они не могли использовать свой «административный ресурс». Тем самым реализовывался принцип равенства возможностей во время проведения избирательной кампании, что нельзя не признать прогрессивной мерой.

По поводу совмещения постов в сфере законодательной и исполнительной власти в Конституции ничего не говорилось. Следовательно, вполне допускалось избрание депутатом одной из палат действующего представителя исполнительной власти (например, министра), что перекликается с Конституционной Хартией Франции 1814 г. Однако в 1869 г. подобная практика совмещения постов была запрещена.

Согласно ст. 46 Земское сословное Собрание (ландтаг) созывается каждые 2 года. В промежутках между сессиями на постоянной основе действует так называемый Постоянный Комитет, состоящий из 3 депутатов Первой палаты и 6 – от Второй, а также Президента Земского Собрания. В его ведении находятся в основном вопросы организационного характера (ст. 51).

Депутаты обеих палат обладают депутатской неприкосновенностью (ст.49). Кроме того, запрещается так называемый императивный мандат, «депутаты должны голосовать по своему убеждению и не должны принимать от своих избирателей никаких инструкций» (ст. 48).

Функции Земского Собрания (общие для двух палат):

– принятие законов о налогах на каждые 2 года («без согласия сословных чинов налоги не могут быть устанавливаемы и взимаемы» (ст.53));

– принятие государственного бюджета (ст. 56) и заключение займов (ст. 57);

– согласие на отчуждение государственных имуществ (ст. 58);

– выделение денежных сумм на содержание великого герцога и его семьи (цивильной лист; причем специально оговаривается, что «цивильный лист не может быть увеличен без согласия герцога (ст. 59);

– специальные поручения герцога (ст. 50);

– возбуждение обвинения против министров в нарушении Конституции и государственной безопасности (ст. 67/а);

– право представления мотивированных жалоб на указы герцога, нарушающие законодательные права обеих палат, а также на административные злоупотребления (ст. 67). После подачи жалобы подобные указы герцога должны быть тут же отменены.

Особенностью Конституции Бадена является оригинальная процедура принятия законопроектов (ст. 60–64). Все финансовые законопроекты вначале обсуждаются во Второй палате в двух или трёх чтениях. Затем законопроект вносится в Первую палату, которая принимает его в целом (или отвергает) без обсуждения. А вот дальше наступает самое интересное, чего не было до этого ни в одной из предшествавших европейских конституций. Если мнения палат не совпадут, то подсчитываются положительные и отрицательные голоса обеих палат и решением ландтага признается то, за которое высказалось большинство всей суммы голосов (ст. 61). Законы, дополняющие, разъясняющие или изменяющие Конституцию, а также затрагивающие права граждан, принимаются 2/3 голосов в каждой палате (ст. 64–65).

Ст. 74 устанавливает кворум, необходимый для принятия решений: для Первой палаты 10 человек, для Второй – 35 из 63, т. е. больше половины. Для принятия решений об изменении Конституции кворум увеличивается до 3\4 депутатов каждой палаты.

Специально оговаривалось, что заседания палат должны проходить раздельно и публично, депутаты должны выступать устно. Читать речи «по записке» имели право только комиссары герцога и члены специальной комиссии (ст. 77).

Помимо ландтага существенные законодательные полномочия принадлежали герцогу. Прежде всего, это право законодательной инициативы (в 1840-е гг. такое же право получила обе палаты ландтага), право роспуска Второй палаты и избираемой части Первой палаты (8 депутатов от земельного дворянства и 2 представителя от университетов) (ст. 42) без объяснения мотивов, но с объявлением новых выборов в течение 3 месяцев (ст. 44). Если новый бюджет и налоги ещё не приняты, то действие старых продлевается еще на 6 месяцев (ст. 62). Наконец, герцогу принадлежало важное право в случае войны принимать чрезвычайные указы о военных займах и налогах. Однако действия его были не бесконтрольны. Ландтаг создавал специальный Комитет для надзора за расходованием средств на военные нужды. Для этого направлялись специальные представители в военное министерство и министерство финансов (ст. 63). В мирное время герцог тоже имел право принимать своей властью указы, временно имеющие силу закона, если «они крайне необходимы в видах государственной пользы и если их запоздалое принятие может повредить достижению тех целей, в интересах которых они принимаются» (ст. 66). Однако как уже отмечалось выше, у ландтага было право подать мотивированную жалобу на такой указ, нарушающий его прерогативы или существующие законы; в этом случае действие подобного указа приостанавливалось (ст. 67).

Что касается права вето на решения ландтага, то в Конституции этот вопрос не урегулирован. Сказано лишь, что «герцог утверждает и обнародует законы» (ст. 66). Следовательно, герцог мог не утвердить законопроект, но мог ли ландтаг преодолеть повторным решением право вето герцога, непонятно. Судя по контексту, герцог обладал правом абсолютного вето, которое ландтаг преодолеть не мог.

Законодательные полномочия герцога, бесспорно, обширны, но не безграничны. Из его ведения фактически изъяты финансовые вопросы (налоги и бюджет), его указы могли быть приостановлены мотивированными жалобами палат ландтага. Это несколько напоминает полномочия короля по Конституции Франции 1791 г., но у баденского герцога есть право роспуска Парламента, чего не было у французского короля. Есть общие моменты и с Конституционной Хартией Франции 1814 г., но там полномочия короля более обширны (например, чётко прописано право абсолютного вето), он полностью контролирует состав верхней палаты (она полностью назначается королем). Великий герцог Баденский назначал, а значит, и контролировал лишь часть верхней палаты. К тому же никакого права представления на неконституционность указов короля у французского Парламента по Хартии 1814 г. не было.

Тем самым по соотношению полномочий в сфере законодательной власти между монархом и Парламентом Конституция Бадена занимает промежуточное положение между Конституцией Франции 1791 г. (где полномочия короля минимальны) и Конституционной Хартией Франции 1814 г. (где они, наоборот, почти максимальны).

Как уже не раз отмечалось выше, Конституция Бадена 1818 г. является неполной, в ней не нашли отражения вопросы, связанные с деятельностью исполнительной и судебной власти, местного управления. Всего одна статья (ст. 64) посвящена пересмотру Конституции. Решение должно было приниматься 2\3 голосов (т. е. квалифицированным большинством) обеих палат при повышенном кворуме в 3\4 депутатов. При этом не совсем понятно, кто мог инициировать процедуру пересмотра Конституции. И подобных недоговоренностей и неясных моментов очень много по всему тексту Конституции. Поэтому ее следует признать явно незавершённой с довольно низким уровнем юридической техники.

Таким образом, в виде схемы мы может показать только законодательную ветвь власти по Конституции Бадена 1818 г., о структуре исполнительной и судебной власти судить невозможно из-за отсутствия информации в тексте Конституции.

Структура законодательной власти

Итак, исходя из анализа Конституции Бадена 1818 г. можно сделать следующие выводы. Во-первых, Баден по форме правления предстает дуалистической монархией, но не совсем типичной (если брать за образец Французскую Хартию 1814 г.). У герцога законодательных прав меньше, чем у французского короля. Во-вторых, структура законодательной власти по Конституции Бадена обладала большой спецификой. Так фактически отсутствовало деление Ландтага на верхнюю и нижнюю палаты, по сути, они были равноправны. Очень оригинален и порядок принятия законопроектов путем сложения голосов обеих палат. При этом мнение 1-ой палаты не перевешивает. В других конституциях мы такого не найдём. Всё это позволяет оценить Баденскую Конституцию 1818 г. как нетипичную, очень оригинальную по структуре и в то же время до конца недоработанную.

§ 3. Конституция королевства Баварии 26 мая 1818 г.

Ещё одним примером октроированной конституции (т. е. дарованной от имени монарха) является Конституция королевства Бавария. Она была принята почти в то же время, что и Конституция Бадена, и также во исполнение решения Венского конгресса, рекомендовавшего всем германским государствам принять конституцию. Впрочем, в Баварии процесс разработки конституции начался раньше. 1 мая 1808 г. в разгар наполеоновских войн были упразднены собрания сословных чинов, восходящие еще к XIV веку и бывшие явным пережитком Средневековья, и объявлено об учреждении народного представительства. Однако это обещание осталось невыполненным и лишь в 1814 г. по распоряжению короля была создана комиссия из высших должностных лиц для разработки текста Конституции. Работа над ней была завершена к концу 1815 г., но опубликована Конституция была лишь 26 мая 1818 г. специальным указом короля Максимилиана Иосифа Виттельсбаха.

Структура Конституции Баварии 1818 г.

Конституция состоит из 10 отделов без сплошной нумерации статей. В каждом отделе (разделе) нумерация начинается заново. В этом смысле Баварская конституция напоминает Конституцию Франции 1791 г., в которой также отсутствовала сплошная нумерация статей.

Конституция начинается с обширной преамбулы, к которой излагаются цели и мотивы короля.[343] Главными из них провозглашаются достижением общего блага подданных и «отеческая забота о благосостоянии страны». Через весь текст преамбулы красной нитью проходит мысль о том, что Конституция – это «плод свободной и твердой воли короля», извне она никем не навязана и принята по сознательному и добровольному решению монарха, стремящемуся к установлению гражданского мира, желающему скорейшего наступления прогресса, пекущемуся о благе подданных («Король находит счастье своего сердца и славу своего трона в счастье Отечества и в любви своего народа»).[344]

Характерной особенностью преамбулы является включение в её текст основополагающих принципов, определяющих основы нового государственного строя:

– свобода совести, разделение и охрана сфер государственной и церковной власти;

– свобода мнений, с законными ограничениями злоупотреблений ею;

– равный доступ к занятию государственных должностей;

– равенство в несении государственных обязанностей, в т. ч. воинской повинности;

– равенство перед законом;

– беспристрастность и неподкупность суда;

– правовой режим использования государственных финансов;

– возрождение общин (самоуправления);

– введение представительства от всех классов общества, призванное «увеличить мудрость» принимаемых решений, не ослабляя и силы правительства;

– обеспечение неприкосновенности Конституции.

После преамбулы идет основной текст Конституции, разделённый на 10 отделов (разделов):

Отдел I «Общие положения» (ст. 1–2) в нем даётся определение Баварии как конституционного монархического государства и объявляется о введении для всего королевства двухпалатного сословного собрания.

Отдел II «О Короле, о престолонаследии, о регентстве» (ст.1–22) определяет полномочия короля и регента, затрагивая и вопросы, связанные с деятельностью правительства.

Отдел III «О государственных имуществах» (ст. 1–7) регламентирует правовой режим государственных имуществ и финансов. Раздел этот весьма специфичен и восходит к Конституции Франции 1790-х гг. В Конституциях эпохи Реставрации подобный раздел встречается крайне редко.

Отдел IV «Об общих правах и обязанностях» (ст. 1—14) посвящён, как видно из названия, правам и обязанностям личности.

Отдел V «Об особых правах и обязанностях» (ст. 1–6) является дополнением к предыдущему разделу и определяет права и обязанности отдельных категорий граждан.

Отдел VI «О Собрании сословных чинов» (ст. 1–19) посвящён вопросам комплектования двух палат высшего законодательного органа Баварии.

Отдел VII «Предметы ведения сословных чинов» (ст. 1–37) определяет полномочия Баварского Парламента – Ландтага.

Отдел VIII «Об отправлении правосудия» (ст. 1–7) посвящён организации органов судебной власти.

Отдел IX «Об организации армии» (ст. 1–7).

Отдел X «О гарантии конституции» (ст. 1–7) посвящён вопросам ответственности граждан и должностных лиц за соблюдение конституции, а также процедуре пересмотра конституции.

Таким образом, Конституция Баварии насчитывает 122 статьи. По расположению разделов главенство принадлежит исполнительной власти в лице Короля или Регентства. Разделы о правах человека и законодательной власти следуют после раздела о полномочиях короля и исполнительной власти. Зато по количеству статей законодательная власть вне конкуренции (50 статей в Отделах VI и VII), исполнительной власти посвящено 22 статьи в Отделе II, судебной всего 7 (в Отделе VIII). Особенностью Баварской Конституции можно считать очень большое внимание, уделённое вопросам престолонаследия и регентства. Подробно расписаны практически все возможные варианты, которые могли возникнуть в случае смерти или болезни монарха, несовершеннолетия наследников и т. д. Обычно такое случается, когда правящий монарх испытывает сомнения в устойчивости своей династии и пытается предусмотреть все возможные направления развития событий (достаточно вспомнить эпизоды правления Карла VI в Австрии или Павла I в России, для которых вопросы престолонаследия были важнейшим направлением внутренней политики).

Еще одной особенностью Конституции Баварии является активное использование латинских терминов из римского права: «агнаты», «фидеикомиссы», «патримониальная юрисдикция», – эти и другие понятия постоянно встречаются в тексте конституции. Скорее всего, это объясняется тем, что баварское право испытывало сильное влияние старого римского права.

В целом же структура Конституции достаточно логична, разделы более-менее пропорциональны, юридическая техника – на среднем уровне.

Перейдем теперь к анализу самого текста Конституции.

Раздел о правах человека

В Конституции Баварии правам человека посвящены Отделы IV и V «Об общих правах и обязанностях» и «Об особых правах и обязанностях», вместе составляющие 20 статей (16 % объема конституции) и ряд положений преамбулы.[345] Следуют они за разделами о полномочиях короля и режиме государственных имуществ, что показывает расстановку приоритетов (в пользу исполнительной власти) авторами конституции.

Раздел об общих правах и обязанностях начинается со статей о гражданстве, которое связывается с понятием подданства, приобретаемого или по факту рождения, или натурализацией (ст. 1 Отдела IV). Для пользования частными гражданскими и политическими правами помимо подданства требуется еще достижение совершеннолетия (но возраст не указывается) и «оседлость», под которой понимается не столько факт постоянного проживания в королевстве, сколько «владение земельным имуществом, рентами и правами», занятие промыслом или занятие государственной должности (ст. 3 Отдела IV). Разграничение понятий гражданства и подданства (в обычной практике они чаще всего употребляются как слова-синонимы) является еще одной особенностью данной Конституции.

После статей о гражданстве следуют статьи о государственной службе (ст.4–5). Декларировалось, что гражданские, военные и церковные должности могли занимать только граждане Баварии, и устанавливался равный доступ к занятию этих должностей.

Специфическими и очень важными являются ст. 6–7 Отдела IV, подтверждавшие прежние указы 1808 г. об отмене личной крепостной зависимости и барщины, подлежавшей выкупу.

В ст. 8 государство гарантировало населению неприкосновенность личности, имущества и прав. Здесь же содержались традиционные выдержки из Habeas corpus act’a, но в отличие от других конституций этого периода, в предельно сокращённой форме (запрет чрезвычайных судов, задержание и арест – только по основаниям, определенным в законе и т. д.). Принудительное отчуждение частной собственности допускалось только в общегосударственных целях и за достойную компенсацию. Решение по такому вопросу должен был принимать один из высших органов государственной власти Баварии – Госсовет.

Особенностью Баварской конституции 1818 г. является объединение в одной статье положений из Habeas corpus act’a и гарантий неприкосновенности собственности.

Ещё одной особенностью можно считать большое внимание, уделённое религиозному вопросу (ему посвящено целых 8 абзацев ст. 9 и ст. 10). В стране вводилась свобода совести, правда, только в отношении лиц христианского исповедания. Для нехристиан (видимо, подразумевались прежде всего евреи) сохранялись ограничения в сфере гражданских и политических прав. Государство гарантировало неприкосновенность церковного имущества, но при этом ликвидировался налоговый и судебный иммунитет церкви. Фактически церковная власть отделялась от светской, светская власть брала обязательство не вмешиваться в духовные дела, но при этом оставляла за собой право надзора (в том смысле, что все распоряжения и законы духовной власти должны были предварительно утверждаться королем). Тем самым ни одно распоряжение Папы Римского не имело законной силы на территории Баварии до рассмотрения королем.

В ст. 11 и 14 устанавливались свобода печати и право свободного въезда и выезда из страны.

Ст. 12—3 устанавливали обязанности граждан: несение военной службы и уплату налогов без всяких изъятий, т. е. независимо от сословной принадлежности.

Однако, феодально-сословные пережитки, видимо, оставались еще слишком сильны в Баварии. Только этим можно объяснить появление в Конституции Отдела V «Об особых правах и преимуществах» (ст. 1–6). Статьи этого раздела конституции распространялись на лиц, занимающих так называемые коронные должности, имперских князей, имперское и местное дворянство. Все эти категории населения получали следующие привилегии:

– исключительное право на осуществление патримониальной юрисдикции;

– право утвердить семейные фидеикомиссы относительно недвижимости;

– особая подсудность, т. е. независимость от общих судебных учреждений;

– право своей печатью утверждать свои акты (в рамках своих земельных владений);

– особый порядок прохождения военной службы (сыновья дворян начинали службу сразу в качестве кадетов).

Все эти привилегии являлись явными пережитками феодализма и поэтому вполне закономерно были отменены в ходе революционных событий 1848 г.

Во всём остальном раздел о правах человека в Баварской конституции 1818 г. достаточно традиционен и мало чем отличается от соответствующих разделов в рассмотренных выше конституциях Франции 1814 г и Бадена 1818 г. Ряд особенностей этого раздела был отмечен выше (разделение понятий «гражданство» и «подданство», значительный интерес к религиозному вопросу, небольшой объем выдержек из Habeas corpus act’a), но большого внимания им вряд ли можно уделить в отличие от раздела о привилегиях дворянства.

Перейдём теперь к рассмотрению структуры законодательной, исполнительной и судебной власти.

Законодательная власть по Конституции Баварии 1818 г.

Вопросам, связанным с деятельностью органов законодательной власти, посвящены два раздела Баварской конституции. Отдел VI «О собрании сословных чинов» (ст. 1—19) и Отдел VII «Предметы ведения сословных чинов» (ст. 1—31)[346], т. е. 50 статей из 122 или 41 % от всего содержания Конституции. Чисто в количественном отношении это сопоставимо с Конституциями Франции 1791 г. (35 %), 1793 г. (41 %), 1814 г. (39 %). Однако, как известно, количество отнюдь не всегда переходит в качество. Посмотрим, какими же полномочиями обладал баварский парламент и мог ли он оказывать реальное воздействие на принятие политических решений.

Согласно Конституции высшим органом законодательной власти считалось Собрание сословных чинов, впоследствии получившее название Ландтаг, состоявшее из 2 палат: Палаты государственных советников (верхней) и Палаты депутатов (нижней).

Палата государственных советников комплектовалась из следующих категорий граждан:

– совершеннолетних принцев королевского дома;

– коронных должностных лиц;

– двух архиепископов (католических);

– глав прежде самостоятельных имперских княжеских и гражданских фамилий;

– назначаемого Королем епископа и президента протестантской консистории;

– лиц, назначаемых Королем наследственно или пожизненно за особые заслуги перед государством и др. (ст. 2 Отдела VI).

Таким образом, все советники верхней палаты назначались Королем, выборный принцип отсутствовал. При этом депутаты верхней палаты делились на две категории: наследственных советников (к ним относились землевладельцы, уплачивающие поземельный налог не менее 300 гульденов в год) и прижизненные (их число не должно было превышать 1/3 наследственных (ст. 4 Отдела VI)). Устанавливался также возрастной ценз (21 год для принцев королевского дома и 25 лет для всех остальных (ст. 5)).

Функции Палаты государственных советников совмещены с полномочиями Палаты депутатов, поэтому будут рассмотрены ниже. По своей структуре Палата государственных советников напоминает Палату пэров по Конституционной Хартии Франции 1814 г., а от 1-ой палаты по Конституции Бадена 1818 г. несколько отличается. Если там часть депутатов верхней палаты избиралась, то в Баварии вся верхняя палата назначалась Королем. В этом смысле Баварская конституция консервативнее Баденской.

Для действительности заседаний Палаты государственных советников требовался кворум не менее ½ состава палаты (ст. 6).

Нижняя палата (Палата депутатов) комплектовалась весьма оригинально. Она полностью избиралась, исходя из следующего норматива: от каждых 7000 семей по одному депутату (ст. 8). А вот далее распределение депутатских мандатов происходило по явно устаревшему сословному принципу. Дворяне, осуществлявшие патримониальную юрисдикцию, избирали 1/8 депутатов, католическое и протестантское духовенство – также 1/8, горожане – 1/4, землевладельцы, не осуществлявшие патримониальной юрисдикции – 2/4, от университетов – по одному депутату (ст. 8–9).

Как видим, авторы конституции сделали ставку на землевладельцев-недворян (или незнатных дворян) и горожан. Вместе они выбирали 3/4 депутатов.

Выборы проводились по административным округам сроком на 6 лет. Если в силу каких-то причин депутат выбывал досрочно, новые выборы не проводились, а выбывшего депутата замещал кандидат, занявший второе место (ст. 11). Данная норма, бесспорно, весьма оригинальна. Она позволяла сократить государственные расходы, не прибегая к досрочным выборам в течение 6-летнего срока полномочий Палаты депутатов.

В ст. 12 устанавливались требования к кандидатам в депутаты: наличие гражданства, достижение 30-летнего возраста, обладание собственностью (её размер в Конституции не указывался), исповедание одной из трех христианских религий. Если, уже будучи избранным, депутат переставал соответствовать этим требованиям, то он должен был уйти в отставку, хотя общее собрание нижней палаты могло принять решение о продолжении депутатских полномочий (ст. 14).

Депутат мог быть переизбран на второй срок (ст. 13). Вводилось обязательное личное присутствие депутатов на заседаниях и кворум в 2/3 депутатов (ст. 15). Столь большой кворум является еще одной особенностью Баварской конституции.

Законодательный процесс по Конституции Баварии напоминает аналогичный процесс по Конституции Бадена, рассмотренной выше. Проводился тот же принцип равнозначности палат. Законопроекты вносились по усмотрению короля в любую из палат. Исключение составляли финансовые законопроекты, которые, как и в Бадене, вносились вначале в Палату депутатов (ст. 18).

К основным функциям Ландтага относились следующие:

– принятие законов, касающихся личной свободы и собственности граждан, введение новых и изменение старых налогов (ст. 2–3 Отдела VII).

– согласие на введение чрезвычайных налогов (в случае чрезвычайных обстоятельств Король может ввести такие налоги или продлить действие уже действующих на полгода, но затем представить их на обсуждение ландтага (ст. 7–8).

– принятие бюджета на 6-ти летний период (ст. 5).

В ст. 9 специально оговаривалось, что палаты не могут связать свое согласие на введение новых налогов какими-либо условиями.

– согласие на получение займов; при этом, если палаты не могут быть созваны, то избирается по одному комиссару от палаты, которые дают согласие от имени палат; затем, когда по мере возможности палаты будут созваны, они должны утвердить налоговые законопроекты (ст. 14–15 Отдела VII);

– согласие на пожалование государственных имуществ или ренты в качестве государственной награды (ст. 18);

– право депутатов ландтага «выражать Королю в надлежащей форме свои общие положения и делать представления по всем предметам, входящим в круг их компетенции» (ст. 19); предварительно эти предложения должны быть обсуждены в каждой палате и только затем передаются королю (ст. 20).

– рассмотрение в порядке, описанном выше, обращений граждан или общин о нарушении их конституционных прав (ст. 21);

– возбуждение формального обвинения министров и других высших государственных чиновников в нарушении конституции, после голосования в каждой из палат обвинение с точным определением пунктов передаётся Королю, который обязан отстранить обвиняемых от должности и передать их дела на рассмотрение Верховного суда (ст. 6 Отдела X «О гарантии Конституции»).

– участие в изменении или дополнении положений Конституции (ст. 7 Отдела X).

Помимо Ландтага важным участником законодательного процесса является Король Баварии. Ему принадлежало право созыва ландтага не реже, чем 1 раз в 3 года, при этом чётко устанавливались сроки сессии: не более 2 месяцев, причем обе палаты, прежде всего, должны были рассмотреть предложения Короля (ст. 22 Отдела VII). Следовательно, именно Королю принадлежало право законодательной инициативы, у Ландтага имелось лишь право делать представления о желательности рассмотрения того или иного вопроса, окончательное же решение, выносить этот вопрос на обсуждение парламента или нет, принадлежало Королю.

К важнейшим законодательным полномочиям Короля относились также право роспуска второй палаты (с обязательным назначением новых выборов в течение 3 месяцев) и право утверждения законов (ст. 29–30), сформулированное достаточно оригинально: королевская санкция даётся не отдельно по каждому предложению ландтага, а вместе по всем принятым палатами законопроектам в конце сессии. Кроме того, обнародуя закон за своей подписью, Король должен был сослаться на то, что Государственный совет его (законопроект) заслушал, а «дорогое и верное сословное собрание обсудило и дало на него согласие» (ст. 30).

В случае несогласия Короля с предложенным законопроектом, судя по всему, Ландтаг вето Короля преодолеть не мог (во всяком случае, в тексте Конституции о такой возможности ничего не говорится). Следовательно, можно сделать вывод, что Королю принадлежало право абсолютного вето на решения ландтага.

В Конституции также говорится, что в случае разногласия палат по законопроекту, он уже не может быть обсужден в эту же сессию (ст. 28 Отдела VII). Депутаты обладали правом депутатской неприкосновенности и свободой прений (ст. 26–28). Допускалось, что депутатами могут быть министры (согласно ст. 24 «министры могут присутствовать на заседаниях обеих палат хотя бы они и не были их членами»).

Завершает Отдел VII ст. 31, согласно которой продолжение деятельности палат в случае роспуска, прекращения сессии и т. д. объявлялась незаконной.

Исходя из анализа структуры законодательной власти по Баварской конституции, можно сделать следующие выводы. Во-первых, структура законодательной власти в Баварии напоминает аналогичную структуру в Бадене и, особенно, во Франции (по Хартии 1814 г.): полностью назначаемая монархом верхняя палата и избираемая на основе имущественного ценза нижняя. Особенностью Баварского парламента (как и Баденского) являлось добавление сословного элемента при комплектовании нижней палаты. В будущем именно такой смешанный (сословно-имущественный) принцип избрания нижней палаты лег в основу комплектования Ландтага в Пруссии и Государственной Думы в России в 1906–1917 гг.

Во-вторых, что касается законодательных полномочий, то они распределены между Королем и двухпалатным Ландтагом со смещением их центра тяжести в сторону Короля (право созыва и роспуска ландтага, законодательной инициативы, абсолютного вето). Тем не менее, нельзя сказать, что Ландтаг был одной лишь декорацией. Без его санкции не мог быть принят ни один финансовый законопроект и законопроекты о личных правах и собственности граждан. У Ландтага имелось, пусть и ограниченное, право контроля за деятельностью министров и других высших чиновников в виде возможности возбуждать обвинение против них в нарушении Конституции.

Еще одной особенностью структуры баварского ландтага (как и баденского) являлась равнозначность палат: Король мог передать законопроект (кроме финансового) в любую из палат без всякой очерёдности. Поэтому делить их на верхнюю и нижнюю можно лишь с известной долей условности.

В целом структуру законодательной власти по Конституции Баварии 1818 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Исполнительная власть и местное управление по Конституции Баварии 1818 г.

Как и в Конституции Бадена, в Баварской конституции исполнительной власти уделено значительно меньшее внимание (22 статьи в Отделе II «О Короле, престолонаследии и регентстве», что составляет 18 % общего объема Конституции).[347] Объяснение этому факту – такое же. Структура исполнительной власти уже существовала задолго до создания Конституции, и её авторы, видимо, посчитали, что в дополнительной регламентации она не нуждается.

Причем в Отделе II основное внимание уделяется вопросам престолонаследия, о структуре органов исполнительной власти можно только догадываться.

В любом случае, согласно ст. 1 Отдела II Король является главой государства и исполнительной власти. Личность его священна и неприкосновенна. Королю подчиняются министры, которых он и назначает. Своеобразным посредником между министрами и Королем является Государственный Совет, функции которого в Конституции не определены.

Министры и государственные чиновники несут ответственность за точное соблюдение законов (ст. 4 Отдела X «О гарантиях Конституции»). Кроме того, устанавливалось двойное подчинение министров: за свои действия они отвечали, прежде всего, перед Королем, но с другой стороны, баварский Ландтаг имел право возбудить обвинение против министров в случае умышленного нарушения конституции (ст. 5–6 Отдела X). Тем самым, действия министров контролировались не только Королем (как непосредственным главой исполнительной власти), но и Парламентом.

В целом структуру исполнительной власти по Конституции Баварии 1818 г. можно представить в виде следующей схемы:

Необходимо также отметить, что, как и в Конституционной Хартии Франции 1814 г., в Конституции Баварии допускалось совмещение должностей министра и депутата Парламента (ст. 24 Отдела VII).

Структура местного управления в Конституции Баварии 1818 г. не раскрывается.

Судебная власть по Конституции Баварии 1818 г.

Вопросам организации судебной власти посвящен Отдел VIII «Об отправлении правосудия» (7 статей, 6 % от общего содержания Конституции).[348]

Как и раздел об исполнительной власти, раздел о судебной власти очень краток и, даже более того, поверхностен.

Определены лишь общие принципы судопроизводства. Объявлялось о том, что правосудие исходит от Короля и осуществляется королевскими судами (ст. 1 Отдела VIII), что судьи назначаются Королем, но при этом независимы в пределах своей служебной деятельности, а также несменяемы (сменить судью с должности можно было только по решению суда) (ст. 3). Королю принадлежало право помилования, смягчения и отмены наказания, но он не имел права вмешиваться в ход следствия или приостановить возникшее спорное дело (ст. 4). Отменялась конфискация имущества (кроме имущества дезертиров) (ст. 6). Объявлялось, что во всём королевстве должно действовать общее для всех гражданское и уголовное уложение (ст. 7). Отсюда можно сделать вывод, что, во-первых, вводились бессословные суды, а во-вторых, что они делились на уголовные и гражданские.

В ст. 5–6 Отдела X упоминается Высший королевский суд, рассматривавший дела по обвинению министров в нарушении конституции.

Сама же структура судов в Конституции не определена. Скорее всего, предполагалось издать специальный закон по этому вопросу.

В целом, если реконструировать структуру судебной власти Баварии по отрывочным сведениям, содержавшимся в Конституции, то она получится примерно следующей:

Порядок пересмотра Конституции

Определён в ст. 7 Отдела X «О гарантиях Конституции».[349] Инициатором пересмотра Конституции мог быть только Король. Его предложение рассматривали обе палаты Ландтага, при этом требовался повышенный кворум в 3/4 депутатов. Решение об изменении Конституции должно было приниматься не простым, а квалифицированным большинством голосов, т. е. 2/3 депутатов.

Теперь на основе краткого анализа содержания Конституции Баварии 1818 г. попробуем подвести итоги. Во-первых, по форме правления Бавария, как и Баден, предстает типичной дуалистической монархией с достаточно сильной властью Короля. Причем полномочия Короля Баварии сильнее, чем полномочия баденского герцога, например: верхняя палата в баварском парламенте полностью назначалась Королем, тогда как в Бадене она частично избиралась. В остальном полномочия баварского Короля и баденского герцога очень похожи: то же исключительное право законодательной инициативы, право роспуска нижней палаты парламента, право абсолютного вето и т. д. Эти сходства дают основания сделать вывод, что Конституции Баварии и Бадена создавались по одной и той же схеме и исходили из одной и той же государственно-правовой доктрины (сюда же с полным основанием можно добавить и Конституцию Франции 1814 г.).

Во-вторых, на примере Конституции Баварии и Бадена чётко прослеживаются региональные особенности. Прежде всего, это пережитки феодально-сословной системы, нашедшие отражение в избирательной системе германских государств, где выборы проводились на основе смешанного сословно-имущественного принципа (для сравнения, по Конституции Хартии Франции 1814 г. выборы в нижнюю палату парламента проводились на основе только имущественного ценза, пусть и очень высокого). Кроме того, в обеих германских конституциях прослеживается принцип равнозначности палат парламента. Монарх мог отправить законопроекты (кроме финансовых) для рассмотрения в любую из палат без всякой очередности. В Бадене даже практиковалось правило складывания голосов обеих палат, если при первом голосовании мнения палат расходились. Тем самым, деление палат на верхнюю и нижнюю и в Бадене, и в Баварии весьма условно.

Обращает на себя внимание и структура Конституций Бадена и Баварии. Основное внимание авторы конституций уделили структуре и полномочиям законодательной власти, которые расписаны очень подробно. Исполнительной и судебной властям внимание почти не уделяется. И это при том, что в Конституции чётко прослеживается приоритет исполнительной власти над законодательной. Такое повышенное внимание к последней объясняется, видимо, тем, что Парламента в буржуазно-правовом смысле этого слова ни в Бадене, ни в Баварии до этого не было. Отсюда и стремление законодателей максимально подробно регламентировать все вопросы, связанные с будущей деятельностью высшего органа законодательной власти.

Возвращалась к Баварской Конституции, отметим, что структуру органов государственной власти можно изобразить в виде следующей схемы:

§ 4. Конституция королевства Швеции 6 июня 1809 г.

Чтобы сделать наш обзор Конституций эпохи Реставрации более обстоятельным и представительным, обратим внимание на северную часть Европы. Объектами нашего анализа будут Конституции скандинавских государств: Швеции 1809 года и Норвегии 1814 года С точки зрения хронологии Конституцию Швеции формально нельзя отнести к эпохе Реставрации. Однако, учитывая тот факт, что Конституция Норвегии основывается во многом на шведском конституционном опыте, мы сочли необходимым рассмотреть в этом обзоре и шведскую конституцию 1809 г. Тем более, что в эпоху Реставрации она не была отменена. Следовательно, законодатели «конституционных» мод в Европе того периода сочли ее вполне приемлемой и не противоречащей новой конституционно-правовой доктрине.

Конституционное развитие Швеции восходит к очень отдалённым историческим эпохам, а шведское сословно-представительное учреждение (Риксдаг) может поспорить по древности своего происхождения с английским Парламентом. Подобные свободолюбивые традиции можно во многом объяснить спецификой социальной структуры шведского общества в эпоху Средневековья. В силу ряда причин Швеция фактически избежала крепостного права. Подавляющая часть населения из века в век оставалась свободной. Отсюда и его активное стремление участвовать в принятии политических решений. Все попытки шведских монархов, начиная с XVI века, установить абсолютистские порядки оканчивались неудачей, натыкаясь на сопротивление сословий. Последняя из них приходится на время правления талантливого и властолюбивого короля Густава III. Используя самые разные средства (в том числе и подчиненную ему организацию «шведского» масонства), в 1772 г. с помощью издания специального законодательного акта «Форма правления» ему удалось установить режим абсолютной монархии. В 1789 г. «Форма правления» была дополнена «Актом соединения и безопасности». Несмотря на последовавшее вскоре убийство Густава III противниками абсолютизма, созданный им режим сохранился при его преемнике Густаве IV. Однако тот не был столь яркой личностью, как его предшественник, что и предопределило быстрый закат абсолютизма в Швеции. К тому же большое влияние оказали события Французской революции. Слишком уж устойчивы оказались и исторически сложившиеся противоположные тенденции формирования ограниченной монархии.

Неудачное участие Швеции в войнах с Францией и Россией, вызванный этим финансовый кризис, а также умственное расстройство короля Густава IV привели к государственному перевороту 1809 г. Госсовет и Риксдаг избрали на шведский престол (во многом под давлением Наполеона) одного из его маршалов – Ж.-Б. Бернадота в качестве Регента при Густаве IV. После смерти Густава IV Бернадот стал королём под именем Карла XIII Юхана. Его избрание на престол сопровождалось изданием Конституции 6 июня 1809 г., вводившей в Швеции режим конституционной монархии. Эти события очень напоминают призвание на английский трон голландского штатгальтера Вильгельма III Оранского Парламентом после Славной революции 1688 г., что также сопровождалось изданием конституционного акта («Билль о правах»), ограничившего власть короля.

Конституция Швеции 6 июня 1809 г. носила официальное название «Форма правления», что, видимо, должно было символизировать окончательный крах абсолютистского режима, созданного Густавом III и юридически закреплённого в документе с таким же названием.[350] «Форму правления» дополняли три конституционных закона – «Порядок наследования престола» от 17 октября 1809 г., «Устав Риксдага» от 10 февраля 1810 г. и «Указ о свободе печати» от 9 мая 1810 г.

Структура Конституции Швеции 1809 г.

Шведская Конституция 1809 г. состоит из 114 статей без деления на главы. Нумерация статей – сплошная. Сам текст Конституции готовился, видимо, в большой спешке, поэтому структура Конституции получилась крайне запутанной и непоследовательной. Статьи, посвященные разным ветвям власти, зачастую смешанны друг с другом и не образуют никакой системы. Создаётся впечатление, что текст Конституции представляет собой компиляцию (причём, практически бессистемную) различных проектов, слабо связанных между собой. К тому же и уровень юридической техники явно оставляет желать лучшего. Большинство статей изложено излишне подробно и напоминает скорее инструкцию по применению, нежели конституционный документ, который должен быть кратким и предельно содержательным.

С определённой долей условности в Конституции можно выделить следующие части.

Ст. 1—16 – Общие положения, а также статьи о полномочиях Короля и Госсовета, т. е. исполнительной власти (15 % от общего объёма Конституции).

Ст. 17–36 – О структуре и функциях судебной власти сквозь призму полномочий Короля (всего 20 статей или 16 % от общего количества статей).

Ст. 49–74 и 84–89 – О структуре и функциях законодательной власти (33 статьи или 29 % от общего объёма Конституции).

Ст. 75–80 – О режиме государственных имуществ и вооруженных силах.

Ст. 81–83 – Об изменении Конституции.

Ст. 90—114 – Общие положения, в т. ч. о правах и свободах личности, престолонаследии, ответственности чиновников и т. д.

Если исходить из расположения разделов, то приоритет принадлежит исполнительной власти в лице Короля и Госсовета. Далее следует раздел, посвящённый судебной власти, что является специфической особенностью Шведской конституции, т. к. обычно этот раздел помещается после разделов об исполнительной и законодательной власти. Лишь на третьем месте расположен раздел о законодательной власти.

По процентному же содержанию статей того или иного раздела в общем объёме конституции картина совершенно иная. Основное внимание авторы Конституции уделили законодательной власти (29 %), затем следуют разделы о судебной (16 %) и исполнительной (15 %) власти. Причины этого явления, видимо, такие же, как и в случае с Конституциями Бадена и Баварии. Вопросы, связанные с комплектованием органов законодательной власти, объективно требовали большего внимания, чем другие ветви власти.

В целом же судить о приоритете той или иной ветви власти можно, лишь зная о реальном распределении полномочий между ними.

Раздел о правах и свободах личности

Подобный раздел в Шведской Конституции 1809 г. фактически отсутствует. Имеются лишь отдельные статьи, затрагивающие права и свободы личности. Прежде всего, это ст. 86, провозглашающая свободу печати, под которой понимается «право всякого шведского гражданина публиковать свои сочинения без всяких предварительных со стороны правительственной власти препятствий». При этом ни один закон не должен затрагивать свободы распространения просветительских идей.[351]

Согласно ст. 114 привилегии, права и вольности старинных сословий сохраняются в неизменном виде, кроме избирательного права. Права и привилегии дворянства и духовенства могут быть изменены только «по соглашения с этими сословиями» Риксдагом и Королем.[352] Тем самым авторы Конституции пошли по пути автоматического признания прав сословий, существовавших на момент издания Конституции. Поэтому соответствующий раздел и оказался не включён в текст Конституции.

Довольно специфически в Конституции решается религиозный вопрос и вопрос о гражданстве. Свобода вероисповеданий формально отсутствует, но согласно ст. 28 — лица, исповедующие «другие христианские религии» (т. е. не лютеранскую веру) или «моисеево вероисповедание» (т. е. иудаизм), могут назначаться на любые должности, кроме религиозного обучения. Следовательно, свобода вероисповеданий фактически устанавливается. Подобным же образом решается и вопрос о гражданстве. Натурализованные специальным указом Короля иностранцы приравниваются к шведским гражданам, но без права быть назначенными членами Госсовета (ст. 28, ч. 2).

Законодательная власть по Конституции Швеции 1809 г.

Вопросам, связанным с деятельностью законодательной власти, посвящены ст. 49–70 и 84–89 (всего 33 статьи или 29 % от общего содержания Конституции), т. е. почти в 2 раза больше, чем исполнительной и судебной ветвям власти (17 и 19 статей соответственно).[353]

Высшим органом законодательной власти провозглашается Риксдаг, который объявляется представителем шведского народа. К нему переходят права и обязанности действовавших прежде сословных генеральных штатов. Риксдаг должен был состоять из двух палат, избираемых населением согласно «органическому закону» (имелся в виду Устав Риксдага 1810 г., на момент издания Конституции его еще не существовало). Палаты провозглашались обладающими одинаковой компетенцией и одинаковым авторитетом. Сессии обеих палат должны были проводиться ежегодно с 15 января и не менее 4 месяцев (ст. 2–5). При этом Король мог созвать Риксдаг на чрезвычайную сессию, во время которой могли рассматриваться только вопросы, являвшиеся причиной созыва этой сессии (ст. 49).

Структура Риксдага, порядок избрания палат, сроки их функционирования в Конституции 1809 г. четко не определены. Согласно Уставу Риксдага 1810 г. Первая палата состояла из 150 депутатов, избиравшихся на 9 лет, каждые три года 1/3 депутатов переизбиралась. Выборы осуществлялись советами городов и муниципальными советами в сельской местности на основе имущественного ценза, размер которого не был постоянен, пересматривался каждые три года и зависел от суммы уплачиваемых налогов.

Вторая палата состояла из 230 депутатов, избиравшихся на 3 года на собраниях выборщиков: 150 от сельской местности, 80 – от городов. Тем самым выборы были двухстепенными. Имущественный ценз определялся так же, как при выборах Первой палаты.

Таким образом, Первая палата должна была выражать интересы регионов (органов местного самоуправления), а Вторая – интересы сельского и городского населения. При этом палаты были равноправны, что было специфической особенностью Шведской конституции 1809 г. и нашло отражение в оригинальном порядке принятия законопроектов. Согласно ст. 69 в случае, если мнения палат разошлись, складывались голоса депутатов обеих палат. Решение считалось принятым, если за него проголосовало больше половины от общего числа депутатов Первой и Второй палаты. Подобный порядок принятия законопроектов напоминает Конституции германских государств эпохи Реставрации, особенно Конституцию Бадена. Учитывая, что конституция Швеции появилась на 9 лет раньше, становится очевидным заимствование принципа равноправия палат в германских конституциях именно из Швеции.

Во время обыкновенной сессии порядок работы Риксдага был основан на так называемом комитетском принципе. Для «подготовления дел» создавались следующие комитеты (ст. 53).

– конституционный комитет – для выработки и рассмотрения предложений, относящихся к изменению конституционных законов, и для сообщения о них Риксдагу, а также для разбора протоколов Госсовета;

– финансовый комитет – «для расследования и сообщения Риксдагу данных о состоянии средств, об управлении и нуждах казначейства и государственном долге»;

– комитет субсидий – для обсуждения вопросов об ассигновании средств (т. е. для обсуждения проекта бюджета);

– банковский комитет – для наблюдения за ведением дел в Центральном банке;

– законодательный комитет – «для выработки проектов по усовершенствованию законов гражданских, уголовных, коммунальных и церковных, переданных ему палатами».

Уже сам перечень комитетов Риксдага (общих для обеих Палат) дает представление о его основных полномочиях, в число которых входили:

– законодательные – принятие законов совместно с королем;

– финансовые – принятие бюджета, утверждение налогов и государственных займов (ст. 57–75);

– контрольные – избрание на три года Прокурора Риксдага с правом контроля за исполнением бюджета правительством и привлечения виновных лиц к уголовной ответственности (ст. 101–103); по сути, Прокурор Риксдага выполнял функции счетной палаты;

– функция судебного и конституционного надзора (ст. 104–108) – право проводить ревизии деятельности Верховного суда 1 раз в 3 года и требовать отставки некомпетентных судей (окончательное решение принимал Король); то же самое касалось и действий членов Госсовета;

– участие в процедуре изменения Конституции (ст. 81–83).

– участие в решении вопросов престолонаследия (ст. 91–94)

– в случае продолжительной болезни Короля (свыше 12 месяцев), продолжительного отсутствия в стране (на тот же срок), несовершеннолетия наследника, пресечения прежней династии Риксдаг в течение 2 недель созывался Госсоветом и избирал Регентский Совет (от 1 до 5 человек) или новую династию.

Как видим, полномочия Риксдага весьма обширны. Однако, чтобы сделать вывод об истинном положении шведского парламента в системе государственной власти, необходимо сравнить его полномочия с полномочиями Короля и выяснить ключевые вопросы о том, кому принадлежит право законодательной инициативы и контроль над министрами, есть ли у Короля право абсолютного вето и право роспуска Риксдага.

Сразу нужно отметить, что все эти важнейшие вопросы в Конституции Швеции 1809 г. освещены весьма расплывчато и неполно, что, вне всякого сомнения, является большим недостатком Конституции.

К безусловным законодательным полномочиям Короля можно отнести следующие:

– открытие и закрытие сессии Риксдага (ст. 49);

– созыв чрезвычайной сессии (ст. 49);

– утверждение законопроектов, принятых Риксдагом (ст. 87); право вето на его решения; но при этом ст. 87 была сформулирована таким образом, что не совсем понятно, какое право вето имелось в виду: абсолютное или относительное. В тексте Конституции дословно сказано следующее: «Король без согласия Риксдага и Риксдаг без согласия Короля не могут ни издать нового закона, ни отменить старого»… Принятый Риксдагом законопроект представляется Королю, который «выслушав мнение Госсовета и Верховного суда, сообщает Риксдагу или свое согласие, или мотивы своего отказа». Далее следует самое важное. «Если Король считает необходимым передать этот законопроект на рассмотрение Риксдага, он спрашивает мнение Госсовета и Верховного суда и передаёт предложение с этими мнениями Риксдагу, который должен обсудить его». Таким образом, в тексте Конституции не упоминается о возможности Риксдага преодолеть вето короля. Следовательно, имеется в виду право абсолютного вето.

Что касается вопроса о праве законодательной инициативы, то исходя из смыслового толкования статей Конституции, можно сделать вывод, что право законодательной инициативы принадлежало в равных пропорциях как Королю, так и Риксдагу (см. ту же ст. 87, ст. 49, ст. 61–62 и др.)

Вопрос о праве досрочного роспуска Королем Риксдага решался более однозначно. Согласно ст. 109 Король имел право распустить обе палаты Риксдага, но при соблюдении двух условий: не ранее 4 месяцев после предыдущих выборов и с обязательным назначением новых выборов в течение 3 месяцев после роспуска.

Таким образом, исходя из анализа полномочий Риксдага и Короля в сфере законодательной власти, можно сделать вывод, что в Швеции по Конституции 1809 г. присутствуют черты как дуалистической, так и парламентской монархии. К первой можно отнести право абсолютного вето у Короля. Ко второй – право Риксдага на законодательную инициативу, контроль над деятельностью правительства.

В целом структуру законодательной власти по Конституции Швеции 1809 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Исполнительная власть по Конституции Швеции 1809 г.

Вопросам комплектования и функционирования органов исполнительной власти посвящены первые 16 статей Конституции (15 % от ее общего объЁма).[354]

Согласно ст. 1–2 и ст. 4 Король является главой государства и, прежде всего, исполнительной власти. Его особа «священна и почитаема», его действия «не подлежат никакой критике». Однако исполнительную власть он осуществляет не единолично, а совместно с Государственным Советом (Риксродом), состоящим из 10 членов (ст. 5). Еще в XVIII в. после смерти Карла XII сложилось правило, согласно которому членов Госсовета назначал Король, но не по своему желанию, а из трех кандидатов, представленных ему Собранием сословий (Генеральными штатами). Учитывая, что в тексте Конституции 1809 г. порядок комплектования Госсовета точно не определен (содержатся лишь требования к кандидатам – это должны быть люди «неподкупные, способные, опытные, пользующиеся хорошей репутацией, шведы по происхождению и исповедующие евангелическое учение, т. е. лютеранство (ст. 4)), то можно с большой долей вероятности предположить, что сохранился прежний порядок назначения членов Госсовета.

Из десяти членов Госсовета семеро возглавляли департаменты (министерства): иностранных дел, юстиции, военное, морское, внутренних дел, финансов, церковных дел. Остальные трое являлись своеобразными «министрами без портфеля», двое из которых обязательно должны были иметь опыт гражданской службы (ст. 6). По своему желанию Король мог назначить одного из членов Госсовета Государственным министром (канцлером), председательствовавшим в Госсовете (ст. 5).

Согласно очень важной ст. 7 все правительственные дела должны были рассматриваться в Госсовете. Было сделано только два исключения: вопросы внешней политики и военных дел. В этих сферах Король имел право принимать единоличные решения. Однако и в этих случаях требовались доклады соответствующих министров с занесением их мнения в протокол (ст. 13–15).

Окончательное решение по любому вопросу принадлежало всё-таки Королю, но по ряду наиболее важных проблем (таких как принятие новых законов, изменение структуры управления и др.), он был обязан выслушать мнение Госсовета (ст. 8). Если же окончательное решение Короля оказывалось явно противоречащим конституции, то обязанностью членов Госсовета являлось представление самых энергичных возражений против такого решения с занесением в протокол. В противном случае члены Госсовета считались ответственными за такое ошибочное решение Короля (ст. 9).

Госсовет также выполнял функции Регентского Совета в случае отъезда Короля за границу и несовершеннолетия наследника (ст. 39).

Королю также принадлежало право предоставления гражданства (ст. 28), дворянства (ст. 37), назначения на высшие церковные должности (ст. 29), на должности посланников и послов (ст. 35), должности губернаторов (ст. 35).

Но помимо этих, достаточно обширных прав, в Конституции содержался и широкий перечень обязанностей Короля, сформулированный в ст. 16. Король «должен был (!) охранять и покровительствовать справедливости и истине, противодействовать неправосудию и неправде, не вредить и не позволять другим вредить личности, чести, свободе, правам и интересам отдельных лиц, если они законным путем не уличены и не осуждены; не лишать и не позволять лишать кого бы то ни было его движимого и недвижимого имущества без предварительного следствия и приговора суда; не нарушать и не позволять нарушать неприкосновенность частного жилища; не высылать никого из одного места с другое; не оказывать давление и другим не позволять оказывать давление на чью-либо совесть; покровительствовать любым религиозным убеждениям, если они не нарушают общественного спокойствия и нравственности; руководствоваться при решении любого дела исключительно законом».

Подобные нравственно-дидактические сентенции в адрес Короля (да еще и в приказном тоне – «Король должен…») свидетельствуют о том, что в Швеции начала XIX века Король воспринимался всего лишь как обычный гражданин, должностное лицо, пусть и высшее, ответственное перед законами страны, наделенное не только правами, но и обязанностями.

Подобное отношение к личности Короля скорее подходит к парламентской монархии, нежели к дуалистической, как можно было бы подумать, исходя из полномочий королевской власти. И действительно, в будущем шведская монархия эволюционировала именно в этом направлении, превратившись уже к середине XIX века в парламентскую монархию в чистом виде, наподобие Англии.

Местное управление в Конституции Швеции 1809 г. раскрыто лишь в самых общих чертах. Согласно ст. 47, территория Швеции делится на губернии, находящиеся под властью провинциальных управлений во главе с губернаторами, назначаемыми и смещаемыми с должности Королем (ст. 35). Кроме того, в городах действовало местное самоуправление. Согласно ст. 31, жители городов, пользующиеся правом голоса при выборах в Риксдаг, могли представлять Королю трех кандидатов на должности городских голов, и Король выбирал из них одного.

Тем самым в структуре местного управления сочетаются вертикаль исполнительной власти «сверху» в лице назначаемых королем губернаторов и местное самоуправление в городах и, видимо, сельских населенных пунктах «снизу».

В целом структуру исполнительной власти по Конституции Швеции 1809 г. можно представить в виде следующей схемы:

Судебная власть по Конституции Швеции 1809 г.

Непосредственно структуре судебной власти посвящены ст. 18–27.[355] В них провозглашается, что правосудие осуществляется от имени Короля, который делегирует свои полномочия Верховному суду, назначая туда по своему усмотрению от 12 до 21 юристов. Кандидаты на эти должности должны быть опытными судьями, доказать на прежней службе свою высокую компетенцию и неподкупность (ст. 17). Верховный суд являлся высшей судебной инстанцией и рассматривал кассационные жалобы или жалобы, поданные в порядке надзора. Королю принадлежало два голоса в Верховном суде, которые должны были обязательно учитываться, даже если он лично не присутствовал на заседаниях суда (ст. 21). У Короля также имелось право помилования, но с оговоркой, что ходатайство осуждённого предварительно должно было рассматриваться в Верховном суде и Госсовете.

За деятельностью Верховного суда был установлен контроль со стороны Риксдага. Согласно ст. 101–106 каждые три года Риксдаг создавал специальную комиссию для проверки деятельности Верховного суда в целом и каждого верховного судьи в отдельности. В случае отрицательного заключения судья считался потерявшим доверие Риксдага и смещался указом Короля с назначением пенсии.

Если же в ходе ревизии или по ходатайству Прокурора Риксдага выявятся злоупотребления судей или всего Верховного суда в целом (например, вынесение явно несправедливого приговора), то в этом случае по распоряжению Риксдага создавался временный Высший суд, состоявший из президента стокгольмского королевского суда, всех министров, четырех старейших членов Госсовета, главнокомандующего столичным гарнизоном и главнокомандующего флотом, двух старейших членов стокгольмского суда и по одному старейшему чиновнику от каждого министерства. Приговор Высшего суда являлся окончательным и обжалованию не подлежал. Король мог помиловать осуждённого, но без возвращения на прежнюю должность.

Что касается судов низшего уровня, то в Конституции о них ничего не сказано. Можно только догадываться, каким образом они комплектовались и участвовали ли в этом процессе органы местного самоуправления.

В целом структуру судебной власти по Шведской Конституции можно представить в виде следующей схемы:

Порядок пересмотра Конституции

Согласно ст. 81–83 предусматривалось два варианта внесения изменений в Конституцию в зависимости от того, кто выступал с инициативой этого. В первом случае, если инициатором выступал Король, то законопроект об изменении Конституции поступал в Риксдаг и тот должен был в течении двух сессий, т. е. дважды за два года, проголосовать за этот проект. Во втором случае, если инициатива принадлежала Риксдагу, то процедура происходила в обратной последовательности: вначале Риксдаг в течение двух сессий рассматривал этот законопроект, который затем направлялся на утверждение Королю. Судя по всему, законопроект об изменении Конституции принимался в Риксдаге простым большинством голосов, как обычный закон (каких-то особых требований к количеству голосов в ст. 81–83 не предъявлялось).[356]

Таким образом, порядок внесения изменений в Конституцию нельзя назвать усложнённым. По сравнению с обычными законами вносится лишь одно дополнительное требование – двойное голосование в Риксдаге с течение двух сессий.

Проанализировав основные разделы Конституции Швеции 1809 г., попробуем подвести некоторые итоги. Во-первых, нельзя не обратить внимание на недостатки структуры Конституции. В ней не выделены главы, а статьи, посвящённые разным ветвям власти расположены некомпактно, что явно затрудняет работу с текстом Конституции. Ряд вопросов, например, о структуре первичных судов или о местном самоуправлении, вообще не разобран. Многие статьи изложены излишне подробно, другие, наоборот, чересчур кратко. Уровень юридической техники невысокий. Создается впечатление, что текст Конституции готовился в спешке разными юристами, причем их разработки механически объединили в одно целое без всякой систематизации. Этим, видимо, и можно объяснить стилевую разноголосицу и разбросанность однородных статей по всему тексту Конституции.

Во-вторых, обращает на себя внимание достаточно большой объем полномочий Риксдага, которому наравне с Королём принадлежит важнейшее право законодательной инициативы, контроль над деятельностью министров и судей. Начало и продолжительность сессий не зависят от воли Короля, ежегодно начинаются в одно и то же время (15 января) и продолжаются не менее 4 месяцев. Полномочия же Короля противоречивы. С одной стороны, они похожи на полномочия монарха в дуалистической монархии (право роспуска Парламента, абсолютное вето, назначение министров и высших судей), но с другой стороны, эти полномочия обставлены огромным количеством оговорок, которые фактически сводят их к минимуму. К тому же Король находился в сильной зависимости от Госсовета, без санкции которого он не мог принять, по сути, ни одного самостоятельного решения.

Поэтому, на наш взгляд, форму правления по Конституции Швеции 1809 г. можно охарактеризовать как переходную от дуалистической монархии к парламентской английского образца, в которой, как известно, «монарх царствует, но не правит». И последующее политическое развитие Швеции пошло именно по этому пути.

Структуру государственной власти по Конституции Швеции 1809 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

§ 5. Конституция королевства Норвегии 4 ноября 1814 г.

Конституция Норвегии 1814 г. появилась в результате довольно бурных событий, связанных с окончанием наполеоновских войн. До конца 1813 г. на протяжении нескольких веков Норвегия принадлежала Дании, несмотря на неоднократные попытки Швеции оспорить этот факт. Во время наполеоновских войн Дания являлась союзницей Франции. В результате после «битвы народов» под Лейпцигом Дания оказалась в числе проигравших. Этим тут же воспользовалась Швеция, входившая в антифранцузскую коалицию, попытавшись раз и навсегда решить «исторический спор» с Данией из-за Норвегии. Бывший наполеоновский маршал Ж.-Б. Бернадот, а теперь король Швеции, потребовал передачи Норвегии Швеции. 14 января 1814 г. датский король подписал в г. Киле договор об отказе от своих прав на Норвегию. Однако норвежское население выступило первоначально против объединения со Швецией. Его представители собрались в пригороде столицы Норвегии Христиании (Осло) Эйдсфольде и выработали текст Конституции, утверждённой 17 мая 1814 г. Одновременно, на норвежский престол был приглашен датский принц Христиан Фредерик. Естественно, такой поворот событий совершенно не устраивал Швецию.[357] Через неделю войска под командованием Ж.-Б. Бернадота вторглись на территорию Норвегии и захватили все более-менее крупные города. 14 августа 1814 года в городе Моссе был подписан договор об унии Швеции и Норвегии и отречении от норвежского престола Христиана Фредерика. Однако Бернадот был вынужден считаться со свободолюбивыми традициями норвежцев и пошел на компромисс. Второй раз за год был созван стортинг (собрание представителей норвежских сословий), который внес ряд изменений в Конституцию 17 мая 1814 года. Новый текст был принят 4 ноября, а 10 ноября получил одобрение Короля.[358]

Структура Конституции Норвегии 1814 г.

Конституция Норвегии 1814 года состоит из 112 статей, объединенных в 5 глав с буквенными обозначениями. Нумерация статей сплошная.[359]

Основному тексту предшествует небольшая преамбула, в которой от имени населения Норвежского королевства в лице депутатов стортинга объявляется о создании унии со Швецией, но с «сохранением своей Конституции», принятой 17 мая 1814 года. При этом Норвегия именуется независимым королевством со своей системой управления, объединённым со Швецией только личностью Короля.[360]

Учитывая обстоятельства принятия норвежской Конституции и содержание преамбулы, нельзя не обратить внимания на тот факт, что Конституция Норвегии не являлась октроированной, т. е. дарованной монархом. Она была принята в результате волеизъявления представителей населения в лице депутатов Стортинга. Следовательно, она носит договорный характер, а источником государственной власти провозглашается норвежский народ. Это одна из главных особенностей Конституции Норвегии, наложившая отпечаток на все её содержание.

После преамбулы следует основной текст Конституции, разделённый на 5 глав, совершенно разных по объему.

Глава А «Об образе правления и о религии» состоит всего из 2 статей.

В первой из них, по сути, повторяются положения преамбулы: Норвегия провозглашается «свободным, независимым, нераздельным и неотчуждаемым королевством, объединённым со Швецией под властью одного Короля». Форма правления определяется предельно конкретно – «ограниченная и наследственная монархия». Крайне оригинальной является вторая статья, посвященная религиозному вопросу. Евангелическо-лютеранское вероисповедание признается господствующим. Граждане Норвегии обязуются воспитывать в нём своих детей. Запрещаются иезуитские и прочие монашеские ордена, но одновременно содержится крайне одиозная норма антисемитского содержания об изгнании евреев из Норвегии («Евреи изгнаны из пределов королевства»).[361] Каким образом подобная норма, заставляющая вспомнить самые мрачные эпизоды религиозной нетерпимости из эпохи Средневековья, появилась в Век Просвещения в 1814 году и почему – остаётся только догадываться. Подобное проявление религиозной нетерпимости является ещё одной особенностью Конституции Норвегии 1814 г.

Глава В «Об исполнительной власти, о Короле и королевской семье» состоит из 46 статей (статьи 3—48), что составляет 41 % всего содержания Конституции.

Глава С. «О гражданах и законодательной власти» состоит из 37 статей (статьи 49–85), что составляет около 33 % общего объема Конституции.

Глава D «О судебной власти» очень маленькая и состоит всего лишь из 6 статей (статьи 86–91), что составляет около 5,5 % содержания Конституции.

Глава Е. «Общие постановления» содержит в себе 21 статью (статьи 92—112), посвященную правам и обязанностям граждан, а также порядку пересмотра Конституции.

Таким образом, Конституции Норвегии 1814 г. является средней по объёму. Ее структура, в отличие от рассмотренной ранее Конституции Швеции 1809 г., является достаточно стройной и логичной. Статьи чётко сгруппированы по тематическому критерию. Основное внимание авторы конституции уделили исполнительной власти, как по месту расположения (на 1-м месте), так и по объему (46 статей или 41 % всего содержания Конституции). Раздел о законодательной власти по объёму значительно уступает предыдущему (37 статей или 33 %) и расположен после него. По этим критериям приоритет явно отдан законодателями исполнительной власти.

Обращает на себя внимание очень малое внимание, уделённое судебной власти (всего 6 статей или 5,5 % содержания Конституции), а также расположение раздела о правах человека на последнем месте.

Теперь более подробно познакомимся с основными разделами Конституции.

Раздел о правах и свободах личности

Как уже было сказано, он расположен в конце Конституции в Главе Е, что показывает его малую приоритетность для составителей Конституции.[362] Набор прав, свобод и обязанностей личности достаточно традиционен.

Статья 92 устанавливает право на гражданство, которое предоставляется на следующих основаниях:

– рождение от родителей-норвежцев на территории Норвегии;

– рождение от родителей – этнических норвежцев, но проживавших за пределами Норвегии (т. е. в обоих случаях подразумевалось предоставление гражданства по так называемому «праву крови»);

– постоянное местожительство в Норвегии на протяжении 10 лет (т. е. по так называемому «праву почвы»);

– решение о натурализации иностранца, принятое Стортингом.

К этим основаниям добавляется обязательное владение норвежским языком.

Только граждане имели право поступать на государственную службу при достижении определенного возраста (30 лет – для высших судебных должностей, 25 лет – для низших судебных должностей и должности бургомистра), а также пользоваться избирательными правами (избирать с 25 лет, быть избранным – с 30 лет при наличии имущественного ценза) (ст. 92, 50).

Ст. 96–97, 99 и 102 посвящены судебно-процессуальным правам граждан и исходят из положений английского Habeas corpus act’a. Провозглашается принцип строгого соблюдения законности («никто не может быть судим иначе, как по закону, и наказан иначе, как по судебному приговору»), отмена пыток и обратной силы закона. Задержание и арест подозреваемого разрешались только с соблюдением требований закона и соответствующих процессуальных норм (ст. 99). Запрещалось проведение домашних обысков, кроме уголовных дел по специальному постановлению суда (ст. 102), т. е. фактически провозглашался принцип неприкосновенности жилища.

В ст. 99—100 устанавливалась свобода собраний и свобода печати, правда, с небольшими ограничениями. Так, правительство могло использовать силу для разгона собрания граждан, если оно нарушает общественное спокойствие, а его участники игнорируют трехкратное прочтение представителями гражданской власти постановлений законов о мятеже. Печатное произведение могло быть запрещено в случае «проповедования в нем непослушания законам, презрения к религии и добрым нравам, призывов к сопротивлению конституционным властям, возведения на кого-либо ложных и бесчестящих обвинений». При этом специально подчеркивалось право «свободно выражать свои мнения об управлении государством и о всяком другом предмете».

Ст. 104–107 были посвящены экономическим правам граждан и, прежде всего, неприкосновенности частной собственности. В этой связи запрещалась конфискация имущества, устанавливалось обязательное вознаграждение со стороны государства в случае отчуждения чьего-либо движимого или недвижимого имущества в общественных целях. Провозглашалась неприкосновенность различных видов земельных владений, а также целевое использование имущества церкви и благотворительных учреждений. В ст. 101 объявлялась свобода предпринимательской деятельности.

В Конституции устанавливались и две основные обязанности граждан – участвовать в уплате налогов (отменялись все налоговые иммунитеты (ст. 95)) и всеобщая воинская повинность с 21 года «без различия происхождения и имущественного положении» (ст. 109).

Таким образом, в тексте норвежской Конституции перечислен основной перечень прав, свобод и обязанностей граждан, известных государственно-правовой науке на тот момент.

Единственное отличие от соответствующих разделов других конституций эпохи Реставрации – это особый подход к решению религиозного вопроса. Как уже отмечалось выше, в ст. 2 устанавливалось господство лютеранского вероисповедания, евреи были обязаны покинуть пределы Норвегии. Согласно ст. 92 все высшие государственные чиновники должны были исповедовать лютеранство, а родителям вменялось в обязанность воспитывать своих детей только в лютеранском вероисповедании (ст. 2).

Тем самым, в Норвегии и фактически, и формально устанавливалась только одна, единственно возможная религия – лютеранство. Свобода вероисповеданий, не говоря уже о свободе совести, отсутствовала.

Подобные положения, несомненно, являются свидетельством пережитков средневекового прошлого с его религиозной нетерпимостью, и характеризуют Конституцию Норвегии отнюдь не с самой лучшей стороны.

Законодательная власть по Конституции Норвегии 1814 г.

Вопросам организации и деятельности законодательной власти посвящена Глава С «О гражданах и законодательной власти», состоящая из 37 статей (статьи 49–85), что составляет около 33 % от общего объема Конституции.[363] По этому показателю, а также по месторасположению раздел о законодательной власти занимает второе место после исполнительной власти, что сопоставимо с Конституциями Франции 1814 г., Швеции 1809 г., Баварии 1818 г. Особые же параллели напрашиваются в сравнении с Конституцией Царства Польского 1815 г., в которой раздел о законодательной власти также находится на втором месте и составляет 32 % от общего объема Конституции.

Глава С начинается с программной ст. 49, в которой провозглашается, что законодательную власть осуществляет народ посредством Стортинга, состоящего из двух отделений: лагтинга и одельстинга. Тем самым прямо указывается, что источником власти (прежде всего, законодательной) является не монарх, а народ Норвегии.

Избирательное право принадлежит гражданам Норвегии и делится на активное (право избирать) и пассивное (право быть избранным).

Согласно ст. 50 активное избирательное право принадлежит гражданам с 25 лет при постоянном проживании в Норвегии не менее 5 лет (ценз оседлости) и соответствии имущественному цензу. В самом тексте Конституции размер имущественного ценза не устанавливался, предполагалось, что он будет корректироваться каждые 3 года. В любом случае, как и во Франции, он представлял собой определённое количество уплачиваемых налогов. Списки всех лиц, соответствовавших этим требованиям, составлялись в городах бургомистрами, а в сельских приходах – уездным судьей и пастором (статья 51).

Избирательных прав лишались осужденные к тюремному заключению или каторжным работам, находящиеся под следствием, слабоумные, банкроты, лица, перешедшие на иностранную службу или ставшие подданными другого государства, получающие помощь от благотворительных организаций, а также лица, уличённые в покупке, продаже или двойной подаче избирательного голоса (ст. 52–53).

Право быть избранным предоставлялось с 30 лет при постоянном проживании на территории Норвегии в течение 10 лет (ст. 61). Совмещение депутатского мандата с занятиями должностей в сфере исполнительной власти не допускалось (ст. 62).

Депутаты избираются путем двухстепенных выборов. Вначале на избирательных собраниях избираются выборщики по норме: 1 выборщик от 50 горожан и 1 выборщик от каждых 100 крестьян. Затем собрания выборщиков избирают депутатов в Стортинг, либо из своих рядов, либо из числа других избирателей данного округа, От городов избиралось 38 депутатов, от сельских округов – 76. При этом нормы представительства в обоих случаях были разными, в зависимости от количества населения. В ст. 57–58 подробно расписывается, какое количество депутатов должен избрать тот или иной округ.

Таким образом, общее количество депутатов стортинга равнялось 114. Избирались они на 3 года (ст. 71), обладали депутатской неприкосновенностью (ст. 66). Им оплачивались все расходы во время работы Стортинга (ст. 65).

Стортинг состоял из двух палат, которые формировались весьма оригинально. Палаты избирались не по отдельности, а вместе. Затем, на первом заседании очередной сессии «стортинг выделял из своей среды ¼ депутатов, которые составляли верхнюю палату – лагтинг, остальные ¾ составляли нижнюю палату – одельстинг (ст. 73). Такой порядок формирования палат Парламента является одной из ярких особенностей Конституции Норвегии.

Обе палаты должны были заседать отдельно, кворум, необходимый для принятия решений, был довольно низким – всего 1/3 депутатов (ст. 73). В Конституции устанавливалась точная дата начала очередной сессии стортинга – «первый присутственный день после 10 октября каждого года» (ст. 68), кроме чрезвычайных сессий, созываемых по указу Короля, и продолжались не менее 2 месяцев. Тем самым сессии норвежского Парламента должны были проходить на регулярной основе и не зависели от воли Короля.

В отличие от Конституций Бадена, Баварии и Швеции, по которым законопроекты могли рассматриваться в любой из палат (кроме финансовых), в Норвежской конституции 1814 г. устанавливалась строгая очередность рассмотрения законопроектов. Вначале законопроект рассматривался в одельстинге, причем представлялся он либо одним из его депутатов, либо одним из членов Госсовета от имени Правительства. Это говорит о том, что законодательная инициатива принадлежала наравне как стортингу, так и правительству. Затем законопроект направлялся в лагтинг. Если лагтинг его не утверждал, то законопроект с замечаниями направлялся обратно в одельстинг, Если законопроект дважды отправлялся в лагтинг и возвращался обратно, то создавалось общее собрание двух палат, и вопрос решался квалифицированным большинством в 2/3 голосов.

После этого законопроект направлялся на утверждение Королю, который обладал правом отлагательного вето. Стортинг мог его преодолеть, если три состава стортинга последовательно подтверждали прежний законопроект. Если не проводилось досрочных выборов, это означало срок от 6 до 9 лет (ст. 79).

Таким образом, благодаря установлению очередности в рассмотрении законопроектов, в структуре Норвежского Стортинга можно четко выделить верхнюю палату (лагтинг) и нижнюю (одельстинг).

За исключением процедуры принятия законопроектов функции у палат Стортинга были общие:

– издание и отмена законов:

– установление налогов и пошлин;

– заключение государственных займов;

– контроль за расходованием государственных средств;

– утверждение ежегодной суммы на содержание Короля и его семьи;

– право требовать предъявления всех протоколов заседаний правительства, всех официальных отчётов и документов;

– право требовать сообщения сведений о всех международных договорах, заключенных Королем;

– право привлекать к ответственности высших должностных лиц, кроме Короля и членов его семьи;

– принятие в подданство иностранцев (ст. 75).

Заседания Стортинга должны были проходить в обстановке гласности и свободы прений (ст. 84).

По сравнению с полномочиями Стортинга законодательные полномочия королевской власти минимальны. В Конституции упоминается только право законодательной инициативы (да и то совместно со Стортингом), право подписания законов и право отлагательного вето (ст. 77–79). Право досрочного роспуска Стортинга в Конституции не упоминается. Король мог лишь созвать чрезвычайную сессию (ст. 69–70) и дать разрешение на продление обыкновенной сессии на срок свыше 2 месяцев (ст. 80).

В ст. 85 устанавливались гарантии безопасности заседаний Стортинга: «кто окажет послушание повелению, клонящемуся к нарушению свободы и безопасности Стортинга, является виновным в измене Отечеству».

Таким образом, попытки применить к Стортингу действия неконституционного характера (например, досрочный роспуск) приравнивались к государственной измене.

Итак, на основе анализа раздела Конституции Норвегии о законодательной ветви власти можно сделать вывод о полном преобладании в сфере законодательной власти норвежского Парламента (Стортинга) над Королем. Стортинг обладал правом законодательной инициативы, принятия законов, контроля над деятельностью Госсовета и министров, утверждал ежегодную смету на содержание королевского двора. Король был лишён права досрочного роспуска Стортинга, не имел исключительного права законодательной инициативы. На законодательный процесс он мог влиять через принадлежащее ему право вето, но оно было не абсолютным, а отлагательным, Стортинг мог его преодолеть.

Соотношение законодательных полномочий Стортинга и Короля позволяет сделать вывод о том, что по форме правления Норвегию следует причислить к парламентской конституционной монархии английского типа. По объёму полномочий норвежский Стортинг напоминает Национальное Собрание по Конституции Франции 1791 г. и Риксдаг по Конституции Швеции 1809 г.

Особенностью норвежского Стортинга является порядок формирования нижней и верхней палаты. Вначале избиралась нижняя палата, которая из своего состава избирала ¼ депутатов в верхнюю палату. Ни в одной европейской конституции 1-ой четверти XIX века такой процедуры избрания верхней палаты мы не найдем.

В целом структуру законодательной власти по Конституции Норвегии 1814 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Исполнительная власть по Конституции Норвегии 1814 г.

Вопросам комплектования и функционирования исполнительной ветви власти посвящена Глава В «Об исполнительной власти, о Короле и королевской семье», состоящая из 46 статей (ст. 3—48), что составляет 41 % от общего объема Конституции.[364] По количеству статей этот раздел занимает первое место.

Конституция провозглашает главой исполнительной власти Короля (ст. 3). Особа его священна, он не может быть ни порицаем, ни обвиняем, что означает отсутствие ответственности Короля за принимаемые решения. В ст. 5 об этом прямо сказано: «ответственность падает на его Совет».

Ст. 6–10 посвящены вопросам престолонаследия. Шведский закон о престолонаследии от 26 сентября 1810 г. объявлялся частью конституции. Престол передаётся от отца к сыну по мужской линии. В случае отсутствия наследника Король должен представить кандидатуру своего преемника парламентам Швеции и Норвегии, которые избирают специальную комиссию с равным представительством от двух государств. Именно она и утверждает кандидатуру преемника большинством голосов (ст. 7).

В случае малолетства наследника Стортинг Норвегии и Риксдаг Швеции избирают опекунский совет. До этого момента страной должен управлять Временный Госсовет, состоящий из равного количества членов Госсоветов Швеции и Норвегии (ст. 39–45).

К особе Короля предъявляется ряд требований. Он обязан исповедовать лютеранскую веру, поддерживать и охранять её (ст. 4). При вступлении на престол Король обязан принести перед Стортингом следующую присягу: «Обещаю и клянусь управлять Норвежским королевством согласно конституции и законам, в чем да поможет мне Бог и святое слово его»(ст. 9). Ежегодно Король должен определённое время проводить в Норвегии, если к тому не будет серьезных препятствий (ст. 11).

К полномочиям Короля относятся следующие:

– назначение членов Госсовета по своему усмотрению из норвежских граждан старше 30 лет; минимальная численность Госсовета – 9 человек (2 министра и 7 простых членов Госсовета) (ст. 12);

– назначение Наместника (вице-короля) для Норвегии (с 1873 года это право Короля было отменено);

– управление делами лютеранской церкви в Норвегии (ст. 16);

– право издавать указы, регулирующие торговую деятельность, таможенные сборы, обмен, промышленность и деятельность полиции; при этом данные указы не должны противоречить конституции и законам (ст. 17);

– право сбора налогов и податей, установленных Стортингом (ст. 18);

– право помилования (ст. 20);

– назначение высших должностных лиц с согласия Госсовета в гражданской, духовной и военной сферах (ст. 21), а также отрешение их от должности (включая министров и членов Госсовета) (ст. 22);

– награждение высшими государственными наградами (ст. 23);

– право назначать и увольнять персонал Двора (ст. 24);

– высшее командование сухопутными и морскими силами, но в мирное время на территории Норвегии могут находиться только норвежские войска (кроме манёвров, в которых могли участвовать не более 3000 шведских войск), которые было запрещено использовать в наступательной войне без согласия Стортинга (ст. 25);

– право объявлять войну и заключать мир, но с условием обязательного созыва Госсовета и заслушивания мнения каждого его участника с внесением в протокол; окончательное решение принимает Король (ст. 26).

Как видим, полномочия Короля достаточно обширны, особенно в военной и дипломатической сферах. Однако, почти все свои полномочия в сфере исполнительной власти Король осуществляет не единолично, а совместно с Госсоветом. В ст. 30 прямо сказано, что члены Госсовета обязаны «чистосердечно высказывать свое мнение, а Король обязан выслушивать его». Если, по мнению кого-либо из членов Госсовета, решение Короля нарушает законы и является явно вредным для государства, он обязан выразить «энергичный протест» с занесением своего мнения в протокол. В противном случае он считается ответственным за неправовое решение короля и может быть обвинён в этом одельстингом перед Верховным судом.

Ст. 31 устанавливает принцип контрассигнатуры: все приказы, исходящие лично от Короля, кроме военных, должны скрепляться подписью одного из министров.

Во время отсутствия Короля в Норвегии государственными делами управляет один из министров и как минимум, 5 членов Госсовета (ст. 13). Во время пребывания Короля в Швеции при нём обязательно должны находиться норвежский министр и 2 члена Госсовета (ст. 15). Тем самым, по своей структуре Госсовет делился на две части: норвежский (1 министр и 5 членов Госсовета) и выездной шведский (1 министр и 2 члена Госсовета).

Любое решение Короля, касающееся Норвегии, должно было в обязательном порядке пройти обсуждение в норвежской части Госсовета (ст. 15). Госсовет также принимал активное участие в учреждении Регентства (ст. 40–43).

Таким образом, главой исполнительной власти являлся Король, но его полномочия были существенно ограничены законосовещательным Госсоветом и принципом контрассигнатуры. Король управлял Норвегией через Наместника (вице-короля), но с 1873 года эта должность была отменена и функции Наместника перешли к Госсовету.

Таким образом, структура исполнительной власти в Норвегии очень напоминала шведскую. Но при этом, благодаря принципу контрассигнатуры (в Шведской Конституции 1809 г. такого принципа не было), фактическим руководителем исполнительной власти в Норвегии был не столько Король, сколько Госсовет, выполнявший функции правительства.

Местное самоуправление

В Конституции Норвегии 1814 г. этот вопрос фактически не рассматривается. По косвенным данным (ст. 57–58), Норвегия делилась на 18 округов с городским и сельским самоуправлением.

В целом структуру исполнительной власти по Конституции Норвегии 1814 г. можно представить в виде следующей схемы:

Судебная власть по Конституции Норвегии 1814 г.

Структуре и функциям судебной власти посвящена Глава D «О судебной власти», состоящая всего лишь из 6 статей (ст. 86–91) (5,5 % общего содержания Конституции).[365] В этой главе регламентируется порядок комплектования и функции только высших органов судебной власти – Высшей судебной палаты и Верховного суда.

Высшей судебной инстанцией по уголовным, гражданским делам и военным преступлениям в мирное время являлась Высшая судебная палата, состоявшая из председателя и 6 советников старше 30 лет (по военным преступлениям добавлялось еще 2 представителя от Короля). Срок их полномочий и порядок избрания (или назначения) в Конституции не устанавливался, что является её серьезным недостатком. Приговоры Высшей судебной палаты являлись окончательными и обжалованию не подлежали (ст. 88–90).

В случае возбуждения Стортингом обвинения против членов Госсовета, Высшей судебной палаты или депутатов самого Стортинга предусматривалось создание Верховного суда, который должен был действовать временно на период рассмотрения данного дела. Верховный суд состоял из Высшей судебной палаты и членов лагтинга, т. е. верхней палаты Стортинга. Обвиняемый мог отвести до 1/3 членов Верховного суда, но с тем условием, что должно остаться не менее 15 лиц (ст. 86–87). Председателем Верховного суда являлся председатель лагтинга, Приговор Верховного суда обжалованию не подлежал. Осуждённый мог обратиться только с просьбой о помиловании к Королю.

О структуре нижестоящих судов, их комплектовании в Конституции не говорится ни слова, что является явным пробелом данного документа.

В целом структуру судебной власти можно изобразить в виде следующей схемы:

Порядок пересмотра Конституции

Пересмотр Конституции предусмотрен ст. 112.[366] Предложение об изменении Конституции должно быть внесено большинством Стортинга в первую очередную сессию и опубликовано в печати. Само решение должно быть принято следующим составом Стортинга, т. е. спустя 3 года квалифицированным большинством в 2/3 голосов. При этом специально подчёркивается, что изменения могут носить лишь непринципиальный, детальный характер, не должны быть изменены общие принципы Конституции.

Таким образом, порядок пересмотра Конституции можно считать усложнённым, При этом Король полностью устранялся от возможности влиять на пересмотр Конституции.

Итак, на основе анализа содержания Конституции Норвегии 1814 г. можно сделать следующие выводы. Во-первых, Конституция Норвегии по своей форме является достаточно проработанным правовым документом, логически стройным и доступным для понимания рядовому жителю Норвегии. В этом смысле она намного превосходит Конституцию Швеции 1809 г., на которую она, бесспорно, ориентировалась, Единственным существенным недостатком является слабая проработанность раздела о судебной власти, в котором освещена только деятельность высшего уровня судебной системы. Нижестоящие суды оказались вне сферы действия Конституции.

Во-вторых, по форме правления Норвегия является конституционной парламентской монархией в чистом виде. Центр тяжести политической власти явно смещён в сторону Парламента (Стортинга). Законодательные полномочия Короля крайне ограничены (всего лишь право законодательной инициативы и право отлагательного вето). В сфере исполнительной власти полномочия Короля существенно ограничены Госсоветом, членов которого он, правда, сам назначает, и принципом контрассигнатуры. Стоит отметить, что норвежские законодатели в этом смысле пошли дальше шведских. В Швеции принцип контрассигнатуры был введён только в середине XIX века, тогда как в Норвегии уже в 1814 году, т. е. изначально. К тому же источником власти в Норвежской Конституции напрямую провозглашается народ, а в Шведской Конституции этот вопрос не раскрывается. Тем самым Норвежская Конституция выглядит не только более проработанной, чем Шведская, но и гораздо более либеральной.

В-третьих, Конституция Норвегии 1814 г. имеет и ряд специфических особенностей, присущих только ей. Прежде всего, это особый порядок формирования верхней палаты (лагтинга) из числа депутатов нижней палаты (одельстинга). Также, это крайне консервативное решение религиозного вопроса (отсутствие свободы совести и пункт об изгнании евреев из страны).

В целом же, Конституции Норвегии 1814 г. и Швеции 1809 г. имеют ярко выраженные региональные особенности (преобладание в структуре государственной власти представительных органов – Риксдага и Стортинга, крайне ограниченные полномочия Короля, значительная роль Госсовета в сфере исполнительной власти, крайне малый интерес к устройству судебной власти), и тяготеют к английской парламентской системе. Наверное, это можно объяснить и географическим критерием. Как-никак, Швеция и Норвегия находятся рядом с Великобританией.

Структуру государственной власти по Конституции Норвегии 1814 года можно показать в виде следующей схемы:

§ 6. Конституция Царства Польского 15 (27) ноября 1815 г.

Конституция Царства Польского является одним их самых ярких проявлений политики «конституционной дипломатии», наиболее активно проводившейся Россией в эпоху Реставрации. Есть все основания полагать, что одним из вдохновителей этой политики был лично Александр I. Выше мы уже отмечали его роль в создании Конституционной Хартии Франции 1814 г. и Конституций германских государств 1815–1818 гг., хотя и не все из его планов удалось реализовать. Однако наиболее широкое поле для реализации конституционных замыслов представилось Александру I в Польше.

В ходе Заграничных походов русской армии 1813–1814 гг. Россия заняла Великое герцогство Варшавское и контролировала, таким образом, около 9/10 бывшей Речи Посполитой. Основываясь на фактическом владении польскими землями, Александр I решил образовать соединённое с Россией личной унией Царство (или Королевство) Польское, в состав которого должны были первоначально войти земли этнической Польши, а в будущем, возможно, и литовские земли. Самое же важное заключалось в том, что создаваемое Царство Польское должно было обязательно получить конституционное устройство. Эту идею Александр I особенно упорно отстаивал в дискуссиях с бывшими союзниками на Венском конгрессе 1814–1815 гг.

Англия, Австрия и Франция выступили резко против подобных планов России. Их мнение выразил английский представитель лорд Кэслри в Меморандуме от 12 октября 1814 г., которого поддержал прусский представитель барон Штейн, обратившийся с личным письмом в этот же день к Александру I. Оба дипломата выступили не только против вхождения Польши в состав Российской империи, но и против введения в Царстве Польском конституционного устройства. И если первое Александр ещё мог понять (как-никак дальнейшее территориальное расширение России на Запад вряд ли могло обрадовать соседние государства и Англию, всегда выступавшую за поддержание равновесия сил в Европе), то второе вызвало его крайнее удивление, если не негодование. Ведь действительно, лорд Кэслри являлся представителем передовой и в экономическом, и в политическом отношении Англии – страны, в которой впервые в мировой истории возникла конституционная монархия, и которая в глазах представителей передового общественного мнения в континентальной Европе являлась образцом для подражания. А барон фон Штейн, фактический руководитель внутренней политики Пруссии в 1807–1813 гг., ликвидировавший остатки крепостного права, считался чуть ли не образцовым политиком-либералом, сторонником идеалов Просвещения, включая и принципы конституционализма. Позиция фон Штейна была особенно непонятна Александру I. 19 октября в ответном письме Штейну, российский император, презрев дипломатические условности, напрямую вопрошает: «Вы мне писали относительно Польши; почему же Вы, высказывающий во всех случаях только либеральные идеи, в данном случае предлагаете совершенно противоположные?»[367]

Удивление, и даже негодование Александра I понять несложно. Ведь получается явный парадокс. Он, Александр I, абсолютный монарх ратует за введение Конституции (которая при любом раскладе ограничит его власть) в будущей новой части своей империи, а конституционная Англия в лице лорда Кэслри и абсолютистская Пруссия в лице либерала фон Штейна выступают против.

В этой связи интересна аргументация своей позиции по польскому вопросу Кэслри и Штейна. В кратком изложении она представляет собой следующее.[368]

1. Предполагаемая западная граница Царства Польского, проходящая по линии Торн-Калиш – Краков, является угрожающей в отношении Австрии и, особенно, Пруссии. Кроме того, чрезмерная изломанность пограничной линии затрудняет для Пруссии всякую административную деятельность.

2. Конституция, которая превратит русскую часть Польши в Царство Польское, т. е. государство внутри Российской империи, разрушит единство внутреннего управления в России, затруднит действия российского правительства, а в «русских поляках будет поддерживать мечты о возрождении их независимости, а среди тех, которые достанутся остальным державам – причины к брожению и стремление к отделению».

Далее в письме Штейна содержится абзац с прогнозом дальнейшего развития событий в Польше, если в ней будет введена Конституция. Он настолько оригинален, что мы его приведём целиком: «Следовательно, такой порядок вещей будет содержать в себе элементы разъединения между Россией, как абсолютной монархией, и Польшей, как конституционным государством. Россия в таком исключительном положении Царства Польского найдет причины и всегда будет рада замене унии инкорпорацией. Польша же будет беспокоиться и движение примет мятежный характер, свойственный нации. Унию сменит система постепенного захвата, которая в конечном результате, после ряда новых потрясений, приведет либо к покорению, либо к отложению Царства Польского».[369] Все это вызовет военные действия, кровопролитие, а Европа устала от войн, она нуждается в мире. Поэтому, «стремясь восстановить принципы справедливости в отношении к обиженным полякам», Александр I рискует нарушить «гораздо более серьёзные отношения», а именно: мир, спокойствие и стабильность в Европе.

Вот ведь как получается у Штейна – Александр I, монарх бесспорно великий и выдающийся, поборник общеевропейского мира и стабильности, должен ради этих ценностей пожертвовать интересами своих новых подданных. Большего лицемерия представить трудно! Хотя мотивы такой позиции фон Штейна вполне понятны. В одном из предложений вышеприведенного отрывка он, по сути, проговорился, что истинным мотивом негативного отношения Пруссии к введению Конституции в Царстве Польском является опасение «брожения и стремления к отделению» в прусской и австрийской частях Польши. Это лишний раз показывает, что ни Пруссия, ни Австрия совершенно не собирались в своих частях Польских земель вводить хоть что-то, похожее на конституционное устройство.

С другой стороны, нельзя не заметить, что прогноз фон Штейна о дальнейшем развитии событий в русской части Польши вроде бы оправдался: антирусское восстание 1831 г. и последовавшая за его подавлением замена Конституции Царства Польского Органическим статутом, ликвидировавшим всякую административную автономию Польши. Но эта схожесть только внешняя. Ведь события 1831 г. произошли не из-за того, что поляки хотели большего, чем давала им Конституция, а из-за того, что основная часть её положений не соблюдалась, особенно после воцарения консервативно настроенного Николая I.

3. В качестве других аргументов вредности введения в Польше Конституции Штейн использует и Божественный промысел, «которому наскучило охранять поляков и он допустил их присоединение к другому государству», и отсутствие оснований вообще для введения в Польше конституционного строя: «в польской нации отсутствуют элементы, которые должны лежать в основе свободы – чистота нравов, уважение к человеку», просвещённость населения, наличие 3-его сословия, городского и сельского управления.[370]

Штейн договорился даже до того, что объявил разделы Речи Посполитой совершенно справедливым искуплением «исторической вины» поляков перед Европой (трехвековая анархия, развращённость магнатов, притеснения низших сословий).

В заключение Штейн предостерегает Александра I от поспешных действий: «получив свободу, до которой эта нация не доросла и к которой она не подготовлена, она получит роковой дар – как для неё самой, так и для соседней державы, с которой ей назначено остаться в соединении».[371]

Ну а что же Штейн предлагал полякам взамен Конституции? Ведь не мог он не понимать, что иноземное управление польскими землями без всяких уступок национальным чувствам поляков (подогретых обещаниями Наполеона преобразовать в будущем Великое герцогство Варшавское в самостоятельно государство) неминуемо вызовет к жизни очередное национально-освободительное движение. Штейн предлагал вместо Конституции, до которой поляки не доросли и которая вызовет нежелательные последствия в соседних странах, учредить местное самоуправление (d’Etats provinciaux), что «обеспечило бы полякам их личную и имущественную неприкосновенность, участие во внутреннем управлении и тем самым дало бы им возможность развивать свои моральные и интеллектуальные способности». К тому же это оградило бы их в известной степени от притеснений и ошибочных мероприятий власти».[372]

30 октября 1814 г. Александр I при активном участии князя А. Чарторижского подготовил обстоятельный ответ (Reponse) на Меморандум Кэслри и письмо Штейна, а затем и Дополнение к нему (Supplement a la Reponse au Memorandum anglais du 30 octobre 1814). В этих документах было дано чёткое обоснование позиции российского императора по польскому вопросу. Если отбросить дипломатические условности, естественно, присутствующие в этих документах, то основные аргументы российской стороны выглядят следующим образом.

Во-первых, Россия должна получить справедливое территориальное вознаграждение за понесенные потери в борьбе с Наполеоном и за огромные услуги, оказанные Европе; при этом в лице Польши Россия хочет получить верного союзника и навсегда обеспечить Россию защитной линией на Западе; в этой связи Александр I не хочет оставлять в своих новых владениях очаг смуты и волнений, который при обострении международной ситуации всегда может быть использован против России;

Во-вторых, необходимо учитывать последствия Французской революции и наполеоновских войн, их влияние на европейское общественное мнение в целом и польское – в частности. В письме прямо говорилось, что «Европа еще не оправилась от той пагубной моральной болезни, которая едва не нанесла смертельного удара социальному устройству народов. Является, поэтому, крайне необходимым принять действительные меры предосторожности, которые могли бы задержать распространение зачатков этой болезни, или, по крайней мере, оградить от нее северные страны». Отсюда вытекает еще одна причина морального успокоения Польши и устранения от неё каких бы то ни было поводов к принятию и распространению «этой наиболее опасной из зараз».

Поэтому вывод для Александра I был вполне очевиден: необходимо «уступить голосу уважаемых людей и европейского общественного мнения, уступить страстному желанию целой нации, с такой энергией и постоянством высказываемому в бесчисленных петициях, которые неустанно поступают из всех частей Великого Герцогства Варшавского к стопам Русского императора и в которых польский народ вручает свою судьбу в Его руки. Необходимо, наконец, помнить и о тех всегда священных правах, которые приобрела польская нация, ценой столь долгих несчастий и превратностей судьбы искупившей всё то, в чем её можно было винить».

В последней фразе явно чувствуется рука князя А. Чарторижского, которого, как польского патриота, не могли не возмутить антипольские пренебрежительные высказывания Кэслри и Штейна.

В-третьих, по поводу предложения Штейна ограничиться введением в Царстве Польском местного самоуправления Александр I и А. Чарторижский высказались в том смысле, что предложение это слишком туманное и неосуществимое без реформирования всех других сторон общественного устройства Польши. А сделать это можно только путем издания Конституции.

В заключение письма Александр и Чарторижский, по сути, отказываются от условностей дипломатического стиля и переходят к гневному обличению циничной позиции Кэслри и Штейна: «По правде говоря, есть нечто до крайности жестокое в такой манере проявлять свое участие к чужому горю – когда с одной стороны, чтобы устранить это горе, предлагают средства совершенно неприемлемые, а с другой – упорно мешают применению других, пусть даже более скромных средств, действие которых было бы быстро и верно».[373]

Аргументы, приведенные Александром I и кн. А. Чарторижским, нам кажутся более убедительными, чем доводы, представленные Кэслри и Штейном. Кроме того, приведённые выше отрывки из Дополнения к Ответу на Английский Меморандум позволяют лишний раз убедиться в том, что инициатором разработки Польской конституции и, шире, проведения политики «конституционной дипломатии» в европейских странах был именно Александр I, а не его советники. Император, что называется, не плыл по течению, используя чужие советы (как это потом часто случалось с Александром II), а был убеждённым сторонником конституционализма, генератором конституционных идей, которые он рассматривал как панацею от повторения революций, и настойчиво осуществлял их во внутренней и внешней политике России, несмотря на препятствия с самых разных сторон, включая и интриги зарубежной дипломатии.

Позиция Александра I на Великом конгрессе по польскому вопросу является еще одним аргументом, опровергающим концепцию «мнимого либерализма» Александра I, сформулированную С. Б. Окунем и поддержанную М. М. Сафоновым.

Однако вернёмся к событиям вокруг принятия Польской конституции. После обмена посланиями по польскому вопросу переговоры между бывшими союзниками по антифранцузской коалиции, по сути, зашли в тупик. Александр I твёрдо стоял на своём: в состав России на правах автономии должно войти всё бывшее Великое герцогство Варшавское, и для него должна быть разработана Конституция (по примеру Конституционной Хартии Франции 1814 г., которая была создана при самом активном участии Александр I). Из-за польского вопроса отношения между бывшими союзниками становились все более холодными, если не сказать враждебными. Дело дошло до того, что в ноябре 1814 г. Англия, Австрия и Франция заключили тайный союз против России. Пруссия в него не вошла только из-за того, что претендовала на Саксонию, чему препятствовали Англия и Австрия.

Каждая из сторон твердо стояла на своём, и всё шло к войне между бывшими союзниками. Помешал этому лишь вторичный приход Наполеона к власти и знаменитые Сто дней. Россия, Англия, Австрия и Пруссия были вынуждены вновь объединиться против общего врага, а в польском вопросе – пойти на взаимные уступки (инициатором компромисса выступил прусский уполномоченный Гарденберг). Россия отказалась от претензий на всю территорию бывшего Великого Герцогства Варшавского. Примерно ¼ его часть получала Пруссия под названием Великого герцогства Познанского. Австрии Россия передала Тарнопольский край, т. е. Восточную Галицию, отошедшую к России по договору 1809 г. Краков с прилегающей территорией объявлялся вольным городом с особым конституционным уставом под протекторатом трех держав. В обмен Австрия и Пруссия соглашались на учреждение Царства Польского в составе Российской империи (из оставшейся части Великого герцогства Варшавского) и введения там Конституции. Это компромиссное решение было закреплено в Венском трактате по польскому вопросу от 3 мая 1815 г., подписанному представителями России, Австрии и Пруссии с согласия Англии, а затем в Заключительном акте Венского конгресса от 9 июня 1815 г.[374]

Таким образом, России не удалось добиться объединения всех польских земель под своей властью. Максимум, чего смогли добиться Александр I и лидер так называемой «пророссийской» партии кн. А. Чарторижский, это выговорить в первом же параграфе Заключительного акта право дальнейшего расширения польской конституционной территории: S. M. Imperiale se reserve de donner a cet Etat jouissant d’une administration distincte, l’extension interieure qu’Elle jugera convenable». (В переводе: «Его Императорское Величество оставляет за собой право дать этому Государству, находящемуся под особым управлением, такое внутреннее устройство, которое он сочтет надлежащим»).[375]

Фактически это означало возможность присоединения в будущем к Царству Польскому других территорий, входивших в бывшую Речь Посполитую, прежде всего, Литву. Тем более уже имелся похожий прецедент: в 1811 г. к Великому княжеству Финляндскому была присоединена так называемая Старая Финляндия с г. Выборгом, отошедшая к России еще в правление Елизаветы Петровны. Данная мера вместе с обозначением Царства Польского во всех официальных документах именно государством, видимо, должна было, по мнению Александра I и А. Чарторижского, окончательно привлечь на сторону России польское общественное мнение, и сделать из поляков верных союзников. В их глазах Александр I должен был предстать если и не восстановителем польской государственности, то, как минимум, защитником и выразителем польских национальных интересов перед немецкоязычными Австрией и Пруссией. К тому же Александру I удалось добиться включения в венские трактаты обещания, что польское население, отходящее Австрии и Пруссии, получит «национальное представительство и национальные учреждения» («une representation et des institutions nationales»). Кроме того, на всем пространстве бывшей Речи Посполитой в границах 1772 г. была обещана свобода судоходства и торговли, а также свобода пограничного сообщения.[376]

Но главным для Александра I на тот момент была разработка Конституции для своих новых владений. Специального органа для этого мероприятия создано не было. Вся работа велась в ближайшем окружении императора при его самом непосредственном участии. Основой для разработки Польской Конституции стали «Принципы Конституции» изданные Александром I 25 мая 1815 г. (подготовленные А. Чарторижским) и детально разработанный конституционный проект, представленный вскоре после приезда Александра I в Польшу (12 ноября 1815 г.) А. Линовским и Л. Плятером при участии А. Чарторижского.

Александр I ознакомился с этим проектом, но он его не удовлетворил. Во-первых, он был слишком огромным по объему (11 разделов и 438 статей); для сравнения, конституционный акт Великого герцогства Варшавского был почти в 5 раз меньше. Во-вторых, проект Линовского и Плятера был слишком проникнут сословным и даже олигархическим духом, что по-мнению Александра I, не отвечало современным требованиям, предъявляемым к конституционному документу. Такого же мнения придерживался и А. Чарторижский.[377] Судя по всему, именно ему император и поручил составление нового проекта. К работе над ним Чарторижский привлек таких авторитетных польских общественных деятелей как И. Соболевский, Ст. Потоцкий и кн. Шанявский. В результате их коллективного творчества через неделю был подготовлен новый, второй по счету конституционный проект из 162 статей.

На полях этого проекта почти напротив каждой статьи Александр I карандашом сделал примечания. Общий их смысл сводился к расширению полномочий императора в отношении всех трёх ветвей власти.[378] На этом этапе к разработке Польской Конституции был подключен еще один бывший участник Негласного Комитета Н. Н. Новосильцев, подготовивший доклад по финансовым вопросам. Окончательное редактирование проекта Конституции было поручено временному министру внутренних дел Царства Польского Игнатию Соболевскому, назначенному 16 ноября 1815 г. статс-секретарем.

Наконец, после всей этой подготовительной работы Александр I подписал окончательный вариант Польской Конституции на французском языке под названием Charte Constitutionelle du Royaume de Pologne (Конституционная Хартия Царства Польского) 27 ноября 1815 г. Существует, однако, мнение, высказанное известным дореволюционным специалистом по истории Польши Ш. Ашкенази, что Польская Конституция была на самом деле подписана задним числом только 1 декабря.[379] При этом он ссылается на переписку Соболевского, Чарторижского и других польских политиков. Впрочем, не так уж и важно, какого именно числа была подписана конституция. Важнее сам факт её подписания на фоне фактического отказа правительств Пруссии и Австрии сделать то же самое в отношении их польских территорий.

Примечателен и тот факт, что в разработке Польской Конституции приняли самое активное участие бывшие члены Негласного Комитета Чарторижский и Новосильцев, что свидетельствует, на наш взгляд, о преемственности реформаторской политики Александра I до и после наполеоновских войн.

Сама Конституционная Хартия Царства Польского была опубликована уже после отъезда Александра из Варшавы 24 декабря 1815 г. Обращают на себя внимание поистине феноменально быстрые сроки подготовки этой Конституции – всего 2 недели (с 12 по 27 ноября 1815 г.). Даже на подготовку Конституциональной Хартии Франции 1814 г. (а разрабатывалась она в большой спешке) была затрачено вдвое больше времени.

Рассмотрим теперь структуру Польской Конституции и её основные разделы, посвящённые законодательной, исполнительной и судебной власти, а также местному управлению.

Структура Конституции Царства Польского 1815 г.

Конституция состояла из 7 разделов именуемых титулами и 165 статей.[380] Нумерация статей – сплошная. Преамбула как таковая в Конституции отсутствовала, хотя в первоначальном проекте она была. Однако в окончательном варианте Конституции имелось заключение, в котором декларировались цели издания конституции («добиться мира, согласия и единения в польском обществе») и содержалось обещание соблюдать положения Хартии на все времена («Мы даровали и даруем настоящую Конституционную Хартию, которую Мы признаем за Себя и за Наших наследников» – фраза эта почти дословно повторяла аналогичное обещание Людовика XVIII в Хартии Франции 1814 г., что является еще одним косвенным свидетельством участия Александра I и его советников в её разработке). Таким образом, положения, обычно содержащиеся в преамбуле, переместились в заключение, что является одной из особенностей польской конституции.

В кратком виде структура Польской Конституции 1815 г. представляет собой следующее.

Титул I «Государственные отношения Царства» состоял из 10 статей (ст. 1—10) и определял основные принципы государственного устройства Польши в составе Российской империи.

Титул II «Общие гарантии» (ст.11–34) был посвящён основным правам и обязанностям польских граждан. Всего в нем насчитывалось 24 статьи или 14,5 % от общего объема Конституции.

Титул III «О правительстве» (ст. 35–84) был посвящен структуре и полномочиям исполнительной ветви власти и делился на 5 глав.

Глава 1 «О Царе» (ст. 35–47).

Глава 2 «О регентстве» (ст.48–62).

Глава 3 «О наместнике и государственном Совете (ст. 63–75).

Глава 4 «Об отдельных частях управления» (имелось в виду центральное управление (ст. 76–82)).

Глава 5 «О воеводских управлениях» (местное управление) (ст. 83–84).

Всего в разделе об исполнительной власти содержалось 50 статей или около 30 % от общего объема Конституции.

Титул IV «О народном представительстве» был посвящен законодательной ветви власти (ст. 85—137) и делился на 6 глав.

Глава 1 «О государственном Сейме» (ст. 85—107) содержала общие положения о структуре законодательной власти в Царстве Польском.

Глава 2 «О Сенате» (ст. 108–117) определяла порядок формирования и полномочия верхней палаты Сейма.

Глава 3 «О Палате послов» (ст.118–124) определяла порядок формирования и полномочия нижней палаты.

Глава 4 «О сеймиках» (играли роль избирательных собраний от дворянства) (ст. 125–129).

Глава 5 «О гминных собраниях» (избирательные собрания от недворян) (ст. 130–134).

Глава 6 «О Советах воеводства» (ст. 135–137).

Всего в разделе о законодательной власти насчитывалось 53 статьи или 32 % от общего объема Конституции.

Титул V «О судебной власти» был посвящен структуре и полномочиям судебной власти, состоял из 15 статей (ст. 138–152), что составляло 9 % от общего объема Конституции.

Титул VI «О вооруженных силах» (ст. 153–156) состоял из 4 статей и был посвящен вопросам формирования польской армии.

Титул VII «Общие положения» состоял из 9 статей (ст.157–165) содержал переходные положения, а также некоторые нормы, не вошедшие в предыдущие разделы (например, о государственном долге, цивильном листе, отмене конфискации имущества и т. д.)

По расположению разделов (титулов) вырисовывается следующая картина. Конституция вполне логично начинается с определения основополагающих принципов системы государственного устройства Царства Польского. Затем следует раздел о правах и свободах личности. Что касается ветвей государственной власти, то приоритет явно отдаётся исполнительной власти, раздел о которой стоит впереди разделов о законодательной и судебной власти. Таким образом, по очередности разделов Конституция Польши почти в точности повторяет Конституционную Хартию Франции 1814 г.

Если же посмотреть на процентное соотношение статей, посвящённых тому или иному вопросу, то правам человека посвящено примерно 14,5 % объема Конституции, исполнительной власти – 30 %, законодательной – 32 %, судебной – 9 %.

Как видим, по этому критерию исполнительная власть не только не превосходит законодательную, но и даже немного уступает ей (30 % против 32 %). Впрочем, в Конституционной Хартии Франции 1814 г. наблюдалась схожая картина: исполнительной власти было посвящено приблизительно 18,5 % статей, законодательной – 39 %, т. е. разрыв более чем двукратный в пользу законодательной власти. Но факт этот свидетельствовал только о большем интересе авторов Конституции к структуре законодательной власти. Фактическое же распределение полномочий между ветвями власти было совершенно иным – с явным преобладанием власти исполнительной.

Обращает на себя внимание и сравнительно малое количество статей, посвященных судебной власти (всего 9 %). Столько же было только в Конституции Франции 1799 г. (9,5 %). В Хартии Франции 1814 г. число таких статей составило 16 %. По сравнению с разделами об исполнительной и законодательной власти (30 % и 32 %) судебная власть в Польской конституции оказалась явно на второстепенных позициях.

Перейдем теперь к рассмотрению основных разделов польской Конституции.

Раздел о правах человека

Правам и свободам человека был посвящён Титул II под названием «Общие гарантии», состоявший из 24 статей (ст. 11–34).[381] В ст. 11–15, с которых и начинается раздел о правах человека, фактически устанавливалась свобода вероисповеданий. Римско-католическая религия, которую исповедовало большинство поляков, признавалась предметом особого попечения правительства, но без ущерба другим вероисповеданиям, которые «в равной мере будут пользоваться защитой правительства». При этом специально указывалось, что «различие христианских вероисповеданий не устанавливает никакого различия в пользовании гражданскими и политическими правами» (ст. 11). Данная норма о свободе и равенстве вероисповеданий резко контрастировала со схожими нормами Конституций Швеции 1809 г. и Норвегии 1814 г., в которых довольно жёстко устанавливалась возможность исповедания только одной лютеранской религии. В этой связи Польская Конституция 1815 г. выглядит намного демократичнее.

В ст. 12–15 объявлялось об особом статусе духовенства, которое теперь находилось под особым «покровительством законов и правительства». Кроме того, гарантировалась неотчуждаемость церковного имущества.

То, что раздел о правах человека начинается со статей, посвящённых религиозному вопросу, объясняется, видимо, тем, что русское правительство придавало ему первостепенное значение и пыталось развеять опасения польского общества о возможных притеснениях католической церкви. Прекрасно понимая степень влияния католической церкви на умы населения, Александр I, обещая ей покровительство, стремился превратить её в своего союзника. Одновременно гарантировались и права религиозных меньшинств, в том числе, естественно, и православных.

Подобный подход авторов конституции, бесспорно, является очень взвешенным и дальновидным, свидетельствующим о понимании всей сложности конфессиональных и политических проблем на польской территории.

После пяти статей, регламентировавших вопросы вероисповедания, следовали статьи, провозглашавшие свободу печати (ст. 16) и равенство всех граждан перед законом («закон покровительствует в равной мере всем гражданам без различия их сословия и звания») (ст. 17).

Затем следовал традиционный блок статей, регламентировавший права граждан в сфере судопроизводства (ст.18–25). По сути это были выдержки из Habeas corpus act’a: запрет произвольного ареста («никто не может быть взят под страну иначе, как с соблюдением форм и в случаях, предусмотренных законом»), обязательное объявление причин задержания в письменной форме, ограничение продолжительности ареста (задержания) тремя сутками, возможность освобождения из-под ареста под поручительство или залог, наложение наказания только на основании законов («никто не может подлежать наказанию иначе, как на основании действующих законов и решения соответствующего установления»).

Помимо этих традиционных для конституционного права норм появилось и кое-что новое, характерное только для Польши. В частности, отбытие наказания для польских граждан разрешалось только в пределах Царства Польского, запрещалась высылка из Польши и, наоборот, разрешалась свобода передвижения по стране и перемещения имущества (ст.24–25).

В ст. 26–27 декларировалась неприкосновенность права собственности, которое к тому же объявлялось еще и священным: «никакая власть не может посягнуть на нее под каким бы то ни было предлогом; всякий, посягающий на чужую собственность, почитается нарушителем общественной безопасности и, как таковой, наказывается». Правительство, правда, имело право отчуждения частной собственности в интересах «общественной пользы», но только «за справедливое и предварительное вознаграждение».

Ст. 28–29 являются нетрадиционными для Конституций эпохи Реставрации и присущими только Польше. В них объявлялось, что все административное и военное делопроизводство должно было вестись только на польском языке, а все государственные должности замещаться только поляками. Впрочем, в ст. 33 вводилось исключение из этого правила: на государственную службу допускались и иностранцы, но с соблюдением ряда условий: пятилетнее пребывание на территории Польши, принятие польского гражданства (по поводу сохранения первоначального гражданства ничего не говорится), владение собственностью (судя по всему, недвижимой), беспорочное поведение. Согласно же ст. 34 Царь имел право по собственному усмотрению или по представлению Госсовета назначать на государственные должности иностранцев, «отличающихся своими талантами».

Наконец, в очень важной ст. 31 объявлялось о праве польского народа «иметь на вечные времена народное представительство», именующееся Сеймом, состоящем из особы Царя и двух палат: Сената и Палаты послов. Избирательные права польских граждан достаточно подробно устанавливаются в Титуле IV «О народном представительстве».

Завершая анализ раздела о правах человека, следует отметить, что в целом он достаточно традиционен для Конституций эпохи Реставрации и в общих чертах напоминает Конституционную Хартию Франции 1814 г. и Конституции Бадена и Баварии: то же провозглашение равенства граждан перед законом, свободы печати и вероисповеданий, выдержки из Habeas corpus act’a, неприкосновенность права собственности и т. д. Похож и сам порядок (очередность) перечисления прав и свобод. Например, статьи о праве собственности следуют после статей о равенстве граждан перед законом.

Но при этом раздел о правах человека в Польской Конституции 1815 г. имеет и свои особенности, объясняемые особой остротой национального и религиозного вопроса на польской территории. Именно поэтому большое внимание уделено гарантиям свободного исповедания католической религии (с этого и начинается раздел о правах человека); польский язык объявлялся государственным, а государственные должности могли занимать только поляки (за некоторыми исключениями), знание польского языка для чиновников было обязательным.

Судя по всему, пойдя на такие уступки польскому общественному мнению, отличавшемуся развитым национальным самосознанием, Александр I рассчитывал получить в лице поляков верных и надежных союзников на западных границах Российской империи. Как показало дальнейшее развитие событий, расчеты эти оправдались не в полной мере. О причинах этого мы поговорим ниже. Сейчас же прейдем к рассмотрению структуры и компетенции ветвей государственной власти.

Структура законодательной власти

Вопросам комплектования и функционирования законодательной власти посвящён четвертый Раздел (Титул) Конституции под названием «О народном представительстве», состоящий из пяти глав и 53 статей (ст. 85-137), что составляет 32 % от общего объема Конституции. Кроме того, этим же вопросам посвящено и несколько общих статей в первых двух разделах Конституции, например, уже упоминавшаяся ст. 31.[382] Несмотря на то, что в количественном отношении статьи, посвящённые законодательной власти, занимают первое место в Конституции, в качественном отношении дело обстоит по-иному. Раздел о законодательной власти, как уже отмечалось выше, расположен после раздела об исполнительной власти. Следовательно, в общей структуре государственных органов власти приоритет принадлежал исполнительной власти, а не законодательной.

Итак, по Конституции высшим органом законодательной власти являлся Сейм, состоявший из Царя и двух палат: Сената и Палаты послов (ст. 31, 86).

Сейм должен был созываться каждые два года на сессию продолжительностью в 30 дней по специальному указу Царя. Царь также имел право продолжить сессию, отсрочить или вообще распустить Сейм, не объясняя мотивов своего решения. В любой момент он мог созвать чрезвычайный Сейм (ст. 87–88). Во время сессии депутаты обеих палат обладали правом депутатской неприкосновенности (ст. 89).

В статье 93 содержится косвенная информация, из анализа которой можно сделать вывод о том, что Царь может не созывать Сейм максимум 4 года (если Сейм не принял проект нового бюджета, то старый бюджет продолжал действовать, но не более 4 лет; следовательно, через 4 года Сейм всё-таки должен был быть созван).

Сейм состоял из двух палат.

Верхняя палата – Сенат – состояла из следующих лиц:

– принцев Императорской и Царской крови (при этом почему-то проводилось различие между титулами Императора и Царя; либо это смысловая ошибка при переводе текста конституции на русский язык, либо допускалось, что Российским императором и Царем Польши могут быть разные лица);

– епископов;

– воевод;

– кастелянов.

Все они назначались Царем пожизненно. При этом вводился и некоторый элемент выборности. Сенат через Наместника выдвигал две кандидатуры (кроме принцев императорской фамилии), из которых Царь выбирал одну. Этот человек и становился сенатором. (ст. 110). Первый состав Сената, видимо, должен был полностью назначаться Царем, хотя напрямую в тексте Конституции об этом не говорится.

К кандидату в сенаторы предъявлялись следующие требования: следовало быть старше 35 лет (возрастной ценз) и уплачивать прямых налогов на сумму не менее 2000 флоринов в год (имущественный ценз) (ст. 111).

Принцы императорской семьи становились сенаторами с 18 лет (ст. 112).

В отличие от Палаты пэров по Конституционной Хартии Франции 1814 года, численно не ограниченной, Сенат по Польской Конституции 1815 года имел строго определённое число депутатов (вернее верхнюю границу) – не более половины от Палаты послов. Учитывая, что нижняя палата состояла из 128 депутатов, численность Сената, следовательно, не могла превышать 64 человека (ст. 109).

Функции Сената были следующими:

– участие в законодательном процессе наравне с Палатой послов (ст. 114–115);

– вынесение решения о предании суду за должностные преступления сенаторов, министров, государственных советников и референдариев по предложению Царя, Наместника и по обвинению их Палатой послов (ст. 116);

– утверждение избирательных списков в сеймиках и гминных собраниях, решение вопросов о действительности этих собраний (ст. 117).

Сенат не мог быть распущен Царем (хотя прямо об этом не говорилось, но подразумевалось, учитывая пожизненный статус сенаторов), но созывался только по его распоряжению (ст. 115).

Нижняя палата именовалась Палатой Послов и состояла из двух категорий депутатов: 77 – от дворянских сеймиков, по одному от каждого повета (административного округа) и 51 – от так называемых гминных округов (недворянских), из них 8 депутатов от Варшавы, 43 – от остальных городов (ст. 119). Тем самым общая численность депутатов Палаты послов составляла 128 человек.

Обе категории депутатов избирались сроком на 6 лет с правом переизбрания. Каждые 2 года 1/3 депутатского корпуса обновлялась (ст. 120). Требования к кандидатам в депутаты предъявлялись следующие: необходимо было быть старше 30 лет (возрастной ценз), быть гражданином Царства Польского и уплачивать налоги, не менее чем на 100 флоринов в год (имущественный ценз) (ст. 121).

Довольно противоречиво решался вопрос о том, может ли государственный чиновник (гражданский или военный) быть депутатом нижней палаты. С одной стороны, согласно ст. 123, если депутат Сейма примет какую-либо должность, оплачиваемую из государственного казначейства, то он лишается депутатского мандата, созывается новый сеймик или гминное собрание и избирается новый депутат. Но с другой стороны, существует и ряд данных, косвенно свидетельствующий о возможности совмещения депутатского мандата с государственной службой. Так, в ст. 122 говорится, что чиновник, находящийся на гражданской или военной государственной службе, не может быть избран депутатом без предварительного согласия своего начальства. Получается, что если начальник согласен, то чиновник вполне может выставить свою кандидатуру на выборы в Палату послов. Ст. 123 в этом случае не действовала, т. к. была сформулирована таким образом, что распространялась только на лиц, ставших чиновниками во время исполнения депутатских обязанностей, а не до этого.

О возможности чиновников избираться в Сейм свидетельствует и ст. 101, согласно которой члены Госсовета «не участвуют в подаче голосов, если состоят сенаторами, послами или депутатами», т. е. вполне допускалось совмещение исполнительных и законодательных полномочий. Для сравнения точно такая же норма содержалась и в Конституционной Хартии Франции 1814 года, министры там могли быть членами и палаты пэров, и палаты депутатов (ст. 54 в Конституционной Хартии Франции 1814 г.). Это лишний раз доказывает, что источник и Хартии Франции 1814 года и Конституции Царства Польского 1815 года один и тот же.

К избирателям, как и к кандидатам в депутаты, также предъявляются определенные требования. Дворяне допускались к участию в голосовании в сеймиках, если были старше 21 года, пользовались гражданскими правами, были внесены в дворянскую книгу повета и владели хоть какой-нибудь недвижимой собственностью (ст. 127), минимальная стоимость которой не устанавливалась. Что касается недворян, то для участия в гминных собраниях выдвигались такие же требования, как и к дворянам за исключением имущественного ценза, который устанавливался или не устанавливался в зависимости от категории избирателей, каковых было пять:

– собственники – недворяне, владеющие недвижимым имуществом и уплачивающие за него какой-либо налог;

– фабриканты, хозяева мастерских, торговцы, владеющие имуществом на сумму более 10000 флоринов;

– все настоятели и викарии;

– профессора, учителя и лица, на которых возложено народное просвещение;

– художники и лица, отмеченные талантами, знаниями или заслугами по торговле или искусствам (ст. 131).

Для последних трех категорий имущественный ценз не полагался. Списки собственников составлялись советом воеводства; список фабрикантов, торговцев, художников и почетных граждан – комиссией внутренних дел; список настоятелей и викариев, деятелей народного просвещения – комиссией вероисповеданий и народного просвещения (ст. 133).

Таким образом, выборы являлись двухстепенными с весьма умеренным имущественным цензом (высоким он был только для представителей буржуазии – 10000 флоринов). Для сравнения, по Хартии Франции 1814 года для избирателей независимо от сословной принадлежности устанавливался имущественный ценз в 300 франков прямых налогов при возрастном цензе в 30 лет (ст. 40 Хартии 1814 г.) И это при том, что стоимость франка была выше стоимости польского флорина (злотого). Тем самым Польская Конституция 1815 г. была, с точки зрения избирательного права, намного либеральнее Конституционной Хартии Франции 1814 г., хотя содержались в ней и явно консервативные элементы. Прежде всего, это проявилось в преобладании представителей дворянства среди депутатов Сейма (77 против 51). Это говорит о том, что Александр I и его советники по-прежнему делали ставку на дворянство, видимо, считая его наиболее просвещённой и прогрессивной частью общества, способной понять истинные нужды государства и способствовать правительству в проведении необходимых преобразований. В связи с этим становится понятным, почему для польских дворян был установлен столь минимальный имущественный ценз – всего лишь владение какой-нибудь недвижимой собственностью без указания размера. Понятно, и почему в число избирателей были включены учёные, учителя, художники и другие лица творческих профессий без всякого имущественного ценза. Правительство делало ставку на просвещённую часть общества, к которой относило, прежде всего, дворян и учёных. Именно они и должны были стать социальной опорой нового режима, проводниками политики Александра I. А вот к местной буржуазии авторы Конституции относились с явным недоверием, видимо, подозревая её в сочувствии Французской революции и памятуя роль французского третьего сословия в революционных событиях. Отсюда и крайне высокий имущественный ценз для польских предпринимателей – 10000 флоринов.

Нижняя палата в отличие от Сената могла быть в любой момент досрочно распущена указом Царя без объяснения мотивов, но с обязательным назначением новых выборов в течение 2 месяцев (ст. 124). Норма это вполне традиционна для Конституций эпохи Реставрации. Единственное отличие заключается в том, что по Польской Конституции новые выборы должны быть назначены в течение 2 месяцев, тогда как в других аналогичных конституциях устанавливался трехмесячный срок (например, ст. 50 Конституционной Хартии Франции 1814 г. или ст. 44 Конституции Бадена 1818 г.). Опять же, это свидетельствует о большей либеральности Польской конституции.

Характерной особенностью Польской Конституции 1815 г. является равнозначность палат Сейма. Согласно ст. 97 законопроекты вносятся по усмотрению Царя в любую из палат. Исключение составляют финансовые законопроекты (о бюджете, налогах и т. д.), которые в обязательном порядке вносятся вначале в Палату послов. Тем самым лишь с определенной долей условности палаты Сейма можно разделить на верхнюю и нижнюю. Поэтому и функции Сейма изложены как общие для обеих палат (ст. 90–92):

– обсуждение всех проектов гражданских, уголовных и административных установлений, переданных Госсоветом от имени Царя, а также проектов изменения Конституционных установлений, касающихся Сейма, Госсовета, суда и правительственных комиссий;

– обсуждение предложений Царя по финансовым вопросам (увеличение или уменьшение налогов, пошлин, составление бюджета, эмиссия денег, набор новобранцев и «другие вопросы, которые будут переданы Государем», т. е. тем самым в Конституции определены только минимальные полномочия Сейма, которые в будущем могли быть расширены); – обсуждение годовых отчётов правительства о положении края, а также сообщений Царя на основании этих отчетов;

– рассмотрение запросов, жалоб и предложений избирателей, переданных через депутатов, с последующей передачей их Госсовету и Царю; по распоряжению Царя такой запрос или предложение может быть передано через Госсовет обратно в Сейм в качестве законопроекта.

Исходя из анализа функций Сейма, мы видим, что обе палаты лишены права законодательной инициативы. Ст. 96 и 97 только подтверждают этот вывод: «проекты законов, составленные Госсоветом, вносятся в Сейм, по повелению Царя, членами Госсовета»; «по усмотрению Царя проекты вносятся или в палату сенаторов, или в палату послов».

Сам законодательный процесс достаточно чётко прописан в Конституции. Выглядит он следующим образом. Право законодательной инициативы принадлежит только Царю. По его поручению Госсовет готовит проекты законов, которые вносятся во время сессии в любую из палат (кроме финансовых законопроектов). Обе палаты избирают из своих рядов по три комиссии: финансовую, гражданского и уголовного законодательства, органического и административного законодательства (в Сенате каждая комиссия состоит из 3 сенаторов, в Палате послов – из 5 депутатов). Именно в этих комиссиях предварительно рассматриваются соответствующие законопроекты. Затем они представляются на обсуждение всей палаты (ст. 98). Сейм не имел права вносить изменения в законопроекты, сделать это мог только Госсовет на основе замечаний, представленных соответствующими комиссиями палат Сейма (ст. 99). Обсуждение в палатах должно было проходить гласно, но по требованию 1/10 депутатов могло быть объявлено закрытое заседание (ст. 95). Во время обсуждения депутаты могли выступать с речами только «по памяти», пользоваться письменными записями могли только члены Госсовета и члены соответствующих комиссий палат (ст. 100).

Голосование велось вслух, законопроект принимался простым большинством голосов и затем передавался в другую палату, которая рассматривала его в целом без внесения каких-либо изменений (ст. 102). При равенстве голосов проект считался принятым. Затем законопроект подавался на утверждение Царя. Если он «откажет в утверждении, то проект падает» (ст. 105), т. е. Царю принадлежало право абсолютного вето. Если Царь подписывает законопроект, то он «обнародуется в установленной форме» и становится законом.

В целом законодательный процесс по Польской Конституции 1815 г. напоминает соответствующий процесс по Конституции Бадена 1818 г. Единственное отличие – в Баденской Конституции голоса депутатов обеих палат складываются, а в Польской – нет. В остальном – полное сходство: и равенство палат, и отсутствие права законодательной инициативы у Парламента, и право абсолютного вето и роспуска нижней палаты у монарха.

Если же подводить итоги по структуре законодательной власти по Польской Конституции 1815 г., то можно сделать следующие выводы. Во-первых, польский Сейм получил минимальные полномочия без права законодательной инициативы. У монарха сохранились значительные законодательные полномочия: право законодательной инициативы, абсолютного вето, роспуска нижней палаты Сейма. Однако принимать законы единолично монарх не мог, требовалось обязательное обсуждение в Палатах Сейма. Тем самым центр тяжести законодательной власти был явно смещен в сторону монарха, а не Парламента.

Во-вторых, в виде своеобразной компенсации порядок выборов в обе платы Сейма был установлен весьма либеральный. Особенно хорошо это заметно на фоне Конституционной Хартии Франции 1814 г., ставшей первым конституционным документом эпохи Реставрации. Если там верхняя палата целиком назначалась монархом, то в польской Конституции вводилось некое подобие усечённых выборов. Царь выбирал сенатора из двух кандидатур, предложенных Сенатом. Нижняя палата во Франции избиралась на основе очень высокого имущественного ценза (уплата 300 франков прямых налогов), польская же Палата послов избиралась по смешанной системе от разных категорий населения. При этом высокий ценз был установлен только для предпринимателей (капитал в 10000 флоринов), для дворян требовалось владеть любым недвижимым имуществом, для собственников – недворян (подразумевались горожане) – платить любой прямой налог, для учёных и лиц творческих профессий, духовенства имущественный ценз не устанавливался. Однако, это отнюдь не свидетельствует об особой демократичности законодательной власти в Царстве Польском. Законодательные полномочия монарха такая либеральная избирательная система никоим образом не затрагивала.

В-третьих, обращает на себя внимание чёткость и полнота в определении полномочий всех субъектов законодательной власти и законодательного процесса, который, как уже отмечалось выше, напоминает процедуру принятия законов в германских Конституциях того же периода. Фактическое равноправие Сената и Палаты послов при обсуждении законопроектов является, бесспорно, одной из специфических особенностей Польской Конституции 1815 года.

В целом структуру законодательной власти можно изобразить в виде следующей схемы:

Структура исполнительной власти

Вопросам комплектования и функционирования исполнительной власти посвящен Титул III под названием «О правительстве», состоящий из пяти глав и 50 статей (30 % от общего объема Конституции) (ст. 35–84), а также несколько статей в Титуле I «Государственные отношения Царства» (например, ст. 5–9).[383] Раздел об исполнительной власти предшествует разделу о власти законодательной, что свидетельствует о приоритете исполнительной власти в структуре государственных органов власти Царства Польского.

Согласно ст. 35–36 главой исполнительной власти является Царь («правительство зиждется в Особе Царя, он отправляет во всей полноте функции исполнительной власти. Всякая исполнительная власть и административная власть исходит только от него»), его особа священна и неприкосновенна. Все государственные акты всех ветвей власти издаются от имени Царя (ст. 37).

Согласно Конституции Царь обладал следующими полномочиями:

– управление вооруженными силами, назначение командующих и офицеров (ст. 38);

– объявление войны и заключение мирных договоров и трактатов (ст. 40);

– назначение сенаторов, министров, членов Госсовета, референдариев, глав воеводских комиссий, дипломатических и торговых агентов (ст. 41);

– назначение судей всех судов, архиепископов и епископов различных исповеданий (ст. 42);

– право помилования (ст. 43);

– распоряжение бюджетом (ст. 39);

– возведение в дворянство, награждение высшими наградами, предоставление гражданских прав и почетных званий (ст. 46);

– назначение и отзыв Наместника (ст. 5);

– законодательные функции (назначение сроков сессии Сейма, право законодательной инициативы (ст. 97), право абсолютного вето на решения Сейма (ст. 105), право досрочного роспуска Палаты послов с назначением новых выборов (ст. 124)).

Как видим, полномочия Царя очень обширны и распространяются на все ветви власти. Вне всякого сомнения, он является центральной фигурой всей системы государственного управления. Но при этом Царь – отнюдь не неограниченный монарх. Его огромные полномочия все-таки ограничены нормами Конституции. Согласно ст. 45 при вступлении на престол во время коронации монарх и его наследники должны произносить следующую клятву: «Обещаюсь и клянусь перед Богом и Евангелием, что буду сохранять и требовать соблюдения Конституционной Хартии всей Моей властью». Мало того, согласно ст. 47 все указы и повеления царя должны быть контрассигнованы соответствующим министром (главой департамента), который тем самым берет на себя ответственность за то, что такой указ не противоречит Конституции и действующим законам.

Принцип контрассигнатуры, как известно, характерен для английской парламентской монархии. Примерно в таком виде он был воспроизведён в Конституции Франции 1791 г. Норма эта, бесспорно, крайне важна с точки зрения дополнительных гарантий для реализации принципа законности в управлении государством. Авторы Польской Конституции 1815 г. пошли явно дальше разработчиков Конституционной Хартии Франции 1814 г., где этот принцип даже не упоминается. Александр I тем самым пошел на определенное самоограничение собственной власти. Какими мотивами он при этом руководствовался, наверное, навсегда останется загадкой. Может быть, хотел показать пример бескорыстия для будущих поколений, а может быть, рассматривал принцип контрассигнатуры как гарантию избежания ошибок при принятии важных политических решений. Хотя эту норму можно рассматривать и в том смысле, что монарх не всесилен, знать всех тонкостей управления не может и, следовательно, вполне может совершить ошибку. Министр же как бы страхует его от этого, беря на себя всю ответственность за возможное неправильное решение монарха. К тому же еще не известно, как эта норма действовала бы на практике, хватило бы у министра смелости указать на ошибочное решение монарха. Но в любом случае, принцип контрассигнатуры ограничивал власть Царя, и это факт.

Значительное внимание в Конституции уделяется вопросам, связанным с введением регентства (Глава II Титула 3, ст. 48–62). Процедура введения регентства следующая. Об объявлении регентства в России извещается наместник, который обязан созвать Сенат для введения регентства в Царстве Польском. Оно состоит из регента России, 4 депутатов от Сената и министра – статс-секретаря, заседает в столице Российской империи. Власть регентства равна власти Царя за исключением назначения сенаторов (ст. 52). Вступив на престол, Царь может отметить все назначения, сделанные во время регентства. Члены регентства Царства Польского отвечают «лично и имущественно» за всё, совершённое вопреки конституции и законам (ст. 55). Все члены регентства приносят присягу на верность Конституции. После прекращения регентства его члены должны представить Царю отчет о своих действиях.

Таким образом, все возможные нюансы, связанные с введением в Царстве Польском регентства, изложены очень тщательно. Объясняется это стремлением авторов Конституции не допустить возможного вакуума власти в случае наступления чрезвычайных обстоятельств (несовершеннолетие наследника, слабоумие императора и т. д.).

В обычной же обстановке все полномочия в сфере исполнительной власти сосредотачивались в руках императора (Царя). Однако, учитывая тот факт, что будучи императором огромной Российской империи, Царь вряд ли будет постоянно находиться на территории Польши, авторы Конституции предусмотрели введения поста временного заместителя Царя – Наместника. Он назначается по личному распоряжению Царя и в любой момент может быть отозван (ст. 5). Наместник должен постоянно пребывать в Царстве Польском. Специально оговаривалось, что Царь может назначить Наместником либо своего родственника (Великого князя Российской империи), либо местного уроженца (или же лицо, которому Царь предоставит права гражданства) (ст. 6). Появление подобной нормы объясняется, скорее всего, стремлением Александра I привлечь лишний раз общественное мнение на свою сторону, сыграв, что называется, на патриотических чувствах поляков.

Полномочия Наместника фактически повторяют полномочия Царя, в отношении его указов также действует принцип контрассигнатуры соответствующего министра. Однако Наместник лишен права самостоятельного назначения высших должностных лиц. Согласно ст. 69 он должен представить Царю по два кандидата на каждое вакантное место архиепископа, епископа, сенатора, министра, судьи, члена Госсовета и референдария. В присутствии Царя власть Наместника прекращаются (ст. 71).

Важное место в системе высших исполнительных органов власти занимал Государственный Совет (Госсовет). Он представлял собой совещательное учреждение при Царе или Наместнике. Все члены Госсовета назначались Царем по его усмотрению из двух кандидатов, представленных Наместником (ст. 69). Госсовет разделялся на Совет управления, состоявший из Наместника и министров – начальников 5 департаментов и лиц, особо призванных Царем, и Общее собрание, которое помимо Наместника и министров составляли референдарии и лица, специально назначенные монархом (ст. 65–66). Совет управления должен был заниматься вопросами текущего управления, причем окончательное решение принадлежало Наместнику, а члены Совета управления обладали только совещательным голосом (ст. 67). Общее собрание Госсовета имело следующие полномочия:

– составление и обсуждение проектов законов;

– принятие постановлений о придании суду правительственных чиновников;

– разрешение вопросов о компетенции ведомств;

– рассмотрение и утверждение отчетов министров;

– право представления о злоупотреблениях властью и нарушениях Конституции (ст. 73).

В целом компетенция Госсовета по Польской Конституции 1815 года очень напоминает компетенцию государственного органа с таким же названием по проекту Сперанского 1809 г. Это сходство настолько значительно, что позволяет считать проект Сперанского (во всяком случае, в части, касающейся Госсовета) одним из источников, использовавшихся при разработке Конституции Царства Польского.

Госсовет являлся своеобразным посредником между Царем (и представляющим его Наместником) и Сеймом с одной стороны, и Царем и министрами – с другой.

Основным звеном системы управления являлось польское правительство, состоявшее из 5 министерств (комиссий) и министра – статс-секретаря (ст. 76). Отрасли управления выделялись следующие:

– вероисповедание и народное просвещение;

– юстиция;

– внутренние дела и полиция;

– военные дела;

– финансы и казначейство.

Министр – статс-секретарь должен был постоянно находиться при особе Царя и осуществлять посредничество между Царем и Наместником. Кроме того, он должен был управлять внешнеполитическими делами, касающимися Польши (ст. 81).

Министры, как и другие высшие должностные лица, назначались Царем из двух кандидатов, представленных Наместником (ст. 69).

Министры несли уголовную ответственность за нарушение Конституции, законов и указов Царя (ст. 82).

Следует отметить, что принцип разделения властей при организации министерств соблюдался не в полной мере. В частности, министерство юстиции формировалось из членов Высшего Суда (ст. 76), что нарушало отделение судебной власти от исполнительной. С другой стороны, введение выборного начала при назначении министров Царем было мерой прогрессивной и новаторской. Ни в одной из европейских Конституций эпохи Реставрации мы подобного не найдём.

Местное управление

При организации системы местного управления авторы Конституции также использовали новаторский подход, заключавшийся в сочетании принципа выборности местных чиновников и принципа назначений. Несомненно, были учтены исторические традиции Польши, в которой сословное самоуправление (прежде всего, дворянское и городское) было всегда достаточно развито.

В каждом воеводстве учреждалась воеводская комиссия, состоявшая из президента и комиссаров для исполнения распоряжений столичных министерств (ст. 83). В городах, возглавлявших гминные округа учреждалось городское управление во главе с войтами, представлявшими собой «последнее звено административной службы» (ст. 84).

Одновременно в каждом воеводстве учреждался Совет воеводства, избиравшийся дворянскими сеймиками и гминными собраниями от городов. Сеймики избирали по 2 члена Совета воеводства и список кандидатов на административные должности (ст. 125), гминные собрания – по одному члену Совета воеводства и свой список кандидатов на административные должности (ст. 130).

У Совета воеводства были следующие функции (ст. 137):

– избрание судей двух первых инстанций;

– содействие в составлении и исправлении списка кандидатов на административные должности;

– забота об интересах воеводства.

Последнее полномочие сформулировано очень расплывчато и не совсем понятно, что включала в себя эта «забота»?

Тем не менее, включение в систему местного управления выборного начала (пусть даже в минимальной степени) могло привести к установлению подконтрольности чиновников общественным институтам (в виде Совета воеводства), а следовательно, и снижению злоупотреблений властью на местах. Конечно, всё зависело от того, как на практике будет реализовываться этот принцип, не останется ли он только на бумаге. Но в любом случае, такой подход нельзя не считать прогрессивным.

Если в целом оценивать структуру исполнительной власти, то следует отметить ее стройность и оригинальность, определенную подконтрольность обществу. Некоторые моменты в ней, правда, не совсем ясны, но в Конституции прямо говорилось, что структура и полномочия министерств, воеводского и городского управления, Совета воеводства должны быть подробно разработаны в специальных Регламентах.

В целом структуру исполнительной власти по Польской Конституции 1815 г. можно представить в виде следующей схемы:

Структура судебной власти

Структуре судебной власти посвящён пятый раздел (титул) конституции (статьи 138–152)[384]. По количеству статей (15) он намного уступает разделам о законодательной власти и составляет всего лишь 9 % от общего объема Конституции. Впрочем, ничего из ряда вон выходящего в этом нет. Польская конституция 1815 г. явно находится в ряду других конституций конца XVIII – начала XIX вв., не баловавших судебную власть своим вниманием. Лишь в Конституции Франции 1795 г. количество статей, посвящённых судебной власти (19 %) сопоставимо с количеством статей, посвящённых законодательной и исполнительной властям (30,5 % и 18,5 %). Во всех остальных конституциях судебной власти уделено явно второстепенное внимание (от 9 % до 16 %).

Титул V начинается с провозглашения независимости судебной власти (ст. 138) и независимости судей от администрации (ст. 139). При этом авторы Конституции сочли необходимым подробно расшифровать это понятие: «под независимостью судьи понимается присвоенная ему свобода высказывать свое мнение при разборе дела, не подчиняясь влиянию ни высшей власти, ни власти министров или каким бы то ни было другим соображениям».

Суды состоят из двух категорий судей: назначаемых Царём (они несменяемы пожизненно) и избираемых (они несменяемы на срок избрания) (ст. 140–141). Однако, какие из судей конкретно назначаемы, а какие избираемы, прямо не сообщается. Лишь анализ ряда статей из других разделов позволяет выяснить этот вопрос. Согласно ст. 137 Совет воеводства одним из своих полномочий имеет избрание судей двух первых инстанций. Однако срок их избрания не указывается.

В целом же структура судов обозначена лишь пунктирно. Более подробно предполагалось решить этот вопрос в специальных законах.

Судопроизводство делилось на гражданское и уголовное. Первичным звеном судебной системы являлись мировые суды «для всех классов населения» (ст. 144), следовательно, они должны были стать всесословными. Далее шли суды первой инстанции: гминные и городские суды (рассматривали иски на сумму менее 500 флоринов), суды воеводств и суды съездовые (иски на сумму более 500 флоринов). Учреждались также коммерческие суды (аналог современных арбитражных судов) (ст. 148). В сфере уголовного судопроизводства также выделялись гминные, городские и воеводские полицейские суды (ст. 149).

Судами второй инстанции являлись две апелляционные палаты (ст. 150). Возглавлял всю судебную систему Высший суд, состоявший наполовину из сенаторов, заседающих поочередно, и наполовину из судей, назначенных Царём пожизненно (ст. 151).

Для рассмотрения дел о государственных преступлениях и преступлениях высших должностных лиц учреждался чрезвычайный Верховный государственный суд, состоявший из всех депутатов Сената (ст. 152).

В целом структура судебной власти напоминает и французские конституции 1790-х г.г. (они, видимо, и являлись главным источником для законодателей), и последующую российскую Судебную реформу 1864 г. Это позволяет сделать вывод о преемственности в разработке судебных установлений во Франции, Польше и России.

Структуру судебной власти по Польской Конституции 1815 г. можно изобразить в виде следующей схемы:

Раздел о пересмотре Конституции отсутствует, что, наверное, можно считать её недостатком. Впрочем, это не означало, что нормы Конституции должны были оставаться незыблемыми. В ст. 90 Титула IV «О народном представительстве» всё-таки упоминается о возможности внесения изменений в Конституцию: «Сейм обсуждает все, переданные ему от Царя, проекты изменения или замены конституционных установлений и властей, как-то: Сейма, Госсовета, суда и правительственных комиссий». Получается, что инициатива по пересмотру Конституции могла исходить только от Царя, но сама процедура рассмотрения этого вопроса не раскрывается. Бесспорно, это один из существенных пробелов Конституции. Хотя, скорее всего, предполагалось регламентировать этот вопрос изданием специального конституционного закона (органического статута по терминологии того времени).

Если в целом оценивать Польскую Конституцию 1815 г., то к её достоинствам, на наш взгляд, можно отнести небольшой объем, высокий уровень юридической техники (почти полное отсутствие двусмысленных и обтекаемых формулировок), более-менее чёткую структуру, проработанность разделов об исполнительной и законодательной власти, введение принципа выборности практически всех высших должностных лиц, в том числе и исполнительной власти. Недостатками можно считать чрезмерное преобладание исполнительной власти над законодательной, недостаточную проработанность раздела о судебной власти, отсутствие раздела о пересмотре Конституции.

К особенностям Польской Конституции можно отнести равнозначность палат Сейма, из-за чего лишь с достаточной мерой условности можно разделить их на верхнюю и нижнюю (это напоминает структуру Парламента по Конституции Бадена 1818 г.); низкий избирательный ценз при выборах в Палату послов, что выгодно отличает Польскую конституцию 1815 г. от, например, Конституционной Хартии Франции 1814 г.; постоянную апелляцию к национальным чувствам поляков (наименование Царства Польского государством (ст. 10), сохранение польских орденов (ст. 160), объявление польского языка государственным и языком делопроизводства (ст. 28), запрет использовать польские военные части вне Европы (ст. 10) и т. д.)

Подобный подход должен был обеспечить поддержку со стороны польского населения российскому правительству. Ничего нового Александр I и его советники не изобрели. Прецедент уже имелся – точно такие же меры были приняты в отношении Финляндии после ее присоединения к Российской империи в 1809 г. И меры эти дали очень хороший результат в виде почти полного отсутствия сепаратизма со стороны финского населения.

Однако в отношении Польши такой рецепт преодоления сепаратизма не сработал, хотя уступки были сделаны огромные. Естественно, возникает вопрос, почему так произошло? Ответ, что называется, лежит на поверхности. Дело в том, что Финляндия до 1809 г. никогда не имела своего самостоятельного государства, поэтому местное население рассматривало предоставленную автономию как огромное благо. Тогда как Польша имела тысячелетнюю государственность, которой она в силу разных исторических обстоятельств оказалась лишена в конце XVIII века. Поэтому польское общественное мнение никогда и ни при каких обстоятельствах не могло быть удовлетворено предоставленной автономией, пусть даже и учитывавшей национальные особенности поляков. Польша мечтала о восстановлении самостоятельного польского государства, пусть и не в границах 1772 г., и никакая, даже самая широкая автономия удовлетворить поляков не могла, они рассматривали её лишь как шаг на пути воссоздания единого польского государства. Поэтому политика «конституционной дипломатии» в отношении Польши не принесла должного эффекта.

§ 7. Конституция королевства Португалии 29 апреля 1826 г.

В завершении нашего обзора Конституций эпохи Реставрации рассмотрим тенденции конституционного развития южного региона Европы на примере Конституции Португалии 1826 г. Пример этот выбран отнюдь не случайно. Если в Испании, ставшей в 1-ой четверти XIX века ареной ожесточённой политической борьбы, Конституции менялись с калейдоскопической быстротой, то в Португалии сохранялась достаточно стабильная обстановка. Конституция была принята в 1826 г. по инициативе самого короля с целью не допустить повторения революционных событий по примеру Испании начала 1820-х гг., что напоминает положение дел в России во время подготовки проекта Уставной грамоты Российской империи 1818–1820 гг. К тому же Конституция Португалии была принята в самом конце эпохи Реставрации и стала своеобразной квитэссенцией всего опыта развития европейской конституционной мысли в этот период. Этот факт делает её анализ вдвойне интересным.

Впервые Конституция в Португальском королевстве появилась в 1822 г., когда под влиянием так называемой Кадисской революции в Испании король Жуан VI издал Конституционную Хартию. Однако фактически в действие она так и не вступила. По решению Веронского конгресса Священного союза в Испанию была совершена интервенция французских войск и восстановлен прежний абсолютистский режим. Воспользовавшись этими событиями, Жуан VI отменил им же дарованную Конституцию, и восстановил неограниченную монархию. Тем неожиданнее было издание конституции четыре года спустя. Во многом это произошло из-за особого стечения обстоятельств. После смерти Жуана VI престол перешел к его сыну Педро, который на тот момент уже являлся императором Бразилии, и португальский престол он передал своей дочери Марии. Понимая, что её позиции достаточно шаткие, дон Педро Браганцкий решил пойти на уступки общественному мнению и заручиться поддержкой большинства общества. С этой целью он приказал составить проект новой конституции на основе конституционной хартии 1822 г., который был опубликован 29 апреля 1826 г.[385]

Структура Конституции Португалии 1826 г.

Конституция Португалии 1826 г. – довольно значительна по объёму. Она состоит из 145 статей со сплошной нумерацией, разделённых на 8 разделов, именуемых отделами. Преамбула отсутствует.

Отдел I «О португальском королевстве, о территории, форме правления, династии и религии» состоит из 6 статей (ст. 1–6) и посвящён, как видно из названия, определению общих принципов государственного строя Португалии. Португальское королевство объявлялось политической ассоциацией всех португальских граждан, образующих свободную и независимую нацию. В ст. 2 подробно перечислялись все составные части территории Португалии в Европе, Африке и Азии, в т. ч. и колонии. Бразилия в этот перечень не входит, но согласно ст. 3 португальская нация «не отказывается от прав, которые принадлежат ей на какую-нибудь другую территорию в этих странах света, хотя бы она и «не была упомянута в настоящей статье». Тем самым Португалия не отказывалась окончательно от претензий на владение Бразилией и от продолжения колониальной экспансии в целом. В ст. 4–5 формой правления официально признавалась наследственная представительная монархия, а правящей династией – Браганцкий дом в лице дочери Педро I Марии де Глория и ее законных наследников. Государственной религией объявлялся католицизм, но иностранцам разрешалось исповедовать любую иную религию (ст. 6).

Отдел II «О португальских гражданах» состоял всего из 3 статей (ст. 7–9) и был посвящен вопросам гражданства.

Отдел III «О властях и народном представительстве» фактически являлся продолжением Отдела I, состоял из 3 статей (ст. 10–12), в которых устанавливался принцип разделения властей, как «надёжное средство для действительности гарантий, предоставленных конституцией» (ст. 10), исходя из чего формировалось почему-то не три, а четыре ветви власти (!): законодательная, исполнительная, судебная и уравновешивающая (ст. 11). Представителями португальского народа объявлялись Король и Генеральные Кортесы (ст. 12).

Отдел IV «О законодательной власти» состоял из 5 глав.

Глава 1 «О разделении законодательной власти и её функциях» (ст. 13–33) определяла общие принципы организации законодательной власти и общие функции кортесов;

Глава 2 «О Палате депутатов» (ст. 34–38) устанавливала специальные полномочия этой палаты;

Глава 3 «О Палате пэров» (ст. 39–47) была посвящена вопросам комплектования и функционирования верхней палаты Кортесов;

Глава 4 «О предложении, обсуждении, санкции и обнародовании законов» (ст. 45–62) регламентировала процедуру принятия законопроектов.

Глава 5 «О выборах» (ст. 63–70) устанавливала требования к избирателям и кандидатам в депутаты, а также порядок проведения выборов.

Тем самым вопросам организации законодательной власти посвящено 58 статей (ст. 13–70) или 40 % от общего содержания Конституции.

Отдел V «О Короле» состоял из 8 глав:

Глава 1 «Об уравновешивающей власти» (ст. 71–74) определяла общие полномочия короля в сфере законодательной, исполнительной и судебной власти.

Глава 2 «Об исполнительной власти» (ст. 75–77) устанавливала специальные полномочия короля в сфере исполнительной власти.

Глава 3 «О королевской фамилии и ее содержании» (ст. 78–85) определяла официальные титулы короля и членов его семьи, а также состав имущества короля и порядок выделения денежных сумм на содержание королевской семьи.

Глава 4 «О престолонаследовании» (ст. 86–90) определяла порядок престолонаследия.

Глава 5 «О регентстве в случаях несовершеннолетия короля или невозможности для него управлять страной» (ст. 91–100) была посвящена вопросам установления регентства.

Глава 6 «О министерстве» (ст. 101–106) устанавливала общие положения о деятельности министерств и ответственности министров.

Глава 7 «О Государственном Совете» (ст. 107–112) определяла порядок комплектования и функции этого органа государственной власти.

Глава 8 «О военной силе» (ст. 113–117) регламентировала порядок формирования и функционирования вооруженных сил государства.

Таким образом, раздел об исполнительной власти состоит из 47 статей (ст. 71–117), что составляет приблизительно 32 % от общего содержания конституции.

Отдел VI «О судебной власти» на главы не делился и состоял из 15 статей (ст. 118–132), что составляет приблизительно 10 % от общего содержания конституции.

Отдел VII «Об управлении и о провинциальной организации» был посвящен вопросам организации местного управления и финансам, состоял из 7 статей (ст. 132–138) и фактически являлся продолжением раздела об исполнительной власти.

Отдел VIII «Общие положения и гарантии гражданских и политических прав португальских граждан» состоял из 7 статей (ст. 139–145) и был посвящён правам и свободам личности, а также процедуре пересмотра положений Конституции.

Исходя из анализа структуры португальской конституции, можно сделать следующие выводы. Во-первых, обращает на себя внимание логичность структуры конституции. Начинается она с общих положений об основах государственного строя и раздела о гражданстве. Затем следуют специальные разделы о законодательной, исполнительной и судебной власти. Завершается Конституция статьями о порядке пересмотра и разделом о правах и свободах граждан. Таким образом, все основные вопросы государственной важности нашли отражение в тексте Конституции. Особенностью португальской Конституции выглядит расположение раздела о правах личности в самом конце текста. Однако это вовсе не свидетельствует о пренебрежении авторов Конституции к правам человека. Можно вспомнить Конституцию США 1787 г., в которой раздел о правах человека расположен также после основного текста в виде поправок к Конституции.

Во-вторых, расположение разделов о ветвях власти свидетельствует (хотя бы с формальной стороны) о приоритете законодательной власти. Раздел о ней предшествует разделам об исполнительной и судебной власти. Процентное соотношение статей, посвященных ветвям власти, показывает такую же картину (40 %, 32 % и 10 % соответственно). Хотя следует иметь в виду, что если к разделу об исполнительной власти добавить небольшой родственный раздел о местном управлении и финансах государства (Отдел VII, состоящий из 7 статей), то количество статей увеличится до 37 % и почти сравняется с количеством статей, посвящённых законодательной власти. Выяснить вопрос о фактическом соотношении ветвей власти можно, лишь проанализировав соответствующие разделы.

В-третьих, обращает на себя внимание дробность разделов о законодательной и исполнительной власти. Они делятся на 5 и 8 глав соответственно, что напоминает Конституцию Франции 1791 г. Судебной власти уделено, наоборот, на порядок меньше внимания, и раздел, посвящённый ей, изложен слишком конспективно. Впрочем, подобный недостаток внимания к судебной власти характерен почти для всех Конституций эпохи Реставрации.

Наконец, в-четвёртых, нельзя не отметить высокий уровень юридической техники разработчиков Конституции. Помимо логичности структуры конституции обращает на себя внимание краткость и ёмкость формулировок, а также отсутствие видимых пробелов. Текст Конституции вполне доступен для понимания простого человека. По объёму (145 статей) её можно отнести к средним конституциям, она сопоставима с Конституцией Царства Польского (165 статей).

Перейдем теперь к краткому анализу основных разделов Конституции.

Раздел о правах и свободах человека

Правам и свободам личности посвящена ст. 145 Отдела VIII и Отдел II, в котором определяется право на гражданство.[386] На первый взгляд может показаться, что правам и свободам личности португальские законодатели уделили явно недостаточное внимание, к тому же расположив этот раздел на самом последнем месте. Однако, это не совсем так. Права и свободы личности хоть и раскрываются всего в одной статье, но перечень их является почти исчерпывающим. Сама статья 145 делится на 34 параграфа и, таким образом, фактически представляет собой настоящую Декларацию прав, не уступающую по объёму французским Декларациям прав человека и гражданина, которые считаются образцовыми (в Декларации 1791 г. содержалось 17 пунктов, 1793 г. – 35, 1795 г. – 31).

А то, что раздел о правах человека находится не в начале, а в конце Конституции, отнюдь не означает пренебрежительного отношения к ним. Как уже отмечалось выше, в Конституции США 1787 г. такого раздела вначале вообще не было, а затем он был оформлен в виде поправок к Конституции и располагался после основного текста.

Ст. 145 объявляет о неприкосновенности гражданских и политических прав граждан, основанных на принципах свободы, индивидуальной безопасности и собственности.

§§ 1–2 вводят понятие верховенства закона («никто из граждан не может быть принуждён к какому-либо действию…, иначе как в силу закона») и отменяют обратную силу закона.

Далее гражданам Португалии предоставляется свобода слова с одновременной отменой цензуры (§ 3), свобода вероисповеданий при условии уважительного отношения к государственной религии, т. е. католицизму (§ 4), свобода передвижения по стране и за её пределы (§ 5), неприкосновенность жилища (§ 6).

§§ 7–10 и 16–20 посвящены судебно-процессуальным правам граждан и по традиции восходят к английскому Habeas corpus act’у 1679 г. Запрещался произвольный арест; в течении 24 часов задержанному должно было быть предъявлено обвинение; разрешалось освобождение под залог или поручительство, если вменяемое в вину преступление предполагало наказание не более 6 месяцев лишения свободы; устанавливалась уголовная ответственность судей и других должностных лиц за незаконный арест. В § 10 еще раз подчеркивалось, что «никто не может быть осуждён иначе, как компетентной властью, в силу ранее изданного закона по форме им предписанной». Сама судебная власть объявлялась независимой от других ветвей власти (§ 11). Устанавливалось равенство всех перед законом (§ 12) и, как частный случай воплощения этого принципа, равенство в занятии государственных должностей (§ 13).

Отменялись любые судебные привилегии (§ 16), жестокие наказания (плетьми и клеймение калёным железом), пытки при допросах (§ 18). Ликвидировался также средневековый принцип объективного вменения, наказание должно было распространяться только на самого преступника; отменялась конфискация имущества (§ 19).

В § 20 содержался перечень требований к пенитенциарным учреждениям: «тюрьмы должны быть гигиеничны, чисты, хорошо вентилированы, с различными отделениями в зависимости от характера совершённых преступлений». Подобным гуманным подходом к заключённым не могла похвастаться ни одна из Конституций эпохи Реставрации. В § 17 содержалось обязательство издать гражданский и уголовный кодексы «на основах права и справедливости».

После блока о судебно-процессуальных правах следовал блок, посвящённый экономическим правам личности. Декларировалась неприкосновенность права частной собственности и достойное вознаграждение в случае отчуждения собственности в общегосударственных целях (§ 21). Устанавливалось также право на свободный выбор вида трудовой деятельности (§ 23) и совершенно новое, до этого в других конституциях не встречавшееся, авторское и патентное право (§ 24).

В §§ 25–28 упоминались такие права как тайна переписки, право подавать в органы законодательной и исполнительной власти жалобы и петиции, право на создание «союзов» (скорее всего, подразумевались как профсоюзы, так и политические партии).

§§ 29–30 были посвящены социальным правам граждан. Государство брало на себя обязанность обеспечить призрение бедным и бесплатное начальное образование.

Наконец, в заключительных §§ 33–34 декларировалась невозможность приостановления действия прав граждан в мирное время.

В ст. 145 помимо прав и свобод упоминалась и одна обязанность – платить налоги государству (§ 14). При этом ликвидировались все прежние привилегии по налогообложению. Кроме того, в Главе 8 Отдела V устанавливалась воинская повинность для мужчин (ст. 113–117).

К разделу о правах человека можно отнести ст. 7–9 Отдела II о праве на гражданство. Гражданство предоставлялось на основании двух существовавших на тот момент в мировой практике принципов: «праве почвы» (гражданами признавались все лица, родившиеся на территории Португалии и её владений, если даже родители были иностранцами (ст. 7.1)) и «праве крови» (если хотя бы один из родителей был гражданином Португалии, даже в случае проживания вне пределов страны (ст. 7.2)). Гражданство также предоставлялось в случае натурализации иностранцев. Процедура натурализации должна была быть установлена в специальном законе. В самом тексте Конституции указывалось, что при натурализации не должно предъявляться требований к вероисповеданию (ст. 73). Кстати, религиозный вопрос решён в Конституции Португалии более чем либерально, учитывая католические традиции этой страны, в отличие, например, от Швеции и Норвегии, где право на свободу вероисповеданий не было включено в текст конституций.

В ст. 8 перечисляются основания прекращения гражданства:

– натурализация в другом государстве (т. е. двойное гражданство не признавалось);

– принятие от иностранных правительств без разрешения короля пенсий, должностей или почётных званий;

– высылка из страны по судебному приговору;

В этой же статье указывалось два основания временного приостановления пользования гражданскими правами:

– физическая или нравственная неспособность;

– тюремное заключение или ссылка на всё время действия приговора.

К правам граждан относится также избирательное право, содержание которого будет рассмотрено в разделе о законодательной ветви власти.

Подводя итоги, следует отметить, что раздел о правах личности в Конституции Португалии 1826 г. отличается полнотой и юридической проработанностью. Все существовавшие на тот момент в мировом конституционном праве основные права и свободы личности нашли отражение в тексте Конституции. Включение же в перечень прав и свобод авторского и патентного права, а также права на социальное обеспечение и бесплатное начальное образование вообще является передовым явлением в мировой конституционной практике и сравнимо, разве что, с соответствующим разделом Конституции Франции 1793 г.

Рассмотрим теперь разделы Конституции, посвящённые ветвям государственной власти.

Законодательная власть по Конституции Португалии 1826 г.

Вопросам формирования и деятельности законодательной власти посвящен Отдел IV «О законодательной власти», разделённый на 5 глав и состоящий из 58 статей (ст. 13–70)[387], что составляет 40 % от общего содержания Конституции. По этому показателю раздел о законодательной власти занимает первое место среди всех остальных разделов. Как и весь текст Конституции, раздел о законодательной власти отличается подробностью и, в то же время, логической стройностью в изложении материала.

Вначале в Главе 1 Отдела IV определяются общие принципы организации законодательной власти и общие функции обеих палат Кортесов (португальского Парламента). В Главах 2 и 3 рассматриваются особые функции Палаты депутатов и Палаты пэров. В Главе 4 регламентируется процедура принятия законопроектов. Наконец, Отдел IV завершается Главой 5 «О выборах», в которой устанавливаются основные принципы избирательного права.

Единственное замечание по отношению к подобному порядку расположения Глав можно предъявить к последнему пункту. Всё-таки главу об избирательном праве более логично было бы расположить в начале раздела о законодательной власти, а не в конце. В остальном построение раздела вполне логично и юридически грамотно.

Согласно ст. 13–14 законодательная власть принадлежит Генеральным Кортесам (далее просто Кортесы – Авт.) при условии санкции Короля.

Кортесы состоят из двух палат – Палаты пэров и Палаты депутатов. При этом специально указывается, что пэры и депутаты представляют всю нацию, а не Короля или избирателей округа, которые их назначают или избирают. Тем самым в Конституции отвергается принцип императивного мандата.

Верхняя палата именуется Палатой пэров. Уже само её название свидетельствует о влиянии Франции, где с 1814 г. верхняя палата именовалась точно так же. Однако, в отличие от французской Палаты пэров, которая полностью назначалась королем, Палата пэров в Португалии формировалась на основе смешанного принципа: 100 пэров пожизненно назначались Королем, 50 пэров избирались на 6 лет путем двухстепенных выборов (ст. 30 § 6). При этом специально оговаривалось, что пэрами могли избираться лица «известных категорий, общих с теми, из которых исходят назначаемые короной пожизненные пэры» (ст. 39 § 5). Порядок выборов пэров должен был быть разработан в специальном законе. К третьей категории пэров относились пэры «по собственному праву», которые заседали в Палате пэров пожизненно. К ним относились высшие представители духовности: лиссабонский патриарх (так сказано в тексте Конституции – Авт.), архиепископы и епископы континентальной Португалии (ст. 39 § 2), а также наследственный принц и инфанты с 25-летнего возраста (ст. 40).

Смешанный характер комплектования верхней палаты напоминает уже германский вариант (Конституцию Бадена).

Сессии Палаты пэров начинались и заканчивались одновременно с сессиями Палаты депутатов. Выборная часть Палаты пэров могла быть досрочно распущена королем одновременно с Палатой депутатов или отдельно от неё (ст. 39 § 3).

Нижняя палата именовалась Палатой депутатов. Согласно ст. 63–70 депутаты избирались на основе двухстепенных выборов при соблюдении имущественного и возрастного ценза. В отличие от большинства конституций эпохи Реставрации имущественный ценз устанавливался в зависимости не от количества уплачиваемых налогов, а от ежегодного дохода, получаемого от земельного имущества, владения капиталом, коммерческого или промышленного предприятия, жалования на постоянной службе. Минимальный размер дохода устанавливался в 560 франков. Для кандидатов в депутаты (пассивное избирательное право) имущественный ценз повышался до 2240 франков, т. е. в 4 раза. Свободными от требований имущественного ценза объявлялись лица, получившие учёные степени от университетов. Возрастной ценз устанавливался в 25 лет, но с рядом исключений. Под его действие не подпадали уже упоминавшиеся выше лица с учёными степенями, церковные клирики, армейские и морские офицеры, женатые мужчины.

В городских и сельских округах лица, соответствовавшие имущественному и возрастному цензам, избирали выборщиков, а те в свою очередь – депутатов.

Палата депутатов избиралась на 3 года, минимальная продолжительность годичной сессий устанавливалась в 3 месяца (ст. 17). Открытие и закрытие сессии происходило в соединенном собрании обеих палат (ст. 19). Устанавливалась фиксированная дата открытия ежегодной сессии – 2 января, что гарантировало регулярность работы португальского Парламента и определённую независимость его функционирования от воли Короля.

Заседания обеих палат должны были проходить в открытой обстановке, кроме случаев, представляющих государственную тайну (ст. 23). На время избрания депутаты и выборные пэры (не говоря уже о пожизненных пэрах) пользовались депутатской неприкосновенностью (ст. 26–27).

В конституции, видимо, по примеру все той же Конституционной Хартии Франции 1814 г., допускалось совмещение депутатского мандата (или должности пэра) с должностями министра или члена Госсовета (ст. 28–29.)

Сессия палаты депутатов должна была совпадать по времени с сессией палаты Пэров.

Для обеих палат устанавливались следующие общие полномочия (ст. 15):

– приводить к присяге Короля или регента;

– избирать регента, объявлять кронпринца наследником;

– издавать и отменять законы;

– наблюдать за неприкосновенностью Конституции;

– принимать ежегодный бюджет и распределять прямые налоги;

– давать согласие на допущение иностранных войск на территорию Португалии;

– давать согласие правительству на заключение займов;

– регулировать управление государственным имуществом;

– устанавливать и вносить изменения в список государственных должностей;

– устанавливать вес, чеканку, тип и наименование монет и других денежных знаков;

– устанавливать систему мер и весов.

Помимо общих полномочий каждая палата имела присущие только ей специальные полномочия. Для Палаты Депутатов они были следующими:

– законодательная инициатива в вопросах налогообложения и воинской повинности (ст. 35);

– возбуждение дел о проверке действий бывшей администрации;

– рассмотрение предложений, поступивших от правительства (ст. 36);

– привлечение к ответственности министров и членов Госсовета (ст. 37).

К исключительным функциям Палаты пэров относились следующие (ст. 41):

– решение по делам о преступлениях, совершённых членами королевской семьи, министрами, членами Госсовета, пэрами и депутатами во время сессии;

– привлечение к ответственности госсекретарей и членов Госсовета;

– созыв Кортесов в случае смерти Короля для организации Регентства.

Как видим, полномочия Кортесов достаточно обширны. Здесь и чисто законодательные полномочия, и контроль за деятельностью высших должностных лиц, и участие в решении вопросов престолонаследия. Полномочия Кортесов явно превосходят полномочия высшего органа законодательной власти в классической дуалистической монархии (например, Франции по Конституционной Хартии 1814 г., на которую португальские законодатели явно ориентировались). В том же направлении решается вопрос о законодательной инициативе. Если во Франции по Хартии 1814 г. она всецело принадлежала Королю, то по Конституции Португалии 1826 г. законодательная инициатива была распределена между обеими палатами Кортесов и Королём через посредство министров (ст. 45–46). Причем право законодательной инициативы со стороны министров в определенной степени ограничено. Предложение, исходившее от исполнительной власти, вначале рассматривалось в специальной комиссии Палаты депутатов, которая и выносила окончательное решение, считать это предложение законопроектом или нет.

Процедура принятия законопроектов в Конституции Португалии рассмотрена очень подробно. В зависимости от того, какая палата выдвинула законопроект, он первоначально рассматривался либо в Палате депутатов, либо в Палате пэров. Затем законопроект передавался в другую палату. В случае, если она не одобряла законопроект, а первая палата по-прежнему настаивала на его принятии, создавалась согласительная комиссия из равного количества представителей Палаты пэров и Палаты депутатов, которая и принимала окончательное решение о судьбе законопроекта (ст. 53–54).

Таким образом, в Конституции Португалии 1826 г. отсутствует чёткая очередность в рассмотрении законопроектов палатами Кортесов и. следовательно, в определенной мере реализуется принцип равенства палат, что напоминает Конституции Бадена, Баварии, Швеции и Норвегии.

Последней инстанцией в процедуре принятия законопроектов являлся Король. Он мог либо подписать законопроект, либо не согласится с ним. Согласно ст. 58 этот отказ имел абсолютную силу. Таким образом, португальский король обладал правом абсолютного вето, что является признаком дуалистической монархии. В любом случае он должен был рассмотреть законопроект в течение 1 месяца.

Принятый законопроект подлежал обязательному опубликованию (ст. 60).

Помимо права законодательной инициативы и абсолютного вето Королю принадлежали следующие полномочия в сфере законодательной власти (ст. 74):

– назначение пожизненных пэров в Палату пэров;

– роспуск Палаты депутатов и выборной части Палаты пэров, если «того требует благо государства», с обязательным назначением выборов в течении 3 месяцев;

– назначение президента и вице-президента Палаты пэров и президента и вице-президента Палаты депутатов из 5 кандидатов, представленных этой палатой (ст. 21);

– принятие указов, инструкций и регламентов, «необходимых для точного соблюдения законов» (ст. 75 § 12).

На основании соотношения полномочий Короля и Кортесов можно сделать вывод, что Португалию можно отнести к дуалистической конституционной монархии, но не в классическом виде (как, например, Франция 1814 г.), а с элементами парламентской монархии (законодательная инициатива не только у Короля, но и у Кортесов; фиксированная дата начала ежегодных сессий Кортесов, не зависящая от воли Короля; право Кортесов привлекать министров и членов Госсовета к уголовной ответственности). В любом случае полномочия Кортесов шире, чем полномочия французского Парламента по Хартии 1814 г.

В целом структуру законодательной власти по Конституции Португалии 1826 г. можно представить в виде следующей схемы:

Исполнительная власть по Конституции Португалии 1826 г.

Вопросам формирования и деятельности исполнительных органов власти посвящен Отдел V «О Короле», состоящий из 8 глав и 47 статей (ст. 71–117), что составляет 32 % от общего содержания конституции. Сюда же можно отнести Отдел VIII «Об управлении и о провинциальной организации» (ст. 132–138), посвященный вопросам организации местного управления и финансам. Тем самым количество статей, затрагивающих вопросы организации исполнительной власти, увеличивается до 37 %, что сопоставимо с количеством статей посвященных законодательной власти.[388]

Высшим органом исполнительной и уравновешивающей (контролирующей) власти провозглашается Король (ст. 71, 35). Его особа признается священной и неприкосновенной (ст. 72), Король не подлежит ответственности за принятые решения.

Само понятие уравновешивающей власти является «изобретением» португальских законодателей. Главная цель уравновешивающих полномочий Короля заключается в соблюдении «независимости, согласия и гармонии властей».

К полномочиям Короля в сфере исполнительной власти относятся следующие:

– назначение и увольнение министров (ст. 74 § 5);

– назначение высших должностных лиц на гражданские и военные должности; послов и других дипломатических агентов (ст. 75 § 5–6);

– решение внешнеполитических вопросов (объявление войны, заключение мира, союзных договоров и т. д.);

– натурализация иностранцев (ст. 75 § 8);

– награждение государственными наградами и почётными титулами (ст. 75);

– назначение на высшие церковные должности (ст. 75).

Королю подчинялись министры, которыми не могли быть иностранцы, в т. ч. и натурализованные (ст. 106). В ст. 102 устанавливался очень важный принцип контрассигнатуры: «министры скрепляет своей подписью все акты исполнительной власти», без чего они считаются недействительными. Вся ответственность за решения, подписанные Королем, перекладывалась на министров.

В ст. 103 устанавливались основания привлечения министров к ответственности: государственная измена, взяточничество, злоупотребление властью, противозаконные действия, проступки, нарушающие свободу, безопасность и право собственности граждан, растрата государственных средств.

Таким образом, министры в целом подчинялись Королю, но одновременно, контролировались и Кортесами. Введение же принципа контрассигнатуры и неответственности Короля является, вообще, признаком парламентской монархии английского типа.

Еще одним органом исполнительной власти, связующим деятельность Короля и министров, являлся Госсовет. Его члены назначались Королем по его желанию и пожизненно (ст. 107). Как и в случае с министрами, членами Госсовета могли быть только потомственные граждане Португалии. Автоматически членом Госсовета становился наследник престола по достижении 18 лет (ст. 112). Главная функция Госсовета – законосовещательная. Члены Госсовета были обязаны выражать своё мнение по поводу всех общих административных мер, в особенности, при объявлении войны, заключении мира, переговоров с иностранными державами и во всех случаях, когда Король захочет применить свою уравновешивающую власть (досрочный роспуск выборной части Кортесов, подписание законопроектов, созыв Кортесов на чрезвычайную сессию, отрешение от должности судей, помилование и амнистия) (ст. 110). Члены Госсовета несли всю полноту ответственности за свои предложения, если они противоречат законам и интересам государства (ст. 112).

В Конституции Португалии 1826 г. по вполне понятным причинам значительное внимание уделено вопросам престолонаследия и регентства (Главы 3–5 Отдела V «О Короле»). Подробно регламентируется порядок выделения денежных средств на содержание Короля и его семьи (ст. 80–81), порядок приведения наследника престола к присяге (ст. 78–79). В тексте конституции престол закрепляется за королевой Марией II и ее потомством. В случае отсутствия наследников по мужской линии наследницей престола могла быть объявлена дочь или племянница. Специально оговаривается, что брак наследницы престола заключается с согласия Короля, а если он умер, то Генеральных Штатов (Кортесов). Супруг наследной принцессы не должен быть иностранцем и не имеет права участвовать в делах управления государством (ст. 90). В любом случае наследником престола не мог быть иностранец (ст. 89).

В случае несовершеннолетия наследника (а оно наступало по истечении полных 18 лет) королевство управлялось Регентом, которым становился ближайший родственник Короля старше 25 лет (ст. 92). Если такового не имелось, то Генеральные Кортесы избирали Регентский Совет в количестве 3 человек. До его избрания действует временный Регентский Совет, состоящий из министра юстиции и двух старейших членов Госсовета (ст. 94). В ст. 96 предусматривалось право Кортесов объявить Короля неспособным к правлению по причине «физической или нравственной болезни». В этом случае Регентом становился наследный принц, если он достиг 18 лет.

Столь подробная разработка вопросов престолонаследия имела целью закрепить престол за Марией II и её потомками (собственно, ради этого и разрабатывалась Конституция), а также избежать вакуума власти в случае смерти или болезни монарха.

Что касается местного управления, то его структура намечена очень конспективно и неполно. Страна делилась на провинции и общинные округа. В ст. 132 указывалось, что управление провинциями остаётся неизменным вплоть до принятия соответствующего закона. То же самое касалось и деятельности общинных советов (ст. 135).

Исходя из вышесказанного, структуру исполнительной власти можно изобразить в виде следующей схемы:

Судебная власть по Конституции Португалии 1826 г.

Вопросам организации судебной власти посвящен Отдел VI «О судебной власти», состоящий из 15 статей (ст. 118–132), что составляет приблизительно 10 % общего содержания Конституции.[389] Конечно, это намного уступает количеству статей, посвящённых законодательной и исполнительной власти (40 % и 32 % соответственно). Но с другой стороны, это не так уж и мало. В Конституциях Баварии 1818 г. и Норвегии 1814 г. судебной власти уделено еще меньше внимания (6 % и 5,5 % соответственно). Уровень внимания законодателей Португалии к судебной власти сопоставим с соответствующими разделами Конституции Франции 1799 г. и Царства Польского 1814 г. (9–9,5 %).

Согласно ст. 118 судебная власть провозглашается независимой ветвью государственной власти и осуществляется судьями и присяжными заседателями.

Присяжные заседатели решают вопрос о факте, а судьи применяют закон (ст. 119). Тем самым законодательно учреждается суд присяжных на основе самых передовых правовых принципов. Судьи объявлялись несменяемыми, но при этом подлежащими ответственности за злоупотребления властью, взяточничество и т. д. Судья мог быть отправлен в отставку только по приговору суда (ст. 120–124). Вопросы о порядке комплектования судейского корпуса, о требованиях к кандидатурам судей в Конституции не раскрываются, что является её существенным недостатком. Видимо, предполагалось урегулировать эти вопросы в специальных законах.

В гражданском судопроизводстве первичной инстанцией были третейские и мировые суды. Мировые судьи избирались общинными советами. Специально оговаривалось, что ни один судебный процесс не может быть начат, если не предпринята предварительная попытка примирения (ст. 127–129). В уголовном судопроизводстве первичной инстанцией были окружные трибуналы. Все судебные слушания должны были проводиться в обстановке гласности (ст. 126).

Судами второй инстанции и в гражданском, и уголовном судопроизводстве являлись провинциальные трибуналы. Порядок их комплектования и деятельности предполагалось определить в специальном законе.

Высшей судебной инстанцией являлся Верховный судебный трибунал, состоявший из старейших и наиболее опытных судей государства. Кроме того, Высший трибунал рассматривал дисциплинарные проступки судей и членов дипломатического корпуса, а также решал споры между нижестоящими судами о подсудности (ст. 132).

Определенные полномочия в сфере судебной власти имелись и у Короля. Главные из них – право отрешения судей от должности до решения суда, право помилования и амнистии (ст. 74 §§ 6–8).

В целом раздел о судебной власти, как и о местном управлении, следует признать недостаточно проработанными. Явным пробелом является вопрос о комплектовании судейского корпуса, отсутствует чёткий механизм функционирования судов.

Структуру судебной власти по Конституции Португалии 1826 г. можно представить в виде следующей схемы:

Порядок пересмотра Конституции

Этот вопрос рассматривается в ст. 140–144.[390]

С инициативой по внесению изменений в Конституцию должна выступить нижняя палата Кортесов. Предложение о пересмотре должно быть внесено не менее 1/3 депутатов и не ранее, чем через 4 года после вступления той или иной статьи Конституции в законную силу (ст. 140). После обсуждения в трёх чтениях предложение о пересмотре приобретало силу законопроекта, а после одобрения верхней палатой и Королем становилось законом (ст. 141). Согласно этому закону при выборах следующего состава Кортесов избиратели должны были предоставить депутатам специальный мандат на внесение изменений в Конституцию (ст. 142). На первой сессии вновь избранного состава Кортесов вопрос о пересмотре статей Конституции рассматривается в порядке обычного законопроекта и принимается простым большинством голосов (ст. 143).

Подобный порядок внесения изменений в Конституцию распространялся на те статьи, в которых устанавливались границы и функции ветвей государственной власти, а также политические и личные права граждан (ст. 144). Изменения в остальные статьи Конституции могли вноситься без вышеуказанных формальностей.

Приведенный выше порядок пересмотра Конституции можно считать достаточно гибким, так как квалифицированного большинства голосов депутатов не требовалось, применялся порядок принятия обычного законопроекта. Единственное отличие от процедуры принятия обычного закона заключалось в отсрочке принятия решения до следующего законодательного периода и предоставлении избирателями специального мандата новому составу депутатов для принятия решения по изменению статей Конституции. С учётом четырехлетнего моратория на внесение изменений в Конституцию, срок принятия решения мог составлять от 4 до 7 лет. Видимо, по замыслу авторов Конституции, это должно было стать препятствием для непродуманных изменений конституции под влиянием текущего момента. Подобный подход нельзя не признать здравым и логичным.

Подведём теперь некоторые итоги. Во-первых, еще раз стоит отметить полноту содержания и логичность структуры Конституции Португалии 1826 г. В отличие, например, от Конституции Швеции 1809 г. или Бадена 1818 г. в португальской Конституции нашли отражение все вопросы, связанные с принципами функционирования ветвей государственной власти, правами и свободами человека, порядком пересмотра Конституции. Причем рассмотрены они кратко и, в то же время, с достаточной полнотой. Порядок расположения глав достаточно логичен и продуман, что свидетельствует о наличии у разработчиков текста Конституции целостной концепции будущего государстенно-конституционного строя страны. Основное внимание уделено устройству законодательной и исполнительной власти (40 % и 32 % общего объёма Конституции соответственно). Обращает на себя внимание и достаточно высокий уровень юридической техники (чёткость формулировок, отсутствие повторов и т. д.), что делает текст Конституции вполне доступным для простого гражданина без специального юридического образования.

Во-вторых, в Конституции Португалии 1826 г. весьма оригинально решён вопрос о форме правления и балансе законодательной и исполнительной власти. На наш взгляд, форму правления по португальской Конституции можно определить как дуалистическую конституционную монархию с элементами парламентской монархии. От дуалистической монархии в классической форме (наиболее ярким примером этого типа, бесспорно, является Франция по Конституционной Хартии 1814 г.) можно отметить такие элементы как право досрочного роспуска нижней палаты и выборной части верхней палаты с назначением новых выборов в течение 3 месяцев, а также право единоличного назначения министров. Элементами парламентской монархии является право обеих палат Кортесов на законодательную инициативу (в классической дуалистической монархии оно принадлежит только монарху), фиксированная дата ежегодных сессий Кортесов, не зависящая от воли Короля, право Кортесов привлекать министров и членов Госсовета к уголовной ответственности, принцип контрассигнатуры и неответственности Короля.

Подобное распределение законодательных полномочий между монархом и высшим законодательным органом власти является свидетельством поиска авторами португальской Конституции оптимального баланса властей, своеобразной «золотой середины», которая должна была удовлетворить самые разные общественные силы в стране и обеспечить стабильность в развитии португальского общества и государства. При этом поиск оптимальной конституционной модели проходил не методом проб и ошибок, а на основе тщательного изучения конституционного устройства других государств. Наиболее широко была использована Конституционная Хартия Франции 1814 г. (в части названий и структуры палат Парламента, большинства полномочий монарха и др.), конституционное устройство Англии и, особенно, германских государств эпохи Реставрации (в части процедуры принятия законопроектов, выборности части верхней палаты и отсутствия чёткой очерёдности в рассмотрении законопроектов палатами). Тем самым, можно с полным основанием сделать вывод, что при разработке португальской конституции был максимально учтён опыт создания и претворения в жизнь конституционных моделей разных государств Европы.

В-третьих, Конституция Португалии отмечается рядом специфических особенностей. Прежде всего, это уже отмечавшееся выше особое распределение законодательных полномочий между Королём и Кортесами, сочетание элементов дуалистической и парламентской монархии, а также изобретение четвертой «уравновешивающей» ветви власти помимо законодательной, исполнительной и судебной. К другим особенностям можно отнести глубокую разработанность и полноту раздела о правах человека. Включение же в него авторского и патентного права, а также права на социальное обеспечение и бесплатное начальное образование вообще является передовым явлением в мировой конституционной практике и могло быть сравнимо лишь с соответствующим разделом Конституции Франции 1793 г. Еще одной особенностью является огромный интерес законодателей к вопросам престолонаследия и поимённое обозначение лиц правящей династии, что заставляет вспомнить уже Конституцию Франции 1799 г.

Наконец, обращает на себя внимание слабое внимание законодателей к вопросам организации судебной власти (10 % объема Конституции), которые рассмотрены крайне поверхностно и неполно. Впрочем, в большинстве из рассмотренных нами выше Конституций эпохи Реставрации наблюдается такая же картина, что позволяет говорить об определённой тенденции в развитии конституционной мысли этого периода.

Структуру государственной власти по Конституции Португалии 1826 г. можно представить в виде следующей схемы:

Итак, на основе вышеприведенного обзора Конституций семи европейских государств эпохи Реставрации подведем некоторые итоги.

Во-первых, большинство из рассмотренных выше Конституций являются октроированными, т. е. дарованными свыше волей монарха. Соответственно источником государственной власти и суверенитета провозглашается монарх, а не народ. Исключение составляют Конституции скандинавских стран – Швеции 1809 г. и, особенно, Норвегии 1814 г. В Норвежской Конституции источником власти напрямую провозглашается народ. В Шведской Конституции этот вопрос не раскрывается, но из контекста следует, что источником власти являются одновременно и народ, и король Швеции. Данная особенность объясняется историческими традициями этих государств, выражающимися в значительной роли сословно-представительных органов власти на протяжении нескольких столетий (особенно в Швеции), а также влиянием английской парламентской системы.

Во-вторых, во всех семи Конституциях реализуется принцип разделения властей, что свидетельствует об использовании в качестве правовых источников Конституций Франции 1790-х и Конституции США 1787 г. Однако соотношение ветвей власти в большинстве Конституций эпохи Реставрации иное. Если в Конституциях Франции 1791, 1793 и 1795 гг. приоритет однозначно отдается законодательной ветви власти (и в процентном отношении и по расположению посвященных ей разделов), то в Конституциях Франции 1814 г., Баварии 1818 г., Царства Польского 1815 г. и Швеции 1809 г. картина прямо противоположная. Разделы, посвящённые исполнительной власти, предшествуют разделам, посвящённым законодательной и судебной властям, что напоминает структуру Конституции Франции 1799 г. Исключение составляет Конституция Португалии 1826 г., в которой раздел о законодательной власти поставлен на первое место. И уж совсем особняком стоит Конституция Бадена 1818 г., почти весь текст которой посвящен только законодательной ветви власти. В этой связи нельзя не отметить тот факт, что не только в Баденской Конституции, но и почти во всех остальных основное внимание их разработчиков направлено на регулирование вопросов, связанных с деятельностью именно законодательной ветви власти. С точки зрения статистических показателей это выглядит следующим образом. В Конституции Франции 1814 г. законодательной власти посвящены 30 статей из 79, т. е. 39 % текста (исполнительной власти – 18,5 %), в Конституции Баварии 1818 г. – 50 статей из 122, т. е. 41 % (исполнительной власти – 18 %), в Конституции Бадена 1818 г. – 57 статей из 83, т. е. 68 % (исполнительная власть оказалась вне сферы действия Конституции), в Конституции Швеции 1809 г. – 33 статьи из 114, т. е. 29 % (исполнительной власти – 18 %), в Конституции Норвегии 1814 г. – 37 статей из 112, т. е. 33 % (исполнительной власти – 41 %), в Конституции Царства Польского 1815 г. – 53 статьи из 165, т. е. 32 % (исполнительной власти – 30 %) и, наконец, в Конституции Португалии 1826 г. – 58 статей из 145, т. е. 40 % (исполнительной власти – 32 %).

Как видим, исключение составляет только Конституция Норвегии 1814 г., в которой процентное соотношение статей, посвящённых законодательной власти, уступает количеству статей, посвящённых исполнительной власти. В остальных шести случаях наблюдается количественный приоритет статей о законодательной власти. В результате получается интересная, можно даже сказать, парадоксальная ситуация. По расположению разделов в структуре Конституций в пяти случаях из семи приоритет принадлежит исполнительной власти (исключение – Конституции Бадена и Португалии), а по количественному критерию – приоритет у законодательной власти (исключение – Конституция Норвегии). Как решить это противоречие? На наш взгляд, особого противоречия здесь и нет. Повышенное внимание авторов Конституций к вопросам формирования законодательной ветви власти объясняется, видимо, тем, что в большинстве обозначенных выше государств до этого момента всесословных представительных органов власти не существовало (кроме Франции), тогда как деятельность исполнительных и судебных органов власти, пусть хотя бы в минимальной степени, но уже была регламентирована. К тому же правовое регулирование таких вопросов, как избирательное право, система выборов в представительные органы, процедура принятия законов объективно требует большего внимания, а значит и содержательного объема, чем вопросы, связанные с определение структуры и функций других ветвей власти.

В любом случае форму правления определяет не формальное, а фактическое соотношение ветвей власти, прежде всего, законодательной и исполнительной.

Ниже приводится сравнительная таблица Конституций государств эпохи Реставрации, иллюстрирующая их структуру и количественное соотношение статей, посвящённых разным ветвям власти.

В-третьих, как и в случае с Конституциями Франции 1790-х гг. обращает на себя внимание небольшой удельный вес статей, посвящённых судебной власти: соответственно 16 % (Конституция Франции 1814 г.), 6 % (Бавария), 16 % (Швеция), 5,5 % (Норвегия), 9 % (Царство Польское), 10 % (Португалия) общего объема Конституции. В Конституции Бадена структура судебной власти, как и исполнительной, вообще не регламентирована. Как видим, несколько особняком стоят Конституции Франции и Швеции, уделившие вопросам организации судебной власти несколько большее внимание (по 16 %). Но при этом следует отметить, что в Конституционной Хартии Франции 1814 г. практически никаких новшеств в организацию судебной власти внесено не было, были почти полностью скопированы соответствующие положения наполеоновской Конституции 1799 г., даже количество статей осталось почти таким же (12 статей в 1814 г., 9 статей в 1799 г.). Увеличение же удельного веса статей, посвящённых судебной власти, произошло за счет уменьшения общего объема Конституции (76 статей в 1814 г., 95 статей в 1799 г.).

В целом же низкий удельный вес статей о судебной ветви власти является одной из специфических особенностей конституционных документов европейских государств эпохи Реставрации. Но в любом случае повсеместно вводилась всесословная судебная система.

В-четвёртых, в отличие от Конституций Франции 1791, 1793 и 1795 гг. во всех рассмотренных выше Конституциях эпохи Реставрации отсутствует Декларация прав и свобод человека в виде специального документа, предшествующего основному тексту Конституции. Уже одно это свидетельствует о неприоритетности раздела о правах и свободах личности для разработчиков этих Конституций. Исключение составляет Конституция Царства Польского, в которой правам и свободам личности посвящён второй раздел, предшествующий разделам о ветвях власти, и Конституция Франции 1814 г., в которой раздел о правах и свободах разделён надвое и располагается в начале и в конце текста Конституции (ст. 1–12 и 69–74). Особое место, в этой связи, занимает Конституция Португалии. В ней правовому статусу личности посвящена, по сути, всего одна статья 145, к тому же последняя. Но она разделена на 34 параграфа и тем самым фактически представляет собой самую настоящую Декларацию прав и свобод человека, сходную по объёму с Декларацией прав Конституций Франции 1793 и 1795 гг. (35 и 31 статья соответственно).

Само расположение статей в разделе о правах и свободах личности во всех Конституциях построено примерно по одному и тому же образцу: вначале следует декларирование равенства всех перед законом и т. д., затем перечисляются в разных вариантах личные и судебно-процессуальные права, основанные, прежде всего, на английском Habeas corpus act`е, в заключение следует блок социально-экономических прав (неприкосновенность частной собственности, запрет конфискации имущества и т. д.). Естественно, в каждой Конституции есть и своя специфика, исходящая из особенностей политической ситуации в этих государствах. Так, в Конституциях Швеции и Норвегии не получил законодательного закрепления, казалось бы, общепризнанный принцип свободы вероисповеданий. По сути, единственно возможной религией признавалось лютеранство. В Норвегии же разработчики Конституции пошли еще дальше, включив в её текст статью откровенно антисемитского содержания об изгнании евреев из страны. В Конституционной Хартии Франции 1814 г. был введён специальный пункт о признании права собственности на национализированное имущество в годы Революции. В Конституции Царства Польского 1815 г. первостепенное внимание было уделено религиозному и культурно-языковому вопросу (католицизм был признан господствующей религией, а польский язык – государственным языком). Наиболее же проработанным раздел о правовом статусе личности оказался в Конституции Португалии (недаром она появилась позже всех), в которой были декларированы такие новые по тем временам социально-экономические права, как авторское и патентное право, а также право граждан на социальное обеспечение и бесплатное начальное образование.

В-пятых, почти во всех рассматриваемых выше Конституциях крайне слабое внимание уделяется вопросу о внесении изменений и пересмотре Конституции. В Конституциях Франции и Царства Польского этот вопрос вообще не урегулирован. В Конституциях Швеции и Бадена не раскрывается вопрос о принадлежности законодательной инициативы в случае пересмотра Конституции. В Конституциях Норвегии и Баварии процедура пересмотра Конституции в целом раскрыта, но изложена крайне конспективно и неконкретно (всего по одной статье). И только в Конституции Португалии этот вопрос рассмотрен с достаточной полнотой (5 статей). Что касается самой процедуры пересмотра, то в Норвегии и Бадене её следует признать «жёсткой» (требовалось квалифицированное большинство в 2/3 голосов), а в Баварии, Швеции и Португалии – «гибкой» (решение принималось простым большинством голосов, но с отсрочкой до следующей сессии местного парламента).

В-шестых, что касается вопроса о форме правления (его можно считать ключевым при характеристике Конституций), то, на наш взгляд, рассмотренные выше Конституции можно разделить на три группы. В первую группу следует включить Конституции скандинавских государств – Швеции и Норвегии. Соотношение законодательной и исполнительной власти, полномочий монарха и народного представительства, процедура принятия законопроектов свидетельствуют о наличии в Конституциях этих государств признаков конституционной парламентской монархии английского типа, причем в Норвегии – в чистом виде, в Швеции – близком к этому (в шведской Конституции у короля оставалось право роспуска Риксдага, право абсолютного вето, назначения министров и высших судей, но эти полномочия были обставлены таким количеством оговорок, что фактически сводили их к минимуму; к тому же король находился в сильной зависимости от Госсовета, без санкции которого он не мог принять, по сути, ни одного самостоятельного решения).

Ко второй группе можно отнести Конституции Франции 1814 г., Царства Польского 1815 г. и германских государств – Бадена и Баварии 1818 г. В них преобладают признаки конституционной дуалистической монархии классического типа: монарх обладает всей полнотой исполнительной власти, назначает министров и единолично контролирует их деятельность; законодательная власть делится между монархом и местным парламентом, но полномочия первого намного превосходят полномочия второго. Монарх полностью или частично назначает депутатов в верхнюю палату парламента, имеет право роспуска нижней палаты, ему принадлежит право абсолютного вето, которое парламент преодолеть не может; наконец, право законодательной инициативы принадлежит только монарху. У Парламента, по сути, только одно серьёзное полномочие – право совместно с монархом участвовать в принятии законов, а также право инициировать привлечение к уголовной ответственности высших должностных лиц исполнительной власти.

Наконец, к третьей группе можно отнести Конституцию Португалии 1826 г. На наш взгляд, форму правления по этой Конституции можно определить как дуалистическую конституционную монархию с элементом парламентской монархии. В отличие от классической дуалистической монархии португальский парламент (Кортесы) имел право законодательной инициативы, а также право привлекать к уголовной ответственности министров и членов Госсовета фактически без санкции короля. Кроме того, вводилась фиксированная дата ежегодных сессий Кортесов, не зависящих от воли короля, а также принцип контрасигнатуры на решения короля в сфере исполнительной власти.

Анализ текстов семи Конституций эпохи Реставрации позволяет сделать вывод, что они составлялись по определенным образцам. Своего рода «модельными» Конституциями, на которые ориентировались авторы всех последующих Конституций, являлись, на наш взгляд, две – Конституция Швеции 1809 г., которая в свою очередь ориентировалась на английскую политико-правовую систему, и Конституционная Хартия Франции 1814 г. Первая послужила образцом для разработчиков Конституции Норвегии 1814 г., а в будущем – Конституций Дании, Голландии, Бельгии. На вторую ориентировались авторы Конституций германских государств, Царства Польского и Португалии.

Но при этом ни в коем случае нельзя считать, что все последующие Конституции европейских государств были всего лишь копией двух «модельных» Конституций. Наоборот, в каждой из них помимо общей конструкции системы государственной власти, присущей тому или иному «модельному» типу, присутствовали самобытные черты, исходившие из местной политической и правовой ситуации и позволяющие говорить о региональных и даже национальных особенностях конституционного развития.

Так для Конституций германских государств специфическими особенностями являются наличие пережитков феодально-сословных отношений в избирательном праве (особенно в Баварии), а также принцип равнозначности палат ландтага. Напомним, что выражался он в том, что монарх мог направить законопроекты (кроме финансовых) для рассмотрения в любую из палат без всякой очерёдности. Причем в Бадене даже вводился принцип складывания голосов обеих палат, если при первом голосовании мнения палат разошлись. Тем самым, деление палат на верхнюю и нижнюю в Бадене и Баварии практически отсутствует. Различие же заключалось в том, что в Бадене верхняя палата частично избиралась населением, а в Баварии полностью назначалась королём, что фактически идентично соответствующим положениям Конституционной Хартии Франции 1814 г. Ещё одной особенностью Конституций Бадена и Баварии можно считать подтверждение в разделе о правовом статусе личности отмены крепостного права и феодальных повинностей.

Для Конституций скандинавских государств региональными особенностями являются преобладание в структуре государственной власти представительных органов – Риксдага и Стортинга, крайне ограниченные полномочия короля (особенно в Норвегии), значительная роль Госсовета в сфере исполнительной власти, крайне малый интерес к устройству судебной власти, а также весьма специфическое решение религиозного вопроса (фактическое отсутствие свободы вероисповеданий и статья об изгнании евреев в Конституции Норвегии). Кроме того, в Норвежской Конституции обращает на себя внимание особый порядок формирования верхней палаты (лагтинга) из числа депутатов нижней палаты (одельстинга).

Конституции Царства Польского 1815 г. и Португалии 1826 г. и по форме, и по содержанию похожи на более раннюю Конституционную Хартию Франции 1814 г., но и у них есть свои национальные особенности. В Польской Конституции – это равнозначность палат Сейма (что напоминает скандинавские и германские Конституции), сравнительно низкий избирательный ценз при выборах в Палату послов (для дворян – владение хоть каким-нибудь недвижимым имуществом, для преподавателей и лиц творческих профессий ценз не устанавливался), кроме представителей буржуазии (ценз не ниже 10000 флоринов); введение принципа выборности при назначении императором сенаторов (кроме лиц императорской фамилии) и министров (из двух кандидатов император выбирал одного); постоянную апелляцию к национальным чувствам поляков (наименования Царства Польского государством, сохранение польских орденов, признание польского языка государственным и языком делопроизводства и т. д.).

Спецификой Конституций Португалии 1826 г. являются особое распределение законодательных полномочий между Королём и Кортесами; сочетание элементов дуалистической и парламентской монархии; изобретение четвёртой, уравновешивающей ветви власти помимо традиционных законодательной, исполнительной и судебной; глубокая разработанность и полнота раздела о правовом статусе личности (включение в него права на социальное обеспечение и бесплатное начальное образование сравнимо по своей прогрессивности лишь с соответствующим разделом Конституции Франции 1793 г.); и наоборот, слабое внимание к вопросам организации судебной власти; значительный интерес к вопросам престолонаследия и поимённое обозначение лиц правящей династии (что заставляет вспомнить уже Конституцию Франции 1799 г.).

Даже такой важный институт как избирательное право определяется, прежде всего, спецификой социальной структуры и политического момента данного государства. Во Франции, Швеции и Норвегии имущественный ценз основывался на количестве уплачиваемых за год прямых налогов. В Бадене, Баварии и Португалии критерием имущественного ценза являлся общий размер состояния или годового дохода. В Польше применялся смешанный критерий: для предпринимателей – размер капитала не менее 10000 флоринов, для дворян и землевладельцев-недворян – уплата любого поземельного налога без указания размера. При этом во Франции и Португалии избирательная система была чисто имущественной (избиратели голосовали единым списком без деления на сословия, что неудивительно, так как в той же Франции сословия были ликвидированы в ходе революции, а Португалия явно ориентировалась на французский пример). Во всех остальных пяти государствах избирательная система была сословно-имущественной, т. е. голосование шло не только на основе имущественного ценза, но и отдельно по сословиям (особенно в германских государствах и Польше). Объясняется эта особенность избирательной системы тем, что в этих государствах социальная структура общества находилась на иной стадии развития, чем во Франции, и новый, буржуазный по своей сути, принцип имущественного ценза наложился на старый феодальный принцип сословности.

Таким образом, отвечая на поставленный в начале этой главы вопрос о соотношении общих тенденций конституционного развития в Европе и индивидуальной специфики государственно-правового развития той или иной страны, можно отметить следующее. Анализ Конституций эпохи Реставрации позволяет сделать вывод о наличии двух моделей послереволюционного развития европейских государств: дуалистической или парламентской монархии. Выбор той или иной модели зависел от конкретной политической ситуации, исторических традиций и специфики социальной структуры в данном государстве, наконец, от степени политической активности населения. Поэтому в рамках этих двух моделей каждая из рассмотренных выше конституций обладает неповторимой индивидуальностью. Никакого слепого копирования «чужих» норм не происходило. Опыт предшествовавших Конституций, бесспорно, учитывался и использовался, но через обязательное преломление сквозь национально-региональную специфику. Уже, исходя только из этого наблюдения, можно предположить, что и в случае с Российской империей можно было ожидать нечто подобное.

В заключение этой главы хотелось бы отметить, что правительственный конституционализм эпохи Реставрации был, во-первых, прямым следствием Великой Французской революции и наполеоновских войн и, во-вторых, стал одним из путей выхода из кризиса традиционных абсолютных монархий. Вариант этот в отличие от «просвещенного абсолютизма» и «просвещенного деспотизма» был вынужденным. Монархам уже не принадлежала инициатива в проведении преобразований, теперь они шли за событиями, подстраиваясь под них. Правительственный конституционализм, вне всякого сомнения, представлял собой явную уступку монархов новому уровню политического, социально-экономического и духовно-культурного развития общества. В идеологическом плане он являлся своеобразным гибридом концепции «истинной монархии» Вольтера и теории разделения властей Монтескье. Основная цель этой политики – предотвращение новых революционных потрясений, обеспечение социального мира и стабильности в государстве (именно эта цель заявлена как основная в преамбулах в большинстве Конституций), а в конечном итоге – сохранение собственной власти, пусть даже и в урезанном виде. Разница заключалась только в размере этих уступок, а это в свою очередь зависело от конкретной ситуации в данном государстве. Но в любом случае, конституционализм стал реальной альтернативой революционному способу изменений, а с другой стороны, объективно способствовал сохранению монархической формы правления в модернизированном виде и стабилизации, пусть и временной, общественно-политической ситуации в Европе.

Сравнительная таблица Конституций европейских государств эпохи Реставрации

Примечания

1

Эйдельман Н. Я. Грань веков: политическая борьба в России конца XVIII – начала XIX вв. М., 1986. С. 38.

2

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957. С. 250–282, 330–342, 380–418, 423–431.

3

Современные конституции (под ред. Гессена В. М. и Нольде Б. Э.). СПб., 1907. Т. 1. С. 45–76 (Конституция Баварии 1818 г.), С. 93–114 (Конституция герцогства Баденского 1818 г.), С. 321–350 (Конституция Норвегии 1814 г.), С. 353–382 (Конституция Португалии 1826 г.), С. 528–561 (Конституция Швеции 1809 г).

4

Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.). СПб., 1907. С. 41–63.

5

Архив СПбОИИ РАН. (бывший архив ЛОИИ РАН) Ф. 36. Оп. I. № 400. Л. 210–215, опубликованы в книге Радищев А. Н. Материалы и исследования. М. – Л., 1936. С. 77–81.

6

РГИА. Ф. 1409. Оп. I. № 149. Л. 1–27; эти материалы опубликованы в приложении к Русскому архиву. 1908. № 6 в Сборнике исторических материалов, извлеченных из архива с. е. и. в. Канцелярии (далее Сборник исторических материалов)

7

Вел. кн. Николай Михайлович. Граф Строганов (1774–1817). СПб., 1902–03; С. I–XX, 1–314. См. также: Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX в. Саратов. 1982. С. 51.

8

РГИА. Ф. 1409. Оп. I. № 149. Л. 19–27; Сборник исторических материалов. С. 13–18.

9

Опубликована в книге: Семенников В. П. Радищев: очерки и исследования. М. – Пг., 1923. С. 432–443.

10

РГИА. Ф. 1409. Оп. I. № 123. Л. 4–19 об.

11

Сборник исторических материалов. С. 4–5.

12

ОПИ ГИМ. Ф. 316. Оп. I. № 10. Л. 52–54.

13

ОР ГПБ. Ф. 637. Оп. I. № 922. Л. 1–18. См. также Минаева Н. В. Указ. соч. С. 47–48.

14

Сафонов М. М., Филиппова Э. Н. Журналы Непременного Совета // Вспомогательные исторические дисциплины (далее ВИД). Л., 1979. Выпуск XI. С. 147–149.

15

ОР ГПБ. Ф. 637. Оп. I. № 922. Л. 1–18.

16

Семенников В. П. Радищев… С. 180–194.

17

Конституционные проекты в России: XVIII – начала XX вв. М., 2000. С. 321–332.

18

Корсаков Д. А. Воцарение императрицы Анны Иоанновны. Казань, 1880. С. 17–18.

19

Анисимов Е. В. Россия в сер. XVIII века // Борьба за власть: страницы политической истории России XVIII в. М., 1988. С. 101–103.

20

Коркунов Н. М. Два проекта преобразования Сената 2-ой половины царствования императрицы Екатерины II (1788–1794) // Журнал министерства юстиции. 1899. Май. С. 139–171; Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII–XIX вв. Л., 1988. С. 128;

21

Сафонов М. М., Филиппова Э. Н. Неизвестный документ по истории общественно-политической мысли России начала XIX в. // ВИД. Л., 1985. Вып. XVII. С. 187–188; Сафонов М. М. Конституционный проект Панина Н. И. – Фонвизина Д. И. // ВИД. Л., 1974. Вып. VI.; Фонвизин Д. И. Собрание сочинений. М. – Л., 1959. Т. 2. С. 254–267; Пигарев К. В. Рассуждение о непременных законах Д. И. Фонвизина в переработке Никиты Муравьева // Литературное наследство. Т. 60. Ч. I. С. 345–360.

22

Эйдельман Н. Я. Грань веков… М., 1986. С. 192–194; Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. II. Иркутск, 1982. С. 145–199.

23

РГАДА. Ф. 1278. Оп. I. № 14. Л. 57; Сафонов М. М. Проблема реформ… С. 195–197.

24

Сперанский М. М. Проекты и записки. М. – Л., 1961. С. 144–221.

25

РГАДА. Ф. 1278. Оп. I. № 504. Л. 1–44 об; Мироненко С. В. Самодержавие и реформы: политическая борьба в России в нач. XIX в. М., 1989.

26

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957.

27

ПСЗ. I. Т. XXII. № 16187, № 16188.

28

Богданович М. И. Первая эпоха преобразований императора Александра I (1801–1805 гг.) // Вестник Европы. 1866. № 1(кн. 1). С. 155–210.

29

Вел. кн. Николай Михайлович. Граф П. А. Строганов (1774–1817). СПб., 1903. т. II.

30

Сафонов М. М. Протоколы Негласного Комитета // ВИД. Л., 1976. Вып. VII.

31

Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. М., 1987. С. 116.

32

Источниковедение истории СССР / под ред. Ковальченко И. Д. М., 1981. С. 237; Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII в. М., 1991.

33

Чарторижский А. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. СПб., 1912–13. Т. I–II.

34

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1923–24. Т. I–II.

35

Греч Н. И. Записки моей жизни. М., 1990.

36

Фонвизин М. А. Политическая жизнь в России // Библиотека декабристов. 1907. Вып. IV; Он же. Сочинения и письма. Иркутск, 1982. Т. II. С.120–199.

37

Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь. М., 1866.

38

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. СПб., 1880–1884. Т. III–IV; Он же. Записные книжки (1813–1848). М., 1963.

39

Цареубийство 11 марта 1801 г. Записки участников и современников. СПб., 1907.

40

Секретные бумаги, найденные в кабинете императора Александра Павловича // РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. № 700. Л. 1–6; Сафонов М. М. Проблема реформ… С. 68–69.

41

Источниковедение истории СССР // под ред. Ковальченко И. Д М., 1981. С. 244–245.

42

Чарторижский А. Мемуары… СПб., 1913. Т. II.; Вел. кн. Николай Михайлович Граф П. А. Строганов. СПб., 1903. Т. I–III; Он же. Император Александр I. СПб., 1912. Т. I; Архив Воронцовых. // Под ред. П. Бартенева. М., 1877–1889. Кн. XII–XIV (Бумаги и письма А. Р. Воронцова); Кн. XVIII (письма кн. Кочубея В. П., Татищева В. П., Новосильцева Н. Н.); Кн. XXIX.; Записки бывшего статс-секретаря Н. Н. Новосильцева; РГИА. Ф. XVI. Оп. I. № 9. Л. 11–20; Богданович Т. Из переписки Александра I с B. П. Кочубеем // Русское прошлое. М. – Пг., 1923. Кн. 5. С. 101–111.

43

РГАДА. Ф. 1274. Оп. I. Дело № 47 (послужной список графа Н. П. Панина, 1800 г.); № 114 (записка Н. И. Панина Екатерине II о преобразовании Сената и других судебных мест с приложением проекта, 1760-е гг.); № 119 (письмо Екатерины II Н. И. Панину о завершении его трудов по воспитанию Павла Петровича с выражением благодарности, 23 сент. 1773 г.); № 137(в) (опись бумаг графа Н. И. Панина, в т. ч. сообщения по поводу дела Мировича, 1760–70-е гг.); № 215. Л. 1–8 об. (переписка Н. П. Панина с Павлом Петровичем и Марией Федоровной, март 1789 – окт. 1790 г.); № 319 (письма Н. П. Панина Павлу I по вопросам внешней политики, 1799–1800 гг.); № 385 (письма С. Р. Воронцова к кн. Кантельсколо и Колычеву об опале Н. П. Панина, 10 марта 1801 г.); № 398 (письма посла в Лондоне C. Р. Воронцова гр. Н. П. Панину и ответное письмо о методах и принципах государственной деятельности и дипломатической корректности, 1798–1801); № 1072 («Особенное завещание графа П. И. Панина», 1786 г.); № 1111 (духовное завещание графа П. И. Панина, 1786 г.); № 1150 (духовное завещание графа Н. П. Панина, 1814 г.); № 2863. Л. 3–4 (записка неизвестного лица по поводу конституционных проектов участников заговора 11 марта 1801 г. (П. А. Зубова, Н. П. Панина, Г. Р. Державина, без даты); № 2817(а) (записка об отношении Н. П. Панина к заговору против Павла I, 2-ая пол. XIX в.); № 2889–2992 («Панины в письмах, переписке и других актах XVIII – 1-й половины XIX вв. с биографическими сведениями о Н. И., П. И., Н. П. Паниных» (составила внучка Н. П. Панина), в 4-х томах, без даты).

44

РГАДА. Ф. 1261. Оп. I. Дело № 803 («записка А. Р. Воронцова Александру I о государственном управлении и торговле и мерах к их упорядочению (ноябрь 1801 г.)); № 1269 («рассуждения А. Р. Воронцова о внешнеполитической деятельности России в условиях современного положения дел в Европе с точки зрения внутренних задач государства» (примерно 1803–1805 г.)). РГИА. Фонд 1409. Опись 1. Дело № 149 («Записка гр. А. Р. Воронцова о Милостивом Манифесте на коронацию императора Александра I с материалами для сего Манифеста», 1801 г.); № 126 («Копия с доклада Правительственного Сената о возвращении оному принадлежащих ему прав и преимуществ как главному государственному правительству», 1801 г.).

45

РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Дело № 9. Л. 18–37 (докладная записка Строганова П. А. Александру I о предполагаемой реформе министерств, май 1802 г.), Л. 64–68 (проект Наказа Совету, в т. ч. рассуждения П. А. Строганова об отличиях коренных и временных государственных постановлений, 1802 г.); № 12–13 (Размышления П. А. Строганова о реформе Сената и докладная записка с проектом этой реформы Александру I (декабрь 1801 г.)); № 14. Л. 56–58 (Таблица структуры власти после предполагаемых административных реформ); № 16. Л. 68–69 (Рассуждения П. А. Строганова о целях создания МВД, 1802 г.); № 17. Л. 52–55 (Разбор анонимного доноса на братьев Зубовых (декабрь 1801 г.), якобы замышлявших новый заговор против Александра I в пользу его матери императрицы Марии Федоровны. Видимо на последовавшую за этим высылку П. А. Зубова из Петербурга повлиял как раз этот донос); № 18. Л. 3–13 (проект секретного рескрипта губернаторам о секретном информировании по поводу злоупотреблений в имениях помещиков по отношению к крестьянам и мнение по этому поводу П. А. Строганова, сент. 1802 г.). № 19. Л. 5–10 (Замечания П. А. Строганова по поводу указа 20 февраля 1803 г. о «вольных хлебопашцах»); № 20 (письма и черновики П. А. Строганова за 1802–17 гг., в т. ч. материалы по биографии П. А. Строганова). № 21. Л. 21–29 об. («Предварительные правила реформы народного просвещения», 26 фев. 1803 г.). № 22. Л. 1–10 («Журнал моих упражнений в Сенате» П. А. Строганова), Л. 106–117 (проект «О плане составления уголовных законов (Кодекса)», 1801–1802 гг.). № 23. Л. 2–8 (проект постановления о крестьянской реформе в Лифляндии, 1803–1805 гг.). № 29. Л. 1–13 (проект реформы управления Сибири, 1802 г.). № 30. Л. 111–144 (переписка П. А. Строганова с томским губернатором Хвостовым, 1804–08 гг.). № 40. Л. 23–58. (Отчет А. Чарторижского о деятельности министерства иностранных дел России в 1804–05 гг. с Изложением доктрины «конституционной дипломатии»); № 80. Л. 78–86 (Сравнительный анализ внешней политики России и Франции, 1807–1812 гг.). № 504. Л. 1–44 об. (Приводится полный текст «Уставной Грамоты» 1818–1820 гг.).

46

Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII–XIX вв. Л., 1988. С. 3.

47

Богданович М. И. Первая эпоха преобразований императора Александра I (1801–05) // Вестник Европы. 1866. № 1. С. 155–210; Он же. История царствования императора Александра I и Россия в его время. СПб., 1869. Т. I. С. 11–19, 68–87, 130–135.

48

Градовский А. Д. Высшая администрация России XVIII столетия и генерал-прокуроры. СПб., 1866. С. 264–280.

49

Пыпин А. Н. Общественное движение при Александре I. СПб., 1871. С. 1–113; Пыпин А. Н. Мои заметки. Саратов. 1996. Позицию Пыпина по отношению к реформам Александра I в основном разделял и В. И. Семевский. См.: Семевский В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII – начале XIX вв. // Историческое обозрение. Т. IX. М., 1897.

50

Шильдер Н. К. Император Александр I. СПб., 1897. Т. II. С. 1–55, 93–116, 330–348.

51

Вел. кн. Николай Михайлович. Граф П. А. Строганов (1774–1817). СПб., 1903. Т. II. С. II–XIX, 1–314.

52

Вел. кн. Николай Михайлович. Император Александр I. СПб., 1912. Т. I. С. 1–35.

53

Довнар-Запольский М. В. Зарождение министерств в России и указ о правах Сената 8 сентября 1802 года // Из истории общественных течений в России. Киев, 1905. С. 1–76.

54

Покровский М. Н. Александр I // История России в XIX в. М., 1907. С. 34–66.

55

Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен. СПб., 1912. Т. III. С. 206–217.

56

Окунь С. Б. История СССР: 1796–1856 гг.: курс лекций. Л., 1939. С. 80–89.

57

Окунь С. Б. История СССР: 1796–1856 гг.: курс лекций. Л., 1947. С.112–124.

58

Окунь С. Б. К вопросу о сущности русского абсолютизма: (2-ая пол. XVIII – нач. XIX вв.) // Проблемы отечественной и всеобщей истории. Л., 1973. С. 110–117.

59

Пресняков А. Е. Александр I. Пг., 1924. С. 8–27, 43–81; См. также: Сафонов М. М. Указ. соч. С. 16.

60

Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в 1-ой четверти XIX в. М., 1957. С. 1–25, 63–145, 200–208, 425–429.

61

Ланда С. С. Дух революционных преобразований… Из истории формирования идеологии и политической организации декабристов 1816–25 гг. М., 1975.

62

Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX в. Саратов, 1982;

63

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы: политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989. С.103–113; Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия. Политическая история России 1-ой половины XIX столетия. М., 1990.

64

Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII–XIX вв. Л., 1988. С.140–141, 142–146, 164–166, 236–242.

65

Фёдоров В. А. Александр I // Вопросы истории. 1990. № 1.

66

Волкова И. В., Курукин И. В. Феномен дворцовых переворотов в политической истории России XVII–XX вв. // Вопросы истории. 1995. № 5–6. С. 43–47.

67

Медушевский А. Н. Демократия и авторитаризм: российский конституционализм в сравнительной перспективе. М., 1997. С. 281–326. См. также: Медушевский А. Н. Утверждение абсолютизма в России. Сравнительно-историческое исследование. М., 1994. Он же. Формирование гражданского общества: реформы и контрреформы в России. // Реформы и реформаторы в истории России. М., 1996. С. 69–78.

68

Каменский А. Б. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М., 1999. С. 299–300.

69

Сорокин Ю. А. Российский абсолютизм в последней трети XVIII в. Омск, 1999. С. 5–6, 163–167, 184–185.

70

Тартаковский А. Г. Павел I. М., 1998; Оболенский Г. Л. Павел I. М., 1994; Песков А. М. Павел I. М., 1999.

71

Омельченко С. А. Законная монархия Екатерины II. Просвещённый абсолютизм в России. М., 1993. Похожая оценка внутренней политики Екатерины II прослеживается в статьях Я. Е. Водарского. См. например: Водарский Я. Е. Екатерина II: от французской философии к российской реальности. // Реформы и реформаторы в истории России. М., 1996. С. 48–61.

72

Сахаров А. Н. Александр I. М., 1998. Данная монография является расширенным вариантом более ранней беллетристической работы автора. См.: Сахаров А. Н. Человек на троне. М., 1992.

73

Троицкий Н. А. Александр I и Наполеон. М., 1994., С. 85–86, 292–293.

74

Архангельский А. Н. Александр I. М., 2000.

75

Герасимова Г. И. Северный аккорд графа Панина. Проект и реальность. // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 62–79; Савельева О. А. Греческий патриот на службе России. И. А. Каподистрия и Священный союз // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 135–151.

76

Моряков В. И. Русское просветительство второй половины XVIII в.: из истории общественно-политической мысли в России. М., 1994; Михайлова Н. М. Либерализм в России на рубеже XVIII–XIX вв. // автореферат дис… канд. ист. наук. М., 1998; Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России в первой половине XIX в. // автореферат дис… докт. ист. наук. М., 1999; Его же. Российские университеты в первой половине XIX в. Формирование системы университетского образования в России. М., 1998. Кн. 1.

77

Сахаров А. Н. Конституционные и цивилизационные судьбы России. // Конституционные проекты в России XVIII – начала XX вв. М., 2000. С. 9–78.

78

Сахаров А. Н. Конституционные проекты и цивилизационные судьбы России. // Гражданин. 2004. № 3. С. 107–120.

79

Сахаров А. Н. Конституционные проекты и цивилизационные судьбы России. // Гражданин. 2004. № 3. С. 108, 110, 11–112.

80

Медушевский А. Н. Конституционные проекты в России. // Конституционные проекты в России XVIII – начала XX вв. М., 2000. С. 95–166.

81

Медушевский А. Н. Конституционные проекты в России. // Конституционные проекты в России XVIII – начала XX вв. М., 2000. С. 115–120.

82

Медушевский А. Н. Конституционные проекты в России. // Конституционные проекты в России XVIII – начала XX вв. М., 2000. С. 119.

83

Гоголевский А. В. Русский либеральный конституционализм. // Конституционализм. Исторический путь России к либеральной демократии. М., 2000. С. 7–39.

84

Сафонов М. М. Завещание Екатерины II. СПб., 2001.

85

Минаева Н. В. Век Пушкина. М., 2007.

86

Парсамов В. С. Декабристы и французский либерализм. М., 2001.

87

Чернов К. С. «Забытая конституция «Государственная Уставная Грамота Российской империи». М., 2007.

88

Чернов К. С. «Забытая конституция «Государственная Уставная Грамота Российской империи». М., 2007. С. 80, 95, 110–112.

89

Более подробно наши возражения на концепцию К. С. Чернова изложены в рецензии, опубликованной в журнале «Отечественная история». См.: Захаров В. Ю. Чернов К. С. Забытая конституция «Государственная Уставная Грамота Российской империи (рецензия) // Отечественная история. 2008. № 4. С. 190–195.

90

Николаенко П. Д. Князь В. П. Кочубей – первый министр внутренних дел России. СПб., 2009.

91

Крисань М. А. Адам Чарторыский. // Вопросы истории. 2001. № 2. С. 58–65.

92

Минаева Н. В. Никита Иванович Панин. // Вопросы истории. 2001. № 7. С. 71–91.

93

Дёмкин А. В. «Дней Александровых прекрасное начало». Внутренняя политика Александра I в 1801–1805 гг. М., 2012.

94

Берти Дж. Россия и итальянские государства в эпоху Рисорджименто. М., 1954; Kennedy-Grimsted P. Foreign Ministers of Aleksander I. – Barkley. Los-Angeles. 1969; McNight J. L. Admiral Ushakov and the Ionian Republic. Te Genesis of Russian’s First Balkan Sattelite. Ph. D. Dissertation. Univercity of Wiskonsin, 1965; Soul N. E. Russia and the Meditaranian. 1797–1807. Chicago. London, 1970; Kukiel M. Ksiaze Adam. Warszava. 1993; Scowronec E. Antynapoleonskie concepcie Czartoryskigo. Warszawa, 1969. Scowronec E. Adam Jerzy Czartoryski. Warszava. 1994; Рэгсдейл Х. Просвещённый абсолютизм и внешняя политика России в 1762–1815 гг.// Отечественная история. 1998. № 3. С. 3–25.

95

Jones R. Te Emancipation of the russian nobility. 1762–1785. Princeton, 1973.

96

Meehan-Waters B. Autocracy and Aristocracy. Te Russian Service Elite of 1730. New Brunswick, 1982.

97

Бертолисси С. Введение к изучению конституционных проектов в России XVII–XX вв. // Конституционные проекты в России XVIII – начала XX вв. М., 2000. С. 79–94; Bertolissi S. Il progetto constituzionale di N. N. Novosil’cev // Annali. Sezione storico-politico-sociale. XI–XII. Napoli, 1994.

98

Ransel D. L. Te Politics of Catherenian Russia. Te Panin Party. New Haven, 1975; McGrew R. E. Paul I of Russia. Oxford, 1992; Валлотон А. Александр I. М., 1991.

99

Raef M. Plans for Political Reform in Imperial Russia. 1732–1905. New-Jersey, 1966.

100

Vernandsky G. La charte constitutionelle de l’Empire Russe de l’an 1820. Paris, 1933.

101

Теория формаций, являющаяся одной из разновидностей стадиального подхода к историческому развитию человечества, была разработана К. Марксом на основе материала по истории Западной Европы. Тем самым в ней отражен, прежде всего, европейский исторический контекст и сделан упор на самостоятельный, первичный (эндогенный) переход общества с одного этапа на другой. На наш взгляд, к сильным сторонам этой теории можно отнести наличие чёткого единого критерия (социально-экономического или, еще конкретнее, отношений собственности), ярко выраженная стадиальность (деление истории человечества на 5 формаций: первобытнообщинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и коммунистическую с переходным социалистическим этапом), логичность и простоту для понимания (каждая новая ступень проистекает из предыдущей и является ее закономерным продолжением). Благодаря этим достоинствам формационная теория дает возможность моделировать исторический процесс и сравнивать различные общества по уровню развития. К недостаткам формационного подхода можно отнести чрезмерный экономцентризм, из-за чего факторы развития сводятся в основном к соотношению производительных сил и производственных отношений; явный европоцентризм (в результате чего, формационная модель оказалась с трудом применима или даже вообще не применима к цивилизациям Востока), а также не оправдавшийся прогноз К. Маркса о неизбежной ликвидации капитализма и переходе к социализму и коммунизму. Хотя Маркса вряд ли можно обвинять в необоснованном прожектерстве. Ведь он описывал и анализировал современное ему капиталистическое общество второй половины XIX в., а уровень социальных противоречий и конфликтности этого общества был настолько высок, что давал основания не только Марксу вполне обосновано предположить неизбежный крах общества социальной несправедливости. Сторонники марксизма отрицают (и на наш взгляд, вполне обоснованно) и обвинение Маркса в заведомой ошибочности социалистической и коммунистической перспектив развития человечества. Современный капитализм настолько отличается от стихийного капитализма второй половины XIX в., что ставит под сомнение само его название. Скорее можно говорить о конвергентном обществе, в котором соединились черты и капитализма (в экономической сфере, да и то, с большими изменениями) и предсказанного Марксом социализма (в социальной сфере). Действительно, и постоянно растущий уровень социальной защищенности населения развитых государств, и планирование государством макроэкономических показателей, и участие работников предприятий в управлении ими через акционирование свидетельствуют о том, что не так уж и не прав был Маркс, делая свой научный прогноз о направлении развития человеческого общества в будущем. Другое дело, что путь этот оказался не насильственно-революционным, а скорее эволюционно-реформистским – такой возможности Маркс явно не учитывал. Что касается пресловутого европоцентризма Маркса, то сторонниками формационной теории в XX в. он более-менее успешно преодолён. На основе поздних работ Маркса, в которых упоминается так называемый «азиатский способ производства», основным элементом которого является государственная собственность на средства производства, в известную «пятичленку» была добавлена еще одна формация – «азиатская» или «древневосточная». Одновременно капиталистическая формация была разделена на 3 этапа: стихийного капитализма (XVII – 1-я пол. XIX в.), монополистического капитализма (кон. XIX – 1-я пол. XX в.) и современного или регулируемого капитализма (со 2-й пол. XX в.), достаточно серьёзно различающихся между собой. Тем самым, в значительной мере была преодолена ограниченность первоначальной характеристики капиталистической формации К. Маркса, ограничивавшейся периодом до 1870-х гг. и догматически распространявшейся на последующий временной отрезок.

Таким образом, современная формационная теория не является застывшей, она вполне жизнеспособна, и при условии её дополнения другими факторами, имеет ресурс для дальнейшего развития и применения в исторических исследованиях. Сторонниками формационного подхода в модернизированном и дополненном виде являются такие известные историки как В. И. Кузищин, Б. И. Семёнов, Н. И. Смоленский, Л. В. Милов. Последний в монографии «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» выступает за обогащение марксистской методологии (по его мнению, в принципе правильной и востребованной) российской дореволюционной историографической традицией, обращавшей особое внимание на географический фактор. // См.: Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998. С. 3–4.

102

Культурологический подход (или теория локальных цивилизаций) был разработан в 1920-е – 30-е гг. О. Шпенглером, А. Тойнби, П. Сорокиным. В его основе лежит представление об истории как о нелинейном, многовариантном процессе. Цивилизация определяется через понятие «культура», «культурные ценности». Единая история человечества фактически отрицается. Исторический процесс сводится к возникновению, развитию и гибели разных типов культур или локальных цивилизаций, которые индивидуальны, неповторимы и самодостаточны. Тем самым в данной модели основной акцент делается на выяснении специфических, оригинальных признаков той или иной локальной цивилизации. Однако, чётких критериев выделения локальных цивилизаций сторонниками этой теории выработано не было. Каждый ученый исходил из собственных представлений о цивилизации. Отсюда полное разномыслие по поводу количества типов культур и локальных цивилизаций. Например, О. Шпенглер выделял 8 культурных форм, А. Тойнби – 21 локальную цивилизацию и т. д. Подобный субъективизм вряд ли можно отнести к достоинствам цивилизационного подхода.

Близок к теории локальных цивилизаций так называемый структурный подход к определению понятия «цивилизация», восходящий к трудам русского историка Н. Я. Данилевского. По сравнению с предыдущим подходом понятие цивилизации формулируется более широко как совокупность экономических, политических, социальных и культурных элементов. При этом активно используются такие понятия как «культурно-исторический тип», «социокультурная система» и т. д. само же видение исторического процесса почти не отличается от теории локальных цивилизаций. Третьей разновидностью цивилизационной теории является векторно-стадиальный подход, основанный на признании единства в развитии человечества при многовариантной специфике его проявления в локальных цивилизациях. В качестве примера можно привести работы американского ученого С. Хантингтона и японского ученого Ш. Ито. Последний, в частности, признает существование более 20 локальных цивилизаций, что напоминает построения А. Тойнби. Однако видение исторического процесса в целом у Ш. Ито иное. По его мнению, все цивилизации в своем развитии проходят 5 стадий глобальных трансформаций или революций: антропную, аграрную, городскую, осевого времени и научную, а в недалёком будущем еще и экологическую. При этом глобальные трансформации создают предпосылки для заимствования культурного опыта из очагов преобразований, который влияет на стиль культуры локальных цивилизаций. Подробнее см.: Тойнби А. Постижение истории. М., 1991; Он же. Цивилизация перед судом истории. М., 1996; Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск. 1993; Сорокин П. Система социологии. М, 1993. Т. 1; Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991; Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. М., 2004; Он же. Столкновение цивилизаций. М., 2006.).

103

Теория модернизации прошла несколько этапов в своем развитии. На первом этапе (2-ая пол. 1950-х – нач. 1960-х гг.) господствовала линеарная модель модернизации (С. Блэк, У. Ростоу и др.). Суть её заключалась в том, что модернизация рассматривалась как единый глобальный процесс, заключавшийся в распространении современных идей, институтов и технологий из европейского центра по всему миру. Каждое общество должно было пройти путь от «традиционности» к современности (modernity), под которой фактически понималась европейская индустриальная цивилизация. Тем самым модернизация, по сути, сводилась к вестернизации неевропейских цивилизаций. Конечным результатом модернизации должна была стать унификация и постепенная конвергенция мировых сообществ. Сама модернизация представлялась как процесс необратимый, линейный и прогрессивный.

Линеарная теория модернизации, ориентированная на единый путь развития всего человечества почти сразу же стала подвергаться критике за примат вестернизации, явный неучёт специфики каждой незападноевропейской цивилизации, а также международного контекста. Главным критиком оказались сторонники депендъентизма, т. е. теории отсталости, зависимости и зависимого развития (английский историк Т. Шанин и др.).

В результате на втором этапе (1980-е гг.) вместо линеарной была сформулирована парциальная модель модернизации (Д. Рюшемейер и др.). Суть её сводилась к тому, что модернизирующееся общество не всегда может пройти все стадии модернизации до конца. В силу ряда причин в некоторых обществах модернизационные и традиционные элементы могут сплетаться в причудливые структуры, которые могут носить временный характер, а могут и сохраняться на протяжении жизни нескольких поколений. Тогда общество как бы «застревает» на стадии частичной модернизации, возникают различные несоответствия между политическими, социальными и экономическими институтами и внутри них, и даже в сознании конкретной личности. В итоге общество останавливается на стадии «устойчивого фрагментарного развития» с многочисленными внутренними противоречиями.

На третьем этапе (кон. 1980-х – нач. 2000-х гг.) парциальная модель модернизации под воздействием новых эмпирических данных была преобразована в модель многолинейной модернизации (А. Турен, У. Бек, П. Штомпка, Т. Пиирайнен), которая в настоящее время пользуется наибольшей популярностью в научном сообществе. От предыдущих моделей модернизации её отличают, прежде всего, признание возможности проведения модернизации по собственному оригинальному незападному пути с учётом и на основе национальных особенностей. Также признается огромная роль социокультурного и внешнего факторов (для успешной модернизации необходимо равновесие и гармония между принимаемыми и традиционными ценностями, важна степень и форма воздействия со стороны более развитых государств), учитывается также фактор исторической случайности и субъективный фактор (воздействие конкретных личностей на процесс модернизации). Сама модернизация больше не рассматривается как единый непрерывный процесс системной трансформации, признаётся возможность цикличности модернизации с различным, а иногда и противоположным поведением сегментов общества в ходе её проведения. Модернизация понимается как крайне сложный и противоречивый эндогенно-экзогенный процесс, т. е. происходящий под воздействием сложного сочетания внутренних и внешних факторов. Более подробно по вопросам теории модернизации см.: Black C. E. Te Dynamics of Modernization. A Study in Comparative History. N. Y., 1966; Rostow W. Te Process of Economic Growth. Oxford, 1962; Побережников И. В. Модернизация: теоретико-методологические подходы. // Экономическая история: обозрение. М., 2002. Вып. 8. С. 146–168. Проскурякова Н. А. Модели российской цивилизации и модернизации в западном и отечественном обществознании. // XIX век в истории России: современные концепции истории России и их музейная интерпретация. Труды ГИМ. Вып. 163. М., 2007. С. 38–40; Турен А. Возвращение человека действующего: очерк социологии. М., 1998; Красильщиков В. А., Гутник В. П., Кузнецов В. И. и др. Модернизация: зарубежный опыт и Россия. М., 1994. С. 6–21). Хорос В. Г. Восток-Запад-Россия: мировые цивилизации и современность. // Восток-Запад-Россия. Сб. статей к 70-летию Н. А. Симония. М., 2002. С. 36–66; Он же. Русская история в сравнительном освещении. Учебное пособие. М., 1996; Каспэ С. И. Империя и модернизация. Общая модель и российская специфика. М., 2001. С. 85–135.).

104

Фроянов И. Я. Города-государства Древней Руси. Л., 1988; Он же. Древняя Русь: опыт исследования социальной и политической борьбы. М., СПб. 1995.

105

Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. М., 1987.

106

См. например Медушевский А. Н. Демократия и авторитаризм: российский конституционализм в сравнительной перспективе. М., 1997. С. 11–44; 94–97; 173–179.

107

Барг М. А. Английская революция в портретах её деятелей. М., 1991. С. 5–149.

108

Предлагаемая типология конституционализма основана на обобщенном анализе научных работ, посвященных данной проблеме. См. к примеру: Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России начала XIX века. Саратов, 1982; Москаленко Н. В. Место либерализма в истории русской общественно-политической мысли начала XIX в. // Вопросы истории. Минск, 1984. Вып. II. С. 117–126; Попов Н. Дворянский либерализм в первой четверти XIX в. // Вопросы гражданской истории России. Л., 1935. Вып. I. С. 89–159; Из истории реформаторства в России: философско-исторические очерки. М., 1989; и другие.

109

Медушевский А. Н. Указанное сочинение. С. 172.

110

Медушевский А. Н. Указанное сочинение. С. 173.

111

Медушевский А. Н. Указанное сочинение. С. 173, 202–206.

112

Raef M. Plans for political reform in Imperial Russia. 1732–1905. New Jersey, 1966. Р. 23–104.

113

Согрин В. В. Томас Джефферсон. Политический портрет. М., 1989. С. 273–277.

114

Гоббс Т. Избранные произведения. М., 1965; Локк Д. Избранные философские произведения. М., 1960. Т. I–II.

115

Вольтер Ф.-М. Бог и люди: статьи, памфлеты, письма. М., 1962.

116

Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955.

117

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969.

118

Подробнее об их взглядах см.: Мабли Т. Избранные произведения. М.-Л., 1950; Мелье Ж. Завещание. Л., 1954. Ч. I; Морелли Э.-Г. Кодекс природы или истинный дух её законов. М.-Л., 1947 (Первое издание вышло в свет в 1755 г.).

119

Андерсон И. История Швеции. М., 1951.

120

Эпштейн А. Д. История Германии от средневековья до революции 1848 г. М., 1961. С. 264–301.

121

Митрофанов П. П. Политическая деятельность Иосифа II: её сторонники и враги (1780–90 гг.). СПб, 1907.

122

Медушевский А. Н. История русской социологии. М., 1993. С. 87–88; Согрин В. В. Либерализм Запада XVII–XX вв. М., 1995. С. 85.

123

Леонтович В. В. История либерализма в России 1762–1914 гг. М., 1995. С. 3.

124

Леонтович В. В. История либерализма в России 1762–1914 гг. М., 1995. С. 3–5.

125

Секиринский С., Филиппова Т. Родословная российской свободы. М., 1993. С. 243–251.

126

Rawls J. A Teory of Justice. Cambrige, Mass, Harvard Univ. Press, 1971. Р. 302.

127

Роулз Дж. Идеи блага и приоритет права. // Современный либерализм. М., 1998. С. 76–108; а так же см. предисловие Л. Б. Макеевой к этой же книге. С. 7–18.

128

Роулз Дж. Указ. соч. С. 79–80.

129

Макеева Л. Б. Указ. соч. С. 14.; Sandel M. Liberalism and the limits of Justice. Cambrige, 1982. Р. 1–12.

130

Шустер Г. Тайные общества, союзы и ордера. Т. 1–2. СПб., 1905–1907; Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII – 1-й половине XIX вв… Пг., 1916; Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. Пг., 1917.

131

Соколовская Т. О. Материалы по истории русского масонства (сборник). М., 2000; её же О масонстве в прежнем русском флоте. СПб., 1907; её же В масонских ложах (1817–1822). Пг., 1914; её же Новые данные для истории русского масонства по рукописям Тверской Ученой Архивной Комиссии. Тверь, 1912; её же Устав вольных каменщиков (XVIII–XIX вв.): из материалов для истории русского масонства. СПб., 1907; её же Капитул Феникса: высшее тайное масонское правление в России (1778–1822 гг.). М., 2000.

132

Бакунина Т. А. Знаменитые русские масоны. Вольные каменщики. М., 1991; Брачев В. С. Масоны и власть в России. М., 2003; Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001.

133

История масонства. Смоленск, 2001. С. 7.

134

Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001. С. 12–15.

135

История масонства. Смоленск, 2003. С.6.

136

Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001. С. 15–16.

137

Первые известия о нем датируются началом XVII в., когда в Германии появилось анонимное сочинение под довольно странным названием «Химическая женитьба Христиана Розенкрейца», а затем еще два трактата, посвященные тому же Розенкрейцу: «Всеобъемлющая и всемирная реформа человечества» и «Сущность реформации». Как выяснилось впоследствии, автором всех трех произведений являлся скорее всего лютеранский богослов и проповедник Иоганн Валентин Андреа. В этих трактатах рассказывалось об Ордене (Братстве) Розового креста (или Розы и Креста), будто бы основанного еще в XIV веке немецким дворянином Христианом Розенкрейцем. Он много путешествовал по миру, побывал на Востоке, где изучил тайны персидских и египетских магов и, возвратившись в Европу, передал их своим ученикам, создав вместе с ними тайное общество, которое существует под покровом глубокой секретности до сих пор. Его особо посвященные участники живут в разных странах, обладают огромной мудростью, общаются между собой при помощи особых знаков и символов, свободно перемещаются в пространстве, обладают телепатией и т. д. Главная цель Ордена Розенкрейцеров – бескорыстное служение человечеству (бесплатное лечение больных, просвещение и т. д.). // История масонства. Смоленск, 2001. С. 8–10.

138

История масонства. Смоленск, 2001. С. 18.

139

По другому варианту легенды, масонство восходит к временам правления вавилонского царя Нимрода – организатора строительства Вавилонской башни, его знания в свою очередь восходят к тайным доктринам египетских и халдейских жрецов. Нимрод передал эти тайные познания о семи свободных искусствах праотцу Аврааму, тот в свою очередь – Евклиду и Моисею. Во время строительства храма Соломона вся мудрость была записана на двух колонах храма, прочесть и расшифровать эти надписи никто не мог кроме Пифагора и Гермеса Трисмегиста. Много позднее св. Альбан перенес эти тайные знания в Англию, где перед смертью написал первый устав вольных каменщиков. Его обнародовал и поддержал король Ательстан, а затем его сын Эдвин, создавший в Йорке первую масонскую ложу. // Харитонович Д. Э. Указ соч. С. 22–23.

140

Харитонович Д. Э. Указ соч. С. 58–60.

141

Харитонович Д. Э. Указ соч. С. 44. Существует, однако, и иное мнение, согласно которому появление масонских лож в Англии восходит к 1650– 60-м гг., когда Карл II активно боролся за возвращение на английский престол. См., например, Пыпин А. Н. Указ. соч. С. 35; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XX вв. Саратов, 1982. С. 46–47.

142

История масонства. С. 22; Минаева Н. В. Никита Иванович Панин. Исторический портрет // Вопросы истории. 2001. № 7. С. 73 (По мнению автора, первая «Книга Конституций» Андерсона 1723 г. вобрала в себя «лекции» и «уставы» немецких «вольных каменщиков» 1459 г. В то собрание вошли и другие документы XV и XVI вв., воплощавшие нравственные идеалы европейского масонства.).

143

История масонства. С. 22–23.

144

Цитировано по: История масонства. Смоленск. 2003. С. 25.

145

В том же § 1 «Книги Конституций» говорится: «никакая частная ненависть или препирательства не должны вноситься в дверь ложи, а ещё того менее препирательства о религии или о народах… Как масоны, мы исповедуем только упоминавшуюся всеобщую религию и принадлежим ко всяким народам, наречиям и языкам, объявляя себя врагом всякой политической распри». // Цитировано по: Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001. С. 45–46.

146

История масонства. С. 28–29.

147

История масонства. С. 24.

148

История масонства. С. 315.

149

История масонства. С. 24.

150

В 1728 г. появилась английская ложа в Мадриде, в 1729 г. – в Гибралтаре, в 1732 – в Париже, затем – в Гамбурге, Лиссабоне, Лозанне и других городах. Появились английские ложи и вне Европы – в азиатских и особенно, в американских колониях – в Филадельфии (1730), на Ямайке (1742), в Канаде (1760) и Индии (1762). В 1749 г. общее число примыкавших к Великой лондонской ложе заграничных лож достигло уже тринадцати, причем в них входили не только англичане, но и местные жители. // История масонства. С. 30.

151

Требования эти, видимо, соответствовали чаяниям большинства масонов, т. к. влияние Великой ложи Старинных уставов постоянно росло: в 1754 г. она уже имела в своем ведении 28 лож, в 1760–83, а в 1800 г. – 167 (примерно 2/3 всех английских лож). // История масонства. С. 36–38.

152

История масонства. С. 39–40.

153

История масонства. С. 133.

154

История масонства. С. 134.

155

См. например: Согрин В. В. Томас Джефферсон человек, мыслитель, политик. М., 1989.

156

История масонства. С. 28–29.

157

История масонства. С. 34–35, 48–49.

158

История масонства. С. 49.

159

История масонства. С. 53.

160

История масонства… С. 98–99; См. также: Карнович Е. П. Замечательные и загадочные личности XVIII–XIX столетий. Спб., 1884; Строев А. Авантюристы Просвещения. М., 1998.

161

История масонства… С. 60–61.

162

Суть его учения заключалась в том, что, по его мнению, все общественные беды (несправедливые законы, неразумные действия правительства, ложные религии) проистекают из-за того, что человек утратил естественное состояние всеобщего равенства. Его можно восстановить, если подчинить всех людей принципу деятельной и разумной любви. Но так как пока большинство людей не способны подняться над своими эгоистическими устремлениями, то естественное равенство должно быть восстановлено путем передачи власти избранным, которые смогли возвыситься над своими себялюбивыми инстинктами и хотят сделать людей счастливыми, тем, кто способен любить людей и может научить этому других. // Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 66–67; Le Forestier R. Franc – maconnerie templiere et occultiste au XVIII–XIX siecles. Paris Table d’ Eneraude. 1987. T. 1.

163

Цитировано по: Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001. С. 77–78.

164

История масонства. С. 61.

165

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 85–88. Segur de L. – Ph. Memoires, souvenires et anecdotes. Paris, 1859. T 1. P 97.

166

История масонства… С. 68–71.

167

Циннендорф еще в молодые годы увлекся масонством, поочередно примыкал к разным системам, но быстро из них уходил, потому что не получал обещанных высших тайных знаний. В конце концов он познакомился с видным шведским масоном Эклефом и договорился с ним о создании лож шведского образца в Германии под своим руководством. В 1770 г. действовало уже 12 таких лож, объединенных вскоре в «Великую Земскую ложу всех каменщиков Германии». В 1778 г. под ее руководством значились уже 34 ложи, в т. ч. в Австрии, Саксонии, Померании и даже в России. Циннендорф был очень энергичным, но притом крайне честолюбивым и неразборчивым в средствах человеком. Претендуя на роль общегерманского лидера масонов, Циннендорф вступил в ожесточенную борьбу с фон Гундом, объявив его «Строгое наблюдение» «пустым обманом и бессмысленным фантазерством, не имеющим ничего общего с масонством». // История масонства… С. 87.

168

Суть этого объяснения сводилась к тому, что Иисус Христос, помимо известного всем учения, изложенного в Евангелиях, сообщил избранным из своих апостолов некоторые тайные знания, которые затем, передаваясь преемственно, перешли к ордену тамплиеров, а от них к современным масонам шведской системы. Причем основы этих тайных знаний якобы идут еще с дохристианских времен; ими обладала секта ессеев, в кругу которых воспитывался и провел большую часть своей жизни Иисус Христос. Он заимствовал у ессеев эти знания, значительно их расширив. Таким образом, проводилась четкая связь между масонством и Иисусом Христом, который объявлялся чуть ли не основателем масонства. Подобные идеи, видимо, должны были по мысли Циннендорфа способствовать притоку в ряды масонов правоверных католиков южной половины Германии, которые до этого весьма сдержанно и даже настороженно относились к масонству, памятуя тот факт, что еще в 1738 году римский папа Климент XII объявил масонов, по сути, еретической сектой. Полностью планы Циннендорфа не были реализованы, но сама его идея отождествления масонства с христианством действительно способствовала росту влияния самого Циннендорфа и его системы. // История масонства… С. 88–89.

169

Соколовская Т. О. Капитул Феникса: высшее тайное масонское правление в России (1778–1822). М., 2000. С. 14–15; Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. 2001. № 7. С. 72–73.

170

Харитонович Д. Э. Указ. соч… С. 62.

171

История масонства. С. 110.

172

История масонства. С. 104–114.

173

История масонства. С. 103.

174

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 68–70; Ланда С. С. Дух революционных преобразований. М., 1975.

175

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 70–71; История масонства. С. 121–123.

176

История масонства. С. 125.

177

См. например, уже упоминавшиеся исследования Масонство в его прошлом и настоящем (под ред. Мельгунова С. П. и Сидорова Н. П.). СПб. Т. 1–2. 1914–1915; Пыпин А. Н. Русское масонство // Вестник Европы, 1867, т. 4, № 7; История масонства. Смоленск. 2003; Соколовская Т. О. Капитул Феникса: высшее тайное масонское правление в России (1778–1822). М., 2000; Янчук Н. А. Знаменитый зодчий XVIII века В. И. Баженов и его отношение к масонству. Пг., 1916; Макогоненко Г. Николай Новиков и русское Просвещение XVIII века. М. – Л., 1951; Дербов Л. А. Н. И. Новиков. Саратов, 1970; Пигалев В. А. Баженов. М., 1980.

178

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 96–97; История масонства. Смоленск. 2003. С. 148–149; Минаева Н. В. Н. И. Панин // Вопросы истории, 2001, № 7. С. 73.

179

История масонства. С. 150; Минаева Н. В. Указ. соч. С. 73.

180

История масонства. С. 150; Минаева Н. В. Указ. соч. С. 150–151.

181

Харитонович Д. Э. Указ. Соч. С. 98–9.

182

Харитонович Д. Э. Указ. Соч. С. 99.

183

История масонства. С. 153.

184

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С.100–101.

185

Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия.// Страницы политической истории России XVIII века. М., 1988. С. 296–299.

186

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 101.

187

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 102.

188

РГАДА. Фонд 1274. Оп. 1. Д. 3148 (книга о происхождении и учении вольных каменщиков).

189

История масонства. С. 160.

190

История масонства. С. 164.

191

Соколовская Т. О. Капитул Феникса: высшее тайное масонское правление в России (1778–1822). М., 2000. С. 10–14.

192

Соколовская Т. О. Капитул Феникса: высшее тайное масонское правление в России (1778–1822). М., 2000. С. 20.

193

История масонства. С. 200–201.

194

История масонства. С. 20; Новиков Н. И. Избранные сочинения. М. – Л., 1951.

195

РГАДА. Ф. 1274. Оп. 1. Д. 3148. Л. 117–120; История масонства… С. 207.

196

РГАДА. Ф. 1274. Оп. 1. Д. 3148. Л. 117–120; История масонства… С. 180.

197

РГАДА. Ф. 1274. Оп. 1. Д. 3148. Л. 117–120; История масонства… С. 226.

198

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 105.

199

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 113.

200

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 111; История масонства… С. 414–415; Пигалев В. А. Баженов. М., 1980. С. 186–195.

201

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 109.

202

Пигалев В. А. Указ. соч. С. 190–192; История масонства… С. 404–405.

203

Пигалев В. А. Указ. соч. С. 190–192; История масонства… С. 404.

204

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 26–27.

205

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 27–28.

206

История масонства (глава «Император Павел I и масонство), Смоленск, 2003. С. 412–413.

207

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 113.

208

Соколовская Т. О. Материалы по истории русского масонства XVIII–XIX вв. М., 2000. С. 139; её же: Новые данные для истории русского масонства по рукописям Тверской Ученой Архивной Комиссии, Тверь, 1912.

209

История масонства. С. 420–421.

210

История масонства. С. 424–426; Соколовская Т. О. Материалы по истории русского масонства XVIII–XIX вв. М., 2000. С. 132–139.

211

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 64–66.

212

История масонства. С. 427.

213

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 117–118.

214

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 121.

215

Здесь и далее текст записки цитирован по: Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001. С. 122–124.

216

Здесь и далее текст записки цитирован по: Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001. С. 124.

217

Здесь и далее текст записки цитирован по: Харитонович Д. Э. Масонство. М., 2001. С. 124–125.

218

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 65–70.

219

Здесь и далее цитировано по: Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 126–127.

220

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 52.

221

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 53.

222

Соколовская Т. О. Капитула Феникса. С. 56–60.

223

Соколовская Т. О. Капитула Феникса. С. 62–63 (Уложение Великой ложи Астреи); Семевский В. И. Либеральные планы в правительственных сферах // Отечественная война и русское общество. М., 1911. Т. 2; Дружинин Н. М. К истории идейных исканий П. Н. Пестеля // Революционное движение в России в XIX в. Избранные труды. М., 1986; Вишленкова Е. А. Религиозная политика Александра I. Казань, 2000.

224

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 67.

225

Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 129.

226

Дружинин Н. М. К истории идейных исканий П. Н. Пестеля. // Революционное движение в России в XIX в. Избранные труды. М., 1986.

227

Цитировано по: Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 76.

228

Цитировано по: Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 93.

229

Цитировано по: Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 93–94.

230

История масонства, с. 493.

231

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 99.

232

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 97–98.

233

Российский государственный исторический архив (далее РГИА). Ф. 971 (бумаги В. П. Кочубея). Оп. 1. Д. 221 (Рескрипт Александра I В. П. Кочубею о запрещении тайных обществ, в т. ч. масонских лож 1 августа 1822 г.); ПСЗ. I. Т. XXXVIII. № 29151.

234

РГИА. Ф. 971. Оп. 1. Д. 221. Л. 1(а).

235

РГИА. Ф. 971. Оп. 1. Д. 221. Л. 1.

236

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 99.

237

Соколовская Т. О. Капитул Феникса… С. 99–100.

238

Соколовская Т. О. В масонских ложах (1817–1822) (выдержки из дневника Л. Ф. Симанского). // Материалы по истории русского масонства XVIII–XIX вв. М., 2000. С. 76.

239

Пыляев М. И. Старая Москва. М., 1990. С. 82. Хасс Л. Русские масоны первых десятилетий XX в. // Историки отвечают на вопросы. М., 1990, вып. 2. С. 136; Николаевский Б. И. Русские масоны и революция, М., 1990. С. 15–16; Розенталь И. Жидомасонский заговор: из истории восприятия мифа. // Россия XXI в. № 2. С. 114–177.

240

См., например: Алексеев С. С. Государство и право. М., 2001; Общая теория государства и права. // под ред. Лазарева В. В. М., 1996; Теория государства и права. // под ред. Корельского В. М., Перевалова В. Д… М., 1997; Комаров С. И. Общая теория государства и права. М., 2000; Никитин А. Ф. Основы права. М, 2007.

241

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 21. М., 1961. С. 171–172;

242

Маркс К. Морализирующая критика и критизирующая мораль. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. М., 1955. С. 306–308.

243

Павлова-Сильванская М. П. К вопросу об особенностях абсолютизма в России. // История СССР. 1969. № 6. С.217–234.

244

Маркс К. Революционная Испания. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 10. М., 1958. С.431–432; Чистозвонов А. Н. Некоторые аспекты проблемы генезиса абсолютизма. // Вопросы истории. 1968. № 5. С. 46–62; его же К дискуссии об абсолютизме в России. // История СССР. № 3. С. 72–76; Аврех А. Я. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России. // История СССР. 1968. № 2. С. 82–104.

245

Шапиро А. Л. Об абсолютизме в России. // История СССР. 1968. № 5. С. 69–82; Давидович А. М., Покровский С. А. О классовой сущности и этапах развития русского абсолютизма. // История СССР. 1969. № 1. С. 58–78; Троицкий С. М. О некоторых спорных вопросах истории абсолютизма в России. // История СССР. 1969. № 3. С. 130–149; Волков М. Я. О становлении абсолютизма в России. // История СССР. 1970. № 1. С. 90–104; Павленко Н. И. К вопросу об особенностях абсолютизма в России. // История СССР. 1970. № 4. С. 54–74; Сахаров А. Н. Исторические факторы образования русского абсолютизма. // История СССР. 1971. № 1. С. 110–126; Титов Ю. Ю. Абсолютизм в России. // Советское государство и право. 1973. № 1. С. 107–112.

246

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 2. С. 99; Т. 4. С. 185, 220–222; Т. 22. С. 155.

247

Хеншелл Н. Миф абсолютизма. СПб., 2003. С. 16–17.

248

Хеншелл Н. Миф абсолютизма. СПб., 2003. С. 53–54.

249

Хеншелл Н. Миф абсолютизма. СПб., 2003. С. 65–66.

250

Хеншелл Н. Миф абсолютизма. СПб., 2003. С. 79–80, 107–109.

251

Фюре Ф. Постижение Французской революции. СПб., 1998.

252

См. например: Чудинов А. В. Смена вех: 200-летие революции и российская историография. // Французский ежегодник 2000 г. 200 лет Французской революции 1789–1799 гг. Итоги юбилея. М., 2000. С. 5–23; Он же. Королевское самодержавие во Франции: история одного мифа. // Французский ежегодник 2005 г. Абсолютизм во Франции. К 100-летию Б. Ф. Поршнева. М., 2005. С. 259–293; Копосов Н. Е. Высшая бюрократия во Франции XVII в. Л., 1990; Пименова Л. А. Французское дворянство от Старого порядка к революции в советской историографии. // Французский ежегодник 2007 г. Советская и Французская историография в зеркальном отражении. 20-е – 80-е гг. XX в. М., 2007. С. 172–194. В дореволюционной российской историографии подобной позиции придерживался П. Н. Ардашев. См.: Ардашев П. Н. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору Старого порядка. 1774–1789. СПб., 1900. Т. I.; Он же. Абсолютная монархия на Западе. СПб., 1902.

253

Каспэ С. И. Империя и модернизация: общая модель и российская специфика. М., 2001; Проскурякова Н. А. Концепции цивилизации и модернизации в отечественной историографии. // Вопросы истории. 2005. № 7. С. 153–165; Она же. Политическая модернизация империи с полиэтническим населением. // Россия-СССР – СНГ: от единства к распаду. Материалы XI Всероссийской научно-практической конференции. РУДН. 18–19 мая 2006. М., 2006. С. 108–120; Она же. Модели российской цивилизации и модернизации в западном и отечественном обществознании. // XIX век в истории России: современные концепции истории России и их музейные интерпретации. Труды ГИМ. Вып. 163. М., 2007. С. 38–68.

254

К наиболее ярким представителям классической теории западноевропейского абсолютизма можно отнести во французской историографии А. Матьеза и А. Олара, в российской – Н. И. Кареева и Е. В. Тарле, в советской – А. З. Манфреда и В. Г. Ревуненкова. См.: Матьез А. Французская революция. Т. 1–3. М., 1925–1930; Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1938; Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII и XVIII вв. Общая характеристика бюрократического государства и сословного общества «Старого порядка». СПб., 1908; Он же. История Западной Европы в Новое время. Т. 3. История XVIII века. СПб., 1899; Тарле Е. В. Падение абсолютизма в Западной Европе. Исторические очерки. М., СПб., 1906; Манфред А. З. Великая Французская революция. М., 1983; Ревуненков В. Г. История Французской революции. СПб., 2003. Своеобразной квинтэссенцией классической теории абсолютизма можно считать следующие слова в одной из монографий Н. И. Кареева: «Старые порядки» – это соединение социального феодализма Средних веков и абсолютной монархией Нового времени…, т. е. соединение политического абсолютизма с социальными привилегиями». // Кареев Н. И. История Западной Европы в Новое время. Т. 3. История XVIII века. СПб., 1899. С. 18–19.

255

Формально-юридический критерий при определении абсолютизма применялся ещё во второй половине XIX в. представителями государственно-правовой школы в отечественной историографии. См., например: Кавелин К. Д. Начала русского государственного права. // Собрание сочинений. Т. 7. СПб., 1901; Коркунов Н. М. Русское государственное право. Т. 1. СПб., 1893; Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Т. 1–2. М., 1896; Соловьёв С. М. Публичные чтения о Петре Великом. СПб., 1903; Вернадский Г. В. Очерк истории права русского государства XVIII–XIX вв. (период империи). Прага, 1924.

256

Воинский Устав 30 марта 1716 г. // ПСЗ. I. Т. 5. № 3006.

257

Павленко Н. И. Петр I и его время. М., 1989. С. 118, Буганов В. И. Петр Великий и его время. М., 1989. С. 59, 142.

258

Митрофанов П. П. История Австрии с древнейших времен до 1792 г. М., 2003. С. 116.

259

Кареев Н. И. Великая Французская революция. Пг., 1918. С. 31–46; История Франции. Т. 1. М., 1972. С. 296–329.

260

История Франции. Т. 1. М., 1972. С. 304.

261

Дружинин Н. М. Просвещенный абсолютизм в России. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.). М., 1964. С. 430–431. Похожее определение дается и в Энциклопедическом словаре: «Просвещённый абсолютизм – это особый политический курс в ряде европейских стран, выражающийся в уничтожении «сверху» и преобразовании некоторых наиболее устаревших феодальных институтов в целях укрепления господства дворянства, хотя некоторые реформы способствовали развитию капиталистического уклада». // Советский энциклопедический словарь. М., 1989. С. 1081.

262

См. например: История СССР с древнейших времен до наших дней (под ред. Бескровного Л. Г.). М., 1967. Т. III. С. 446–447; История СССР с древнейших времен до конца XVIII в. (под ред. Рыбакова Б. А.). М., 1983. С. 327–328; Пособие по истории СССР для поступающих в ВУЗы. М., 1983. С. 183.

263

Цитировано по: Митрофанов П. П. История Австрии с древнейших времен до 1792 г. (репринтное издание). М., 2003. С. 125.

264

Цитировано по: Митрофанов П. П. История Австрии с древнейших времен до 1792 г. (репринтное издание). М., 2003. С. 125–126.

265

Митрофанов П. П. Политическая деятельность Иосифа II: её сторонники и враги. СПб., 1907. С. 73–102. См. также: Згарский Е. А. Иосиф II. В столетнюю память вступления на австрийский престол. Львов. 1880; Кареев. Н. И. История Западной Европы в Новое время. СПб., 1904. Т. 3. С. 337–341; Пристер Е. Краткая история Австрии. М., 1952. С. 245–268.

266

Митрофанов П. П. История Австрии. СПб., 1910. Ч. I. С. 129. См. также: Хованова О. В. «Просвещённые монархи» Екатерина II и Иосиф II: опыт сопоставления. // Век Екатерины II: Россия и Балканы. М., 1998. С. 24–39.

267

Полтавский М. А. История Австрии: пути государственного и национального развития. М., 1992. Ч. I. С. 211–221.

268

Митрофанов П. П. История Австрии с древнейших времен до 1792 г. (репринтное издание). М., 2003. С. 118–120, 133–135.

269

Митрофанов П. П. История Австрии с древнейших времен до 1792 г. (репринтное издание). М., 2003. С. 136–137; Полтавский М. А. Указ. соч. С. 218–220.

270

Митрофанов П. П. Указ. соч. С. 139. Его же: Политическая деятельность Иосифа II: её сторонники и враги. СПб., 1907. С. 604–676.

271

Митрофанов П. П. Указ. соч. С. 139. Его же: Политическая деятельность Иосифа II: её сторонники и враги. СПб., 1907. С. 725–765.

272

Митрофанов П. П. История Австрии с древнейших времен до 1792 г. М., 2003. С. 133.

273

Цит. по: Сорель А. Европа и Французская революция. СПб., 1892. С. 73.

274

Цит. по: Митрофанов П. П. Указ. соч. С. 140.

275

Цит. по: Митрофанов П. П. Указ. соч. С. 143.

276

Свобода, равенство, братство. Великая Французская революция: документы, письма, речи, воспоминания, песни, стихи. Л., 1989. С. 70–71.

277

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957. С. 252.

278

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957. С. 250. Здесь и далее использован текст Конституции Франции 3 сентября 1791 г., опубликованный в сборнике документов Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957. С. 250–282. Первоисточник на французском языке опубликован в следующих изданиях: Les constitutions et les principales lois politiques de la France depuis 1789. P., 1915; Constitutions et documents politiques par M. Duverger. P., 1964. P. 4–29.

279

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957. С. 250.

280

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 250–251.

281

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 252–253.

282

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 275–277.

283

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 255.

284

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 256.

285

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 256–257.

286

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 257.

287

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 257.

288

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 259.

289

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 260.

290

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 266–267.

291

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 261.

292

Здесь и далее см: Конституции и законодательные акты…. С. 273–274.

293

Здесь и далее: Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957. С. 274–278.

294

Свобода, равенство, братство…. С. 208–210.

295

Здесь и далее: Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 330–342. Текст оригинала на французском языке см.: Constitutions et documents politiques par M. Duverger. P., 1964. P. 29–39.

296

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 335–338.

297

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 338–340.

298

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 340–341.

299

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 342.

300

Свобода, равенство, братство…. С. 206–207, 387–388.

301

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005.

302

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 380–418. Текст оригинала на французском языке см.: Constitutions et documents politiques par M. Duverger. P., 1964. P. 39–69. Вопрос об авторстве конституции до сих пор является дискуссионным и в зарубежной, и в отечественной историографии. По мнению Д. Ю. Бовыкина, одного из ведущих специалистов по истории термидорианского периода Французской революции, основными авторами текста Конституции 1795 г. являются депутаты Конвента, близкие по взглядам к жирондистам, П. Дону, Л.-М. Ларевельер-Лепо, Ф.-А. Буасси-д’Англа. // Бовыкин Д. Ю. Указ. соч. С. 100–104.

303

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 380–382.

304

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 384.

305

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 416–417.

306

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 417.

307

Черниловский З. М. Всеобщая история государства и права. М., 1999. С. 303.

308

Черниловский З. М. Всеобщая история государства и права. М., 1999. С. 304–305.

309

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 257–258, 386–387.

310

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 388–395.

311

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 395–401.

312

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 401–408.

313

Тарле Е. В. Талейран. М., 1992. С. 83–84.

314

Конституции и законодательные акты буржуазных государств…. С. 430–431. Текст оригинала на французском языке см.: Constitutions et documents politiques par M. Duverger. P., 1964. P. 70–78.

315

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 423.

316

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 424.

317

Цитировано по: Черниловский З. М. Указ. соч. С. 307.

318

Цитировано по: Черниловский З. М. Указ. соч. С. 307.

319

Конституции и законодательные акты буржуазных государств…. С. 425–426.

320

Конституции и законодательные акты буржуазных государств…. С. 426–428, 429–430.

321

Черниловский З. М. Указ. соч. С. 307.

322

Конституции и законодательные акты буржуазных государств…. С. 428–429.

323

Медушевский А. Н. Демократия и авторитаризм: российский конституционализм в сравнительной перспективе. М., 1988. С. 184–185.

324

Цитировано по: Тарле Е. В. Талейран. М., 1992. С. 151–152.

325

Memoires et relations politiques de baron de Vitrolles. T. 1. Paris. 1884. Р. 119; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 138.

326

Цитировано по Тарле Е. В. Указ. соч. С. 154.

327

Алексеев А. С. Возникновение конституций в монархических государствах континентальной Европы XIX в. Ч. 1. М., 1914; Медушевский А. Н. Указ. соч… С. 184–185. См. также: Remond R. La droite en France de la premier Restauration a la V-em Republique. P., 1963. Rosanvallon P. La monarchie impossible. Les Chartes de 1814 et de 1830. P., 1994.

328

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 154–155.

329

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957. С. 438–439. Текст оригинала на французском языке см.: Constitutions et documents politiques par M. Duverger. P., 1964. P. 80–85.

330

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 440, 445–446.

331

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 441–442.

332

Конституции и законодательные акты буржуазных государств… С. 442–444.

333

Черниловский З. М. Всеобщая история государства и права. М., 1999. С. 309.

334

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв., М., 1957. С. 442–443.

335

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв., М., 1957. С. 444–445.

336

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв., М., 1957. С. 439.

337

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв., М., 1957. С. 446.

338

Медушевский А. Н. Указ. соч. С. 187.

339

Современные Конституции (под ред. В. М. Гессена и Б. Э. Нольде). Т. 1. СПб., 1905. С. 93.

340

Современные Конституции (под ред. В. М. Гессена и Б. Э. Нольде). Т. 1. СПб., 1905. С. 94.

341

Современные Конституции (под ред. В. М. Гессена и Б. Э. Нольде). Т. 1. СПб., 1905. С. 95–98.

342

Современные Конституции (под ред. В. М. Гессена и Б. Э. Нольде). Т. 1. СПб., 1905. С. 98–114.

343

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные Конституции. Спб., Т. 1. С. 45–76; текст Конституции Баварии 26 мая 1818 г. является переводом на русский язык текста оригинала на немецком языке, опубликованного в работе Binding, Deutshche Stadtsgrundgesetz, Hef V Leipzig, 1896.

344

Гессен В. М, Нольде Б. Э. Указ. соч. С. 45–46.

345

Гессен В. М, Нольде Б. Э. Указ. соч. С. 45–46, 55–61.

346

Гессен В. М, Нольде Б. Э. Указ. соч. С. 61–72.

347

Гессен В. М, Нольде Б. Э. Указ. соч. С. 47–51.

348

Гессен В. М, Нольде Б. Э. Указ. соч. С. 72–73.

349

Гессен В. М, Нольде Б. Э. Указ. соч. С. 76.

350

Здесь и далее используется текст Конституции Швеции 6 июня 1809 года, опубликованный на русском языке в книге: Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 528–561, который в свою очередь является переводом с первоисточника, опубликованного во Франции: Annuaire de lesgislation etrangere. Paris. 1898.

351

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 550.

352

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 561.

353

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 542–546, 549–552.

354

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 528–533.

355

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 533–534.

356

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 549.

357

Бернадот был родственником (свояком) брата Наполеона Жозефа Бонапарта, женатого на Жюли Клари. Сам Бернадот был женат на ее сестре Дезире Клари (с 1798 года), которая должна была стать женой Наполеона в 1795 году, но тот разорвал помолвку, отдав предпочтение Жозефине Богарнэ. Вполне возможно влияние жены и неудовлетворённые личные амбиции стали главными причинами тайной ненависти Бернадота к Наполеону и разрыва с ним, хотя от него он получил и маршальский жезл, и титул князя Понте-Корво, и шведский престол. // Подробнее см. Троицкий Н. А. Александр I и Наполеон. М.,1994. С. 170, 192–194.

358

Подробнее об этих событиях см.: Андерсон И. История Швеции. М., 1951.

359

Здесь и далее используется текст Конституции Норвегии 1814 года на русском языке, опубликованный в книге: Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 321–350, который является переводом из английского издания: Blaekstad. Te constitution of the Kingdome of Norway. London, 1905.

360

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 321.

361

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 322.

362

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 346–350.

363

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 334–345.

364

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 322–334.

365

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 345–346.

366

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 350.

367

Письмо Александра I барону фон Штейну цитировано в русском переводе по книге: Ашкенази Ш. Царство Польское (1815–1830). М., 1915. С. 19.

368

Использован русский перевод письма фон Штейна Александру I, от 12 октября 1814 года, опубликованный в книге: Ашкенази Ш. Указ. соч. С. 19–22.

369

Использован русский перевод письма фон Штейна Александру I, от 12 октября 1814 года, опубликованный в книге: Ашкенази Ш. Указ. соч. С. 20.

370

Использован русский перевод письма фон Штейна Александру I, от 12 октября 1814 года, опубликованный в книге: Ашкенази Ш. Указ. соч. С. 21.

371

Использован русский перевод письма фон Штейна Александру I, от 12 октября 1814 года, опубликованный в книге: Ашкенази Ш. Указ. соч. С. 21–22.

372

Использован русский перевод письма фон Штейна Александру I, от 12 октября 1814 года, опубликованный в книге: Ашкенази Ш. Указ. соч. С. 21.

373

Supplement a la Reponse an Memorandum anglais du 30 octobre 1814 (Дополнение к ответу на Английский Меморандум от 30 октября 1814), русский перевод этого документа приводится в монографии Ашкенази Ш. Царство Польское (1815–1830 гг.). М., 1915. С. 22–25.

374

Дружественный трактат, заключенный в Вене между Их Величествами Императором Всероссийским и Императором Австрийским и Королем Прусским «Об утверждении благосостояния поляков» от 21 апреля (3 мая) 1815 года. // ПСЗ. I. № 25824; а также Заключительный акт Венского Конгресса от 28 мая (9 июня) 1815 года. // ПСЗ. I. № 25875.

375

Ашкенази Ш. Указ. соч… С. 25–26.

376

Ашкенази Ш. Указ. соч… С. 26.

377

Ашкенази Ш. Указ. соч… С. 28.

378

Ашкенази Ш. Указ. соч… С. 28.

379

Ашкенази Ш. Указ. соч… С. 29.

380

Charte Constitutionelle du Royaume de Pologne 1815 (Конституционная Хартия Царства Польского 1815 г.), русский текст опубликован в книге: Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.). СПб., 1907. С. 41–63.

381

Charte Constitutionelle du Royaume de Pologne 1815 (Конституционная Хартия Царства Польского 1815 г.), русский текст опубликован в книге: Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.). СПб., 1907. С. 42–45.

382

Charte Constitutionelle du Royaume de Pologne 1815 (Конституционная Хартия Царства Польского 1815 г.), русский текст опубликован в книге: Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.). СПб., 1907. С.44–45; 52–59.

383

Charte Constitutionelle du Royaume de Pologne 1815 (Конституционная Хартия Царства Польского 1815 г.), русский текст опубликован в книге: Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.). СПб., 1907. С. 41–42; 45–52.

384

Charte Constitutionelle du Royaume de Pologne 1815 (Конституционная Хартия Царства Польского 1815 г.), русский текст опубликован в книге: Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814–1881 гг.). СПб., 1907. С. 60–61.

385

Madeiros Tavares de. Das Staatsrecht des Konigreichs Portugal. Freiburg, 1892; русский текст Конституции Португалии 29 апреля 1826 г. даётся по изданию Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб, 1905. Т. 1. С. 353–382.

386

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 354–355, 377–382.

387

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 355–365.

388

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 365–373, 375–376.

389

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 373–375.

390

Гессен В. М., Нольде Б. Э. Современные конституции. СПб., 1905. Т. 1. С. 376–377.

Content

Виталий Захаров
Российский и зарубежный конституционализм конца XVIII – 1-й четверти XIX вв. Опыт сравнительно-исторического анализа. Часть 1

Введение

Обзор источников

Историографический обзор

Методология и задачи исследования

Глава I. Конституционализм как течение общественной мысли

§ 1 Возникновение конституционализма, основные этапы его развития, типология

§ 2. Конституционализм и идеология Просвещения

§ 3. Конституционализм и либерализм

Глава II. Масонство и конституционализм

§ 1. Происхождение, содержание и основные этапы развития масонства

§ 2. Особенности развития масонства в США, Франции и Германии

§ 3. Основные этапы развития масонства в России, его соотношение с конституционализмом

Глава III. Абслютизм в Западной Европе и России: сходство и различия

§ 1. Абсолютизм и самодержавие: соотношение понятий

§ 2. «Просвещенный абсолютизм» и «просвещенный деспотизм» как два варианта эволюции традиционных монархий

Глава IV. Конституции Франции 90-х гг. XVIII в. и их влияние на развитие европейского конституционализма

§ 1. Конституция Франции 3 сентября 1791 г.

Раздел о правах человека

Структура законодательной власти

Исполнительная власть по Конституции 1791 г.

Судебная власть по Конституции 1791 г.

Местное управление по Конституции 1791 г.

Порядок пересмотра конституции

§ 2. Конституция Франции 24 июня 1793 г.

Раздел о правах и свободах человека

Структура законодательной власти по Конституции 1793 г.

Исполнительная власть по Конституции 1793 г.

Структура судебной власти по Конституции 1793 г.

Пересмотр Конституции

§ 3. Конституция Франции 22 августа 1795 г.

Структура Конституции 1795 г.

Раздел о правах человека

Раздел о правах человека

Структура исполнительной власти

Местное управление

Структура судебной власти

Порядок пересмотра Конституции

§ 4. Конституция Франции 13 декабря 1799 г.

Структура Конституции 1799 г.

Раздел о правах и свободах человека

Законодательная власть по Конституции 1799 г.

Исполнительная власть по Конституции 1799 г.

Судебная власть по Конституции 1799 г.

Глава V. Конституции европейских государств эпохи Реставрации: складывание системы дуалистических монархий как вариант выхода из государственно-правового кризиса

§ 1. Конституционная Хартия Франции 4 июня 1814 г.

Раздел о правах и свободах человека

Законодательная власть по Хартии 1814 г.

Исполнительная власть по Конституционной Хартии 1814 г.

Судебная власть по Хартии 1814 г.

§ 2. Конституция Великого герцогства баденского 22 августа 1818 г.

Раздел о правах человека в Конституции Бадена 1818 г.

Законодательная власть по Конституции Бадена 1818 г.

Структура законодательной власти

§ 3. Конституция королевства Баварии 26 мая 1818 г.

Структура Конституции Баварии 1818 г.

Раздел о правах человека

Законодательная власть по Конституции Баварии 1818 г.

Исполнительная власть и местное управление по Конституции Баварии 1818 г.

Судебная власть по Конституции Баварии 1818 г.

Порядок пересмотра Конституции

§ 4. Конституция королевства Швеции 6 июня 1809 г.

Структура Конституции Швеции 1809 г.

Раздел о правах и свободах личности

Законодательная власть по Конституции Швеции 1809 г.

Исполнительная власть по Конституции Швеции 1809 г.

Судебная власть по Конституции Швеции 1809 г.

Порядок пересмотра Конституции

§ 5. Конституция королевства Норвегии 4 ноября 1814 г.

Структура Конституции Норвегии 1814 г.

Раздел о правах и свободах личности

Законодательная власть по Конституции Норвегии 1814 г.

Исполнительная власть по Конституции Норвегии 1814 г.

Местное самоуправление

Судебная власть по Конституции Норвегии 1814 г.

Порядок пересмотра Конституции

§ 6. Конституция Царства Польского 15 (27) ноября 1815 г.

Структура Конституции Царства Польского 1815 г.

Раздел о правах человека

Структура законодательной власти

Структура исполнительной власти

Местное управление

Структура судебной власти

§ 7. Конституция королевства Португалии 29 апреля 1826 г.

Структура Конституции Португалии 1826 г.

Раздел о правах и свободах человека

Законодательная власть по Конституции Португалии 1826 г.

Исполнительная власть по Конституции Португалии 1826 г.

Судебная власть по Конституции Португалии 1826 г.

Порядок пересмотра Конституции

Примечания