Морвейн Ветер

Туманы Замка Бро

Пролог

Когда я проснусь – снова буду один

Под серым небом провинции.

Уже зажгутся огни, словно лужи – глаза,

Словно капли в воде…

Наутилус Помпилиус, "Чужая земля»

У смерти – чёрные глаза. Кейтлин знала это всегда.

Бездонные, как колодец, в котором можно увидеть звёзды.

Глаза смерти смотрят на неё – и боль растворяется в темноте. Тьма обволакивает тело ласковым покрывалом.

Он забирает боль. Он – тот, на ком кончается время. Он – начало всего и конец всего.

Чьи-то пальцы впиваются в бёдра – это маленькая боль, которая станет лишь каплей в море той боли, которая затопит её до краёв.

Это и не боль вовсе. Боль – там, внутри. Не там, в основании живота, где пульсирует огонь, где раз за разом обжигают прикосновения чужой плоти.

Боль – намного выше. Она в сердце. Она в глазах того, кто станет началом и концом всего.

Её переворачивают на спину, и чёрные звёзды исчезают из поля зрения. Теперь она видит перед собой другие – маленькие, злые глаза.

Нет, на самом деле они не маленькие. Это обычные глаза человека, которому безразлично, будет она жива или умрёт.

Кейтлин видела уже достаточно таких глаз, чтобы сказать абсолютно точно – им всё равно.

И свет гаснет, так же, как гаснет тьма. На смену им приходит ничто. Мёртвенная чёрная пустота. И боль. По-прежнему остаётся боль.

«Я убью его…» – Кейтлин слышит свой голос в пустоте, и, наверное, её мучитель тоже слышит его.

Мужчина бьёт её по лицу, так что искры сыплются из глаз, и дёргает ноги в стороны – её ноги, так, что кажется – рвутся связки. Она почти чувствует, как сочится по коже кровь – или это ещё одна иллюзия? Кейтлин не может сказать.

Боль слабеет. Она теперь как волны океана, тихого после шторма – затопляет всё вокруг.

Кейтлин закрывает глаза, но даже сквозь веки всё ещё видит его.

ЧАСТЬ 1. Замки в тумане

Глава 1

Утро имело серый цвет – цвет дымчатого гранита и разбитых иллюзий. Город ещё не потушил огни, и они слабо мерцали в тумане за окном – там, вдалеке, по другую сторону Темзы.

Кейтлин заметила, что серый цвет имело каждое утро и каждый день. Казалось, солнце никогда не выглядывает из марева, повисшего над городом, и порой она спрашивала себя: а есть ли вообще солнце, или оно приснилось ей, так же, как снились боль, радость, холодная сталь и чёрные глаза, различимые даже в темноте.

Кейтлин встала и миновала череду колонн, оставшихся от прежних владельцев – когда-то их с Джеком студия служила вовсе не студией и даже не общежитием, а доком в восточной части Лондона. Иногда Кейтлин казалось, что здесь, в полуподземном помещении с огромными стрельчатыми окнами, всё ещё пахнет смолой и промокшим дубом, и эти запахи, чем-то неуловимо напоминавшие запахи из её снов, помогали мириться с тем, кто она есть.

Кейтлин скрылась за перегородкой, отделявшей ванную от жилой части подвала, и сунула голову под ледяную воду. Бойлер давно уже перестал работать, и о горячей оставалось только мечтать. У Джека не хватало денег на новый, а сама Кейтлин даже не представляла с чего начать – она вполне спокойно могла обходиться и так.

Кейтлин всё равно не чувствовала холода от ледяной воды. По крайней мере, не больше, чем холод, пронизывавший стены по ночам насквозь, когда хотелось только закутаться в одеяло поплотней и не просыпаться никогда.

Видеть сны. Не такие, какой явился ей этой ночью – такие сны Кейтлин не любила. Они оставляли чувство тяжести в голове на весь день и ирреальность происходящего виделась ещё отчётливей. Мир вокруг превращался в чёрно-белое немое кино, снятое на старую плёнку: пожухлую и покрытую трещинками.

В такие дни Кейтлин особенно хотела нарисовать цвет – розовый, бледно-оранжевый, голубой. Цвет, которого не было в этом мире, который жил только в другом, существовавшем лишь в её голове.

Но были и другие сны. Просыпаясь, Кейтлин будто выныривала из зелёной, ещё тёплой морской воды.

Эти сны пахли вереском и лошадиным потом, а может быть – чем-то ещё. И тогда с самого утра тело наполняла жизнь – как отголосок той, настоящей жизни, которую Кейтлин видела во сне. В такие дни она ехала в Дувр, бродила по отвесным скалам и смотрела на волны. И хотя у неё не было по ту сторону пролива ни знакомых, ни друзей, Кейтлин казалось, что она ждёт вестей из-за горизонта – и вести обязательно придут. С почтовыми птицами, а может – с белокрылым кораблём. Она ощущала себя изгнанницей в чужой земле, но в эти краткие мгновения ей казалось, что там, за горизонтом, её дом. И, может быть, когда-нибудь она увидит этот дом опять.

Ледяная вода стекала по волосам и узким лопаткам. Кейтлин приникла плечом к покрытой кафелем стене и замерла, надеясь, что наваждение, накрывшее её во сне, вот-вот пройдёт. Закрыла глаза и тут же почувствовала, как со всех сторон снова подкрадываются липкие щупальца кошмара.

Она качнула головой и шагнула к зеркалу, на ходу выключая душ. Спутанные тёмно-русые пряди сосульками повисли на плечах. Джек будет ругаться – наверняка. Скажет, что она простудится и что-нибудь ещё.

Кейтлин завернулась в полотенце – очень хотелось закутаться в него с головой. Не потому что было холодно, а потому что так было теплей. Она справилась с этим несвоевременным приступом и вышла из ванной.

На кухне уже шкворчало масло.

– Овсянка или тосты? – Джек на неё не смотрел. Готовка поглощала его целиком.

Кейтлин подошла к соседу и, взяв в руки вскрытую коробку из-под овсянки, заглянула внутрь одним глазком.

– Тосты, – сказала она. Коробка была пуста.

– Угадала, – Джек подцепил лопаткой хрустящие хлебцы и сбросил их в тарелку – Кейтлин тут же поймала один и попыталась засунуть в рот. Обожглась и бросила назад.

– Ты помнишь, что обещала помочь Алистеру с плакатом?

Кейтлин поморщилась.

Плакаты рисовать она не любила. Во-первых, в них не было ничего из того, что она стала бы рисовать сама. Даже обложки к книгам и портреты на заказ приносили больше удовольствия, чем примитивные росчерки карандашом, которые просили сделать для колледжа. К тому же платили за плакаты отвратно, и если бы не Джек, который каким-то образом успел взять на себя роль её старшего брата – видимо, пока Кейтлин спала – Кейтлин не взялась бы за такую работу никогда.

– Может, лучше им стену расписать? – Кейтлин снова покусилась на тост и на сей раз смогла откусить малюсенький кусочек.

Кейтлин отложила тост и провела в воздухе рукой:

– Колледж святого Марка! Наши корабли идут на восток!

– Почему на восток? – Джек подхватил сковородку, поднёс её поближе к столу и бросил Кейтлин в тарелку ещё два тоста, а затем снова отвернулся, чтобы поставить её на огонь.

Кейтлин запнулась. Она не знала, почему на восток.

– Потому что на западе суша, – сказала она растерянно.

– А почему корабли?

Кейтлин окончательно стушевалась и замолкла.

Джек бросил на сковородку два куска хлеба и, взяв в руки полотенце, принялся вытирать испачканные в масле пальцы. Он повернулся, прислонился бедром к столешнице и теперь смотрел на Кейтлин в упор.

– Не знаю, – Кейтлин пожала плечами и отвернулась к окну, чтобы только не смотреть на него.

С Джеком было хорошо. Их соседство оказалось, пожалуй, самым уютным из всех возможных соседств. Джек не требовал с неё оплаты за жильё, если у Кейтлин не было денег, кормил её завтраками за свой счёт – и вообще относился скорее как к родственнице, чем как к жильцу.

Но иногда Кейтлин всё-таки не хватало одиночества.

– Тебе опять что-то снилось?

Голос Джека прозвучал словно бы издалека, и Кейтлин не была уверена, что услышала бы его, если бы жёсткие пальцы не легли на её обнажённое плечо.

Кейтлин дёрнулась. Она не любила прикосновений – даже таких. Или, вернее, особенно таких. Она могла выносить их в метро или в автобусе, но когда кто-то касался её кожа к коже, нарочно, пытаясь проникнуть в самую суть, Кейтлин казалось, что чужие пальцы безжалостно потрошат её душу, заходят туда, куда не должны заходить.

– Может быть, – сказала она, сбросив руку с плеча, и поднялась. Так и не съеденные гренки остались лежать на столе. – Тебе звонил Август, – бросила она, не оборачиваясь. Кейтлин спиной чувствовала, что Джек смотрит на неё, дожидаясь ответа, но ей было всё равно. Она сбросила полотенце и, подхватив с пола вчерашние джинсы, принялась натягивать их на влажное тело. – Сказал, что вечером зайдёт.

– Хорошо.

Джек не отворачивался. Его взгляд щекотал спину между лопаток, пока Кейтлин натягивала майку и одёргивала её. Всё так же, не оглядываясь, она подобрала сумку с красками и перекинула через плечо ремень от этюдника. Наверняка Джек поймёт, что она не собирается в колледж и не будет рисовать никакой плакат, но и это ей было всё равно – Кейтлин просто хотела уйти отсюда. Остаться в одиночестве. Может быть, наедине со свинцово-серым морем. Сегодня она хотела рисовать его.

Джек лишь вздохнул, когда за спиной у Кейтлин захлопнулась дверь, и, подхватив с тарелки гренку, принялся размеренно жевать.

Кейтлин вышла из дома и, ещё раз поправив этюдник, медленно побрела вдоль набережной. Далеко на западе в сизом рассветном тумане виднелись контуры аббатства, которое так любил изображать в своих картинах Моне. Кейтлин тоже любила его контуры – мрачные, тяжёлые, расплывчатые в этом сизом мареве полусна. Но на востоке прятались места, которые она любила куда больше. И будь её воля, Кейтлин давно бы уже переехала жить на побережье – но даже она понимала, что там ей не продать картин. Придётся ездить в город на вернисаж и на подработки, приобрести машину… Кейтлин не любила машин. Она любила лошадей. Но, как правило, на лошадей удавалось только смотреть издалека.

Вдали взвизгнули шины, и Кейтлин подняла руку – час с небольшим не-одиночества, чтобы на остаток дня погрузиться в вечность сизого океана.

Машина взвизгнула тормозами и остановилась рядом с ней. Кейтлин наклонилвчь к окошку и замерлв, чувствуя, что сходит с ума. Оттуда, из полумрака салона, на неё смотрели те самые чёрные глаза.

Кейтлин зажмурилась, силясь вырваться из сна, который затягивал её теперь и наяву, и неожиданно чётко, близко-близко услышала:

– Тебе куда?

Голос у водителя был бархатистый, и Кейтлин показалось на секунду, что она уже слышала его. Может быть там, во сне – но во снах не бывает звука, разве не так?

Кейтлин тряхнула головой, прогоняя наваждение. Водитель терпеливо ждал.

– В Дувр. Не в сам город…

– Садись.

От голоса незнакомца, мягкого и холодного одновременно, по позвоночнику пробежала дрожь.

– Можно, – Кейтлин облизнула губы, – можно вперёд?

Тот кивнул.

Кейтлин быстро залезла в машину и, только оказавшись на пассажирском месте, вздохнула с облегчением. Водитель завёл мотор, и несколько секунд Кейтлин смотрела сквозь лобовое стекло, стараясь не выдать себя.

– Любишь замки? – спросил водитель, и Кейтлин вздрогнула. Обычно она не реагировала на людей так. Обычно ей было всё равно.

– Люблю их рисовать, – сказала она и чуть улыбнулась. Пользуясь случаем, Кейтлин повернулась и принялась внимательно разглядывать того, кто сидел рядом с ней.

У водителя было правильное лицо с чуть удлинённым носом и едва заметно опущенными уголками губ. Глаза обрамляли ресницы – слишком чёрные для мужчины, но безупречно подходившие к его чёрным волосам, собранным в низкий хвост.

«Цыганская кровь», – подумала Кейтлин, хотя на цыгана мужчина походил мало – слишком бледная кожа и тонкие черты.

Незнакомец молчал, и Кейтлин вдруг показалось, что она упускает что-то важное. Может быть, время, которое можно было использовать с толком.

– Ты, наверное, занят сегодня? – спросила она.

Мужчина не ответил, и Кейтлин тут же пожалела, что задала вопрос. Среди её знакомых к внезапным знакомствам относились легко, но этот человек мог оказаться другим. Он мог понять всё неправильно, и всё же Кейтлин безумно, до боли не хотелось его отпускать.

– А ты любишь замки? – снова попыталась она завязать разговор.

Мужчина долго молчал. Машина уже выехала за черту города, и Кейтлин принялась подбирать следующий вопрос, когда тормоза снова взвизгнули, и она услышала:

– Терпеть не могу.

Кейтлин будто очнулась ото сна. Только теперь она обнаружила, что стены Дуврского замка уже виднеются далеко впереди, будто вырастая из белоснежного тумана.

– Доберёшься сама?

Кейтлин кивнула, но выходить не спешила, судорожно пытаясь отыскать ещё хоть одну зацепку.

– Я буду рисовать его, – сказала она, кивнув на гранитные глыбы, возвышающиеся вдали.

Мужчина молчал.

– Хочешь, подарю тебе?

Чутким глазом художника Кейтлин уловила, как белеют костяшки пальцев на обтянутом кожей ободе руля.

– Выходи!

Кейтлин вздрогнула. Что-то было в голосе незнакомца, что заставило подчиниться не раздумывая – и в следующую секунду Кейтлин уже стояла на пустой дороге, а машина – только теперь Кейтлин заметила, что это был Крайслер – медленно исчезала вдали.

Глава 2

Снова утро – серое, как и каждое утро до него. Как каждое, которое придёт следом за ним.

Кейтлин открыла глаза и равнодушно уставилась в потолок. Побелка облупилась кое-где и разбегалась тонкими трещинками, образуя паутинку, похожую на… на что?

Вспомнить она не могла. Как не могла вспомнить и сон, который видела только что.

Кейтлин улыбнулась. При воспоминании о том мире, откуда она вынырнула минуту назад, по сердцу разливалось тепло – хоть она и не могла ничего вспомнить. Ни одной детали. И всё же это должен был быть хороший день.

Джек жарил тосты.

Кейтлин натянула джинсы и, застегнув пуговицу, потрясла ногами, заставляя их войти глубже в жёсткие после стирки штанины.

Взяла со стола коробку от овсянки и заглянула внутрь – просто так, машинально. Внутри ничего не было.

– Ты сегодня поможешь Алистеру с плакатом?

Кейтлин закрыла глаза. Не поднимая век, нащупала спинку стула и, упав на него, откинулась назад.

– Хочется верить, что это значит «да».

Кейтлин открыла глаза и уставилась на чашку кофе, которая выросла перед ней из ниоткуда. Чашка была прозрачной, с лёгким коричневым оттенком.

«Интересно, это тонировка… или просто грязь?» – подумала она.

Кейтлин взяла в руки ложечку и чуть взболтала тёмную, почти чёрную жидкость.

«А у него волосы темней…»

– Кейтлин! Ты меня слушаешь?

Кейтлин медленно перевела взгляд с взбаламученной жидкости на Джека. В глазах соседа стояло раздражение – но пока не злость. «Интересно, – подумала Кейтлин, – в его глазах вообще бывает злость?»

– Не кричи, – попросила она негромко.

Джек вздохнул. Рука его потянулась, чтобы погладить Кейтлин по волосам, но тут же опала.

Кейтлин знала, что Джеку нравятся её волосы. Он любил теребить их, перебирать. И оба они знали, что Кейтлин не любит, когда касаются её волос. Только если вечером, когда она возвращалась с прогулки уставшая и замерзшая. В такие дни Джек отпаивал её горячим ромом со специями и, когда Кейтлин, расслабленная, засыпала, привалившись к его плечу, запускал пальцы в её длинные волосы, медленно прочёсывал их, иногда касаясь кончиками ногтей затылка.

Кейтлин чувствовала, что с ней делают, но с неё будто бы спадал кокон, в котором она пребывала весь день. Кожа становилась чувствительной, точно воспалённой, и сопротивляться не было сил – по крайней мере, так она себе говорила.

– Когда займёмся блогом? – спросил Джек, видимо, осознавший наконец, что ответа – да и самого плаката – так и не дождётся.

Блог был второй из его любимых тем. Джек считал, что Кейтлин рисует хорошо.

Кейтлин подозревала даже, что это одна из причин, по которым ей прощаются задолженности за квартплату и полное равнодушие почти ко всему, что Джек говорит.

Но поскольку Джек считал, что Кейтлин рисует хорошо, он был уверен ещё и в том, что работы Кейтлин и продаваться будут хорошо.

Кейтлин не спорила. Она знала, что хорошо продаются цветы. Букеты на столе и натюрморты, которые можно подарить тётушке на день рождения или любовнице в любой другой день. Хорошо продаётся лаванда, равнины, усеянные сиреневыми венчиками, сливающиеся с синим небом где-то вдали. Хорошо продаётся Италия, Венеция, Рим, Прованские пейзажи и детки с пухлыми щёчками, нюхающие цветы.

Букеты Кейтлин рисовать не могла. Она могла ещё заставить себя рисовать лаванду – но не могла рисовать её из раза в раз, как делали некоторые, кто стоял на вернисаже рядом с ней.

Кейтлин не могла бы сказать, что она не любит Рим. Но Рима она никогда не видела, и этот город был для неё мёртв. Он был лишь красками на картине, которым она смогла бы придать смысл.

Хуже дело обстояло с Провансом – Прованс вызывал у Кейтлин ломоту в зубах, вместе с пухленькими детьми. Кейтлин не могла бы сказать, что она не любит детей, просто… просто стоило ей взяться за кисть, стоило нарисовать хоть одну пухлую щёчку, хоть один силуэт сиреневого цветка, как в голове сам собой проплывал вопрос: «Зачем?»

Что ей даст этот ребёнок? Что ей дадут эти цветы?

Две сотни фунтов, на которые она месяц сможет жить? Раз в месяц она вполне могла заставить себя сделать усилие и нарисовать «не своё», но чаще – об этом Джеку было бесполезно с ней говорить.

То же касалось и блога, где, как убеждал её Джек, она могла бы устроить свой собственный вернисаж, не выходя из дома.

Кейтлин не могла бы сказать, что она не любит Интернет. Просто пускать Интернет туда, в мир своих снов… было в этом что-то кощунственное. Заниматься некрасивым словом «промоушен», выставлять цену под каждой картиной из своих снов – будто бы вешать ярлык: «Я продам себя за пятьсот фунтов. Но если очень нужно, скину до двухсот».

Нет, она могла нарисовать даже Прованс, но лишь за тем, чтобы иметь двадцать фунтов на краски, которыми она будет рисовать свой собственный мир.

А ещё Кейтлин любила вернисаж. Ей нравились люди, идущие мимо её картин, будто бы и не замечавшие её самой. Сгорбленные силуэты на фоне серого стекла реки. У каждого своё лицо – и постоянное ожидание, что среди разных – морщинистых, скуластых, слишком худых и, напротив, отёкших лиц, однажды Кейтлин увидит Его.

Это было глупо. Кейтлин готова была сама посмеяться над собой. А иногда ей попросту казалось, что она сходит с ума. Но заставить себя не верить – она не могла.

Если бы здесь были родители, мать погладила бы её по голове и вздохнула тяжело, а отец сказал бы, что она слишком далеко забралась в свои собственные сны. Но здесь был только Джек – и это было хорошо. Потому что ему Кейтлин не собиралась отвечать. Это было легко.

Кейтлин поднялась со стула – так и не дождавшись гренок, шкварчавших на сковороде. Подошла к кровати и подобрала с пола майку.

– Кейтлин, у тебя деньги есть?

– Немного, – на сей раз всё-таки нужно было что-то сказать, – а что?

– Купи овсянки, пожалуйста.

Кейтлин, не оглядываясь, кивнула.

– И сама что-нибудь поешь.

Ещё один кивок.

Кейтлин натянула майку, перекинула через плечо этюдник, подхватила под мышку стопку картин и вышла на набережную.

Вернисаж находился недалеко, и она медленно брела, наслаждаясь влажным утренним воздухом и вглядываясь в туман. Кейтлин любила это время суток – когда всё вокруг дышало полусном, и там, за контурами хлопьев тумана, повисших над рекой, она могла угадывать всё, что хотела, и всё, во что верила. Чудесная Фата Моргана плыла над горизонтом, сотканная из клочьев тумана, и Кейтлин уже чувствовала, как через несколько минут раскроет этюдник, пристроится у самого парапета, расставит картины на асфальте и примется рисовать.

– А это что? – голос у девушки был скрипучий, но Кейтлин улыбнулась и подняла на неё взгляд. Затем проследила направление, куда указывал её палец, и только потом произнесла:

– Это Эйлен Донан.

– Что? – девушка нахмурила рыжеватые брови. Она походила на американку, но это как раз Кейтлин не удивило – её картины привлекали иностранцев чаще, чем англичан.

– Замок на небольшом скалистом острове Донан, лежащем во фьорде Лох-Дуйх. В восьмом веке там обитал монах отшельник, именем которого и…

Девушка вопросительно посмотрела на мужчину, сопровождавшего её, и Кейтлин замолкла.

Мужчина пожал плечами.

– Зачем тебе? – спросил мужчина. – Никто не знает, где это. Вот… – он ткнул пальцами в другую картину, – это, по крайней мере, Дувр.

Кейтлин молчала.

Она могла бы сказать, что Эйлен Донан знали в своё время не меньше людей, чем Дувр. Что более пяти фильмов, известных по всему миру, снимались именно там. Но Кейтлин молчала, потому что попросту не хотела ничего говорить. Она любила не тот Эйлен Донан, который показывали в кино, а тот, который увидела сама, плывущий в утренней дымке, будто растущий из облаков.

– А сколько стоит? – протянула девушка, переключая своё внимание на Дувр.

– Пятьсот.

– Пятьсот… – мужчина присвистнул, а девушка заискивающе улыбнулась.

Кейтлин вздохнула.

– Можно сбросить до четырёхсот.

Торговаться она тоже не любила. Это было тяжело. Даже одно это слово – пятьсот – давалось с трудом. Как будто она ставила у себя на лбу клеймо. Но Джек просил купить овсянку. И Джек не мог каждый день её кормить.

– А что за краски?

– Эйлен Донан – масло, Дувр – пастель.

Мужчина фыркнул, и Кейтлин поджала губы. Она любила пастель. Но её, почему-то, не любил никто, кроме неё. И она снова могла бы начать говорить, что пастель существует уже две сотни лет и что… Она не хотела говорить ничего.

– Да ну… Дувр я не хочу, – капризно протянула девчонка.

– Тогда пошли, – мужчина дёрнул её за руку.

– Могу…

«Могу нарисовать портрет», – хотела было сказать Кейтлин, но замолкла на полуслове, когда взгляд её случайно упал на тёмный проулок, где, приклеившись к стене, едва виднелся знакомый силуэт.

«Знакомый?» Кейтлин сама не знала, откуда он мог быть ей знаком. Девчонка и её спутник спрашивали что-то ещё, но Кейтлин не слышала. Она поднялась с раскладного стула и молча прошла мимо них – силуэт не двигался какое-то время, пока Кейтлин не приблизилась достаточно близко, а затем отклеился от стены и стремительно двинулся прочь.

– Подожди! – крикнула Кейтлин ему вслед. – Стой!

Мужчина и не думал останавливаться.

– Да стой же! Кто ты такой?!

Мужчина бросился прочь бегом, и Кейтлин тоже перешла на бег. Дома мелькали по обе стороны, но Кейтлин не видела ничего, она неслась вперёд, и холодный утренний воздух хлестал её по щекам, пока наконец, решившись, Кейтлин не перешла в бросок. Она почти повисла у мужчины на плечах, оба покачнулись, и только в последнее мгновение незнакомец приник к стене, чтобы не рухнуть на землю. Кейтлин коротко вскрикнула – тяжелое тело придавило ей запястье, выворачивая его вбок.

– Что? – услышала она тут же, и от бархатистого голоса по спине побежали мурашки.

Сильная рука перехватила руку и подняла вверх, поднося к глазам.

– Кто ты такой? – от боли голос Кейтлин звучал обиженно, хотя обиды не было – она просто хотела получить ответ.

– Больно? – незнакомец надавил куда-то под кость, и Кейтлин с трудом сдержала тихое «Ой».

– Всё хорошо! Кто ты такой?! – она вырвала руку и попыталась перехватить незнакомца за его собственное запястье, так чтобы можно было прижать к стене спиной и не дать сбежать. Они были почти одного роста и одинаково узкими в плечах, но всё же незнакомец казался немножко старше – и крупней.

Теперь Кейтлин была уверена, что уже видела его лицо – три дня назад, когда ездила в Дувр.

– Это же ты! – выдохнула она.

Незнакомец легко высвободил руку – Кейтлин почти не сомневалась, что смогла бы удержать его, если бы не запястье, которое тут же отозвалось болью.

Мужчина выскользнул в сторону, легко освобождаясь из-под веса её тела, и двинулся прочь. А Кейтлин так и осталась стоять. Ей овладело странное оцепенение. Чувство обречённости – как будто всё, что происходило с ней сейчас, случилось уже давным-давно.

Глава 3

– Не забываем про воздушную перспективу.

Кейтлин равнодушно смотрела на то, как Дэвид Рейзон ходит от мольберта к мольберту и поправляет ошибки учеников.

Она хотела попасть на этот мастер-класс давно. Действительно хотела и, может, за этим даже приехала в Лондон – но теперь, когда видела работу своего кумира вот так близко, ей почему-то становилось всё равно.

Дэвид Рейзон был ремесленником. Каждое движение его руки над холстом – своим или чужим – развеивало магию воздуха, магию воды и солнечного света. Картина для него была лишь набором красок, который он привык продавать. И он учил рисовать на продажу ещё два десятка учеников.

Он легко выправлял ошибки, их Рейзон видел действительно профессионально – впрочем, в отсутствии профессионализма Кейтлин и не смогла бы его упрекнуть.

Дэвид остановился около неё, внимательно разглядывая холст.

– Хорошо. Довольно хорошо.

– Спасибо, – Кейтлин не прекращала рисовать.

Дэвид Рейзон был маринист. И хотя Кейтлин море интересовало лишь как часть её собственного мира, оно всё-таки входило в этот мир, а потому Рейзон знал об этом мире немножко больше её самой.

– Почему ты не размываешь края?

Кейтлин отвлеклась от картины и на секунду посмотрела на него.

– Воздушная перспектива. Твой замок – он как будто вырастает из воздуха, выпадает из плоскости. Но так не может быть.

Кейтлин снова посмотрела на холст и замерла в полуулыбке. Она видела, о чём говорит Рейзон, очень хорошо. Края дальних предметов всегда менее чёткие, чем те, что находятся ближе. Особенно это заметно, когда смотришь на морскую даль или утреннюю дымку, застилающую горизонт. Её Даннотар нарушал законы перспективы. Дымка затягивала подножие утёса, на котором теперь стояли руины последней башни, а сам замок был необычайно чётким. Впрочем, Даннотар, который рисовала Кейтлин, вообще мало походил на тот, что увидел бы случайный турист, которого забыли предупредить, что от замка не осталось почти ничего.

– Но он такой.

– У тебя есть фото?

Кейтлин покачала головой.

– Я просто помню, что он такой.

Рейзен вздохнул и, выпрямившись, громко произнёс.

– Внимание. Вот ещё одна типичная ошибка – рисование по памяти. Память часто обманывает нас. Нам кажется, что мы помним предмет, объект. Но на деле это не так. Вряд ли кто-то из нас может похвастаться тем, что запомнил все переливы цвета, игру светотени, что в памяти его всплывает один конкретный момент, а не тысяча видов одного и того же объекта.

Кейтлин закрыла глаза. Она видела Даннотар абсолютно чётко. Волны бились о каменную глыбу утёса, и вереница конников неслась к откидному мосту, а над башнями – не над той, что осталась, а над другими, исчезнувшими давным-давно, трепетал белый флаг с синим крестом.

Кейтлин открыла глаза.

«Интересно, – подумала она, – как объяснить, что я уже не могу посмотреть? Что нет ни фото, ни натуры, с которой я могла бы рисовать. Есть только… Он. Образ в моей голове».

– У тебя яркое воображение, – услышала она голос Рейзена совсем рядом с ухом и вздрогнула, покраснела, поняв, что какую-то часть собственной мысли, видимо, произнесла вслух. – Но воображением нельзя заменить технику и композицию. Образ может быть у тебя в голове. Но ты не сможешь перенести его на холст, если будешь игнорировать законы, выведенные давным-давно.

– Я не пытаюсь игнорировать законы, – Кейтлин продолжала разглядывать холст. – Я никогда не была бунтарём. Ну, может быть, почти никогда.

Рейзен улыбнулся краешком губ.

– Я не говорю, что не нужно бунтовать – совсем никогда. Но чтобы рисовать то, что существует только в твоей голове, нужно научиться рисовать то, что видят все.

– И лаванду, – Кейтлин произнесла это машинально, но на губах Рейзена заиграла усмешка, как будто он понял шутку.

– И лаванду, – подтвердил он. – Потому что хорошими красками рисовать легко.

Кейтлин опустила кисть и замерла, разглядывая пейзаж. Рейзен продолжал стоять рядом с ней.

– А всё-таки он был таким, – сказала Кейтлин без упорства, но тоном, не допускавшим возражений. – Даннотар. Неприступная крепость, удерживавшая викингов пять веков. И павшая… Павшая, когда…

Кейтлин не знала когда. Просто видела так же отчётливо, как совсем недавно – вереницу всадников, несущихся вперёд – как осадные орудия вгрызаются в каменные стены, пробивая насквозь бреши.

– Я просто хочу увидеть его ещё раз, – она закрыла глаза, зажмурилась, пытаясь остановить невольно подступившие к глазам слёзы. Это было глупо. Не сейчас и не здесь, опозориться так перед человеком, которого она уважала за мастерство и презирала за него же.

Тёплая рука легла Кейтлин на затылок. Мягко провела по волосам. Странно, но неприятно не было. Может, она просто слишком размякла, чтобы чувствовать неприязнь…

– Если хочешь… Можем позаниматься индивидуально. Я не буду требовать то же, что и ото всех. Разберёмся, что именно не так.

Кейтлин открыла глаза, и на губах её блеснула злая усмешка. Рейзен, безусловно, не упускал возможности подзаработать.

– Сколько это будет стоить? – спросила она холодно, но стараясь остаться в рамках вежливости.

– Договоримся, – Рейзен тоже сменил тон.

– Благодарю. Я подумаю.

Кейтлин отвернулась и снова уставилась на холст, пытаясь восстановить тот контакт с собственным сном, который был ещё минуту назад, а теперь прервался, звякнув струной.

«Всадники, – напомнила она себе. – Да… пожалуй, не хватает их…»

Кейтлин не помнила, когда точно это началось.

Сидя в пабе за пару кварталов от Пикадилли, где она только что договаривалась о месте на выходные, она потягивала пиво из большого стеклянного стакана, равнодушно смотрела на футболистов, мечущихся по экрану над стойкой, и пыталась вспомнить. Сложить все осколки в один стакан.

Она точно помнила, что когда ей было шесть, она была ещё обычным ребёнком и куда больше интересовалась новыми моделями игрушек, чем возможностью нарисовать замок, которого нет.

Когда ей было семь, они ещё гоняли мяч с МакДоналом, и ей, кажется, было хорошо и легко, а потом… Потом мать повезла её в небольшое путешествие по Шотландии, и она впервые увидела замок Трив.

Трив – это было не то. Совсем не то. Кейтлин буквально чувствовала скользившую в каждом камне фальшь, и ей хотелось кричать, что должно быть не так – совсем не так. Что именно не так – она объяснить не могла. Но именно в том году она увидела свой первый сон.

Сон был коротким, и тогда уже это были кони, галопом несущиеся на неё. Она видела, как люди, которые казались ей знакомыми, тут и там оседали на землю, срубленные ударами меча, а она стояла и смотрела широко раскрытыми глазами – не в силах сделать ничего.

Наутро Кейтлин рассказала матери про сон. Та потрепала её по волосам и сказала больше не смотреть на ночь такое страшное кино.

Кейтлин было уже восемь, и она не боялась ни вампиров, ни пришельцев. Тем более не боялась викингов с неестественно яркими клинками в руках.

Больше она матери ничего не говорила. Зато с наступлением сентября, когда всерьёз зарядили дожди, попросила купить несколько книг – к удивлению родителей не про принцесс и лошадей, а про английские замки. Мать обрадовалась, и книги через пару недель уже были у Кейтлин, но чем больше Кейтлин читала, чем больше рассматривала картинки и смотрела кино, тем яснее понимала – не то. Всё было не так. Иногда хотелось даже подправить фальшиво-гладкие строчки, выверенные историками за сотни лет, и когда в шестом классе на уроке средневековой истории она сказала об этом, её оставили после занятий и лишних два часа заставляли зубрить имена, про которые по-прежнему хотелось кричать: «Не то!».

Больше Кейтлин не говорила на уроках ничего. Если спрашивали, она честно отвечала то куцее количество фактов, которое давалось в учебнике – заучить их было довольно лёгко. И сама, пряча под партой книги, продолжала читать другую историю – поверить в которую было немножко легче.

Сны не становились чаще. Напротив, иногда они исчезали совсем, и какое-то время Кейтлин жила только книгами, общалась со сверстниками и снова начинала играть в футбол – Кейтлин большую часть времени проводила с мальчишками, и проблем с одноклассниками у неё не было никогда, хотя некоторые и считали её чудачкой. Кейтлин тоже их не любила и однажды за «чудачку» врезала крупному и широкоплечему веснушчатому МакФлою так, что в кровь разбила ему нос. Был большой скандал, но МакФлой больше не спрашивал у неё ничего. А сама Кейтлин не отвечала.

Идея с живописью пришла ей в голову, когда Кейтлин было уже четырнадцать лет. Она тогда поехала с родителями в очередное турне по замкам Шотландии – третье за всю её жизнь. В тот же год Кейтлин подарили фотоаппарат, и она, не переставая, фотографировала всё – замки, горы, леса и пустоши. Но когда достала из конверта Kodak проявленные фотографии и стала просматривать их одну за другой, то пришла в ярость. Всё это было не то.

Может быть, она фотографировала не очень хорошо. Кейтлин вполне это допускала. Фото у неё получались плоскими и тусклыми. В них не было той жизни, которую она видела у себя в голове. И тогда она стала рисовать.

Рисовала Кейтлин и раньше – на полях тетрадей и в блокнотах, куда записывала домашнее задание, но теперь она стала рисовать всерьёз. А когда в восемнадцать встал вопрос о том, куда она хочет поступать – Кейтлин ответила абсолютно твёрдо: «Я хочу рисовать».

Большой скандал закончился покупкой билета на автобус и самовольным отъездом в Лондон, где какое-то время Кейтлин ночевала под мостом. Потом, как и предупреждали её родители, зарабатывала официанткой в пивной и подметала двор американского посольства, чтобы через два месяца встретить Джека, с которым она и жила уже четвёртый год.

Кейтлин радовалась, что ушла. Радовалась, потому что ей не надо было смотреть родителям в глаза, когда она впервые увидела свой настоящий сон. В том сне мужские руки путешествовали по её телу, скользили по бёдрам и даже проникали внутрь неё – и Кейтлин было хорошо.

Она тогда уже жила с Джеком, который был на два года старше её, знала, зачем мальчикам нужны девочки, но никогда не задумывалась о том, что могла бы делать это сама.

Пару дней она косилась на Джека, пытаясь понять, мог ли ей сниться он – как-никак просторный, но напрочь лишённый перегородок лофт, где они видят друг друга каждый вечер почти что голышом. Долгое отсутствие секса, потому что мальчики выбирают девочек поярче и подоступней, а на нищих художниц предпочитают смотреть издалека. Кейтлин представила себя в постели с Джеком но мгновенно поняла, что это – абсолютно «не то». Но через пару недель всё-таки призналась ему во всём – время она выбрала удачное, насколько могла, разговор был начат вечером, за овсянкой, которую они ели два, а то и три раза в день, и та мгновенно встала у Джека в горле комом.

– Что? – переспросил он.

– Ничего, – Кейтлин покраснела и отвернулась.

Больше они об этом не говорили, но через некоторое время Джек познакомил её со своей девушкой и стал частенько приглашать ту домой, а сама Кейтлин всё больше времени стала проводить, гуляя по берегу и пытаясь разглядеть в сизой дымке горизонта что-то из того, что видела во сне.

– Свободно? – Кейтлин с трудом выбралась из марева воспоминаний. Только теперь она поняла, что давно уже покручивает почти пустой бокал в руке. Подняла взгляд и увидела перед собой крупного парня с розовыми щеками и веснушками, расползавшимися от переносицы к скулам.

Кейтлин приходила сюда, потому что здесь всем было безразлично кто она. Она не вписывалась в компанию здоровых розовощёких мужиков, которые приходили в паб смотреть футбол, и они не проявляли особого интереса к тсклой девушке сидевшей в углу. Но этот, похоже, был не таков – то есть, скорее всего, он тоже пришёл смотреть футбол. Но вот от Кейтлин явно что-то хотел.

Кейтлин подняла взгляд и оглядела полупустой зал, в котором и без её столика было множество свободных мест.

– Свободно, – сказала она, – я уже ухожу.

Поставила стакан на стол и, положив рядом несколько мелких купюр, поднялась со скамьи.

Рука мужчины легла на её запястье.

Кейтлин, уже повернувшаяся было к двери, бросила на него короткий, полный невольного презрения взгляд через плечо.

– Пусти.

– Не уходи. Я же просто…

Кейтлин круговым движением вывернула руку, заставив мужчину вскрикнуть от боли в перекошенном суставе, и, оказавшись на свободе, стремительно прошла к выходу.

На улице было уже темно. Паб выходил в небольшой проулок, в паре десятке метров от круглой двери пристыковывавшийся к широкой улице.

На секунду Кейтлин замерла, вдыхая холодный воздух, и тут же пожалела об этом, когда сильные руки схватили её за плечи.

– Да стой же ты! Я просто хотел…

Кейтлин ничего сделать не успела. Мужчина коротко вскрикнул и повалился на землю, а когда Кейтлин развернулась, чтобы понять, что произошло, то увидела прямо перед собой уже знакомое лицо в обрамлении копны чёрных волос – теперь они были распущены, а вместо давешнего твидового пальто на мужчине была байкерская куртка, расстёгнутая на груди.

– Всё хорошо? – ровно спросил он.

Кейтлин замешкалась, подбирая такой ответ, чтобы им не оборвать разговор. В голову закралась предательская мысль изобразить деву в беде, но тут же исчезла – это было ниже её достоинства.

– Вижу, что хорошо, – ответил мужчина сам себе и отвернулся было, чтобы уйти. В последнюю секунду Кейтлин перехватила его за локоть, заставляя остаться на месте.

– Я не буду спрашивать, кто ты такой, – сказала она.

Мужчина замер. Обернулся. В глазах его появилась растерянность, будто он разрывался между желанием остаться и желанием уйти.

Кейтлин молчала, не зная, что ещё сказать, и внезапно мужчина повернулся к ней лицом.

– Я подвезу тебя домой, – произнёс он.

Кейтлин улыбнулась одним уголком рта.

– Пойдём. Я люблю ходить пешком.

И снова секундная растерянность в глазах, от которой на сердце почему-то становилось тепло. Кейтлин была почти уверена, что в этих глазах не так уж часто можно увидеть признаки слабости, но она точно их уже видела – и это было настоящее. Более живое, чем сухие строчки учебников и фотографии старых камней.

– Пошли, проводишь меня.

– До самого Ист Энда? – мужчина поднял бровь.

– Ну да. Здесь немногим больше часа пешком.

Мужчина усмехнулся.

– Пойдём.

Они вышли на людную улицу, не говоря больше друг другу ни слова. Кейтлин лишь слегка касалась незнакомца плечом, но от этого малюсенького прикосновения по телу разливалось тепло. Не было того чувства, которое Кейтлин испытывала всякий раз, если её касался чужой. Молчание, повисшее между ними, действовало успокаивающе, будто и не надо было ничего говорить.

– Как тебя зовут? – спросила Кейтлин, когда они уже двигались вдоль реки.

– Ты сказала, что не будешь ни о чём спрашивать, – напомнил тот.

– Перестань, – Кейтлин резко шагнула вперёд и, развернувшись, остановилась, перекрывая таким образом дорогу своему спутнику. – Я же не спрашиваю твою фамилию или где ты живёшь.

Мужчина какое-то время молчал.

– Грег, – наконец сказал он.

– Грег, – повторила Кейтлин, пробуя имя на вкус. Было похоже, но всё равно немножко «не то». – Грегори? – когда она произнесла имя вслух, по телу будто бы пронеслась волна пламени, рассыпая по каждой клеточке искры мурашек.

– Грег! – резко отрезал тот.

В глазах его сверкнул огонь, который, Кейтлин была уверена, она тоже видела уже множество раз.

– Хорошо, – послушно подтвердила она и тут же обнаружила, что уголки её собственных губ ползут вверх.

– Что смешного? – произнёс мужчина резко.

– Ничего, – Кейтлин попыталась подавить улыбку, но та стала только шире. Она покачала головой и поспешно отвернулась к реке, силясь спрятать её в темноте.

– Что? – рука Грега накрыла её руку, пальцы до боли сжали локоть, заставляя Кейтлин повернуться и посмотреть на него. Обида поднялась внутри, но страха не было. Секунду они смотрели друг на друга, а потом Грег медленно убрал руку. – Прости.

– Ничего, – Кейтлин снова улыбнулась, но теперь уже в её улыбке не было прежней искренней радости. Она снова отвернулась к реке и попыталась успокоиться.

Грэг замер рядом с ней, снова чуть касаясь её плеча своим.

– Красиво здесь, – произнёс он.

Кейтлин покачала головой. По другую сторону реки разгорались огни ночного города, кое-где можно было разглядеть рекламные щиты, и она знала, что многие в самом деле считают это красивым, даже рисуют – но только не она.

– Город – как уродливый нарост, – сказала она зло.

Грег приподнял бровь, но Кейтлин не заметила этого, потому что не смотрела на спутника.

– Ты предпочитаешь деревню? Не видел, чтобы ты рисовала село.

Он тут же замолк, а Кейтлин резко развернулась и снова наградила его торжествующей улыбкой.

– Ты знаешь, что я люблю рисовать.

Грег на секунду упрямо поджал губы.

– Ты сама сказала. Замки. И скалы.

– Про скалы я ничего не говорила.

Кейтлин секунду смотрела на него, но видя, что в глазах Грега замерло непробиваемое упрямство, протянула руку и примирительно коснулась его щеки кончиками пальцев. Щека у Грега была колючая, видимо, тот не брился с самого утра, а может и со вчерашнего дня. Но в ту секунду эти коротенькие иголки щетины показались Кейтлин самым настоящим, что только могло бы быть. Она зажмурилась, погружаясь в это ощущение с головой – первое настоящее ощущение за всю её жизнь, целиком и ещё на маленький кусочек состоящую из снов. Руку не хотелось убирать, но поверх кисти легла тёплая шершавая ладонь и чуть отвела её в сторону.

– Не надо, – сказал Грег. Без прежней резкости, почти просительно.

– Не буду, – машинально согласилась Кейтлин.

Она не была бунтарём, но и такого желания соглашаться со всем, что только будет ей сказано, до сих пор не замечала за собой никогда.

– Идём домой.

Кейтлин коротко кивнула. По коже мягким мехом прошлось это «домой», но вслух она ничего не сказала.

Они двинулись вниз по течению реки и на какое-то время снова замолкли. И только когда до лофта оставалось совсем немного, Грег поймал её за плечо и, остановив, заставил повернуться к себе лицом.

– Я не хочу, чтобы ты снова ходила в этот паб, – сказал он жёстко.

По спине Кейтлин пробежала волна мурашек, и по телу разлился огонь. Кейтлин закусила губу, заставляя себя успокоиться, и, чуть улыбнувшись, шагнула вперёд.

– Хорошо. Если ты покажешь мне другой.

– Исключено.

Грег отвернулся и, не прощаясь, двинулся прочь.

Глава 4

Вернисаж, мастер-классы и недолгие поездки в Дувр составляли всю её жизнь.

Вернисажей было три – по выходным она выставляла картины на Пикадилли, в понедельник и вторник – на южном побережье Темзы, в четверг и пятницу выезжала в центр, где можно было рисовать портреты туристок за пятьдесят фунтов штука. Оставшийся – седьмой день – занимал Дувр.

Когда-то, когда Кейтлин только приехала в Лондон, ей казалось, что всё, о чём она мечтает – это рисовать. Переносить на холст образы, будь то сны или что-то другое, которые роились в её голове.

Теперь, с наступлением осени, ей всё чаще казалось, что она хотела чего-то другого. Дорога из Вест Энда до Пикадилли, а затем полтора часа обратного пути – сорок минут, если ехать на метро – были огромной, тяжёлой рамой для слишком маленькой картины, которую она едва успевала нарисовать за день. Да и картина эта оставалась плоской, как ни старалась она насытить её красками, и чем дольше Кейтлин думала о причинах, тем больше понимала, что Рейзон, пожалуй, был прав.

Ей не хватало возможности увидеть свои иллюзии глазами, коснуться древних шершавых камней рукой.

Раньше, до того как она приехала в Лондон, они с семьёй ездили в небольшие турне почти каждый год – и замки жили в ней, дышали, просились наружу.

Теперь, в Лондоне, сны начинали тускнеть, повторяться – и с каждым разом становились прозрачней, будто ускользали от неё.

Зато теперь она всё чаще видела новый сон. Кейтлин не знала, можно ли отнести его к числу тех, что она видела прежде – ведь раньше ей тоже снился мужчина. Снились сильные руки, гулявшие по её телу, снились колдовские глаза, горевшие в темноте.

Теперь мужчина обрёл лицо.

Кейтлин видела его так же ясно, как наяву. Грег приходил к ней едва ли не раз в неделю, его руки были грубыми, но никогда не причиняли боли – только заставляли волны жара носиться по телу. Он входил в Кейтлин, и Кейтлин чувствовала его от и до, целиком, хотя никогда не касалась наяву.

Вся она была в этих снах как натянутая струна, физическое, почти нестерпимое наслаждение, перетекало в пронзительную боль обречённости, которую Кейтлин наутро не могла осознать.

Она знала одно – Грег становился её наваждением, таким же, как прежде были замки, видимые ей одной. Грег вытеснял их из снов Кейтлин как завоеватель, чужой на этой земле – и в то же время родной.

Наяву же Кейтлин почти не видела его. Ей приходилось довольствоваться видениями, такими же короткими и эфемерными, как и сны – то мелькала в просвете домов чёрная тень, и Кейтлин казалось, что это Он, то взвизгивал мотор машины вдали – и Кейтлин дорисовывала в воображении чёрный Крайслер, который видела всего только раз.

Всё чаще домой она ходила пешком, потому что так у неё было на сорок минут больше – сорок минут времени, которые она могла представлять, что Грег идёт следом за ней. Ловить всполохи теней в проулках и прислушиваться к таинственным звукам города – предрассветного и ночного. Заставлять себя верить, что это Его шаги.

Жажда становилась всё нестерпимее день ото дня, пока Кейтлин не почувствовала однажды, что сходит с ума.

Она остановилась на краю моста, глядя на Темзу сверху вниз и покачиваясь с носка на пятку. Вода манила к себе, обещала охладить жар, пылавший в голове день ото дня всё сильней.

Кейтлин резко вскочила на парапет и замерла, вглядываясь вниз. Голова кружилась, но это чувство было настоящим, и она наслаждалась им, пьянела от него.

Потом Кейтлин запрокинула голову назад и посмотрела вверх. В первую секунду она не увидела звёзд – только бесконечный чёрный купол, опрокинувшийся на неё. Но стоило постоять так чуть-чуть, вглядеться внимательней – и купол начинал медленно кружиться, будто гигантское сито, открывая за собственной гранью холодные голубые огоньки.

Кейтлин почувствовала это вращение и скривила губы в усмешке, поняв, что теряет над телом контроль, улетает в эту бесконечную пустоту.

– Я прыгну! – крикнула она, и в эту секунду Кейтлин действительно верила, что прыгнет, оборвёт это всё одним шагом, избавится от необходимости просыпаться по утрам и видеть серое небо, затянутое смогом – а там, по ту сторону, может быть, снова увидит звёзды. —Слышишь, я прыгну, если не увижу тебя! – крикнула она громче и занесла ногу над пропастью, приготовившись шагнуть вперёд.

Она уже почти оторвалась от земли, когда сильные руки перехватили её поперёк туловища, и Кейтлин обнаружила себя прижатой к мужской груди. Заклёпки на куртке больно впивались в тело сквозь тонкую ткань рубашки, но даже это было правильным и родным.

– Не смей, – горячее дыхание коснулось уха, и по телу пробежала сладкая дрожь. Грег за её спиной тяжело дышал. Кейтлин ощущала близко-близко, как медленно и сильно бьётся его сердце, и этот ритм передавался ей самой.

– Тогда поговори со мной, – Кейтлин закрыла глаза и всем телом прижалась к его груди. – Будь со мной.

Грег уткнулся носом ей в волосы, и Кейтлин ощутила, как его горячее дыхание скользит по позвонкам на шее – от самого затылка к основанию спины. Возбуждение, нараставшее с самого первого прикосновения, становилось нестерпимым, и выплеснулось в какое-то новое, невозможно болезненное чувство, когда из-за спины прозвучало:

– Не могу.

– Это я не могу! – Кейтлин резко развернулась. Руки, державшие её, поддались неожиданно легко, и она сама обхватил Грега за плечи, провела пальцами вниз, едва ощущая его тело сквозь толстую кожу куртки, чтобы коснуться шеи и поймать лицо в ладони с двух сторон. – Это я без тебя не могу! Не могу… – закончила она уже совсем тихо. Взгляд Кейтлин наткнулся на чёрную, как небо, пропасть глаз, смотревших на неё. Она качнулась вперёд, впиваясь в губы Грега. Губы оказались сухими и горячими. Мучительно долго – секунду или две – они не отвечали, и Кейтлин оставалось самой пытаться пробить их оборону, проникнуть внутрь рта Грега. Это было неправильно, «не то» и «не так», но она не знала, как ещё, а потом язык Грега рванулся ей навстречу, захватывая, устанавливая свою власть. Кейтлин застонала – всем телом прогибаясь навстречу, вжимаясь в горячее тело мужчины, чувствуя бедром напряжённый бугор под толстой джинсовой тканью.

Руки Грега оказались на её пояснице, они сминали и силились стиснуть, прижать к себе ещё сильнее, хотя сильнее было некуда, и Кейтлин была уверена, что они чувствуют это оба – слишком мало, даже сейчас – слишком далеко.

Они целовались, не в силах расцепиться, Кейтлин снова попыталась взять верх, и на сей раз всё было правильно, Грег впускал её в себя, отдавался целиком – и тут же сам проникал в неё. Кейтлин снова стонала и чувствовала, как каждый стон посылает вибрирующие волны дрожи, передающиеся от тела к телу. Стоять, обнимать, даже просто соприкасаться губами уже не было сил, но они всё никак не могли разомкнуть губ, и только когда удовольствие стало превращаться в боль – в ноющей спине и измученных, искусанных и стёртых губах, Кейтлин обнаружила в своей голове первые мысли: о том, что целует мужчину, и о том, что не знает об этом мужчине ничего, кроме имени, которое может быть вовсе не его.

Кейтлин попыталась отстраниться, задать новый вопрос – теперь она была уверена, что имеет право на ответ – но едва их губы разомкнулись, Грег прижал её ещё сильней, заставляя уткнуться лицом в плечо, и принялся быстро, судорожно, почти бешено гладить по голове, вплетая пальцы глубоко в волосы и с трудом пробираясь к кончикам спутавшихся за день прядей.

«Кто ты такой?» – вопрос пронёсся в голове, но Кейтлин тут же поняла, что не задаст его, потому что стоит словам прозвучать вслух, как это мгновение оборвётся. Грег развернется и уйдёт, исчезнет, и снова выманить его из теней будет нелегко.

– Провожай меня каждый вечер, – попросила она вместо этого, – если, конечно, можешь. Или – я могу провожать тебя.

Где-то у виска Кейтлин скорее почувствовала, чем расслышала смешок.

– Я и так провожаю тебя каждый день.

Кейтлин сплела руки позади шеи Грега, так, чтобы тот не смог вырваться если что.

– Провожай по-настоящему. Я тоже хочу видеть тебя.

Грег молчал.

– Я каждый день думаю о тебе, – продолжила Кейтлин, так и не дождавшись ответа, – ещё немного, и я начну тебя рисовать.

– Не стоит, – снова усмешка, – я не хочу смотреть на своё лицо.

– Грег… – Кейтлин сглотнула. Имя было непривычным, но всё же произносить его было приятно. – Я серьёзно. Если ты и дальше будешь меня избегать – я сойду с ума.

Грег какое-то время молчал.

– Ты ведь всё ещё не знаешь, кто я, – он сказал это как-то неуверенно, пытаясь спрятать вопрос.

– Но ты можешь мне рассказать… разве нет?

Грег молчал.

– Ты расскажешь мне, где родился, где ты живёшь… Зачем приехал в Лондон… Я хочу знать о тебе всё. Но это подождёт. Пока что я просто хочу видеть тебя. Чувствовать твои губы на своих губах и… – Кейтлин замолкла, ощутив, как полыхнуло внизу живота.

– Хорошо, – согласился Грег неожиданно легко. Кейтлин, прижатая лицом к его плечу, не могла видеть мечтательную улыбку на его губах – Хорошо, я тебе расскажу.

Это был прекрасный выход – рассказать о себе, но не рассказывать при этом ничего.

– Пойдём домой, – он поцеловал Кейтлин в висок и выпутался из её рук.

– Хорошо.

Мир обрёл новую глубину. Не тот мир, который гудел автобусами и переговаривался шумом людской толпы, как можно было ожидать.

Мир, который жил внутри неё, снова стал рельефным, обрёл плотность и казался живым, так что Кейтлин целыми днями хотелось рисовать. Если бы не Грег, который теперь шёл рядом с ней каждый вечер, Кейтлин и вовсе перестала бы выходить из дома, потому что жаль было тратить время на что-то ещё.

Они почти не говорили. Просто двигались одним и тем же маршрутом плечом к плечу. Лишь иногда обменивались короткими фразами: о погоде, об огнях, горевших вдали. Случалось, Кейтлин пыталась завести разговор о том, как она видит этот мир – почему-то ей казалось, что именно Грег её поймёт. Но тот мрачнел и уходил в себя, не желая отвечать.

А потом – однажды вечером, в самом начале октября, Грег произнёс:

– Мне надо уехать.

Кейтлин вскинулась, остановилась и посмотрела на него. Это заявление было столь неожиданным, что в первую секунду она не смогла ничего ответить.

Их отношения были настолько эфемерными, что Кейтлин никогда не пыталась предсказывать, что будет потом. И в то же время с каждым днём молчаливое присутствие Грэга казалось всё более естественным, неотъемлемым для неё.

– Куда? – выдавила она, чувствуя себя собакой, которую завезли на дальнюю станцию, чтобы бросить на перроне.

Грег слабо улыбнулся и, протянув руку, коснулся её щеки кончиками пальцев. Он не делал так ни разу до этих пор, и Кейтлин тут же поймала его кисть, чтобы прижать ладонью к щеке. Она закрыла глаза и сосредоточилась на этом новом, необычайно настоящем чувстве. Чувство пронизывало её насквозь, так что слёзы подступали к глазам и, заметив, видимо, как выступает влага на ресницах, Грег вздохнул и, приблизившись к ней, легко коснулся губами лба.

– Ты совсем расклеилась, Мил… – он запнулся, – милая.

Кейтлин сглотнула.

– Это всё потому, что у меня нет тебя.

Грег покачал головой, хотя Кейтлин всё ещё стояла, закрыв глаза.

– Нет, – сказал он, – ты просто устала. Мне нужно уехать ненадолго, – он замешкался, – я бы хотел взять тебя с собой.

– Куда? – вопрос вышел тихим, а голос звучал слабо, потому что Кейтлин не очень-то интересовал ответ – куда больше значило то, что Грег вообще от неё уезжает.

– В Европу. Я выбирал между Веной и Парижем, и выбрал Париж.

– Зачем?

– По работе, – Грег улыбнулся. – В Вену лучше ехать весной. И если сейчас я закончу с Парижем… Туда мы можем поехать вместе с тобой.

Кейтлин открыла глаза.

– Ты серьёзно?

– Да.

Кейтлин покачала головой. Ей уже было стыдно за недавний приступ.

«И правда, – подумала она. – Что это со мной».

– Я буду тебя ждать.

Грег вздохнул и отвёл взгляд.

– Было бы лучше, если бы ты жила своей жизнью, – сказал он.

Теперь не ответила Кейтлин.

А на следующий вечер Грег пропал.

Глава 5

«Милдрет», – имя пришло к ней во сне.

Кейтлин не помнила, когда услышала его в первый раз – но помнила, что так её называли всегда. Это имя казалось более близким и более настоящим, чем-то, которым звали её здесь. «Кейтлин» всегда звучало немного издалека.

«Милдрет» звучало так, будто обращались лично к ней.

И когда Грег назвал её «Мил», Кейтлин на секунду почти что поверила, что дальше прозвучит «Милдрет» – тогда, наверное, она поняла бы, что окончательно сошла с ума. Но ничего не произошло, и он просто оставил «Мил».

«Милдрет» – Кейтлин пробовала это имя на вкус и вместе с ним пробовала ещё одно – «Грегори». «Грег».

«Грег» ей не нравилось. Это звучало грубо. Но Кейтлин посетило чувство, что и это имя она слышит не в первый раз.

«Грег – это для чужих», – подумала она в один из одиноких вечеров, когда Грег уже уехал, и Кейтлин внезапно снова пришлось ходить домой в одиночестве.

Это было странно. От одиночества она уже почти отвыкла и теперь чувствовала себя так, будто её лишили руки – той, которой обычно касался Грег.

«Нет, – поправила Кейтлин сама себя и невольно улыбнулась, – Гре-го-ри».

Так ей нравилось гораздо больше и, будто оправдывая саму себя, она добавила мысленно:

«Грегори – только для меня».

От этих мыслей в груди разливалось тепло. Чего нельзя было сказать об остальных, которые этой осенью роились в её голове.

Кейтлин была романтиком – и всё же до тех пор она отчётливо понимала, где сны и где явь. Одно дело было мечтать, сидя в сквере и разглядывая, как капли дождя падают на асфальт, о том, что её сны окажутся реальностью, и когда-нибудь она увидит их наяву. И совсем другое – увидеть в реальности осколок одного из таких снов.

Грег слишком подходил к тому, что до сих пор существовало только в её голове. Даже совпадением она могла бы назвать это с трудом. Мучительно хотелось рассказать кому-то о происходящем – но Кейтлин поняла уже давно: такие вещи не сможет понять никто. «Разве что Грег», – подумала она и улыбнулась самой себе. Она не знала об этом человеке ничего, даже фамилии, но почему-то была уверена, что он – поймёт. Вот только Грег уехал, да и именно об этом с ним говорить Кейтлин не могла.

У Кейтлин было несколько идей, которые могли бы объяснить, что с ней происходит.

Первой – и самой очевидной – было то, что она начала сходить с ума.

Когда Грег уехал, и эта мысль впервые пришла ей в голову, Кейтлин стала осторожно задавать вопросы соседям по вернисажу – в самом ли деле этот мужчина встречал её по вечерам? Видели ли они его?

Грега не видел никто. И Кейтлин пробрал холодок.

Несколько дней она ходила сама не своя. Перестала рисовать замки и пропустила поездку в Дувр. Вместо этого осталась дома и нарисовала лаванду – целиком, от и до. Получила за это в награду от Джека чашку чая с молоком, который терпеть не могла, и согласилась вечером сесть за блог. Они ковырялись часа два, но Кейтлин наотрез отказывалась ставить ценники к большей части своих картин – лаванду она оценила в двести фунтов, и, поскольку это был единственный лот, то Джек предложил поставить номер телефона и предложение рисовать на заказ.

Кейтлин, вопреки его ожиданиям, согласилась довольно легко. Следом возникла мысль выставить фотографии и других картин, без ценников и предложений о продаже, просто как часть «портфолио» – и это тоже не вызвало возражений со стороны Кейтлин, которая поняла вдруг, что где-то в глубине души очень хочет, чтобы эти картины оценил кто-то, кроме неё.

Спать ушли поздно, а наутро Кейтлин, вопреки расписанию, не пошла на вернисаж, а отправилась в галерею, где Рейзен проводил мастер-классы, и, выпросив у менеджера номер телефона художника, набрала.

– Добрый день, мистер Рейзен… – она замешкалась, – это одна из ваших студенток, Кейтлин Фергюс… помните, замок Даннотар?

Молчавший поначалу Рейзен немного оживился.

– Да, Кейтлин, привет.

– Это по поводу индивидуальных занятий, которые вы мне предложили… Я хотела бы уточнить детали.

– Да, минуту…

Рейзен, видимо, вышел из какого-то помещения, а затем уже продолжил:

– Да, Кейтлин, алло. Что ты хотела бы узнать?

Кейтлин задумчиво побарабанила пальцами по стене. Звонила она из лофта, потому что на мобильном денег не было, да и говорить отсюда было куда спокойней.

– Прежде всего, я хотела бы узнать о цене и… сроках оплаты, скажем так.

Рейзен хмыкнул.

– У меня нет особой необходимости в деньгах, – сказал он.

Кейтлин подняла бровь.

– Но вы ведь вряд ли будете заниматься со мной просто так.

– Думаю, символическая плата всё же нужна, иначе мы оба будем чувствовать себя неловко. Но я не буду требовать её прямо сейчас. Мне было бы интересно узнать тебя… Разобраться в твоей манере письма. Так что в определённом смысле каждый из нас получит своё.

Кейтлин снова задумчиво побарабанила пальцами по камню. Людям она не очень-то доверяла, но это был Рейзен, для неё – почти что звезда. И уроки в самом деле были нужны, потому что многое, что она хотела сделать, у неё до сих пор не получалось.

– Хорошо. А когда мы сможем начать?

Некоторое время в трубке царила тишина.

– Мои дни ты знаешь, – сказал Рейзен затем, – я имею в виду мастер-классы во вторник и четверг. В субботу и воскресенье я обычно уезжаю из Лондона, так что остаётся три дня. Выбирай.

Кейтлин прикусила губу. Это было логично, но означало, что придётся убрать или сократить какой-то из привычных дней – поездки в Дувр или вернисаж.

– Я бы предложила понедельник, – сказала она наконец.

– Лучше хотя бы два дня, потому что иначе я не смогу контролировать результат, за неделю ты будешь уходить обратно на свою волну.

Кейтлин вздохнула.

– Если ты не хочешь, то я не…

– Нет-нет, простите, мистер Рейзен. Я хочу. Понедельник и среду мы можем назначить?

– Хорошо, понедельник и среда во второй половине дня. Приезжай завтра, я сейчас продиктую адрес. Попробуем начать.

Кейтлин приехала к трём часам – адрес оказался домашним. На самой окраине города у Рейзена был небольшой особняк, и хотя Кейтлин знала, что рисует Дэвид очень хорошо, её немало удивило то, что тот и зарабатывает весьма неплохо.

– Не ожидала, – честно сказала она, разглядывая студию, под которую был отведён почти что целый этаж. – Простите, мистер Рейзен…

– Дэвид, – тот улыбнулся, – надо уметь себя продавать.

Кейтлин промолчала. Одна эта фраза неприятно проскребла по душе. «Продавать себя» она категорически не хотела.

– Много рисуете на продажу? – спросила она.

Рейзен пожал плечами.

– Я так не разделяю.

Кейтлин подняла бровь.

– Разве у вас нет проблемы с тем, чтобы продать то, что нарисовано для души?

Рейзен покачал головой.

– Я люблю корабли.

– Вам повезло, – Кейтлин улыбнулась.

Рейзен фыркнул.

– Нет. Я просто умею увидеть то, что люблю, в том, что любят другие.

– Не понимаю, – Кейтлин присела на краешек стола, где были разложены какие-то чертежи.

– Я люблю корабли. Но не те, которые вешают в кабинетах, – сказал Рейзен. – Я не романтик. Люди обычно любят паруса, ощущение свободы. А мне… мне интересно изображать дерево. Крепкое. Надёжное. Его текстуру и плотность. Его прошлое и его будущее.

Кейтлин снова подняла бровь.

– Тогда вы должны бы рисовать абстракцию, разве нет?

– Должен? – Рейзен снова усмехнулся. – Не люблю, когда мне об этом говорят. Я не должен никому и ничего. Я хочу, чтобы мои картины нравились людям. В этом нет ничего плохого. А абстракцию покупают только те, кто ничего не понимает в картинах. Не из любви к ней, а только для того, чтобы показать свою рафинированность гостям. Но дерево – основа всего. Начало начал. Сельский дом, натюрморт на дубовом столе, лесная опушка, корабль у пристани или бегущий на солнце – всё это дерево. И я могу выбирать то, которое буду рисовать.

Кейтлин отвернулась.

– Я понимаю вас, – сказала она, – но мне труднее. То, что я вижу – не основа. Это цельные картины. Они движутся, пахнут, я почти могу их коснуться. Они нужны мне такие, какие есть – я не могу просто так их изменить.

Рейзен молчал, и, снова повернувшись к нему, Кейтлин произнесла:

– Вы, наверное, скажете, что так бывает у начинающих, да?

Рейзен покачал головой.

– Нет. Вернее – да, у начинающих тоже бывает так. Но я готов принять твой стиль как факт. Твоя картина… была интересной. Ты где-то занималась?

– Только мастер-классы. В основном я рисую сама.

– Значит, ты многое чувствуешь интуитивно. Но это не значит, что тебе не нужно развивать талант.

– Я хочу его развивать, – Кейтлин улыбнулась краешком губ. – Я ведь потому к вам и хожу.

– Почему не поступишь в колледж?

Кейтлин пожала плечами. Причину она тоже чувствовала скорее интуитивно.

– Там… поток, – задумчиво произнесла она. – Понимаете, все как все? Мне проще учиться самой и брать у тех, кем я восхищаюсь, то, что они могут мне дать.

Рейзен тоже улыбнулся.

– Надеюсь, я – один из них.

Кейтлин быстро кивнула.

– Да. Ваши картины… Я с детства на них смотрела. У матери была одна… Залив Солуэй-Ферт. Он был как настоящий. Нет, не так. Я была там в детстве. Но залив на вашей картине был более настоящим, чем-то, что я видела, когда была там. Не могу объяснить… – Кейтлин снова улыбнулась и покачала головой, и Рейзен улыбнулся в ответ.

Они поговорили ещё о картинах, и о том, кто и что хотел бы рисовать. К холсту в тот день Кейтлин даже не подошла, но уехала неожиданно довольной и… живой. Кейтлин не помнила, когда она в последний раз чувствовала себя настолько живой и настолько близкой к тому миру, в котором ей приходилось жить.

На некоторое время она почти перестала думать о том, что случилось с ней в сентябре. Она сама не заметила, что больше не видит снов – зато просыпалась теперь каждый день свежей и бодрой.

Изначально, согласившись на индивидуальные занятия, Кейтлин планировала всё-таки оставить для себя некоторые поездки в Дувр, а на продажу картин выходить теперь через раз – то два, то три дня в неделю; но вскоре поняла, что в Дувр её не тянет совсем – если уж отказываться от времени на берегу реки, то она предпочла бы лишний раз позаниматься с Рейзеном. Даже мастер-классы теперь проходили иначе – Рейзен вроде бы и уделял всем одинаковое количество времени, но, подходя к ней, всегда точно определял ошибки – возможно, потому, что знал теперь её манеру письма лучше других и не пытался больше ставить её в дурной пример.

И, тем не менее, к концу осени, когда дожди стали особенно холодными, а ветер пронизывал насквозь, тянущее чувство в груди вернулось.

Кейтлин стала ощущать неловкость в присутствии Рейзена, будто предавала кого-то уже тем, что приходила к нему на занятия, и всё же отказаться от этих занятий не могла – тем более теперь.

Когда ноябрь уже подходил к концу, а от Грега по-прежнему не было вестей, в лофте раздался звонок. Джек передал трубку Кейтлин, и та услышала энергичный голос Рейзена:

– Привет.

– Привет, – Кейтлин машинально улыбнулась, и тут же уголки её губ поползли вниз. – Ты что-то хотел?

– Да. В десятых числах декабря мы планируем открытие новой выставки. Я думаю, что мог бы взять парочку твоих картин. Я бы мог даже сразу их купить, потому что мне всё равно хотелось бы их видеть – если не на выставке, то у себя в особняке.

Кейтлин сглотнула. Горячая волна взметнулась к самому горлу и осела.

– Кейтлин? – добавил Рейзен, когда молчание стало затягиваться.

– Да.

– Да или нет? Для тебя это отличный шанс. Рисуешь ты хорошо, просто нужно быть на виду.

– Что там? – Джек, отошедший было, чтобы включить чайник, теперь снова оказался рядом с бутербродом в руке.

– Рейзен предлагает купить картины, – она тут же пожалела, что сказала об этом.

– И?! – Джек поднял бровь. Кейтлин вздохнула, чувствуя, что не выдержит напора с двух сторон.

– Хорошо. Спасибо, Дэвид. Куда их привезти?

Новость, которая должна была бы обрадовать, не радовала Кейтлин совсем. Картины она отвезла, изо всех сил старалась быть вежливой, но в тот же день отпросилась с занятий и поехала в Дувр – бродила целый день вдоль кромки белых скал, разглядывая замок вдали и не решаясь к нему подойти.

В последний раз она была здесь с Грегом.

Грег, с тех пор, как перестал прятаться, отвозил её сюда всегда – только в основном не на машине, а на поношенном байке, который обнаружился у него через пару недель.

– Так быстрее, – сказал он, заметив на лице Кейтлин немой вопрос. – Машина больше… для городских дел.

Для Грега это был целый монолог, потому что обычно рассказывать о себе он не любил, но в тот, последний раз, они говорили довольно много – теперь Кейтлин понимала, что Грег, возможно, просто предчувствовал грядущую разлуку.

Он сильно кривил душой, упорно утверждая, что замки не любил – Грег знал о замках всё. И если его разговорить, мог описать назначение каждой бойницы, определить на глаз древность тех или иных камней с точностью до десятка лет. Когда Кейтлин подметила эту его особенность, Грег надолго замолк, а потом сказал:

– Всё равно, Дувр я не люблю.

Кейтлин обмакнула в краску кисть и сделала небольшой мазок – это была первая картина, которую она рисовала полностью с натуры, не пытаясь придать ей те краски, которых не видела вокруг. Холм и так был достаточно зелёным, камни достаточно древними… А слева, в тени дерева, приклеившись к стволу, чернела фигура Грега, которую она и пыталась сейчас изобразить.

– Мне жаль, что я заставляю тебя таскаться сюда, – сказала Кейтлин, осторожно делая рядышком ещё один мазок.

Грег отвернулся и снова замолк, разглядывая серые стены крепости.

– Я хотел бы, – сказал он, – чтобы ты нарисовала другой замок. Только для меня.

Кейтлин вздрогнула. От тембра голоса Грега её частенько пробирало насквозь, и это была одна из таких минут.

– Может, я бы и сама хотел его нарисовать… для тебя… – сказала Кейтлин и опустила взгляд на холст. Она не заметила, как Грег снова повернулся к ней, смотрел с минуту, а затем подошёл к этюднику.

– Продай мне одну из твоих картин, – попросил он.

Кейтлин вскинулась, резко подняла на него взгляд. В этой мысли – в идеи того, что Грег будет что-либо у неё покупать, было нечто кощунственное. И не потому, что Кейтлин не хотела «продавать», Кейтлин не хотела продавать именно ему.

– Я давно говорила, что хочу подарить тебе одну… или не одну.

Грег слабо улыбнулся – улыбки у него вообще были куцые, и когда они появлялись на лице, глаза не покидала грусть.

– Нет, Мел, ты ведь могла бы их продать.

– Прекрати! – Кейтлин бросила кисть и хотела было отшагнуть назад, но Грег поймал её поперёк туловища и прижал к себе.

– Ну, хватит. Прости.

Он уткнулся носом в волосы Кейтлин, и та ощутила горячее дыхание щекой. Напряжение, царившее между ними, иногда становилось невыносимым. Сердце щемило и хотелось большего, и в то же время, даже так, на расстоянии метра, с Грегом было хорошо.

– Я рад, что ты занимаешься любимым делом, Мел, – зашептал Грег быстро-быстро, – я рад, что ты нашла себя. Но я вижу, как ты живёшь. А я хочу, чтобы у тебя было всё. Хочу что-то сделать для тебя.

Кейтлин закрыла глаза и обмякла.

– Я просто хочу быть с тобой. Мне больше не нужно от тебя ничего.

– Я знаю. Поэтому я тебя и… – Грег замолк и зажмурился, так и не договорив.

Картину он всё-таки принял – правда, забрал не в тот вечер, а в другой, специально заехав за Кейтлин на машине на вернисаж. Аккуратно упаковал и убрал на заднее сиденье – Кейтлин ещё не видела, чтобы с её картинами обращались так. А через три дня сказал ей, что собирается уезжать.

Глава 6

Когда выставка всё же состоялась – Кейтлин не поверила до конца, что это происходит именно с ней.

Уже наступила зима, и по улицам вовсю барабанил дождь вперемешку со снегом – где-то бился со звоном о стёкла домов, где-то падал мягко – и тут же таял.

Погода стояла редкостно серая и редкостно отвратительная – как ни старалась, Кейтлин не могла увидеть красоты в том, что вдохновляло многих приверженцев декаданса – мрачной безнадёжности английской зимы.

Прогулки стали реже, да и на вернисаж она выходить перестала, потому что холсты промокали под дождём. Сидела, укутавшись в плед, у окна и читала, лишь изредка уговаривая себя выбраться и сделать на холсте несколько мазков.

Кейтлин никогда не задумывалась о том, что такое «вдохновение» – может, потому что оно никогда не покидало её. Она хотела рисовать – утром, вечером, днём. Ей всегда не хватало только времени и красок, чтобы класть на холст те картины, которые роились в голове. И ещё – мастерства. Она сама чувствовала себя неуклюжей танцовщицей на пиру, кое-как собиравшей всполохи цвета в кусочки картины. И хотя Джек и все его друзья, видевшие картины Кейтлин, говорили, что рисует она «просто отпад», самой ей всегда казалось, что получается что-то «не то».

Теперь, став посещать индивидуальные занятия с Рейзеном, она обнаружила, что то, что раньше требовало десятка эскизов и всё равно получалось с трудом, выходит неожиданно легко. И в то же время что-то менялось. Она переставала ощущать живопись как магию – живопись становилась ремеслом. Больше не нужно было гадать, как должна была лечь на камень солнечная тень – она точно знала, как двумя штрихами расщитать нужный угол и спроецировать нужную форму. Но и тень переставала быть живой, превращаясь лишь в кусочек математической формулы, росчерк пера.

– Это пройдёт, – говорил Дэвид, которого теперь можно было называть Дэйв, – искусство и есть ремесло. Как для дикаря покажется то, что наши машины ездят сами по себе, так и для зрителя, несведущего в живописи, картина – это нечто запредельное, происходящее из вдохновения и таланта. Ничего этого нет. Вдохновение – просто верный эмоциональный настрой. Талант – задатки, интуиция, которая позволяет видеть чуть больше, чем видит обычный глаз, ловкость руки, точно делающей мазок. Нет никакой магии и «талант» бессилен, если нет умения рисовать. Прежде всего – нужно мастерство.

Кейтлин не могла спорить. Слова Рейзена выглядели слишком логично, да и практика показывала, что он прав – три картины, которые она нарисовала ещё осенью под его руководством, продались неожиданно легко. Вот только на эти картины не жалко было вешать ярлык. Продавать их тоже было легко, потому что в них не было ни грамма души.

Все три изображали замки – Виндзор, Лидс и Бодиам. Когда Рейзен спросил, какую тему она хочет взять, Кейтлин нарочно взяла замки, которые ничего ей не говорили. Почему-то не хотелось делиться с Рейзеном тем, что до сих пор существовало только для неё – и вскоре Кейтлин поняла, что не ошиблась. Все три картины, будучи нарисованными, стали выглядеть схемами, почти фотографиями, в которых не было ничего живого. Она жалела только о том, что не сдержалась, и Бодиам написала в утреннем тумане, как она любила – очень уж хотелось прояснить с Рейзеном вопрос перспективы в такую погоду.

Туман перестал быть чудом, потому что теперь, благодаря Рейзену, Кейтлин знала про него всё.

Это осознание – понимание, что магия уходит из её картин – стало для Кейтлин чем-то новым. Ступором, которого она никогда не испытывала. Она думала, что нарисовав терзавший её мир, сделает его реальным – но теперь знала, что только изгонит его из себя. Перенесёт на холст. И всё равно этот мир останется так же недостижим.

Она сидела у окна, потягивая грог, и думала о том, какой промозглой может быть зима, и о том, что где-то на востоке – например, в Вене – зима бывает белой, а не серой, как всё вокруг.

Встреча с Грегом начинала казаться сном – и в то же время стоило подумать о нём, как в груди начинало потягивать болезненно и резко. Так что, когда зазвонил телефон, абсолютно безо всяких причин, Кейтлин вскочила с дивана и бросилась к трубке, уверенная в том, что это «он».

Уверенность была глупой и бессмысленной, потому что она не давала Грегу телефон, как и тот не давал ей свой, и молниеносно рухнула, как только Кейтлин произнесла:

– Алло!

– Привет, Кейтлин. Можешь говорить?

Это был Рейзен, и Кейтлин мгновенно ощутила, как в её едва освободившееся сознание возвращается прежняя безнадёжная тоска.

– Да.

– А приехать можешь? Скажем, через полчаса.

– М… Ты хочешь провести внеплановый урок?

– Вроде того. У меня тут есть для тебя кое-что.

– Хорошо.

Кейтлин повесила трубку и отправилась одеваться, а через двадцать минут уже стояла у дверей особняка Рейзена.

Домработница встретила её и помогла избавиться от мокрой куртки, которую держала при этом на вытянутых руках – как будто та была ядовитой змеёй.

Рейзен появился через полминуты – он спускался по лестнице и, завидев Кейтлин, улыбнувшись, раскрыл руки, будто бы для объятий, но Кейтлин решила этого не замечать.

Рейзен выглядел ухоженно и свежо. Обычно на занятиях он появлялся в потёртых джинсах и джемперах с оттенком бохо, хотя ухоженные руки и пальцы, на которых никогда не было и следа краски, внимательному взгляду могли бы открыть привычку к другим стандартам. Сейчас на Рейзене был светлый классический костюм, и принадлежность его к богеме выдавали лишь плотный шерстяной шарф серовато-зелёного цвета и вечная аккуратная бородка, обрамлявшая лицо.

– Кейтлин. Привет. Поднимешься со мной?

Кейтлин кивнула, и когда, развернувшись, Рейзен двинулся прочь, последовала за ним.

Они поднялись не в мастерскую, как обычно, а в кабинет, где Рейзен зачем-то взял в руки бумажник и, отсчитав четыре тысячи пятьсот фунтов, протянул их Кейтлин.

– Что это? – Кейтлин подняла бровь.

Рейзен не переставал улыбаться.

– Картины проданы. Все три из трёх. Я отдал тебе за них по тысяче пятьсот фунтов за каждую, но, думаю, было бы нечестно присваивать всё – у меня забрали их по две тысячи. Из того я вычел тысячу пятьсот для себя – как организатора выставки – а остальное отдаю тебе.

Кейтлин, всё ещё не до конца осознавая, что произошло, машинально протянула руку и, взяв купюры, спрятала их в карман.

– Я думала… – произнесла она в недоумении. Оборвала себя на полуслове и покачала головой, а затем улыбнулась и окончательно замолкла.

– Мне кажется, ты немного ошарашена. Нам нужно выпить – повод есть, а тебе это поможет всё осознать, – Рейзен откинул крышку глобуса, стоявшего на столе, извлёк оттуда два стакана и бутылку скотча. Поставил всё на стол рядом с глобусом и принялся разливать.

– Это ещё не всё, – сказал он, протягивая Кейтлин полный бокал. Та машинально сделала глоток. – Купили весьма серьёзные люди. Одна картина пойдёт на выставку в Париж. Ещё две будут висеть в хороших особняках, а это значит знаешь что?

Кейтлин покачала головой. Вообще-то она знала, но поверить до конца боялась, и потому хотела, чтобы Рейзен сказал это вслух.

– Это выход на новый уровень, Кейтлин. Картины будут висеть в гостиных, их будут видеть гости – а значит, твоё творчество заинтересует совсем другой круг, – Рейзен улыбнулся краешком губ, – я даже завидую тебе. Молодая малоизвестня художница – это особый статус. Ты можешь увязнуть в трясине, а можешь рвануться вперёд.

Кейтлин рассеянно улыбнулась.

– Чему завидовать вам? У вас уже был рывок.

– Этому и завидую, – улыбка Рейзена стала грустной, – у тебя ещё всё впереди. Но! Не будем омрачать грустными мыслями твою удачу.

Рейзен приподнял бокал, салютуя Кейтлин, и тоже сделал глоток, но дальше пить не стал.

Они поболтали ещё – как всегда, с Рейзеном говорилось легко, хотя от его слов и становилось грустно на душе. Кейтлин не заметила, как время перевалило далеко за полночь, и поняла, что задержалась, только когда часы уже показывали два. О том, чтобы ехать на автобусе в такое время, речь не шла, и Кейтлин попросила дать ей телефон, чтобы вызвать такси, в ответ на что Рейзен с улыбкой покачал головой.

– Я сам тебя отвезу. Мне будет приятно посмотреть, где ты живёшь.

Кейтлин слегка смутилась, но кивнула – в конце концов, Джек тоже частенько водил гостей, и далеко не всегда время было дневным.

Впрочем, заходить в лофт Рейзен не стал – довёз её до двери и, слегка приобняв напоследок, выпустил из машины.

Дождь продолжал лить, а Кейтлин остановилась, хлопая себя по карманам и пытаясь отыскать ключи.

Машина уже отъехала, когда от стены отделилась тень, и сердце Кейтлин замерло – Грег стоял прямо перед ней, мокрый насквозь, но живой.

Кейтлин даже протянула руку, чтобы пощупать и понять, не снится ли тот ей. Пальцы прошлись по твидовому воротнику – Кейтлин видела на Греге это пальто всего пару раз, как и видневшийся из-под него край пиджака. Тут же рука Грега перехватила её запястье и сжала до боли, наверняка оставляя вдавленный след.

– Я тебя ждал, – сказал Грег. Голос его Кейтлин узнала с трудом. От тяжёлого, напряжённого давления, скрытого внутри этого голоса, но готового вырваться наружу, по телу Кейтлин пробежала дрожь.

– Я вижу… – Кейтлин не знала, что ещё сказать. Несмотря на этот голос, на тяжёлый взгляд чёрных глаз, в груди закипало невыносимое чувство тепла и свободы, будто птица, трепыхая крыльями, рвалась прочь из клетки её рёбер.

Грег явно не собирался помогать. Просто стоял и вглядывался в лицо Кейтлин, слегка прищурясь, будто пытался что-то отыскать в её глазах.

– Ты, наверное, права, – сказал он.

– Права в чём?

– Ты имеешь право на свою жизнь, – пальцы Грега резко исчезли с её руки, а сам он шагнул вперёд и вбок. На секунду поравнявшись с Кейтлин, коснулся её плеча своим плечом, рассылая по телу новую волну дрожи, а затем двинулся прочь.

– Грег! – крикнула Кейтлин, поворачиваясь к нему и глядя, как фигура Грега исчезает в темноте.

Той ночью Кейтлин отвратительно спала. Ей снились солнечные лучи, разноцветные в преломлении руанских витражей. Гобелены в просветах стен, изображавшие сцены охоты – их явно привезли издалека, потому что даже во сне в тех местах Кейтлин не помнила такого леса и таких зверей.

А потом её поднимали рывком и бросали – не на кровать, которая стояла рядом, а просто на холодный каменный пол. Грубые руки срывали с неё одежду, и в ту ночь это было в десятки раз больней – потому что она уже отвыкла от подобных снов.

И чёрные глаза не переставали смотреть на неё. Чёрные глаза, в которых плескались ненависть, боль и, как хотелось верить Милдрет, любовь.

Она проснулась абсолютно разбитой. Джек, пытавшийся соорудить яичницу за перегородкой, казался неуместным, вклинившимся в её малюсенький мирок.

Кейтлин села на кровати, подтянула к груди колени и какое-то время сидела так, пытаясь собрать себя по частям.

За окном всё так же накрапывал мелкий противный дождь, и всё было серым-серо.

Наконец Кейтлин поднялась, натянула на себя джинсы и свитер и, наматывая на ходу шарф, вышла в общую часть помещения.

– Ты далеко? – поинтересовался Джек, наблюдая издалека, как она подходит к двери и начинает натягивать сапоги.

– Не знаю, – сказала Кейтлин. Накинула куртку и вышла вон.

Глава 7

Кейтлин в самом деле не знала, куда собирается идти – просто шла вперёд, как делала это иногда, когда ей снились подобные сны. По правую руку мелькали пейзажи северного побережья Темзы, вода отражала серое небо, нависшее низко над городом, и хотя время уже приближалось к десяти, на улицах ещё царил полумрак.

Она миновала те места, где обычно сидела с картинами – как и она, большинство художников либо не вышли на вернисаж вообще, либо только начали развешивать полотна. Говорить ни с кем не хотелось, и она постаралась обойти это место немного стороной.

Прошла мимо кафе, куда заходила обедать, и двинулась дальше. Остановилась на смотровой площадке перед аббатством и, перехватив стаканчик кофе в забегаловке неподалёку, стала смотреть на воду, на которой медленно кружились большие хлопья снега. Снег тоже казался серым – как и всё вокруг.

Кейтлин скучала – сегодня больше, чем в любой из дней прошедшей осени, она скучала по Грегу. И именно сейчас она не знала, где Грега искать.

Ей было всё равно, был ли тот настоящим или призраком, галлюцинацией из снов, которые она предала, когда пошла на поводу у Рейзена – она просто скучала. И винила себя за то, что не догнала, не остановила и не смогла объяснить… хотя и не знала, что, собственно, должна была объяснять.

Между ней и Грегом не было ничего – хотя Кейтлин не сказала бы, что не хотела бы это изменить. К Грегу её тянуло невыносимо, и чувство это было мистическим. Ничто не имело значения – ни то, чем Грег занимается, ни кто он на самом деле… Даже то, что Грег, как и она, разбирался в замках, а иногда и знал больше неё самой, не имело никакого значения, потому что даже говори они на разных языках – Кейтлин всё равно чувствовала бы это родство.

С Рейзеном у неё тоже не было ничего. Кейтлин не могла бы сказать, что не замечала намёков, скользивших в разговорах с художником – тот всё отчётливей выделял её среди других, всегда улыбался при встрече и никогда не пытался ограничить занятия тем временем, которое было оговорено. Рейзену можно было задать любой вопрос, и он всегда был доброжелателен – даже чересчур. Как, например, вчера. Но между ними всё равно не было ничего, в чём Грег, с которым у неё тоже не было ничего, мог бы Кейтлин обвинить.

Это, впрочем, не объясняло, почему на душе у Кейтлин было так паршиво. Почему ей приснился этот чёртов сон, где её брали как животное, на полу, и почему её терзало это проклятое чувство вины.

– Привет.

Кейтлин вздрогнула, услышав голос из-за спины – настолько неуместным он казался здесь, посреди мокрого города в половине одиннадцатого утра.

– Привет, – Кейтлин повернулась и неловко улыбнулась в ответ на улыбку Дэвида, стоявшего напротив.

Дэвид был укутан в пушистый синий шарф поверх зимнего пальто и прятал руки в карманах, но лицо его согревала тёплая улыбка, обращённая явно к Кейтлин – Рейзен всегда улыбался так при виде неё.

Рейзен подошёл к Кейтлин вплотную и остановился рядом с ней. На пейзаж за рекой он не смотрел – только на профиль Кейтлин, и та чувствовала его взгляд щекой.

– Планируешь его нарисовать?

Кейтлин пожала плечами.

– Это была бы хорошая картина, – продолжил Рейзен. – Твой колорит, и на продажу хорошо пойдёт.

– Мне не очень нравится имперский стиль, – равнодушно произнесла Кейтлин.

– Я бы не назвал его имперским. И ты не похожа на человека, которому не нравится то, что он видит.

Снова лёгкое пожатие плеч. На Рейзена Кейтлин по-прежнему не смотрела.

– Я неправильно выразилась, – произнесла она наконец. – Мне не нравится такой стиль, когда нужно его рисовать. И мне вообще не нравится рисовать город. Хотя ты, наверное, скажешь, что нужно уметь властвовать над собой.

Рейзен снова улыбнулся.

– Нет, – он покачал головой. – Мне нравится, когда ты рисуешь своё. Тебе просто нужно немного подучиться – вот и всё.

Кейтлин не ответила. Она с удивлением поняла, что ей становится всё равно. Она больше не хотела рисовать ничего – хорошо у неё получалось или плохо – не имело значения, как не имело значения и то, что Рейзен или кто-то ещё думает о ней. Грег – вот было всё, что важно. Все эти картины были лишь знаком ему, лишь способом приблизиться и, может быть, дать о себе знать. Теперь, когда Грег ушёл, не имело значения, что и как она будет рисовать – это всё равно могло быть только ремесло. Ремесло, лишённое души – Грега и её.

– Я знаю одно место, – сказал неожиданно Рейзен, – оно находится в Камбрии, на самой границе Англии и Шотландии. Там некогда стоял замок – на утёсе над водой. Замка уже нет, поэтому вряд ли ты там бывала. Но мне кажется, тебе понравилось бы там. И я бы хотел, чтобы ты это место нарисовала.

Кейтлин резко повернула голову и внимательно посмотрела на него.

– Почему именно там? – спросила она.

Рейзен пожал плечами и глубже спрятал руки в карманы.

– Ты же любишь рисовать замки, плывущие над водой.

Кейтлин медленно кивнула, принимая объяснение, хотя от предложения Рейзена ей внезапно стало не по себе – как будто чужой вторгся в то, что принадлежало только ей.

– Ты не замёрзнешь? – спросил Рейзен. – Простудишься и не сможешь рисовать. Может быть, зайдём в какое-то кафе, немного посидим?

Так же медленно Кейтлин покачала головой.

– Я, может быть, всё-таки буду его рисовать, – сказала она, снова переводя взгляд на аббатство.

– Хорошо, – Рейзен отклеился от парапета. Он выглядел разочарованным, но не слишком. – Тогда увидимся на занятиях?

Кейтлин покачала головой.

– Если можно… я хотела бы отдохнуть пару дней.

Рейзен поднял бровь.

– Мне просто нужно… побыть наедине с собой.

Рейзен смотрел на неё какое-то время, а затем медленно кивнул.

– Хорошо. Позвони мне, когда это пройдёт. Или… я сам тебе позвоню.

Рейзен ушёл, а Кейтлин закрыла глаза. Вестминстерское аббатство, на котором сомкнулась едва ли не вся история Англии, не говорило ей ничего.

Она родилась и выросла в Глазго, но причина была не в том, что она считал для себя Англию чужой. Так же равнодушно воспринимала Кейтлин и Эдинбург, по которому все туристы сходили с ума. Она принимала Дувр, но следовало признать, что ей куда больше нравилось расположение замка, чем он сам. И Виндзор она тоже никогда не стремилась рисовать. Её тянуло туда, к холмам и равнинам в сердце Англии, и Рейзен, сам того не ведая, неожиданно точно определил куда. Кейтлин всегда интересовала Камбрия, и она подумала, что едва закончится зима – стоит поехать туда.

Она не знала, сколько стояла так. Ветер не становился теплее, и снег по-прежнему сыпал, оседая на её плечах. Куртка уже промокла насквозь, и по всему телу расползался промозглый холод, но Кейтлин продолжала стоять. Ей было некуда идти – она поняла это вдруг абсолютно отчетливо. Во всём этом огромном городе не было места, которое она могла бы назвать домом. Она прожила в лофте у Джека четыре года, но лофт всё равно был всего лишь временным пристанищем, от которого она зависела больше из-за собственных долгов, чем из желания оставаться в нём.

Получив деньги за картины, Кейтлин вернула долги, и теперь ей овладело странное чувство оторванности от всего. Она была как корабль, замерзший посреди серой глади океана без карты и компаса – со всех сторон расстилалась одна только безразличная, серая хмарь.

Немного рассвело – а затем снова стало темнеть, и полумрак уже опять опустился на город, а Кейтлин всё стояла, не зная, куда пойти. Она не сразу заметила, как плечи её накрыли чьи-то руки, и потому не попыталась вырваться. Кейтлин поняла, что происходит, только когда услышала у самого уха:

– Ты вся промокла. Надо отсюда уйти.

Кейтлин вздрогнула и перехватила руку, лежавшую у неё на плече – она не верила своим ушам и боялась, что стоит обернуться, как видение исчезнет.

– Грегори… – прошептала она негромко и зажмурилась, опасаясь, что обманулась.

– Да. Кейтлин, пошли куда-нибудь под крышу.

Кейтлин покачала головой и только сильнее прижала холодную ладонь к своему плечу. Теперь она тоже чувствовала, что насквозь промокла, но всё равно никуда не собиралась уходить.

– Я по тебе скучала, – сказала она тихо и подалась назад, прижимаясь к Грегу спиной.

Тот молчал несколько секунд, а потом высвободил руку и обхватил Кейтлин уже целиком, крепко прижимая к себе.

– Я тоже, – сказал он и уткнулся носом в мокрое плечо.

– Ты мне снился.

Грег вздрогнул, и на секунду его руки будто судорогой свело, а потом он глубоко вдохнул и спросил почти ровно:

– Что-то плохое?

Кейтлин молчала. Ужасно хотелось рассказать и в то же время в голову пришла новая мысль – она боялась, что не увидит Грега больше никогда. Боялась, что попросту не сможет его найти, если тот снова уйдёт. Ей нужна была связь, которая смогла бы объединить их между собой, и она попросила:

– Отвези меня к себе домой.

Грег молчал.

– Отвези, ты ведь хотел, чтобы мы отсюда ушли.

Грег на секунду сжал объятия сильней, а затем ответил:

– Хорошо. Пошли.

Машина Грега обнаружилась за углом – вопреки обыкновению это был Крайслер, а не байк, и, глядя на погоду, Кейтлин догадывалась почему.

Она забралась в салон и неуверенно заёрзала, а когда Грег оказался рядом с ней, осторожно произнесла:

– Я тут тебе все кресла намочу… – она продемонстрировала насквозь промокший рукав.

Грег посмотрел на неё и снова отвернулся к лобовому стеклу.

– Скинь на заднее, я потом разберусь.

Пока Кейтлин стягивала куртку и приходила в себя, наслаждаясь окружившим её теплом, Грег сидел, всё так же глядя перед собой. Пальцы его то сжимались на руле так, что белели костяшки, то снова разжимались. Но когда Кейтлин закончила, он так и не сказал ничего – молча тронул машину с места и медленно повёл вдоль Темзы.

– Как Париж? – спросила Кейтлин. Затягивающееся молчание начинало её напрягать, хотя обычно с Грегом было приятно молчать.

– Хорошо, – Грег бросил на неё косой взгляд и снова уставился на дорогу.

Кейтлин закусила губу. Только теперь она заметила, что пальто Грега тоже насквозь промокло.

– Ты давно за мной следишь?

Грег какое-то время молчал.

– Год или около того, – сказал он наконец. Кейтлин вздрогнула.

– Год… – тихо повторила она. Зажмурилась на секунду, а затем открыла глаза и, сжав пальцы на плече Грега, внимательно всмотрелась в его лицо. – Почему… Почему ты раньше не…

– Кейтлин, мне нужно следить за дорогой.

Кейтлин глубоко вздохнула.

– Хорошо, – тихо произнесла она. В голове царил полный сумбур, и случайное признание только усугубило его. – Хорошо, что ты пришёл. Жаль только, что…

«Жаль только, что ты не сказал, что приезжаешь», – хотела было добавить она, но тут же остановила себя, откуда-то пришло абсолютно отчётливое понимание того, что Грега нельзя упрекать. Это просто не может кончиться хорошо.

Остаток пути они провели в молчании, но ехать оказалось не так уж далеко – минут через двадцать машина замедлила ход на одной из улиц Воксхолла. Кейтлин не успела заметить, как они оказались в подземном гараже, где Грег остановил Крайслер окончательно и велел ей вылезать. Кейтлин подхватила куртку с заднего сиденья и следом за ним направилась к лифту. Грег выбрал десятый этаж, двери закрылись, а через пару секунд открылись на чистенькой лестничной площадке с четырьмя дверьми.

Грег выбрал самую левую, открыл её своим ключом и пропустил Кейтлин вперёд.

Та замерла, огладывая просторный холл, из которого вело несколько дверей.

– Я хочу, чтобы ты чувствовала себя как дома, – сказал Грег, и Кейтлин в самом деле ощутила, как спадает напряжение. – И я бы советовал тебе принять душ. Я найду сухую одежду и приготовлю чай.

Несмотря на то, что Грег сказал «советовал бы», по тону и общему строению фразы Кейтлин поняла, что советом это не назвать – скорее походило на приказ. Если бы подобное сказал ей кто-то другой, например Джек, она, скорее всего, попросту пропустила бы фразу мимо ушей, но от того, что это говорил Грег, всё менялось. Кейтлин чувствовала, что должно быть только так. Что Грег должен решать. И, повесив куртку на вешалку, она молча скользнула в ванную.

Горячие струи в самом деле ощущались хорошо. Напор воды был куда сильнее, чем можно было добиться в лофте, и Кейтлин буквально таяла, наслаждаясь каждым прикосновением тугих струй к спине.

Через некоторое время раздался стук.

Кейтлин улыбнулась сама себе. В собственном теле она была уверена на все сто, и ей ужасно захотелось вдруг увидеть, какой она на Грега произведёт эффект.

– Войди! – крикнула она. – Я не запирала.

Дверь едва приоткрылась, и сквозь образовавшуюся щель прозвучал голос Грега:

– Одежда будет в спальне, надень, что тебе подойдёт.

Дверь закрылась, и Кейтлин разочарованно вздохнула. Она торопливо закончила принимать душ, обмоталась большим пушистым полотенцем, висевшим на крючке, и вышла в холл.

Грег заваривал чай. Кейтлин постояла немного, выжидая, когда тот обернётся. Затем окликнула его, но Грег так и не повернул головы.

– Одежда в спальне, – повторил он, старательно отмеряя количество воды, и Кейтлин со вздохом поплелась в спальню.

Ей здесь нравилось. В доме Рейзена или в лофте она никогда не чувствовала себя так свободно – хотя, возможно, ей просто не хватало этих магических слов. Впрочем, вряд ли они помогли бы, если бы были сказаны кем-то другим.

Кейтлин прошла в спальню и выбрала один из двух лежавших на кровати свитеров – оба подходили ей почти идеально, разве что были самую чуточку широки. Натянула лежавшие рядом джинсы и вышла на кухню. Только теперь, наконец, Грег посмотрел на неё.

– Тебе идёт, – сказал он и улыбнулся. – Садись, чай готов.

Чай они пили, разговаривая о мелочах, как и требовал того этикет, а потом перебрались на диван, и Грег первым спросил, внимательно вглядываясь в лицо Кейтлин:

– Что тебе снилось?

Кейтлин поёжилась. Она уже порядком забыла про сон, но теперь её снова будто бы окатило ледяной водой. Она поджала губы и какое-то время смотрела перед собой.

– Знаешь, – сказала она наконец, – это был не первый сон, связанный с тобой. Я не хотела бы, чтобы ты подумал, что я не в своём уме… Но я вижу тебя уже давно. Во сне. И то, что мне приснилось сегодня – это не совсем то, о чём стоит рассказывать. И вообще говорить.

Грег придвинулся к ней и осторожно коснулся плеча.

– Я хотел бы знать, – тихо сказал он. – Что должно присниться, чтобы ты весь день провела под дождём?

Кейтлин зажмурилась, глубоко вдохнула и заговорила, так и не открывая глаз.

– Там был замок. Мне всегда снятся замки, конница… иногда поросшие травой холмы… и ты. Там есть и другие люди. Но больше всего ты. Сегодня… сегодня я видела спальню. Маленькую, но отделанную бархатом и гобеленами, с красивым трёхцветным витражом, – она закусила губу и замолкла.

Грег ничего не говорил. Не спрашивал и не прерывал.

– Потом… – наконец произнесла она и, зажмурившись, обхватила себя руками, – не могу, – выдохнула она. – Не знаю, Грегори. Никогда раньше это не было так реально. Так глубоко. Так больно. Это всегда был просто сон. А в этот раз я будто бы сама корчилась на полу. Хотела свести бёдра, но не могла. Я хотела, понимаешь! – она вдруг открыла глаза и посмотрела на Грегори в упор.

– Я знаю, – ответил Грег всё так же тихо и, притянув её к себе, заставил опустить голову ему на плечо. – Этого никогда больше не будет, Мел. Это прошло.

Кейтлин обняла его одной рукой поперёк груди и покачала головой.

– Это всё из-за тебя, Грегори. Я так испугалась вчера, что ты больше не придёшь… Я точно схожу с ума.

– Не знаю, – Грег провёл по её волосам рукой, потом ещё раз, и с каждым прикосновением Кейтлин передавался его покой. – Ты раньше не была такой, никогда.

– Откуда ты знаешь, какой я была?

Грег не ответил.

– Ты же меня не знал, Грегори.

– Знал.

Кейтлин снова покачала головой.

– Может, ты просто не замечал?

Рука Грегори сжалась в её волосах, пальцы впились в основание шеи, но Кейтлин ничего не сказала. Ей было плевать на боль. Меньше всего её беспокоил физический дискомфорт. Впервые за долгие годы – за всю свою жизнь – она чувствовала, что вернулась домой.

Глава 8

Грег проснулся и какое-то время лежал, глядя в потолок и вслушиваясь в непривычные звуки, доносившиеся с кухни – тихонько шуршала вода и иногда позвякивали вилки.

Опасений не было. Напротив, было светло и легко. Девушке, которая сейчас бродила по его квартире, он доверял от и до.

Когда Милдрет сказала:

– Я останусь сегодня? – это звучало так естественно, что Грегори даже улыбнулся. Он не видел смысла задавать этот вопрос. Он…

Грегори тут же напрягся, вдруг осознав, что сам бы он не предложил. Долго ещё не предложил, потому что…

Грег дёрнул плечом и резко сел. Утреннюю расслабленность будто рукой сняло.

– Кей-тлин, – повторил он по слогам. Имя давалось ему с трудом. Он не мог смотреть на Милдрет и называть её чужим, ничего не значащим набором звуков. Пожалуй, ни о чём он так не мечтал все последние месяцы, как произнести это имя вслух: «Милдрет».

Милдрет… Кейтлин… была другой. В этом Грег не соврал, как не врал он с тех самых пор, как, не сдержавшись, остановил машину рядом с девушкой, одиноко бредущей по рассветному Лондону. Грег предпочитал не говорить вообще ничего – только слушать и смотреть. Этого и без того было слишком много, и порой с трудом удавалось сдержать себя – а иногда не удавалось вообще.

Но эта Милдрет была другой. Она была хрупче и ранимей той, которую Грег знал, так что Грег боялся ещё и этого – та, прежняя Милдрет, простила бы ему всё. Или почти всё. Та, прежняя Милдрет, не боялась ни холода, ни дождя. Эту Милдрет всё время хотелось защитить, спрятать от других – таким пронзительным был её взгляд, будто взгляд насмерть раненого зверя.

Грег качнул головой, отгоняя от себя непрошенные мысли, терзавшие его в последнее время слишком часто. Опустил ноги на пол. Встал в полный рост и, потянувшись, побрёл к двери. Замер на полпути, поймав в зеркале отражение собственного обнажённого тела – в его квартире обычно не было никого. До того, как началась эта болезнь под названием «Милдрет», у него было немало девушек, но дома – никогда и никто.

Он открыл двери шкафа и, выудив лёгкие фланелевые брюки, натянул их на голое тело. Подумал и добавил к ним футболку, а затем всё-таки вышел в холл.

Милдрет стояла у плиты и его пуританских взглядов явно не собиралась разделять. Вокруг её тела, такого же стройного, как и раньше, было обмотано белое полотенце, делавшее девушку ещё более беззащитной на вид. Впрочем, само полотенце не скрывало почти ничего – тонкие плечи и стройные бёдра казались такими хрупкими, что у Грега скручивало в паху. Хотелось прижать её к стене прямо здесь – или просто согнуть над столом. Содрать это полотенце к чёрту и трахать, просто трахать, пока…

Грег со свистом вдохнул воздух.

– Что ты делаешь? – спросил он, стараясь снизить звеневшее в голосе напряжение – получалось, впрочем, с трудом.

Милдрет едва не подскочила от неожиданности на месте – что вряд ли могла бы сделать прежняя Милдрет – а затем развернулась, демонстрируя ассиметричную улыбку, озарившую лицо.

– Привет, – сказала она, и в голосе её скользнула тень нерешительности, что тоже было странно для той Милдрет, которую Грег знал. Впрочем, он уже заметил, что и эта Милдрет могла нерешительно говорить, но делала всегда только то, что хотела сама. – Я решила приготовить завтрак. Вообще-то, это не то, что получается у меня лучше всего, но…

Грег поспешно отвернулся и уставился в окно, опасаясь, что ещё немного – и не сможет контролировать себя. На сковородку с двумя подгоревшими тостами он не стал даже смотреть. Впрочем, теперь и там, за окном, вместо хлопьев белого снега, медленно кружившихся в воздухе, он видел только силуэт Милдрет, полуобнажённой, стоящей у него на кухне, улыбающейся так, что думать не получалось уже ни о чём.

– Я не была уверена, что у меня получится овсянка. Но тосты с яйцом – беспроигрышный вариант. Правда, я не нашла у тебя яйцо.

– В зоне свежести. В самом конце, – Грегори снова попытался сосредоточиться на окне.

– Где?

В стекле отразились бёдра Милдрет, повернувшейся к нему спиной и зачем-то наклонившейся к морозилке. Полотенце приподнималось и почти не скрывало стройных ног.

– Не могу найти. Можешь показать?

Грегори снова со свистом втянул воздух сквозь зубы. Развернулся резко, открыл верхнюю дверцу, дёрнул на себя прозрачный ящик и, вынув оттуда коробку с яйцами, грохнул её на стол.

– Вот! – он снова отвернулся и уставился в окно.

Милдрет, отражавшаяся в стекле, замерла над коробкой – выглядела она так, будто её только что ударили лицом о стол.

Грег закрыл глаза и, досчитав до трёх, обернулся.

– Всё хорошо? – спросил он.

– Да. Просто ты все перебил, но…

Грег понял, что это всё. Милдрет казалась такой ранимой в эту секунду, что крышу окончательно сорвало.

Он толкнул девушку к стене, лишь чудом не впечатав в полку со специями, прижал всем телом и тут же почувствовал, как в считанные секунды её тело выгибается ему навстречу. Грег застонал и впился зубами в изгиб бледного плеча. Тут же ощутил, как руки Милдрет шарят по его собственной спине, пытаясь забраться под футболку, а тело почти что дрожит в руках. Несколько секунд реальность тонула в бушующем вихре нестерпимых желаний, а потом Грег резко выдохнул и распрямился. Рук, удерживавших Милдрет у стены, он не убрал.

– Чего ты добиваешься? – тихо спросил он.

Милдрет, в глазах которой продолжала светиться улыбка, ответила так же тихо:

– Того, что ночью так и не произошло.

Грег молча уронил голову ей на плечо. Стоял какое-то время так, постепенно успокаиваясь. Нужно было идти в душ. Это бы точно помогло. Но оторваться от Милдрет, выпустить её из своих рук, было слишком тяжело.

– Ты часто делаешь это с теми, кого едва знаешь? – спросил он, всё-таки поднимая голову, но всё ещё избегая смотреть Милдрет в глаза.

Кейтлин помешкала секунду.

– Нет, – призналась она.

– Тогда почему ты думаешь, что тебе понравится?

Кейтлин молчала, и Грегори пришлось всё же посмотреть ей в лицо. «Ты сам знаешь», – говорили её глаза, а губы не говорили по-прежнему ничего.

– Мне нужно уехать по делам, – Грег заставил себя оторваться от тела Милдрет и, не глядя на неё, он направился в ванную.

– Ты не будешь завтракать?

Грег на ходу качнул головой.

– Я отвезу тебя… – произнёс он, так же, не оборачиваясь, а затем, запнувшись, всё-таки повернулся к Кейтлин и, стараясь смотреть ей только в глаза, закончил. – Куда тебя отвезти?

Грег помнил, что на улице вторник, и что по вторникам Кейтлин обычно выходила из дома поздно и только для того, чтобы съездить на мастер-класс, но именно туда Грегу её везти не хотелось.

– Можно, я останусь тут? – Кейтлин приподняла брови, так что Грегу захотелось её либо задушить, либо расцеловать.

Пару секунд он старался побороть в себе оба чувства, а затем переключился на смысл сказанного.

Оставлять Милдрет у себя не хотелось. Не потому что она могла что-нибудь сделать с квартирой – напротив, квартира могла что-нибудь сделать с ней. Грег до жути боялся подпускать её к себе, потому что, узнав что-то о нём, Милдрет могла вспомнить что-то и об их общем прошлом, а этого допустить было нельзя – по крайней мере пока.

С другой стороны, нельзя было и выпускать Милдрет в её несчастной тряпичной куртке на улицу в такую погоду. И тем более плохой идеей было отвозить её к Рейзену или Джеку, парню, с которым Милдрет жила.

Грегу вообще не нравился этот лофт. Он понимал, что, скорее всего, нельзя просто подойти к Кейтлин и сказать: «Привет, я снял тебе новую квартиру, может, ты станешь жить там?» Но в то же время район, в котором Кейтлин обитала, производил настолько тягостное впечатление, что страшно было оставлять её там одну.

Головой Грег понимал, что если в Милдрет осталось хоть что-нибудь от той Милдрет, которую он знал, то ей не может грозить ничего. Но поделать с собой ничего не мог.

– Я вернусь поздно, – произнёс он наконец в последней попытке сбежать от решения.

– Ничего, я позвоню Джеку, предупрежу чтоб не ждал – ответила Кейтлин, и Грег сдался на волю судьбы.

– Хорошо, – сказал он. – Только не трогай здесь ничего… В спальне. В гостиной всё твоё.

Милдрет кивнула и, отвернувшись, побрела обратно на кухню – несмотря на благоприятный исход переговоров, выглядела она потерянной и грустной – впрочем, Милдрет выглядела так почти всё время весь прошедший год. Из тех немногих разговоров, что случались между ними, Грегори сделал вывод, что на Милдрет давит этот город. Лондон был губителен для неё. Но предложить Грегори ничего не мог – кроме самого очевидного и того, что, скорее всего, было бы ещё болезненней для Милдрет – перевезти её к отцу.

Заставив себя отклеить взгляд от стройного силуэта с острыми лопатками и узкими бёдрами, Грег нырнул в ванную и включил душ.

Ехать куда-то именно сегодня не было никакой необходимости. Редактор ждал – и мог бы прождать ещё две недели. Грегу просто нужно было вырваться из дома и хоть ненадолго остаться одному.

Он в самом деле позвонил и назначил встречу, и даже провёл короткие, не продвинувшие дело ни на гран переговоры, но всю дорогу до кофейни, где проходил разговор, и всю дорогу назад он думал об одном – пытался вместить внезапно ожившую Милдрет в свою жизнь. Понять, сколько места она может там занять.

О том, что у него есть Милдрет, Грегори знал почти всю жизнь. Он никогда не удивлялся странным мыслям, которые крутятся у него в голове, может быть потому, что таким же странным был и его отец.

Рейнард III Вьепон всю свою жизнь посвятил восстановлению родословной Вьепонов. Генеалогическое древо было у них в доме вместо святцев – на него едва ли не молились перед обедом и перед сном. Аристократические традиции были его десятью заповедями, и потому уже с шести лет Грегори-младший Вьепон, названный в честь трёх своих прапрадедов, учился фехтованию и верховой езде.

Всё это никогда не казалось Грегори странным. Скорее напротив – он не мог представить себе, что можно жить иначе, и когда в возрасте двенадцати лет впервые познакомился с мальчиками, игравшими в футбол в парке – был очень сильно удивлён.

Впрочем, к тому времени сам он уже бредил собственным безумием, о котором никогда не рассказывал отцу, но в котором был уверен на все сто – каждую ночь он видел во сне девушку по имени Милдрет и знал, что однажды встретит её. Когда же в возрасте тринадцати лет Грегори узнал, что его отец приобрёл замок, и отныне они переезжают жить туда, он не был удивлён – чего-то подобного Грегори всю жизнь ожидал от своего отца. И когда сам он впервые ступил на каменные плиты меж полуразвалившихся стен замка Бро, что-то сдвинулось у него в голове и будто бы встало на свои места.

Он уже был в этом месте – сомнений быть не могло. Остатки здравого смысла ещё существовали в нём некоторое время, пока они с отцом не разобрали завал камней у восточной крепостной стены. За завалом обнаружились остатки смотровой башни, что само по себе не удивило никого из них. Впрочем, не очень удивило Грегори и то, что когда они сумели открыть дверь, Грегори увидел комнату, в которой абсолютно точно уже был. Сомнения ещё оставались, потому что до сих пор всё происходящее вполне вписывалось в рамки дежавю, и потому, дождавшись, когда отец уйдёт, а сам он останется в комнате с почерневшими остатками мебели в одиночестве, Грегори нажал на каменную плиту над остатками письменного стола. Соседний кирпич выскочил, приоткрывая щель. Грегори подковырнул его и, отодвинув в сторону, увидел связки драгоценных ожерелий и маленькую шкатулку. Грегори знал, что внутри. Там лежало кольцо с печаткой, оставленное его отцом. В тот миг он просто поймал себя на этой мысли: «оставленное моим отцом» – и только через несколько секунд понял, что он думает не о том отце, который только что договаривался с археологами, а о каком-то другом. Грегори пробрала дрожь, но эту мысль он принял относительно легко, потому что всегда был к ней готов. На всякий случай он открыл шкатулку и, бросив короткий взгляд на кольцо с гербом, снова захлопнул её. Он закрыл тайник и отцу говорить о нём не стал, решив, что сделать это никогда не поздно, а на следующий день, вернувшись в башню с сумкой, перегрузил туда всё, что нашёл. Впрочем, позднее он так и не решился ничего из этого продать – для той части его, которая убирала в тайник кольцо, все эти жемчуга ничего не значили. Он отлично помнил, что они достались семье легко – так же, как помнил и многие другие вещи, которые Грегори-младший никогда не знал. Например, назначение замковых бойниц и то, как правильно держать кавалерийское копьё.

Другая его часть понимала, как много эти предметы значат для той маленькой семьи, которая посвятила жизнь восстановлению замка Бро. В конце концов он всё-таки отдал драгоценности отцу, оставив себе только кольцо. Это было тем более честно, что и отец никогда не жалел для него ничего. Но кольцо должно было принадлежать только ему – оно было памятью о том, другом отце, и подтверждением того, что Грегори-младший Вьепон не сошёл с ума.

До двадцати пяти лет Грег жил так, как живут все – с поправкой на то, что занимался фехтованием и верховой ездой, а на рождественские каникулы ездил не в сельский домик на западном берегу, а в замок, стены которого постепенно вырастали из земли. Сам он в реконструкции участия почти не принимал, просто потому, что был ещё слишком мал. Он окончил колледж по специализации история Англии – отец никогда не требовал, чтобы Грег учился «по-настоящему нужному ремеслу». Он был романтиком и только радовался тому, что таким же точно растёт его сын. Грегори, в свою очередь, был рад пониманию, проявленному отцом.

Не минула его и обычная подростковая глупость, когда мнение друзей ценится выше всего – но настоящих глупостей он натворить так и не успел, потому что многое из того, что делали ровесники, казалось ему пошлым, бессмысленным, недостойной его суетой. Он заводил себе девушек, как это делали все, но никогда по-настоящему не подпускал их к себе – и не пускал их в своё сердце. Грегори, прекрасно знал, что они никогда не войдут в его душу и в его дом. Там, в его груди, не могло быть никого – кроме одной. И когда в возрасте двадцати шести лет Грегори увидел девушку, сидящую на берегу реки в окружении картин, изображавших множество замков, тонущих в рассветной дымке, ему показалось, что мир, до сих пор собранный из осколков разноцветных камней, как драгоценный витраж, треснул пополам. Это могла быть только она – Милдрет.

Грегори забросил всё. К тому времени он уже работал и сам зарабатывал вполне неплохо, но работа была забыта на несколько долгих месяцев, потому что каждое утро он приходил сначала к реке, а потом и на Пикадилли, и смотрел, как работает Милдрет.

Как и тогда, когда он впервые увидел замок Бро, Грегори всё больше вспоминал – и всё отчетливее понимал, почему это имя, «Милдрет», отзывается такой болью в груди.

Милдрет не должна была вспомнить того, что помнил он сам – как бы ни хотел Грегори подойти к ней, обнять и снова назвать по имени, которое помнил только он.

Он не ожидал, что Милдрет тоже может помнить его. Когда Милдрет впервые обмолвилась о подобных вещах, Грегори пробрала дрожь – потому что это значило, что Милдрет может вспомнить всё.

Но единожды не сдержавшись и заговорив, он уже не мог отступить назад. Милдрет притягивала его лучше, чем любой магнит. Грегори мог стоять в стороне, когда просто смотрел на Милдрет, и лицо девушки, полупрозрачный, будто истончившийся лист бумаги, профиль будил в его груди наслаждение, смешанное с болью. Он мог смотреть так часами, не делая ничего. Но когда Милдрет говорила с ним, звала так, будто помнила что-то, будто точно так же хотела его – противиться уже не было сил. И Грегори чувствовал, как сдаёт стены своей крепости одну за другой.

А теперь Милдрет вошла в его дом.

Грегори отчётливо понимал, что, коснувшись её всего раз, всего раз позволив пересечь порог, не сможет отпустить уже никогда. Он чувствовал, как стремительно несётся к пропасти – и не может свернуть – если только самую малость замедлить ход.

Уже к двум часам дня он понял, что не сможет вернуться поздно, как обещал, если там, дома, его ждёт Милдрет. И, бросив половину намеченных дел недоделанными, вернулся в машину и направился в Воксхолл.

Глава 9

Красивая.

Грегори с трудом удавалось подавить улыбку, когда он просто смотрел, как Милдрет рисует, как запрокидывает голову назад, вглядываясь в рисунок облаков на небе, и как при этом открывается взгляду её нежное беззащитное горло с едва заметными прожилками голубоватых вен.

Кейтлин отказалась уходить. И в этот вечер, и в следующий, и через неделю. Впрочем, отказом это всё-таки трудно было назвать.

На следующий день она всё-таки поехала на свой мастер-класс, и два часа, пока шло занятие, Грег ходил кругами вокруг машины. Крупные хлопья мокрого снега падали ему на плечи, но Грег не мог думать ни о чём, кроме того, что Милдрет там, за стеной – рядом с другим. Он пытался заставить себя успокоиться, но сам факт того, что Милдрет в самом деле существовала, не давал ему работать, спать и есть. Грегори смутно помнил, что раньше было иначе. Что он всегда умел контролировать себя – но эти мысли ничуть не помогали. Сейчас самым важным была Милдрет. И от того, что она была не рядом, Грегори медленно сходил с ума.

Когда же в вечерних сумерках Милдрет вышла наконец из особняка, с лёгкой улыбкой на губах и с картиной в руках, сердце сдавило от мысли, что эта улыбка может принадлежать не ему.

Грегори кивнул Милдрет на дверцу машины с левой стороны, а сам обошёл её и сел за руль. Милдрет тут же оказалась рядом с ним – в замкнутом пространстве маленького салона, пахнущая красками и приближающимся рождеством.

– Я хотела подарить это тебе, – Милдрет кое-как развернула картину в руках.

Грегори замер, разглядывая замок, изображённый на ней. Закрыл глаза, невольно сравнивая с тем, что помнил он. Замок был не тот – и в то же время Грегори чувствовал, что Кейтлин пыталась изобразить именно его. Те же клочья тумана, что плыли по долине по утрам, когда…

Грегори качнул головой.

– Я был бы рад, – снова, стараясь спрятать улыбку, сказал он. Кейтлин улыбнулась ещё шире и замерла, глядя на спутника.

– Что? – спросил Грегори, чувствуя, что и его губы силятся расползтись в улыбке.

– Я хотела бы нарисовать тебя.

Сердце Грега стукнуло, и он прикрыл глаза, задержал дыхание, пытаясь замедлить бег крови по венам.

– Зачем? – спросил он.

Кейтлин пожала плечами. Она всё ещё продолжала внимательно рассматривать лицо Грега.

– Я всегда рисовала, чтобы увидеть наяву свои сны. Наверное, и правда странно, что я хочу нарисовать того, кто и так существует наяву. Но я целыми днями думаю о тебе. И мне уже трудно представлять что-то ещё, кроме твоего лица.

Грегори открыл глаза.

– Ты так хочешь увидеть их наяву? – спросил он, и улыбка исчезла с его губ.

Кейтлин отвернулась, и взгляд её замер, устремлённый куда-то сквозь лобовое стекло. Потом медленно кивнула.

– Да. Они бывают болезненными, Грег. Но они куда реальнее всего того, что происходит здесь. А я устала… устала жить в мире, который мне безразличен.

Грег вздохнул.

– Ни в прошлое, ни в свои сны попасть нельзя. Нравится тебе или нет, но это твой мир. Ты должна научиться его любить.

Кейтлин вскинулась, взгляд её заострился, и Грегори на мгновение показалось, что он видит Милдрет – такую, какой она была.

– Я не должна ничего и никому.

– Даже себе?

Кейтлин снова опустила плечи и замолкла, растерянно глядя в пустоту.

– Не знаю, Грег. Я запуталась. Но я знаю, что не хочу здесь жить.

Грег вздохнул. Он знал это чувство, хотя не мог бы сказать, что оно так уж ему близко. В отличие от Кейтлин у него было всё, что могло бы наполнить его жизнь – а теперь, кажется, была ещё и Милдрет.

– Куда тебя отвезти? – спросил он.

Кейтлин плотно сжала губы. Грег ждал. Торопить её он совсем не хотел – ему хорошо было просто сидеть вот так, рядом, в тепле салона, и говорить. Если бы знать, что Кейтлин никогда не отвернётся от него – тогда можно было бы вообще никуда её не отпускать.

– Я не хочу к Джеку, – сказала Кейтлин. – Я не хочу с тобой расставаться.

Грег закрыл глаза. Представил стройную фигуру в одном полотенце на собственной кухне. Потом – лицо Кейтлин в окружении растрёпанных волос, тонущее в подушках на диване в гостиной. Захотелось взвыть.

Он молча завёл мотор, и только когда машина свернула, услышал вопрос:

– Куда мы едем?

Грег не стал отвечать. Впрочем, Кейтлин ответа особо и не ждала. Она убрала картину на заднее сиденье и, достав откуда-то блокнот, принялась что-то набрасывать карандашом. Не удержавшись и кинув взгляд на бумагу, Грегори увидел собственное лицо. Кейтлин поймала его взгляд и улыбнулась, и не думая прятать набросок. Грег покачал головой. Ему опять захотелось улыбаться, но он заставил себя подавить порыв.

Машина остановилась около небольшого ресторанчика, и Грег вышел, давая понять, что нужно следовать за ним. Поставил машину на сигнализацию и вошёл внутрь.

Они устроились на диванчиках у окошка и, заказав лёгкий ужин, замерли в молчании, глядя друг на друга.

Грегори заметил, что Кейтлин не очень-то любит говорить о себе. Это была не застенчивость – скорее, просто отсутствие потребности рассказывать о том, что с ней происходило. Сам он тоже не любил говорить, так что они постоянно оказывались в подобной тишине. Грег видел в глазах Кейтлин любопытство, но не спешил на него отвечать – боялся, что невзначай произнесёт что-то не то. С другими он легко разделял прошлое и настоящее, но другие были будто бы за стеной, а Кейтлин – здесь, внутри него. Он то и дело путал имена у себя в голове, то и дело ждал, что Кейтлин произнесёт что-то, что могла бы сказать только Милдрет – но этого никогда не происходило. Или почти никогда. По крайней мере, такое случалось настолько редко, что Грег ничего не замечал.

– Расскажи о себе, – попросил Грег наконец, продолжая разглядывать её.

Кейтлин пожала плечами.

– Ты знаешь обо мне всё. Лучше расскажи о себе.

Грег улыбнулся. Хотелось ответить то же самое, но приходилось напоминать себе, что Кейтлин спрашивает, скорее всего, не о прошлом, а о том, что происходит сейчас.

– Где ты работаешь? – уточнила наконец Кейтлин.

Грег улыбнулся краешком губ.

– Я пишу.

Брови Кейтлин поднялись вверх.

– Замки, – уверенно сказала она.

– Нет, – Грег качнул головой, – первая работа была по Камбрии, да. Потом Лондон. И в следующем году будет Париж.

– Я почти угадала, – Кейтлин задумчиво улыбнулась, соотнося что-то у себя в голове. – А почему именно так?

– Мой отец увлекается историей, – произнёс Грегори то, что говорил всегда, и то, что ему самому впервые показалось враньём.

Кейтлин разочарованно покачала головой, но ничего не сказала. Иногда Грегу казалось, что Кейтлин помнит всё. Что видит его насквозь.

На какое-то время разговор снова заглох. Принесли ростбиф с картошкой и розмарином. Они ели, то и дело поглядывая друг на друга, и Грег чувствовал, что с каждой секундой всё более невыносимо становится просто смотреть – хотелось касаться волос Кейтлин, её щёк, чувствовать, что она в самом деле живая.

Кейтлин отставила тарелку в сторону и, наклонившись вперёд, негромко произнесла:

– Поцелуй меня.

От этой тихой просьбы, звучавшей почти как приказ, по телу Грега пробежала дрожь. Он тоже наклонился вперёд, вглядываясь в лицо Милдрет, но не касаясь её губ. Горячее дыхание скользило по его собственным губам, а затем Грегори обдало жаром, когда Милдрет жадно впилась в его губы, куснула, требуя больше, требуя внимания к себе, сводя с ума и срывая остатки тормозов.

Грег думал, что поцелуй, если он и случится, будет нежным – потому что эту Милдрет хотелось беречь, холить изо всех сил – но стоило к ней прикоснуться, как всякие мысли улетучивались из головы, и хотелось уже просто втиснуться в неё, поглотить целиком.

– Я люблю тебя… – прошептала Кейтлин, оторвавшись наконец от его губ. Они соприкоснулись лбами, и Грегори закрыл глаза, просто наслаждаясь этой близостью и теплом. – Поехали к тебе.

– Ничего не будет, Мел…

– Всё равно.

Тем вечером они опять ночевали у Грега, и следующим, и ещё через один.

На третий день, когда оба пили кофе на кухне, раздался звонок. Грегори вышел в комнату, чтобы не мешать.

Когда он вернулся, Кейтлин выглядела расстроенной, то и дело покусывала губы, хоть и старалась это скрыть.

– Что? – спросил Грег.

– Мне нужно в лофт, – Кейтлин тяжело вздохнула. – На несколько дней.

Грег отметил про себя, что «несколько дней» подразумевают как непреложный факт возвращение сюда, но ничего не сказал. Он и не знал толком, что сказать – он сам этого хотел, и в то же время понимал, что так нельзя.

– Я тебя отвезу, – сказал он. – Прямо сейчас?

Кейтлин пожала плечами.

– Мне всё равно.

– Не хочешь ехать?

Кейтлин молчала.

– Мелли… – Грег замолк, не зная, как подобрать слова. Он всё же был не из той среды, где можно просто зависнуть у друзей на три дня. И то, что Милдрет была не просто подругой, не могло этого изменить. К тому же Грега не оставляли мысли о том, что Милдрет может что-нибудь узнать – увидеть что-нибудь, что заставит её вспомнить и поверить, как тот тайник заставил поверить его самого. Он так и не смог сформулировать мысль, когда Кейтлин поднялась со стула, подошла к окну и, уставившись на сизую зимнюю реку, сказала:

– Рейзен звонил. Есть заказ.

– Какой? – имя художника мгновенно заставило Грега напрячься, тем более, что рядом стояло слово «заказ».

Кейтлин грустно улыбнулась.

– На Прованс.

– Что?

Кейтлин вздохнула и продолжила, глядя на город за окном.

– Понимаешь… Я не хочу рисовать Прованс. Не хочу рисовать цветы, ребятишек и прочую шелуху, которую так хорошо берут.

– Понимаю, но не до конца.

– Рейзен предложил выставить мои картины у него в галерее и их купили. Он сказал – это хорошее начало и мне могут заказать что-то ещё. Я думала… Думала, будет настоящий заказ. Не Прованс.

Грег подошёл к ней и остановился, прислонившись плечом к стене.

– Не рисуй, – коротко сказал он. – Будут ещё заказы.

Кейтлин подняла брови.

– Но я не могу. Во-первых, я ему благодарна.

– За что? За то, что он продал то, что ты сделала хорошо?

Кейтлин только повела плечом.

– Во-вторых… – продолжила она. – Рейзен говорит, что надо брать, что дают. Если меня узнают по этим картинам, то потом я смогу рисовать то, что хочу.

– Тебя будут знать как художницу, рисующую Прованс. И ты всегда будешь рисовать Прованс, потому что этого хотят они.

Кейтлин чуть повернула голову и внимательно посмотрела на него.

– Я об этом думала, – сказала она. – Но все говорят, что надо идти на компромисс. Никто не зарабатывает деньги на том, что любит делать. Всегда или то, или то.

Грег поднял бровь.

– Тогда что я здесь делаю?

Кейтлин растерянно пожала плечами.

– С первой книгой мне помог отец. Но потом я всё делал сам. И я бы никогда не стал писать про Прованс. Да, Рейзен прав, пока тебя не знают – ты никто. Но нет смысла завоёвывать признание среди тех, кому никогда не понравишься ты настоящая, такая какая есть.

Кейтлин пожала плечами.

– Наверное, разница в том, что у тебя есть отец. Разве нет?

Грег пожал плечами и попытался спрятать улыбку. Приблизился к ней и коротко поцеловал.

– Не езди никуда. Останься со мной.

Грег почти видел, как что-то меняется у Кейтлин в глазах. Потом она уронила голову ему на плечо.

– Надо позвонить и отказать, – сказала она через несколько минут, и Грег ответил:

– Хорошо.

Почему-то именно этой ночью Кейтлин снова приснился сон. Вокруг было множество людей – они смеялись, пили из драгоценных кубков вино за длинным п-образным столом. Только она стояла на коленях в самом центре, там, где обычно стоят лишь шуты. Стояла долго, слушая их пьяный гомон и стискивая руки, закованные в кандалы, в кулаки, пока к ней не подошли. Сильная рука дёрнула за волосы до боли, заставляя запрокинуть голову назад. Плевок прилетел в лицо, и Милдрет подавила желание плюнуть в ответ. «Терпеть», – звенело в голове.

Её снова дёрнули за волосы, но уже вниз.

«Лижи», – прозвучал приказ и, давясь своей ненавистью, своей гордостью и презрением к самой себе, Милдрет принялась вылизывать подставленный сапог.

Лишь через несколько минут ей позволили поднять голову, и она снова увидела, как плещется, выливаясь через край, в чёрных глазах злость.

– Мели… – её трясли за плечо, как никогда не позволял себе делать Джек и, глотая воздух как утопающая, едва вынырнувшая со дна, она принялась точно так же хвататься за руку, терзавшую её.

Кейтлин открыла глаза. В углу комнаты филиалом луны слабо мерцал круглый ночник, а совсем рядом, будто она и не покидала своего сна, мерцали чёрные глаза – только теперь в них плескался страх.

– Грегори… – прошептала она охрипшим голосом. Кейтлин всё ещё тяжело дышала и не знала, чего хочет больше – прижаться лбом к обнажённой груди сидящего рядом с ней или, свернувшись в клубочек, попытаться с головой спрятаться под одеяло.

– Кейтлин… – Грегори не знал, что сказать, – снова сон?

Кейтлин стиснула зубы и, не произнеся ни звука, кивнула.

– Прости… – выдохнул Грегори и, не оставляя выбора, прижал её к себе. – Сердце моё, прости.

Кейтлин зажмурилась и вжалась в его грудь так сильно, как только смогла.

– Не уходи, – попросила она. – Или пусти меня к себе, Грегори. Я хочу спать с тобой.

Рука, скользившая в её волосах, замерла, и на секунду Кейтлин показалось, что Грег перестал дышать.

– Это невозможно, – тихо, но твёрдо сказал он.

Оба надолго замолкли, а потом Грегори сказал, будто извиняясь:

– Я побуду с тобой, пока ты не уснёшь.

Кейтлин кивнула, хотя отчётливо ощущала, что это – снова не то.

Грегори устроился на подушках рядом с ней, и Кейтлин устроилась у него на груди, обнимая поперёк живота. Грегори неторопливо гладил её по волосам, и Кейтлин уже снова клонило в сон.

– Увези меня отсюда, – сквозь дрёму попросила она.

– Куда? – так же негромко спросил Грег.

– Не знаю. Домой?

Грегори покачал головой, и Кейтлин скорее почувствовала, чем увидела глазами этот ответ.

– Отвези меня в Вену, – попросила она, – на Рождество. Я никогда не была на материке.

Грегори улыбнулся и снова провёл по её волосам рукой.

– Хорошо.

Глава 10

Самолёт мягко пошёл на взлёт. Кейтлин откинула голову назад и улыбнулась.

Это было первое за четыре года Рождество, которое она собиралась провести вне Лондона – и первое в её жизни Рождество, которое она проводила так, как хотела.

За три дня до вылета путешествие едва не сорвалось – двадцатого, а затем и двадцать третьего числа раздались сразу два звонка с предложением о работе.

Первый звонивший назвался Ламбертом, секретарём графа Эссекского. Он сказал, что член семьи графа хочет заказать несколько – и на этом слове Кейтлин едва не поперхнулась – картин в том же духе, какую он видел в доме Вьепонов.

Сердце Кейтлин глухо стукнуло. Фамилии покупателей, заинтересовавшихся её картинами на выставке, она не знала, но сразу поняла, что скорее всего предсказание Рейзена сработало.

Кейтлин вежливо ответила, что предпочла бы обсудить дело после праздников, и секретарь спорить не стал – лишь так же вежливо отметил, что господа уровня Эссекса не любят ждать.

Второй звонок раздался двадцать третьего числа, когда Кейтлин уже собирала вещи перед отлётом – говоривший представился Чарльзом Блаунтом и тоже сослался на некоего Вьепона, который очень рекомендовал ему посмотреть картину. Блаунт готов был выбрать что-то из того, что уже есть, и особо интересовался возможностью заказать замок Бларни. Правда, встретиться он мог только двадцать седьмого числа.

Несколько долгих секунд Кейтлин металась между возможностью проложить себе путь в абсолютно новую среду и намерением провести Рождество с Грегом, но затем твёрдо сказала, что освободится только после праздников.

Повесив трубку, она закончила собирать вещи, попрощалась с Джеком и предупредила того, что появляться в ближайшее время будет не часто – Кейтлин лелеяла тайную надежду перебраться в дом Грегори насовсем. Не потому, что там было лучше жить, а потому что мысль о расставании воспринималась всё тяжелей.

Ей самой было странно от того что за отношения складываются у них. Больше недели они жили в одной квартире, и Грегори даже дал ей ключи – хотя они по-прежнему не знали друг о друге ничего. Грегори продолжал отвозить её на занятия, хотя по лицу его Кейтлин видела, что перспектива оставлять Кейтлин наедине с Рейзеном его не радует.

Кейтлин и сама чувствовала себя неуютно – ей хотелось продолжать занятия, Рейзен многое ей дал, а теперь ещё и помог пристроить картины, но чем дальше, тем яснее Кейтлин видела, что им не по пути. Кейтлин хотела рисовать по-другому. Она нуждалась в том мастерстве, о котором мог рассказать Рейзен, но это мастерство не могло стать для неё абсолютом – Кейтлин видела в живописи нечто большее, чем просто умение точно накладывать мазки.

После первого же обещания заказа она позвонила Рейзену и долго благодарила. Тот молчал, а потом мягко сказал, что всегда будет рад помочь. Согласился, что в рождественские праздники нужно отдыхать, а не учиться, и взял с Кейтлин обещание, что та перезвонит ему по возвращении из Европы – куда именно она едет, Кейтлин не говорила.

В ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое Грегори отвёз её в аэропорт. Всю дорогу Кейтлин, вопреки обыкновению, никак не могла заставить себя замолкнуть – рассказывала о поступивших заказах и предстоящей работе. Она успела даже посмотреть фотографии замков, о которых шла речь, но несколько раз повторила, что нужно съездить и посмотреть их живьём. Грегори только кивал, и в глазах его плясал искрящийся огонёк.

Уже в аэропорту, когда они сдавали багаж и протянули администратору паспорта, Грег спросил:

– У тебя есть вечернее платье?

Кейтлин замерла ненадолго, не совсем понимая, к чему этот вопрос. Ей было стыдно признаться, что с собой она не взяла ничего кроме запасной рубашки.

– Мы вроде не на свадьбу летим, – нерешительно произнесла она.

– Нам же нужно будет куда-то выходить по вечерам, – Грег протянул руку и, взяв паспорта из рук администратора, вежливо поблагодарил. —Ничего, как-нибудь решим.

Они сдали багаж и теперь, наконец, уместились в салоне. Кейтлин с трудом сдерживала улыбку – ей казалось, что она наконец вырвалась из клетки на свободу.

Не открывая глаз, она поймала руку Грегори, и тот крепко сжал её пальцы в ответ.

Открыв глаза, она обнаружила, что Грегори внимательно смотрит на неё и тоже улыбается.

Кейтлин вопросительно подняла брови.

– Я рад, что смог сделать тебя счастливой, – сказал Грег, всё так же продолжая улыбаться.

Кейтлин не нашла, что ответить. Только покачала головой и прошептала:

– Я люблю тебя.

Слова пришли к ней сами, ещё в ту первую ночь, которую они провели в одной квартире, но Кейтлин казалось, что они жили в ней всегда.

Кейтлин смотрела на Грега и думала, что так, в общем-то, не бывает – она мечтала о другом мире, полном красок, но не думала или, вернее, не верила никогда, что мир может быть настолько заполнен светом и теплом.

Кейтлин потянулась и, поймав нижнюю губу Грега, легонько потянула на себя. Тот почти привычно уже поколебался секунду и жадно ответил на поцелуй.

Грег никогда не целовал её сам. Но стоило вовлечь его в поцелуй, как его срывало с катушек, и Кейтлин неимоверно нравилось, что именно она, Кейтлин, делает это с ним.

В Вену они добрались часам к двум ночи. Уже в машине Кейтлин спросила:

– Что мне дозволено?

Грег, сидевший рядом с ней на заднем сидении трансфера, вздрогнул и, прищурившись, посмотрел на неё.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я не хочу слишком уж демонстрировать наши… отношения? Если ты к этому не готов. Вот и решила спросить. Могу ли я приходить к тебе в номер по ночам или что-то ещё?

Грег закашлялся.

– В Лондоне тебя это не смущало, – сказал он, закончив кашлять.

Кейтлин повела плечом.

– Не знаю. Эта атмосфера так действует на меня.

Атмосфера в самом деле была такой, что Кейтлин казалось, будто она попала в сказку – белые стены и колоннады исторических зданий проплывали за окном в ночном полумраке, широкие улицы застилал тонкий слой белого снега. Здесь не было серого – только белое и ночь, и Кейтлин необыкновенно остро ощутила, что не видела такого нигде и никогда – даже во сне. Это было странное чувство, которое она пока не успела осознать до конца – мир вокруг был прекраснее мира из снов, и рядом находился тот, кто наполнял его красками жизни.

Грегори долго молчал, прежде чем ответить на вопрос.

– Мы будем жить в одном номере, – сказал он наконец.

Сердце Кейтлин гулко стукнуло, когда она представила одну спальню, в которой они с Грегом оказываются голышом.

– А первый вопрос? – спросила она хрипло.

– Мне нечего скрывать, – ответил Грег и окончательно замолк.

Через двадцать минут Кейтлин постигло разочарование, к которому она была абсолютно не готова – они зарегистрировались в отеле в самом центре города, Грегори взял ключи. Они поднялись на третий этаж и, войдя внутрь, Кейтлин обнаружила, что номер состоит из трёх комнат – гостиной и двух спален.

Кейтлин не смогла сдержать стон.

– Что? – спросил Грегори, оборачиваясь к ней.

Кейтлин молча покачала головой.

– Я возьму южную, – сказал Грег, – душ у каждого свой. Спокойной ночи, я уже на ногах не стою.

Дверь южной спальни захлопнулась у Кейтлин перед носом.

Она постояла несколько секунд, а затем дёрнула за ручку чемодана и покатила его в другую спальню.

Той ночью Кейтлин не снилось ничего, но выспалась она всё равно необыкновенно хорошо. Проснувшись, она обнаружила, что Грегори уже нет – зато на столе в гостиной лежала записка, где значились время и место – одиннадцать часов, ресторан «Монтенбло».

Времени было ещё полно, и Кейтлин, натянув джинсы, свитер и куртку, вышла на этаж. Спустилась вниз и, оставив ключи у портье, вышла на улицу.

С полчаса она гуляла по зимнему городу, разглядывая достопримечательности. В Вене было необыкновенно светло, и она бы гуляла ещё и ещё, если бы время не приближалось уже к одиннадцати. Минут за пятнадцать до назначенного срока она поймала машину и попросила отвести её в ресторан «Монтенбло».

Грегори уже ждал. На столе перед ним стояла чашечка кофе, и на фарфоровом блюдечке лежал круассан. Оглядевшись по сторонам, Кейтлин почувствовала, что место это явно не для неё – дорогие марки одежды так и бросались в глаза. Грегори, впрочем, было всё равно. Едва Кейтлин присела к нему за столик, он подозвал официантку и, не спрашивая ни о чём, попросил принести второй заказ.

– Ты знаешь немецкий? – Кейтлин подняла брови.

– Очень мало, – Грегори покачал головой. – Больше французский и немного латынь. Каждый следующий язык даётся легче, – пояснил он.

Заметив удивлённый взгляд Кейтлин, он добавил:

– Мне нужно по работе. Иначе бы не учил.

Кейтлин улыбнулась.

– Так о чём ты пишешь?

Грегори пожал плечами.

– О том же, о чём и все – о жизни, о войне и о любви.

– Ты романист?

Грегори покачал головой.

– Не очень люблю придумывать то, чего нет. Только история – там и так достаточно того, что стоит рассказать.

– И поэтому ты ездил в Париж…

Грегори кивнул.

Кейтлин закусила губу и замолкла. Она помнила, что обещала ничего не спрашивать, но то, что Грегори начинал понемногу раскрываться, провоцировало спрашивать ещё и ещё. К тому же сейчас они были так далеко от Лондона и его пасмурных вечеров, что все обещания забывались очень уж легко.

– А Камбрия… Ты говорил, что писал и о ней… Там ты тоже был?

Грегори вздрогнул и внимательно посмотрел на неё.

– Я предпочёл бы не отвечать на этот вопрос.

Сердце Кейтлин замерло и пропустило удар, ей показалось, что она и так получила ответ.

– Хорошо, – сказала она. И, пользуясь предоставленной ей привилегией, поймала руку Грегори и накрыла своей. – У тебя, наверное, есть план, что мы будем делать теперь?

Грегори кивнул, но перечислять места, которые они должны посетить, не стал – казалось, настроение у него испортилось напрочь, и теперь он почти всё время смотрел на свой кофе, забывая даже откусывать круассан.

Закончив завтракать, они отправились гулять по центру – к Грегори понемногу возвращалась разговорчивость, он рассказывал о дворцах и площадях. В основном, как и обещал с самого начала, о войне и о любви.

– Никогда бы не подумала, – Кейтлин стояла, разглядывая просторный бельведер.

– О чём?

– Не знаю, – Кейтлин пожала плечами, – это так странно, как будто целый новый мир, о котором я ничего не знала.

Грегори улыбнулся краешком губ.

– Мир не стоит на месте, – сказал он. – Пойдём. У нас ещё несколько дней, чтобы посмотреть город, а до Рождества остался всего один.

Кейтлин уговорила Грега осмотреть парочку рождественских базаров, и тот повел её на Ратхаусплац, где они набрали кучу безделушек – Кейтлин никогда ничего подобного не любила, но тут вдруг поддалась всеобщему предпраздничному безумию. У самого выхода с базара она увидела нескольких художников и, не удержавшись, направилась туда. Особо разговаривать с ними было не о чем, но Кейтлин расспросила о некоторых из картин и, выбрав себе одну, изображавшую Венский лес, взяла, не торгуясь – за восемьсот евро, серьёзно подрезав таким образом свой небольшой бюджет.

Вечер накануне Рождества они провели в ресторане отеля, вместе со всеми, и только ближе к полуночи вернулись в номер с бутылкой Loimer Grüner, купленной в городе и припрятанной во внутреннем кармане пальто Грега – проносить в отель свои алкогольные напитки было запрещено, а Грег не хотел пить то, что мог предложить минибар.

Они распили вино, стоя на маленьком старинном балкончике и глядя на крупные хлопья снега, оседавшие на белом мраморе зданий и скульптур. После долгого дня и незнакомого напитка Кейтлин довольно быстро развезло, и вскоре она уже обнаружила себя прижимающей Грега к стене и взахлёб целующей его прямо на морозе. Руки Грегори – прохладные, но всё равно желанные – шарили у неё под свитером, касаясь голой спины, а в напряжённое бедро вжимался – и Кейтлин была в этом абсолютно уверена! – такой же напряжённый пах Грега.

А затем что-то изменилось так резко, что Кейтлин не сразу сообразила, что – руки Грега стали злыми и нетерпеливыми, оторвали её от себя и едва не отшвырнули к противоположной стене.

– Я сказал – нет! – эти нотки в голосе Грега всегда действовали на Кейтлин волшебно, заставляя повиноваться беспрекословно, но сейчас чаша переполнилась и грозила вылиться через край.

– Но почему?! – почти что выкрикнула она.

– Потому что я так сказал. Этого мало для тебя?

Глаза Грега сверкали льдом. Он выждал несколько секунд, но, так и не получив ответа, развернулся и вошёл в гостиную, а затем, уже не дожидаясь, когда и Кейтлин вернётся в номер, быстро направился в спальню и заперся на замок.

Кейтлин ещё какое-то время стояла, глядя на гостиную сквозь стекло. Потом тоже вошла внутрь и поплелась к себе. Той ночью она не спала вообще.

Глава 11

Грегори нервничал весь следующий день. Он надеялся, что Милдрет ничего не заметит, но наверняка что-то прорывалось наружу через взгляд или недостаточно твёрдые движения рук, потому что Кейтлин смотрела не столько на архитектурные изыски, сколько на него.

Всё это путешествие было афёрой – от начала и до конца. Грегори мог бы сам сорваться в Европу вот так внезапно, но он довольствовался бы отелем на окраине и больше бы посещал архивы и библиотеки, чем людные места.

Кейтлин же нужно было показать всё. И если забронировать отель и удалось довольно успешно – хоть и не тот, который он хотел бы, но с точно такими же апартаментами, какие были нужны – то некоторые другие части путешествия до последнего находились под вопросом.

Грегори, к примеру, не был уверен, понравится ли Кейтлин опера. Он интуитивно чувствовал, что она понравилась бы Милдрет, но в отношении человека, которым она стала, не был уверен до конца. В то же время сам билет в оперу нужно было заказывать почти за год, а поскольку поездка появилась в планах только две недели назад, пришлось искать способы обойти обычную практику. Вьепоны не так уж часто приезжали в Вену и ложу для себя не держали – впрочем, её держали Блаунты, к которым Грегори и без того обращался совсем недавно, и Сеймуры. Джеральд Сеймур, с которым Грегори был знаком довольно хорошо, и сам собирался в Вену в эти дни. Он был обрадован звонком, и ещё больше тем, что они собираются в оперу в один и тот же вечер, однако и билетов, соответственно, предложить не мог – только на следующий день, когда ставили «Короля Артура», а этот вариант Грегори отметал сразу же. Слишком многое мог напомнить Кейтлин этот сюжет.

Сеймур, в конце концов, предложил обратиться к Маргарет Квинси, которая некоторое время назад переехала в Вену и вышла замуж за одного из главных режиссёров оперного театра.

Грегори Маргарет никогда не знал, она была на два года младше его, но Сеймур обещал дать рекомендацию – и, тем не менее, обсуждать такие вещи по телефону с незнакомым человеком было бы смешно.

Грегори всё-таки позвонил внучатой племяннице графини Квинси и предложил встретиться за лёгким завтраком двадцать четвёртого числа – когда они с Кейтлин только приезжали в Вену. Маргарет была мила и, кажется, даже заинтересована им лично, но билетов не было и у неё.

Она предложила Грегори режиссёрскую ложу, что, конечно же, было не совсем то – и к тому же было чревато встречей с самим режиссёром. Никаких документов, подтверждающих знакомство с Маргарет или её супругом, у Грегори не было, и потому, когда вечером они с Кейтлин, сменив дневную одежду на вечернюю, взяли такси и направились к зданию оперы, он чувствовал себя аферистом и карточным шулером, который обещает то, в чём не уверен сам.

Кейтлин чувствовала исходившее от спутника напряжение на протяжении всего дня. Она принимала происходящее на свой счёт, и сама была молчалива, хотя ей беспрестанно хотелось коснуться щеки Грегори рукой – хотя бы кончиками пальцев провести вдоль скулы от виска. Она, впрочем, всё ещё помнила, что произошло накануне, и напрашиваться на грубость не спешила. Поведение Грега было Кейтлин непонятно, но довериться ему всё равно было необычайно легко: когда Грегори был рядом, Кейтлин овладевало странное чувство, что как бы всё ни произошло, всё будет так, как и должно быть.

Накануне вечером, когда перед выходом в ресторан она примеряла новое платье, купленное уже здесь, в Вене, Грегори специально для неё, ей овладело ещё одно странное чувство – целостности, близости, защищённости и теплоты. От того что эту вещь выбрал для неё Грег, она чувствовала себя так, как будто кусочек Грегори был с ней, и в то же время так, будто вернулась домой.

– Ты потрясающе выглядишь, – сказал Грегори, останавливаясь у неё за спиной и глядя в зеркало через плечо Кейтлин. Та улыбнулась. Если бы речь не шла о Грегори, ей было бы вовсе всё равно.

– Ты тоже.

Кейтлин не врала и не пыталась быть вежливой – в смокинге Грегори походил на выточенную из оникса статуэтку.

– Думаю, для вечера в гостинице вполне подойдёт, – продолжил Грегори, будто не заметив её слов, – а на завтра попробуй примерить вот это. Не сейчас, может быть, потом.

Учитывая, что почти всё время их общения Грегори появлялся рядом с ней в джинсах и кожаной куртке и только с наступлением зимы перешёл на пальто, заданный уровень немного пугал – но Кейтлин решила воспринимать происходящее как часть рождественской сказки, которая началась два дня назад.

Омрачала её только абсолютная холодность Грегори. Она тоже была знакомой до боли. Кейтлин почти видела, как под белой кожей скул проносятся желваки, когда Грегори сцепляет зубы – и это тоже было именно то, что было всегда.

Кейтлин не задавала вопросов. Она чувствовала, что это бесполезно. Так что всю дорогу в оперу они молчали и так же молча шли по её кулуарам – соприкасаясь плечом к плечу.

По мере того, как на сцене разворачивалось действие античной драмы – Грегори выбрал «Электру» Штрауса и сто раз успел пожалеть, что предпочёл её «Королю Артуру», – Кейтлин видела, как всё напряжённее становится его лицо. Когда они покинули зал, и Грегори попытался поймать машину, он оставался всё так же напряжён. Впрочем, теперь Кейтлин эти чувства вполне разделяла.

Она поймала руку Грегори и заставила того перестать голосовать.

– Пройдёмся, – попросила она.

Грегори кивнул, и они неторопливо двинулись по пустым уже улицам, освещённым праздничными огнями.

– Тебе понравилось? – спросил Грегори, и в голосе его едва заметно скользила нерешительность.

– Не знаю, – ответила Кейтлин и поймала его за локоть, опасаясь, что тот исчезнет в один миг навсегда. – Я понимаю её.

Грегори кивнул и на секунду закрыл глаза.

– Я не хотел тебя расстраивать, – сказал он.

Кейтлин покачала головой.

– Мне очень понравился вечер. И то, что ты был рядом со мной.

Грегори слабо улыбнулся.

«Хотя бы это тебе нравилось всегда», – пронеслось у него в голове. Он накрыл заледеневшую руку Кейтлин, лежавшую на его собственном локте, своей рукой и остановился.

Кейтлин тоже встала и повернулась к нему лицом.

– Мне понравилась и музыка, – сказала она и сделала малюсенький шажок вперёд.

– Я надеялся, что это будет так.

Кейтлин улыбнулась и кивнула.

– Не совсем то, что я люблю, но очень красиво. И теперь я буду знать, что существует и такая красота.

Грегори утвердительно кивнул. Он не сомневался, что сердце Милдрет всегда будет принадлежать тем краям, где она родилась много лет назад. Но те времена минули, а тех мест давно уже не было на карте. Даже если бы они хотели вернуться туда – всё равно никогда бы не смогли. Сам он научился любить этот мир – но у него всегда было, что любить. И теперь Грегори хотел поделиться с Милдрет тем, что успел полюбить.

Он не заметил, как лицо его медленно сблизилось с лицом Милдрет, потому что не отрываясь смотрел в затягивающие, как два водоворота, серо-зелёные глаза. Очнулся лишь тогда, когда понял, что целует её – медленно, наслаждаясь каждой секундой, но всё равно жадно, как будто в последний раз.

– Ты никогда не говорил, что любишь меня, – прошептала Кейтлин, когда так же неторопливо они разорвали поцелуй. Грегори ничего не ответил – сам поймал её локоть и, снова развернувшись лицом вперёд, неторопливо двинулся в сторону гостиницы.

Вторым обязательным пунктом программы был Императорский бал – и он стоил Грегу куда меньших усилий, потому что приглашения семье Вьепон приходили каждый год. Отец, как правило, ездил на бал сам – хотя дважды всё-таки брал сына с собой. Это была своего рода часть вхождения в аристократическую среду. В то же время кто-то должен был представлять семью в Вене раз в год, и эту привилегию Вьепон старший уступил Грегори с радостью, если не сказать с гордостью – сам он от неё давно уже устал.

Здесь не могло быть ошибок, связанных с выбором репертуара, а то, что Кейтлин питает симпатию к классике, во многом гарантировало выходу успех.

Для этого вечера он подобрал ей платье тёмно зелёного цвета, и перед самым выходом долго помогал собрать в тонкую сеточку непослушные пряди волос – Кейтлин никогда не пользовалась такими аксессуарами сама.

– Мне кажется, это не моё, – сообщила Кейтлин, разглядывая себя в зеркале со всех сторон.

– Придётся один вечер потерпеть, – равнодушно сообщил Грег. Он, в общем-то, с Кейтлин был согласен – это было не её. Её острую и хрупкую красоту подчёркивали вещи пронзительные, режущие глаз. Но в целом она всё равно выглядела хорошо.

Сам же бал Кейтлин понравился – Грегори, весь вечер придерживавший её за руку, заметил блеск в её глазах и лёгкий румянец на щеках. Правда, здесь его появление с девушкой, которую никто не знал, привлекло куда больше внимания, чем в опере. Проблемы однако начались тогда, когда он попытался пригласить Кейтлин на вальс.

– Я вообще не умею танцевать, – призналась она.

– Хочешь, научу? – Грегори не сдержал улыбки. Такое ему даже в голову не пришло.

– Здесь? – Кейтлин подняла бровь.

– Почему нет? – Грегори поймал её за руку и потянул на открытое пространство, где было не так много танцующих, но Кейтлин не поддалась и с той же силой потянула Грега на себя.

– Нет, – она чуть заметно провела по щеке Грегори рукой.

– Боишься? – спросил Грег, всё так же продолжая улыбаться.

– Мне всё равно. А вот тебе, судя по всему, стоит за собой следить.

– Мне плевать, кто и что решит.

Кейтлин рассмеялась.

– Поэтому и… – что поэтому, она не знала. Иногда узнавание находило на неё с такой силой, что лицо Грега будто бы становилось в пазы, существовавшие в её голове. Она была уверена, что уже видела эту улыбку и слышала эти слова, но по-прежнему не могла понять, где и когда.

«Во сне», – отвечала она сама себе, но это объяснение подходило тем меньше, чем дольше Грег находился рядом с ней.

Грег, очевидно, собирался продолжить уговоры, но сказать ничего не успел, потому что одна пара танцующих отделилась и с улыбками направилась к ним.

Грегори тут же стал серьёзным. Встал рядом с Кейтлин и чуть приобнял её за поясницу, показывая, что та с ним.

– Грегори, – мужчина легко поклонился, и Грегори повторил его жест, – не ожидал, что ты приедешь в этом году.

– Мне так захотелось, – Грегори широко и зло улыбнулся, но Кейтлин почувствовала, как с силой сжались пальцы на её боку, будто в поисках поддержки.

– Кто удостоился чести быть рядом с тобой? – мужчина приподнял бровь.

Пальцы Грегори сжались ещё сильней.

– Мою спутницу зовут Кейтлин, – сухо сказал он, и от внимания Кейтлин не укрылось, что Грегори избежал необходимости называть фамилию, – Кейтлин, это Колин МакФарлайн.

Кейтлин протянула руку в приветственном движении, пришедшим откуда-то из глубины памяти, и Колин ответил лёгким поклоном.

– Не ожидал, что ты будешь настолько смел, – Колин наконец отвёл взгляд от Кейтлин и теперь уставился на Грегори с лёгкой насмешкой.

– А ты не хочешь представить, кто с тобой? – Грегори убрал руку от спины Кейтлин, будто приготовившись перейти в атаку.

Колин сделал инстинктивный шаг назад, кинул короткий взгляд на спутницу.

– Наталина, – представил он, – Наталина, это Грегори Вьепон.

Кейтлин вздрогнула и невольно перевела на Грегори взгляд.

– Твой отец знает, что ты решил немного разнообразить свою жизнь? – поинтересовался Грегори тем временем.

Колин отступил ещё на шаг назад.

– Нам уже нужно идти, – сказал он, – приятно было повидаться. Наталина, идём.

Грегори, прищурившись, следил, как Колин снова сливается с толпой.

– Я хочу выпить, – сказал он, когда те отошли достаточно далеко, – что тебе взять?

– Всё равно, – Кейтлин молча наблюдала, как Грегори перехватывает официанта с шампанским, приняла из его рук бокал и так же беззвучно стала покручивать его в руках, в то время как Грегори залпом выпил свой.

– Не очень приятная встреча, – сказал он, пристроил бокал на поднос к другому официанту и тут же взял ещё один, но этот уже пить не стал.

– Ты справишься, – ответила Кейтлин рассеянно. Какое-то время она старательно не смотрела на спутника, делая вид, что разглядывает зал, а затем поняла, что всё равно не выдержит, повернулась к Грегу и спросила: – Грег, почему ты мне не сказал?

– Что? – Грегори, который почти уже коснулся губами краешка бокала, замер и медленно опустил руку.

– Не сказал, что ты меня кому-то порекомендовал.

Пару секунд они внимательно смотрели друг на друга, а затем Грегори с облегчением выдохнул.

– Кейти, – произнёс с улыбкой он, – я просто показал твою работу нескольким знакомым, вот и всё.

– Но я подарила её тебе, – Кейтлин всё так же напряжённо смотрела на него.

– Ты бы предпочла, чтобы это сделал Рейзен? – Грегори сжал ножку бокала так, что побелели костяшки пальцев.

Кейтлин какое-то время молчала.

– Не знаю, – сказала она наконец и на секунду прикрыла глаза, – Грегори, я рисую не ради денег.

Грегори молчал, ожидая более конкретного ответа, но, так и не дождавшись ничего, заговорил сам.

– Кейти, – тихо, но зло произнёс Грег, – в мире, где мы живём, у тебя есть два варианта – зарабатывать самой или жить за чужой счёт. Что бы ты выбрала?

– Конечно, я собираюсь зарабатывать сама!

– Хорошо. Это твой выбор. И теперь ты можешь так же выбирать – зарабатывать тем, что нравится тебе самой, или тем, что тебе отвратительно. Здесь я тоже не планирую за тебя выбирать.

– Может, мне бы просто хотелось знать – где-то, что я делаю для себя, а где… – она не закончила, так и не придумав до конца, что сказать.

Грегори несколько секунд смотрел на неё. Затем положил руку на запястье той руки, в которой Кейтлин держала бокал.

– Я понял, – уже спокойнее сказал он, – извини. Ты не должна была ничего узнать.

Кейтлин замерла, не зная, что сказать.

– Я бы хотела, – сказала она с нажимом, – всё-таки в следующий раз о подобном знать. С самого начала. И от тебя.

Грегори ничего не ответил. Переместил пальцы чуть ближе к её локтю и, мягко надавив, заставил Кейтлин чуть продвинуться к двери.

– Пойдём. Посмотрим другие залы.

Вена действовала на них как волшебство. Уже через полчаса ссора была забыта, а по пути в отель они самозабвенно целовались на заднем сидении такси, и любая предосторожность напрочь вылетела у Грега из головы.

Руки Кейтлин шарили у него под фраком, не в силах понять, как забраться под рубашку, а Грегори просто обнимал девушку и прижимал к себе.

Однако, когда они поднялись на этаж и вошли в номер, Грегори провёл рукой по волосам, приводя себя в порядок. Коротко поцеловал Кейтлин даже не в губы, а в висок и, сухо пожелав спокойной ночи, ушёл к себе.

Время уже близилось к четырём утра, а Кейтлин всё ещё чувствовала себя слишком трезвой для новогодней ночи. Впрочем, вечерним платьем она была сыта по горло и, двигаясь по направлению к гостиной, принялась стягивать его с себя. Вместо него она накинула на голое тело рубашку, в которой приехала сюда.

В баре она нашла открытую бутылку вина и, сделав несколько глотков из горлышка, вышла на балкон.

Затем вернулась к себе, натянула джинсы и майку и спустилась в бар. Заказала бутылку шнапса, но больше одной рюмки выпить так и не смогла.

Когда, отчаявшись вернуть себе праздничное настроение, Кейтлин вернулась в номер, Грегори уже спал, а за окном начинало светать.

Кейтлин пристроила в холодильник остатки шнапса и, тихонько приоткрыв дверь спальни, постояла на пороге, разглядывая красивое лицо в обрамлении чёрных, рассыпавшихся по подушке волос. Даже во сне Грегори казался холодным, губы его были сжаты, будто он сдерживал себя.

Кейтлин тихонько прошла внутрь и, сев на краешек кровати, погладила Грегори по волосам.

– Ты такой красивый, – прошептала она.

Грегори пошевелился, будто потянувшись следом за её рукой, но Кейтлин и не думала прятаться, напротив, поймала щёку Грегори в ладонь. Тот перехватил её запястье, прижал плотнее, а затем легко коснулся губами венки, вызывая по всему телу лёгкую дрожь.

Грегори приоткрыл глаза, самую капельку, и секунду вглядывался в её лицо.

– Милдрет… – прошептал Грегори, и на губах его заиграла улыбка. А затем взгляд стал стремительно трезветь.

Кейтлин не двигалась. Будто заледенев, она сидела неподвижно и смотрела на него.

– Кейтлин? – уже твёрже спросил Грегори.

– Что ты до этого сказал?

Глава 12

Грегори стремительно трезвел. Он почти мгновенно осознал, что сказал, и теперь вглядывался в лицо Кейтлин, пытаясь понять, расслышала та оговорку или нет.

– Что ты сказал?

«Чёрт», – выругался Грегори про себя и, сам того не заметив, сильнее сжал ладонь, касавшуюся его щеки.

– Что ты здесь делаешь, Кейти?

– Что ты до этого сказал?! – в голосе Кейтлин послышались незнакомые истеричные нотки, так что Грегори показалось, что ещё чуть-чуть – и та расплачется.

– Я ничего не успел сказать. Ты только что меня разбудила.

Кейтлин с глухим рыком вскочила, на ходу вырывая руку из пальцев Грегори, и сделала круг по комнате.

– Хочешь, чтобы я считала себя ненормальной, да? – спросила она, резко останавливаясь и глядя на Грегори исподлобья, будто хищник, приготовившийся рвануть вперёд.

– Я никогда подобного не думал и не говорил, – Грегори сел и, прикрыв бёдра одеялом, опустил ноги на пол. – Кейти, перестань.

– Ты мало надо мной издевался, Грегори, да?

Грегори вздрогнул и нахмурился, но лишь от нежелания признавать свою вину вслух – сердце пронзила боль, говорившая о том, что Кейтлин слишком права в своих словах. Больше, чем он хотел знать.

– Тебе не кажется, что за все… все годы… я заслужила хотя бы честность?

Грегори молчал. Только сжал краешек одеяла в кулак, чуть опустил голову и так же упрямо смотрел на Кейтлин из-под бровей.

Кейтлин смотрела на него какое-то время в упор, затем с глухим рыком ударила по стене, попала по занавеске и едва не обрушила её вместе с карнизом, но даже не заметила этого – она вся уже была устремлена в сторону выхода и спустя секунду ринулась прочь.

– Куда? – спросил Грег, не вставая, но так, чтобы было слышно из коридора.

– Куда-нибудь, – отрезала Кейтлин и, схватив с вешалки куртку, выбежала в коридор.

Грегори дождался, пока дверь за ней закроется и, вскочив с кровати, принялся торопливо одеваться.

Кейтлин он нагнал минут через сорок – та бродила по берегу реки, явно не зная, куда пойти.

Вычислить её было нетрудно – так она делала всегда, когда был занят её лофт в Лондоне, так же делала бы, наверное, в любом городе мира. Кейтлин всегда тянуло к воде.

Подходить Грегори не стал. Молча шёл шагах в пятидесяти позади, привычно уже стараясь держаться в тени. За прошедший год он изучил, кажется, все методы маскировки – впрочем, это не помогало. Кейтлин будто чувствовала его присутствие спиной.

Она не останавливалась, продолжая двигаться от моста к мосту, но и не ускоряла шага. Так длилось несколько часов, а Грегори так и продолжал следовать за ней.

Только когда на город уже стали опускаться сумерки, и по берегам реки зажглись первые огни, она опустилась на заснеженную скамейку и устало прикрыла глаза – этой ночью ей так и не удалось поспать.

Грегори смёл в сторону снег и, опустившись рядом с ней, обнял за плечо. Кейтлин, не поднимая век, будто и не сомневалась в том, кто мог оказаться рядом, наклонилась вбок и приникла к его груди.

– Иногда я так ненавижу тебя, – прошептала она и, зажмурившись ещё сильней, обхватила Грегори поперёк живота, просунула кисть под борт пальто. Грегори накрыл её руку своей рукой.

– Я надеюсь, это пройдёт.

Кейтлин покачала головой.

– Ты ничуть не изменился, Грегори. Ты всё такой же. Один в один… Такой же красивый… такой же холодный… такой же… – она опять замолчала, а Грегори пододвинул руку на её плече так, чтобы можно было кончиками пальцев провести по щеке.

– Знаешь, как я ждала? – продолжила Кейтлин, так и не дождавшись ответа, – как я надеялась, что это не просто сон… Как я обрадовалась, когда увидела тебя в первый раз…

– Знаю… – Грегори обнаружил, что голос его охрип, и прокашлялся. Сам он отлично помнил момент, когда увидел Милдрет на берегу реки – когда сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Всегда, сколько он помнил себя, Грегори был один – в этой жизни и в той. И только Милдрет могла нарушить границы этого одиночества, только Милдрет существовала в нём, будто давно уже стала частью его самого.

– Почему ты не сказал?

Грегори молчал. Кейтлин ждала ответа какое-то время, но снова не дождалась. Она вздохнула, примиряясь с тем, что есть вещи, которые не изменятся никогда.

– На что я могу рассчитывать, Грегори? Не на честность – ты ясно дал это понять. Не на правду…

– Я никогда тебе не врал.

– Хватит! – Кейтлин резко отодвинулась и зло посмотрела ему в глаза. – Ты знаешь, что врал, Грегори.

– Я не хочу об этом говорить.

– Я тоже, – ответила Кейтлин после недолгого молчания и снова прижалась к его плечу. – Я хочу, чтобы ты был со мной. Я это заслужила.

Грегори молчал. У самого горла Кейтлин медленно закипала злость. Грегори ничего не отрицал, но по-прежнему и не подтверждал. Но больше Кейтлин нечего было сказать. Слова разбивались о лёд, таяли, оседая на стекло.

– Здесь красиво, – сказала Кейтлин наконец, глядя на огни, отражавшиеся в глади реки.

Грегори облизнул губы, и тут же по влажной коже пробежал ледяной ветерок.

– Я хотел, чтобы ты увидела другой мир. Не тот, который остался позади. Тот, в котором ты могла бы жить.

– В котором могли бы жить мы, – поправила его Кейтлин, но ответа опять не получила. Она замолкла, отчаявшись добиться хоть какой-то реакции на свои слова. Они сидели так, глядя на расцветающий огнями город. Грегори медленно гладил Кейтлин по волосам.

– Пойдём в номер, – предложил он, когда на Вену окончательно опустилась тьма, и оба уже стали замерзать. Кейтлин кивнула, и также молча они отправились домой.

Остаток праздников прошёл в молчании – вылет был назначен на утро третьего числа, но Грегори всерьёз подумывал перенести его на вечер, потому что находиться рядом с Кейтлин, осознавая, что та помнит многое, если не всё, было тяжело. И, тем не менее, Кейтлин ещё оставалась с ним – значит, в её распоряжении были не воспоминания – не больше, чем сны.

Грегори проклинал себя за беспечность. За всю эту поездку, в которой расслабился так, что почти целиком потерял над собой контроль. За то, что вообще позволил себе показаться Кейтлин на глаза, запустив тем самым процесс, остановить который уже не мог.

И в то же время, вспоминая лицо Кейтлин ночью, когда та просыпалась от общих их снов, Грегори понимал, что просто не мог оставить её одну. Такими ночами никто не должен был быть рядом с ней – только он.

Решение, в конце концов, далось ему нелегко. Подобрать момент, чтобы его озвучить, оказалось ещё тяжелей.

Когда они вернулись в Лондон, Кейтлин села в машину, не задавая вопросов, и Грегори воспользовался этим, чтобы отвести её в Ист Энд. Кейтлин поняла, что происходит, когда они уже пересекали мост.

– Куда мы едем? – спросила она, хотя всё было ясно и так. Грег ничего не ответил.

Заговорил он только, когда машина остановилась у лофта, и оба вышли наружу.

– Нам нужно это прекратить.

– Что? – Кейтлин чувствовала, как мгновенно её захлестнула злость.

– То, что происходит между нами сейчас.

– Исключено, – в глазах Кейтлин блеснул злой огонёк.

– Это новая жизнь, Кейтлин. И мы должны попытаться прожить её лучше. Не как в тот раз. Хотя бы… Хотя бы один из нас.

Кейтлин хотела ответить, но горло сдавил спазм.

– Не ищи меня, – Грегори медленно отступил назад, приготовившись нырнуть в машину. – И будь счастлива, Милдрет.

Дверь хлопнула, заурчал мотор, Крайслер двинулся прочь, оставляя Кейтлин одну.

На следующий день Грегори уехал к отцу. Он сам понимал, что отъезд этот сильно походит на паническое бегство, но вырваться из города, где всё было пропитано Кейтлин, было для него просто необходимо.

Впрочем, он довольно быстро понял, что решение было ошибочным.

Картина Кейтлин висела на стене в обеденном зале едва восстановленного замка Бро, но она была меньшим, что здесь напоминало Грегори о ней. Здесь, куда более чем в Лондоне, всё было пропитано Милдрет, и боль становилась лишь сильней.

Грегори продержался три дня, а затем задержался ещё на два, чтобы проверить, как идёт реставрация сокровищницы, пока отец уезжал. На пятый день, садясь в машину, он чувствовал себя вырвавшимся из клетки – и, едва вернувшись в Лондон, понял, что попал в неё опять.

Грегори показалось, что он окончательно сходит с ума, когда двери лифта открылись, и на лестничной клетке он увидел этюдник. Кейтлин сидела на ступеньках рядом, привалившись плечом к стене. Веки её были опущены, но едва Грегори сделал шаг, осторожно обходя её выставленную вперёд ногу, резко открыла глаза.

– Как ты сюда попала? – спросил Грегори, невольно бросая короткий взгляд на холст – и тут же вздрогнул, увидев своё собственное лицо.

Он снова посмотрел на Кейтлин. Та казалась прозрачной, словно моль. Под глазами кожа настолько истончилась, что сквозь неё проступала застоявшаяся кровь.

– Пришла пешком, – ответила Кейтлин и потёрла рукой глаза.

– Я имел в виду – как ты попал в дом?

– Консьерж меня узнал. Я сказала, что иду к тебе.

– И никто?.. – Грегори бросил короткий взгляд на соседнюю дверь. Кейтлин покачала головой.

– Всем всё равно. И видели меня все.

– А почему не вошла в квартиру?

– Ты не разрешал.

Грегори глубоко вздохнул, прикрыл глаза и досчитал до трёх.

– Кейтлин, я ведь сказал тебе не приходить.

– Это исключено, – Кейтлин встала и в упор посмотрела на него. – Ты больше не решаешь за меня.

Грегори молчал. Его рука в кармане уже нащупала ключи, и можно было просто войти в квартиру, оставив Кейтлин здесь одну. Так он и собирался сделать – вот только сначала хотел ещё пару секунд на неё посмотреть, запечатывая в памяти как и прежде красивое, хоть и осунувшееся сейчас лицо.

– Чего ты пытаешься добиться? – Кейтлин шагнула вперёд. – Ты же знаешь, что мы будем вместе, Грег.

Грегори сглотнул. Слова Кейтлин попали в цель – но именно этого он позволить себе не мог, как бы ни хотел.

– Уходи, – сухо сказал он.

– Я ждала тебя три дня – ты думаешь, я уйду, просто потому, что ты так сказал?

– Кейтлин, это смешно.

– Я не смеюсь. И не советую тебе.

Грег отвернулся и, вставив в замочную скважину ключ, резко повернул. Дверь открылась внутрь, и в следующую секунду тяжёлое тело навалилось на него со спины, сбивая ног.

– Кейтлин! – рявкнул он, пытаясь вывернуться из цепких рук, но получалось с трудом.

Пинком ноги Кейтлин захлопнула дверь, но именно в этот момент пальцы её немного ослабли, и Грег смог сбросить её с себя – и тут же придавить собственным весом. Зазвенела фарфоровая статуэтка, когда рука Кейтлин метнулась в сторону, задевая журнальный столик – и полетела на пол. Кейтлин вцепилась в горло Грега двумя руками, так что когда тот попытался спросить: «Что ты творишь?» – изо рта его вырвался только сдавленный хрип. Кейтлин надавила сильнее, и хотя позиция у неё была хуже, стоило Грегу попытаться оторвать от своей шеи пальцы противницы, как он снова оказался внизу, а Кейтлин – верхом на нём. Грег не сразу понял, что происходит, только чудом на секунду руки его оказались свободны, и он снова смог придавить Кейтлин к земле. Удерживать её было тяжело – художница выглядела хрупкой, но только теперь Грегори по-настоящему вспомнил, какой могла быть Милдрет.

– Перестань! – рявкнул он, но Милдрет было всё равно. Она попыталась подмять под себя противника ещё раз. – Чего ты добиваешься?

– Ты будешь со мной! Так или иначе, Грегори!

Грегори нашёл наконец положение, в котором ему удавалось бы прижимать к полу обе руки Кейтлин и при этом иметь относительную свободу самому. Он придавил локтем её горло, перекрывая доступ кислороду. Кейтлин затрепыхалась, пытаясь сбросить его с себя, и какое-то время все мысли Грегори были заняты тем, чтобы остаться «в седле», а потом Кейтлин затихла как-то резко, и из горла её вырвался рваный всхлип.

Грегори держал её ещё секунду, опасаясь, что это уловка, а потом не выдержал, отпустил обе руки и, слегка приобняв Кейтлин за шею, приподнял его голову, прижал лбом к своему лбу.

– Ну что ты творишь? – спросил он уже совсем иначе. Веки Кейтлин были опущены и дрожали, точно так же дрожали и губы, и Грег коснулся их своими, желая снять эту дрожь, прекратить.

– Не оставляй меня…

Грегори обнаружил, что объятия Кейтлин смыкаются у него на загривке, ноги оплели его бёдра, так что если бы он и захотел, сдвинуться с места в эту секунду Грегори бы не смог.

– Грегори, я…

Грегори накрыл её губы двумя пальцами. Кейтлин подняла веки, и с минуту они просто смотрели друг на друга.

– Кейти… – сказал наконец Грегори тихо, – Милдрет… я боюсь.

– Чего? Я же рядом с тобой.

– Если ты вспомнишь всё…

Грегори замолк.

– То? – продолжила за него Кейтлин.

– Есть то, чего ты не сможешь простить. Никогда.

Кейтлин качнула головой.

– Ничего нет такого, чего бы я не смогла бы простить тебе, Грег.

– Ты просто не знаешь…

– Я знаю себя. И знаю тебя. У меня нет ничего дороже, чем ты. Просто не может быть.

Грегори закрыл глаза и устало уронил голову ей на плечо.

– Ты не уйдёшь? – спросила Кейтлин.

– Куда я уйду? Это же мой дом.

– И ты не выгонишь меня?

Грегори покачал головой.

Ещё несколько секунд они лежали неподвижно, а потом Грегори попытался отстраниться.

– Я сделаю чай, – сказал он. – А ты иди в душ. Вся дрожишь.

– А ты? Ты тоже замёрз.

Грегори помолчал.

– Не отпущу, – предупредила Милдрет.

– Поставлю чайник и приду.

Глава 13

Когда Грег вошёл в ванную комнату, Кейтлин уже стояла под тугими струями воды. Глаза её были закрыты, и вся она казалась истончившейся, прозрачной, как призрак.

Грег остановился на секунду, разглядывая тело – другое. Руки Милдрет были сильнее, кожа – более смуглой. И в то же время – то же самое. Желание опуститься на колени и приникнуть губами к плоскому животу, слизнуть капельку воды, бегущую наискось к бедру – стало почти нестерпимым, и Грег уже шагнул вперёд, когда услышал голос Кейтлин:

– Я тоже хочу видеть тебя.

Грегори вздрогнул, только теперь вспоминая, что вошёл в ванную в одежде. Желание, затопившее его, было настолько сильным, что он готов был забыть обо всём.

– Не заметил, как ты открыла глаза.

Кейтлин приподняла веки ещё чуть-чуть, и теперь Грег заметил, как блестят между ресницами её зрачки.

Он улыбнулся и принялся медленно стягивать с себя одну часть одежды за другой.

Потянул узел галстука, освобождая шею, и атласная ткань скользнула на мокрый пол. Медленно, продолжая любоваться обнажённым телом девушки, принялся расстёгивать запонки.

Кейтлин, будто издеваясь, провела рукой по животу. Очертила полудугу, почти касаясь пальцами островка светлых завитков, так что Грег ощутил, как разливается острое ответное возбуждение внизу живота. Пальцы Кейтлин двинулись в сторону, очертили тоненькую косточку, выступающую у самого основания бедра, но Грег уже не мог оторвать взгляд от того, как плавно они скользят по влажной коже.

Грегори закончил расстёгивать рубашку и скинул её с плеч. Затем принялся за брюки, и здесь дело пошло быстрей. Пальцы Кейтлин как раз коснулись груди, когда Грегори, полностью освободившийся от одежды, шагнул вперёд и прижался к ней всем телом.

Кейтлин так же плотно прижалась к нему, так что Грегори чувствовал кожей каждую клеточку её тела, каждый изгиб, каждую выпуклость – напряжённый живот, пойманную врасплох руку, и горячие, напряжённые соски, прижавшиеся к его груди. Убрав руку, разделившую их, Кейтлин поймала плоть Грега и стиснула в пальцах.

Грег со свистом втянул воздух, чувствуя, что от одного этого прикосновения готов излиться так бешено, как никогда ни с одной женщиной в этой жизни.

– Кейти… – прошептал он.

– Назови по-другому, – потребовала Кейтлин. Опустила чуть-чуть руку и сжала его член у самого основания. Она запрокинула голову, так чтобы можно было видеть каждую чёрточку лица Грега, и в эту секунду стала особенно красивой. Черты её заострились, а взгляд стал острым, как лезвие меча.

Грегори поймал её лицо в ладони, ещё секунду боролся с собой, опасаясь окончательно потерять контроль, а затем прильнул к её губам, жадно впитывая их в себя.

Рука Кейтлин исчезла с его плоти, но Грегори лишь заметил, что теперь самым чувствительным местом вжимается в горячее, нежное тело.

Кейтлин накрыла ладонями его ягодицы, сжимая и теснее прижимая к себе.

Грег обычно позволял любовницам не слишком много, предпочитая оставлять за собой контроль – но это была Милдрет, и Грегори сдавался шаг за шагом, чувствуя, как с каждой секундой растворяется в ней, полностью забывая обо всём.

Они целовались, поочерёдно прижимая друг друга к холодным стенам, скользили руками по влажным телам, напрочь забыв о том, зачем пришли сюда. И только когда губы Милдрет, оторвавшись от губ Грега, принялись скользить по его влажным плечам, Грег смог прийти в себя ровно настолько, чтобы вспомнить, почему не подпускал Кейтлин до сих пор.

– Стоп! – сказал он.

Кейтлин замерла, прижимаясь губами к его правому соску.

– Кейти, стоп. Милдрет.

– Не хочу, – Кейтлин чуть отодвинулась, чтобы сказать это, и тут же снова лизнула сосок, чуть прикусила и втянула в себя, вырывая из горла Грега протяжный всхлип. – Я так долго искала тебя, Грег, – новый укус, – так долго видела только во сне, – мягкое поглаживание языком, – так долго мечтала о тебе.

Грегори улыбнулся, старясь скрыть внезапно проснувшуюся тянущую боль в груди.

– Я тоже, но…

– Не смей ничего говорить! – Милдрет выпрямилась, и теперь они смотрели друг на друга вровень.

Грегори толкнул девушку к стене, и когда Кейтлин коснулась затылком кафеля, поймал её губы своими, снова погружая в бешеный, поглощающий остатки сознания поцелуй.

Грегори сам нащупал рукой её промежность и принялся ласкать – почти грубо, так, как хотелось обоим в этот миг. Тут же ощутил тонкие пальцы Кейтлин на собственном члене, а через секунду их руки задвигались в такт.

Он всё ещё чувствовал Кейтлин всем телом, каждой клеточкой кожи, хоть и ощущал теперь, что это слишком мало, и снова «не то». Им обоим хотелось большего, хотелось проникнуть друг в друга, слиться в одно, но именно в этом, последнем несоответствии, крылась надежда Грега.

Милдрет первой вытянулась в его руках и обмякла – с глухим всхлипом всем телом прижавшись к нему. Грег мог расслабиться с трудом, и, видимо, чувствуя это, Милдрет, не отрываясь от его тела ни на миг, скользнула на колени и поймала губами напряжённый член. Одного этого зрелища оказалось достаточно – белая горячая жидкость брызнула ей на лицо, а Грегори показалось, что он сейчас рухнет на пол.

Милдрет сидела, не двигаясь, приникнув к его паху щекой и обхватив руками бёдра – то ли поддерживая, то ли не желая отпускать от себя – пока Грегори не пришёл в себя настолько, чтобы за плечи потянуть её вверх и прижать к себе.

– Любимая моя… – прошептал он, вжимаясь лицом в мокрое плечо. Кейтлин опустила руку ему на затылок и медленно провела по волосам. – Ты со мной, – он глуповато улыбнулся самому себе.

– Иначе и быть не могло.

Потом они неторопливо смывали друг с друга остатки семени и пота. Жажда продолжала бушевать, но отступила глубоко внутрь, и Грегу теперь просто хотелось исследовать тело Кейтлин руками – и точно так же Кейтлин исследовала его тело в ответ.

– Один в один, – прошептала она, не переставая улыбаться, когда на теле Грега не осталось неисследованных участков. – Ты настоящий, Грег?

Грегори криво улыбнулся и поцеловал её в висок.

– Я – да.

Потом они заново ставили остывший чайник, интуитивно разделяя обязанности пополам – Грегори грел воду, Кейтлин доставала чай. Грегори засыпал его в чайник так, как умел только он – Кейтлин споласкивала чашки и ставила на стол.

Грегори заметил, что Кейтлин стала чувствовать себя свободней – хотя и раньше стеснительной её трудно было назвать, но внутри у неё будто бы сидел какой-то болезненный зажим, движения были отрывочными и резкими, точно каждое причиняло боль. Сама же она была словно не здесь, сидела глубоко внутри той незнакомой девушки, что смотрела на Грега, как в толстой хитиновой скорлупе. Теперь Грег отчётливо видел, что Кейтлин на самом деле здесь. Она улыбалась, и улыбка её была открытой, немного даже циничной, а на самом дне серо-зелёных глаз таилась злость. Удерживать с этой Кейтлин дистанцию было невыносимо тяжело. Грег всё ещё был хозяином квартиры, но не был хозяином для неё – зато сам, похоже, всё глубже запутывался в сетях.

Закончив накрывать на стол, Кейтлин, всё ещё завёрнутая в одно только полотенце, устроилась на стуле, опершись одним локтем о стол и вытянув ноги вперёд. Грегу вдруг захотелось поцеловать её – и желание это было настолько невыносимо, что он в очередной раз сдался. Поставил чайник на стол и, присев рядом с Кейтлин на краешек стола, поймал её губы. Руки Кейтлин тут же обвили его тело, и на какое-то время они снова выпали из реальности, рискуя опять потерять драгоценный индийский чай.

– Всё, – выдохнул Грег разочарованно и, встав, переместился на другую сторону стола.

Чай они пили молча, а затем Грег всё-таки счёл необходимым пояснить.

– Кейтлин, это ничего не меняет. Мы оба давно уже знаем, что между нами происходит. Ты получила последнее подтверждение – я получил его уже давно.

– Когда? – тут же спросила Кейтлин.

Грег качнул головой.

– Неважно. Важно то, что… – он глубоко вдохнул. – Проклятье, я не знаю, как тебе объяснить. Было бы куда проще ничего не говорить.

– Как всегда, – Кейтлин со звоном опустила чашку на стол и, встав, подошла к окну. Приникла к нему лбом, разглядывая город далеко внизу.

– А знаешь, – после долгой паузы сказала она, – я не требую, чтобы ты рассказывал о прошлом. Я всегда думала, что хочу вернуться в тот мир… Но ведь ты прав. Нам уже никогда не вернуться туда.

Грегори кивнул.

– Оказалось, – продолжала Кейтлин, не глядя на него, – что мне не так уж нужен тот мир. Мне нужно главное, что было в нём – мне нужен ты.

Грегори на секунду прикрыл глаза, а затем снова посмотрел на неё.

– Когда мы летели из Вены обратно в Лондон… Знаешь, что я больше всего хотела нарисовать?

– Меня, – хрипло произнёс Грег и тут же прокашлялся.

Кейтлин покачала головой и, чуть улыбнувшись, бросила на него косой взгляд.

– Это само собой. Я хотела нарисовать Вену. Понимаешь?

Кейтлин повернулась к нему и, шагнув, сама пристроилась к Грегори на бедро. – Ни прошлое, ни свои сны. Впервые в жизни я хотела нарисовать то, что видела на самом деле. То, что показал мне ты.

Грегори молчал, и Кейтлин тоже замолкла ненадолго и отвернулась.

– А потом… всё опять потеряло смысл. Я не продержалась и двух дней. Если бы ты не приказал мне тебя не искать – я прибежала бы сразу же. Это просто нестерпимо – быть без тебя. И с каждым разом всё хуже. Я напоминала себе, что как-то жила до тех пор, когда увидела тебя в первый раз… но это не помогало. Я не понимала, как можно было так жить. Я не понимала, зачем нужны люди, которые окружают меня. Осенью, когда ты уехал, я начала думать, что схожу с ума. Никогда больше не заставляй меня испытывать это, Грег. Прошу тебя.

Грег не ответил. Лишь опустил руки ей на плечи и прислонился к плечу лбом.

– Я знаю, тебя бесполезно уговаривать… Просто хочу, чтобы ты понял меня.

– Ты не знаешь, что делаешь со мной.

Кейтлин покачала головой и на секунду тоже склонила голову, прижимаясь к Грегу – к виску виском. Потом снова выпрямилась и продолжила.

– Я хочу, чтобы ты сделал меня частью этой жизни, Грег. Чтобы ты впустил меня в неё.

Грег нервно рассмеялся и, запрокинув голову, посмотрел ей в лицо.

– Ты давно уже заняла её. Почти целиком. Я только и делал, что ходил за тобой весь последний год.

– Но ведь теперь в этом нет нужды? Я здесь. Я люблю тебя, Грег. Я никуда не уйду, что бы ты ни придумал… что бы ни было в прошлом. Не хочешь говорить о нём – не надо. Я хочу узнать тебя здесь. Чем ты живёшь?

Грегори откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на неё. На губах его заиграла улыбка.

– Думаешь, что можешь себе это позволить? – Кейтлин улыбнулась, будто перехватывая его улыбку своими губами.

– Да. Кое-что, – Грег провёл ладонями по бокам Кейтлин, – если ты обещаешь не спрашивать меня о том, о чём я не хочу отвечать. И делать всё, что я тебе говорю.

– Как всегда, – Кейтлин наклонилась и снова накрыла своими губами его.

Глава 14

– Ты уже познакомилась с Эссексом? – спросил Грегори, полуоборачиваясь к Кейтлин, идущей следом за ним.

В первый раз они приехали в клуб верховой езды, где Грегори занимался с шести лет – сначала как простой ученик, затем как юниор, и вот уже четыре года – как полноценный член клуба, расположившегося в Уимблдоне.

Грегори не очень нравилась та атмосфера, которая царила здесь. Зато он любил лошадей – несколько кругов по ипподрому вполне могли восстановить душевное равновесие, утраченное за время, проведенное в городе.

Теперь, когда рядом с ним за его плечом стояла Милдрет, Грегу казалось, что он погружается в какое-то новое – и одновременно старое, давно забытое чувство – что тебя не ударят со спины. Здешнее общество могло быть ему неприятно, но он был здесь не один. И, чуть повернув голову, он увидел в глазах Милдрет отражение собственных чувств – они были здесь вдвоём, и все остальные не могли им навредить.

– Я уже ездила к Чарльзу Блаунту, – сказала она и нахмурилась. – Даже начала рисовать, но у меня нет уверенности, что он не передумает, Грег.

Грег улыбнулся краешком губ.

– Не волнуйся. Если он откажется, картину куплю я.

– Это не совсем то, чем мне хотелось бы зарабатывать на жизнь – продавать картины тебе.

Грег ничего не ответил. Ситуация получалась идиотская, и это понимали оба – Грегори в самом деле хотел видеть картины Кейтлин у себя. Ему было всё равно, как давно они нарисованы и насколько удачно получились. И причина здесь была не только в личном отношении к Кейтлин – в волнах тумана, плывущих то над речной заводью, то над озером, он видел то, что могли видеть только они двое – рассветы у стен замка Бро. Но Кейтлин нужно было встать на ноги, и Грег это отлично понимал.

Ещё один вопрос возник к вечеру того дня, когда Грегори вернулся из Бро – он сам, первый, спросил, будет ли Кейтлин перевозить вещи, и та, не колеблясь, ответила «да». Однако, если перевести вещи было бы легко, то рисовать в доме Грегори Кейтлин не могла. Пришлось подыскать место, которое годилось бы под студию – для этого Грег снял небольшое помещение в паре кварталов от дома, но ни ему, ни Кейтлин не нравилось, что студия будет находиться так далеко. Кейтлин вместо того, чтобы рисовать набело, как она делала это обычно, всё время задерживалась дома, чтобы сделать лишний набросок грифелем, в котором уже не было нужды, пока Грег пытался войти в ткань и начать писать.

Грегори, в свою очередь, когда отвозил её в мастерскую, стал брать с собой ноутбук, с которым и оставался сидеть в углу, набрасывая не очень-то нужные для дела черновые варианты текста. Так уже можно было существовать, и Грег предчувствовал, что этот год в любом случае пройдёт более продуктивно, чем прошлый, который он просто проторчал, наблюдая за Кейтлин издалека.

Близость Кейтлин наполняла краски Парижа новым смыслом, близость Грега придавала новые краски туману у стен замка Блорни.

Одновременно Кейтлин не переставала напоминать Грегу об обещании ввести её в свою жизнь – которую сам Грег порядком уже успел позабыть. Было две вещи помимо работы, которыми он хотел бы снова начать заниматься теперь, когда не он следовал повсюду за своим безумием, а безумие следовало за ним – это фехтование и верховая езда. К тому же отец звал его к себе на выходные раз в пару недель – но вести Кейтлин в Камбрию Грег не хотел до последнего, слишком много там было того, что могло бы причинить ей боль. Ещё отец требовал, чтобы он довёл до конца процесс, начатый пару лет назад, и защитил докторскую, но это пожелание уже вовсе отходило на второй план – если что-то Грегори и мог сейчас писать, то уж точно не научный труд.

Подведя итоги всем размышлениям, Грегори решил начать с клуба верховой езды, куда они с Кейтлин вполне могли отправиться вдвоём. Беспокоила немного возможность встречи Кейтлин с кем-то из высшего света – как тогда, в Вене, им встретился Колин.

Грег не собирался ничего скрывать – ни от отца, ни от друзей. Скорее, сказывалась многолетняя привычка закрывать свою жизнь ото всех, а этой жизнью сейчас была Кейтлин. Почти инстинктивно Грегу казалось, что стоит кому-то узнать о существовании Кейтлин, как тот сможет причинить ей боль, использовать против него.

Теперь, когда они шли через конюшни к стойлу, где стоял Александр – его последний конь, Грег чувствовал, что нервы натянуты до предела, и только рука Кейтлин, то и дело задевавшая его плечо, дарила подобие покоя. Оборачиваясь, Грегори неизменно ловил лёгкую мечтательную улыбку в её глазах, и ему хотелось улыбаться в ответ.

– Вот, это он, – сказал Грегори, останавливаясь напротив стойла.

Кейтлин склонила голову набок. Протянула руку, вынимая из пальцев Грега морковку, и вытянула её перед собой ладонью вверх, демонстрируя свои добрые намерения. Как обращаться с конём, Грегори тоже ей объяснил – впрочем, Кейтлин кивала весь его монолог и только улыбалась всё шире.

Александр обнюхал подозрительно ладонь, пару раз боднул её носом, а потом милостиво подцепил морковку губами.

– Попробуешь сесть на него?

Кейтлин, не раздумывая, кивнула.

В отличие от Грегори, она абсолютно не чувствовала напряжения – напротив, ей казалось, что она попала в собственный сон.

Пока Грегори открывал калитку, Кейтлин поймала уже осёдланного скакуна за повод и повела за собой.

– Должна предупредить, в седле я не сидела никогда, – сообщила она.

– Я так и подозревал, – Грегори с улыбкой смотрел на неё, и Кейтлин на несколько секунд подвисла, наслаждаясь искорками, мерцавшими в его глазах. В её снах Грегори не улыбался почти никогда. И никогда не улыбался так – открыто и легко. – Ставь ногу вот сюда.

Кейтлин поставила ногу в стремя, как показал Грег, а дальше всё случилось само собой – стоило только перестать задумываться о том, что она делает. Кейтлин и не заметила, как оказалась верхом.

– Подстраховать тебя? – спросил Грег.

Кейтлин покачала головой. Чуть поиграла с поводьями, приноравливаясь, и чуть сжала бока лошади, предлагая пройти вперёд. Приятное покачивание под бёдрами воспринималось привычно, и сидеть было, пожалуй, даже легче, чем в метро.

Грегори, наблюдавший за тем, как Александр осторожно перешагивает, отпустил сбрую со своей стороны и отошёл чуть-чуть, давая Кейтлин перейти на рысь.

– Только не пускай в галоп, – попросил он.

– Думаешь, не справлюсь? – Кейтлин с колючей усмешкой посмотрела на него.

– Честно говоря, даже боюсь предполагать.

Грегори отлично знал, как много времени требуется обычно, чтобы по-настоящему сесть в седло. В первый раз многие с трудом могут преодолеть страх настолько, чтобы вообще двинуться вперёд. И в то же время Кейтлин сидела в седле как влитая.

– Я возьму ещё одного скакуна и присоединюсь к тебе, хорошо?

Получив в ответ кивок, Грег вернулся в стойло и взял лошадь отца, которая стояла в соседнем стойле от его Александра. Вывел наружу и стиснул пальцы на поводьях так, что едва не прорезал кожу ногтями насквозь – Кейтлин была не одна. Рядом с ней стояла серая кобыла Колина, и сам Колин сидел на ней верхом.

– Чёрт, – только и процедил Грегори и, потянув скакуна вслед за собой, направился к ним.

– Какая встреча, – Колин широко улыбнулся, – а я и не сразу узнал твою подружку. Всё думал – она или не она.

Кейтлин посмотрела на Грегори и вскинула бровь. Ситуация явно не смущала – и даже не напрягала её.

– Моя спутница, – поправил Грегори, – да, она по-прежнему со мной.

Чтобы не смотреть на говорившего снизу вверх, он сам запрыгнул в седло, но теперь ему не нравилось, что Колин стоит так, что оказался к Кейтлин гораздо ближе его самого.

– А Наталина осталась в Вене. Есть вещи, с которыми нужно расставаться легко.

– Не знаю как насчёт вещей, а я не так уж часто подпускаю к себе людей, чтобы их легко отпускать. Ты мог бы об этом знать.

Колин фыркнул и, чуть сдавив бока лошади, позволил ей сделать несколько шагов. Теперь он оказался немного впереди, и Грегори не преминул воспользоваться этим, чтобы занять положение по правый бок от лошади Кейтлин. Так, чтобы Колин не заметил, он опустил левую руку и на секунду стиснул так же свободно висевшую ладонь Кейтлин. Та мгновенно стиснула его руку в ответ и посмотрела на Грега – немного удивлённо, но тут же сгладила это сомнение твёрдым кивком, будто говоря ему: «Я в любом случае с тобой».

– Колин, у тебя нет других дел? Мы с Кейти хотели проехать пару кругов.

– О! Я бы с удовольствием присоединился к вам. А «Кейти» тоже умеет объезжать лошадей? На вид она не очень-то похожа на одну из нас.

Грегори хотел было ответить, но краем глаза заметил, как мгновенно напряглось лицо Кейтлин, и вместо мягкого отказа участвовать в этих глупостях, который хотел озвучить он сам, услышал:

– Вполне. Вы, видимо, хотели бы посмотреть?

– Да, я не прочь даже поставить пару сотен на кон.

Грегори скрипнул зубами. Попытался поймать взгляд Кейтлин, но не смог.

– Хорошо. Сколько кругов?

– Три круга. Грегори, ты поедешь или будешь судьёй?

Грегори колебался секунду. Ему вообще не хотелось теперь пускать Кейтлин на ипподром. Верхом он мог хотя бы подстраховать её, но с другой стороны, в первый раз ей вообще стоило бы ехать одной – чтобы не создавать давку, и Грег сказал в конце концов:

– Я буду судьёй.

Он обжёг холодным взглядом сначала одного, затем другую, но Колин и Кейтлин смотрели только друг на друга, кажется, полностью забыв про него.

Грегори отвёл в сторону скакуна и, дождавшись, когда Колин займёт своё место, дал отсчёт.

Обе лошади сорвались с места. Грегори был почти уверен в том, что Александр быстрей – но в эту секунду он предпочёл бы, чтобы Кейтлин не смогла его толком разогнать, лишь бы только не рисковала собой.

Кейтлин явно была другого мнения. Она на первом же кругу вырвалась на полкорпуса вперёд, вжав шпоры, видимо, как только могла.

На втором кругу немного сдала, но всё равно лошади шли голова к голове, а на третьем снова пришпорила Александра, так что уже к середине круга тот вырвался почти на корпус вперёд и финиш пересёк раньше на добрую секунду.

Грегори – для порядка – сделал фото на телефон. Хотя спорить о результатах не было смысла – Колин и сам всё прекрасно видел.

Кейтлин позволила Александру пронестись ещё один круг, постепенно замедляя ход, и затем только остановила скакуна впритирку с отцовским конём.

– Больше вопросов нет? – спросила она чуть более резко, чем позволял этикет.

Колин скрипнул зубами.

– Я должен вам двести фунтов?

Кейтлин милостиво улыбнулась.

– Оставьте себе. Сочтёмся как-нибудь.

Дождавшись, когда раздосадованный аристократ уберётся восвояси, Кейтлин наконец перевела взгляд на Грегори.

– Кто это был?

Грегори поморщился.

– Мы договорились, что я не буду отвечать.

– Мы договорились, что ты не будешь отвечать на вопросы о снах. А этот парень точно не из моих снов.

Грегори недовольно дёрнул губами. Вскочил в седло и сжал поводья, старательно не глядя на Кейтлин.

– Грегори, – упрямо повторила та.

– У нас с ним… небольшой конфликт. Не поделили кое-что.

– Давно?

– Раньше, чем появилась ты, – Грегори бросил на Кейтлин быстрый взгляд и замолк.

Кейтлин смотрела перед собой. Грегори поймал её руку и крепко сжал ладонь – Кейтлин ответила, но на сей раз как-то вяло.

– И где теперь тот человек… которого вы не поделили? – спросила она негромко.

Грегори промолчал.

Кейтлин вырвала руку и послала коня в галоп.

Грегори пришпорил своего скакуна и, рванувшись за ней, тоже сделал несколько кругов – однако езда не приносила того облегчения, которого он ожидал.

Пока они ехали домой из пригорода, Грегори почти уже забыл этот неудачный эпизод. Кейтлин льнула к нему, так что даже мешала вести машину, и все силы Грегори уходили на то, чтобы сохранить над собой контроль. Однако стоило им войти к квартиру, как стало ясно, что всё закончилось не так уж хорошо.

Кейтлин, разувшись, прошла в спальню и осталась стоять там, прислонившись лбом к стеклу – видимо потому, что это было единственное место, куда Грегори почти не заходил днём.

Грегори отправился было на кухню делать обычный для этого времени суток чай, но без Кейтлин под боком всё шло не так – посуда буквально валилась из рук, и когда фарфоровая чашка неудачно приземлилась на пол, он ругнулся и, бросив это безнадёжное занятие, пошёл в спальню.

– Кейтлин! – позвал он. Получилось жёстче, чем он хотел, но Кейтлин только чуточку повернула к нему лицо. – Что произошло?

Кейтлин покачала головой и снова уставилась в окно.

Грегори вздохнул и, подойдя к ней, положил руки на плечи.

– Кейти… она никто. Я давно уже не помню её.

Кейтлин зажмурилась.

– Она никто, – медленно повторила она. – Но она была ближе к тебе, чем я.

– Кейти…

Кейтлин зажмурилась ещё крепче и покачала головой.

– Кейти, я люблю тебя.

Кейтлин закусила губу, будто и не слышала этих слов.

Грегори глубоко вдохнул и, взявшись за края её свитера, осторожно потянул его вверх. Кейтлин не сопротивлялась, хоть и не понимала, похоже, чего от неё хотят.

На секунду Грег обнял Кейтлин, прижался к ней – кожа к коже – наслаждаясь близостью и теплом, а затем отстранился и принялся стягивать одежду с себя. Уже раздевшись до конца, он просто провёл ладонями по обнажённой спине Кейтлин и, развернув её к себе лицом, прижал к стене – и принялся целовать, коротко и легко, касаясь губами щёк, ключиц и плеч.

Дыхание Кейтлин постепенно учащалось. Руки сцепились у Грега за спиной, и когда тот, опустившись на колени, принялся целовать её живот, Кейтлин подалась бёдрами вперёд.

Вместе они стянули с Кейтлин джинсы и бельё, а затем Грегори коснулся её промежности лёгким поцелуем.

Кейтлин за плечи дёрнула его вверх и впилась своими губами в его. Подхватила в ладони ягодицы Грега, крепко вжимая его в себя, потерлась о его пах.

– Возьми меня, – прошептала Кейтлин, и в эту секунду в голове Грега как будто бы сорвало затвор. Жажда, которую он сдерживал все прошедшие месяцы, рванулась наружу – и он снова принялся целовать Кейтлин, всё, до чего мог дотянуться.

Продолжая целовать, он подтолкнул Кейтлин к постели и уронил на неё. Грегори не был уверен, что его хватит надолго, но Кейтлин, распростёртая под ним, и не требовала долгих прелюдий – она подавалась навстречу каждому движению и глухо стонала, когда пальцы Грега входили в неё, внимательно и выжидайще глядела на любовника из-под густых тёмно-русых ресниц.

Грегори сам опустился между её раздвинутых ног. Больше ждать, терпеть, сопротивляться себе он не мог – вошёл рывком, так что Кейтлин выгнулась дугой.

Едва Грегори толкнулся внутрь неё, Кейтлин ощутила, как накатывает давно забытое наслаждение, как целиком охватывает её чувство правильности и наполненности. Кейтлин стиснула спину Грега, хватаясь за него как утопающий за обломки корабля, и тут же Грег принялся гладить её бока и грудь. Но Кейтлин и без того тонула в нём – всё наконец-то было правильно, всё становилось на свои места. Она сама была на своём месте, и вставали на места обрывки памяти, ещё недавно казавшейся сном. Сердце пронзила боль, но Кейтлин лишь сжала зубы, плотнее охватывая шею Грегори руками, обнимая его и изо всех сил прижимая к себе.

– Ещё… – прошептала она и сама качнула бёдрами навстречу. Грегори почти не двигался – Кейтлин сама насаживалась на него, с каждой секундой всё яростнее, снова и снова причиняя обоим боль, но в тоже время заставляя оба сердца петь.

Грегори прикрыл глаза и спрятал лицо в её волосах.

– Милдрет… – прошептал он…

– Да… – ответила Кейтлин ему в унисон, насаживаясь в последний раз, особенно глубоко. Взвыла, вжимаясь в Грегори, и тот почувствовал, как запульсировало её тело, присваивая его. Грегори последний раз толкнулся в это обжигающее тепло.

Они рухнули на постель – друг на друга, тяжело дыша. Кейтлин замерла под ним, она всё так же судорожно сжимала Грегори двумя руками.

– Ты самый близкий, кто был у меня когда-либо… – шептал Грегори, всё ещё вжимаясь лбом в её плечо. – Никого и никогда я не боялся потерять так, как тебя…

Кейтлин молчала. Всё её тело дрожало, а пальцы вцеплялись в спину Грегори так, будто боялись, что тот выскользнет из рук.

Впервые с тех пор, как Кейтлин появилась в этой квартире, Грегори уснул первым – болезненным, лихорадочным сном, в котором постоянно видел тени всадников и слышал топот копыт.

Когда он проснулся, в спальне, кроме него, не было никого. Как не было никого и в квартире. Этюдник и сумки, в которых Кейтлин хранила вещи, так и не собравшись их распаковать, тоже исчезли. Только записка лежала на кухонном столе.

Сердце Грегори сжалось – страх сковал его по рукам и ногам. Он заставил себя шагнуть вперёд и, взяв записку в руки, прочёл:

«Прости. Ты был прав – есть вещи, которые нельзя прощать».

ЧАСТЬ 2. Замки наяву

Глава 15

Шёл 1217 год от Рождества Христова, и пятнадцатый год шёл Грегори де Вьепону, старшему сыну Роббера де Вьепона, когда граф Оксфордский отослал его домой из столицы, рекомендовав не присылать больше в пажи ко двору никому. Четырнадцать же было ему, когда Роббер де Вьепон выпорол его и, заставив ночевать две ночи в хлеву, смилостивился и, вызвав к себе, сообщил, что уходит в крестовый поход.

Последнее обстоятельство определённо удивило Грегори куда сильнее, чем сам факт его ссылки в родной замок Бро – Грегори рос капризным, своевольным и непослушным мальчишкой. Он никогда не признавал, что должен по традиции или какому-то ещё праву прислуживать кому бы то ни было, тем более прислуживать незнакомому ему графу. То, что его отправят домой, было лишь вопросом времени – Грегори старался не говорить об этом вслух, но он и сам этого хотел.

Ему нравилась вольная жизнь в замке Бро. Нравилось всегда находиться рядом с отцом, который сам учил его владеть мечом и копьём. Нравились вылазки на шотландскую сторону, которые вообще-то были запрещены, но из которых можно было притащить барашка или козла, чтобы затем пожарить его на заднем дворе тайком ото всех, кроме ближайших соратников. И нравилось, что здесь к нему относятся как к наследнику местного лендлорда, которому, по большому счёту, позволено всё.

Отец раз за разом пытался затянуть узду, но раз за разом терпел поражение в борьбе с собственным сыном – на его горе, единственным из тех, что родились у него в браке.

Трижды Грегори отсылали в столицу пажом в знатные дома, и трижды он возвращался назад, но теперь уже возраст его служения истекал, и шанс найти дворянина, который возьмёт завоевавшего дурную славу мальчишку был невелик.

Грегори думал обо всё этом, когда замёрзший и голодный шёл с конюшни в отцовские комнаты и ожидал продолжения выволочки – но никак не того, что Роббер де Вьепон объявит ему:

– Сын мой, я ухожу в крестовый поход.

Впервые в жизни Грегори Вьепон не знал, что сказать. Просто стоял и смотрел на отца, ожидая, что тот поправится, скажет, что оговорился или пошутил.

– Зачем? – наконец спросил Грегори.

Отец ничего не ответил.

– Ты не хочешь служить чужим, – сказал он, будто не заметил вопрос, – может, так и должно быть. Но ты станешь рыцарем, Грегори. Так тоже предрешено.

Грегори молчал. Отец, очевидно, собирался снова отправить его в столицу, и отговаривать его не было смысла.

Впрочем, отец почему-то не торопился объявлять фамилию нового господина. Он встал и, подойдя к Грегори вплотную, приподнял его лицо за подбородок. Грегори был ростом пока ещё чуточку ниже него, но уже унаследовал семейный чуть горбатый нос, который так нравился женщинам на лице отца, густые длинные волосы и пронзительные, чёрные как у матери, глаза.

– Грегори, я ухожу. Может быть, мы не увидимся больше никогда.

– Я понимаю, отец, – Грегори сглотнул и накрыл его руку своей рукой.

– Ты можешь дать слово, что не опозоришь меня?

Грегори молчал. Только закусил губу. На глаза навернулись слёзы, потому что отец всегда представлялся ему таким же нерушимым и неизменным, как стены замка Бро.

– Клянусь, – сказал он наконец.

И в ту же секунду хлопнула дверь.

– Вот, – сказал отец, – идёт твой новый лорд.

Грегори почувствовал, как у него холодеет в груди, и медленно обернулся – а потом так же медленно выдохнул, чувствуя, как сердце вновь восстанавливает ход.

– Сенешаль Тизон… – губы Грегори дрогнули, почти расплылись в улыбке. Тизон Ковингтон был давним другом отца и обитал в замке столько, сколько Грегори себя помнил. Он был Грегори ближе дяди и любого из старших родственников, кроме, разве что, самого отца.

– Тизон возьмёт на себя заботу о тебе. А замком в моё отсутствие будет править Генрих – до тех пор, пока ты не повзрослеешь и не примешь рыцарский обет. От тебя зависит, насколько скоро это произойдёт. Ты понял меня, Грегори? – сэр Роббер так же бесцеремонно, как и несколько минут назад, повернул голову Грегори за подбородок к себе.

Грегори медленно кивнул.

– Тогда клянись, – приказал сэр Роббер и подтолкнул его к Тизону, стоявшему в паре шагов. Грегори послушно опустился на одно колено и произнёс клятву. Новость об отбытии отца подействовала на него фатально – сейчас он был готов на всё.

Роббер де Вьепон собрал отряд из пятидесяти рыцарей, забрав ровно половину из всех рыцарей, обитавших в замке, и столько пехотинцев, сколько пожелало с ним отправиться. Причину своего решения он сыну так и не объяснил – зато показал документ, запечатанный сургучом, который должен был подтвердить право Грегори наследовать замок в случае, если сэр Роббер так и не вернётся живым.

Его провожали втроём – не считая многочисленной челяди: брат -Генрих Вьепон, друг – Тизон Ковингтон, и сын – Грегори Вьепон.

Не успело войско сэра Роббера скрыться за горизонтом, как Генрих, не оборачиваясь и глядя удаляющимся рыцарям вслед, произнёс:

– Не лезь ко мне под ноги, Ковингтон.

Ковингтон дёрнулся и пристально посмотрел на нового лорда, но ничего не ответил. Вскочил в седло, и подав Грегори руку, помог забраться к себе за спину, а потом дал шпоры коню.

Служить Тизону Грегори нравилось куда больше, чем незнакомым графам в далёкой столице – почти как отец сенешаль ежедневно занимался с ним, учил кормить сокола, которого сам же и подарил следующей весной, владеть мечом и носить доспех. Как и граф Оксфордский он приказывал прислуживать себе за столом, но делал это скорее для порядка, чем в самом деле от того, что нуждался в прислуге. Можно сказать, что Тизон баловал его – и к тому же покрывал все мелкие грешки, которых у Грегори хватало с лихвой – всё так же он продолжал бегать через границу и воровать шотландский скот, всё так же носился по окрестностям на коне, в одиночестве наслаждаясь свежим ветром, запахом вереска и лёгкими шорохами полей и холмов.

В столице Грегори был как в тюрьме – здесь он был свободен, иногда даже слишком. Настолько, что не замечал вокруг ничего.

Прошло почти полгода с ухода отца, прежде чем он впервые услышал про набеги шотландцев, которые, оказывается, тоже воровали скот. Какой-то крестьянин пришёл к Генриху просить о защите, но тот ответил отказом, обосновав своё решение тем, что крестьянин не уплатил налог. Грегори в этот момент стоял за плечом у Тизона и видел, как тот нахмурился, но ничего не сказал.

– Разве мы не должны защищать свою землю? – спросил Грегори у Тизона уже потом.

Тот ответил не сразу, как будто бы надеялся, что мальчишка забудет о вопросе, но Грегори всегда получал своё, и в конце концов Тизон сказал:

– Должны, но… Твой отец забрал половину войска. Вряд ли мы справимся с Армстронгами сейчас. Тем более, когда Элиоты у них за спиной.

– Армстронги? – переспросил Грегори.

– Клан, что обитает по другую сторону границы от нас. У шотландцев всё не так. Нет маноров и лендлордов, только… дикие воины. Вот и всё.

Грегори нахмурился. Он видел шотландцев несколько раз – те казались ему странными, но дикими он их назвать не мог. И дрались они очень даже ничего.

– Что значит «клан»? – спросил он.

– Клан… – Тизон задумался, – род. Но не совсем род. Представь, что в наш род входили бы все крестьяне, все кто зависит от нас. И представь, что мы могли бы объявить войну другим замкам. Даже королю.

– Это значит, что Элиоты могут объявить войну Армстронгам, – предположил Грегори.

Тизон внимательно посмотрел на него.

– Да, может быть, – сказал он. – Но вряд ли твой дядя решится пойти с ними на переговоры.

– Решится, если предложишь ты.

Тизон рассмеялся.

– Генрих – не твой отец, Грегори. Ему безразлисно всё, что я могу ему сказать.

– Но ты сенешаль. Он должен тебя слушать.

– А он не слушает, – Тизон пожал плечами. – Он лорд. И может всё.

Грегори больше не заговаривал о шотландцах и не задавал вопросов, довольствуясь тем, что слышал в зале, стоя у Тизона за спиной. А ближе к концу весны набеги участились настолько, что и сам Генрих решил наконец собрать совет, состоявший из него, сенешаля, главы ополчения и казначея.

– С шотландцами бесполезно воевать, – говорил казначей, младший брат Генриха и Роббера, Джон Вьепон. – Ты им в нос, они тебе в бок. Они уже не те, что были раньше. Их будет не так просто выкурить из крепостей, которые мы же и научили их строить.

– И у нас нет людей, – поддержал его глава ополчения, Седерик. – Слишком поздно, мой лорд. Крестьяне бегут. Сейчас мы уже никого не соберём.

– Скажи им, – Грегори толкнул Тизона в бок, и тот сердито посмотрел на него. Будущий барон позволял себе много и скрывал это слишком плохо, будто напрашивался на хорошую порку, но Тизон всё равно продолжал его баловать. – Скажи! – упрямо повторил Грегори.

– Сенешаль Тизон?

Тизон на секунду поджал губы, потом быстро произнёс:

– Нужно заключить договор с Элиотами.

На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Тизон глубоко вдохнул и продолжил:

– Нужно разжечь войну между кланами. Зажмём Армстронгов в тиски. Если Элиоты ударят им в спину, то могут рассчитывать на обширные земли по ту сторону от границы…

– А если Элиоты вообще не захотят иметь с нами дела? Или, лучше того, объединятся со своими братьями по языку и направят войско против нас?

Тизон только пожал плечами.

– Ты спросил, я сказал, – ровно ответил он.

В тот день совет разошёлся, так ничего и не решив, а на следующее утро Генрих приказал послать гонца к Элиотам, чтобы предложить им мирный договор.

Ещё через неделю гонец вернулся и принёс оскорбительный отказ – что никак не могло улучшить настроения наместника. Набеги продолжались, крестьяне готовы были взбунтоваться, и в самом начале лета Генрих приказал начать сборы, рассчитывая до середины лета выдвинуться в поход.

Глава 16

Шло лето 1217 года, и Милдрет, дочери Брайнена Элиота и Элизабет Уоркли, уже исполнилось четырнадцать, когда жизнь её, во второй раз за то время, пока она помнила себя, и в третий с её рождения, сделала крутой поворот.

Первый поворот Милдрет не помнила, потому что тогда ей не исполнилось ещё и года. Об этих событиях ей рассказывала сестра Мартина много позже: о том, как её мать, довольно знатная саксонская дама и уже три года как вдова барона Уоркли, явилась в аббатство Дандренон под покровом ночи и слёзно просила взять на воспитание младенца, не спрашивая, кто его отец.

В таком визите ничего удивительного ни аббатисса, ни другие монахини не усмотрели – здесь много было тех, кто с младенчества находился под защитой монастыря. Милдрет взяли на воспитание, согласившись оставить при ней некоторое количество личных вещей, которые передала ей мать – резную шкатулку, в которой лежал амулет с незнакомым гербом, серебряный кинжал и письмо.

«Моя милая Милдрет, мне жаль, что я не могу остаться с тобой. Обстоятельства разлучают нас и вынуждают меня отказаться от тебя, но я всегда буду помнить, что ты моя дочь, и всегда буду тебя любить».

Только из письма девочка и узнала, что именем, данным ей при рождении, было имя Милдрет, потому как монахи с детства окрестили её именем Катрина, и на это имя она и отзывалась первые десять лет своей жизни.

Имя Катрина она никогда не считала своим. Его дали чужие люди, и имя это было чужим. Даже сестра Мартина, ставшая для неё ближайшей соратницей и наставницей, не была близка девочке настолько, чтобы та признала её право давать имена – и в мыслях воспитаница то и дело перекатывала чудесное, пахнущее диким ветром и запахом вереска саксонское имя Милдрет.

Этим именем она и назвалась, вопреки осуждающему взгляду сестры Мартины, когда жизнь её совершила второй крутой поворот: в году 1213, когда маленькой Катрине исполнилось десять лет, в монастырь прибыло несколько всадников. Они переговорили с аббатиссой, и вскоре после разговора в скрипторий к Милдрет вошла сестра Мартина.

– Собирайся, мы уезжаем отсюда, – сообщила она.

– Зачем? Куда? И когда мы вернёмся? – растерянно спросила Милдрет, по обыкновению коротавшая вечер за чтением писания – досуг в монастыре был не слишком разнообразен.

– К твоему отцу. Насовсем.

Несколько долгих секунд Милдрет смотрела перед собой, просто пытаясь осознать то, что услышала только что.

Всё внутри неё пело, и в то же время сердце объял страх. «На встречу с отцом», – повторила она про себя. Сердце стукнулось о рёбра и замерло. Не об этом ли она мечтала?

Здесь, в стенах аббатства, ей казалось, что она в плену. Хотелось плакать от мыслей о том, что так и пройдёт вся её жизнь – за чтением книг и работой в саду. Наибольшей радостью для неё было перечитывать единственное письмо, связывающее её с миром за стенами монастыря. И вот теперь её забирал к себе отец.

Милдрет бросилась в келью и, молниеносно собрав свои небогатые пожитки, направилась к условленному месту встречи – воротам монастыря. Она ожидала, что там уже увидит отца – но этого не произошло.

Трое суровых мужчин на сизых конях даже не взглянули на неё и не показали лиц из-под низко опущенных капюшонов – только брат Мартин, сидевший на ослике рядом с ними, махнул Милдрет рукой, призывая залезть на осла у себя за спиной.

Шёл дождь, и лошади месили копытами глину почти до утра, затем лишь на пару часов остановились на ночлег. С Милдрет по-прежнему никто не говорил – ей лишь молча протянули кусок мяса на кости за общим костром – что, конечно, было лучше того, чем кормили в монастыре, но всё равно не слишком её обрадовало.

Милдрет почему-то стало тоскливо – здесь она была так же не нужна никому, как и в стенах аббатства. Зачем бы она ни понадобилась отцу, тот явно не слишком-то жаждал её увидеть.

Они ехали три дня и три ночи, пока в рассветной дымке на горизонте не замаячили стены и башни замка, название которого Милдрет узнала лишь спустя несколько часов, когда услышал: «Добро пожаловать в Карлевелок!»

– Добро пожаловать в Карлевелок! – Брайнен Элиот, рыжебородый мужчина с сетью морщинок вокруг глаз секунду стоял, разглядывая девушку, прибывшую в замок из аббатства Дандренон в окружении трёх рыцарей и одной монахини, затем губы его расплылись в улыбке и он, не сдержавшись, обнял её при всех.

Брайнен в самом деле был рад. Было бы преувеличением сказать, что он заочно любил дочь, которую никогда не знал. Он отправлял гонцов не за дочерью – за наследниуей, потому что старший его сын, рождённый в браке с Иннис, урождённой Армстронг, не оправдывал никаких надежд.

Юный Брайс Элиот откровенно сочувствовал своей родне по матери куда больше, чем дому отца. Сочувствовало ей и окружение Брайса, которое на каждом пиру не забывало напомнить Брайнену о том, как много сделали Армстронги для его дома, и о том, что именно они удерживают границу с англами, чтобы он, Брайнен, мог пировать вволю, пока они, Армстронги, проливают за Шотландию свою кровь.

Разговоры эти раздражали Брайнена чем дальше, тем сильнее, в особенности потому, что сам Брайс был ещё слишком мал, чтобы судить о чужой крови, пролитой за него и ради него. Он откровенно повторял то, что напевали ему старшие друзья, многие из которых сами имели родню среди Армстронгов, но до поры до времени Брайнен Элиот лишь скрипел зубами, пока, в один прекрасный вечер монах, исповедовавший Брайса, не рассказал ему о заговоре, который готовится против тана.

Брайнен не был уверен, что стоит верить словам монаха, нарушившего таинство исповеди, и, тем не менее, известие о предательстве стало для него ударом.

Собрав для совещания нескольких приближённых, среди которых был его младший брат Кестер, бард Рамсей и всё тот же монах брат Маркус, Брайнен стал вспоминать, кто ещё мог бы претендовать на роль наследника титула Элиота из Элиотов. Однако сердце его по-прежнему было неспокойно – не только его клан и его жизнь оказались под угрозой, он остро ощущал, что потерял человека, которого до сих пор, несмотря ни на что, считал родным.

Так Брайнен Элиот вспомнил о леди Элизабет, проезжавшей дорогами Шотландии десять лет назад, остановленной его рыцарями и приглашённой в замок Карлевелок погостить несколько дней. Элизабет осталась на добрых полгода, она не слишком спешила, и только когда Брайнен стал замечать округлость её живота, приказал снарядить отряд рыцарей, которые помогли бы английской леди добраться до границы в целости и сохранности. Лорд Эллиот немедленно послал отряд рыцарей на поиски, и уже довольно скоро пришли вести о девочке, которую леди Элизабет отдала на воспитание в монастырь.

За те шесть дней, что Брайнен Элиот ждал появления в доме новой дочери, он много раз успел обдумать политическую часть своих планов, так что теперь разум его был свободен для семейных чувств. Он в самом деле был рад, что, потеряв сына, обрёл дочь, и почти уже готов всем сердцем полюбить юную Катрину так же, как любил Брайса до сих пор.

– Дочь моя, – повторил он, выпуская Милдрет из объятий. Затем перевёл взгляд на монахиню, стоящую рядом с ней, и спросил. – Есть ли подтверждение тому, что это дочь Элизабет Уоркли?

Монахиня чинно кивнула.

– Катрина, покажи лорду Элиоту письмо.

Милдрет поморщилась, услышав нелюбимое имя, но послушно достала из-за пазухи свиток и протянула его Брайнену. Тот вглядывался несколько секунд в летящие строчки, а затем произнёс почти что с благоговением:

– Узнаю её почерк. И девочка… так похожа на неё, – затем протянул письмо брату Маркусу, ожидавшему решения Элиота в стороне, и приказал: – Прочти.

Монах зачитал письмо, и последнее напряжение ушло из глаз Брайнена. Он снова обнял дочь, но уже не так порывисто, и замер, разглядывая её лицо.

Юная Милдрет была красива. С сожалением приходилось признать, что она получилась куда утончённей Брайса, хотя и тот со временем должен был привлечь немало женского внимания своей огненной шевелюрой.

Брайс, впрочем, был крепче – и это внушало опасения Элиоту. Он даже пощупал руки Милдрет – натруженные мотыгой, но всё равно слишком худые на его взгляд.

– Тебя, конечно же, не учили драться? – спросил он.

– Нет, лорд Элиот, – Милдрет с удивлением посмотрела на него, но тут же опустила взгляд, как её учили в монастыре. – Латыни, чтению, письму и святому писанию, лорд Элиот.

– Смотри мне в глаза! – приказал Элиот, заметив, что девочка по-монашески потупила взгляд, и Милдрет тут же вздёрнула нос. Теперь она смотрела упрямо и даже зло. – Вот это моя дочь, – усмехнулся Брайнен и обнял её в последний раз.

С тех пор жизнь Милдрет круто переменилась второй раз.

От спокойной монастырской жизни не осталось и следа. В новом доме у неё было всё, о чём она мечтала – подаренный отцом породистый конь, доспех, в котором Милдрет было приказано тренироваться каждый день, чтобы развить тело и набрать здоровье, которого ей не хватало, как казалось отцу, и собственный меч – но было много и того, о чем она не задумывалась никогда: врагов.

Ненависть к ней Брайса не выражалась напрямую никогда – но Милдрет видела её в блеске глаз на пиру, в том, как осторожно отбирали у того кубок, если Брайс порывался угостить сестру вином, и в том, как демонстративно не замечали Милдрет те, кто был на его стороне.

Брайс был достаточно умён, чтобы не подставляться драками или оскорблениями. Он – или те, кто учили его – отлично понимали, зачем отец привёз в дом новую дочь и каким образом в аббатстве Дандренон была найдена рукопись, подтверждавшая их родство.

Сама Милдрет тоже довольно рано поняла, что именно происходит вокруг. Об этом ей рассказал сын Кестера, с которым у Милдрет сложились куда лучшие отношения, чем с единокровным братом – Эллер Элиот.

Все трое детей были почти одного возраста, и хотя всем троим было немногим более десяти лет, их уже трудно было назвать детьми. Эллер многое знал о делах отцов и рассказывал обо всём, когда они с Милдрет занимались с мечом во дворе. Милдрет доверяли пока меньше, и всё же она чувствовала, что Брайнен любил её и берёг.

Спустя три года произошло то, чего ни Милдрет, ни Брайс не ожидали – но над чем Брайнен работал все прошедшие месяцы: он добился, наконец, того, что Иннис Армстронг уличили в измене и, отправив её домой, стал подбирать себе другую жену. Рассчитывал он отослать и Брайса, лишив таким образом заговорщиков своего подрастающего тана, но Брайс внезапно рассорился со всеми друзьями и поклялся забыть о том, кем была его мать. Брайнену трудно было избавиться от подозрений, но всё же после долгих размышлений он решил, что отпускать Брайса к Армстронгам будет ещё опасней, чем оставлять его при себе. Он разрешил мальчику остаться в замке, а сам, призвав брата Маркуса, приказал написать два документа: в одном он признавал Брайса своим сыном, а в другом отказывался от него. Документ о признании Милдрет не только дочерью, но и наследницей, был написан им уже давно, но пока что хранился у брата Маркуса в ларце.

С тех пор, как Иннис покинула дом Элиотов, Брайнен снова занялся поисками невесты и уже через полгода вступил в новый брак. А через год – когда старшим его детям было четырнадцать и тринадцать лет – стало ясно, что вскоре у Милдрет, возможно, появится ещё один брат.

Именно беременность новой супруги Брайнена, леди Айслин, стала сигналом для заговорщиков, которые поняли, что истекает их срок. С рождением нового сына право наследования становилось совсем уж призрачным и, значит, нужно было нанести удар сейчас.

Брайнен, в свою очередь, обрадованный беременностью жены, тем, что она протекает хорошо, и воодушевленный предсказанием опытных повивальных бабок, что это будет мальчик, решил, что Милдрет больше не нужна ему при дворе. Теперь её существование создавало нестабильность, и число возможных наследников было слишком велико, потому, снарядив ещё один отряд рыцарей, Брайнен Элиот приказал отправить дочь в аббатство Дандренон.

Дочь, которую воспитывали как мальчика, чтобы укрепить её дух и сделать достойной наследницей, и в монастырь отправили в мужской одежде – так по дорогам Шотландии странствовать было безопасней.

Сидя в седле замечательного гнедого скакуна, подаренного ей всего пару лет назад, Милдрет сжимала рукоять меча, висящего на поясе, и думала о том, как переменчива судьба. Соблазн сбежать из-под стражи был велик, и ей абсолютно не хотелось возвращаться в монастырь, но планы Милдрет так и не приобрели определённости, когда к концу первого дня поездки отряд остановился на ночлег в небольшой деревушке в землях Армстронгов. Таверны здесь не было, и все пятеро рыцарей разбрелись по домам крестьян, так что Милдрет остался охранять всего один. Это был отличный шанс для того, чтобы сбежать, но Милдрет не представляла, что будет делать потом. У неё были меч и конь, но не было денег, и она слишком мало знала о мире вокруг, особенно по другую сторону границы с Англией, куда бежать было бы надёжней всего.

Милдрет не могла уснуть всю ночь и уже глубоко за полночь, дождавшись, когда рыцарь, охранявший её, уснёт, прокралась к двери и вышла во двор. Снаружи уже начинал заниматься рассвет, и Милдрет остановилась ненадолго, вглядываясь в горизонт и думая, куда же ей идти.

Именно поэтому она стала первой, кто разглядел стремительно приближающуюся от границы кавалькаду всадников. Плащи их были тёмно-синими, как ночное небо, и на флагштоке развевалось знамя рода Вьепон.

– Fortiter et recte! – закричала Милдрет, поднимая тревогу, но пока спящие рыцари поднимались на ноги и облачались в доспех, всадники уже оказались достаточно близко, чтобы нанести первый удар – достался он пастуху, проснувшемуся до рассвета, чтобы вывести в поля овец.

Жители один за другим выскакивали из домов – и словно тростник падали под ударами кавалеристских мечей.

Милдрет, впервые оказавшаяся в настоящем бою, растерялась ненадолго, но когда один из всадников подлетел к ней, руки сработали сами собой, вырвали меч из ножен и вонзили клинок лошади в живот. Та упала на бок, придавливая всадника собой, Милдрет замахнулась, чтобы нанести удар противнику, тщетно пытавшемуся выбраться из-под коня, а затем увидела, как отлетает в сторону в ярости сброшенный шлем, как стелятся по земле длинные пряди блестящих чёрных волос, как сверкают глаза англа – разочарованно и зло. Она не знала, сколько времени прошло, пока она вглядывалась в его лицо – для неё время остановилось, а весь мир за пределами этих чёрных глаз перестал существовать.

Милдрет поняла, что всё ещё стоит неподвижно, только когда обнаружила, что противник уже поднялся на ноги и тянет из ножен клинок, но нанести удар никто из них так и не успел: копыта чьей-то лошади ударили Милдрет в бок, она рухнула на землю, пронзённая дикой болью, и услышала у себя над головой:

– Ещё один готов!

Приподняла голову и успела ещё заметить, как тот самый, черноволосый, совсем ещё мальчишка, кричит отчаянно и зло:

– Мой! Пленник мой!

Ещё один удар копыт отправил Милдрет в темноту.

Глава 17

Для Грегори этот поход был первым.

Сенешаль Тизон настаивал на том, что его для Грегори и вообще не должно было быть, но Грегори стоял на своём так яростно – апеллируя то к родовой чести, то к мальчишкам, которые его засмеют – что уверенность сенешаля могла бы пошатнуться. Последний удар по его решимости оставить пажа дома, впрочем, нанёс вовсе не Грегори, а Генрих, который отдал твёрдый приказ всех дворян старше четырнадцати лет, обитавших в замке, взять с собой. Дворянин этого возраста в замке был один, но Тизону оставалось только скрипеть зубами и надеяться, что Грегори в этой авантюрной вылазке, гордо называемой военным походом, всё-таки не убьют.

Он старался присматривать за мальчишкой как мог, но, как и следовало ожидать, при звуках боевого рога, трубившего атаку, тот вылетел далеко вперёд и стал первым, кто пересёк границу деревни, лежавшей на пути к замку Лиддел.

Накануне ночью разведчики донесли, что в деревне расквартирован десяток солдат, что и послужило причиной атаки – Тизон не хотел, чтобы во время основного сражения его ударили в спину или в бок.

Солдат оказалось куда меньше – всего несколько рыцарей и с ними мальчишка-оруженосец. И итог битвы вполне можно было бы считать успешным, если бы не два обстоятельства: во-первых, несносного мальчишку сбили с коня, и он основательно приложился ребром, так что нужно было немедленно отправлять его обратно в замок, а Тизон никак не мог выделить для этого людей.

Во-вторых, отряд рыцарей, истреблённый почти полностью, судя по расцветке плащей, служил вовсе не клану Армстронгов, а их северным соседям – Элиотам.

Открытие на взгляд Тизона было отвратительное – он не считал возможным в отсутствии лорда начинать серьёзную войну против двух шотландских кланов сразу. Можно было взять рыцарей в плен и за выкуп передать Элиотам, но если те состояли в союзе с Армстронгами – а именно об этом говорил их недавний оскорбительный ответ на письмо сэра Генриха – то наверняка посчитали бы это поводом развязать войну.

После недолгих колебаний рыцарей было решено убить, а о том, чьи цвета были на их плащах и щитах, забыть. Вопрос оставался только с оруженосцем, который их сопровождал, потому что раненый, но не растерявший прыти Грегори Вьепон орал во всё горло, что взял пленника, и пленник этот будет принадлежать ему.

Сэр Тизон предпочитал молчать о том, в каком положении застал обоих мальчишек, когда подоспел Грегори на помощь. Он дважды пожалел о том, что копыта его лошади не забили маленького Элиота насмерть, потому что теперь при любом раскладе выходило, что небольшую промашку не получится скрыть – если отдать Элиота Грегори, как тот и требовал, то сам Элиот стал бы свидетельством того, что рыцари были убиты. Если Элиота ему не отдать, то Грегори может поднять такую шумиху, при которой Тизон снова окажется во всём виноват.

Пока сенешаль принимал решение, а сержанты считали потери, Грегори сидел у себя в шатре над неподвижным телом своего трофея и разглядывал его.

Пленник мало походил на тех шотландцев, что он видел до сих пор. У мальчишки были красивые длинные волосы тёмно-русого цвета, которые так и хотелось перебирать, пропуская между пальцами как песок. Грегори не испытывал такого никогда – разве что в самом раннем детстве, когда играл с косами матери. Потом мать умерла, пытаясь произвести на свет ещё одного Вьепона, и больше Грегори не посещали подобные чувства ни к кому.

Ещё у Элиота были тонкие, будто выточенные из мрамора, на удивление правильные, как у церковных скульптур, черты лица. И бледные губы, по которым хотелось провести пальцами – Грегори и сам не знал – зачем, и боялся себе признаться в том, что хотел бы коснуться их совсем иначе, не пальцем, а языком. Проникнуть в тёмную складочку, скрытую между ними, и… Грегори не знал, что потом. Чувствовал только, что когда он поддаётся подобным мыслям, в паху нарастает незнакомый приятный жар.

Элиота нельзя было отдавать, и нельзя было позволить убить – это Грегори чувствовал интуитивно и словами объяснить не мог. Но для того, чтобы продвинуть своё решение, у него хватало других слов, которые он умел использовать в нужном месте и в нужное время. В конечном итоге сенешаль не отказывал ему ни в чём и никогда.

Грегори сидел над пленником долго, возможно, несколько часов, и сидел бы ещё столько же, если бы полог шатра не был откинут, и в проёме не показался один из рыцарей Тизона, сэр Джордж.

– Вас хочет видеть сэр Тизон, – сообщил он.

Грегори бросил последний взгляд на мальчика, лежащего перед ним, и, вставая, в последний раз легко провёл кончиками пальцев по его щеке – так, чтобы не заметил сэр Джордж.

– Иду, – сказал он и прокашлялся, обнаружив, что голос его охрип.

Сэр Тизон сидел на открытом воздухе за дорожным дубовым столом и перебирал карты прилегающих земель. Услышав шаги, он лишь на секунду поднял голову, кивнул и снова опустил глаза на стол.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Тизон, когда Грегори приблизился к нему вплотную.

– Хорошо! – ответил Грегори тут же. Инстинктивно повёл плечом, проверяя ушибленный бок, и тут же скривился от боли.

– Рыцари Томас и Свон сопроводят тебя обратно в Бро.

– Но…

– Пленника вы возьмёте с собой. Его нужно немедленно доставить к сэру Генриху. И прежде чем ты продолжишь возражать – судьбу шотландца будет решать он.

Грегори насупился. Он не ждал, что дядя примет решение в его пользу – тут дело обстояло куда хуже, чем с сенешалем Тизоном.

– По крайней мере, его не убьют? – мрачно спросил он.

Сенешаль бросил быстрый взгляд на него и повторил ровным голосом:

– Судьбу пленника будет решать барон.

– Регент, – поправил Грегори ядовито.

Тизон ничего не ответил на этот выпад.

– Всё, – холодно закончил он. – Можешь взять лошадь убитого сэра Торвальда. И пленника повезёшь с собой.

Грегори мрачно кивнул и, развернувшись на пятках, направился обратно в шатёр.

Всю дорогу до замка пленник не приходил в себя. Не обращая внимания на ядовитые смешки рыцарей, охранявших его, Грегори осторожно усадил его в седло перед собой, будто девушку, и всю дорогу старательно придерживал голову Элиота, которая норовила съехать вдоль плеча и повиснуть у него на руке.

Тело пленника было тёплым, и от осознания того, что тот находится в его руках, хотелось улыбаться.

Мысль, что всё-таки не совсем он взял Элиота в плен, и если бы не сэр Тизон, то, скорее всего, сейчас это он лежал бы у Элиота на руках – если бы вообще не был убит на месте – приходила Грегори в голову, но тут же вылетала из неё. В конце концов для того и нужен был сэр Тизон, чтобы его защищать.

Мысли юного Вьепона омрачало, впрочем, то обстоятельство, что ему и его пленнику предстояла встреча с наместником Генрихом. Можно было бы сказать дяде, что сенешаль приказал оставить пленника Грегори – в конце концов, какая разница, что станет с одним-единственным мальчишкой, взятым в плен? Однако в том, что Генрих не слушал сенешаля, Грегори неоднократно убеждался сам. Скорее наместник мог бы специально сделать наоборот, чтобы доказать, что в замке правит он. То же касалось и любых просьб самого Грегори – Генрих, очевидно, осознавал шаткость своей власти. Он не был особенно популярен ни среди крестьян, ни среди рыцарей, и это делало его неуравновешенным и подчас излишне жестоким.

Грегори боялся представить, что тот может сотворить с его трофеем, и мысли его судорожно метались в поисках возможности на Генриха повлиять.

Ответ пришёл сам собой, когда кавалькада уже въехала во внутренний двор замка, и Грегори попытался спешиться, не потревожив при этом своей ноши. Слезать с лошади, тем более незнакомой, с живым человеком на руках было неудобно, но кое-как Грегори с этим справился, лишь случайно зацепившись за кожаный ремешок, висевший на шее у Элиота. Что-то слабо блеснуло на солнце, и в сознании Грегори отпечатался герб правящей ветви клана Элиотов – меч, заключённый в круг. Он замер на секунду, озарённый догадкой. Затем уже специально залез к мальчику за пазуху и вытянул оттуда висевший на ремешке амулет.

– Грегори, в чём дело? – услышал он голос одного из сопровождавших.

Грегори быстро покачал головой, рванул амулет, разрывая шнурок, и спрятал его себе за пояс.

– Мы уже идём, – ответил он.

Пока двое сопровождавших делали доклад, Грегори стоял чуть позади них, удерживая пленника на плече. Он всё ещё надеялся, что ему позволят оставить мальчишку себе.

– Что здесь делает он? – спросил наконец сэр Генрих, когда доклад был окончен.

Грегори открыл было рот, чтобы ответить, но сэр Томас его опередил.

– Он был ранен, лорд Генрих. В бою он был бы лишней обузой, и сенешаль приказал отправить его обратно в замок.

«Наместник», – поправил Грегори про себя и чуть выступил вперёд, чтобы можно было смотреть сэру Генриху глаза в глаза.

– На вид он здоров, – процедил лорд Генрих сквозь зубы.

– Я принёс вам любопытную новость, – вмешался Грегори, пытаясь вклиниться в разговор, но Генрих не обратил на его слова внимания и снова обратился к Томасу:

– Кто у него на руках?

– Это мальчишка из Элиотов.

– Из Армстронгов, – поправил его сэр Генрих, который слышал уже как настоящую историю, так и её подправленный вариант.

– Именно так, – подтвердил сэр Томас.

– Нет, не так! – снова вмешался Грегори, и на сей раз ему всё-таки удалось обратить на себя внимание. Когда он произнёс: – Этот мальчик – из внутреннего круга Элиотов, – все уже смотрели на него.

Грегори выдержал паузу, наслаждаясь своей властью над публикой.

– Он из правящей ветви, – продолжил он и снова замолк.

– С чего ты взял? – сэр Генрих поморщился, будто говорить с племянником было ниже его достоинства.

– Я слышал разговоры рыцарей до того, как их… Ну, в общем, когда они ещё могли говорить.

Сэр Генрих бросил быстрый вопросительный взгляд на сэра Томаса, но тот пожал плечами, как бы говоря, что не может ни подтвердить, ни опровергнуть этот рассказ.

«За него наверняка могут дать выкуп», – слова так и вертелись у Грегори на языке, но он заставил себя промолчать, и ещё через пару секунд сэр Томас произнёс:

– За него могут дать выкуп.

– Может быть, – признал сэр Генрих. – Может быть, даже согласятся на союз. В этом сенешаль Тизон, пожалуй, был прав. Без Элиотов мы Армстронгов вряд ли разобьём. Он помолчал ещё, размышляя, а потом произнёс: – Хорошо. Бросьте его пока в темницу. Всегда успеем убить.

– Но это мой пленник! – на сей раз Грегори не выдержал, но этот вопль не имел уже никакого смысла. Элиота практически выдрали из его рук. Сжимая кулаки, Грегори смотрел, как всё ещё бесчувственное тело уносят прочь, как безвольно болтается его голова и как волочатся по полу ноги, цепляясь за камни.

– А ты, – Грегори даже не сразу понял, что Генрих обращается к нему. – Ещё раз посмеешь спорить со мной при рыцарях или перебивать наш разговор – сам проведёшь месяц на хлебе и воде. А может, и получишь плетей, которых давно уже пора тебе прописать.

Грегори скрипнул зубами и медленно обернулся к дяде.

– Это мой пленник, – упрямо прошипел он, но тут же продолжил, отступая: – Но я в самом деле сожалею, господин наместник лорда, о том, что стал с вами говорить. Могу я быть свободен?

– Да. Пока тебя не позовут.

Грегори развернулся и пошёл прочь.

Вечером того же дня сэр Генрих приказал привести к нему монаха и надиктовал следующее письмо:

– Дражайший мой союзник, драгоценный лорд Элиот. Хотя в прошлый раз ответ ваш на моё предложение о дружбе звучал немного грубо, спешу сообщить вам, что на земле Армстронгов был обнаружен и спасён молодой воин вашего клана, имя которого нам пока не удалось узнать. Ему на вид около четырнадцати лет, и у нас есть основания полагать, что это кто-то из вашей ближайшей родни, возможно, даже ваш сын. Может ли вас интересовать наша помощь в деле возвращения его под отчий кров? Я полагаю, в этом случае вы были бы заинтересованы не только возвратить своего юного отпрыска домой, но вместе с нами отомстить Армстронгам за его похищение. Вечно вам преданный лорд Вьепон.

Ответ от Элиотов пришёл через восемь дней и звучал следующим образом:

«Верный вассал короля Англии и наместник замка Бро, сэр Генрих. Получив ваше письмо, хотим сказать, прежде всего, что наш ответ уже был вам дан. Никто из нашей ближайшей родни не мог оказаться в руках Армстронгов. Если же некий самозванец выдаёт себя за сына лорда Элиота, то на вашем месте я четвертовал бы его, как и любого, кто смеет порочить чужую дворянскую честь. Верный единожды данному слову, Элиот из Элиотов, лорд Брайс Элиот».

Глава 18

Милдрет приходила в себя долго. Последний удар пришёлся по голове, и теперь затылок гудел, как колокол после набата. К тому же вокруг было темно, и она никак не могла понять, проснулась ли, или ещё нет.

Когда же она наконец немного разобралась, где находится, то по виску девочки пробежал холодный пот. Милдрет попыталась сесть и застонала в голос – ломило не только затылок, но и всё тело.

Она кое-как поднялась с ледяного пола, влажного от подземных вод, и прошла по камере, изучая то место, где оказалась.

Камера походила на келью её монастыря – с той разницей, что из кельи она могла свободно выйти в любой момент, здесь же её отделяла от коридора накрепко запертая решётка.

Вглядевшись в темноту, она могла разглядеть, что в обе стороны тянутся ещё ряды таких же камер, но все они пусты.

Для порядка Милдрет подёргала прутья решётки, прекрасно понимая, что не сможет сделать с ними ничего – чтобы отомкнуть их, надо было быть троллем или великаном из древних легенд.

Милдрет сгребла солому, набросанную в углу, так чтобы сверху оказалась самая сухая, и, усевшись на получившийся сноп, закрыла глаза.

Медленно к ней приходило осознание, что жизнь её, кажется, сделала крутой поворот в четвёртый раз.

Англы, взявшие её в плен, могли бы казнить её сразу же. Но раз они не сделали этого, значит, хотели от неё чего-то ещё. Вопрос был в том, чего именно.

Насколько Милдрет представляла себе отношения Элиотов с окружающим миром, англы всё же не были им прямыми врагами – они жили слишком далеко, чтобы быть реальной угрозой власти отца. Их не любили, но скорее просто за то, что они были другими и пришли издалека.

С другой стороны, противостояние англов с Армстронгами не прекращалось никогда – и те, и другие грабили поля, пролегавшие близко от границы, угоняли друг у друга овец. Неоднократно Армстронги обращались к отцу с предложением выступить против англов, отодвинуть границу на несколько миль вглубь острова, выбив чужаков из двух пограничных замков – Бро и Эплби. Отец не хотел лезть в эти дела. Ему хватало тех земель, что находились на севере и востоке.

Знали ли об этом англичане? Милдрет не могла даже предположить. Для неё самой все, кто жил за пределами границы, назывались одинаково – англы. И если бы она взяла в плен кого-то из них, то вряд ли стала бы разбираться, к какому клану он принадлежит.

Англы могли думать, что она знает что-то о расположении войск Армстронгов, и тогда, скорее всего, её должны были начать пытать. Милдрет поёжилась, когда эта мысль пришла ей в голову, и тут же постаралась отогнать её от себя.

Был ещё один, куда более радужный вариант – они могли попросить за неё выкуп. И тогда… Что тогда? Милдрет не знала, даст ли выкуп отец. Ещё совсем недавно Брайнен Элиот называл её дочерью, но Милдрет успела понять, насколько переменчив нрав этого человека. Конечно, у неё были и другие друзья в клане, но никто не посмел бы выкупить её против воли лорда.

Наконец, был и ещё один вариант. Её могли попросту казнить. Ну, или так же легко забыть о том, что она вообще сидит в этой тюрьме.

Глядя на ситуацию со всех сторон, Милдрет приходила к выводу, что положительный исход случившегося с ней очень уж маловероятен, и полагаться на милость захватчиков не было никакого смысла. Нужно было попытаться бежать, как она собиралась бежать от рыцарей, сопровождавших её в монастырь, и теперь уже было не важно, куда.

Впрочем, поднявшись ещё раз на ноги и сделав новый обход камеры, она так и не нашла ни одного способа осуществить этот план.

Милдрет снова вернулась в свой угол и какое-то время сидела там, размышляя о возможных путях побега, пока не уснула.

Она не знала, сколько прошло дней или часов – за то время, пока Милдрет бодрствовала, день два раза сменял ночь, и четыре раза появлялась у решётки миска с похлёбкой.

Милдрет съедала всё, не обращая внимания на вкус, который был куда хуже, чем у той еды, что она привыкла есть в клане или в монастыре.

Того, кто приносил похлёбку, она увидела только на третий день – это был мальчишка из прислуги, и, заметив, что пленница не спит, он, воровато оглядываясь, принялся махать руками и тсыкать, привлекая внимание.

– Чего тебе? – спросила Милдрет, поворачивая голову.

– Сюда подойди.

Поколебавшись, Милдрет встала и подошла к нему. Мальчишка просунул руку сквозь решётку и вложил в руку Милдрет свёрток из каких-то листьев, а затем быстро отстранился и скрылся в темноте.

Вернувшись в свой угол, Милдрет развернула свёрток и увидела в нём приличный кусок жареного мяса. У Милдрет слюнки потекли от одного запаха, который распространился по камере, и она быстро сжевала неожиданный подарок. Было любопытно, с чего вдруг мальчишка её пожалел, и на следующий вечер, когда тот появился снова и опять принёс ей мясо, Милдрет попыталась мальчишку осторожно расспросить, но тот только мотал головой.

Наконец на третий день Милдрет решила, что терять ей уже нечего, и спросила у мальчишки, не может ли тот принести кинжал – но тот замотал головой ещё яростней.

– Господин не велел! Нет-нет-нет! – бормотал он.

– А мясо носить господин велел? – разозлилась Милдрет на ни в чём неповинного, в общем-то, слугу.

– Мясо велел, – мальчишка быстро кивнул. – Сказал, палкой отделает, если украду.

И пока Милдрет стояла у решётки, пытаясь понять, что всё это значит, и какой ещё господин приказывает носить ей мясо, мальчишка скрылся в темноте.

В голову почему-то лезли чёрные глаза и чёрные пряди, разметавшиеся по камням, а губы, вопреки плачевности положения, растягивались в улыбке.

К тому времени, когда к Милдрет пришёл уже не мальчишка, а двое взрослых стражников, она так и не придумала, что делать дальше. Мысли крутились вокруг того, чтобы попытаться сбежать, когда её поведут на казнь – если, конечно, поведут вообще – или попытаться связаться с неведомым «господином», которому, кажется, было всё-таки не всё равно.

Впрочем, ни то, ни другое осуществить ей не удалось – её взяли под руки с двух сторон. Оба мужчины были сильнее и тяжелее её. И так, под руки, позволяя лишь перебирать ногами, потащили по коридору, затем по лестнице наверх, вывели во двор и снова втолкнули в темноту, в зал – и наконец швырнули на пол перед стулом, служившим троном местному лорду.

Милдрет заморгала, пытаясь привыкнуть к смене освещения, и через несколько секунд разглядела лицо сидящего перед ней мужчины: у того были длинные, не слишком ухоженные волосы и борода с лёгкой проседью. Под глазами залегли глубокие морщины, но тело сквозь контуры плаща и накидки казалось всё ещё достаточно мощным, так что Милдрет могла бы предположить, что мужчине не больше сорока.

– Встать, – приказал он.

И Милдрет тут же торопливо поднялась на ноги. Она не была уверена, чего от неё ждут, и должна ли она смотреть в пол, как её учили в монастыре, потому решила делать так, как ей самой было комфортней, и стала смотреть лорду в глаза.

– Кто ты такой? – спросил лорд.

Милдрет заколебалась на секунду, пытаясь осмыслить вопрос. Её приняли за мальчика – очевидно, из-за простого дорожного костюма. И уж точно не опознали в ней дочку лорда Брайнена. Она не знала, стоит ли говорить всю правду, но потом решила, что хуже уже вряд ли может быть.

– Я из клана Элиотов, – уклончиво сказала она. – Брайнен Элиот мог бы предложить вам выкуп за меня…

– Твой отец мёртв.

Милдрет дёрнулась, как от удара, глаза её широко распахнулись, и вся она подалась вперёд.

– Мёртв? – спросила она.

– Если это, в самом деле, твой отец, – продолжил Генрих Вьепон. – Потому что твой брат Брайс, лорд Элиот, ничего о тебе не говорил.

– Он мой отец, – тихо сказала Милдрет и отвела взгляд. Надежда на выкуп растворилась – в том, что Брайс не станет заботиться о её спасении, Милдрет не сомневалась.

Она снова чуть подняла взгляд и увидела, как пальцы англа барабанят по подлокотнику, будто тот не мог что-то для себя решить.

– Я всё-таки думаю, что ты можешь быть полезен нам, – сказал наконец он. – Есть ли у тебя союзники в клане Элиот?

Милдрет пожала плечами.

Лорд фыркнул.

– Мальчишка… – задумчиво произнёс он, а потом приказал, – посмотри на меня.

Милдрет тут же подняла взгляд на его лицо.

– Я дарую тебе великую честь. Куда большую, чем ты мог бы ожидать, будучи пленником в моём доме.

Милдрет молча кивнула, давая понять, что слушает и слышит.

– Ты станешь моим пажом. Как если бы тебя отдал мне в услужение твой отец.

Милдрет замерла, пытаясь осмыслить, что несёт ей эта «честь». По всему выходило, что это в самом деле лучший из имеющихся вариантов, потому что он позволил бы, по крайней мере, свободно перемещаться по замку, вместо того, чтобы гнить в тюрьме.

– Благодарю вас… лорд… – она склонила голову в вежливом поклоне и тут же заметила протянутую вперёд руку лорда, узловатые пальцы его унизывали драгоценные перстни. В доме отца не было такого обычая, но Милдрет догадалась, чего от неё хотят и, опустившись на одно колено, коснулась сухой руки губами.

– Вымойся… от тебя пахнет темницей, – поморщился лорд, – явишься ко мне за приказаниями через час, когда будет закончен приём.

Грегори, стоя за гобеленом, смотрел, как его пленник поднимается в полный рост. Его силуэт, разворот узких плеч и стройный стан, скорее подходивший девушке, чем мужчине, завораживали, а почти физическое ощущение того, как тот уходит из его рук, заставляло сердце сжиматься.

«Мой!» – билось у Грегори в голове, и в эту секунду он ненавидел их обоих – дядю Генриха, который отнял то, что по праву принадлежало ему, и этого Элиота, который так легко согласился служить неизвестно кому.

Грегори жалел о том, что думал о пленнике все прошедшие ночи, что заставлял сына мельника носить ему еду, что вообще не позволил сразу же его убить. И о том, что сам он был слишком слаб и слишком юн, чтобы противостоять наместнику. Да что там – чтобы просто показаться Элиоту на глаза и объявить свою власть над ним. Ведь тогда Генрих лишь посмеялся бы. Грегори было всего четырнадцать, и сам он был всего лишь пажом, и одна только мысль о равенстве их положения будила в нём новые волны злости.

– Войди, – услышал он приказ и понял, что слова относятся к нему.

Грегори стиснул зубы и, скользнув между гобеленами, остановился напротив лорда.

– Ты не преклонил предо мной колени, – заметил Генрих и испытующе уставился на него.

– Отец оставил тебе замок до своего возвращения, но он не оставлял тебе меня.

– Он имел это в виду.

Грегори промолчал.

– Я надеюсь, ты не ошибся, – продолжил Генрих, – и этот мальчик может быть нам полезен.

Сенешаль Тизон вернулся из похода через месяц. Армия его была разбита, и сам он был зол.

Грегори же с нетерпением ждал его возвращения все прошедшие дни – и прежде всего, чтобы задать один-единственный вопрос. Он произнёс его, подавая Тизону жаркое и вино в первый же вечер, ещё до того, как тот успел отчитаться перед наместником о результатах похода.

– Что мне сделать, чтобы стать оруженосцем? – спросил Грегори.

Вопрос был столь неожиданным, что Тизон даже забыл на некоторое время о своей неудаче. Никогда за всё то время, что сенешаль знал Грегори, тот не интересовался тем, что ждёт его впереди.

– Тебе было бы неплохо показать себя в бою, – сказал Тизон, делая глоток из предложенного ему кубка.

– Я пытался, но ты не берёшь меня в бой.

– Потому что ты ещё слишком юн.

– Ты видел, что шотландские юноши уже сражаются и…

– … и легко могут сбить тебя с коня.

Грегори скрипнул зубами. Зло стукнул миской с ужином по столу и отвернулся к окну.

– Грегори, – Тизон вздохнул. – Сейчас не лучшее время это обсуждать, но, может быть, действительно, самое время для тебя, чтобы задать этот вопрос.

Грегори бросил на него быстрый взгляд и кивнул.

– Я посвящу тебя в оруженосцы, когда буду видеть, что ты способен отвечать за свои поступки. Когда буду видеть, что ты смотришь хотя бы на пару шагов вперёд.

– Я смотрю!

– И поэтому ты опять поссорился с лордом?

– С намес… – Грегори замолк, и злость в его взгляде сменилась задумчивостью.

– Вот видишь, – Тизон встал и подошёл к нему. – Я не говорю, что не согласен с тобой. Я просто думаю, что нельзя делать первое, что взбрело тебе в голову, вот и всё. Ты хорошо управляешься с мечом, отлично держишься в седле… но именно то, что ты не в состоянии управлять собой, привело к тому, что ты был побеждён. И мне пришлось вернуть тебя домой.

– Хорошо, – буркнул Грегори, – я понял, – и снова отвернулся к окну. Молчал какое-то время, но когда сенешаль уже стал укладываться спать, не выдержал, и произнёс: – А когда я стану оруженосцем, я смогу иметь пажа?

Тизон вскинул брови и посмотрел на него. До него начинало доходить, к чему был весь этот разговор.

– Пока ты думаешь об этом, оруженосцем тебе не стать.

– Да или нет?

– Да. Если мы с дядей Генрихом тебе позволим.

– Хорошо, – Грегори прищурился и снова уставился в полумрак двора. В том, что Тизон разрешит, сомнений не было. Но вот как отобрать Элиота у дяди – в самом деле был интересный вопрос.

– Закрой ставни, – донесся из-за спины недовольный голос Тизона. И Грегори послушно выполнил приказ.

Глава 19

В тюрьме Милдрет больше всего беспокоило, выживет она или нет. Когда же непосредственная угроза миновала, она смогла задуматься о вещах более значимых и долговечных.

Во-первых, она с неудовольствием обнаружила, что в пылу сражения потеряла оставленный матерью амулет. Это открытие основательно подпортило и без того безрадостное настроение пленницы, превратившейся разом в сироту и пажа на чужой земле, но, по сути, всё равно оставшейся пленницей.

Весть о смерти отца нанесла ещё один, куда более серьёзный, удар по её душевному равновесию – Милдрет неожиданно остро ощутила себя абсолютно бездомной, лишённой всякого места в мире и не знающей, куда податься теперь.

Легко было принимать решение о побеге, когда выбором были побег или смерть. Теперь же в голову лезли мысли о том, что она стала бы делать дальше, если бы сбежала.

Брайс вряд ли принял бы её обратно в семью. Просто потому что Милдрет была и оставалась угрозой для него и его старших друзей.

Вернувшись в Шотландию, она могла бы, пожалуй, присягнуть на верность одному из других вождей. «Например, Армстронгу», – мелькнуло в голове, и Милдрет усмехнулась про себя. Это было ничуть не лучше, чем служить англичанину, который взял её в плен.

В любом случае возможности для побега ей не представилось ни в первый, ни во второй день. Зато жизнь её оказалась не так плоха, как можно было бы ожидать.

Лорд Вьепон – как называл себя местный правитель – судя по всему, надеялся извлечь из неё какую-то выгоду как из наследницы – или заложницы. Это удерживало его от лишней жестокости какое-то время и позволило Милдрет спокойно освоиться на новом месте, привыкнуть к новым обязанностям, которые свободный Элиот мог бы счесть для себя унизительными – но с детства обученная смирению Милдрет восприняла относительно легко.

Правда, если Генрих Вьепон старался соблюдать пиетет, то его окружение делало это далеко не всегда.

В замке к Милдрет цеплялись все, вплоть до сына кузнеца, который непрестанно похихикивал то над её дикарской манерой разговаривать, то над «женоподобной внешностью». О том, что Милдрет и есть девушка, по прежнему никто н знал – и Милдрет не горела желанием это раскрывать.

Первое время Милдрет частенько оказывалась участницей драк и их же виновницей – поскольку для большинства взрослых было очевидно, что ссору мог затеять только чужак.

Ситуация заметно поменялась в октябре, когда лорд Вьепон отправил её за водой для ванны. Тут же у реки набирал в вёдра воду для кузни и сын кузнеца, Джон. Ростом он был дюймов на восемь выше Милдрет и примерно на столько же шире в плечах. Привычный к работе с молотом, он пробовал держать в руках и оружие, Милдрет же, напротив, не видела меча с тех пор, как попала в новый дом.

– Будешь своему хозяину ноги мыть? – спросил Джон, искоса поглядывая на Милдрет.

Милдрет стиснула зубы и решила досчитать до трёх.

– Хоть один поганый скотт знает своё место.

Милдрет медленно выпрямилась, и Джон, также оставив вёдра на земле, встал в полный рост.

Ударить он не успел, потому что со стороны донжона показался ещё один парень, тоже не слишком высокий и скорее стройный, чем мускулистый. Волосы его покрывал капюшон, но по мере приближения Милдрет смогла разглядеть его лицо, и сердце её гулко ухнуло, когда она узнала того, из-за кого здесь оказалась. Она выкрикнула бы его имя, если бы знала, как этого мальчишку зовут. Странно, но обиды не было. Была даже какая-то радость, что этот английский оруженосец не приснился ей, а существовал на самом деле.

– Ты не слишком отвлекаешься, Джон? – поинтересовался тот, не взглянув в сторону Милдрет.

Джон шумно засопел.

– Нет, господин, – ответил он и уставился на ведро, стоявшее у его ног.

Незнакомец подошёл и демонстративно пнул ведро ногой, опрокидывая его содержимое обратно в реку.

– Когда закончишь – и моему хозяину принеси.

Черноглазый мальчишка скользнул невидящим взглядом по лицу Милдрет и, развернувшись, побрёл обратно в сторону башен.

Секунду в Милдрет боролись гордость и любопытство, а затем она не выдержала и спросила:

– Кто это такой?

Джон с удивлением посмотрел на неё.

– Сын прежнего лорда, Грегори Вьепон.

– Грегори Вьепон, – Милдрет попробовала имя на вкус и невольно улыбнулась.

– Не советую с ним связываться, никогда не знаешь, чего от него ждать.

Улыбка Милдрет стала ещё шире. Она опустила взгляд на опрокинутое ведро.

– Часто он тебя заставляет воду носить вместо него?

Джон насупился и промолчал, а Милдрет стало совсем весело.

– Хочешь, буду носить вместо тебя?

Джон посмотрел на девушку с подозрением.

– Взамен ты отстанешь от меня и договоришься с остальными, чтобы отстали они.

Джон молча опустился на корточки и принялся наполнять ведро. Милдрет присела рядом с ним и занялась своим.

– Хорошо, – сказал Джон, уже вставая, – его господин – сенешаль Тизон. Найдёшь его в южной башне. И он не любит ждать.

Джон сдержал слово, и с того дня с Милдрет вообще не разговаривал никто из живущих в замке детей.

Сама же Милдрет, едва закончив с ванной своего господина, отправилась за водой второй раз.

Грегори уже ждал её у рыцарской башни – он стоял, глядя куда-то поверх каменных стен, и, заслышав шаги за спиной, недовольно заявил:

– Что так долго? – на последнем слове он обернулся и замер, глядя на Милдрет в упор.

Милдрет тоже молчала, впервые с момента их первой встречи получив возможность внимательно рассмотреть это лицо с чуть удлинённым носом, твёрдым изгибом капризно сжатых губ и насупленными бровями, которые хотелось разгладить, проведя пальцем от самого носа к вискам.

– Ты, – сказал Грегори и свёл брови ещё плотней. – Поставь ведро.

Милдрет послушно опустила ведро на землю.

– Почему ты их принёс? Джон заставил?

Уголок губ Милдрет невольно пополз вверх от этого глупого предположения – сколько бы она не цапалась с местными, заставить её пока ещё никто не смог.

– Я сам хотел, – не переставая улыбаться, произнесла она.

Грегори молниеносно шагнул вперёд и, поймав её руки, развернул ладонями вверх.

– Я не хочу, чтобы ты носил вёдра, – сказал он.

Милдрет подняла бровь отчасти в искреннем удивлении, отчасти от того, что её позабавила эта неуместная и несвоевременная забота.

– Твои руки должны быть гладкими, – заявил Грегори.

– Это невозможно, – спокойно возразила Милдрет. – Я не девушка и не собираюсь целыми днями прясть.

Грегори нахмурился ещё сильней.

– Мне это не нравится, – всё тем же голосом заявил он.

На сей раз Милдрет не смогла сдержать улыбки – и даже смеха – и уже через секунду почувствовала боль в затылке, стукнувшемся о каменную кладку стены. Одна рука Грегори крепко держала её плечо, а другая упёрлась в камень, перекрывая возможность ускользнуть вбок.

– Ты смеёшься надо мной? – прошипел Грегори ей в лицо.

Милдрет попыталась избавиться от улыбки, но так и не смогла. Страшно не было совсем – напротив, впервые за всё время в замке Бро ей было легко. Она приподняла руку и, повинуясь внезапному порыву, провела кончиками пальцев по щеке Грегори – ещё по-юношески мягкой, но тёплой и какой-то родной.

Не переставая улыбаться, Милдрет покачала головой.

– Я так рад, что увидел тебя, – призналась она.

Грегори стоял какое-то время. Его шумное горячее дыхание касалось губ Милдрет, пробуждая в теле незнакомый огонь.

Ещё несколько секунд они не двигались. Грегори мучительно пытался понять, что с ним творится, и почему этот хрупкий мальчишка вызывает нестерпимое желание впиться ему в губы, смять их, присвоить себе, пока этого не сделал кто-то другой – а потом резко отстранился.

– Оставь ведро, – приказал он. – Второе я принесу сам.

Милдрет снова удивлённо приподняла бровь. Грегори, судя по всему, не понимал, сколько воды нужно на одну бадью. «То есть, в самом деле заставлял кого-то работать за себя?» – поняла она.

– Я тебе помогу, – сказала Милдрет с улыбкой, но стараясь больше не злить избалованного англа, – там не одно.

Грегори поколебался.

– Сенешаль давно ждёт, – сказал он. – Ладно. Пошли. Я схожу с тобой.

За полчаса они перетаскали воду и заполнили бадью. Грегори взялся разводить огонь, а Милдрет стояла в стороне, внимательно глядя на него. За всё время работы они не сказали друг другу ни слова, но Милдрет хватало возможности просто смотреть, как двигается Грегори – плавно, будто кошка. Под тонким льном рубашки то и дело проступали бугры мускулов, которых не было у неё самой.

Милдрет вздохнула, невольно подумав о том, что четыре года тренировок с мечом пошли прахом – всё равно теперь ей быть просто слугой. Она не была уверена, но, кажется, начинала привыкать к своей судьбе.

Грегори, само собой, по-английскому обычаю посвятили бы со временем в оруженосцы, а затем он стал бы и рыцарем. Ей же здесь никто и никогда не позволил бы взять в руки меч. Хоть её и назвали пажом, а не пленницей, для обителей замка она всё равно оставалась врагом.

– Всё, – объявил Грегори, щупая рукой воду.

Милдрет кивнула. Уходить не хотелось, но причин оставаться больше не было.

– Я завтра приду? – спросила она и тут же пояснила. – Воду принесу.

– Придёшь, – подтвердил Грегори, – только без воды. Вместе принесём.

Теперь Милдрет приходила к Грегори каждый день, едва заканчивала свои дела – и помогала ему делать ещё и его.

Грегори принимал помощь с хладнокровием человека, который привык, что всё делают за него. Однако, хоть он и не говорил об этом вслух, ему было приятно от того, что рядом с ним шотландец, которого он с самого начала считал своим. И почему-то неловко от того, что тот делает больше него – хотя его в самом деле никогда не смущала необходимость заставлять других что-то делать.

Потом наступила зима. Жизнь в замке почти остановилась, но Грегори был этому только рад – тренировочная площадка почти всё время была пуста, и теперь он мог вволю упражняться с мечом. Милдрет довольно быстро поняла, где теперь искать англичанина, и стала приходить не к башне, а сразу туда.

Как-то Грегори вынес на площадку оружие, но тренировки начать не успел – его позвал к себе сенешаль, чтобы отчитать за очередную выходку с крестьянской овцой. Надо сказать, что овец Грегори не воровал уже давно, в основном потому, что ими надо было делиться со всеми, а он в последнее время не хотел видеть никого, кроме «своего шотландца» – но когда произошла пропажа, первым делом подумали на него.

Милдрет осталась один на один с мешком, в котором лежали доспех, меч и копьё. Какое-то время заповедь «не укради» вертелась в её голове, а потом уступила место более земным потребностям – пользуясь тем, что никого не было рядом, она достала из мешка меч и покрутила в руках. Затем извлекла из ножен и, опустив их на землю, примерилась к рукояти. Ударила деревянного манекена наискось – меч был непривычно тяжёлым и перевешивал вперёд, так что сохранять равновесие было тяжело. Но она всё-таки ударила ещё разок, и ещё, а затем так увлеклась, что не сразу услышала вопль у себя за спиной – поняла, что происходит, только когда почувствовала удар в плечо.

Милдрет молниеносно развернулась, принимая новый удар на лезвие меча. В руках у стоящего перед ней Грегори был деревянный учебный меч, но Милдрет к такому противостоянию всё равно была не готова. Она нанесла несколько ударов, но для неё клинок был слишком тяжёл, а Грегори со своим игрушечным мечом двигался в пару раз быстрей. Через некоторое время он обманным манёвром заставил Милдрет отвести меч в сторону, а сам ударил её кулаком в грудь. Удар был столь неожиданным, что Милдрет отступила на шаг назад, оступилась и повалилась навзничь, едва успев отбросить в сторону меч – а Грегори наклонился над ней и ткнул кончиком деревянного меча ей в солнечное сплетение.

– Проси пощады, – приказал он.

Милдрет стиснула зубы. Её обуяла злость. Она никого здесь не собиралась просить.

Грегори постоял над ней ещё секунду, а потом убрал клинок и протянул ей руку, предлагая встать.

– Я бы и тогда тебя свалил, – сказал он.

Милдрет ничего не ответила. Молча подняла меч и протянула его Грегори рукоятью вперёд.

Грегори принял клинок и покрутил в руках. Рукоять ещё хранила тепло.

– Будешь заниматься со мной? – спросил он.

– Мне не дадут меча, – мрачно сказала Милдрет.

– А если я найду?

Милдрет пожала плечами.

– Я скажу, – мечтательно произнёс Грегори, уже не глядя на неё, – что мне нужно на ком-то тренироваться. И мне отдадут тебя.

Милдрет улыбнулась, хотя от последних слов по спине пробежал неприятный холодок. Ей абсолютно не хотелось, чтобы её «отдавали» кому бы то ни было – и всё же смотреть на Грегори, мечтательно уставившегося в небо, было очень приятно.

– Хорошо, – согласилась она.

Однако плану Грегори не суждено было воплотиться в жизнь. Сенешаль Тизон, ещё злой после необходимости разбираться с овцой, сухо ответил ему, что такое разрешение может дать только лорд Вьепон.

Грегори даже не стал спорить о том, что Генрих никакой не лорд – он почти месяц решался на то, чтобы подойти с подобной просьбой к наместнику, прекрасно понимая, что любая просьба с его стороны того только разозлит.

Когда же он наконец решился, реакция сэра Генриха была именно такой, какую он и ожидал. Тот долго молчал, прикидывая что-то в уме, а затем ответил, что отложит решение до весны.

Весной, впрочем, он ответа снова не дал – вместо этого объявив, что Тизон должен готовиться выступить в новый поход. Никаких разумных доводов он слушать не хотел, со своей же стороны предъявлял один единственный аргумент:

– Народ недоволен. И зол. Нужно занять их войной.

Тизон после недолгого спора согласился начать приготовления, а когда в апреле всё уже было готово к выходу, снова встал вопрос о том, должен ли Грегори идти в бой вместе с ним.

– Обязательно, – заявил Генрих. – Иначе он никогда не станет мужчиной.

Тизон стиснул зубы. У него было кардинально другое мнение на этот счёт. Ему начинало казаться, что сам этот поход устроен для того, чтобы наследник погиб где-нибудь на поле брани, и замок полностью оказался в распоряжении Генриха Вьепона.

Впрочем, приказу он всё-таки подчинился и через несколько дней вывел рыцарей за ворота.

Грегори, вопреки его ожиданиям, на сей раз вёл себя волне разумно. Не лез вперёд и не создавал проблем. Подавал оружие и старался прикрывать самого Тизона сбоку, будто всем видом показывал, что он уже настоящий оруженосец, а не просто паж.

Тизон был уже готов задуматься о том, чтобы в самом деле посвятить Грегори, когда картина на поле боя кардинально изменилась – на помощь почти разгромленному войску Армстронгов с холмов двинулась вниз лавина воинов с гербом Элиотов на плащах.

Снова армии Вьепонов пришлось отступить, и оставалось лишь надеяться, что Элиоты не станут их догонять.

Надежда, впрочем, не оправдалась – англичан гнали до самого замка Бро, где им удалось укрыться за воротами, и до конца весны продолжалась осада. Потом, оставляя за собой разорённые поля, шотландцы отступили.

Весь май сэр Генрих вёл переговоры с Элиотами, то и дело напоминая про заложника, которого удерживает у себя, но так и не смог убедить никого из них.

В начале июня он призвал к себе Милдрет – исхудавший и злой.

– Найди себе шапку шута, поганый скотт, – приказал он. – Будешь прислуживать нам на пиру. Люди должны знать, что я всё ещё в состоянии их прокормить. И что вы, дикари, склоняетесь предо мной.

Глава 20

Пиры теперь устраивались раз в месяц – рыцари собирали еду с окрестных деревень, чтобы затем устроить празднество, на которое приглашались все обитатели замка, а иногда и дворяне из соседних крепостей.

Сэр Генрих, раздосадованный чередой поражений, пытался скрыть свои неудачи.

Среди крестьян тем временем росло недовольство – хозяйства, и без того разоренные недавней войной, не могли – да и не хотели поставлять хлеб и мясо для празднеств знати.

Грегори мало занимал последний вопрос. Он вообще никогда и ничего не имел против пиров. Но первый же пир, устроенный Генрихом, заставил его белеть от злости.

Большой зал, где сэр Генрих обычно проводил приёмы, в тот день был разделён на два – в одной части стоял большой стол, предназначенный для лорда и его окружения.

Здесь наравне с самим сэром Генрихом сидел младший из братьев Вьепон, казначей замка Джон Вьепон. По другую руку от Генриха – сенешаль Тизон.

Это уже нарушало этикет, потому что Тизон всегда сидел по правую руку от отца – теперь же стало наоборот.

В дальний угол стола был отсажен и констебль, Осмунд Филмор, который не имел с сэром Генрихом кровного родства и занял своё положение при прежнем лорде, отслужив два десятка лет.

Начальник ополчения, занимавший при сэре Роббере место за верхним столом, теперь и вовсе оказался за нижним. Зато Генриха и его приближённых окружили несколько наиболее знатных рыцарей с супругами и двоюродные братья Грегори – всем им было уже больше двадцати, и все, кроме одного, были посвящены в рыцари. Именно это отличие Генрих посчитал поводом поместить их за верхний стол, а за нижний – старших слуг, лесничего, конюшего и кузнеца. Каким-то образом в эту компанию затесался и капеллан – тоже не слишком довольный выделенным ему местом.

Грегори же места не досталось вовсе – впервые за всё время его жизни в замке Бро он должен был не пировать, а прислуживать за столом. И хотя Грегори понимал, что в этом состоит его обязанность как пажа, сам факт того, что он будет слугой там, где его дядя и кузены хозяева, не давал ему покоя. Осознав это, Грегори хотел было развернуться и покинуть зал, но взгляд его, презрительно скользнувший по лицам обитателей верхнего стола, зацепился за фигуру с длинными тёмно-русыми волосами, стлавшимися по плечам.

Там, в центре, окружённый подковой стола и смеющимися, галдящими фигурами гостей, сидел на полу его шотландец, Данстан. В отличие от Грегори, ему не дали возможности даже стоять у стены. Руки его были закованы в цепи, а на плечи была криво, будто её одевали против его воли, накинута шутовская ливрея.

Грегори скрипнул зубами и почувствовал, как медленно, будто закипая, абстрактная злость, адресованная к Генриху нарастает и превращается во вполне конкретную ненависть.

В голове промелькнула мысль, что, если бы Данстан стоял у стены рядом с ним – пожалуй, он и сам согласился бы остаться, наплевал бы на всё за одну только возможность провести этот вечер с ним.

«А впрочем, нет, – тут же одернул себя Грегори, – никогда». Никогда он не показал бы Данстану своего унижения. И от того, что мог видеть униженным его, в жилах Грегори вскипала кровь.

Он подошёл к малому столу и, подхватив с него чей-то глиняный кубок, сделал большой глоток.

– Как это понимать? – спросил Грегори у оказавшегося под боком лесничего и кивком указал туда, где оказался Данстан.

Лесничий недоумённо посмотрел на Грегори, проследил за его взглядом и наконец произнёс:

– А! Это Элиот. Господин собирается показать нам, как проклятый скотт будет лизать ему сапоги.

Грегори с трудом преодолел желание схватить немолодого уже лесничего за шиворот и впечатать лицом в стол.

Залпом осушив кубок, он с глухим стуком опустил его на стол, затем пересёк зал и остановился у самого плеча сэра Генриха, обсуждавшего что-то с дядей Джоном.

– Я не для того тебе его отдал, – сказал он негромко, но так что оба старших родственника мгновенно замолкли, воззрившись на него.

– Что ты себе позволяешь? – сэр Генрих поднял бровь, но Грегори не обратил никакого внимания на этот жест.

– Я не для того тебе его отдал, – упрямо повторил он. – Элиот принадлежит мне. Это мой трофей. Я привёл его тебе лишь потому, что он мог быть полезен семье как заложник, а ты…

Грегори бросил быстрый взгляд в сторону, где стояла на полу на коленях Милдрет, и невольно поймал её взгляд. Они синхронно стиснули зубы и, почувствовав, что ярость достигает предела, за которым он уже не сможет сдерживать себя, Грегори поспешно отвёл взгляд.

– Ты много о себе думаешь, юный Грегори, – заметил тем временем сэр Генрих. – Ты нарушил установленный мной порядок, мешаешь мне говорить с твоим дядей, да ещё и смеешь оспаривать мои решения.

– Я пока ещё не начинал, – процедил Грегори, – оспаривать ничего.

Взгляд Генриха стал цепким.

– Это угроза?

Грегори стиснул зубы так, что по щекам заметались желваки. Тизон, безусловно, был прав. Не стоило так легко показывать Генриху своё недовольство – Грегори понял это вдруг необыкновенно хорошо. То, что до сих пор было просто стремлением уколоть друг друга побольнее, теперь перерастало в настоящую войну – и вести её следовало иначе.

– Конечно, нет, – сказал он и глубоко вдохнул. – Мне просто сегодня нехорошо. Могу я уйти к себе?

– Иди, – сэр Генрих наградил его ледяным взглядом. – Мы не слишком много потеряем.

– Благодарю.

Грегори едва заметно стиснул кулак и вышел прочь.

Каждый раз, когда дядя объявлял о том, что приближается пир, Грегори испытывал желание покинуть замок на все три дня, которые длилось празднество – только бы не видеть шотландца, коленопреклоненного, принадлежащего всем.

Каждый раз он обещал себе, что не появится на пиру. Каждый раз бессильно спрашивал самого себя – как могло произойти так, что Данстан склонился перед ними. Перед ними всеми – а не перед ним одним.

Грегори вспоминал те зимние дни, которые они проводили вдвоём.

Данстан говорил мало, но иногда всё же начинал рассказывать о тех местах, где рос – о вольных пустошах, где не нужно было прислуживать старшим, где крестьянин был равен рыцарю, и оба носили одно и то же имя – имя семьи.

Грегори не верил половине, а другая половина казалась ему лишь свидетельством дикости северных племён, но когда Данстан начинал говорить, лицо его будто наполнял неведомый свет. Волосы колыхал лёгкий ветер, и Грегори было всё равно, какие он произносит слова – он мог бы просто часами стоять и смотреть на его профиль на фоне низкого зимнего неба.

Данстан был необычайно красив. Будто бы выточен из дымчатого оникса. И если бы Данстан был девушкой, Грегори с уверенностью сказал бы, что эта девушка создана специально для него.

Он не походил ни на грубых крестьянских детей, которых Грегори вдоволь навидался в замке, ни на заносчивых кузенов. Пожалуй, во всём замке Данстан был единственным, к кому Грегори не испытывал презрения или вражды – да ещё, пожалуй, сенешаль Тизон. А когда Данстан смотрел на него, Грегори казалось, что у него отнимается язык – чего не бывало с ним в присутствии никого другого, кроме него. У Данстана был такой взгляд, будто он видел Грегори насквозь.

Грегори не понимал, как этот Данстан, ясными серыми глазами смотревший на него, мог сейчас позволить издеваться над собой, встать на колени перед гогочущей толпой.

Грегори стискивал кулаки и вопреки собственным обещаниям каждый раз снова приходил в обеденный зал, чтоб, стоя в самом тёмном углу, наблюдать за тем, что происходит между столов. За тем, что делает Данстан.

Ему казалось, что если он не придёт, если не уследит, то развлечение может зайти слишком далеко – иногда шуты и менестрели покидали двор замка Бро калеками, а с Данстаном ничего подобного не должно было произойти. Данстан был слишком красив и слишком ценен лично для него.

Грегори прекратил видеться с Данстаном днём – он не знал, как стал бы смотреть тому в глаза после того, что видел по вечерам. Зато во время очередного пира взгляда оторвать не мог от его ссутуленных плеч. Внимательно смотрел, будто впитывая в себя каждую деталь, как Данстана пытаются заставить плясать – он отказывается, и его бьют сапогами прямо в зале, пока он не превращается в безвольный кулёк. Как его снова ставят на колени и, сгибая крючком, заставляют целовать только что бивший его сапог.

Грегори смотрел и скрипел зубами. Иногда он замечал, что Данстан смотрит на него – будто просит прощения, хотя Грегори был уверен, что прощения должен просить не он. Он сжимал кулаки и заставлял себя не отводить глаз, наполнявшихся злостью, и мысленно клялся себе, что убьёт Генриха – как только у него появится шанс.

Но шанса не было. Их силы с наместником были настолько не равны, что всё, что мог бы сделать Грегори – это броситься на него при всех и погибнуть, сражённый чьим-то мечом.

Милдрет в свою очередь не могла поверить, что всё это происходит с ней. Она старательно убеждала себя в том, что судьба переменчива, но верилось с трудом.

В первый же вечер её, отказавшуюся выполнять прихоти норманнов, избили так, что она не смогла выбраться из зала на своих ногах. Двое рыцарей по приказу Генриха подхватили её на руки и отнесли в покои лорда, которые ещё прошлым летом приказал оборудовать для себя Генрих Вьепон. Здесь, с самого своего появления в замке Бро, Милдрет спала рядом с кроватью лорда на полу.

Теперь её свалили в углу кулём, и так она пролежала до утра.

Но побои Милдрет смогла бы стерпеть. Хуже был позор. И не столько позор перед норманнами, которых с каждым днём она ненавидела всё сильней, сколько чувство стыда, которое охватывало её, когда она ловила на себе ненавидящий взгляд молодого Грегори.

Они не разговаривали с тех пор, как ранней весной Грегори вместе со всеми рыцарями отправился в поход.

Тот месяц, что Грегори не было в замке, показался Милдрет вечностью – только теперь она обнаружила, насколько привыкла к тому, что тот всегда рядом, только теперь поняла, насколько ярче и осмысленней становилась её жизнь рядом с Грегори. В голове то и дело мелькало слово «любовь», но Милдрет гнала его от себя.

Для того, чтобы надеяться хоть на что-то, ей следовало раскрыть себя – а сейчас она боялась делать это ещё сильнее, чем год назад. Тогда, по крайней мере, худшее, что ей грозило – отправиться на кухню или оказаться крестьянской женой. Теперь же, когда единственным развлечением хозяев замка стало унизить её, Милдерт и представить себе не могла, что им в голову придёт, если раскроется ложь.

Но всё это не имело значения. Она просто поняла необычайно отчётливо, что Грегори стал её жизнью. Что будь у неё выбор – вернуться назад в дом отца или остаться здесь, рядом с этим англом, молчаливым и одиноким, она бы не смогла отказаться от Грегори никак.

А потом вернулась армия, и следом за ней Элиоты подступили к стенам.

Милдрет не знала, чего ждать дальше, и вопросы, ещё недавно лишь умозрительно терзавшие её, теперь встали перед ней с необыкновенной отчётливостью.

За ней никто не следил, и как-то на рассвете, отправившись за водой для похлёбки, Милдрет обнаружила, что стоит ей только добыть верёвку и спуститься по ней со стены, она окажется среди своих.

К тому времени она уже два месяца не разговаривала с Грегори и так и не решилась уйти, не увидевшись с ним в последний раз. Но возможность поговорить всё не появлялась, пока, наконец, Элиоты не отступили от стен замка – и не был устроен первый пир.

Ещё накануне Милдрет обещала себе, что едва закончится осада, нарушившая обычный размеренный быт, она снова придёт к башне рыцарей и расскажет Грегори обо всём, что терзало её на протяжении весны.

Теперь же, свернувшись калачиком в углу маленького чембера*, Милдрет необыкновенно отчётливо поняла, что не может прийти к Грегори такой.

Она была бы, пожалуй, рада, если бы Грегори нашёл её сам – а может и нет, Милдрет не знала. Потому что даже днём, когда сэр Генрих, как и прежде, заставлял её прислуживать себе, Милдрет постоянно видела перед собой глаза Грегори тем вечером – чёрные, лишённые зрачков, до краёв переполненные ненавистью.

Для всех здесь она была «вонючим скоттом», и то, что шотландцы едва не взяли замок, лишь укрепило англичан в их высокомерном презрении к дикарям.

Похоже, что Грегори в этом ничуть не отличался от них.

Милдрет опускала веки, жмурилась, чтобы не видеть перед собой его ненавидящий взгляд – но это не помогало. Чёрные, полные ярости глаза Грегори продолжали стоять перед ней.

Милдрет снова стала думать о побеге – но по-прежнему не могла уйти, хотя бы раз не переговорив с ним.

Так прошло лето, и наступила осень. Сэр Генрих продолжал устраивать свои безумные пиры, хотя каждый в замке уже слышал о том, что крестьяне готовы взбунтоваться – они ждали урожая, чтобы запасти еду на зиму, но если бы у них отобрали и его, то их уже невозможно было бы удержать. Крестьяне всё ещё надеялись, что лорд образумится, но этого так и не произошло – и в сентябре к воротам замка подошла новая армия. Вооружённая вилами и мотыгами. Но эта армия была по-своему страшней предыдущей, потому что ей могли открыть ворота изнутри.

*Чембер – chamber(англ) маленькая комната, дававшая хозяину уединенность от других обитателей замка. В ней могли помещаться кровать, скамейка, сундук. Впоследствии размеры комнаты увеличились, и great chamber стал второй по значимости комнатой после большого зала в более поздние средние века и во времена Тюдоров.

Глава 21

Милдрет не знала о приближающемся восстании. Весь её мир в последние месяцы вращался вокруг боли и унижения, которые продолжались изо дня в день.

Теперь, когда она стала посмешищем на пирах, изменилось к ней и отношение обитателей замка – ей могли подставить подножку, когда она шла с вёдрами за водой, или толкнуть в коридоре, когда она проходила мимо кучки хохочущих рыцарей и дам.

Поначалу Милдрет пробовала давать отпор, но чем дальше, тем меньше у неё оставалось сил, и в начале осени, минуя очередную такую компанию и стараясь не оказаться с ними на расстоянии вытянутой руки, она вдруг поняла, что сдалась.

Это стало своего рода толчком. Если раньше Милдрет не могла ни на что решиться, в тайне лелея мысли о том, что ещё увидит Грегори, то теперь возможность такого разговора уже не имела значения – ей казалось, что она перестала быть человеком, а значит, уже не была тем, кто может рассчитывать на любовь.

Бежать возможности больше не представлялось – её знали все, и почти всегда она была на виду. К тому же на первом осеннем пире Милдрет повредила ногу, падая на каменный пол, и после этого недели две боль не унималась, колено ныло, а организм так ослаб, что Милдрет сильно сомневалась в своей способности добраться хотя бы до ближайшей деревни.

Был, впрочем, ещё один вариант. Она по-прежнему спала на соломенном тюфяке на полу в углу спальни сэра Генриха. Наместник не опасался её, видимо, потому, что ещё не осознал, что его «паж» не так уж мал. Раньше он старался подкрепить свою власть над Милдрет сладкими речами, так что у неё не было особого повода ненавидеть его, и оба слишком привыкли к такому положению вещей, чтобы сразу осознать, насколько оно переменилось.

Милдрет осознала перемену первой – потому что ненависть ещё в начале лета поселилась в её душе, и она лишь не знала до поры, к чему должна её применить. Теперь же, потеряв надежду, она всё чаще стала представлять холодными ночами, кутаясь в шерстяной плащ, как подходит к Генриху и, накрыв его лицо подушкой, зажимает горло, как наблюдает, как тот корчится в муках, как глаза сэра Генриха вылезают из орбит, и он хрипит, пытаясь заполучить последние в своей жизни крохи воздуха.

Картина была противна ей самой и со временем претерпела изменения – Генрих больше не хрипел. Он умирал молча, во сне, заливая простыни алой сентенцией жизни.

Милдрет нужен был нож.

Она часто бывала на кухне, но долго не могла улучить момента, когда приборы остались бы без надзора.

Это удалось ей только в конце сентября, когда всего несколько дней оставалось до нового пира, и тут и там по замку уже шли шепотки о приближении мятежных крестьян.

Милдрет были безразличны шепотки. Всё, что делалось за стеной, имело значение только за стеной. И за две ночи до предстоящего пира, дождавшись, пока сэр Генрих перестанет вертеться во сне, она бесшумно поднялась с пола и, скользнув к кровати, занесла нож – а затем резко опустила.

Милдрет так и не поняла, что сделала не так – слишком поспешила или, наоборот, слишком промедлила. Но рука сэра Генриха перехватила её запястье, выворачивая под неестественным углом, Милдрет вскрикнула, и нож упал на пол, а прямо перед собой в темноте она увидела, как светятся полные ненависти глаза.

– Вот оно, – произнёс сэр Генрих в наступившей тишине, – всегда знал, что ты, поганый змеёныш, однажды укусишь меня.

Милдрет стиснула зубы, пытаясь скрыть боль в вывихнутой руке.

– А ведь я не убил тебя. Дал тебе кров.

Милдрет рванулась, полная решимости закончить начатое, если не ножом, то голыми руками отправить лорда на тот свет, но она слишком ослабла, питаясь куцыми объедками с английского стола, и сэр Генрих легко перевернул её, утыкая в матрас лицом, а сам навис сверху. У самых своих бёдер сквозь тонкую ткань Милдрет ощутила что-то горячее и твёрдое. Такое же горячее дыхание Генриха коснулось основания её шеи, и у самого уха Милдрет услышала шёпот:

– Ты ответишь мне за всё.

Милдрет сцепила зубы, чувствуя, как рушится последняя надежда – умереть, отомстив за все оскорбления, что нанесли ей здесь.

Секунду лорд удерживал её, видимо, решая, что делать дальше, а затем швырнул на пол, так что Милдрет перевернулась на лету, и, едва коснулась лопатками камня, как Генрих ударил её под рёбра ногой.

Милдрет попыталась прикрыться, но Генрих наносил удары один за другим, и каждый второй попадал в цель, так что пленнице оставалось только закусить губу до крови и терпеть.

Наконец Генрих успокоился. Теперь он стоял над Милдрет, тяжело дыша. Секунда – и в лицо ей прилетел плевок. Затем Генрих, будто забыв о ней, прошёл к двери и крикнул:

– Стража! В темницу его!

Грегори о предстоящем восстании знал куда больше, хотя поначалу оно и не слишком его заботило. Замок Бро, где он родился и провёл большую часть детства, казался ему нерушимым и вечным, и Грегори представить себе не мог, что стены его падут перед толпой необученных крестьян.

Как-то вечером он, по своему обыкновению, стоял на северной стене и смотрел на пустоши, простиравшиеся до самой границы. Огни костров дымили с другой стороны, а здесь был лишь сумрак, свежий ветер и низкие тучи над головой.

В руках он сжимал амулет, снятый с шеи пленника в первый же день, и ему казалось, что Данстан стоит рядом с ним, как стоял прошедшей зимой.

Собственное бессилие доводило его до исступления. Смотреть на то, как кто-то другой приказывает Данстану, как перед кем-то другим он встаёт на колени, было невозможно. И всё же поделать Грегори ничего не мог.

В один из таких вечеров дверь, ведущая на стену примыкавшей к ней башни, открылась, и в проёме показался Седерик.

Седерик был мрачен всё лето. Его, как и многих других, оскорбило изменение привилегий на пирах, но его недовольство имело под собой и более серьёзные причины.

Если сенешаль Тизон командовал рыцарями, которые по большей части были довольны щедростью нового господина, то подчинённые Седерика почти все были выходцами из крестьянских семей. Разорённые хозяйства и ужесточившиеся поборы сказывались на их настроении как ни на чьём другом.

Седерик первым узнал о том, что готовится бунт, но говорить об этом не стал, рассчитывая, что лорд образумится – всё же сэр Генрих был уже не молод и не мог не понимать, к чему приведёт разорение земель.

Сэр Генрих, впрочем, и не думал менять своих привычек, и теперь, когда стало ясно, что восстания не избежать, Седерик ни в коей мере не хотел его защищать. Защищать Генриха означало для него принуждать плетьми собственных людей подчиняться тому, кто, по его собственному разумению, был не прав. Однако и бунт он считал бессмысленным – о чём и сказал Джону Бадлрику, одному из своих людей, застуканных на передаче записки от бунтовщиков.

Он убедил Джона организовать встречу с вожаками восстания и спросил напрямик:

– Чего вы хотите добиться?

Выслушав многоголосую ругань о поборах, налогах, бесчинствах и грядущем голоде он продолжил:

– Вы убьёте своего лорда. Что потом? Думаете, вас поддержат крестьяне из соседних земель? Король пришлёт войска, и вас повесят на городских площадях.

Тишина царила несколько секунд, а затем взорвалась новой руганью, которая грозила занять всю ночь.

– Что ты предлагаешь? – раздался наконец голос одного из вожаков, Доба Воробья.

– Вам нужен лорд, – повторил Седерик.

– Не этот лорд! – отрезал Доб.

– Не этот лорд, – согласился Седерик и улыбнулся.

Обо всём этом он и рассказал теперь Грегори, стоящему на стене. Тот слушал молча, и лицо его не выражало ничего.

– Ты мне предлагаешь убить родного дядю и возглавить бунт? – спросил он.

– Не бунт, – поправил его Седерик, – ты – законный наследник. И достаточно взрослый, чтобы править без наместников.

Грегори промолчал о том, что до сих пор его считали слишком маленьким даже для того, чтобы стать оруженосцем. До шестнадцатилетия ему оставалось два месяца, но он мог бы назвать нескольких королей, которые были младше его.

Грегори молчал, обдумывая то, что услышал только что. Седерику он не слишком доверял.

Во-первых, сейчас он мог быть нужен ему как законный наследник, а завтра Седерик мог заключить договор с Генрихом и забыть про него.

Во-вторых, Седерик наверняка рассчитывал получить в его лице не мудрого лорда, а марионетку, которой смог бы управлять сам. Может, и неплохо управлять, но марионеткой Грегори всё равно быть не хотел.

– Каковы их требования? – спросил он.

– Они разумны, мой лорд. Крестьяне хотят, чтобы им оставили зерно на посев. И им нужно что-то есть зимой. Если вы сможете раздать им немного еды, они будут любить вас всей душой.

Грегори сжал амулет в руке.

– И когда они собираются напасть?

Седерик медлил, тоже неуверенный в своём возможном союзнике целиком.

– Мне нужно встретиться с их вождём? – спросил Грегори, так и не дождавшись ответа.

– Да. Это было бы хорошо.

Встреча с Воробьём мало чем отличалась от той, которую описал Седерик – так же было много криков и брани в адрес сэра Генриха. На Грегори смотрели с недоверием. Сам же он молчал, спросив только:

– Чего вы хотите? В каком случае вы готовы прекратить бунт? – и люди Воробья повторили то же, что уже сказал ему Седерик – им нужна была еда.

Вернувшись в замок и стоя за спиной непривычно мрачного Тизона, Грегори думал, рассказать ли ему о том, что он слышал, или нет. Тизон наверняка понимал, что править так, как делает это сэр Генрих, нельзя.

С другой стороны, Тизон был дворянином – как и он сам. Дворянину в любом случае не пристало поддерживать крестьян.

Ночью Грегори плохо спал. Ему беспрестанно представлялись картины горящего замка, и к утру он проснулся в полной уверенности, что бунт нужно предотвратить – кто бы ни правил замком после этого. И, минуя сенешаля Тизона, он решил обратиться напрямую к сэру Генриху.

Говорить в общем зале он не хотел – тут и там портьеры отгораживали кулуары, в которых могли скрываться как шпионы, так и убийцы.

Он хотел было обратиться к Данстану, который, как слуга, мог бы выманить сэра Генриха из его покоев на стену, где их не подслушал бы никто, и тут только обнаружил, что ни он, ни кто-либо ещё не встречал шотландца уже два дня. Только сын мельника видел, как его тащили в сторону темницы.

Грегори скрипнул зубами. План летел к чертям, но, кроме того, случившееся напрочь вышибло у него из головы мысли о восстании. Он пытался заставить себя успокоиться, но никак не мог.

Уже вечером Грегори проник в темницу, подкупив охрану, обошёл верхние камеры, но Данстана не было ни в одной.

Такой ярости он не испытывал давно.

Наутро Грегори снова направился к лорду и на сей раз завёл разговор напрямик:

– Мне нужно с тобой поговорить.

Сэр Генрих нахмурился, недовольный подобной наглостью, но всё же сказал.

– Говори.

– Не здесь.

Генрих молча смотрел на него.

– Я могу прекратить бунт, – сказал Грегори. – Если тебе интересно – как, я буду ждать тебя в полдень на северной стене.

Он вышел, не дожидаясь ответа, и ровно в полдень стоял на стене, не сомневаясь в том, что Генрих придёт.

Грегори не ошибся.

– Ты продолжаешь вести себя недопустимо, – сообщил наместник с порога, но Грегори только повёл плечом. – Если ты хочешь сообщить мне о заговоре, то я о нём знаю.

Грегори вздрогнул, нахмурился и повернулся к нему.

– Тем проще, – сказал он, – мне не придётся никого выдавать.

– Как это понимать?

– У меня любопытный выбор, дядя. Я могу поддержать крестьян и стать лордом собственного замка. Или же…

– Твой отец ещё не умер! – перебил его сэр Генрих. – И твой отец оставил замок мне!

– Или же, – продолжил Грегори, не слушая его, – я могу успокоить крестьян и оставить возможность править тебе. Но что я буду с этого иметь?

– Свою жизнь.

Грегори рассмеялся.

– Не угрожай мне. Если с этой стены спустится только один, то нет оснований рассчитывать, что это будешь ты.

Сэр Генрих нахмурился, а Грегори будто бы невзначай опустил ладонь на висящий у пояса кинжал. Сэр Генрих внимательно проследил за этим жестом.

– Я знаю, чья жизнь будет для тебя достаточно ценна, – сказал он.

– Вот как? – Грегори поднял бровь.

– Ты ходил к нему вчера ночью, но так и не нашёл. Я прав?

Грегори стиснул зубы и прищурился.

– Где он? – процедил он.

– Возможно, я освобожу его. Когда буду уверен, что ты для меня не опасен.

Грегори подавил злость, солёной волной подступившую к горлу, и, холодно улыбнувшись, произнес:

– Ты не просто отпустишь его. Ты отдашь его мне. Как должен был сделать уже давно.

– И что потом? Ты станешь главой бунтовщиков?

– Нет, – улыбка не сходила с лица Грегори, но стала ещё холодней. – Я дам тебе слово, что успокою их.

– Слово мальчишки, – Генрих фыркнул. – Я даже не уверен, что ты в самом деле можешь сделать то, о чём говоришь.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а затем Грегори произнёс:

– Хорошо. Ты дашь мне увидеться с ним. Когда я буду уверен, что он жив и здоров, мне нужно будет полтора десятка молодых воинов – я сам их отберу. Через две недели мятежники отступят, и когда я вернусь в замок, ты отдашь его мне, дядя. Он станет моим слугой, и никто больше не посмеет тронуть его помимо моей воли.

– Никто, кроме меня.

Грегори вскинулся и, крепче сжав кинжал, шагнул вперёд.

– Это последнее слово, Грегори Вьепон.

Грегори молчал какое-то время, а затем медленно произнёс:

– Хорошо. Таков будет уговор.

Эта камера не была похожа на ту, в которой Милдрет держали в прошлый раз. В той, по сравнению с этой, было светло и тепло.

Её вели с завязанными глазами, так что она не заметила точно куда – только то, что несколько раз стражники, державшие её под локти, поворачивали и вели её по лестницам вниз.

Затем лязгнул замок, и Милдрет толкнули вперёд.

Теперь, когда её не удерживали за руки, она смогла сорвать с себя повязку – но толку от этого было мало, потому что вокруг было абсолютно темно.

Она не знала, сколько времени прошло. Охранники ушли, оставив её одну в полной тишине. Милдрет была настолько слаба, что не было сил искать выход, как она делала это в прошлый раз – она просто села на землю и сидела так, глядя в пустоту перед собой. В голове то и дело всплывало лицо Грегори – и она улыбалась, глубоко погружаясь в воспоминания о нём.

Милдрет необычайно остро ощутила, что у неё не было сейчас никого. Она не нужна была ни отцу, ни настоятельнице, ни монахам, которые заботились о ней – даже Эллеру, с которым Милдрет сдружилась у Элиотов, было наплевать на неё. И всё-таки, сидя в полной темноте, так хотелось верить, что Грегори, может быть, тоже хотя бы изредка думает о ней.

Когда в темноте раздался звук шагов, и в конце коридора показалось пламя факелов, Милдрет не была уверена, что это не сон.

Прошло с полминуты. Она продолжала сидеть неподвижно.

По другую сторону решётки появились силуэты: один из них принадлежал сэру Генриху собственной персоной, и на секунду Милдрет решила было, что тот явился ещё раз её наказать – всё тело ещё ныло после тех побоев, что она получила наверху.

А потом Милдрет разглядела другой силуэт, и сердце её замерло. Она окончательно убедилась, что это сон, потому что рядом с Генрихом стоял Грегори и нечитаемым, полным ненависти и боли взглядом смотрел на неё.

– Убедился? – спросил сэр Генрих.

Грегори молча кивнул и первым пошёл прочь.

Глава 22

Кавалькада, покидавшая замок, несла новые стяги, невиданные до сих пор – на каждом из них помимо герба дома Вьепон развевался пучок зелёной травы.

Грегори ещё не имел привилегии выбирать себе знамя и иначе никак не мог дать понять недовольной толпе, что это его личный отряд.

Его пропустили свободно – через союзников он уже передал вожакам восстания, что отправляется за тем, что необходимо сейчас более всего.

Ветер овевал лица молодых всадников, никому из которых не было более двадцати пяти лет. Все они знали Грегори так же, как Грегори знал их, хотя в поход под его началом выступали в первый раз. Никто из них не задал вопроса, почему вперёд их поведёт паж. Все до одного были недовольны наместником и рады перспективе изменений.

Грегори, скачущий впереди всех, наслаждался каждой секундой галопа. Наконец-то никто не сдерживал его, и он сам мог принимать решения за всех. Он жалел только об одном – что сейчас его не видит Данстан.

При воспоминании о шотландце Грегори стискивал зубы. Данстан, заключённый в темницу на нижнем ярусе катакомб, выглядел страшно. Даже в темноте можно было разглядеть, как запали его щёки, а кожа, и без того светлая, стала синеватой, почти прозрачной. В первую секунду Грегори подумал было, что видит призрака, а не живого человека – но нет, покрытый грязью и синяками это всё-таки был Данстан.

Мысли о том, что может случиться с Данстаном за те несколько дней, что Грегори не будет в замке, не давали ему покоя.

Сэр Генрих обещал, конечно, что когда Грегори вернётся, Элиот будет жив и здоров, но Грегори не верил ему ни на гран. Дядя мог, к примеру, оставить Данстана без еды или снова избить, а Грегори оставалось лишь стискивать кулаки и надеяться, что всё будет хорошо.

Путь его и его отряда лежал на север, в земли клана Армстронгов – туда, где ещё пару лет назад Грегори с друзьями-мальчишками воровали овец. Многие из этих друзей скакали сейчас у Грегори за спиной. И так же, как он, знали все пастбища и амбары Армстронгов наперечёт.

Взяв в опустевшей деревне повозки для скота, всадники больше не останавливались до вечера – лишь слегка сбавили ход, чтобы телеги успевали ехать следом.

Забравшись достаточно далеко в лес на востоке, они устроили привал. Это было нужно так же, как и сам поход – вина почти не пили, зато Грегори успел переговорить со всеми своими воинами до одного и ещё раз убедиться в том, что выбрал правильно – все они были на его стороне. Каждому он пообещал, что в замке продолжит этот разговор, и только потом отправился спать.

На следующее утро всадники разделились по трое и весь день, до вечера, провели в шотландских полях – четыре группы сгоняли овец в лес, чтобы там загнать их в телеги, остальные грабили амбары.

Ещё через день обозы, полные овец и зерна, вернулись на землю Вьепонов – раньше, чем кто-то из шотландцев успел позвать на помощь солдат.

Крестьяне встретили телеги радостными воплями. Никого из них не интересовало то, откуда взялась еда.

Грегори, наблюдая, как в полном хаосе расхватывают трофеи, высмотрел в толпе Доба Воробья и подъехал к нему.

– Я решил вашу проблему? – спросил он.

Воробей нехотя кивнул.

– До поры, – уточнил он, – если сэр Генрих продолжит в том же духе, то…

– Я надеюсь, ты не забудешь этих слов, – Грегори холодно улыбнулся. – Однажды он возьмётся за старое. И вот тогда придёт срок навести в замке порядок. Я надеюсь, твои люди в этот час будут со мной.

Воробей прищурился, внимательно глядя на него, а потом кивнул.

В замке Грегори первым делом встретил Тизон – едва Грегори спешился, сенешаль взял его за плечо и потащил в полутёмный закоулок между донжоном и крепостной стеной.

– Ты в своём уме? – прошипел сенешаль, прижимая Грегори спиной к стене.

– Да, а что?

– Ты ведь у Армстронгов был, так? Ты понимаешь, что они придут мстить?

Грегори прищурился, и на губах его заиграла улыбка.

– Когда, в ноябре? Пока они соберутся в поход, наступит зима. Кроме того, мы зашли с востока, пусть думают, что их грабили Колвелы.

Тизон отпустил его плечи и покачал головой, смотрел он так же сердито, как и до сих пор.

– Когда ты начнёшь думать о завтрашнем дне? – спросил он устало.

– Когда он наступит, – Грегори вскинул подбородок и улыбнулся ещё шире, а затем мгновенно стал серьёзным. – Сэр Тизон, я прекратил войну, разве нет?

– Развязав новую!

– Которая состоялась бы в любом случае – Армстронги придут, когда наступит весна, буду я у них воровать или нет.

Тизон скрипнул зубами и промолчал.

– Сэр Тизон, признайте, я заслужил стать хотя бы оруженосцем?

Тизон секунду мрачно смотрел на него, затем, не переставая хмуриться, махнул рукой.

– На колени, – приказал он и выдернул из-за пояса кинжал.

Как только Грегори опустился на одно колено, Тизон коснулся кинжалом его плеч.

– Тебя, Грегори Вьепон, сим посвящаю в оруженосцы, – Тизон произнёс ещё несколько ритуальных слов, осенил Грегори святым знамением и приказал встать. – Иди. Тебя ждёт лорд.

«Наместник», – пронеслось у Грегори в голове, но вслух он не сказал ничего.

К сэру Генриху он не пошёл – лишь просил стражу передать, что слишком устал, и направился прямиком в темницу.

Когда и здесь стражники заступили ему путь, Грегори лишь свирепо зыркнул на них из-под бровей и бросил на ходу:

– С дороги! Приказ сэра Генриха!

Стражники расступились в стороны, но, едва он миновал их, направились следом.

Грегори же, оказавшись в темноте, снял факел со стены и стал спускаться вниз той дрогой, которой один раз уже ходил.

Данстан сидел всё там же, будто и не прошло для него трёх дней. Только исхудал и истончился ещё сильней.

– Отпереть, – приказал Грегори, услышав шаги за спиной.

– Сэр Генрих…

– Сэр Генрих приказал отпереть, – повторил Грегори с напором, и на сей раз стражник подчинился – подошёл к двери и принялся ковырять ключом в навесном замке.

Только когда металл зазвенел о металл, пленник поднял голову и тут же встретился взглядом с Грегори. Кровь ударила Грегори в виски, голова зашумела, и будто сквозь вату он услышал собственный голос.

– Поднять пленника и вести его следом за мной.

Двое охранников протиснулись в камеру и подхватили Милдрет под локти, так что ноги её продолжали волочиться по земле, а затем потащили в коридор.

– Да не так, – Грегори поморщился, силясь скрыть злость.

Перехватил пленницу подмышку, так чтобы можно было закинуть её руку себе на плечо и, бережно придерживая другой рукой за пояс, сам понёс в сторону лестницы.

– Можешь идти? – шепнул он в самое ухо Милдрет. Та кивнула, но никаких усилий, чтобы сделать шаг, не предприняла.

Сейчас тело шотландца было так близко, и казалось таким хрупким и нежным под слоем ссадин и синяков, что Грегори, как ни старался, не мог поверить, что перед ним такой же юноша, как и он сам. От волос пленника пахло тиной, а от тела – застоявшимся потом, но Грегори всё равно втянул его запах, силясь уловить в нём знакомые, хоть и забытые давно уже нотки.

– Мой, – прошептал он и на секунду довольно зажмурился.

– Ты пришёл… – произнесла Милдрет почти в унисон.

Грегори не ответил ничего. Дальше они двигались молча. Грегори прислушивался к новому чувству, нарождающемуся в груди. Это было уже не желание обладать и не удовлетворение от новой игрушки, это было странное, пронзительное счастье, от того, что пленник наконец-то находится в его руках. От того, что можно трогать его, обнимать… от того, что сегодня вечером Элиот не покинет его, как должен был делать это всегда. И не покинет уже никогда.

«Что со мной?» – спросил Грегори сам себя, но урезонить чувства не смог. Улыбка продолжала расцветать на губах.

Радость его разбилась о заслон из трёх рыцарей, стоявших у выхода из темницы.

– Как это понимать? – спросил Грегори, поднимая взгляд от земли, куда смотрел до сих пор, чтобы не споткнуться.

– Сэр Генрих приказал препроводить вас в башню.

– Я доберусь сам.

– Сэр Генрих приказал вас охранять.

– От ко… – Грегори замолк, осенённый внезапным пониманием. – Или кого-то от меня?

Грегори смотрел то на одного рыцаря, то на другого, ожидая ответа, но ответом ему была тишина.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Ведите.

Усталость вдруг навалилась на него, и он необыкновенно остро осознал, что двое суток толком не спал. Он бы, может быть, пустился в драку и сейчас, но на плече у него висел Данстан, и самым важным казалось донести его до постели и отмыть.

Рыцари быстро окружили его, и тот, что шёл впереди, стал указывать путь – но не к башне рыцарей, как ожидал Грегори, а к другой, стоявшей на южной оконечности замка, пустой и холодной до сих пор.

Поднявшись по узкой лестнице, рыцарь открыл дверь, и Грегори, всё ещё державший на плече Милдрет, шагнул в открывшийся проём. Он замер, разглядывая то место, где оказался – здесь были все его вещи, включая кровать, гобелены и сундук с оружием и одеждой. Сэр Генрих явно подготовился хорошо.

– И сколько я буду находиться здесь? – спросил Грегори, уже догадываясь, что вряд ли переезжает сюда на один день.

– Пока не вернётся ваш отец.

Грегори сглотнул.

– Я смогу выходить? Или мне сидеть в четырёх стенах целый день?

– У вас будет два часа в день на прогулку, – рыцарь помедлил, и Грегори почудилось в его голосе сочувствие, от которого ему захотелось ударить рыцаря по лицу, – под нашим надзором вы сможете упражняться с мечом.

Грегори сглотнул.

– Мне нужна будет прислуга… Еда, растопка для очага.

– У вас есть слуга. Остальное он принесёт.

Грегори невольно крепче стиснул руку всё ещё не державшегося на ногах спутника.

– Мне нужна прислуга прямо сейчас! – закричал он – почти истерично, чувствуя, что перестаёт контролировать себя. – Прислуга, лекарь и еда! И не смейте говорить мне ничего!

Какое-то время ответом ему была тишина, а затем рыцари обменялись взглядами, полными сомнения, и один из них всё же сказал:

– Мы принесём. И травницу приведём.

– Спасибо, – сухо сказал Грегори, чувствуя, что голос уже не слушается его. – Оставьте меня.

Лишь когда дверь захлопнулась за его спиной, он опустил Милдрет на пол у входа. Затем забрался в сундук, достал оттуда плед и постелил на кровать.

Снова подхватил Милдрет поперёк спины и, шепнув:

– Ну, давай же, – стал затаскивать её на кровать.

Травницу привели довольно быстро. Пока Грегори стоял у камина стискивая кулаки, она принялась осматривать ушибы. Задрала подол рубахи пленника, чтобы добраться до живота, и тихо ахнула.

– Что там? – спросил Грегори, резко оборачиваясь на звук.

Травница, однако, не смотрела на него – только в широко раскрытые глаза пленницы – назвать «Данстана» пленником после того, что нащупала под рубахой, она никак не могла.

– Он сильно ранен? – спросил Грегори, силясь заглянуть ей через плечо, но травница уже опустила подол рубахи.

– Пожалуйста, – прошептала Милдерт одними губами и прикрыла рот травницы рукой, показывая, чего хочет от неё.

Травница недовольно крякнула.

– Ничего, – бросила она, оглянувшись на Грегори, – пара синяков.

Грегори по-прежнему с сомнением переводил взгляд с одной, на другого.

– Может быть, я могу помочь? – спросил он и не сдержавшись бросил на своего пленника исполненный нежности взгляд. Каждый синяк на теле шотландца он воспринимал острее, чем чувствовал бы свой, хотя и не страдал до сих пор от излишней щепетильности.

– Отойдите, толку от вас ничего. Будете только мешать, – травница ткнула пальцем в то место, где Грегори стоял до сих пор, и тот, нехотя, отошёл.

Травница возилась с полчаса, а вскоре после того, как она ушла, принесли и еду.

Грегори думал, что аппетит у него отсутствует напрочь, но, почуяв запах похлёбки, понял, насколько голоден был.

Он съел две ложки, а затем взгляд его упал на лицо Милдрет, наконец-то открывшей глаза, и он едва не подавился.

– Привет, – сказал Грегори, отставляя горшок в сторону и подсаживаясь рядом на кровать.

Милдрет молча смотрела на него, и, вопреки идиотскому положению, в котором он оказался, Грегори обнаружил, что начинает улыбаться. Милдрет, которой было ничуть не лучше, чем ему, улыбнулась в ответ и, приподняв руку, коснулась его щеки. Грегори тут же накрыл её ладонь своей рукой и прижал ещё плотней.

– Ты настоящий… – прошептала Милдрет.

Грегори крепче сжал её кисть и кивнул.

– Ты теперь мой, – сказал он.

Слова прозвучали глупо и бессильно, и не только потому, что положение его стало ещё более шатким, чем было два дня назад.

Грегори необычайно остро ощутил, что этого мало. Ему было нужно не просто, чтобы Милдрет принадлежала ему, он хотел, чтобы женоподобный шотландец стал им самим, до краёв заполнил его жизнь.

Милдрет же молчала. В глазах её появилось смятение, будто она обдумывала что-то безрадостное.

– Что будет теперь? – спросила она.

Грегори облизнул губы. На этот вопрос он ответа не знал. Взгляд его заметался по комнате и упал на горшок с похлёбкой, стоявший на полу перед очагом.

– Есть хочешь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, потянулся за горшком. Затем, придвинувшись ещё ближе к Милдрет, зачерпнул ложкой желтоватую жижу и попытался запихнуть ей в рот.

Милдрет послушно проглотила первую ложку, а потом перехватила его руку, и от этого прикосновения от запястья до локтя Грегори разлилось тепло.

– Я сама, – сказала она.

Грегори кивнул и, отдав ложку Милдрет, пожалел, что она всего одна – ему всё так же хотелось есть. Но он сидел, смотрел, как Милдрет медленно запихивает похлёбку в рот – одну ложку за другой, и никак не мог избавиться от улыбки, поселившейся у него на губах.

Милдрет съела не так уж много, поблагодарила и протянула обратно Грегори горшок.

Тот за несколько секунд проглотил остатки похлёбки и, отставив посуду в сторону, понял, что его начинает клонить в сон.

– Подвинься, – приказал Грегори и сам принялся стягивать с себя рубаху.

Милдрет пододвинулась к стене и из угла с лёгким удивлением наблюдала за ним. Щёки её порозовели в предчувствии того, что могло бы произойти теперь, а сердце забилось сильней.

Однако не произошло ничего – или почти ничего. Раздевшись, Грегори вытянул из-под Милдрет плед и, нырнув на кровать рядом с ней, укрыл им обоих. Потом потянулся и обхватил Милдрет поперёк туловища, прижимая к себе как огромную грелку.

Оба замерли, прислушиваясь к ощущениям.

Грегори накрыло с головой горячей волной. Он почти задыхался от близости чужого тела, лежащего в его объятиях – до сих пор такого не было с ним никогда.

Милдрет чувствовала, что Грегори возбуждён. Сама она была слишком вымотана и слаба, чтобы почувствовать физическое возбуждение, но сознание её затопило желание прижаться к Грегори ещё тесней, слиться с ним всем своим существом.

Глаза её поймали взгляд нового господина, и Милдрет поняла, что тот чувствует то же самое. Их тела, облачённые в одни только длинные рубахи, были прижаты друг к другу под одеялом, и ближе, казалось, стать невозможно – и всё же обоим хотелось ещё. «Он понял?» – билось у Милдрет в голове. Как можно было не почувствовать, что рядом лежит вовсе не другой мальчик она представляла с трудом. Она почти хотела, чтобы Грегори наконец догадался – и в то же время не представляла, как смогла бы сказать об этом теперь, когда Грегори подпустил её так близко.

– Я так скучал по тебе… – прошептала Милдрет и покраснела, обнаружив, что произнесла это вслух. В глазах Грегори затеплился довольный огонёк.

– Правда? – спросил он.

Милдрет кивнула и сглотнула, преодолевая сдавивший горло спазм.

– Я думал, ты больше никогда… – она снова сглотнула. – Не знаю. Не подойдёшь ко мне.

В глазах Грегори снова загорелась злость, и Милдрет поняла, что сказала что-то не то, но Грегори просто уткнулся носом ей в плечо.

– Я убью его, – прошептал он. – Всех их убью.

Милдрет не ответила. Только скользнула рукой по его спине и поняла, что Грегори трясёт. Милдрет провела ладонью вдоль его позвоночника ещё раз.

– Ты что? – спросила она.

Грегори, всё ещё прятавший лицо у неё на плече, только покачал головой.

– Ничего, – ответил он, и больше Милдрет спрашивать не стала. Только прижалась плотней и закрыла глаза, проваливаясь в сон.

Глава 23

Грегори всю ночь снилась какая-то дребедень.

Сначала он чувствовал тёплые руки, нежно ласкавшие его тело. В паху наливался жар, и бёдра сами двигались вперёд, силясь прижаться к чужому телу.

Потом он открывал глаза и видел перед собой Данстана. Грегори чудилось, что под плотной рубахой скрывается нежное и мягкое женское тело. Он срывал этот грубый покров, опрокидывал на спину оказавшуюся перед ним нимфу и входил в неё, а та выгибалась и стонала под ним, и сильнее вцеплялась пальцами в его спину.

Наконец Грегори широко распахнул глаза и понял, что на самом деле проснулся.

Вдалеке за стенами башни кричал петух. Сквозь узкую бойницу пробивался первый рассветный луч.

К Грегори стремительно возвращалась память. Он медленно осознавал, что не всё, что ему привиделось, было сном – по крайней мере башня существовала на самом деле, и в самом деле за дверью стояли рыцари, назначенные его охранять.

«Расскажу об этом на исповеди – сожгут», – подумал он.

Грегори стукнул кулаком по тюфяку и, резко перевернувшись на другой бок, обнаружил, что ещё одна деталь существовала наяву – рядом с ним, едва различимый в рассветном полумраке, лежал Данстан.

Его Данстан. Грегори рвано выдохнул и протянул руку, чтобы коснуться щеки, нежно трепетавшей во сне. Данстан был прекрасен вблизи. Грегори успел уже забыть, насколько его пленник красив. В голове не укладывалось, как можно было, владея этой красотой, отдать её на поругание другим.

Грегори провел кончиками пальцев вдоль виска к краешку губ, и те слабо дёрнулись, будто спящий пытался отогнать комара. Это лёгкое движение дрожью отдалось во всём теле Грегори, и он почувствовал, как уже наяву напрягается его плоть.

Это было неправильно, и он этого не понимал, но от одного только прикосновения с шотландцу сердце его готово было выпрыгнуть из груди.

Пальцы Грегори двинулись ниже, прослеживая тонкую косточку видневшуюся в шейном вырезе рубахи. Один из них прочертил контуры ключицы – тонкой и изящной, не в пример тем мальчишкам, что он знал, или даже крестьянским девчонкам, обитавшим в замке.

Тело Данстана казалось худощавым, не похожим на грубые мускулистые тела, которые Грегори видел раньше, и это почему-то заводило ещё сильней. Грудная клетка его медленно вздымалась в опасной близости при каждом вздохе, и Грегори подумал, что если бы коснудся груди пленника, то смог бы ощутить мерный стук его сердца.

Рука Грегори, терзаемого любопытством, полностью накрыла плечо Данстана и, спустившись чуть ниже, остановилась на груди.

Грегори замер понимая, что вместо плоской мужской груди под его ладонью находится небольшой, но вполне женский холмик.

Грегори сглотнул. Удивиться он не успел, лишь подумал, что продолжается наяву его безумный сон. Он стиснул пальцы, наслаждаясь незнакомым, но возбуждающим чувством.

А ещё через мгновение взгляд его упал на лицо Милдрет, и Грегори обнаружил, что та наблюдает за ним из-под приспущенных ресниц.

Грегори мгновенно отдёрнул руку и тут же разозлился на себя. Чего, собственно, было стесняться? Девчонка обманула его! А ведь она принадлежала ему и должна была принимать любой его каприз. Должна была радоваться тому, что господин захотел коснуться её нежно, а не отлупить. Девчонка… Глупая улыбка расплылась по лицу Грегори, но уже через секунду тот совладал с собой и кашлянул.

– Почему завтрак ещё не готов? – спросил он, и Милдрет мгновенно широко распахнула глаза, будто спрашивая: «Что?» – Ты думал, я тебя взял к себе, чтобы ты всё время спал?

– Взял к себе? – медленно повторила Милдрет, всё ещё не до конца понявшая, что происходит кругом и куда она попала.

– Ты теперь служишь мне.

Милдрет несколько секунд недоумевающее смотрела на него, а затем резко села.

– Простите, господин! – сердце болезненно кольнуло, но она загнала поглубже эту боль. У неё не было никаких оснований ожидать иного – и ей следовало бы сразу это понять.

Милдрет, кое-как перебравшись через лежащего рядом Грегори, опустила ноги на пол. Покачнулась, вставая – на секунду её подвело колено, которое в темнице разнылось ещё сильней.

Грегори пристально наблюдал за каждым её движением. «Девчонка!..» – продолжало биться у него в голове. Когда Милдрет оступилась, рука его метнулась поддержать, но тут же опала, когда та восстановила равновесие. Он сам ещё толком не успел свыкнуться с мыслью, что Данстан теперь здесь, рядом с ним, когда на него свалилась ещё одна новость – Данстана явно звали не Данстан. Новость эта была не менее удивительной, чем-то, что они оказались именно здесь – в башне, охраняемой людьми сэра Генриха. И будто в унисон его мыслям не-Данстан спросила:

– Где мы?

– Под арестом, – буркнул Грегори мрачно. Тоже сел на кровати и поплотнее завернулся в плед. Все остальные мысли мигом вылетели у него из головы.

Милдрет вопросительно смотрела на него, но Грегори нечего было сказать.

– Я не знаю, – произнёс он и, уронив лицо на ладони, принялся с усилием протирать заспанные глаза. – Слушай, я есть хочу. Сделай что-нибудь, а?

Милдрет торопливо кивнула и продолжила натягивать одежду. Затем дёрнула за ручку двери и тут же обнаружила, что та заперта. Снова оглянулась на Грегори, ожидая, что тот достанет ключ, но тот только приказал:

– Постучи.

Милдрет выполнила приказ, и через несколько секунд загремел замок, дверь отворилась, и в проёме показался рыцарь – Милдрет смутно знала его, но только потому, что видела на пирах, за верхним столом. По телу её пробежала дрожь, но она тут же взяла себя в руки и твёрдо сказала:

– Молодому господину требуется завтрак, – подумала и добавила. – А также вода для умывания.

Стражник отступил в сторону, видимо, обозначая, что эту проблему Милдрет предстоит решить самой.

Милдрет нырнула наружу, и обернулась на секунду – Грегори, сидевший на кровати, выглядел одиноким и потерянным. Никаких признаков того, что за ночь он догадался, с кем ему предстоит жить, молодой Вьепон не проявлял. Не хотелось оставлять его одного, но, подумав, Милдрет решила, что чем раньше начнёт, тем раньше сможет вернуться к нему.

Она отцепилась от косяка и, оглядевшись, чтобы понять, куда их поместили, направилась в сторону кухни.

С кухаркой справиться было легко. Сначала та заявила было, что завтракать положено за общим столом. Потом, когда Милдрет сказала, что Грегори не может покинуть своих покоев, попыталась бултыхнуть ему в миску пшеничной каши.

Милдрет желудок свело от вида густой жижи, сама бы она сейчас съела и её, но, поскольку еду надо было нести Грегори, решила поспорить ещё.

– Молодой наследник плохо себя чувствует, – заявила она. – Ты же не хочешь отвечать перед ним и его отцом?

Кухарка наградила Милдрет злым взглядом и бултыхнула в миску ещё и ломоть мяса.

Милдрет проследила взглядом его путь и продолжила:

– Я понимаю, что ты не ждала моего прихода, но к обеду я рассчитываю на соответствующую статусу моего господина еду и посуду.

Она взяла миску и направилась обратно к башне.

Грегори лежал на кровати, глядя в потолок. Он явно пребывал в апатии, но Милдрет решила пока не обращать на это внимания и, поставив миску рядом с кроватью, снова вышла, теперь уже за водой.

Новый господин вызывал у неё противоречивые чувства.

Грегори сам по себе притягивал её как магнит. И если бы Милдрет дали волю выбирать, она бы его с ложечки кормила три раза в день – таким умилительным было его красивое лицо, когда Грегори злился или обижался.

В то же время Грегори она никогда не воспринимала как господина. Теперь в голове у Милдрет снова всплывал тот день, когда она попала в плен. Всё могло бы обернуться по-другому: если бы не рыцарь, напавший на неё с фланга – сейчас Грегори был бы её слугой. При мысли об этом Милдрет скрипела зубами, набирая воду. Сама она сполоснула лицо в реке – хотелось куда большего. Погрузиться в воду целиком, смыть с себя грязь и расчесать волосы, но на улице уже стояла осень, недолгое солнечное утро сменилось мелким дождиком, разбивавшим в клочья дорожную грязь, и купаться в реке был не сезон – а когда она в последний раз погружалась в горячую воду, Милдрет вспомнить уже не могла.

Она вернулась в башню и, поставив воду для умывания рядом с миской каши, заметила, что там осталась половина. Кусок мяса тоже стал меньше, но всё ещё лежал в ней.

– Помочь вам одеться? – спросила Милдрет, выпрямляясь и склоняя голову в лёгком поклоне, как того требовали приличия. Всё ещё безумно хотелось есть, но, судя по тому, что господин оставил мясо, он сам ещё собирался вернуться к еде.

Грегори окинул её злым взглядом.

– Сядь, – приказал Грегори, снова отворачиваясь, – и поешь.

Судя по его тону, утренняя раздражительность ещё не прошла, и Милдрет сочла за благо без лишних вопросов выполнить приказ.

Пока она запихивала в рот остатки каши, старательно обходя кусок баранины, лежавший в ней, Грегори придвинулся к ней поближе. Его пристальный взгляд начинал смущать Милдрет, но рот был занят едой.

– Мясо тоже ешь, – приказал Грегори, увидев, что больше в миске не осталось ничего. Он продолжал пристально наблюдать, как двигаются челюсти пленницы. У шотландки был на удивление красивый, хоть и неправильный немного, изгиб подбородка, а когда она жевала – между ухом и щекой образовывалась ямочка, которую так и хотелось поцеловать.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Грегори, когда Милдрет оставила миску и благодарно склонила голову.

Ему ужасно хотелось задать ещё один вопрос: как её на самом деле следует называть? Но впервые в жизни Грегори оказался смущён и не мог заставить себя произнести вслух то, что варилось у него в голове.

– Спасибо, господин, хорошо.

– Ты лжёшь.

Милдрет промолчала.

– Иди сюда, – приказал Грегори и отодвинулся к стене. – Согрей меня.

Милдрет сглотнула. Теперь, когда она немного пришла в себя, мысль о том, чтобы обнять обнажённое гибкое тело Грегори, казалась ей почти крамольной. Внизу живота погорячело, когда она только представила, как опускается на кровать рядом с ним, а когда Милдрет осознала это – ещё и щёки её залились румянцем при мысли о том, что сейчас Грегори обнаружит, кто лежит в его объятьях.

– Ну же! Чего ты ждёшь? – Грегори продолжал смотреть капризно и зло, и Милдрет, скинув башмаки, нырнула к нему под плед и прижала господина к себе.

Грегори шумно дышал ей в шею, а у своего бедра Милдрет ощутила его напряжённую плоть.

На секунду взгляды их встретились. Милдрет невыносимо захотелось, чтобы взгляд этот перерос во что-то большее – в поцелуй или во что-то ещё. Но Грегори только прислонился лбом к её лбу, прикрыл глаза и зашептал:

– Они сказали, я не выйду отсюда. Пока не вернётся отец. Он может вернуться через полгода. А может не вернуться вообще. Понимаешь?

Милдрет кивнула.

Грегори зажмурился.

– Я же… Я же всё сделал правильно. Люди были благодарны мне! Только Тизон… – горло Грегори сдавил спазм и, озарённый внезапным пониманием, он распахнул глаза: – Почему Тизон не помог мне? Ведь я всё ещё служу ему! Ведь отец сказал ему заботиться обо мне! Почему… Почему он ничего не сделал? Почему хотя бы не предупредил меня?

Милдрет молчала, не понимая из этого невнятного бормотания ничего, кроме, пожалуй, одного – Грегори предали, и теперь сам он стал невольником в собственном замке.

– Твой отец вернётся, – Милдрет поймала в ладонь его лицо и, задержав на секунду пальцы на щеке, провела ими к затылку, разбирая на прядки длинные волосы. – Всё будет хорошо.

Грегори закрыл глаза и покачал головой.

– Я так устал от них всех. Я так ненавижу этого… этого… – Грегори стиснул зубы. – Что он с тобой сделал? Как посмел отобрать тебя у меня? Как ты посмела подчиняться ему? – с каждой фразой голос Грегори становился всё сильнее и злей, но стоило ему произнести последние слова, как Милдерт вздрогнула, моментально осознав, что её раскрыли, а в следующую секунду Грегори резко надавил Милдрет на плечи, опрокидывая на спину, и, уже нависая над ней, спросил: – Как ты посмела вставать на колени перед ним?

Милдрет молчала. Язык не слушался. Чёрные глаза, теперь снова полные ненависти, были так близко, что проливавшаяся из зрачков темнота затапливала с головой, обволакивала её. Она хотела купаться в этом взгляде, не чувствуя ничего, кроме него, но голос Грегори нарушил наступившую было гармонию, когда тот рявкнул:

– Отвечай!

Милдрет сглотнула.

– Прости, – только и смогла выдавить она.

– Ни перед кем больше не смей вставать на колени, кроме меня! Ты поняла? Никого не смей господином называть! Ты моя!

Милдрет машинально кивнула. Взгляд Грегори лишал её воли, а руки сами, вместо того, чтобы оттолкнуть мальчишку, который был немногим сильнее её, поползли по его обнажённой пояснице, изучая и лаская.

Взгляд Грегори смягчился. Милдрет почти видела, как он тает от каждого прикосновения. И только когда руки её, обнаглев, почти подобрались к ягодицам господина, тот вскинулся и непонимающе посмотрел на неё.

– Что ты делаешь? – спросил Грегори.

Милдрет замерла. Она и сама не знала, что творили её руки – только то, что от этих движений вжимавшаяся в её бедро плоть Грегори наливалается кровью сильней, а у неё самой сердце бьётся всё быстрей, и кровь всё сильнее шумит в ушах.

Грегори выпутался из её рук и быстро сел, спустив ноги на пол.

– Как тебя называть? – спросил он не поворачиваясь к ней.

Милдрет молчала, боясь отвечать, хотя и понимала, что ей уже нечего не скрыть.

– Я спросил, как твоё имя! – рявкнул Грегори поворачиваясь к ней и снова наваливаясь всем телом.

– Милдрет… – выдохнула Милдрет и прежде, чем Грегори успел спросить что-то ещё, пробормотала: – Я не хотела ничего скрывать! Лорд Вьепон сам…

– Он знает? – перебил её Грегори.

Милдрет покачала головой. Врятли Вьепон позволил бы девушке стать его пажом.

– Хорошо, – сказал Грегори, – никому кроме меня не нужно знать.

Он прекрасно понимал, что если кто-то узнает, что шотландец – на самом деле шотландка, пленницу тут же у него отберут.

– Помоги мне одеться, – приказал он и снова отвернулся. Вообще-то, до сих пор Грегори вполне справлялся сам, но теперь ему вдруг неимоверно захотелось испробовать все прелести своего нового положения. К тому же, когда руки Милдрет скользили по его телу, Грегори уносило куда-то далеко в полёт, и он не собирался упускать возможность испытать это чувство лишний раз.

Милдрет, кое-как успокоив дыхание, выбралась из постели и принялась выполнять приказ. Затем точно так же она помогла Грегори умыться, и, когда уже собиралась вынести грязную воду, Грегори негромко произнёс, так что Милдрет даже не была уверена, что тот обращается к ней:

– Мне нужно поговорить с Тизоном. Я хочу понять.

Милдрет замерла у самой двери и обернулась к нему.

– Хотите, я его позову? – спросила Милдрет.

Грегори закусил губу.

– Не знаю, – сказал он. – Нет. Сейчас ты вынесешь воду, и мы отправимся на тренировку. Мне обещали, что я буду заниматься с мечом каждый день. Тогда ты отвлечёшь охрану, а я попробую найти Тизона.

Милдрет кивнула.

– Пока это всё. Иди. И… Милдрет, ты помнишь, о чём я говорил?

– Нет, господин.

– Нужно найти тебе меч. Ты будешь тренироваться со мной. А потом, возможно, станешь делать кое-что ещё.

Глава 24

Сундук с оружием они тащили вместе – просто потому что ни Милдрет, ни Грегори не подняли бы его в одиночку. Внутри лежали меч, щит и кинжал, а так же полный кольчужный доспех, в который Милдрет предстояло облачить Грегори.

Сама эта процедура могла бы занять у неё полдня, потому что до сих пор она не застёгивала ничего подобного даже на себе – в её семье мало кто носил тяжёлые доспехи, а оруженосцем, в отличие от Грегори, она никогда не служила.

Грегори же поглядывал на её мучения с откровенной насмешкой. Для него ежедневное одевание Тизона было естественным, как завтрак. Он мог позволить себе не носить воду, да и на кухню совался не часто, предпочитая раздавать поручения тем, кто попадался под руку, но обслуживание доспеха и оружия, чистка лошади и кормление сокола всегда были только его делом. Ему даже нравилось касаться ледяного блестящего металла, как нравилось и гладить по взмыленным бокам гнедого английского коня.

– Надо достать тебе лошадь… – мечтательно произнёс он.

Милдрет, в который раз пытавшаяся затянуть непослушный ремешок, приподняла на него мрачный взгляд и спросила:

– Зачем?

– Будем ездить на прогулки по берегу реки… – на губах Грегори заиграла мечтательная улыбка.

– Мы под арестом, господин, – сухо напомнила Милдрет, и взгляд Грегори тут же снова стал злым. Он шагнул вперёд и тихо произнёс над ухом Милдрет:

– Брось это.

Милдрет вопросительно посмотрела на него.

– Ремни брось. А лучше пряжку оторви. И иди попроси новую у Альберта. Это тот, что справа.

Милдрет бросила быстрый взгляд на двух охранников и кивнула. Срезав пряжку с ремня, она направилась к ним и принялась спрашивать, можно ли где-то достать новый ремешок.

Грегори тем временем собственными усилиями выбрался из кольчуги и, проверив, не наблюдает ли за ним стража, шмыгнул за ближайший угол.

Тизона найти оказалось довольно легко – он, как всегда в это время, сидел за столом на верхнем этаже своей башни и делал какие-то пометки на карте в тех местах, где располагались сторожевые посты.

Увидев Грегори, он замер в недоумении, так что тот смог войти и прикрыть дверь за собой. Когда Грегори шагнул внутрь, Тизон, напротив, сделал шаг назад.

– Почему ты мне ничего не сказал? – спросил Грегори, делая ещё шаг вперёд.

– О чём? – по лицу Тизона проскользнула тень.– О, да, великолепно! Глава рыцарей не знает, что его людям приказали сторожить его оруженосца?

Тизон нахмурился.

– Не хотелось бы говорить этого, но не все рыцари в замке теперь подчиняются мне.

– Как это понимать?

– Очень просто. Сэр Генрих, напуганный угрозой заговора, выделил десятерых рыцарей, которые теперь составляют его личную охрану. Они подчиняются только лично ему.

Грегори с недоверием смотрел на него.

– Это правда, – в голосе Тизона проскользнуло раздражение, – и хочешь знать, почему он так испугался?

– Почему? – не слыша собственного голоса, спросил Грегори.

– Кто-то донёс ему, что ты подговаривал рыцарей в походе на землю Армстронгов. Подговаривал против него.

Грегори отступил на шаг назад.

– Не понимаю… – медленно произнёс он.

– Теперь всех их допрашивают. И кое-кого наверняка казнят.

– Но зачем им сознаваться? Они же понимают, что…

– Не важно, виновны они или нет, Грегори. Сэру Генриху нужно утвердить свою власть. Показать, что заговорщики будут платить.

– Но если он казнит невиновных, то настроит против себя остальных!

– Это работает по-другому, Грегори. Прежде чем соваться во взрослые дела – постарайся повзрослеть.

Грегори молчал, силясь справиться со злостью, заполнившей его до краёв.

– И больше не приходи ко мне. Я не хочу, чтобы меня тоже начали подозревать.

Грегори только и смог, что сжать кулаки.

– Но я должен служить тебе. Как я стану рыцарем, сидя в башне? – спросил он, когда в голове его немного прояснилось.

– Это не то, что должно нас сейчас интересовать. Жди, когда вернётся твой отец. Уходи, Грегори. Твой визит компрометирует меня.

Грегори стиснул зубы, но с места не сдвинулся.

– Стража! – крикнул Тизон тогда. Грегори попятился к двери и выскочил наружу, не став дожидаться, когда его вытащат силком.

Какое-то время Грегори бродил по двору и стенам замка, пытаясь привести чувства в порядок. Впервые в жизни ему наносили удар вот так – не враг, а тот, кого он считал почти что отцом.

Предательство Тизона не укладывалось в голове.

Он долго стоял, вглядываясь в северные пустоши и почти жалея о том, что вообще вернулся в замок. И только развернувшись и обнаружив, что во дворе начинается какая-то шумиха, вспомнил наконец о том, что заставило его поступить именно так.

– Милдрет… – выдохнул он, и сердце забилось бешено, а время, казалось, замедлило свой бег.

Там, внизу, устанавливали колодки. Двое рыцарей стояли поодаль от сооружения, а между ними стояла стройная фигурка Милдрет. Она казалась несоразмерно маленькой рядом с двумя взрослыми воинами, и на Грегори с новой силой нахлынула злость, когда он увидел, что Милдрет берут под руки и, не обращая внимания на то, что она едва может касаться земли ногами, тащат вперёд к эшафоту.

Грегори рванулся к ближайшей лестнице, поскальзываясь на влажных после дождя камнях, едва не рухнул сам головой вниз, но в последний момент сбалансировал и, лишь вывернув ногу под неестественным углом, устоял. Не обращая внимания на боль, он бросился через двор туда, где намечалась расправа, уже издалека крича:

– Стоять! Именем сэра Роббера, стоять!

Рыцари остановились. Замерли и крестьяне, устанавливавшие дыбу. Все, включая праздных зевак, столпившихся кругом, теперь смотрели на него.

– Стоять! – Грегори остановился и попытался привести дыхание в порядок. – Что вы делаете с моим слугой?

– Приказ сэра Генриха, – неуверенно сказал один из крестьян и вопросительно посмотрел на рыцаря, удерживавшего Милдрет.

– Твой слуга, как и ты сам, нарушил приказ лорда Вьепона, – произнёс один из рыцарей. Вблизи Грегори узнал наконец Альберта, который должен был охранять его ещё с утра.

– Он выполнял мой приказ!

– Хочешь в колодки вместо него?

Грегори замолк и, стиснув кулаки, перевёл взгляд на Милдрет. Та смотрела спокойно, будто не ожидала от него ничего, и это завело Грегори больше всего.

– Никто не смеет наказывать моего слугу, кроме меня! – прошипел он, шагая вперёд. – И я не знаю, как лорд Вьепон сумел отдать тебе приказ, если он сейчас далеко в Палестине!

По рядам крестьян прошёл шепоток, а когда Грегори обвёл ледяным взглядом толпу – мгновенно наступила тишина.

– Я – сын лорда Вьепона, – Грегори снова развернулся к сэру Альберту. – Если мой отец вернётся, он заставит тебя ответить за то, что ты оскорбил его наследника. Если же он не вернётся – я сам посажу в колодки тебя. Уверен, что променяешь свою честь и свою жизнь на полгода за верхним столом?

Грегори остановил взгляд на сэре Альберте, и какое-то время тот так же пристально смотрел на него, а затем отвёл взгляд.

– Освободить мальчишку, – приказал он. Затем снова вскинул взгляд на Грегори. – Только из почтения к твоему отцу.

– Само собой.

Грегори шагнул к эшафоту и, подхватив на руки Милдрет, понёс её через двор.

– Опять ты во что-то влипла, – тихонько сказал Грегори.

Милдрет не стала спорить. Она и без того еле держалась на ногах.

Только поднимаясь на второй этаж, Грегори заметил, что Милдрет с трудом наступает на правую ногу.

– Что произошло? – спросил он строго, укладывая её на кровать и опускаясь рядом с ней.

Милдрет прикрыла глаза.

– Я просто спросила про пряжку… хотела потянуть время, но второй… сэр Оливер… обернулся… и увидел, что тебя уже нет…

Милдрет покачала головой.

– Прости.

Грегори поджал губы и на секунду прикрыл глаза.

– В следующий раз будь осторожней, – сказал он, а про себя подумал: «Нам обоим нужно быть осторожней теперь». – Что у тебя с ногой?

Милдрет покачала головой.

– Это давно уже… – сказала она. – Никак не пройдёт.

Грегори нахмурился и, положив руку ей на бедро, несильно сжал. Милдрет чуть обмякла и выгнулась навстречу, наслаждаясь этим прикосновением, таким непохожим на все те, что она испытывала до сих пор. Грегори даже забыл ненадолго о том, что собирался сделать – он любовался нежным горлом, выставленным напоказ, будто для поцелуев, выгнутым дугой телом, запрокинутой головой и ресницами, трепетавшими будто крылья бабочки на ветру. Рука его против воли двинулась совсем не туда, куда следовало, пропутешествовала по животу Милдрет в направлении груди и остановилась, когда до Грегори дошло, что он делает. Он качнул головой, развеивая наваждение, и, проведя рукой вниз, сжал ногу Милдрет ещё раз, теперь ближе к колену. Та легонько застонала. Грегори спустился ещё ниже, и, когда стиснул пальцы в третий раз, Милдрет вскрикнула в голос и распахнула глаза, полные обиды.

– Тихо, – Грегори мягко накрыл её губы другой рукой. Они были мягкими на ощупь и тёплыми, так что Грегори с трудом подавил желание перейти к изучению этого места на теле пленницы. – Лежи, я травницу позову и попрошу обед.

– Я сама, они не то принесут.

– Ничего, переживу.

Грегори встал и, подойдя к двери, постучал в неё. Дверь приоткрылась, и в щели тут же показалось лицо одного из рыцарей.

– Вы избили моего слугу, – сказал он. – Если хотите, чтобы я забыл об этом – позовите травницу и принесите еды.

Рыцарь выглядел недовольным, но, пробормотав что-то неразборчивое, стал выполнять приказ. Дверь закрылась, а когда открылась в следующий раз, на пороге уже стояла травница – пожилая полноватая женщина с растрёпанными волосами и подносом в руках.

– Что теперь? – спросила она недовольно.

– Колено посмотри, – приказал Грегори и сам сел в изголовье кровати, чтобы лучше видеть, как женщина будет выполнять свою работу.

Прощупав колено, та покачала головой.

– Почему не заметила в прошлый раз? – спросил Грегори резко, поймав её встревоженный взгляд.

– Да ничего страшного, – поводив пальцами по ноге Милдрет ещё некоторое время, сказала она. Милдрет тем временем стискивала зубы от боли и в какой-то момент невольно вцепилась в руку Грегори, оказавшуюся на подушке рядом с её рукой. Грегори вздрогнул, почувствовав её прикосновение, но тут же перехватил ладонь девушки и стиснул в собственных пальцах, передавая той своё кажущееся спокойствие. Внутри у Грегори по-прежнему была сумятица, но он не собирался показывать это при чужих.

– Просто молоденький ещё, – продолжила травница, – надо бы не запустить. А у него сегодня ещё хуже, чем вчера. Бегал куда? Тяжести таскал?

Милдрет молчала.

– Дрался может быть?

– Не будет, – отрезал Грегори. – Ни таскать, ни бегать, ни всё остальное. Ты сейчас можешь чем-то помочь?

Травница кивнула.

– Я вечером отвар принесу. Пусть полежит пару дней – а там, может, воспаление пройдёт.

Поблагодарив травницу, Грегори выпроводил её вон и принялся за обед. Как и накануне, половину он оставил Милдрет и ещё какое-то время сидел, наблюдая, как та ест. За те месяцы, что они не виделись, Милдрет заметно исхудала. Губы её обветрились, а под глазами залегли тени, которых раньше Грегори не замечал.

«Если бы у меня был дворец в столице, – подумал он, – я бы купал её в благовониях. Запер бы дома, чтобы она не смела портить руки мечом. Хотя нет, я всё-таки хочу, чтобы она занималась со мной с мечом…» – где-то на этом месте в мыслях Грегори начинался сумбур, потому что он никак не мог решить, чего же он хочет от невозможно красивой шотландки, которая сидела перед ним.

Он вроде бы и понимал, что Милдрет не годится ему в невесты и относиться к ней как к благородной даме было бы смешно, и в то же время хотел от неё того, о чём шептались мальчишки – держать её за руки, целовать ключицы… И конечно, всё это – и руки, и ключицы – должно было быть нежным и холёным.

С другой стороны, Грегори равнодушен был к деревенским болтливым девчонкам и к высокомерным, будто шест проглотившим аристократкам, которых видел в столице. Он не хотел делать из Милдрет одну из них. Он хотел, чтобы Милдрет была Милдрет. Чтобы можно было ходить с ней вместе на реку, хвастаться новыми трюками, которые он научился делать на коне… Хотелось ещё раз повторить тот упоительный момент, когда он увидел Милдрет в первый раз, когда их взгляды встретились на острие жизни и смерти – и миг этот хотелось растянуть на всю жизнь.

– Я занимаю твою кровать? – спросила Милдрет неловко, пытаясь сесть.

Грегори в недоумении посмотрел на неё. Потом так же растерянно огляделся по сторонам. Кроме его кровати в комнате были ещё два сундука, а больше не на что было сесть, не то что лечь.

Вообще-то, если бы не нога, Милдрет можно было бы уложить и на сундуке – в столице самого Грегори клали спать именно так. Но Грегори этого до жути не хотел, потому что тогда нельзя было бы ощупывать Милдрет со всех сторон, обнимать и прижимать к себе.

– Нет, – сказал он и сам подтолкнул Милдрет вглубь кровати, чтобы улечься рядом с ней. – Будешь спать со мной. Будешь согревать мне постель зимой.

Милдрет закрыла на секунду глаза. Её стремительно отпускало. Прошлую зиму она провела на полу, и это была самая страшная зима в её жизни, а ведь тогда сэр Генрих ещё считал её заложником, а не пленницей.

– Ты чего? – спросил Грегори.

Милдрет покачала головой и ткнулась лбом ему в плечо, забывая, что между ними пролегла пропасть, что Грегори был господином, а она – его служанкой.

Грегори тут же притянул её к себе и, стиснув на секунду, погладил осторожно по спине.

– Всё хорошо, – прошептала Милдрет, не открывая глаз, и вопреки словам судорожно стиснула пальцы у Грегори на плече.

– Я ей правду сказал, – произнёс Грегори растерянно, всё ещё не понимая, что должен говорить, – ты полежи несколько дней. Я рыцарей заставлю нам служить. Не станут же они меня голодом морить.

Милдрет кивнула и плотнее прижалась лбом к его плечу. Первый накативший на неё приступ острой жалости к себе уже прошёл, и теперь она просто пользовалась тем, что Грегори позволяет себя обнимать. Ни с кем Милдрет до сих пор не была настолько близка физически, как с Грегори сейчас, и эта возможность просто обнять кого-то, погрузиться в чужое тепло, оказалась неожиданно сладкой.

Рука Грегори тем временем перебралась к ней на затылок и принялась разбирать спутанные волосы по прядкам. Пальцы его то и дело легонько щекотали основание шеи Милдрет, заставляя ту улыбаться.

– Завтра же нужно достать тебе гребень, – сказал он.

– Зачем?

– Хочу, чтобы ты услаждала мой взор.

Милдрет хихикнула.

– Тогда и тебе тоже.

– А мне зачем? – фыркнул Грегори. – Не собираюсь никого услаждать!

Милдрет приподняла голову и, продолжая улыбаться, посмотрела на него.

– Ты очень красив, Грегори. Это будет располагать к тебе людей не хуже твоих угроз.

Грегори прикусил губу. Взгляд его невольно упал на губы Милдрет, двигавшиеся совсем рядом с его собственным ртом, и все усилия сосредоточились на том, чтобы удержать себя в руках.

– Хорошо, – только и смог выдавить он. Затем, резко высвободившись, отвернулся и, подложив локоть под голову, сделал вид, что собирается спать.

Глава 25

Грегори изнывал от безделья.

Он не привык сидеть в помещении целыми днями и медленно сходил с ума от того, что нельзя было хотя бы просто размять ноги.

Поначалу его забавляла новая игрушка – на Милдрет можно было смотреть, можно было её трогать, а можно было слушать, как она рассказывает о мире за пределами границы – в чём-то схожем, а в чём-то совсем другом.

– Ты там была воином? – спрашивал Грегори, глядя в узкий просвет бойницы.

Милдрет пожимала плечами.

– Как и ты. Должна была со временем стать.

Грегори улыбался. Он никогда не встречал в замке равных себе. Столичные мальчишки были высокомерны и совсем не похожи на него, крестьянских же детей он никогда не ставил на один уровень с собой.

На второй день Грегори выпросил у травницы гребень – простой, деревянный, какой ей было бы не очень жалко отдать.

Теперь по утрам он сидел и расчесывал волосы Милдрет. Процедура успокаивала и позволяла лишний раз прикоснуться к своему наваждению. А потом Милдрет становилась красивой – как сказочная фейри, отнимала у него гребень и сама принималась расчёсывать Грегори.

К концу недели травница разрешила ей вставать и перестала приходить – только оставила несколько пучков трав для ноги.

Теперь Грегори молча завидовал Милдрет, которая, по крайней мере, могла ходить на кухню и за водой.

Сам он выбирался по утрам на тренировку на пару часов, дубасил мечом манекен и возвращался в башню на остаток дня. При этом его не оставляло чувство, что и эту вольность ему в любой момент могут запретить.

Из Милдрет получился хороший слуга. Она с неизменным тщанием завязывала на Грегори одежду, оглаживала каждую складочку – не забывая пройтись руками и по бокам и бёдрам, хотя в этом не было особой нужды. Всегда доставала лучшую еду и никогда не огрызалась. Тяжело давался ей только доспех, и тут Грегори приходилось помогать ей, в четыре руки с ней застёгивать те пряжечки, до которых Грегори мог дотянуться сам. Милдрет при этом почему-то улыбалась, но ничего не говорила.

Грегори, тем не менее, день изо дня думал, как ему выбраться из башни. Ненависть к сэру Генриху постепенно остывала, но мысль о том, что он может провести в башне всю жизнь, он рассматривать не хотел.

Грегори боялся теперь связываться с теми рыцарями, которые совсем недавно готовы были его поддержать – он не знал, кто из них оказался предателем, а тех, кто предателем не был, не хотел подставлять.

Были в замке и другие недовольные сэром Генрихом, в этом он не сомневался. В первую очередь Седерик, лишившийся прежнего статуса, и отодвинутый за нижний стол капеллан, но с ними Грегори никогда лично дела не имел.

Седерик был для него чем-то столь же нерушимым, как и Тизон, но куда более далёким. Капеллана же он недолюбливал, потому что тот любил поговорить о спасении грешной души. В каком-то смысле Грегори даже понимал, почему сэр Генрих не хочет сидеть с ним за одним столом.

В конце октября зарядили дожди, и в башне стало промозгло и сыро. Грегори ходил кругами, не зная, чем себя занять. На тренировки он выбираться перестал, опасаясь, что в такую погоду может заржавить меч.

Милдрет сидела на соломе у дальней стены и чистила доспех. Она занималась этим целыми днями, и постепенно это начинало Грегори раздражать – доспеху уделялось больше внимания, чем ему.

В один прекрасный день Грегори попросту подошёл к Милдрет и наступил на кольчугу, лежащую на полу, вырывая её у девушки из рук. Милдрет, привыкшая к подобным выходкам, только подняла на него вопросительный взгляд.

– Тебе больше нечем заняться?

– А тут много развлечений?

Милдрет пожала плечами.

– Когда я жила в монастыре, – Милдрет задумчиво посмотрела в окно, – там тоже было так же тихо и мрачно, как здесь. Но там можно было читать. Я думаю, монахи учат библию наизусть именно потому, что им больше нечем заняться в своих монастырях.

– Ты умеешь читать? – Грегори присел на корточки напротив неё.

Милдрет кивнула.

– Только читать здесь всё равно нечего, – ответила она. – Но кольчугу чистить тоже ничего. Хоть для чего-то я в руках оружие держу.

Их взгляды встретились, и оба усмехнулись. На секунду Грегори залюбовался оказавшимся слишком близко лицом, а затем качнул головой и произнёс:

– Не скажи. Монахи и у нас тут есть… – на губах у него заиграла улыбка, кусочек мозаики наконец стал складываться в картинку. – Сходи-ка ты, Милдрет, к капеллану, попроси у него писание, бумагу и перо. Скажи, я хочу обратиться к вере и буду выписывать для себя отрывки из Евангелия.

Милдрет подняла бровь.

– Ты, правда, думаешь, что делать выписки из библии намного веселей, чем просто сидеть взаперти?

Грегори усмехнулся.

– Я вообще не умею писать, – он хлопнул Милдрет по плечу. – Иди. И бумаги побольше принеси.

У Грегори уже мелькали мысли отыскать монаха, который смог бы передавать от него письма на свободу. Он думал даже позвать исповедника, но слишком хорошо знал, что исповедь часто доходит до ушей господина.

Теперь же оказалось, что у него под боком всё это время находился собственный монах.

Капеллан просьбе удивился, но удивления своего не показал. Напротив, давая Милдрет то, что та просила, сказал, что будет рад и сам почитать выписки, которые сделает юный лорд.

– Так и сказал? – уточнил Грегори, когда Милдрет пересказывала разговор ему.

– Так и сказал.

– Юный лорд?

Милдрет запнулась, а затем усмехнулась, поняв, что Грегори имеет в виду.

– Да, именно так.

– Очень, очень хорошо, – Грегори заметно повеселел. Писать он, в самом деле, не умел, но тем же вечером надиктовал Милдрет несколько записок: одна из них была адресована капеллану, другая Седерику, третья – Добу Воробью. Подписей не было ни под одной.

– Эти две я передам, – сказала Милдрет, посыпая песком результат. – Но Добу…

– Боишься? – Грегори усмехнулся. Милдрет сердито посмотрела на него.

– Я для тебя готова сделать всё, что в моих силах, Гре… господин. Но если бы я могла выбраться за пределы замка… – Милдрет запнулась, поняв, что если бы даже и могла выбраться, всё равно оставалась бы здесь, с Грегори. Впрочем, сути это не меняло – пробраться к Воробью она не могла.

Грегори завалился на кровать и закусил губу, размышляя.

– Седерик в прошлый раз первым предложил мне переговорить с Воробьём. Может быть, он и смог бы передать записку?

Милдрет покачала головой, здесь она ничего посоветовать не могла.

– Погоди тогда относить это письмо, – сказал Грегори после долгой паузы, и в голосе его звучало сожаление, – сначала удостоверимся, что Седерик на нашей стороне.

– Как ты собираешься это проверить?

Грегори бросил на неё быстрый взгляд и пожал плечами.

– Если в ближайшее время нас не заберут на допрос, значит, Седерик не собирается нас предавать.

Грегори встал и подошёл к Милдрет вплотную, вглядываясь в серые, как горный хрусталь, глаза.

– А это правда? То, что ты сказала? – спросил он.

– Что? – Милдрет подняла бровь.

– Что ты бы для меня сделала всё?

– Да, – Милдрет попыталась отвести взгляд, но Грегори поймал её лицо в ладонь и развернул к себе.

– Но почему? Я же твой враг. Я виноват, что ты теперь в плену.

Милдрет мягко отвела его ладонь. Она коснулась губами жёстких пальцев Грегори – это никак не походило на то, как ей приходилось целовать руку сэра Генриха – и всё-таки отвернулась, но и теперь продолжала удерживать ладонь Грегори в своих руках.

– Меня везли в монастырь. Я бы снова оказалась в заточении. Я как раз вышла на улицу и думала о побеге, когда увидела, как ты несёшься на меня.

Уголок губ Грегори дёрнулся вверх.

– А потом увидела твоё лицо, – продолжила Милдрет, – и замерла. Не смогла нанести удар. Ты меня пленил, Грегори, хоть твой меч и был выбит из рук, и я… – она сглотнула, – я жалею только о том, что оказалась пленницей твоего дяди, а не твоей.

Грегори рванулся вперёд, обнимая её, прижимая лицом к плечу.

– Ты моя, – жёстко сказал он. – Всегда была только моей.

Милдрет кивнула и оплела его тело своими руками.

– Но это не значит, что я не скучаю по свободе, – после долгой паузы сказала она. – Я бы хотела оказаться на свободе с тобой. Хотела бы держать меч или нестись на лошади над бесконечной ароматной травой… И чтобы ты был со мной рядом.

– Так и будет, – тихо сказал Грегори и провёл рукой вдоль её позвоночника, – подожди немножко, Милдрет.

Милдрет улыбнулась ему в плечо.

– Я жду.

Грегори не понимал, что с ним происходит. В какой момент Милдрет перестала быть просто желанным трофеем и стала по-настоящему заполнять его жизнь. И дело тут было не в том, что они постоянно находились рядом – напротив, это временами раздражало и служило причиной небольших ссор. Просто он всё чаще замечал, что делает нечто неподобающее поведению хозяина со слугой – тянется коснуться Милдрет, спрашивает, чего бы та хотела сама.

Все слуги спали на лежанках у ног хозяев, и только Милдрет спала на кровати с Грегори, обнимая его. Тому была хорошая причина – холодный воздух, проникающий сквозь лишённое ставен окно. Но Грегори всё время казалось, что Милдрет, как и он, знает, что они спали бы так даже в адской духоте.

Все слуги в замке питались тем, что оставлял им господин. Грегори же уже через пару недель приказал Милдрет брать на кухне две порции еды и на все вопросы отвечать, что наследник болен, и ему нужно много есть. На деле они всё делили пополам – и когда Грегори снова стал выходить во двор заниматься с мечом, отпрыгав час напротив чучела, он передавал оружие Милдрет и наблюдал, как занимается она.

Седерик довольно быстро прислал ответ и заверил Грегори в своей готовности стать связующим звеном между ним и Воробьём.

Связующее звено Грегори было не нужно, напротив, он как можно скорее хотел установить контакт напрямую, но для начала Седерик вполне мог передать первое письмо.

Переписав его – вернее передиктовав – он приказал Милдрет сжечь первый вариант. Во втором же значилось, что в полночь в третью ночь новолуния из бойницы будет сброшена верёвка, к которой люди Воробья смогут прикрепить своё письмо.

Верёвку тоже предстояло искать Милдрет, но этот вопрос решился довольно легко – она стащила на конюшне моток бечевы, когда ходила проведать по просьбе Грегори коня. Конь застоялся без езды, о чём Милдрет и сказала, вернувшись в башню и привязывая бечевку к ножке кровати.

В назначенное время верёвка была спущена вниз ещё с одним письмом, а через некоторое время рывки показали, что послание принято и пленники получили ответ.

– Дарагой лорд… – Милдрет хихикнула, зачитывая письмо вслух, но заметив, как насупился Грегори, тут же замолкла, – рад вам памочь. Скажите, нужно ли вам что? Можем передать еду, оружие или что-то ещё. Наш господин вы и никто другой.

Дочитав, Милдрет посмотрела на Грегори.

Тот встал с кровати и прошёл по комнате от стены до стены.

– Всё же хорошо, – удивлённо произнесла Милдрет.

Грегори резко развернулся к ней лицом.

– Что смешного в письме? Что он назвал меня лордом?

Уголок губ Милдрет пополз вверх, но она заставила его оставаться на месте.

– Нет! Просто он забавно перевирает слова…

Грегори резко метнулся к ней и замер, глядя прямо в глаза:

– Думаешь, если человек не умеет писать, это смешно?

Милдрет моргнула и, не сдержавшись, расхохоталась. Она не смогла успокоиться, даже когда Грегори вздёрнул её на ноги и, хорошенько встряхнув за плечи, прижал к стене.

Грегори какое-то время сжимал её так, но, то ли поняв, что это не производит эффекта, то ли так и не придумав, что сделать ещё, отпустил и, отвернувшись, отошёл к окну.

Милдрет, успокоившись кое-как, отложила письмо и подошла к нему со спины, а затем опустила подбородок на плечо.

– Грегори, хочешь, научу?

Грегори шумно сопел, но не отвечал.

Милдрет оплела его руками, прижимая спиной к своей груди, и тут же обнаружила, как нарастает возбуждение. Она ничего не могла с собой поделать. Каждый раз ей казалось, что если Грегори заметит, как ведёт себя её тело, какие мысли посещают Милдрет в отношении господина – разозлится ещё сильней. Но когда Грегори был таким, его невозможно было не обнимать, и любые желания уступали одному – желанию вернуть улыбку на его лицо.

– Это женское занятие, – буркнул Грегори, накрывая руку Милдрет, оказавшуюся у него на животе, своей ладонью.

Живот у Грегори был горячий на ощупь и плоский, и если бы не смущение, Милдрет обнимала бы его так гораздо чаще, чтобы ощутить эту приятную жёсткость под своей рукой.

– Ну не хочешь – не научу, – Милдрет снова не смогла сдержать улыбки.

– Хочу.

С того дня по несколько часов за вечер они в самом деле проводили, разбирая писание. Грегори сидел на кровати или на полу с книгой в руках, а Милдрет у него за спиной – обнимая за пояс или нависая над плечом. Милдрет читала слово по буквам, а затем целиком, а Грегори сначала повторял за ней, а затем стал произносить с ней хором, пока наконец не стал разбирать целые предложения. Читал и писал он пока хуже Доба Воробья, но процесс обучения ему нравился, и продвигалось дело хорошо.

Затем наступила зима – мокрые хлопья снега залетали в окно, и теперь уже в башне в самом деле можно было сидеть только в обнимку, закутавшись в плед в полуметре от очага.

Зато люди Воробья передали им через окно несколько шкур, которые можно было постелить на пол, ещё один кинжал и короткий меч, а также пару кошельков денег, применения которым Грегори пока не нашёл.

Он продолжал переписываться с Седериком и капелланом, но всё ещё надеялся, что скоро вернётся отец, и всё разрешится само собой.

Весной рыцари стали возвращаться из Палестины, но свидетельства их о судьбе Роббера были противоречивы: одни говорили, что он погиб, другие – что попал в плен. Ясно же было одно – в ближайшее время сэр Роббер не вернётся в замок Бро.

Глава 26

– При-ми-те мо-и собле… со-бо-лез-но-ва-ния, мо-ло-дой лорд.

Грегори со злостью отшвырнул письмо. Он сидел на полу перед очагом и теперь, подтянув колени ещё ближе к груди, уткнулся в них лицом всего на секунду, чтобы тут же закусить губу и снова уставиться в пламя.

Милдрет тихонько опустилась на пол позади него и осторожно коснулась ссутуленного плеча.

Грегори не отстранился. Только сильнее закусил губу, чтобы сдержать подступившие к глазам слёзы.

– Господин, это ещё не точно…

Грегори покачал головой и сглотнул. Он накрыл руку Милдрет своей и после долгого молчания сказал:

– Я его любил, – голос дрогнул. – Только двоих в своей жизни я любил. Тизона и его.

Грегори снова сглотнул и наклонил голову, позволяя волосам упасть на лицо и скрыть увлажнившиеся глаза.

Милдрет опустила веки на секунду, а потом уткнулась лбом ему в загривок.

– Знаешь… – сказала она, – мой отец умер два года назад.

Грегори кивнул, но ничего не сказал, позволяя Милдрет продолжать. Он слышал этот разговор и хорошо видел лицо Милдрет, на котором не дрогнул ни один мускул при вести о смерти отца.

– Я не очень хорошо его знала… – сказала Милдрет. – Но когда он впервые появился в моей жизни, я так много от этого ждала… Я думала, что моя жизнь изменится. Я стану наконец… свободной.

Милдрет замолкла. Грегори не мог находиться в этой тишине, потому что мысли атаковали его со всех сторон, и, качнув головой, чтобы прогнать их, он спросил:

– Стала?

Вопрос был глупым, но Грегори в ту секунду в голову не пришло, как уколет он им Милдрет, почти всю свою жизнь проведшую взаперти. Та стиснула зубы, зажмурилась на секунду, но вслух сказала только:

– Стала. Те годы, что я провела в доме отца, были самыми счастливыми в моей жизни.

Грегори крепче стиснул её руку, и на какое-то время молчание снова повисло в воздухе.

– Давай возьмём лошадей и уедем отсюда, – сказал Грегори вдруг.

– Госпо…

– Плевать на всё. Я устал от этих стен. Мне тут душно. Я хочу траву. Как ты сказала. И нестись вперёд – туда, где только горизонт тонет в утренней дымке. Я хочу… – он замолк, снова не справившись с голосом.

– Нас не выпустят, – тихо сказала Милдрет и улыбнулась.

– Но тебя же отпустили.

Милдрет пожала плечами, не обращая внимания на то, что Грегори не может этого видеть. Только через секунду до неё дошёл смысл сказанного Грегори, и, чуть отстранившись, она спросила:

– Так ты знаешь, кто я?

Грегори только качнул головой.

– Бери меч, – приказал он и сам направился к двери. Милдрет секунду следила за ним с недоумением, но когда тот забарабанил в дверь, торопливо вскочила на ноги и принялась прятать записку.

Загремел засов, и пока дверь открывалась, Милдрет успела прошипеть:

– Ты что, решил напасть на охрану?

Грегори лишь раздражённо дёрнул плечом.

– Бери сундук, – приказал он и, когда на пороге появился рыцарь, продолжил как ни в чём не бывал. – Мы идём тренироваться.

Сэр Родерик оглянулся на напарника.

Всего в карауле было пять рыцарей, которые сменялись поочерёдно, и большинство из них давно уже привыкло к капризам заключённого, которые приходилось принимать в расчет. Все пятеро остро ощущали щекотливое положение, в котором оказались, тем более теперь, когда пошли слухи о гибели старшего лорда Вьепона. Если бы вести о его смерти подтвердились, то арест наследника стал бы делом незаконным, а Грегори был не из тех, кто может долго терпеть нарушение своих прав. Ожидать от него можно было чего угодно – как, впрочем, и от его дяди, который тоже мог остаться правителем замка на много лет, если бы вести о смерти сэра Роббера так и не пришли.

Никто не хотел попасть между молотом и наковальней, и большинство домашних старалось соблюдать нейтралитет – даже те, кого возвысил наместник, не желали ссориться с наследником лишний раз.

Сэр Родерик присоединился к караулу недавно, причём без особого желания. Когда пошли слухи, всю стражу наследника стали перепроверять, и сэра Ральфа заподозрили в пособничестве узнику: кто-то передавал в башню еду, вино, овечьи шкуры, и сэр Генрих заподозрил его. Таким образом, одного из рыцарей пришлось заменить, но добровольцев не нашлось. Жребий выпал сэру Родерику, который, как и все, опасался теперь сделать неверный шаг.

Обменявшись взглядами с сэром Олафом, он бросил короткий взгляд в бойницу, где стояла полная, непроглядная темнота. В замке недавно закончился ужин, и новая смена стражи едва заступила на пост.

– Пусть идёт, – буркнул сэр Олаф, поднимаясь на ноги. – Только оружие сам понесёт.

У Грегори была раздражавшая всех привычка поручать охране то, что приличествовало делать слуге.

Милдрет, в целом разделявшая настроение караульных, быстро вытащила из сундука меч и кинжал и стала заворачивать их в шкуру, когда услышала оклик Грегори:

– Второй тоже бери.

Милдрет замерла и посмотрела на него, пытаясь подать взглядом сигнал, что Грегори переступает черту, но тому было всё равно. Вздохнув, Милдрет достала и второй клинок и, тоже завернув его в шкуру, потащила свёрток к выходу.

– Бери меч, – приказал Грегори, когда Милдрет опустила шкуру на деревянный брус, служивший в тренировочном дворе скамьёй.

Милдрет послушно взяла короткий меч и взвесила его в руке. Размер, форма клинка, рукоять – всё было не таким.

– Грегори, – сказала она тихо, чтобы не услышала стоявшая поодаль стража, – это плохая идея.

– Я так хочу, – Грегори тоже подхватил клинок и подбросил его в руке, а затем ударил наискосок, так что Милдрет едва успела отразить удар. Грегори ударил ещё. Милдрет попятилась, но удар снова поймала.

Удар следовал за ударом. Грегори бил не слишком быстро и не слишком изощрённо, но Милдрет хватало и такой скорости, чтобы дыхание сбилось, а сердце начало беситься в груди.

Грегори же наслаждался от души. Он успел уже забыть, когда всерьёз пускал в ход клинок, и хотя это не был полноценный бой, возможность атаковать живого человека, а не деревянного истукана, много значила для него.

Злость плескалась внутри, и он вкладывал толику её в каждый удар. Если бы удары были сильнее – и злость выходила бы быстрей, но даже в темноте он видел, как тяжело дышит Милдрет.

– Всё, – сказал наконец Грегори, когда выдохся сам. Кинул меч на шкуру и, отобрав у Милдрет второй, завернул свёрток назад, а затем взвалил на плечо и направился к башне, предоставив остальным следовать за ним.

В башне он ополоснул лицо заранее приготовленной водой и принялся раздеваться, не дожидаясь, когда им займётся Милдрет.

Та стояла, прислонившись плечом к стене у самой двери, и наблюдала, скрестив руки на груди. Грегори не мог сейчас ждать, молчать или бездействовать, это она понимала. Грегори весь был как расплавленный металл – и даже сейчас, когда он просто стягивал с себя рубаху, глядя, как гуляют мускулы по его спине, Милдрет чувствовала исходивший от него жар. Будь она свободной, Милдрет подошла бы к нему и обняла сейчас. Повалила на кровать и… Милдрет зажмурилась и перевела дух, выгоняя ненужные мысли из головы. Когда она открыла глаза, Грегори уже укладывался в кровать. Когда он поднял глаза на Милдрет, во взгляде его привычная уже злость мешалась с незнакомой ещё Милдрет болью.

– Иди ко мне, – то ли приказал, то ли попросил он. Никому из них и не требовалось говорить это вслух. Милдрет скинула куртку, штаны и сапоги, и осталась в одной нижней рубахе. Она нырнула под плед, прижалась к Грегори всем телом. Руки Грегори тут же зашарили по её спине, заставляя выгибаться навстречу и едва не стонать.

«Жидкий металл», – повторила про себя Милдрет и открыла глаза, вглядываясь в глаза Грегори, оказавшиеся совсем рядом.

– Не могу быть один, – прошептал тот, – говори со мной.

Милдрет бережно обняла Грегори в ответ и тоже прошлась ладонью по его спине.

– Всё будет хорошо. Только не делай глупостей, и всё будет хорошо.

Грегори закрыл глаза и уткнулся носом ей в плечо, потихоньку погружаясь в тревожный сон.

Рано утром, когда Милдрет уже проснулась и отправилась за завтраком, а Грегори всё ещё лежал в постели, раздумывая о том, что станет с ним теперь, и глядел в потолок, в дверь постучали.

Это было странно, к Грегори не приходил никогда и никто. Все прекрасно знали – с пленником встречаться запрещено.

– Войдите, – откликнулся Грегори и сел на кровати, на ходу заворачиваясь в плед.

Дверь открылась, и на пороге показался Тизон.

Сенешаль замер ненадолго, оглядывая сундук, на котором стоял кувшин с вином и лежало писание, пол, застеленный шкурами, и два табурета на кривых ногах. С табуретами было трудней всего – в бойницу они не пролезали, так что пришлось передавать их по частям, а затем их сколачивала Милдрет, которая в столярном деле понимала примерно столько же, сколько и её господин, да ещё и должна была сделать всё тихо, так чтобы стража ничего не заметила.

– У тебя здесь уютней, чем я ожидал, – заметил Тизон.

– Ты надеялся, что меня держат в сырой темнице на хлебе и воде? – спросил Грегори зло.

Тизон проигнорировал выпад. Он пододвинул табурет к сундуку и сел на него.

– Откуда взялся второй меч? – спросил Тизон.

– Глупый вопрос. Оттуда же, откуда и табурет.

Тизон поднял бровь.

– Можно закрыть глаза на еду и вино, но то, что у тебя здесь оружие – серьёзный вопрос.

Грегори пожал плечами.

– Ты вроде бы не занимаешься заключёнными? Но если тебе очень хочется – ищи ответ.

Тизон побарабанил пальцами по сундуку.

– Грегори, я всё ещё твой рыцарь.

– И собираешься оставаться им всю жизнь?

– Я ещё не решил.

– Довольно честно. Я такой откровенности не мог и ожидать.

– А что бы ты хотел? Стать лордом замка Бро в шестнадцать лет?

– Генрих III в моём возрасте был королём.

– Не самый лучший пример.

Грегори уставился на Тизона упрямо и зло.

Тизон какое-то время так же смотрел на него, затем устало вздохнул и встал.

– Я просто пришёл предупредить, чтобы ты больше никому не демонстрировал этот меч.

– Мне нужен партнёр для занятий с мечом, – Грегори тоже встал. Тизон с удивлением заметил, что Грегори почти уже догнал в росте его самого.

– Я пришлю к тебе кого-нибудь из солдат.

– Нет. Я хочу тренироваться с… Данстаном.

Тизон вздохнул ещё раз.

– Ты понимаешь, что я не могу позволить разгуливать по замку шотландцу с мечом?

– Мне всё равно, – Грегори выпятил подбородок, и Тизон невольно узнал жест, который так любил его отец. – Я – лорд Вьепон. И хочу, чтобы у моего пажа был меч.

Тизон закатил глаза к потолку. Потом посмотрел в окно.

– Хорошо, – сказал он. – Он получит меч для тренировок. Но будет оставлять его у рыцарей, которые охраняют тебя, как только вы будете возвращаться сюда.

– Хорошо, – Грегори широко улыбнулся, довольный победой. – Что-то ещё?

– Нет. Это всё.

Тизон развернулся, собираясь уйти, но Грегори окликнул его.

– Тогда я теперь скажу.

– Что? – Тизон обернулся через плечо.

– Я сожалею о смерти отца как никто. Вернее, кажется, в замке только я и сожалею о нём.

– Это не так.

– … но это не значит, что я буду прятать голову в песок. Мой отец, скорее всего, мёртв. И сэр Генрих больше не может здесь править.

– Грегори! – прошипел Тизон, резко разворачиваясь к нему лицом. – Не смей говорить подобное!

– Я хочу, чтобы ты посвятил меня в рыцари! И не смей говорить, что я должен это заслужить! Я не могу заслужить посвящение, сидя здесь, взаперти!

– Я уже ответил, – Тизон выпрямился, и лицо его стало холодным. —Ты будешь посвящён, когда поумнеешь. Не уверен, что это вообще когда-нибудь произойдёт.

Закончив разговор, он вышел из комнаты, оставив Грегори сжимать кулаки от злости, но меньше чем через минуту внутрь уже скользнула Милдрет.

– Почему так долго? – рявкнул на неё с порога Грегори.

Милдрет замерла на секунду, обиженно глядя на него, и Грегори тут же стало стыдно за свою вспышку.

– Я не хотела вам мешать, – Милдрет отвела взгляд и поставила поднос с завтраком на сундук. Всё ещё не глядя на Грегори, она принялась раскладывать по мискам первый весенний салат.

Грегори постоял пару секунд, сжимая кулаки, а затем подошёл к ней со спины и резко обнял.

– Ты не могла помешать, – сказал он тихо у самого уха Милдрет, – я тебе доверяю куда больше, чем ему.

Милдрет бросила на него через плечо короткий взгляд.

– Не уверена, что всем стоит это знать.

– Он сказал, что я не должен никому говорить, что не признаю власти сэра Генриха.

– И он прав, – ответила Милдрет, не оборачиваясь.

Руки Грегори тут же до боли сжались на её боках.

– Прав? Как это понимать?

Милдрет повела плечами, высвобождаясь. Оставив посуду на сундуке, она повернулась к Грегори лицом и поймала в ладони его лицо.

– Послушай, Грегори… Знаешь, почему меня вышвырнули из дома отца?

– Нет, и знать не хочу.

– Да потому что я представляла угрозу. Потому что все думали, что я могу унаследовать титул отца.

– И что?

– По этой же причине ты здесь.

Грегори поджал губы. В очередной раз думать о том, как его предали, не хотелось.

– Я не позволю ему присвоить мой титул и мой дом, – тихо, но упрямо произнёс он.

– Я понимаю. Но не надо кричать об этом на каждом углу… И тем более говорить тем, кому, по твоим собственным словам, ты не доверяешь. Тем, кто уже предал тебя.

Грегори закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Хорошо, – сказал он. – Ты хочешь что-то предложить?

Милдрет пожала плечами.

– Я в интригах не сильна. Но думаю, первым делом тебе надо стать независимым от Тизона. Стать рыцарем.

– И сделать тебя своим оруженосцем, – Грегори улыбнулся краешком губ.

– Я не думала об этом.

– Я думал. Я понимаю, Милдрет. Но он не станет меня посвящать. О том и был разговор.

Он вздохнул и на какое-то время замолк.

– Зато он разрешил нам тренироваться вдвоём, – сказал он через некоторое время и улыбнулся. Лицо Милдрет осветила улыбка – прозрачная и невесомая, как утренний туман, и Грегори залюбовался на секунду, замер, пытаясь справиться с желанием коснуться бледно-розовых, нежных даже на вид губ. Затем отстранился и стал устраиваться за столом.

Глава 27

Той весной шотландцы так и не дали о себе знать.

Обе стороны зализывали раны, нанесённые прошлой войной.

Сэр Генрих какое-то время колебался, раздумывая о набеге, который мог бы принести немного продовольствия, но решил отказаться от этой идеи, опасаясь оставить замок беззащитным в преддверии нового восстания.

Неизвестность, связанная с судьбой брата, угнетала его. Юный Грегори Вьепон был популярен среди крестьян и среди рыцарей помладше, что никак не могло радовать наместника, который со своим титулом расставаться вовсе не спешил.

Если и были у него когда-либо тёплые чувства к племяннику, то с каждым месяцем отсутствия сэра Роббера в замке они таяли, как дым.

Грегори был проблемой. Одной из первых, наравне с бунтующими крестьянами и затаившимися шотландцами. И когда две из трёх проблем отступили, вопрос с Грегори вышел на первый план.

Генрих разместил племянника в башне, отгородил верными рыцарями от остального замка, чтобы не позволить тому баламутить воду и кричать о своём наследном праве владения замком Бро. У этого, однако же, оказалась и побочная сторона – теперь недовольные правлением наместника вовсю выставляли юного Вьепона мучеником и несправедливо обделённым своим узурпатором дядей. Вряд ли сам Грегори прилагал руку к тому, чтобы завоевать подобную славу, однако о том, что он хочет получить титул отца в ближайшее время, Грегори говорил, не скрывая – об этом докладывала стража, и, значит, он становился лёгкой добычей в руках интриганов.

Грегори нужно было обезопасить. Возможно, даже привлечь на свою сторону. Сэр Генрих пока ещё не решил как, но уже к лету предпринял первые шаги к примирению.

Грегори тоже был мрачен на протяжении всей весны.

Весь его досуг за пределами башни сводился к непрестанным тренировкам с мечом. Он старался продлить их как мог – только бы не возвращаться в стены своей темницы. И хотя участие в тренировках Милдрет заметно скрашивало это однообразное занятие, Грегори медленно овладевало уныние. Тренировки были бесполезны, если ему предстояло провести в четырёх стенах всю жизнь.

Милдрет, напротив, стремительно набирала форму. Её уныние начало отступать, едва она попала в услужение к Грегори, и теперь развеивалось с каждым днём. Она тосковала по свободе, и её по-прежнему задевали насмешки дворовых детей, но к насмешкам она привыкла уже давно. А теперь, возобновив тренировки, получила возможность отвечать на оскорбление не только словом, но и кулаками.

Милдрет по-прежнему оставалась стройной и даже хрупкой на вид, и многие дети не могли разглядеть в ней серьёзного противника, но вскоре обнаруживали свою ошибку. Нужно было только делать всё быстро и так, чтобы не заметили взрослые из числа рыцарей – это Милдрет поняла довольно быстро.

В конце мая она всё чаще стала подниматься на стену замка и смотреть на север, туда, где тонула в предрассветной дымке казавшаяся бесконечной равнина. Затем, когда солнце выползало из-за горизонта, шла на кухню, брала еду для Грегори и возвращалась в башню, а уже накормив хозяина и поев сама, отправлялась вместе с ним на тренировку.

Грегори становилось всё труднее сбивать её с ног, пока однажды, задумавшись о том, что ждёт его впереди, он не обнаружил, что лежит на лопатках сам. Милдрет же стояла над ним, шутливо рисуя остриём меча в воздухе восьмёрки.

Грегори выругался, и когда Милдрет протянула ему руку, предлагая помощь, оттолкнул её.

Милдрет отошла в сторону, позволяя Грегори встать самому, но лицо её так и светилось улыбкой – Грегори видел это, хотя губы Милдрет и были прямыми как черта.

– Смешно, да? – Грегори подхватил меч, но тут же со всей силы воткнул его в траву.

– Что? Нет, – Милдрет моргнула, не понимая толком, почему Грегори заводится от такого небольшого падения. Сама она падала по десять раз на дню и давно перестала обращать на это внимание. Смешно ей не было, но победа доставляла удовольствие – с этим Милдрет спорить бы не стала.

– Ты тут нужна, чтобы мне было кого побеждать, – сообщил Грегори, подходя вплотную к ней и отбирая меч. Милдрет и не думала сопротивляться, покорно отдала оружие и осталась стоять на месте, всё так же в недоумении глядя на него. – Ты – моя пленница, шотландка. Моя слуга. Не забывай своё место. Никогда.

Милдрет ещё раз моргнула и склонила голову в поклоне.

– Как прикажете, господин, – процедила она. – Желаете ударить меня, или мне пора отнести оружие в башню?

Грегори на секунду плотно сжал губы. Соблазн ударить был силён, и в то же время мысль о том, чтобы ударить по этому красивому лицу, изуродовать его синяком или кровоподтёком, не укладывалась в голове.

– Отнести в мои покои, – он бросил меч на землю. Отошёл в сторону, скрестил руки на груди и стал смотреть, как тренируются солдаты на соседней площадке. На душе было ещё более паршиво, чем когда он обнаружил, что лежит на земле, но причины Грегори понять не мог.

Милдрет же наклонилась, подняла клинок и понесла его к рыцарям, стоявшим поодаль и наблюдавшим за всей картиной. Ей тоже стало противно – больше от того, что вспышка Грегори произошла на глазах у всех, чем от самого того факта, что Грегори, бывавший вспыльчивым и раньше, на неё накричал. Впрочем, слова Грегори тоже на удивление удачно попали в цель. Сколько ни пыталась Милдрет осмыслить своё отношение к молодому англичанину, мысли без конца упирались в то, что её мнение, в сущности, никого не интересует. Как бы ни было названо её положение в замке с самого начала, она всегда была здесь всего лишь пленницей. Она могла бы терпеть подобное отношение от тех, на кого ей самому было наплевать – но понимать, что и Грегори относится к ней также, было по-настоящему больно.

Милдрет собрала оружие и, когда Грегори направился к башне, встроилась в конец процессии – за спинами охранявших её рыцарей. Грегори, не оборачиваясь, шёл впереди и повернулся к Милдрет только тогда, когда они уже входили в комнату – придержал дверь, позволяя внести внутрь сундук.

Не разговаривали они и потом, в течение дня. Грегори стоял и смотрел за окно, а Милдрет перечитывала письма, которые присылали им Седерик и капеллан – это было немного интереснее, чем читать Евангелие изо дня в день.

Уже вечером, когда она отправилась за ужином, к удивлению Милдрет её остановил во дворе новый слуга сэра Генриха.

– Сэр Генрих просил выяснить, ты умеешь читать? – спросил он.

Милдрет кивнула.

– Это письмо он велел передать твоему господину, – слуга сунул ей в руку свиток и пошёл прочь.

Милдрет проводила слугу удивлённым взглядом и снова вернулась на привычный маршрут.

Возвратившись в башню, она молча положила письмо на сундук перед Грегори и стала расставлять еду.

– Что это? – спросил Грегори, и с самой тренировки это были первые слова, произнесённые им вслух.

– Передал слуга вашего дяди, господин.

– Милдрет, прекрати.

Милдрет не ответила, лишь опустила миску рядом с письмом и, зачерпнув похлёбки из котелка, налила в неё.

Грегори отложил свиток и принялся за еду, но, закончив есть, снова взял его в руки и, развернув, стал читать. Лицо его стремительно светлело, и на нём расцветала улыбка. Откладывая письмо, он уже с трудом удерживался от того, чтобы не вскочить на ноги и не пуститься в пляс. Даже Милдрет стало любопытно, что за перемена произошла с её господином, и она потянулась было к письму, но затем отдёрнула руку и отвернулась, вспомнив утренний разговор.

– Достань бумагу и пиши, – приказал Грегори, не обращая внимания на этот маленький жест протеста.

– Вы сами пишете уже достаточно хорошо, – огрызнулась Милдрет и тут же пожалела о сказанном, потому что оно напрямую противоречило избранной ею тактике – вести себя так, как должен вести слуга.

Грегори поднял на неё взгляд и моргнул.

– Но у меня получается не так красиво, как у тебя, – растерянно произнёс он.

Милдрет повернулась к нему, собираясь огрызнуться ещё раз, но не нашла слов. Грегори смотрел на неё широко раскрытыми глазами, полными обиды и непонимания.

– Хорошо, – сдалась она и в самом деле потянулась к полке, на которой стояли письменные принадлежности.

– Нет, подожди, – Грегори поймал её запястье, – что только что произошло?

Милдрет поджала губы и продолжала смотреть мимо него.

– Милдрет! – рявкнул Грегори, и та вздрогнула.

– Слушаю, господин, – процедила она медленно, поворачивая к Грегори лицо.

– Что на тебя нашло?

Милдрет покачала головой.

– Ничего. Господин, – после паузы добавила она.

– Тогда прекрати это, я не люблю, когда ты такая.

– Ваши желания не предугадать.

– Милдрет!

Милдрет вздохнула и закрыла глаза, силясь взять себя в руки. В эту секунду Грегори шагнул к ней и, обняв за плечи, притянул к себе.

– Я что-то сказал с утра, да? Ты весь день… не такая.

Милдрет покачала головой и уткнулась ему в плечо.

– Мне трудно привыкнуть к тому, что ты мой господин, – сказала она. – Меня учили смирению, но из меня, видимо, вышла бы плохая монахиня.

Грегори провёл ладонью по её спине. Он не знал, что сказать, потому что по-прежнему не видел своей вины. Милдрет была его слугой, Грегори воспринимал это как должное. И то, что происходящее между ними постоянно выходило за пределы естественного для хозяина и слуги, удивляло его самого – и в то же время нравилось ему.

– Прости меня, – сказал он на всякий случай, решив не уточнять за что. – Я не хотел сделать тебе больно.

Милдрет прикрыла глаза и кивнула. Она расслабилась, ненадолго погружаясь в тепло рук Грегори, позволявшее забыть обо всём.

– Ты тоже меня прости, господин.

Последнее слово заставило Грегори дёрнуться, но он так и не сказал ничего. Ведь оно было правильным. Милдрет была просто слугой.

– Что я должна написать? – Милдрет наконец выпуталась из его рук и стала раскладывать на сундуке чернильницу, бумагу и песок.

– Пиши… – Грегори закусил губу. – Пиши: «Я рад, что случившееся между нами недоразумение исчерпано. Я буду рад принять приглашение… – он сделал паузу, задумавшись, – но…»

Милдрет в недоумении подняла от бумаги лицо.

– Приглашение? – спросила она. – Ты собираешься уезжать?

Грегори криво улыбнулся, и в глазах его блеснул шаловливый огонёк.

– Недалеко. Сэр Генрих пишет, что на лето к нам приедет моя кузина, и дядюшка собирается устроить пир.

Милдрет побледнела. Ей вполне хватило прошлого сезона пиров, чтобы составить представление о том, как веселятся англы, но Грегори этой перемены не заметил.

–… пиши дальше. «…Но мне нужна новая пара сапог, расшитый золотом плащ, обрез парчи и портной».

Милдрет с сомнением посмотрела на него, но Грегори уже далеко забрался в свои мечты.

– Я не видел кузину с десяти лет, – с улыбкой произнёс он. – Как думаешь, она сильно изменилась?

– Полагаю, не меньше, чем ты, – мрачно ответила Милдрет.

Она снова взяла в руки перо и продолжила записывать то, что говорил Грегори.

– «Твой любящий племянник» и всякое, и всякое.

Перо замерло.

– Лорд Вьепон? – произнесла Милдрет вопросительно.

Грегори поднёс палец к губам и прикусил.

– Просто, – сказал он после паузы, – твой любящий племянник Грегори Вьепон.

Ответ пришёл на следующее утро и был необыкновенно любезен. А в конце недели башню навестил торговец тканями.

Милдрет мрачно наблюдала за тем, как Грегори перебирает шелка – внезапная перемена сэра Генриха казалась ей более чем подозрительной, тем более что она уже успела пообщаться с его дипломатией лицом к лицу.

– Милдрет, не стой там! – окликнул её Грегори через несколько минут ковыряний. – Тебе какой больше нравится, изумрудный или цвета морских волн?

Милдрет поёжилась. Ей никогда не предлагали выбирать одежду, и она не сказала бы, что сильно от этого страдала.

– Тебе пойдёт всё, – сказала она.

– Знаю, – Грегори дёрнул плечом и, отобрав у торговца два куска ткани, подошёл к Милдрет. Сначала приложил к её виску один, затем другой. – Это для тебя. И знаешь, что…

Милдрет замерла, встретившись с его взглядом, и сама с трудом расслышала собственный голос:

– Что?

– У тебя глаза отливают сапфиром, – Грегори улыбнулся. – А обычно они серые, как туман над рекой.

Милдрет сглотнула и покосилась на торговца.

– Я хочу изумрудную, – сказал наконец Грегори, демонстрируя тому свой выбор. – И скажите дяде, пусть присылает портного. Его ливрея должна быть того же цвета, что и мой плащ.

Ещё неделя ушла на примерки. Милдрет чувствовала себя не в своей тарелке, когда молоденькая саксонка обмеряла её со всех сторон, не упуская возможности ощупать руки и живот. Ещё более смущал жадный взгляд Грегори, который наблюдал за происходящим, сидя на кровати.

А затем пришла её очередь стискивать зубы и наблюдать, когда девчушка перешла к бицепсам господина. Грегори же провожал её движения ласковым взглядом и, кажется, веселился.

Всё было готово через десять дней, а в конце второй недели наступило лето, и на первую пятницу июня был назначен пир.

Юная Ласе уже прибыла, но ни Грегори, ни Милдрет не встречались с ней, так как по-прежнему не бывали нигде, кроме тренировочной площадки. Зато оба видели, как въезжал в замок обоз, содержимое которого было прикрыто мягким бархатом. Как собирались доверенные рыцари, чтобы снять ткань, и как из неё показался огромный по меркам Грегори и Милдрет руанский витраж, изображавший, как пояснила Милдрет своему господину, сцену в Гефсиманском саду. Витраж устанавливали на следующий день в спальню, которую выделил себе сэр Генрих после отъезда Роббера, а Грегори и Милдрет продолжали звенеть мечами.

Грегори все две недели пребывал в мечтах о встрече с сестрой. Милдрет оставалась мрачна и слушала его молча. У неё не было сестры.

Когда же наступил день пира, она и вовсе была готова ко всему, но самые худшие её ожидания так и не оправдались.

Грегори усадили за верхний стол, рядом с сенешалем, а Милдрет в новой ливрее изумрудного цвета должна была ему прислуживать. Эта обязанность уже стала для неё привычной, хотя она и чувствовала себя неловко от того, что как никогда отчётливо понимала разницу своего с Грегори положения.

Грегори, впрочем, на протяжении всей первой части пира норовил накрыть её руку своей. Время от времени он отклонялся назад, чтобы шёпотом спросить, чего из закусок оставить Милдрет, и то и дело передавал ей бокал с вином – «проверить, не отравлено ли оно».

Милдрет старалась не смотреть на центр зала, где сейчас выступали акробаты, а ровно год назад стояла на коленях она сама. Поэтому она первой заметила, как расступились портьеры, и в зал вошла небольшая процессия, состоящая из девушки лет пятнадцати с длинными чёрными волосами, уложенными в косы, и двух монахинь. Девушка не походила на Грегори ничем, кроме цвета волос. Даже глаза у неё были синие, как васильки, и само лицо казалось куда более мягким, даже округлым. Милдрет не стала обращать внимание Грегори на её появление, но тот заметил всё и сам. Поднялся и двинулся вдоль скамеек к леди Ласе.

Завидев его, девушка присела в реверансе, и Грегори тут же склонился в полупоклоне, чтобы поцеловать её пальцы. Милдрет скрипнула зубами – никогда ещё она не замечала, чтобы Грегори знал этикет.

Стоя на своём месте, она наблюдала, как Грегори что-то рассказывает Ласе, улыбаясь при этом одним уголком губ, от чего в лице его появлялось что-то кошачье. Слова он подкреплял жестами – и до сих пор Милдрет не замечала, чтобы Грегори умел так изящно махать руками, разве что если в них был меч.

Милдрет снова скрипнула зубами, когда Грегори указал гостье на пустовавшее место по левую руку от него, и оба вернулись назад – туда, где стояла шотландка.

Больше Грегори в этот вечер на неё не оглядывался. Из-за спины Милдрет прекрасно слышала, как Грегори рассказывает Ласе о своих подвигах и трофеях, и кроме истории о похищенном у шотландцев скоте, которую Милдрет слышала до сих пор только мельком от других слуг, в его речах активно фигурировала история о первом походе на Армстронгов, где он захватил себе пленника и слугу. Ласе заливисто смеялась нежным голоском, и когда дело дошло до последнего рассказа, даже посмотрела на Милдрет – с любопытством, как на редкую бабочку.

– Он не плох, – сказала она. – А обучен хорошо?

– Сделает всё, что я скажу. Так, Данстан?

Больше всего Милдрет в эту секунду хотелось макнуть Грегори лицом в его недоеденное жаркое, но она улыбнулась и вежливо произнесла:

– Да, мой господин.

После пира Ласе осталась ночевать в общей зале, в нише, отгороженной гобеленами, а Грегори снова проводили в его башню. Всю дорогу он мечтательно улыбался и молчал, а когда они с Милдрет уже оказались в спальне – едва скинув обувь, завалился на кровать, отвернулся к стене и уснул.

Глава 28

На следующее утро проснулся Грегори с трудом, зато на тренировке дубасил по подставленному Милдрет щиту с тройной силой, будто всерьёз решил разрубить его надвое.

Милдрет смиренно держала оборону, не пытаясь перейти в нападение, от чего Грегори становилось скучно. Впрочем, в башню возвращаться он всё равно не хотел.

Так продолжалось до тех пор, пока двери донжона не открылись, выпуская наружу знакомую уже процессию из заспанной Лассе и двух сопровождавших её монахинь.

Грегори тут же замер, пропуская удар, так что Милдрет едва успела остановить меч. Взгляд его был прикован к Ласе, мило потягивавшейся и сонно потиравшей глаза.

Грегори, не обращая внимания на замерший в паре сантиметров от его плеча клинок, шагнул вперёд, вплотную к Милдрет, и шепнул ей на ухо, опаляя горячим дыханием кожу:

– Правда, хороша?

Милдрет поджала губы и покосилась на девушку, появившуюся из дверей замка.

– Мне трудно судить, – процедила она, – я мало что понимаю в англичанках.

Грегори бросил на неё насмешливый взгляд.

– А что, у шотландских девочек грудь в другом месте?

Милдрет покраснела. Ни с кем и никогда она не обсуждала подобные вещи так откровенно, а всё, что происходило между мужчиной и женщиной, знала только в трактовке Святого Августина.

Грегори, впрочем, и не ждал особо ответа. Едва встретившись взглядом с кузиной, он уже перестал замечать Милдрет рядом с собой. Изобразил витиеватый поклон, который видел в столице, и замер в нижней точке, не отрывая от неё взгляда.

Ласе поморгала ещё, стряхивая с ресниц последние крохи сна, и, шурша юбками, направилась к ним.

– Доброе утро, мой дорогой брат.

– Просто Грегори, – не спрашивая разрешения, Грегори ловко поймал её руку и коснулся губами тонких пальчиков. – Мы ведь знали друг друга ещё детьми, моя дорогая Ласе.

Девушка улыбнулась и снова сонно моргнула.

– Тебе уже показали замок? Я бы мог… – Грегори кинул короткий взгляд на охрану и замолк.

– Нет-нет, – Ласе замахала руками, – я не так давно была здесь, чтобы всё забыть. Но ты бы, и правда, кое-что мог для меня сделать.

– Что именно?

– Отец хочет завтра утром устроить большую охоту. Он говорит, мне будет полезно отправиться в лес вместе с вами, и я с ним согласна – видеть не могу этих проклятых каменных стен, – она наморщила курносый нос.

Грегори грустно улыбнулся и кивнул. Он их тоже видеть уже не мог. Только если Ласе выбралась из своей монастырской тюрьмы хотя бы на лето, то Грегори предстояло провести в своей ещё много месяцев.

– Я спросила отца, поедешь ли ты, но он сказал, что ты никуда не выбираешься из замка? Почему?

Грегори открыл рот и замолк. Покосился на Милдрет в поисках поддержки, и та, скрипнув зубами, произннсла:

– Господин Грегори плохо чувствует себя с тех пор, как побывал в последнем походе.

– Но прошёл уже почти год! – Ласе широко распахнула глаза. —Грегори, я уверена, что ты просто притворяешься, чтобы не делать то, что говорит мой отец. Поехали с нами? У меня есть два сокола, – она хитро улыбнулась, – одного я могу подарить тебе.

Грегори стиснул зубы и кинул взгляд сначала на стражников, затем снова на Милдрет. Но ответа так и не пришло ни с одной, ни с другой стороны.

– Я постараюсь придумать что-нибудь, – сказал он наконец и натянуто улыбнулся.

– Придумай, пожалуйста, – Ласе на секунду стиснула его руку и тут же смущённо отвела взгляд. – Мне так скучно будет среди стариков и грубых рыцарей. Ты здесь единственный, с кем мне было бы интересно провести эти дни.

Милдрет, стоявшая за спиной у Грегори, крепче стиснула пальцы на рукояти меча.

– Я верю, что у тебя получится выбраться, – Ласе улыбнулась.

– Ты только об этом хотела попросить? – спросил Грегори, когда она замолчала, и в разговоре наступила недолгая пауза.

– Нет, – Ласе игриво склонила голову набок. – Я сказала, что хорошо помню замок, но, если честно, не представляю, где бы здесь можно было искупаться сутра. Может быть, ты или твой слуга сможете мне показать?

Грегори закрыл глаза и, мгновенно увидев перед мысленным взором обнажённую Ласе, тут же снова открыл.

– Милдрет покажет, – сказал он сухо. – А я пока постараюсь решить наш вопрос. Иди, Милдрет.

– Мне нужно отнести оружие в башню, – попыталась возразить Милдрет, но Грегори лишь качнул головой.

– Стражники отнесут. Выполняй приказ.

Проследив за тем, как процессия, пополнившаяся Милдрет, удаляется в сторону речной заводи, Грегори глубоко вздохнул и направился в большой зал.

Сэр Генрих уже принимал, и Грегори, минуя длинную очередь просителей, остановился сразу перед его троном.

– Завтра я еду на охоту, – сообщил он.

Приближенные, стоящие за спиной у наместника, обменялись красноречивыми взглядами.

Сэр Генрих высоко поднял густые брови и, наклонившись вперёд, посмотрел на него.

– Кто это? – спросил он.

– Не валяй дурака… – Грегори подумал и добавил. – Мой лорд. Если не хочешь, чтобы я высказал все свои претензии здесь, при всех. Я бы мог поехать и без твоего разрешения. Так что я просто уведомляю тебя – я еду на охоту. Мне нужно два лука и два коня.

– Ты снова собираешься давать оружие своему шотландцу? – сэр Генрих поморщился, но на главную просьбу внимания не обратил.

– Не уходи от разговора.

– Хорошо, – сэр Генрих лениво махнул рукой. – Ты едешь на охоту – и с тобой твой скотт. Только никаких выходок, Грегори. Или твои претензии ко мне станут ещё сильней.

Грегори дёрнул плечом и донельзя довольный своей победой пошёл прочь.

Милдрет тем временем молча провожала Ласе к тому месту, где обычно набирала воду. Заводь располагалась чуть ниже по течению, хотя купались там редко – большинство обитателей замка предпочитало выбираться за его стены, чего Милдрет позволить себе не могла.

– Вот здесь, – сказала она, останавливаясь на берегу и сплетая руки в замок за спиной.

Ласе сделала ещё пару шагов вперёд.

– Ты будешь смотреть?

– Разумеется, нет. Если госпожа позволит, я бы предпочёл вернуться к своим делам.

– Ты неплохо воспитан, – Ласе покосилась на неё и вздёрнула нос, – для дикаря.

Милдрет хотела было ответить, но только скрипнула зубами.

– Благодарю, – ровно сказала она. – Так я могу идти?

Ласе задумчиво посмотрела на неё.

– Если Грегори согласится поехать на охоту, я не хочу, чтобы ты ехал с ним.

Милдрет подняла брови.

– Ваше право, госпожа, чего-либо желать или не желать. Но я сделаю так, как прикажет он – и только он.

– Преданность, вызывающая зависть, – Ласе почему-то фыркнула, – или дело не в преданности?

– Не понимаю, что вы хотите сказать.

– Ты знаешь, как наша церковь относится к слишком тесным отношениям между мужчинами?

Милдрет склонила голову набок.

– Честно говоря, никогда не изучала этот вопрос. Слышала только о том, что женщина – это сосуд греха.

– Ты слишком образован для слуги, – Ласе стиснула кулак.

– Не более, чем вы – для сосуда греха.

– Уйди!

– Как прикажете, госпожа.

Тем же вечером, незадолго до ужина, Грегори, непривычно весёлый для этого времени суток, поинтересовался у Милдрет, умеет ли та натягивать тетиву.

– Ты всё-таки надеешься поехать на охоту? – мрачно спросила она, собирая в стопку миски, которые нужно было отнести на кухню.

– Что значит – надеюсь? – Грегори высокомерно вскинул бровь. – Я еду – и всё.

– Сэр Генрих знает о твоём намерении?

– Само собой. Он мне и слова не посмел возразить.

Милдрет поставила миски обратно на сундук и посмотрел на него.

– Грегори, – сказала она, – тебе не кажется странным, что твой дядя так к тебе переменился?

– Но он же не может держать меня здесь вечно, – Грегори потянулся и, не снимая туфель, повалился на кровать. – Он, видимо, понял, что со мной следует заключить мир.

– Очень может быть, – согласилась Милдрет. Снова взяла в руки поднос и отправилась на кухню.

На полпути её остановил уже знакомый слуга, три недели назад вручивший Милдрет письмо.

– Тебя ждёт сэр Генрих, – сообщил он.

Милдрет опустила взгляд на поднос.

– Я отнесу, – слуга вынул поднос из рук Милдрет и направился к кухне, так что той не оставалось ничего, кроме как ответить на приглашение.

Сэр Генрих сидел у себя в комнате за крепким дубовым столом. Милдрет невольно кинула взгляд на витраж, занявший своё место в стене и теперь озарявший спальню разноцветным светом преломлённых лучей закатного солнца.

– Красиво? – спросил сэр Генрих, поймав её взгляд.

Милдрет кивнула.

– Это подарок монастыря, откуда приехала моя дочь.

Милдрет склонила голову. Она уже догадывалась, что и сам разговор пойдёт о Ласе.

– Ты всегда выглядел умным мальчиком, Данстан, – сказал наместник.

Милдрет заставила себя разжать стиснувшиеся было в кулак пальцы.

– Благодарю… – она замешкалась, не зная, какой титул употребить.

– Ты больше не зовёшь меня господином?

Милдрет облизнула губы.

Сэр Генрих поднялся из-за стола и сделал шаг по направлению к ней. От его близости по спине Милдрет пробежал холодок.

– Отвечай, – немного жёстче, чем прежде, сказал тот.

– Мой господин… – она снова замешкалась, подбирая титул, – сэр Грегори приказал не обращаться так ни к кому, кроме него. Простите мне мою дерзость, наместник, – пальцы Милдрет всё-таки сжались, и ногти впились в ладонь. Чем ближе к ней придвигался наместник, тем ярче становились воспоминания о зале, полном смеющихся лиц, и о темнице, где не было никого. – Ещё раз простите, сэр Генрих, – Милдрет не выдержала и всё-таки сделала шаг назад.

– Мой племянник, – обманчиво мягко, но так, что Милдрет отчётливо ощущала злобу, клокочущую в его горле, произнёс наместник, – ещё не сэр. И возможно, никогда им не станет. Хочешь всю жизнь провести в услужении у другого слуги?

Милдрет опустила взгляд. Она молчала. Пауза затягивалась, и сэр Генрих готов был уже снова прикрикнуть на неё, когда Милдрет заговорила:

– Если позволите, сэр Генрих, я скажу. В аббатстве, где я провела детство, говорили, что важно не то, кому ты служишь на земле. Все мы служим господу в равной мере.

Сэр Генрих скрипнул зубами и сделал маленький шажок назад. Он пристроился на край стола и хлопнул в ладоши несколько раз.

– А ты хорошо учился, – усмехнулся он. – Жаль, что мы здесь живём по законам мирским, а не по законам монастырей.

– И в этом ваша ошибка, – Милдрет вскинула на него взгляд, и на губах её промелькнула холодная улыбка.

Сэр Генрих не ответил. Он снова обошёл вокруг стола и опустился на стул.

– Вот что. Сколько бы ты ни говорила о смирении, я достаточно знаю о том, что происходит в замке, чтобы не купиться на твои слова. Тебе, как и должно быть пленнику, здесь не нравится.

– Я не пленник, – Милдрет потупила взгляд, но на губах её продолжала играть улыбка, – вы сами сказали, что я гость в вашем доме до тех пор, пока мои родные не пожелают забрать меня назад.

– Тебе некуда идти, – перевёл её слова сэр Генрих. – Но ты бы мог отправиться в город, вступить в какую-нибудь гильдию и стать учеником. А может, отправиться в монастырь? Там бы ты смог жить по законам, о которых говоришь.

– Это угроза или обещание награды? – Милдрет вскинула брови.

– Возможно, и то, и то? – сэр Генрих откинулся назад. – Я предлагаю тебе самому выбирать свою судьбу.

– Это было бы слишком легко.

– Само собой, я ожидаю от тебя ответной благодарности.

Милдрет подняла глаза и уже серьёзно посмотрела на него.

– О чём идёт речь? – спросила она.

Сэр Генрих хрустнул пальцами.

– Мой племянник уже в том возрасте, когда многие благородные юноши вступают в брак.

Милдрет медленно кивнула, хотя по спине её пробежал холодок.

– У меня есть невеста для него, – продолжил сэр Генрих.

– Леди Ласе… – тихо произнесла Милдрет.

– Превосходный вариант, – подтвердил сэр Генрих. – Так мы навсегда избавимся от раздоров в нашей семье.

– Чего вы от меня хотите?

– Помощи в становлении мира между мной и Грегори. Для тебя это будет легко.

Милдрет вопросительно посмотрела на него.

– Просто не мешай им. Помогай – насколько это возможно. Делай то, о чём попросит тебя леди – она довольно умна и со многим может справиться сама.

Милдрет молчала.

Сэр Генрих, чувствуя заминку, коротко улыбнулся и тут же снова свёл брови к переносице.

– Не спеши отвечать, Элиот. Я увижу ответ по твоим делам.

– Я могу идти? – осипшим внезапно голосом спросила Милдрет.

– Иди. И помни – свою судьбу ты выбираешь сам.

Глава 29

Процессия из двенадцати всадников и десятка собак покинула замок на рассвете. Долина тонула в тумане, и кони били копытами по мокрой траве, разбрызгивая капли росы.

Грегори впервые с прошедшей осени оказался в седле своего вороного коня, и тот, заметно отвыкший от хозяина, слушался не очень-то хорошо. Грегори то и дело приходилось сильнее сдавливать его бока и натягивать поводья, но тогда конь норовил рвануться вперёд, и так же резко приходилось тормозить.

То и дело он бросал смущённые взгляды на Ласе, которая, в свою очередь, поглядывала на него искоса с едва скрываемой улыбкой. Улыбку эту Грегори воспринимал как насмешку. Она выводила его из себя, и он ещё сильнее пришпоривал коня, чтобы затем с ещё большим трудом пытаться с ним совладать.

– Позвольте вам помочь, – шепнула Милдрет, перехватывая поводья, но Грегори тут же рванул их из рук слуги.

– Думаешь, я верхом держаться не умею?

Милдрет промолчала.

– Это всё из-за тебя, – прошипел он. – Всё потому, что ты вспорола брюхо моему коню!

– Само собой, милорд, – Милдрет поджала губы и заставила лошадь сделать шаг назад. Больше она не пыталась помочь – молча ждала, пока Грегори совладает наконец с конём.

Самой ей достался немолодой мерин. При всём желании Милдрет не могла расценивать это иначе, как оскорбление – такая лошадь подходила разве что крестьянину, но никак не воину или даже заложнику. Она, тем не менее, молчала, прекрасно понимая, что от этой охоты лично ей ничего хорошего ждать не стоит.

Слова наместника всё ещё крутились у неё в голове, и выглядели они разумными до боли. Грегори должен был жениться. Сэр Генрих придумал отличный вариант, при котором их конфликт был бы разрешён – Грегори снова стал бы наследником, и они вместе с Ласе унаследовали бы замок уже после смерти Генриха Вьепона.

Ей же, Милдрет, не на что было надеяться с самого начала. Её происхождение было слишком сомнительно, чтобы она могла называть себя аристократкой и была бы нужна кому-то из семьи. Здесь же она навсегда осталась бы слугой. Её странное чувство к молодому лорду было запретным и губительным для них обоих, и если ей самой было нечего терять, то Грегори вполне мог надеяться на настоящую правильную жизнь.

Ласе нравилась ему – Милдрет видела это своими глазами. Возможно, кузина не любила его – но брак никогда не имел отношения к любви. Кроме того, ей самой Грегори никогда не давал повода думать, что чувства Милдрет не безответны. Да, Грегори хотел её, но, судя по всему, Грегори сейчас было всё равно, кого хотеть.

Сэр Генрих был ещё достаточно милостив, предлагая ей возможность уехать и вступить в гильдию, стать в городе мастеровым и прожить свою собственную правильную жизнь.

И в то же время при одной только мысли о том, чтобы стать подмастерьем, прислуживать кому-то, кроме Грегори, и до конца дней жить в каменных стенах маленького домика с тусклым очагом, Милдрет сжимала пальцы на поводьях так, что сводило запястье.

Она не хотела уходить. Как бы плохо ни относились к ней в замке. Она готова была уйти, чтобы вернуться домой, но этого не мог бы предложить ей никто. Никакой правильной жизни она не жедала, кроме одной – служить Грегори, даже если тот обзаведётся женой.

Милдрет тенью следовала за господином весь день, всё ещё не зная, какой должна дать ответ. Грегори же к полудню, справившись с конём, стал вести себя так, как вёл всегда – носился вслед за собаками, норовя вместе с ними добыть дичь, кричал, подбадривая псов, и лез вперёд, как только мог.

Ласе была забыта напрочь, потому что вела себя пристойно и следовала по правую руку от наместника. Тот, в свою очередь, тихо свирепел, но поделать ничего не мог. За Грегори он не беспокоился, но то, что тот не собирается уделять внимание его дочери, приводило сэра Генриха в ярость. Ему начинало казаться, что Грегори не способен на привязанность вообще. Он был ещё мальчишкой и из него вышел бы отвратительный муж – и ещё худший лорд. Оставалось лишь напоминать себе, что для того и нужен этот брак – чтобы Грегори не помышлял об управлении замком.

К вечеру, однако, Грегори всё-таки порядком устал и стал держаться наравне со всеми. Ласе завела с ним разговор, и Грегори отвечал вполне вежливо, почти не поглядывая в сторону продолжавших носиться кругом псов. Когда же сэр Генрих распорядился остановиться на привал, пока свита устанавливала шатры, Ласе потянула Грегори за собой в лес.

– Вы покажете мне самые красивые места, – обещала она сама себе. Грегори с улыбкой следовал за ней. Милдрет поколебалась немного – по всему выходило, что в лесу парочка отлично справится и без неё – но всё-таки решила, что её долг оставаться рядом с господином, и, привязав лошадь к дереву, направилась за ними. Она шла тихо, стараясь не бросаться в глаза и оставаться под прикрытием кустов. Стыдно не было, потому что стыд затмевала злость – необоснованная, как она сама понимала, но от того не менее сильная.

– Вы прекрасный охотник, – Ласе с улыбкой смотрела на Грегори. Они шли вдоль узкой просеки, убегавшей на закат.

– Спасибо, – Грегори улыбнулся. – Вы тоже прекрасно себя показали. Жаль, что ваш сокол так и не пригодился.

– О, пустяки, – не переставая улыбаться, Ласе махнула рукой. – Я больше хотела показать вам эту великолепную птицу, чем пускать её в бой, – она остановилась и заступила Грегори дорогу. – Ведь как я и сказала, она может стать вашей навсегда.

Грегори улыбнулся краешком губ.

– Птица великолепна, – согласился он. – Но я больше привык к собакам. Особенности жизни на границе, увы.

– Вы лукавите, – Ласе отразила его улыбку. – Я знаю, что вы жили в столице. У отца есть там дом, и стоило бы вам только захотеть, как вы могли бы уехать туда.

– Самое главное слово здесь – захотеть, – в улыбке Грегори проскользнул холодок, – а я вовсе не хочу покидать родной замок в отсутствие отца.

Ласе говорила что-то ещё, но разговор стремительно вылетел из зоны внимания Грегори, когда взгляд его упал на землю, и он увидел в наступавшем полумраке примятую копытами траву.

Грегори присел на корточки, разглядывая след. Сердце ускорило бег.

– Что там? – Ласе заметила наконец, что её уже не слушают, и тоже посмотрела под ноги.

– Кабан, – тихо сказал Грегори, и сердце его стукнуло так, как ни разу ещё не билось при мысли о Ласе.

Он резко встал и огляделся. Собаки были слишком далеко, но след был слишком свежим, чтобы упустить дичь.

Окончательно перестав обращать внимание на Ласе, Грегори почти бегом бросился к лагерю, но пробежал несколько метров и, увидев, что, подобрав юбки, Ласе несётся за ним, передумал. Ласе наверняка не удержала бы язык за зубами – Грегори видел в её глазах, что энтузиазма его она не разделяла и если бы даже и согласилась выслеживать кабана, то вместе со всеми, а Грегори этого не хотел.

Он хотел убить лесного зверя в одиночку, как подобало мужчине, и швырнуть его тушу под ноги Тизону, чтобы тот понял, что Грегори давно уже повзрослел достаточно, чтобы взять в руки собственный щит.

– Жди здесь, – бросил он Ласе. Ощупал меч у бедра, будто опасаясь, что тот мог исчезнуть, и бросился в другую сторону.

Вернувшись к следу, он замедлил ход и теперь уже двигался медленно, обращая внимание на каждую мелочь. Земля была влажной, и следы виднелись хорошо, Грегори почти не сомневался, что сможет выследить дичь без собак. Ласе следовала за ним, но совсем недолго – Грегори даже не заметил, когда она успела исчезнуть из виду, так поглотил его азарт.

Час или около того он следовал за кабаном, пока не увидел его – впервые в жизни Грегори видел такого огромного зверя живьём.

Сердце понеслось вскачь. Он вынул из ножен меч и проклял всё, когда тот лязгнул, так что кабан обернулся и глухо зарычал.

С пару секунд Грегори и кабан смотрели друг на друга, а потом одновременно ринулись вперёд.

В последнюю секунду Грегори ударил кабана за левой передней ногой мечом, а сам ушёл в сторону, но и кабан не стал атаковать напрямик. Взвыв от боли, он развернулся и, раньше чем Грегори сумел подняться, кинулся на него со спины. Огромные бивни почти вонзились в его плечи, когда Милдрет бесшумно скользнула из кустов и ударила кабана в живот. Тот завизжал ещё более оглушительно и, забыв про первую цель, бросился на свою обидчицу. Милдрет не успела отступить, когда кабан повалил её на землю и полоснул клыками по плечу. Грегори же вскочил на ноги мгновенно и, набросившись на зверя, оседлал его и перерезал горло, залив и себя, и лежащую на земле Милдрет тёмно-красной горячей кровью.

Он ещё не восстановил дыхание, когда сбоку послышались приветственные крики и аплодисменты.

Грегори перевёл безумный после боя взгляд с туши кабана на собравшихся зрителей. Впереди всех стояла Ласе, и лицо её сияло так, будто это она победила кабана.

– Ты восхитителен! – крикнула она.

Сердце Грегори всё ещё бешено стучало.

Он медленно перевёл взгляд обратно на добычу.

Милдрет, прижатая весом двух тяжёлых тел, лежала неподвижно. Глаза её были закрыты.

Грегори соскочил вбок и, сам не заметив как, сумел отбросить огромную тушу, попытался найти рану, но крови было слишком много, чтобы что-нибудь понять.

Где-то вдали продолжали шуметь зеваки, а Грегори стало так страшно, как не было ещё никогда. Ему не было страшно, когда кабан смотрел на него, и когда его конь первым нёсся в атаку в деревне Армстронгов, и только теперь ему показалось, что руки перестают его слушаться. Он не чувствовал кончиков пальцев, которыми пытался нащупать рану, и, только разорвав на Милдрет рубашку, смог наконец разглядеть глубокие борозды от клыков кабана.

– Надо отвести его в замок! – крикнул он, заметив, что к нему приближается Ласе, и поспешно укрыл обнажённое девичье тело собственным плащом.

Ласе в недоумении посмотрела на него.

– А как же кабан?

Грегори с трудом поборол желание наброситься на неё и придушить прямо тут.

– Оставляю его вам, – он подхватил Милдрет на руки и, стараясь не навредить неловким движением ещё сильнее, направился к толпе.

– Грегори, так нельзя! Ради какого-то слуги? – услышал он голос девушки из-за спины, но даже не обернулся. Оттолкнул ближайшего рыцаря, державшего лошадь в поводу, Грегори забрался верхом, пристроил Милдрет перед собой и пришпорил коня.

Всю дорогу до замка его сердце стучало так, как будто кабан ещё нависал над ним самим. Милдрет не приходила в себя. Не пришла она в себя и в башне, и даже когда травница, цокая языком, промывала рану – лишь вздрагивала от боли, но глаз не открывала.

Грегори сидел в изголовье кровати, уложив голову девушки себе на колени, и, то и дело путаясь в длинных прядях, гладил по волосам. Пальцы его дрожали.

Наконец травница ушла, оставив их вдвоём, но Грегори всё никак не мог отпустить свою ношу.

Три дня он не выходил из башни, не ел и почти не спал. Только сидел, обнимая единственную, кто существовал для него в эти дни.

Мысль о том, чтобы потерять Милдрет, казалась дикой, кощунственной и невозможной.

На третий день Милдрет открыла глаза. Она кашляла и тяжело дышала, было видно, что бинты пережимают ей грудь.

– Убил? – спросила она хриплым шёпотом.

Грегори моргнул. За прошедшие три ночи он столько раз видел этот момент во сне, что не сразу поверил собственным ушам.

– Убил, – так же хрипло прошептал Грегори и, облизнув внезапно пересохшие губы, добавил: – Спасибо тебе.

Милдрет закрыла глаза.

Они сидели так в тишине, пока Милдрет снова не уснула.

На следующий день Грегори уже потребовал еду. Когда стражники принесли одну миску похлёбки на двоих, разозлился так, что едва не вылил похлёбку им в лицо, но затем одумался и просто отдал всё Милдрет. Вечером еды дали уже столько же, сколько обычно приносила Милдрет, но Грегори снова не стал есть почти ничего. У него самого от голода уже начинала кружиться голова, но едва он бросал взгляд на Милдрет, как все мысли о собственной слабости вылетали из головы.

К концу недели Милдрет уже начала понемногу приходить в себя – по крайней мере настолько, чтобы говорить. Раны оказались не такими уже серьёзными и к концу июня обещали поджить.

Грегори ходил кругами по комнате, и не думая выбираться во двор, а когда Милдрет спросила его, занимается ли тот с мечом, только махнул рукой:

– Мне же не с кем тренироваться, – бросил он и отвернулся к окну.

Милдрет помолчала.

– А что с Ласе?

Грегори поморщился.

– А что с ней? Она не владеет мечом.

– Сэр Генрих наверняка в ярости от того, что ты не стал общаться с ней.

Грегори в недоумении посмотрел на Милдрет.

– Что ты хочешь сказать?

Милдрет поджала губы, уже жалея, что завела этот разговор. Вряд ли бы Грегори поверил ей. Но на попятную идти было уже поздно и пришлось продолжать:

– Грегори, сэр Генрих хочет, чтобы ты женился на ней.

Грегори прищурился, и в глазах его блеснула знакомая злость.

– Как это понимать? – он сделал шаг к Милдрет и угрожающе сжал кулаки.

Милдрет вздохнула.

– Он приглашал меня к себе и просил вам не мешать… Даже, пожалуй, помогать.

– И что ты ответила? – процедил Грегори, делая ещё шаг вперёд.

Милдрет пожала плечами.

– Ничего. Я в колодки попасть не хочу.

– Почему мне не сказала?

– Я говорю.

Грегори молча смотрел на неё. Злость медленно выкипала.

– Ты бы и не поверил мне, – сказала вдруг Милдрет и отвернулась к окну, – ты так ухлёстывал за ней…

– Я… – Грегори подавился от возмущения. Ещё секунду смотрел на Милдрет, а затем моргнул. – Ну, она хороша, и что?

– Да ничего, – Милдрет так и не повернула лица.

Грегори тоже отвернулся. Было обидно. Но в то же время он представил, что услышал бы подобное от Милдрет неделю назад, и подумал, что, в самом деле, вряд ли принял бы слова девушки в расчет.

Он снова повернулся к Милдрет, подошёл к кровати и, сев рядом с ней, осторожно опустил лоб ей на плечо. Что-то нужно было сказать, но Грегори не знал, что.

Уже следующим утром, за завтраком, который Милдрет уплетала с куда большим аппетитом, чем накануне, они продолжили разговор.

– Мне понравилось, как ты за мной проследила, – сказал Грегори и усмехнулся, – если бы не это, я был бы уже мёртв.

Милдрет пожала плечами. Она и сама не знала, как так вышло. Просто увидела, как кабан бросается в атаку, и тело само понеслось вперёд.

– Не уверена, что смогла бы повторить, – честно призналась она, и Грегори расхохотался.

– Да я не о том, – сказал он, отсмеявшись, и, отставив тарелку, пересел к Милдрет на кровать. – Смогла бы ты так же последить за Ласе?

– Зачем? – в недоумении Милдрет подняла на него взгляд.

Грегори пожал плечами и усмехнулся.

– Пока не знаю. Но ты ведь и в прошлый раз не знала.

Милдрет осторожно повела разорванным плечом, и Грегори, наблюдая за её медленным движением, вмиг стал серьёзным.

– Больно? – спросил он.

Милдрет покачала головой.

– Просто думаю… Когда смогу исполнить приказ.

– Если пока трудно…

– Я завтра попробую, Грегори, – Милдрет подняла на него взгляд. – Думаю, пора начинать выходить. Только пока без тренировок с мечом.

Глава 30

На следующее утро Грегори отправился тренироваться один, в то время как Милдрет было поручено отыскать Ласе и следовать за ней, куда бы та ни направилась, не показываясь при этом ей на глаза.

Следовать далеко не пришлось.

Это был первый раз со дня охоты, когда Грегори выбрался из своей башни, и едва он начал звенеть клинком о деревянного болвана, как Ласе, шурша юбками, направилась к тренировочной площадке.

– Грегори, – она с улыбкой присела в полупоклоне, но даже Грегори заметил, насколько натянутой была эта улыбка.

– Моя дорогая сестра, – Грегори тоже легко поклонился и воткнул в землю меч.

– Я ожидала, что вы уделите мне больше внимания. Довольно странно смотрелся ваш побег с охоты из-за какого-то… – Ласе брезгливо пошевелила пальчиками, – слуги.

Грегори наклонил голову набок и скрипнул зубами.

– Он спас мне жизнь, – сказал он сухо, но всё же стараясь не выходить за рамки приличий, – считаю, что верных слуг следует награждать.

Губы Ласе дёрнулись, но она так и не ответила ничего. Вместо этого обошла Грегори полукругом, разглядывая его осунувшееся за время заключения лицо и остановившись спиной, так что Грегори чувствовал себя неуютно, произнесла:

– Но это же не значит, что вы вините в его ранении меня?

– Конечно, нет, – Грегори обернулся и улыбнулся почти с облегчением. – У меня и мыслей не было, что это может быть ваша вина.

– Хорошо. Значит, нам с вами нет нужды ссориться?

Грегори пожал плечами.

– Жаль, конечно, – продолжала Ласе, – что мне пришлось провести все прошедшие недели в одиночестве. Но лето ещё только началось, и вы могли бы уделить мне немного внимания, побыть гостеприимным хозяином…

– Чего бы вы хотели? – последние слова успокоили Грегори окончательно, и он расслабился, глядя на Ласе уже без тени подозрения, скорее с любопытством.

Ласе была красива. В лице её девичья мягкость странным образом переплеталась с острым блеском глаз. А главное – Грегори так давно не общался со сверстниками – кроме, разве что, Милдрет – что она и её затеи казались ему глотком свежего ветра в затхлом воздухе темницы.

– Вы могли бы показать мне здешние места. За пределами замка, я имею в виду.

Грегори колебался.

– Вы же и сами выросли здесь, – осторожно сказал он, хотя куда больше Грегори волновал другой вопрос: позволено ли ему будет покинуть стены замка? И сможет ли выбраться следом за ним Милдрет, ведь слугу на подобную встречу было бы странно звать.

– Это было так давно, – Ласе мечтательно улыбнулась, – я уже ничего не помню. Сэр Генрих не пустит меня одну, а если выбирать сопровождающих из числа тех, кто обитает в замке, я, безусловно, выбрала бы вас.

Грегори едва заметно прикусил губу. Не хотелось идти к сэру Генриху на поклон.

– Хорошо. Вы поговорите об этом со своим отцом?

– Само собой, – Ласе засияла, а затем, быстро качнувшись в его сторону, легко поцеловала в щёку.

Губы у неё были горячими и мягкими, а когда они коснулись кожи, Грегори ощутил, как от места их соприкосновения с кожей в разные стороны разбежалась обжигающая волна.

– Я буду ждать вас на закате у ворот, – Ласе стремительно отвернулась и двинулась прочь.

За обедом Милдрет была мрачна и молчалива.

Грегори наблюдал за ней исподлобья, делая вид, что увлечён едой. Самого его подмывало поговорить, но он категорически не знал, с чего начать разговор.

– Милдрет, а ты целовалась когда-нибудь? – спросил он, переходя к вину.

Посуда звякнула в руках Милдрет, и она медленно поставила её на стол, чтобы не уронить.

– С кем? – спросила она зло. – С кухарками, которые считают меня «шотландским дикарём»?

Грегори приподнял глаза от своей чарки и, посмотрев на неё, приказал:

– Сядь.

Милдрет резко опустилась на табуретку по другую сторону от сундука.

– Ближе сядь, – Грегори поставил вино на стол и, поймав руку Милдрет, дёрнул на себя, заставляя подняться. Милдрет хотела было опуститься на краешек сундука, но Грегори поймал её за бедро другой рукой и опустил себе на колени. – Вот так.

Милдрет замерла, боясь шевельнуться. Тело Грегори под ней было горячим, как печь. Несмотря на жару, они продолжали спать в одной кровати – но это было ночью, в темноте. А сейчас Грегори оказался неимоверно близко, и каждую чёрточку его лица заливал солнечный свет, падавший из окна.

Глаза Грегори смотрели прямо на Милдрет, и казалось, взгляд его устремлён куда-то глубоко, на самое дно её собственных глаз.

Грегори тоже чувствовал это – от одной только близости Милдрет по телу разбегались волны тепла. От мысли о том, что они делают нечто запретное, чего не должно существовать, и о чём никто не должен узнать, эти волны становились обжигающими и тяжелело в паху.

Он смотрел в глаза Милдрет – серые, как туман, состоящие из множества дымчатых кристалликов, и от того куда более живые и реальные, чем всё вокруг – хотя должен был вовсе не смотреть. Он хотел понять: если бы его коснулись губы Милдрет, а не Ласе, бежал бы по телу такой же жар?

Грегори казалось, что жар должен был бы быть куда сильней, и мысль о том, чтобы ощутить его снова, только на сей раз совсем по-другому, не от чужих женских губ, а от губ той, о ком он думал весь последний год, зачаровывала его. Этому искушению невозможно было противостоять.

– Что ты делаешь? – спросила Милдрет, когда их губы сами собой оказались настолько близко, что кроме как поцелуем происходящее объяснить было нельзя.

Грегори сглотнул.

– Я должен буду с ней целоваться, – сказал он. – Но я никогда не пробовал.

Во взгляде Милдрет прямо напротив его глаз мелькнула сталь.

– И чем я могу помочь? – спросила она.

– Я думал… Мы можем для начала попробовать с тобой.

– Плохая идея, господин, – Милдрет резко выдернула руку и встала. – У меня совсем другой рот.

Грегори молчал. Он чувствовал, как к щекам приливает кровь, и не знал, что можно сказать. Опозориться так перед собственным слугой, перед тем, кого ему придётся терпеть рядом с собой изо дня в день – это было невыносимо.

– Уйди! – бросил он, хотя в приказе не было нужды – Милдрет и без того торопливо звенела тарелками, не глядя на него. – Нет, постой! – тут же оборвал себя Грегори, увидев, что та и так собирается выйти из комнаты.

– Что? – Милдрет медленно повернулась, но смотреть продолжала мимо него.

– Вечером мы с Ласе отправляемся на прогулку. За пределы замка, – Грегори замолк.

– Я рада за вас, – не сдержалась Милдрет и тоже замолкла.

– Я хочу, чтобы ты продолжала за ней следить… – Грегори замешкался. – Ты сможешь выбраться из замка следом за нами?

Милдрет наконец посмотрела на него в упор.

– Зачем? – тихо спросила она.

– Мы же это уже обсуждали, Милдрет.

Милдрет стиснула зубы и процедила:

– Хорошо. Я придумаю что-нибудь.

Вечер прошёл тихо – Грегори гулял с Ласе вдоль реки, Милдрет наблюдала за ними, сидя на дереве в темноте. Из башни она выбралась легче, чем сама ожидала – просто скинула верёвку из окна и спустилась по ней. Потом верёвку пришлось немного спрятать за листвой, но даже в этом не было особой необходимости – вокруг замка всё равно было так темно, что нельзя было разглядеть ничего.

Зато теперь Милдрет оставалось лишь скрипеть зубами. Как никогда остро она ощущала своё положение при Грегори, но сделать ничего не могла – ей оставалось только выполнять приказ.

Ближе к полуночи прогулка стала замедляться, Ласе всё чаще останавливалась, глядя на речную гладь. Что она обсуждала с Грегори, Милдрет не знала, но вполне могла подозревать.

Ласе говорила о том, как красиво здесь, в Камбрии, по вечерам. О том, как она рада покинуть наконец каменные стены. О том, как пять лет назад, до того как отец догадался спрятать её в монастырь, они с Грегори бегали по этому вот берегу и играли в прятки.

– Ты всегда был противным мальчишкой, – Ласе рассмеялась, остановившись в очередной раз, и шагнула к Грегори, заглядывая ему в глаза.

– Так что же ты тогда делаешь здесь со мной? – сухо спросил тот.

– И обидчивым!

– Я не обиделся!

– Докажи, – в глазах Ласе промелькнул шаловливый огонёк.

– Как это понимать?

– Поцелуй меня. Ну же, Грегори, я ведь поцеловала тебя днём!

Грегори замер. Невольно взгляд его упал на губы Ласе – нежно-розовые, как молодая клубника, и мягкие на вид. Он не хотел их целовать. Сам не знал почему, просто это казалось неправильным и ненужным. И даже то чувство, которое он испытал днём, он не хотел испытывать сейчас второй раз. Не хотел разделять его с Ласе, какой бы милой она ни была. Он хотел разделить его с…

Грегори качнул головой, стремительно отгоняя ненужную мысль.

– Нам пора возвращаться домой, – сказал он и резко отступил назад.

Ласе приподняла брови, и взгляд её наполнился обидой.

– Грегори!.. – сердито произнесла она, но Грегори не обратил на это никакого внимания. Молча направился к лошадям и запрыгнул в седло.

– Надеюсь, сможешь забраться сама?

Ласе фыркнула и, следом за ним вскочив на лошадь, ударила её шпорами по бокам. Ни в чём неповинное животное огласило округу обиженным ржанием и пустилось в галоп.

Грегори окинул побережье последним взглядом – нужно было догонять сестру, пока с ней не случилось чего-нибудь, но он хотел хотя бы на секунду поймать тот взгляд, который сейчас его действительно интересовал.

Разглядеть Милдрет в листве он так и не смог.

– Где ты была? – когда Милдрет показалась в проёме окна, Грегори даже не обернулся к ней.

– Выполняла ваш приказ, следуя за вашей возлюбленной, – ответила та в тон ему, – в следующий раз с вашей стороны было бы весьма любезно снабдить меня конём… господин.

Грегори, сидевший на табуретке лицом к очагу, стиснул кулаки.

Милдрет, тем временем, скинула плащ и встряхнула его, рассыпая по комнате тучи холодных брызг – уже заполночь начался дождь. Несколько капель попало Грегори на плечо, и две даже коснулись обнажённой шеи, что стало последней чертой.

– Ты мне лжёшь! – он взвился с места и замер, вытянув руку вперёд, будто собирался схватить Милдрет за плечо.

– Не кричите, – всё так же холодно ответила та, – разбудите стражу, и больше я подобных поручений выполнять не смогу.

Грегори со свистом втянул воздух через нос.

– Она давно уже вернулась к себе! Я сам её проводил!

Милдрет поджала губы. Она не хотела продолжать разговор.

Грегори несколько секунд яростно смотрел на неё. Его выводил из себя тот факт, что Милдрет не оказалось на месте в нужный момент, но куда больше раздражало то, что произошло ещё днём.

– Ты не считаешь необходимым выполнять мои приказы, ведь так?

– С чего ты взял? – Милдрет бросила наконец плащ на табуретку. – Я только тем и занимаюсь, что выполняю их – ночью и днём.

– Очень хорошо, – Грегори зло улыбнулся. – Тогда, полагаю, ты будешь рада продолжить выполнять мой последний приказ до самого утра.

– Что?

Грегори указал пальцем на дверь.

– Иди и охраняй мою даму, – последние слова Грегори выплюнул, уже не сдерживая презрения, – отчитаешься на тренировке. Ты, похоже, к ней уже готова.

Милдрет несколько секунд в недоумении смотрела на него, а затем подхватила плащ, подошла к двери и забарабанила в неё.

– Что опять? – нахмуренное лицо стражника показалось в образовавшейся щели между дверью и стеной.

– Господин приказывает мне ночевать на конюшне, – сказала Милдрет и дёрнула дверь на себя. – Я же не пленник, как он? Так выпустите меня!

Рыцарь в недоумении отошёл в сторону, и Милдрет скрылась в темноте, а Грегори рухнул на шкуру перед очагом и провёл пальцами по волосам, заставляя себя успокоиться. Получалось с трудом.

Ласе не спала. Милдрет весьма удивилась, увидев её вначале через окно, оглядывающей двор, а затем, всего через пару минут, уже во дворе. Девушка торопливо двигалась в сторону рыцарской башни, накинув капюшон плаща низко на лицо, но эта маскировка сама по себе выдавала её с головой – ни у кого из местных крестьянок не могло быть такого плаща.

Милдрет напрочь забыла о недавней ссоре, когда увидела, как она стучит в двери башни, и, спустя секунду, те открываются, впуская Ласе внутрь.

Милдрет тенью проскользнула следом и укрылась в кустах у окна. Ставни были закрыты, но сердце Милдрет стукнуло и замерло, когда сквозь щели она разглядела, как Ласе бросается в объятия сенешаля, и как тот прижимает её к себе.

– Милая моя, – прошептал тот, – я так давно тебя не видел.

– Глупый, – Ласе погладила Тизона по щеке, – прошло всего два дня.

– У тебя всё хорошо?

– Конечно да! Я тебе кое-что принесла… – она извлекла из-под плаща холщовый мешочек и принялась выкладывать что-то из него – Милдрет не разглядела что.

Ещё пару часов она сидела, прислонившись спиной к стене, и слушала их разговор, в котором не было ничего интересного, зато прозвучало множество ласковых слов. Затем Ласе ушла, а Милдрет, поколебавшись, постучала в окно.

– Что, ты что-то забы… – Тизон замолк на полуслове, увидев её лицо.

– Господин сенешаль, – Милдрет склонилась в поклоне.

– Что ещё? – спросил Тизон, устало прикрывая глаза.

– Вы, очевидно, перепутали меня с той дамой, которая вас навещала?

– Что? – в глазах Тизона промелькнула злость.

– Не волнуйтесь, я не хочу вам зла.

– Что ты знаешь, щенок? – рявкнул Тизон и тут же огляделся по сторонам, поняв, что мог привлечь лишнее внимание.

– Абсолютно ничего. И не хочу ничего знать. Я просто защищаю интересы моего господина.

Тизон стиснул зубы, Милдрет видела, как играют желваки на его скулах.

– Когда Грегори станет рыцарем, господин сэр Тизон? Это всё, что я хотел у вас спросить.

– Ты за этим пришёл?

– Не совсем. Но мне показалось, что сейчас удачный момент, чтобы задать этот вопрос.

Тизон продолжал ненавидящим взглядом смотреть на неё, но Милдрет слишком привыкла к таким взглядам, чтобы принимать их всерьёз.

– Мальчишка… – прошептал он.

– Простите, мне всё же хотелось бы услышать ответ на вопрос.

– Весной, – твёрдо сказал он.

– Весной? Почему весной?

– Пусть со смерти… С исчезновения его отца пройдёт хотя бы год.

– Странная причина. Но вы сдержите слово?

– Само собой.

Милдрет кивнула, демонстрируя благодарность.

– Сэр Тизон… – продолжила она. – Это не моё дело, конечно. Но во избежание скандала вам лучше было бы способствовать возвращению леди Ласе в монастырь. О её визитах может узнать кто-нибудь ещё.

– Само собой, – процедил сенешаль и захлопнул ставни.

Милдрет не была уверена, что хочет рассказывать о случившемся Грегори. Она выспалась на конюшне, как и сказала стражникам, и к началу тренировки была уже относительно бодрой, однако очередной перерыв в занятиях сказался на её навыках не очень хорошо.

Грегори, казалось, нападал со всех сторон. Меч казался тяжёлым, как каменная плита, а дыхания едва хватало сделать несколько разворотов.

Стоило Милдрет только начать добиваться успеха в фехтовании, как случалось что-то, что надолго заставляло её забросить игры с мечом, и осознание того, что всё бесполезно, и в этот раз она снова так и не сможет ничего добиться, заставляло руки опускаться.

В конце концов, она швырнула меч так, что тот глубоко воткнулся в мягкую землю, и сама сползла на траву.

– Эй! – Грегори тоже опустил клинок.

Милдрет сидела неподвижно. Ей было всё равно, чего хочет на сей раз капризный господин.

Грегори воткнул меч в землю и, подойдя к Милдрет, опустился на корточки рядом с ней.

– Ты что? – спросил Грегори, пытаясь заглянуть ей в глаза. Для этого пришлось подцепить прядь волос, упавшую Милдрет на лицо, и чуть отвести её назад. Кончики пальцев невольно скользнули по нежной коже виска.

Милдрет покачала головой и попыталась стряхнуть его руку.

Грегори бросил быстрый взгляд на стражников, стоявших достаточно далеко и занятых разговором между собой, и притянул её к себе.

– Милдрет, всё хорошо. Просто ты ночь не спала, и рана ещё не зажила до конца.

Милдрет закрыла глаза и проглотила подступивший к горлу ком.

– Какая разница? Свою роль я исполняю, так?

– Что?

– Тебе есть, кого побеждать.

Пальцы Грегори сжались на её плече, и в глазах промелькнула злость. Он не сказал ничего, и Милдрет тоже молчала какое-то время, а затем вывернулась из его рук и попыталась встать.

– У тебя блок слева всё время не выходит, – сказал Грегори негромко, наблюдая, как та встаёт.

– И что? – Милдрет не смотрела на него.

– Я всё время слева бью и выигрываю, вот и всё.

Грегори тоже поднялся и, подхватив меч за гарду, протянул его Милдрет рукоятью вперёд.

– Давай отработаем его.

– Зачем? – всё так же мрачно спросила Милдрет.

Грегори поднял бровь.

– Я так сказал. Тебе этого мало?

Глава 31

Ласе покинула замок на третий день.

Милдрет внимательно следила за реакцией Грегори на её отъезд, но тот был лишь слегка удивлён и отчасти раздосадован. Когда Милдрет спросила напрямую, жалеет ли он, что так и не смог сблизиться с кузиной, Грегори только пожал плечами и ответил:

– Она неплохая. Но мне не нравится, что дядя хотел устроить мою жизнь в обход меня.

– Все так делают, – теперь уже Милдрет пожала плечами.

Грегори ответил ей насмешливым взглядом.

– Я не томная монастырская девица, чтобы вступать в брак по указке.

Милдрет закатила глаза, но в ответ ничего не сказала.

Остаток лета прошёл без приключений. Армстронги продолжали устраивать набеги на окрестные деревни, но к стенам замка не подходили.

Пользуясь примером Грегори, рыцари Вьепонов совершили несколько ответных набегов и даже расширили границы манора на два скалистых утёса – которые потеряли в том же году.

Милдрет постепенно успокаивалась. Больше ничего не прерывало её занятий. Грегори же стал присматриваться к ней с новой стороны.

Раньше он не задумывался о том, что она представляет из себя как человек. Пленница была интересна ему скорее как удивительное приобретение. Но чем больше он наблюдал за Милдрет, тем больше внимания уделял деталям, которых раньше не замечал. По утрам, когда Грегори наблюдал за ней сквозь приспущенные веки, Милдрет бывала сонной и ленивой, но без жалоб и нытья плелась на кухню, чтобы взять завтрак. Она вообще не жаловалась никогда – это Грегори заметил как-то в один момент, когда на тренировке случайно вывихнул Милдрет руку, и та весь день проходила молча, выполняя все поручения, пока ночью, когда Грегори ткнул её в плечо локтем, не завопила от боли.

С того дня Грегори стал воспринимать её молчание по-другому. Поначалу ему было просто любопытно понять, что за чувства прячутся за этим неподвижным лицом, а затем его стал зачаровывать сам процесс. К тому же Милдрет, если ловила на себе его взгляд, вместо того, чтобы отвернуться и смутиться, начинала улыбаться и смотрела на него в ответ, пока что-нибудь не отвлекало от этого бестолкового занятия одного из них.

После отъезда Ласе Грегори ещё дважды просил Милдрет выбраться из замка через окно. Один раз отправил её в деревню за вином, а второй просил отнести внеплановую записку Воробью, когда тот прислал письмо с жалобой на Армстронгов. Ничего, кроме сочувствия, Грегори ему выразить не мог. В данном случае он был полностью на стороне дяди – начинать войну осенью смысла не было. Чем и пользовались шотландцы, совершая свои короткие набеги.

На третий раз Милдрет криво улыбнулась и загадочно посмотрела на него.

– А не хочешь прогуляться сам?

Грегори пару секунд смотрел на неё в недоумении, а затем бросился к окну и, оскальзываясь на мокрых после дождя камнях, принялся спускаться по верёвке.

Милдрет стояла и молча с улыбкой смотрела на него. Ей нравились эти взрывы – будто всполохи пламени опаляли теплом и снова исчезали в камине, за маской вечной холодности.

Она отчётливо видела, какой Грегори с другими – и какой с ней. Она и сама пока ещё оставалась в чём-то «одной из других», но чем дальше, тем чаще приоткрывалась для неё эта маска.

Грегори часто был заносчив, но если рядом с Милдрет эта заносчивость проявлялась вспышками, то в общении с другими не проходила никогда. Вежливость Грегори всегда отдавала таким презрением к окружающим, что казалась оскорблением. И только с Милдрет он бывал просто живым.

Грегори мог поссориться с любым – от лорда до последнего конюха. Для него не было никакой разницы, со всеми он был до наглости честен и до хамства вежлив. Сколько бы ни говорили ему Милдрет и Тизон о том, что свои мысли иногда следует держать при себе, толку не было никакого – Грегори продолжал высказывать все свои претензии в лицо. Многим его манеры не нравились, и те, кто ещё недавно сомневался в том, чью сторону занять, теперь поддерживали более спокойного и верного традициям рыцарского сословия наместника. Но немало было и тех, кому нравилась эта прямота. Грегори по-прежнему почти не имел возможности выбираться в замок, чтобы разговаривать с кем-то напрямую, но Милдрет слышала достаточно разговоров о нём.

Роман Грегори с Ласе домашние понимали однозначно: как попытку сэра Генриха упорядочить линию наследования. Наместник не имел собственных сыновей. Его вполне устраивала перспектива оставить наследниками Грегори и свою дочь. Но те, кто знал Грегори, были уверены, что он никогда не пойдёт на подобный компромисс. Грегори не стал бы ждать, когда ему исполнится двадцать или более лет, чтобы вступить в собственные права. Напротив, многие задавались вопросом – чего он ждёт? И другие тут же отвечали им: «Посвящения в рыцари».

В ту ночь, когда Грегори и Милдрет в первый раз выбрались за пределы замка вдвоём, они в самом деле посетили деревню и купили бурдюк вина, но в замок его не повезли.

Грегори отобрал у одного из крестьян крепкую кобылу, обещав, что с ним расплатятся люди Воробья, и, усадив Милдрет у себя за спиной, погнал лошадь к реке.

Милдрет вжималась в его спину, горячую и влажную от напряжения. Нос её утыкался Грегори в шею, а руки обвивали живот молодого лорда, и девушка с трудом могла сдержать улыбку. Грегори, впрочем, этой улыбки не видел. Его, как и Милдрет, пьянила скорость, но смотрел он не на спутницу, а вперёд.

Впрочем, добравшись до реки, он спрыгнул на землю и помог Милдрет выбраться из седла – хотя та прекрасно могла бы сделать это и сама. Грегори просто нравилось держать её в руках, касаться тёплого тела. Ощущать запах конского пота и горькой травы, пропитавшие кожу Милдрет и её волосы. Грегори сам не замечал, как начинает улыбаться от одних только этих прикосновений.

Они устроились на берегу реки и стали распивать вино, передавая бурдюк из рук в руки. Потом Грегори потянуло купаться, и Милдрет, наблюдая за ним, тоже скинула одежду и нырнула следом. Вода была холодной, но в ней откуда-то возникли горячие руки Грегори, и Милдрет тут же ощутила его обжигающее дыхание у своего уха. Милдрет выгнулась, прижимаясь к нему сильнее, и ощутила знакомое возбуждение, которое делало любое прикосновение Грегори обжигающим и сладким. Руки Грегори скользили по её спине, иногда касаясь ягодиц – и тут же убегая, будто опасаясь, что творят недозволенное.

– Милдрет… – собственное имя показалось Милдрет незнакомым и возбуждающим, когда прозвучало вот так, произнесённое шёпотом.

А потом руки Грегори исчезли, и вода показалась до жути холодной. Загребая ее сильными рывками, Грегори двигался к берегу. Милдрет обняла себя руками и несколько секунд стояла неподвижно, силясь согреться, а затем двинулась следом за ним.

Они вернулись в замок под утро, но с тех пор такие ночные прогулки стали их новым развлечением, которое длилось, пока не наступили холода. С утра оба были медлительными, и на тренировку с трудом хватало сил, зато оба выкладывались ночью в верховой езде. Ближе к концу июля Грегори раздобыл вторую лошадь. Они платили трактирщику в деревне, чтобы тот содержал обеих, и брали их только по ночам.

С наступлением зимы поездки стали реже, зато тренировки упорнее, и Грегори стал замечать, с каким упоением выкладывается на них Милдрет. Он, конечно, и раньше знал, что Милдрет в прежнем доме воспитывалась как воин, но никогда не думал, что возможность проявить себя в бою так для неё важна.

– А для тебя разве нет? – спросила его Милдрет, когда Грегори произнёс этот вопрос вслух. Тот пожал плечами.

– Мне это интересно, – задумчиво сказал он. – Но по большому счёту это просто развлечение. Не знаю, чего я бы на самом деле хотел.

– Это потому, что ты всегда мог делать то, что хочешь, Грегори.

– Ты говоришь так, как будто…

– Не обижайся, – Милдрет улыбнулась и коснулась его щеки кончиками пальцев. – Просто я никогда не могла позволить себе жить так, как хотела. То, что тебе кажется естественным, для меня может быть целью жизни. Ещё в монастыре я мечтала о том, чтобы быть свободной и владеть мечом. Но, похоже, и за стенами монастыря для меня не изменилось ничего.

Грегори помрачнел и отвернулся.

– Тебе плохо со мной?

Милдрет покачала головой.

– Нет, дело не в тебе. Дело в том, что этот замок… Душит меня. Я для всех здесь чужая.

– С Элиотами было бы не лучше.

– Я знаю, – Милдрет отвернулась и замолкла, прикрыв ненадолго глаза.

– Я тоже чувствую это, – сказал Грегори задумчиво. – Я беспомощен в собственном доме.

– Но это лишь до тех пор, пока ты не станешь рыцарем. А я не стану им никогда.

Грегори внимательно посмотрел на неё.

– Ты им станешь, – сказал он. – Я обещаю. Ты будешь моим оруженосцем, а затем, когда я верну себе замок – станешь моим сенешалем.

Милдрет слабо улыбнулась.

– Меня всё равно не примут здесь.

– Как и меня. Никто не примет тебя или меня, или кого-то ещё просто так, Милдрет. Своё право надо вырывать из чужих рук. Из мёртвых рук их вырвать легче всего.

Он замолк, вглядываясь Милдрет в глаза, пытаясь отыскать в них страх, но глаза Милдрет были спокойны, как воды озера, подёрнутого первым льдом.

– Если ты так хочешь, – сказала она.

– Разве ты не хочешь отомстить? – спросил Грегори.

Милдрет качнула головой.

– Я хочу только быть с тобой, – сказала она и тут же замолкла.

Грегори отвернулся и улыбнулся краешком губ. Милдрет верила в то, что говорила, и Грегори тоже мог бы ей поверить, если бы не знал абсолютно точно, что Милдрет нужны меч, свобода, рассветные туманы над долиной Бро и свежий ветер, бивший в лицо. И он любил её такой – за то, что Милдрет любила это всё.

Осознание того, что это именно любовь, не удивило Грегори, потому что то, что он любит Милдрет, казалось естественным, как дыхание. Милдрет была его. Была с ним. Была частью его – как частью его правой руки был клинок.

Весной Грегори получил новое – первое за весь прошедший год – письмо от сэра Тизона. Само это письмо стало для него вестником наступающего лета, потому что в нём сэр Тизон писал, что в замке Бро в начале лета будет проводиться турнир.

– «Будут приглашены рыцари из замков Донатор, Лавуарье, Кастильон. От замка Бро выступят сэр Грюнвальд, сэр Корбен», – оба имени принадлежали кузенам Грегори, и потому он не был удивлён, – «и ты».

Грегори поднял глаза на Милдрет.

– Но я не рыцарь, – растерянно произнёс он.

– Очевидно, он собирается тебя посвятить, – Милдрет пожала плечами, с трудом сдерживая улыбку, а в следующую секунду Грегори бросился на неё, сжимая в объятиях и, подняв в воздух, закружил в руках.

– Грегори! – Милдрет с трудом сдержала смех. – Пусти, уронишь!

– Никогда! Ты нужна мне целой, как сейчас! – Грегори поставил, наконец, её на пол и вгляделся в глаза. Милдрет уже не сдерживала улыбки – все, что она ещё могла сдержать – это желание коснуться губ Грегори своими.

– Что я должна написать? – Милдрет наконец выпуталась из его рук и стала раскладывать на сундуке чернильницу, бумагу и песок.

– Пиши… – Грегори закусил губу. – Пиши, я буду рад принять приглашение… – он сделал паузу, задумавшись, – но… вначале я должен подготовиться и всё осмотреть.

Милдрет в недоумении подняла лицо от бумаги.

Грегори усмехнулся.

– Ты же не хочешь до самого турнира сидеть здесь?

Милдрет молча склонилась над бумагой и стала писать.

Грегори надиктовал солидный список того, что было нужно ему «для участия в турнире», включая двух новых коней и перевязи для двух мечей, а затем поинтересовался:

– Тебе нужно что-нибудь ещё?

Милдрет покачала головой.

– Тогда запечатывай и неси письмо.

Письмо было запечатано и передано, и, к удивлению Милдрет и полному удовлетворению Грегори, в течение месяца им было предоставлено всё, что требовалось, а в мае рыцари передали разрешение выехать за пределы замка туда, где сэр Генрих собирался устроить ристалище.

Они выехали за ворота на рассвете, и Милдрет с упоением вдохнула свежий воздух пустошей. Солнце ещё не взошло, и долину накрывал туман. Она не переставала улыбаться, с непривычки мягко направляя коня, и то и дело поглядывала на Грегори, который, в отличие от неё, был мрачен и суров.

С двух сторон всадников окружал конвой из рыцарей, которые пристально следили, чтобы Грегори не сделал неверный шаг.

Некоторое время Грегори старался удерживаться от выходок, а затем, когда сопровождавшие почти что уже успокоились, резко дал шпоры коню, так что тот галопом рванулся вперёд.

Милдрет выругалась сквозь зубы и направила коня следом за ним. Рыцари повторили манёвр, но уже через несколько минут стало ясно, что они безнадёжно отстают. Грегори нёсся впереди, не разбирая дороги, Милдрет довольно уверенно держала его в пределах видимости, но нагнать не могла, пока конь Грегори не начал взбираться в гору – на подвернувшийся кстати холм.

Холм порос небольшой рощей, и хотя расстояние между наездниками сократилось, теперь Милдрет приходилось объезжать худенькие деревца, так что она по-прежнему отставала.

Только когда Грегори выехал на опушку и остановил коня, Милдрет вздохнула с облегчением и, потянув за поводья, остановилась рядом с ним.

– Хорошо здесь? – в первый раз за утро Грегори улыбался.

Милдрет огляделась по сторонам. Они стояли на краю обрыва. Под ними простиралась долина с бегущей извилистой змейкой серебристой речкой. Речка забиралась под стены замка и выбегала по другую сторону, которой отсюда беглецы увидеть не могли. Рассветная дымка всё ещё застилала собой траву, так что Милдрет показалось, что замок вовсе не стоит на ней, а плывёт над рекой.

– Очень, – Милдрет чуть надавила на бока коня, заставляя его шагнуть вперёд. Вся злость на Грегори с его очередной выходкой улетучилась, и в душе поселился непривычный, пронизанный тоненькими лучиками рассветного солнца – как этот туман – покой.

Внезапно оказалось, что их кони стоят вровень, соприкасаясь боками – а всадники касаются друг друга бедрами.

Грегори чуть повернулся и, резко наклонившись, накрыл губы Милдрет своими.

От неожиданности Милдрет выдохнула ему в рот, и когда её губы разомкнулись на несколько секунд, между ними проник горячий напряжённый язык. Милдрет прогнулась, подаваясь навстречу, силясь сильнее приникнуть к губам Грегори, но они уже отодвинулись, и теперь Грегори просто смотрел на неё своими чёрными глазами, в которых в эту секунду Милдрет не могла прочитать ничего.

«Что это было?» – замерло у Милдрет на губах. Сердце бешено стучало, внизу живота бушевал пожар, а всё остальное тело объял холод, как будто её вышвырнули из горячей комнаты на промозглый ветер. Она молчала, опасаясь спугнуть то, что произошло только что.

– Нужно возвращаться, – сказал Грегори первым, – пока никто не подумал, что мы собрались бежать.

Глава 32

Грегори чувствовал себя странно, если не сказать неловко, хоть и старался своей неуверенности не показать.

Выехав из замка однажды, он отказался возвращаться назад и, к его удивлению, сэр Генрих принял ультиматум. Им с Милдрет было разрешено остаться до конца весны в окрестностях озера Вето, на берегу которого предполагалось проводить соревнования.

Здесь были чистая вода, опушка леса совсем неподалёку, достаточное количество дичи, чтобы не страдать от голода, и большое поле, которое уже начали огораживать и расчищать в преддверии турнира.

Несколько недель Грегори с Милдрет жили в шатре на самом берегу, но хотя теперь их не окружали стены замка, свобода эта оказалась более чем сомнительной.

У полога шатра всегда стояли двое рыцарей из охраны Грегори. Тонкая ткань не позволяла свободно разговаривать, не опасаясь, что разговоры их будут услышаны. А всё поле легко обозревалось с двух сторожевых точек, и любые передвижения Милдрет были видны охране, так что переписку с агентами пришлось прекратить.

Кроме того, хотя сэр Тизон через несколько дней приехал лично и подтвердил, что Грегори будет участвовать в турнире, посвящать его в рыцари он не спешил. Во время разговора Милдрет внимательно наблюдала за ними, стоя в отдалении, в углу шатра, но Тизон ни разу не посмотрел на неё и данное ранее обещание никак не подтвердил. Милдрет пришлось перехватить его на выходе и тихонько спросить:

– Вы помните наш разговор? Ничего не изменилось, сэр Тизон, даже если той, о ком мы говорим, рядом нет.

– Я всё помню, – Тизон вырвал запястье, за которое удерживала его Милдрет, и скрылся за пологом.

– Что это было? – едва отвернувшись от Тизона, Милдрет встретилась взглядом с Грегори, который смотрел на неё, изогнув бровь.

– Он обещал мне помочь кое в чём.

– В чём? – голос Грегори стал жёстче. Милдрет улыбнулась:

– Сделать тебе подарок к восемнадцатилетию.

Грегори приподнял уже обе брови и, откинувшись назад, теперь с любопытством смотрел на Милдрет.

– День рождения ещё не скоро. И раньше ты меня не поздравляла.

– Раньше у меня не было возможности, – Милдрет обошла его и, облокотившись Грегори на плечи, положила поверх своих рук подбородок. – А этот подарок, я надеюсь, ты получишь гораздо раньше. Хоть и не узнаешь, что он от меня.

Грегори запрокинул голову назад, Милдрет на плечо, так что их щёки соприкоснулись, и попытался поймать её взгляд, но не смог.

– Жаль, что я не могу сделать для тебя того же, – сказал он, отчаявшись добиться своего, и выпрямился.

– Не бери в голову, – Милдрет улыбнулась. Она уже рассказывала Грегори о том, что не знает, когда именно родилась. Только дату, когда мать принесла её в монастырь – но никто не смог рассказать ей даже возраста, в котором младенец появился в аббатстве, не говоря уже о конкретном дне. Помолчав, Милдрет улыбнулась. – Если ты позволишь, твой день рождения станет моим.

– Мне нравится эта мысль, – Грегори усмехнулся и, вывернувшись из рук Милдрет, посмотрел таки на неё. – Мы будем дарить подарки друг другу. Что бы ты хотела?

Милдрет задумчиво посмотрела на него.

– Серьёзно? – спросила она.

Грегори кивнул.

Милдрет закусила губу. То, что она хотела попросить, рвалось на язык, но всё же было стыдно сказать об этом вслух. «Я хочу провести с тобой ночь», – едва фраза оформилась в слова, кровь застучала в висках. Милдрет сама не могла понять до конца, что она значит. Если бы только она не была пленницей и слугой…. Наверное, всё решилось бы само собой? Или нет, тогда им пришлось бы ждать свадьбы, и потом только была бы эта ночь, то таинство, которое происходит между двумя, когда их никто не видит. Но Милдрет была пленницей, и свадьбы у них не могло быть, и, наверное, не могло быть и ночи – или всё же могла бы быть?

– Подумай, – наконец прервал её размышления Грегори и улыбнулся. – Я не знаю как, но достану всё, что бы ты ни попросила. Мы идём тренироваться?

Милдрет машинально кивнула. Вопрос она расслышала плохо, потому что мысли о ночи, которая, должно быть, была невозможна, сменились воспоминаниями о поцелуе, которого она так и не смогла понять и не решилась повторить.

Грегори никак не объяснил его, а Милдрет боялась настаивать, потому что опасалась услышать в ответ: «Я просто тренировался перед встречей с Ласе», – или что-нибудь ещё в этом духе. Она не хотела быть для Грегори возможностью сблизиться с Ласе. Она предпочла бы вообще не быть, чем подтолкнуть его к этой девушке – или любой другой. И какие бы разумные доводы ни приводила себе Милдрет, сколько бы ни убеждала себя, что Грегори должен жить полноценной жизнью, раз уж не может она сама, это не помогало. Она не хотела быть ступенькой к Ласе. А поверить в то, что Грегори так же сходит с ума, как сходила она сама весь прошедший год, Милдрет не решалась.

Грегори был близко – и в то же время далеко. Грегори был всё время рядом, но Милдрет хотела чего-то ещё. Она хотела поцелуев, хотела прикосновений, которые становились между ними всё реже, хотела, чтобы они сливались в одно – как это может быть, Милдрет пока не могла понять.

Она разговаривала с травницей – единственной в замке кроме Грегори, кто знал её тайну, да и единственной, кто вообще с ней разговаривал. Конечно, Милдрет не называла имён, и сказать, что её интересует мужчина, тоже не могла. Здесь подходило только нелепое «кое-кто», от которого в глазах травницы разгорался смешливый огонёк.

«Есть кое-кто, при виде кого…» – на этом месте Милдрет краснела, но травница, кажется, понимала её и так. Она рассказывала ей про поцелуи и прикосновения, которых так хотела, на что немолодая уже женщина лишь пожимала плечами.

«Это не болезнь. В твоём возрасте так бывает у всех».

«И… что? Что мне делать? Я же не могу это сделать с… с этим кое-кто?»

«Сделай с кем-нибудь другим».

Милдрет не хотела с другим. Она честно присматривалась к мальчикам со двора – ни с кем из них она абсолютно точно ничего такого делать не хотела. Только с Грегори. От которого было труднее всего происходящее скрыть.

– Милдрет, да что с тобой?

Клинок в который раз выскочил из рук и уткнулся в землю остриём, но Грегори даже не приставил меч к её горлу, чтобы подтвердить победу. Милдрет давно уже не позволяла так откровенно себя избивать, и после каждого поражения Грегори замедлял движения, чтобы присмотреться, нет ли у той каких-нибудь ран – объяснить такую неудачную тренировку ничем другим он не мог.

Милдрет покачала головой и поплелась за мечом. Грегори хотел было задать ещё один вопрос, но не успел, потому что заметил рыцаря в синей тунике с гербом дома Вьепонов, который направлялся к ним.

Грегори не видел кузена настолько давно, что с трудом мог узнать его лицо. Корбену было двадцать два, и он всегда казался Грегори ужасно взрослым, но сейчас он вдруг обнаружил, что Корбен выглядит не многим старше его самого. Роста они были одинакового, и даже плечи у них были одинаковой ширины. Разве что Корбен уже имел рыцарский щит, а Грегори – по-прежнему нет.

– Дорогой брат, – Грегори чинно поклонился, и Корбен ответил ему таким же поклоном.

– Я рад тебя видеть, брат, – Корбен выпрямился и замер. Он тоже рассматривал кузена. – Мы так давно не виделись…

– Мы виделись год назад на пиру.

– Но ты ко мне не подошёл.

Грегори повёл плечом. На том пиру он был с Ласе, и она интересовала его куда больше кузенов, которые тогда обитали в замке и всегда были бы вроде как под рукой.

– И почему-то совсем не пишешь мне.

Грегори вздрогнул и, прищурившись, посмотрел на него.

– Ты же знаешь, сэру Генриху не понравилось бы, если бы я стал кому-то писать.

– В самом деле? – Корбен моргнул и улыбнулся. – Я слышал другое, но, наверное, это был разговор не про тебя.

– Само собой.

Милдрет, поднявшая наконец меч, убрала его в ножны, подошла к Грегори и остановилась у него за спиной.

Корбен замолк, наблюдая за её передвижением, и теперь внимательно смотрел на Милдрет поверх плеча Грегори.

– Ты что-то хотел?

Корбен стремительно перевёл взгляд.

– Да. Я слышал, ты будешь выступать в первой части с копьём?

– Если сэр Тизон соизволит меня посвятить.

– Я думаю, да, – Корбен прищурился, – и я в свою очередь хотел бы тебя пригласить.

– Пригласить? – Грегори поднял бровь.

– Пригласить тебя возглавить наш отряд в меле*.

Грегори отвёл руку за спину и, нащупав руку Милдрет, незаметно сжал её у себя за спиной.

– Пригласить меня, – повторил он, стараясь преодолеть дрожь в голосе, – Корбен, в чём подвох?

– Ни в чём, – Корбен качнул головой. – Это должен сделать или я, или Грюнвальд, но мы не хотим спорить между собой. Будет удобнее, если отряд возглавит кто-то третий – и кто подойдёт здесь лучше, чем сын сэра Роббера? Разумеется, мы надеемся, что ты не будешь мешать нам управлять нашими людьми.

– То есть, сделать вид, что я ваш командир? – Грегори прищурился.

– Ты всё равно не успеешь разобраться в том, как вести бой. Но вся слава достанется тебе.

– И ты рассчитываешь, что так будет всегда?

– Я думаю, что с твоей стороны глупо ожидать большего, когда ты младше нас и тебя едва посвятят в рыцари. По крайней мере, ожидать большего сейчас, – добавил он, заметив, как на лице Грегори проступает злость.

Милдрет тоже обратила внимание на то, как сжимаются пальцы Грегори на её руке, и легонько подула ему на ухо, охлаждая дыханием запылавшую было кожу.

– Хорошо, – Грегори мгновенно успокоился. – Я принимаю ваше предложение. Оно мне льстит. Но в будущем надеюсь добиться большего.

– Мы обсудим это потом, – Корбен поклонился и, отвернувшись, направился к лошади, а Грегори, бледный как мел, развернулся рывком и прошипел в ухо Милдрет:

– Он надеется сделать меня марионеткой! Марионеткой, Милдрет!

– Грегори, он хочет сделать тебя командиром. Ты можешь быть им формально или реально – но ты не можешь получить сразу и то, и то.

Грегори скрипнул зубами и уронил голову ей на плечо. Милдрет, торопливо оглядевшись, не следит ли за ними охрана – те вопреки обыкновению были крайне бдительны с самого выезда из замка – быстро провела ладонью по его волосам.

– Грегори, победи. Для тебя и твоего положения в замке это в любом случае будет хорошо.

– Я даже не рыцарь! – Грегори говорил шёпотом, но Милдрет чувствовала, что если бы он мог – то кричал бы сейчас.

– Ты им будешь. Остальное зависит от тебя.

И в самом деле, за три дня до начала турнира, когда помимо их собственного вокруг озера уже был рассыпан десяток шатров, Грегори навестил посланец Тизона.

Его пригласили в шатёр к сенешалю, где кроме него оказалось уже достаточно много гостей – здесь были оба дяди Грегори, сам сенешаль Тизон, ещё несколько десятков рыцарей и незнакомый аббат.

– Ты обращался ко мне с просьбой о посвящении в рыцари, – произнёс сенешаль после приветствия.

Сердце Грегори стукнуло, и он сжал пальцы в кулак, чтобы не выдать волнения. Как никогда он жалел, что в эту секунду Милдрет не стоит рядом с ним.

– Да, – Грегори обнаружил, что голос его охрип, но прокашляться не решился.

– Я думаю, что ты готов. Три ночи ты должен провести на посту. Затем, тридцатую ночь мая ты проведёшь в церкви, в бдениях и размышлениях о своём будущем – под опекой отца Брюнэ.

Грегори повернулся к незнакомому аббату и изобразил лёгкий поклон.

– Затем возвращайся сюда. И будешь посвящён.

Если бы Грегори и разрешили спать, эти три ночи он бы всё равно не спал. Есть он тоже не мог – даже постный хлеб, который дозволялся ему в эти дни.

Наконец наступила последняя ночь, ночь бдений. Отец Брюнэ отвёз его в аббатство на границе с землями Армстронгов – аббатство Дандренон – и, опустившись на колени, Грегори склонил голову в молитве.

Молиться долго он не мог. Мысли теснились в его голове, и большая их часть мало приличествовала тому месту, в котором он проводил ночь.

Грегори думал об отце. О том, вернётся ли когда-нибудь сэр Роббер, и как долго ему следует оставаться верным памяти отца. Из рыцарей, отправившихся следом за Роберром в Палестину, вернулись только двое, но никто из них не мог сказать, что стало с отцом.

Он думал о сэре Генрихе, который никогда не был ему близок так, как отец или Тизон. О том, почему отец оставил управлять замком именно его. И о том, что было бы лучше для рыцарей, для братьев, для крестьян – кто был бы для них лучшим лордом, Генрих или он?

Грегори думал о Тизоне, который был ему близок – но предал его так внезапно и стал настолько чужим за прошедший год.

Думал о Милдрет – которая за этот же год из врага и пленницы стала ему больше чем сестрой, стала второй половинкой его самого. О Милдрет, без которой он уже не мог, хоть и не понимал толком себя самого.

«У язычников есть легенда, – думал он, – о том, как боги раскололи надвое людей, наказав их за что-то, ведомое только им. И бродят теперь половинки тех древних людей по земле, и ищут друг друга, чтобы слиться назад, в одно. Если это так, то моя половинка – Милдрет. И если была когда-либо прошлая жизнь у наших душ, в которой боги раскололи нас, то в ней мы были одно».

Он вспоминал с болью те вечера, когда Милдрет ещё не принадлежала ему. Когда сэр Генрих владел ей, унижал её, причинял ей боль, а в силах Грегори было только смотреть.

И когда Грегори утром, поднявшись с коленей, вернулся в шатёр, когда Милдрет надевала на него чистую рубаху и застёгивала доспех – все эти мысли слились в голове Грегори в одну. Он должен был стать лордом Вьепон. Сэр Генрих должен был ответить за всё.

Турнир начался в тот же день, так что Грегори не успел даже переговорить с Милдрет – только опробовал нового боевого коня, на котором ему предстояло драться с копьём.

Впрочем, если бы у него было время, Грегори нечего было сказать. Ему было стыдно за все те месяцы бездействия, когда он и люди, верившие в него, такие как Доб, ждали, пока он осознает свою роль.

В первой же сшибке Грегори сбил противника на землю – и так же сшиб его во второй.

Он не думал о том, что делает, просто летел вперёд. Когда копьё противника невольно вздрагивало, и тот отводил плечо чуть назад, чтобы смягчить удар, Грегори не шевелился – он не мог представить себе, что такое боль от падения. Он знал, что упадёт противник, а не он.

Время уже клонилось к закату, когда Грегори выиграл шестой бой и спешился. Милдрет сняла с него шлем и поднесла к губам ковш с водой.

– Остался последний бой, – Милдрет выглядела взволнованной, что случалось с ней не так уж часто, и Грегори неимоверно польстило, что та волнуется за него.

Он усмехнулся.

– Хочешь сразиться разок за меня?

Милдрет отразила его улыбку, но покачала головой.

– Жаль, что я не могу посвятить свою победу тебе, – сказал Грегори.

Милдрет вздрогнула и невольно посмотрела туда, где среди зрителей возвышалась стройная фигура девушки в изумрудном плаще.

Грегори кивнул и, преодолев внезапное и неосуществимое желание поцеловать Милдрет, закинул ногу в стремя.

Седьмой бой он выиграл точно так же без потерь.

Подняв копьё, он прогарцевал к ложе, где расположились сэр Генрих с приближёнными. Девушки заняли соседнюю ложу, и та, в изумрудном, стояла среди них. Грегори увидел её впервые за день, потому что победа интересовала его куда больше тех, кто на неё смотрел.

Девушка подкинула шарф, нанизывая его на кончик копья, а затем сбросила с плеч капюшон.

– Поздравляю с победой, дорогой брат. Я польщена, что ты посвятил её мне.

Сверкая искорками изумрудных глаз, перед Грегори стояла Ласе.

*melee – групповые состязания в ходе рыцарского турнира

Глава 33

В тот вечер Грегори так и не вернулся в шатёр.

Закончив последний бой и получив свой приз, он молча стоял в ожидании, пока Милдрет снимет с него доспехи.

Грегори был зол. Настолько зол, что ему ничего не хотелось говорить. Если в прошлом году появление кузины обрадовало его, то теперь ни капли радости не было. Он больше не воспринимал Ласе как подругу детских игр, она стала женщиной, молодой и красивой, и эту женщину назначили его тюремщиком и палачом, его будущей женой.

Грегори отлично понимал, чего добивается сэр Генрих. Они с Милдрет обсуждали это уже множество раз.

Он, может, и согласился бы на брак – Ласе была приятна в общении, мила, не раздражала ни манерностью, ни грубостью – но зная, что это часть плана его дяди по утверждению у власти… Да зная, что это вообще идея его дяди – он не согласился бы никогда!

Грегори думал об этом, и о том, что сулит ему новый визит кузины, пока Милдрет отстёгивала доспех, а едва последняя пластина была снята, а Грегори вновь получил возможность двигаться, как приказал:

– Встань на колени.

Милдрет в недоумении посмотрела на него. Затем огляделась по сторонам. Многие из людей, окружавших их, отлично расслышали приказ и теперь смотрели на них. Были среди них и двое кузенов Грегори, и сэр Тизон.

Грегори с лязгом вынул из ножен меч и направил остриё на Милдрет.

– Не позорь меня, – сказал он тише и повторил в полный голос: – Встань на колени.

Милдрет стиснула зубы и, медленно опустившись на одно колено, склонила голову.

– Я, сэр Грегори, сын Роббера Вьепона, барона замка Бро, рыцарь красного льва, – Грегори плашмя коснулся лезвием меча плеча Милдрет, – беру тебя, Данстан Элиот, в оруженосцы. Посвящаю тебя своему гербу. Клянёшься ли ты служить мне верой и правдой… – Грегори сглотнул и, не сдержавшись, нарушил формулу, – пока смерть не разлучит нас?

Милдрет вздрогнула и подняла на него взгляд – необычно светлый, будто озарённый счастливой улыбкой.

– Я клянусь служить тебе в жизни и в посмертии, сэр Грегори. Ни жизнь, ни смерть не смогут нас разлучить.

Милдрет поймала свободную руку Грегори и, не отводя глаз от его лица, коснулась её губами.

Грегори ощутил, как по всему телу пробежала дрожь, но руки не забрал. С каждым словом происходящее всё меньше походило на установленный ритуал, но, сглотнув ещё раз, Грегори произнёс уже тише, так, чтобы слышала одна только Милдрет.

– Я тоже клянусь, Милдрет. Клянусь, что моя душа всегда будет рядом с твоей душой, в жизни и в смерти ничто не сможет нас разлучить.

– Встань! – закончил он уже в полный голос, и Милдрет поднялась с колен. – Сегодня ты свободен. Если хочешь, можешь отдохнуть.

Милдрет прикрыла глаза и медленно кивнула.

Грегори убрал меч в ножны и, оглядевшись – глаза зевак отворачивались в сторону, едва их взгляды сталкивались с его – двинулся к своему шатру, но едва успел сделать несколько шагов, прежде чем путь ему преградили кузены.

– Ты уверен, что это хорошая идея – посвящать в оруженосцы шотландца? – спросил Грюнвальд.

Грегори наградил его взглядом, полным презрения.

– Да, – бросил он и, протиснувшись между братьями, продолжил путь, но ещё через несколько шагов его остановил Тизон. Сенешаль улыбался.

– Поздравляю, – сказал он. – Ты достойно показал себя в бою, Грегори. Хочется верить, что и за пределами ристалища покажешь себя так же.

Грегори скрипнул зубами и, прищурившись, уставился на него.

– Ты знал, – процедил он.

– Знал о чём?

– Не валяй дурака, ты всегда знал обо всём. Ты знал, что меня посадят в башню – но ничего не сказал. А теперь ты знал о приезде Ласе – но снова не сказал об этом мне!

Тизон помрачнел.

– Кажется, Грегори, ты изменился не так уж сильно за прошедший год, – Тизон развернулся на пятках и направился прочь. Грегори же снова шагнул к выходу с ристалища, и снова путь ему преградили двое – на сей раз это были сэр Генрих и Ласе. Ласе успела накинуть капюшон, пряча свои роскошные локоны под нежной тканью.

– Мне показалось, ты мне не рад, брат? – с улыбкой произнесла она.

– Вам показалось, леди Ласе.

Ласе свела брови к переносице, от чего гладкий лоб пересекла морщинка, но ответить не успела, потому что вместо неё заговорил отец:

– Ты будешь на пиру, Грегори? Мы с дочерью хотели бы видеть тебя подле себя.

– На пиру? – Грегори, безусловно, собирался быть на пиру, но весть о том, что он должен быть там рядом с Ласе основательно подпортила ему настроение. – Не уверен. Завтра у меня ещё один бой, братья пригласили меня выступить рядом с ними в меле.

– Я слышал, – в глазах Генриха блеснул недобрый огонёк. – Я бы предпочёл, чтобы ты отказался.

– Исключено, я не могу нарушить слово, данное им.

– Что ж, это твой выбор. Но я всё же хочу видеть тебя на пиру. Уверен, ты сможешь уделить нам немного времени, потому что в противном случае тебе лучше сразу отправиться домой.

Грегори бросил быстрый взгляд на Ласе, которая продолжала улыбаться, будто бы и не слышала этой угрозы, стиснул зубы и снова повернулся к Генриху.

– Хорошо, – процедил он. – Могу я по крайней мере освежиться перед тем, как мы сядем за стол?

Сэр Генрих смотрел с подозрением, будто Грегори собирался сбежать, и тот добавил:

– Не хочу оскорблять даму запахом конского пота и крови, сэр Генрих. Разве я не прав?

– Хорошо, – произнёс Генрих и наконец позволил Грегори покинуть площадку.

В шатёр Грегори так и не пошёл – вместо этого углубился немного в лес вдоль реки и в самом деле принялся плескать в лицо ледяной водой. Настроение становилось всё хуже. Ему казалось, что турнир стремительно превращается в капкан, расставленный лично для него.

Уже за столом, который был накрыт на поляне под открытым небом, когда стемнело, Грегори тщетно пытался отыскать глазами Милдрет, но так и не нашёл.

Сэр Генрих задумал новую пересадку, объяснив её присутствием множества дорогих гостей. В этот раз по правую руку от него оказался Тизон, что дало Грегори повод думать, что тот в самом деле был посвящён в план дяди. По левую же посадили его самого – и рядом с наследником сидела Ласе.

Оказавшись между молотом и наковальней, Грегори весь вечер скрипел зубами. Несмотря на голод, кусок не лез ему в горло, и, несколько раз поймав слугу, он спрашивал:

– Где мой оруженосец? Прикажите его отыскать и привести сюда!

Но почему-то никто приказ исполнить не мог.

– Почему вы так беспокоитесь о нём? – не выдержала наконец Ласе. – Я помню тот случай, когда вы убили прекрасного кабана, но даже не попробовали его с нами из-за этого противного шотландского мальчишки! И вот снова, вы подарили мне победу – но думаете только о нём!

Грегори обжёг её ледяным взглядом и хотел было промолчать, но подумал и всё-таки произнёс:

– Леди Ласе, если вы рассчитываете на мою благосклонность в будущем, вам лучше раз и навсегда запомнить, что мне неприятно слышать подобные слова о моём оруженосце. Да и о любом, кого я выбрал, вообще. И я не собираюсь это терпеть.

Грегори отодвинул стул и, не прощаясь, вышел из-за стола. Сэр Генрих, отвернувшийся к Тизону, заметил его манёвр, когда Грегори уже стоял, и успел лишь поймать его за локоть.

– Куда? – рявкнул он, с трудом перекрывая гомон толпы.

– Я пришёл на пир, как вы и сказали. Теперь, как того требует этикет, собираюсь поприветствовать гостей, – Грегори вывернул руку из его цепких пальцев и двинулся прочь вдоль стола. Уже через пару минут ему удалось затеряться в толпе. Грегори хотел лично переговорить с теми, с кем все прошедшие годы лишь переписывался – с капелланом, с Седериком, и, возможно, с братьями, которые так неожиданно решили выразить ему доверие. Однако план этот ему так и не удалось осуществить – молодой рыцарь остановил его, когда Грегори был уже довольно близко от интересовавших его людей, и, приглядевшись, Грегори не без труда узнал сэра Артура, одного из тех, кто сопровождал его в последний и единственный поход в земли Армстронгов.

– Я слышал, вы собираетесь участвовать в меле? – спросил тот, раскланявшись и поприветствовав Грегори как победителя первого этапа турнира.

– Да, мне предложил мой брат.

– Значит ли это, что вы решили принять предложение сэра Генриха?

Грегори склонил голову вбок и нахмурился, первым порывом было ответить: «Он мне ничего не предлагал!» – но Грегори сдержался. И всё же Артур разгадал его недоумение.

– Победитель меле может рассчитывать на руку леди Ласе.

Грегори на секунду широко раскрыл глаза, а потом прищурился, и в зрачках его сверкнула злость.

– Вот, значит, каков приз?

– Об этом знают все.

– В мою башню не приносят новостей!

Сэр Артур молчал, и Грегори тоже. Секундный порыв послать всё к чёрту и вернуться в замок мгновенно прошёл – меле было его шансом показать себя, в этом Милдрет была права. Не участвуя в турнирах и не появляясь на пирах, он навсегда остался бы лишь смутной тенью узника, запертого в башне. Никто не признал бы его право на власть.

– Так, значит, всё же нет? – осторожно спросил сэр Артур.

– Почему это так вас интересует?

– У меня свои причины. Но я, как и многие, хотел бы знать, что ожидает нас в ближайший десяток лет – полагаю, столько ваш дядя проживёт, если злодейское предательство не оборвёт его жизнь.

– Предательство… – задумчиво произнёс Грегори, – мне нечего вам ответить, сэр Артур. Я не знаю, сколько он проживёт, – Грегори прямо посмотрел ему в глаза, – если не боитесь, я бы обсудил это с вами потом.

– Хорошо, – сэр Артур кивнул.

– Больше не заговаривайте со мной, – продолжил Грегори, – если это возможно, попросите, чтобы вас поставили в караул около моей башни.

В глазах Артура сверкнул весёлый огонёк.

– Я думаю, возможно всё.

Больше Грегори не говорил ни с кем. Выбравшись из толпы, он добрался до тихой заводи на опушке леса и остановился, глядя на воду и размышляя о том, что ждало его впереди.

Победить в меле означало получить в качестве «приза» Ласе. Но проиграть означало опозорить себя и лишиться шанса обрести союзников среди братьев.

Он думал о том, что значили слова Артура, и можно ли было ему верить. После того, как его предал Тизон, Грегори не хотелось доверять никому.

Думал о том, стояло ли что-то за предложением кузенов, и на чьей они были стороне. Знали ли они, что делая его предводителем, подталкивают к свадьбе с Ласе? Хотели ли этой свадьбы или, напротив, давали понять, что готовы видеть командиром?

Грегори преувеличил, сказав, что новости не приносили в башню. Свою версию событий ему излагали капеллан и Седерик, но никто из них не смог предупредить его о приезде Ласе. Впрочем, изменилось бы что-нибудь, если бы он знал? Наверное, нет.

Он вдруг остро ощутил недостаток информации для того, чтобы принять решение. Для того, чтобы давать ответы на вопросы, которые ему задавали. И одновременно понял, почему он оказался взаперти – стоило ему выйти из башни, как его окружили те, кто хотел «злодейского предательства» и скорейшей смерти наместника. Грегори не мог сказать, что не хочет того же, но кому он может довериться – не знал.

– Грегори! – окликнул его низкий мужской голос из-за спины, и Грегори невольно стиснул зубы, узнав в говорившем сэра Генриха. Наместник явно был зол. – Ты поступил невежливо, покинув стол.

– Что с того? – Грегори резко развернулся и посмотрел ему в лицо.

– Ну, вот что. Хватит валять дурака. Я знаю, чего хочешь ты, ты знаешь, чего хочу я.

– Я не знаю ничего.

– Моё предложение, – не обращая внимания на его слова, продолжил Генрих, – тоже ясно. Ты не лезешь в мои дела и позволяешь мне управлять замком, как того хотел твой отец. Ты берёшь в супруги Ласе и после моей смерти – надеюсь, нескорой, но тут уж как повезёт – вступаешь во владение, как того и хотел. Я не молод, Грегори. Тебе вряд ли будет больше сорока, когда это произойдёт. До тех пор ты управлять замком всё равно не готов.

Грегори стиснул зубы и молча смотрел, как Генрих подходит вплотную к нему.

– Не рано ли мне вступать в брак? – спросил он. – Я только утром стал рыцарем. И славы дому Вьепон ещё не принёс.

– Это были бы мудрые слова, если бы на твоём месте стоял кто-то другой.

Сэр Генрих остановился в шаге от него.

– А если я откажусь? – спросил Грегори зло. – Что тогда? Силком поведёшь меня под венец?

– У меня впереди достаточно времени, чтобы решить этот вопрос.

Грегори поднял брови и улыбнулся.

– Очень хорошо, – сказал он. – Тогда отложим разговор.

Сэр Генрих нахмурился.

– До каких пор? – резко спросил он.

– Я хочу принести Вьепонам славу, как и сказал. Я хочу отправиться в поход.

– В крестовый? – в голосе сэра Генриха Грегори почудилась затаённая надежда.

– Не так далеко. Скажем, в августе я поведу рыцарей в земли Армстронгов. И если вернусь с победой – то в преддверии первого снега, в день моего рождения, мы продолжим разговор.

– Хорошо, – сэр Генрих улыбнулся. – Полагаю, с поражением ты не вернёшься?

– Само собой. И тогда тебе не придётся вообще решать наш с Ласе вопрос.

Впервые за долгое время два сэра расстались довольные собой, друг другом и сделкой, однако на душе у Грегори всё ещё скребли кошки. Он по-прежнему не мог понять, куда этим вечером делась Милдрет.

Лишь войдя в шатёр и увидев Милдрет лежащей на шкурах спиной ко входу, Грегори вздохнул с облегчением. Он скинул парадный плащ и верхнюю одежду, разулся и, оставшись в одной только льняной рубахе, нырнул к ней под плед.

Тонкий луч луны пересекал щёку Милдрет, и лицо её, расслабленное и неподвижное, казалось особенно нежным в серебристом свете.

Грегори легонько подул на краешек уха, выглядывавший из-под волос, проверяя, в самом ли деле она спит. Милдрет дёрнула бровью, но глаз не открыла.

Грегори улыбнулся. Ещё некоторое время он полулежал, опершись на локоть одной руки, а другой обняв Милдрет поперёк живота, и разглядывал её лицо. Потом, нехотя разомкнув объятия, осторожно отодвинул в сторону краешек рубахи, в которой спала Милдрет, и коснулся губами её плеча.

– Ты такая красивая, когда спишь, – прошептал он одними губами у самого уха Милдрет и, прикрыв глаза, опустил подбородок ей на плечо.

Он не смог разглядеть, как губы Милдрет дрогнули в улыбке – впервые за вечер.

Милдрет видела пир и видела Ласе, сидевшую за столом рядом с Грегори. Она не хотела смотреть на них, но и взгляда отвести не могла.

Она так и не решилась подойти к господину, тем более что это значило подойти ещё и к сэру Генриху, который сидел по правую руку от него.

Милдрет скрылась между деревьев и весь вечер наблюдала за Грегори из темноты, а затем слышала и его разговор с Генрихом. Но пока ещё не могла решить, что всё это значит лично для неё.

Глава 34

– Ты идёшь в бой, чтобы выиграть – или чтобы проиграть?

Вопрос прозвучал из-за плеча и показался неожиданным, потому что Грегори был уверен, что в небольшом закутке, где рыцари меняли доспех, с Милдрет они одни.

Милдрет, стоявшая напротив Грегори, замерла со шлемом в руках. Взгляд её был устремлён туда, за плечо.

– У меня есть выбор? – спросил Грегори немного зло. Повернуть головы в застёгнутом доспехе он уже не мог, и оставалось довольствоваться отражением брата в серых зрачках Милдрет.

– Если ты решил проиграть, чтобы избавиться от навязанной тебе супруги – лучше вовсе откажись. Сейчас, – продолжил Грюнвальд, стоявший у него за спиной, – нам не нужен позор.

Грегори стиснул зубы.

– Я иду в бой, чтобы выиграть, – твёрдо сказал он. – Ждите. Данстан закончит с доспехом, и я приду.

Грюнвальд, кивнув, исчез, а Милдрет перевела взгляд на лицо Грегори. Губы её были плотно сжаты, выдавая недовольство, но она молчала.

– Выбора нет, Милдрет, – сказал Грегори тихо, внимательно разглядывая её лицо.

– Ты женишься на ней?

– Я надеюсь, что нет.

– Если так тебе будет лучше – женись, – Милдрет отвела взгляд.

Если бы не кольчуга, делавшая каждое движение тяжёлым на грани неподвижности, он хорошенько встряхнул бы Милдрет за плечи, но пришлось ограничиться вздохом.

Ревность Милдрет была странна и понятна в одно и то же время. Грегори почти не сомневался, что это ревность, потому что Ласе сама по себе не сделала ей ничего.

С одной стороны, Грегори хотелось сказать, что Ласе и Милдрет несравнимы. Как может солнце ревновать к луне? То, что он чувствовал к Милдрет, было ничем не похоже на то, что он мог бы чувствовать к Ласе.

С другой, что-то подсказывало, что это всё-таки одно. Милдрет могла быть его другом, сестрой, опорой и слугой в одном лице, но это не исчерпывало всего, чем могла бы быть для него Милдрет – это не покрывало того, что хотела отобрать у Милдрет Ласе.

Милдрет оставалась мрачной всё время, пока надевала на Грегори шлем и проверяла ремешки, а Грегори, лицо которого уже было скрыто забралом, боролся с желанием сказать что-нибудь, что стёрло бы этот недовольный изгиб с губ Милдрет. Может быть: «Я тебя люблю?» – слова крутились на языке, но к месту не подходили, и, в конце концов, Грегори так и не сказал ничего – Милдрет помогла ему развернуться лицом к ристалищу и подтолкнула, хлопнув по спине.

– СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! Высокие и благородные принцы, графы, сеньоры, бароны, рыцари и дворяне… – разносился, перекрывая толпу, над ристалищем голос герольда.

Рыцари, упражнявшиеся в поднимании невесомых шарфов с земли, один за другим заканчивали своё занятие и занимали места между ложами.

Грюнвальд оказался по левую руку от Грегори, Корбен – по правую. Оба двумя столпами подпирали его плечи, и Грегори было немного неуютно от такого напора, но он молчал.

– Мои люди будут прикрывать тебя, – сказал Грюнвальд, – а рыцари Корбена отвлекут противника. Ты должен сбить как можно больше вражеских рыцарей булавой.

– Зачем это вам? – спросил Грегори.

– Потому что так должно быть.

Верёвки были разрезаны, и начался бой.

Схватки шли одна за другой, но в этот раз их было меньше, чем накануне, потому что рыцарям давали время отдохнуть. Турнирная пирамида подходила к концу, а отряд Вьепонов ещё не потерпел ни одного поражения, но Грюнвальд с Корбеном мрачнели от боя к бою. «Проклятые французы», – шипел Корбен после каждой победы противника, так же уверено двигавшегося к вершине пирамиды, и когда осталось два отряда, одним из которых были Вьепоны, а другим – французская команда Шарле, Грегори начал понимать почему.

– Хватит, – твёрдо сказал Грюнвальд, когда через ристалище, прищурившись, разглядел, что Шарле меняют булавы на пики, – заменим Грегори. Скажем, что ему повредили руку, или просто наденем на кого-то ещё его доспех.

– Что? – глаза Грегори расширились от возмущения. Он проследил за взглядом кузена и, тоже заметив смену оружия, растерянно спросил: – Но пики… против булавы… разве это не бесчестно? Они же прошибают доспех насквозь. Они разрешены?

Корбен, стоявший по другую руку от него, кивнул – Грегори так и не понял, ему или Грюнвальду.

– Грегори надо убирать, – подтвердил он.

– Нет!

Кузены снисходительно посмотрели на него.

– Я не собираюсь прятаться! – упрямо повторил он.

– Грегори, смысл твоего участия в том, чтобы прославить тебя, а не в том, чтобы убить, – сказал Корбен негромко, заранее предчувствуя, что увещевания будут бесполезны.

– Много ли славы, когда вы всё делаете за меня? – Грегори перевёл взгляд с одного на другого. – В августе я поведу вас в бой. В настоящий бой. Там вы тоже будете ставить мою жизнь выше, чем победу?

– Твоя смерть не принесёт победы! – прошипел Грюнвальд.

– Данстан! – крикнул Грегори, не слушая его. Милдрет тут же появилась в отдалении, готовая принять приказ. – Подай мне копьё!

Милдрет бросилась выполнять распоряжение, остальные же замолкли, глядя на наследника.

– Хотят смертный бой – будет смертный бой! – сказал Грегори твёрдо. – Если передумают, пусть попросят нас взять в руки булавы.

Корбен и Грюнвальд переглянулись.

– Джонси, подай копьё! – крикнул своему оруженосцу Грюнвальд, и Корбен повторил приказ.

Грегори улыбнулся торжествующе, как будто бы уже победил в бою, и принял из рук Милдрет копьё.

Отряд Грегори вышел на ристалище, и металл снова зазвенел о металл. Рыцари падали один за другим, и только по цвету туники, одетой поверх кольчуги, удавалось разобрать, чья сторона потеряла бойца.

Уже лишь половина бойцов стояла на ногах, когда Грегори получил сильный удар копьём в плечо. Он пошатнулся, падая на одно колено, выронил копьё, но тут же выхватил булаву и, раньше, чем противник смог ударить его ещё раз, изо всех оставшихся сил ударил булавой ему под рёбра. Рыцарь замер, задохнувшись, и рухнул на землю как подкошенный, но и Грегори, не устояв, опустился на землю лицом. Плечо болело так, что с трудом получалось думать. Он всё же попытался встать, но боль накрыла его с головой, и всё – блеск доспехов, лучи солнца, синие туники Вьепонов – всё утонуло в ней.

Пришёл в себя Грегори уже в башне. Открыл глаза и долго разглядывал набивший оскомину потолок, пытаясь понять, приснилось ему случившееся или нет.

Только скрип двери прервал его размышления – повернув голову, Грегори увидел, что на пороге стоит Милдрет, а за её спиной – сэр Артур.

Взгляд Грегори на секунду встретился со взглядом Милдрет, сердце девушки замерло, а затем она торопливо приказала:

– Не шевелись! Растревожишь плечо.

Грегори моргнул в знак согласия и снова повернулся лицом к потолку.

Милдрет закрыла за собой дверь и, опустив на стол котелок, принялась расставлять посуду – так обыденно и привычно, что Грегори снова засомневался, была ли вообще прошедшая весна, или он так и не покинул стен своей тюрьмы.

– Я пропустил минуты своей славы? – задумчиво произнёс он, обращаясь к потолку.

– О, это были не минуты, – ответила Милдрет вместо потолка и улыбнулась, не отвлекаясь, тем не менее, от своего занятия, – толпа бушевала. Когда ты упал, они накинулись на французов и чуть не перебили их всех.

Грегори чуть повернул голову и с подозрением посмотрел на неё.

– Не может быть.

– Французы не остались в долгу, – продолжила тем временем Милдрет, – рыцарям сэра Тизона и ополченцам из Эплби с трудом удалось прекратить свалку, – она повернулась к Грегори лицом, и тот покраснел, увидев на лице Милдрет улыбку. – Я не вру. Ты первый, кто осмелился ответить французам их же оружием. И англы были в восторге от твоей наглости.

– Англы… – повторил Грегори задумчиво. – Ты говоришь так, как будто мы всё ещё чужие тебе.

Милдрет отвернулась и снова принялась за еду. Улыбка исчезла с её лица.

– Ты больше не обязана прислуживать мне, – сказал Грегори, наблюдая за ней.

Милдрет улыбнулась, уже по-другому, не торжествующе, а тихо и как-то даже ласково.

– И кто будет делать это, если не я? – она взяла в руки миску, полную похлёбки, и, подойдя к кровати, села на краешек.

Грегори поморщился, уловив неприятный запах многократно размоченной муки.

– Если бы я знала, что ты уже можешь жевать, нашла бы что-нибудь получше, – сказала она. – Давай, я тебя усажу.

Милдрет отставила миску на пол и принялась устраивать Грегори на подушках – тот заметил, что их стало больше, и теперь наволочки украшала вышивка, сделанная старательной женской рукой.

– Хочу фазана, – капризно заявил он.

Милдрет улыбнулась и, снова взяв в руки миску, поднесла ложку к его рту.

– Ночью выберусь на охоту, – шепнула она, покосившись на дверь, и Грегори, просветлев, кивнул.

До последнего Грегори не был уверен, состоится ли его поход. Плечо заживало плохо, и даже когда вывих был уже вправлен, и внешних следов повреждения не осталось, ему по-прежнему было трудно шевелить рукой.

Когда он всё же решил, несмотря ни на что, возглавить войско, идущее в земли Армстронгов, Милдрет не отходила от него ни на шаг и не позволяла взять в руку ничего, тяжелее пера, хотя Грегори не был уверен, что такая забота сказывается на его руке хорошо. В конце концов, прикрикнув на неё пару раз, Грегори стал всё же заниматься с мечом по утрам – пока не больше десятка минут. Мышцы после тренировки болели нестерпимо, но зато с каждым днём рука работала всё лучше.

Войско Вьепонов ножом прошло сквозь засеянные земли Армстронгов. Солдаты захватили достаточно продовольствия, чтобы компенсировать затраты на прошедший в начале лета турнир, и по всему выходило, что надо возвращаться домой, но Грегори не хотел вернуться удачливым грабителем. Впереди лежал замок Лиддел.

Грегори достаточно знал об истории своего рода и замка Бро, чтобы знать, что замок Лиддел не давался врагу никогда. Тизон ходил на него не меньше десятка раз, но всегда возвращался с поражением от его стен. У Тизона, впрочем, не было того стимула, который подгонял Грегори – дома его ждала Ласе. Жить в замке Бро на тех условиях, на которых существовал последние четыре года, он не мог. Грегори нужны были перемены, а значит – нужен был авторитет, и ничто не могло содействовать этому так, как победа, которой не совершал никто до него.

В сентябре войско, ведущее за собой обозы награбленного, подошло к стенам замка Лиддел.

Грегори не мог не улыбаться, глядя на то, какое воодушевление царило в лагере – не было уставших, и никто не говорил о том, чтобы вернуться домой. Разве что некоторые рыцари излишне рьяно пользовались содержимым обозов, что заставляло задуматься, с чем они вернутся в замок.

Грегори отбирал людей сам. Он советовался с сэром Артуром, с кузенами и с Седериком, и первых трёх назначил командирами рыцарских отрядов. Седерик идею не одобрял и остался в замке Бро, но укрепил войско Грегори сотней особо рьяных крестьян, таких же молодых, как и все, кто собрался здесь.

Уже накануне осады Грегори поговорил с ними и обещал, что каждый, кто вместе с ним войдёт в залу замка, будет посвящён в рыцари. Грегори отлично понимал, что не сможет даровать им земли, но на это и был расчет – только лорд замка Бро мог бы по-настоящему наградить своих людей. И, став его людьми, они бы так же были заинтересованы сделать его лордом, как хотел этого и он сам.

Осада длилась почти месяц. Дважды приходилось высылать отряды для грабежа окрестных земель, потому что продовольствие подходило к концу. Уже в последних числах сентября Грегори собрал военный совет. Боевой дух армии сильно угас. Грюнвальд и Артур предлагали вернуться домой.

– Домой ни с чем? – мрачно цедил Грегори в ответ, покручивая в пальцах кинжал. Он и сам понимал, что в словах командиров есть доля истины. Нужно было уходить, пока они могли унести с собой хоть что-то, но эта победа была не тем, что требовалось лично ему. – Какого чёрта, – он с размаху всадил кинжал в карту, расстеленную на столе, – у нас заканчивается еда, а у них нет?

– Они могли подготовиться заранее, – Грюнвальд пожал плечами.

– Или в замке есть чёрный ход, – голос прозвучал из самого тёмного угла, и все лица повернулись к Милдрет. На трёх из четырёх было написано презрение к слуге, который решился говорить при рыцарях, но Милдрет смотрела только на одного.

– Продолжай, – приказал Грегори.

Милдрет пожала плечами.

– Нечего продолжать. Наше преимущество в том, что мы можем доставлять себе новую еду. Их же запас исчерпаем. Но мы видим, что всё происходит наоборот. У нас еда кончается. Кончается она и у крестьян. А в замке по-прежнему нет проблем с едой. Значит, крестьяне прячут еду и передают её в замок.

– Ни один крестьянин не отдаст последнее за своего феодала, – фыркнул Грюнвальд.

– Само собой, – Милдрет бросила на него быстрый взгляд и снисходительно улыбнулась, – на земле англов было бы именно так. Но вы в Шотландии. Здесь нет феодалов и крестьян. Армстронги – одна семья. Ты бы отдал последнее ради своего брата?

Грюнвальд поджал губы и промолчал.

Грегори отвернулся к карте, на которой красными пометками красовались деревни и укрепления.

– Если это так, – он провёл кончиком пальца от одной до другой, – то обозы должны идти к чёрному ходу из деревень, – Грегори посмотрел на Милдрет. – Ты мог бы за ними проследить?

Милдрет повела головой.

– Я не знаю, – сказала она. – Но попробовать я бы мог.

– Лучше поручить это своим, – перебил её сэр Грюнвальд. Грегори покачал головой.

– Попробуй, – сказал он. – Проберёшься в замок и подашь сигнал.

Милдрет облизнула губы.

– Мне бы пригодилось некоторое количество людей. Одни займутся воротами, другие подадут сигнал.

– Хорошо, – Грегори кивнул, – ты возьмёшь троих ополченцев. Можешь выбрать их прямо сейчас, и к вечеру вы должны выступить.

Милдрет склонила голову и бесшумно скользнула к пологу.

– Он нас предаст! – произнёс сэр Грюнвальд, едва Милдрет скрылась из виду.

Грегори перевёл взгляд с колышущейся ткани полога на него

– Он служит мне, – сказал Грегори резко, – если он предаст вас, считайте, что вас предал я.

– Это не объясняет, почему идти должен был он, – вмешался сэр Артур.

– Кто знает быт шотландцев лучше него?

Никто не ответил. Несколько секунд царила тишина, а затем Грегори произнёс:

– Все свободны. Никто сегодня не ложится спать. Каждый воин должен быть готов к бою – ночью или на рассвете.

Всю ночь Грегори провёл, вглядываясь в стены замка. Он тоже боялся – не столько того, что Милдрет предаст, сколько того, что та не вернётся назад.

Наконец, за час до рассвета одновременно скрипнули ворота и взвился над смотровой башней сигнальный огонь.

Грегори мгновенно схватился за рукоять меча и, вынув его из ножен, так что пламя костров засверкало на лезвии, дал команду идти в атаку.

Из людей Седерика в ту ночь выжило только тридцать.

Половина рыцарей тоже осталась лежать неподвижно под стенами замка Лиддел.

Тех кто выжил, Грегори, как и обещал, произвёл в рыцари.

Замок, ни разу не покорявшийся англичанам, был взят. Оставив половину войска в его гарнизонах, Грегори возвращался домой.

ЧАСТЬ 3. Время, которого не было

Глава 35

Милдрет не хотела признаваться в этом даже себе, но когда замок Лиддел был взят, она надеялась, что её господин будет восхищён.

Пробраться через подземный ход было не так уж трудно, основные сложности начались внутри, где нужно было послать людей к сигнальной башне и к воротам одновременно, и обеспечить им возможность пройти, минуя патрули. Это оказалось довольно сложно, учитывая, что замок находился на военном положении, а патрули были усилены и ходили гораздо чаще, чем в мирное время, однако, в конце концов, Милдрет удалось правильно рассчитать момент, и дело было сделано – войско Вьепонов ворвалось во двор замка. Во двор твердыни Армстронгов, которые для Милдрет были одновременно сородичами и воплощением её собственной неприкаянной судьбы, одной из причин того, что Элиотам она стала не нужна.

И всё же она чувствовала себя предательницей.

Одно дело служить Грегори лично. Грегори был вне войны, мира и племенных распрей. Грегори был… Грегори. И при звуке его имени хотелось улыбаться.

Но Милдрет никогда не думала всерьёз, что станет служить дому Вьепон. Все обещания Грегори и его дяди до сих пор казались эфемерными – и только теперь обрели плоть.

Милдрет наблюдала со своего места в тени шатра, как Грегори одного за другим посвящает в рыцари вчерашних крестьян. Он, не скупясь, раздавал награды из трофеев, захваченных в замке, и одного только дать им не мог – земли.

Затем он долго разбирал карты и писал письма – собственной рукой, чего не делал почти никогда.

Милдрет начинала чувствовать себя лишней здесь.

Наконец она кашлянула, решившись обратить на себя внимание.

– Вам принести ужин? – сухо спросила она.

Грегори вскинулся и поднял глаза от бумаг, будто бы только сейчас увидев её. Секунду смотрел в глаза Милдрет, не узнавая, а потом резко поднялся из-за стола и в два шага оказался рядом.

Что произошло потом – Милдрет до конца не поняла, потому что когда руки Грегори окружили её с двух сторон – ноги подкосились, а когда губы Грегори впились в её губы – жадно, будто силясь поглотить целиком – жар наполнил живот, и она поняла, что тонет в диком пламени, исходящем от тела Грегори и обволакивающем её со всех сторон. Не было сил даже на то, чтобы ответить, обнять в ответ. Она просто таяла, становясь бессильной в этих руках.

Грегори целовал её долго, не так, как в прошлый раз. Исследовал каждый уголок рта, водил кончиком языка по острому краешку зубов и снова втягивал в себя нижнюю губу. Прикусывал, будто силясь пустить кровь и испить её до дна, а Милдрет всё не могла шевельнуться, только слабо прогибалась навстречу в ответ.

Наконец Грегори отстранился и, тяжело дыша, посмотрел на неё.

– Когда мы вернёмся в Бро, дядя устроит пир в честь моей победы – и в честь моего вступления в пору зрелости. Но сегодня мне исполняется восемнадцать, и сегодня только наш день. Прикажи принести вина, Милдрет. Прикажи зарезать овцу. И пусть никто не беспокоит нас. Сегодня мы будем только вдвоём.

Милдрет судорожно кивнула, но не шевельнулась, всё ещё чувствуя, как Грегори обтекает её со всех сторон. Внизу живота пульсировало такое желание, какого она не испытывала ещё никогда.

– Я допишу письма, – закончил Грегори чуть охрипшим голосом, – и буду ждать. Иди.

Грегори было страшно. Не от победы и не от того, что ждало его в замке – он не боялся ни смерти, ни плена, ни дяди и его интриг.

Ему было страшно при мысли о том, что произойдёт через несколько минут, когда он коснётся Милдрет. Он просто не мог представить, как это должно произойти.

Столько раз он дотрагивался до Милдрет, видел её без одежды – но всё это было не то. Он хотел, чтобы Милдрет стала полностью его. Но Милдрет была пленницей, не имевшей статуса в его землях. И хотя самому ему было всё равно – это ломало всё. Он не мог позволить себе взять её, ничего не обещая дать взамен. А обещать ей брака он не мог.

Несмотря на это Грегори не переставал мечтать о том, что однажды между ними произойдёт. Он давно решил для себя, что, первой, с кем он проведёт ночь, станет Милдрет. Но Грегори сам ещё до конца не понимал, что за «ночь» он собирается провести, и что должен делать наедине с Милдрет под пологом темноты.

Та вернулась, как и было приказано, с бочонком вина и, поставив его на землю, шмыгнула за полог – чтобы тут же на пару с другим слугой внести внутрь ещё и вертел с бараном. Так много не требовалось на двоих, да и Грегори не хотел есть. Отпустив слугу, он разлил по дорожным чаркам вино и протянул один кубок Милдрет. Та приняла напиток и, благодарно кивнув, прикрыла на секунду глаза, полные нездорового блеска. Милдрет знала, – понял Грегори. Милдрет как всегда всё о нём знала.

Грегори разозлился было на собственную нерешительность, но сделать ничего не успел, потому что Милдрет спросила:

– Я справилась?

Грегори судорожно кивнул.

– Ты принесла мне победу, – произнёс он и понял, что голос всё ещё хрипит. – Ты самое дорогое, что у меня есть, Милдрет.

Милдрет вскинулась и доверчиво, даже как-то с надеждой, посмотрела на него. Будто спрашивал: «Правда?»

Грегори не ответил ничего. Он залпом осушил свою чарку и, отставив её на стол, схватил Милдрет за плечи – та едва успела убрать в сторону собственную чашу с вином.

На секунду Грегори впился жёстким поцелуем в её губы – но уже в следующее мгновение спустился ниже, изучая ртом едва приоткрытые в вороте туники ключицы.

– Милдрет… – выдохнул он и принялся искать кончики ремня, поддерживавшего тунику девушки на животе.

Милдрет судорожно шарила по его спине, но, заметив, что руки Грегори не справляются, принялась помогать, и, наконец, они вместе избавились от пояса, а затем стянули через голову и саму тунику, и рубаху, оказавшуюся под ней. Милдрет растерянно замерла, не зная, что делать теперь, но Грегори тут же поймал её руки и уложил себе на живот, приказывая раздеть и его. Тело Милдрет – обнажённое, хрупкое, натянутое как струна – было перед ним, и Грегори больше не мог терпеть. Он принялся покрывать поцелуями острые плечи и оторвался лишь на миг – когда Милдрет стягивала одежду с него самого, а едва та оказалась на земле, резко прижался к девушке, необычайно остро ощутив жар тела, которое давно уже казалось ему родным, но до сих пор оставалось далёким и неприступным.

Какое-то время они стояли так. Милдрет тоже принялась целовать его плечи. Руки обоих скользили по обнажённым телам, но больше они не делали ничего, лишь плотно вжимались друг в друга бёдрами. Каждый силился ощутить тело другого каждой клеточкой своего.

Грегори опомнился первым. Он поймал в ладони ягодицы Милдрет, ещё обтянутые тонким льном, и крепко сжал. Милдрет выгнулась, подаваясь навстречу, и громко застонала. Чуть отстранившись, Грегори перехватил её безумный, затуманенный желанием взгляд.

– Хочешь меня? – спросил он, склонившись к самому уху Милдрет. Та прогнулась ещё сильнее и коротко выдохнула:

– Да…

Грегори стянул с неё остатки одежды и, толкнув на шкуры, стал медленно раздеваться сам. Он любовался гибким телом, распростёртым перед ним, но и силился отсрочить самый последний момент. Сердце билось как бешеное. Вот она, Милдрет, была перед ним. Полностью открыта. Оставался последний шаг – но что дальше делать, Грегори не знал.

Наконец покончив с одеждой, он опустился на колени перед Милдрет и развёл её ноги в стороны. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, и Грегори замер, разглядывая доверчиво раскрывшееся ему тело. Всё это было неправильно – Грегори чувствовал, что не может взять Милдрет так же легко, как сделал бы это с дочкой мельника или кем-то ещё.

Он склонился над Милдрет и принялся целовать её грудь. Грегори ловил губами розовые соски один за другим, от чего Милдрет стонала и прогибалась под ним. Она билась в руках Грегори взбесившейся птицей, силилась притянуть того ближе к себе, но, кажется, тоже ничего не понимала.

Наконец Милдрет просто поймала плоть Грегори в ладонь, и теперь уже тот прогнулся, обнаружив, что эта рука на самом чувствительном месте сводит его с ума, даря ощущения, которые он никогда не смог бы доставить себе сам.

Милдрет стремительно задвигала ладонью, и Грегори, взяв с неё пример, тоже проник пальцами ей между ног и стал двигаться в такт.

Животы были тесно прижаты друг к другу, едва оставляя несколько дюймов для движений, но никто не замечал неудобства.

Грегори прекратил целовать Милдрет и теперь просто смотрел ей в глаза, краем взгляда замечая, как та судорожно облизывает губы и кусает их.

– Грегори… – шептала она.

Этот шёпот заставил Грегори излиться первым. Он последний раз толкнулся Милдрет в кулак и, на секунду прикрыв глаза, в изнеможении впился поцелуем в искусанные губы. Он сам задвигался быстрее, почти инстинктивно помогая себе бёдрами, продолжая толкаться в ногу Милдрет обмякшей плотью, пока та не выгнулась в последний раз и не затихла расслабленно, прикрыв глаза.

Руки её теперь крепко сжимались на спине Грегори, будто Милдрет боялась, что тот захочет уйти, но ничто на свете не заставило бы в эти минуты Грегори отстраниться хотя бы на дюйм.

Оба ощущали, как мучительно мало получили только что. Грегори хотел ворваться в Милдрет, проникнуть в самую глубь. Но оба понимали, что позволить себе больше им нельзя, и сейчас даже от этого немногого им было нестерпимо хорошо.

По приезде в замок их в самом деле ожидал пир.

Генрих был мрачен как туча – Милдрет, не отходившая от Грегори ни на шаг, наблюдала это, стоя у юноши за плечом. Каждую секунду она была готова к тому, что Грегори стиснет её руку так же, как это было, когда к нему подошли кузены перед турниром, но Грегори оставался спокоен и был даже, кажется, немного зол.

– Приветствую, наместник, – едва ли не с порога бросил он.

Гости, уже сидевшие за столом, замолкли, и все до одного посмотрели на него.

Сэр Генрих стиснул руку, лежащую на столе, в кулак.

– Приветствую, сэр Грегори, – холодно произнёс он.

Грегори, направившийся в зал, едва миновал ворота замка, не снимая плаща и не отстёгивая меча, теперь прошёл в центр залы и остановился, глядя на него сверху вниз. Три десятка вновь посвящённых рыцарей толпились за его спиной.

– Ты, видимо, уже начал праздновать мой триумф?

– Само собой, – Генрих немного расслабился и обвёл залу рукой, – мы ждали тебя.

Грегори проследил взглядом за его пальцами. Взгляд его поочерёдно падал на лица сидевших за верхним столом – Тизон по правую руку, по левую Ласе. Дальше те, на чью помощь он рассчитывал до сих пор – Седерик и капеллан.

Грегори скрипнул зубами, но и не подумал свернуть.

– Твой лорд прибыл, как видишь. Хотел отдохнуть с дороги, но башня, где ты держишь меня уже три года, показалась мне маловата.

Начавшая было оттаивать толпа снова замерла, все до одного переводили взгляды с наместника на самоназванного лорда и обратно.

Генрих откинулся в кресле, но фигура его оставалась напряжённой. Свёл густые брови к переносице и медленно произнёс:

– Обдумал ли ты моё предложение, прежде чем так со мной говорить?

– Обдумал, – ровно произнёс Грегори.

– И каков твой ответ? Ты не можешь стать лордом, пока не вступишь в брак, – Генрих снова обвёл рукой зал, – это признают все.

Грегори прищурился. Такого поворота он не ожидал, но не собирался показывать, как тот ошарашил его.

– Я завтра же прикажу разослать гонцов и привезти портреты, – сказал он.

– Зачем ехать далеко? У нас был уговор. Мы обсуждали Ласе.

Грегори кинул быстрый взгляд на кузину, бледную как мел. Ей явно было неуютно от того, что разговор, в котором она выступала товаром, шёл при всех, и оказывалось, что она не такой уж желанный товар.

Грегори вовсе не стремился её оскорблять и потому решил сбавить тон:

– Я рассмотрю и этот вариант, – сказал он наконец, – когда займу свой трон.

– Ты займёшь место в темнице! – Генрих резко нагнулся над столом и стукнул по нему кулаком.

Грегори поднял брови.

– Ты уверен, что сказал то, что хотел сказать? – Грегори подал знак рыцарям, стоявшим за его спиной, и те сомкнули ряды стеной.

Генрих неподвижным взглядом смотрел на Грегори. В голове у наместника крутились расчеты – количество людей в зале, и то, сколько из них выступит на его стороне.

– Я прикажу приготовить тебе новые покои, – тихо сказал он, – а помнишь ли ты другой наш уговор?

В глазах Грегори отразилось недоумение, и Генрих снова откинулся назад, чувствуя, что возвращает себе контроль.

– Твой слуга, – пояснил он, – ты помнишь, на каких условиях я отдал его тебе?

– Он не слуга, – тихо сказал Грегори. В голосе его клокотала злость, но он звучал куда менее уверенно, чем до сих пор. Грегори помнил уговор. – Он свободный оруженосец. Он не подчиняется ни мне, ни…

– Он, возможно, не подчиняется тебе, – перебил его Генрих, и в голосе его звучала насмешка, – но он, как и прежде, подчиняется мне.

Милдрет, всё ещё стоявшая у Грегори за спиной, побледнела. Взгляд её упал на пол, где когда-то она стояла на коленях перед толпой.

Рука Грегори скользнула за спину и крепко сжала её ладонь, но Милдрет не нашла в себе силы стиснуть её в ответ.

– Пир в твою честь! – провозгласил Генрих. – Освободить для сэра Грегори рыцарскую башню – он достоин её больше, чем так и не сумевший одолеть наших врагов сэр Тизон!

На последнем слове Тизон, до сих пор смотревший в одну точку, вздрогнул и перевёл взгляд, полный недоумения, с наместника на юного лорда. Грегори даже не взглянул на него. Всё, что интересовало его в тот момент – это холодная и неподвижная кисть Милдрет, которую он сжимал в руке.

– А ты, – Генрих ткнул пальцем в шотландку и замолк, дожидаясь, пока та посмотрит на него. – С этого момента и всю ночь до утра – служишь мне.

Глава 36

Милдрет сглотнула и посмотрела на Грегори, пытаясь отыскать на его лице хотя бы тень поддержки – но тот стоял холодный и неподвижный. Глаза юноши смотрели прямо перед собой.

– Это правда? – спросила Милдрет шёпотом. В голосе её была боль, но даже теперь Грегори не повернул головы.

– Делай всё, что он говорит.

Милдрет медленно повернулась к Генриху лицом. На губах наместника играла улыбка. Он разжал наконец кулаки и теперь, подняв в воздух одну руку, щёлкнул пальцами.

– Вина мне. Кубок пуст.

Милдрет на негнущихся ногах двинулась вперёд и, обойдя стол, остановилась у Генриха за спиной. Руки двигались сами собой – она наливала вино, накладывала еду – но не чувствовала ничего.

Генрих тем временем приказал поставить ещё один стул по левую руку от себя, и Грегори занял появившееся место, как и на прошлом пиру – посередине между Генрихом и Ласе.

На девушку он не смотрел, как и она не смотрела на него. Разговор вёл в основном сэр Генрих – Грегори же лишь сухо рассказывал о ходе войны, и то старался не вдаваться в детали, чтобы не дать возможности Генриху использовать их против себя.

Ужин уже подходил к концу, и Милдрет уже стала понемногу надеяться, что сэр Генрих забудет про неё, и она проведёт эту ночь рядом с Грегори, как и всегда. Закрыв глаза, она видела перед собой гибкое тело и сильные руки, обнимавшие её. Ноги подкашивались при воспоминании о тех ночах, которые они проводили в походе, возвращаясь домой. Грегори изучал её тело – уголочек за уголочком, а Милдрет в ответ изучала его и упивалась сладкой дрожью, пробегавшей по мускулам любимого.

Грегори хотел её – так же, как она сама хотела его. Эта мысль сводила с ума, хотя и раньше Милдрет по ночам чувствовала возбуждение Грегори бедром. Раньше это были лишь догадки – теперь же она точно знала, что Грегори чувствует то же, что и она сама.

– Так ты твёрдо решил? – голос сэра Генриха, выбивавшийся из светского трёпа, негромкий, но достаточно ясно слышимый с того места, где стояла Милдрет, вырвал её из задумчивости.

Генрих не поворачивал головы, но то, что он обращался к Грегори, было ясно и так.

Грегори тоже не смотрел на дядю. Казалось, он был полностью сосредоточен на кубке, который держал в руке – разве что рассеянно улыбался при этом всем и никому.

– Не позорь мою сестру, – сказал так же негромко Грегори, – не заставляй повторять свой отказ.

Краем глаза Милдрет заметила, как вздрогнула и стиснула пальцы в кулак Ласе.

– Ты понимаешь, что речь идёт не о твоих желаниях или… – Генрих усмехнулся, – хуже того, о любви?

– А кто здесь говорил о любви? – ни один мускул на лице Грегори не дрогнул.

– Ты ведёшь себя как упрямый осёл, – оборвал его Генрих. – Неужели не понимаешь, что ты здесь никто?

– Я – сын Роббера Вьепона! – Грегори произнёс это немного громче, чем собирался, и Тизон, сидевший слева, бросил на него недовольный взгляд, так что Грегори тут же смолк.

– Ты никто! – с нажимом повторил Генрих. – Я даю тебе шанс закрепить право на наследование…

– Прекрати этот фарс! – Милдрет видела, что Грегори с трудом удерживается от того, чтобы сорваться из-за стола. – У тебя нет власти надо мной!

– Очень хорошо, – едва заметная недобрая улыбка коснулась губ Генриха, – Данстан, иди ко мне в комнату. Начинай готовить постель.

Милдрет бросила короткий, полный надежды, взгляд на Грегори, но тот по-прежнему на неё не смотрел.

– Как прикажете, – она развернулась и двинулась прочь.

Милдрет не знала, о чём говорили Грегори и Генрих потом, но могла догадаться, что Грегори не уступит ни на йоту. Сама же она с трудом могла унять дрожь в руках, когда поправляла простыни и раскладывала грелки в постели Генриха. Она смотрела на холодный угол, где ночевала когда-то, и с трудом могла поверить, что это было с ней. Закрывала глаза и думала о том, как хорошо было бы, если бы всё это оказалось сном.

– Грегори… – Милдрет сама не заметила, как её губы прошептали это имя вслух, и тут же услышала:

– Он не придёт.

Милдрет вздрогнула и открыла глаза, а через секунду снова зажмурилась, когда что-то тяжёлое, пахнущее пылью, пронеслось у неё перед лицом и упало на постель. Она чихнула и открыла глаза. На постели перед Милдрет лежало женское платье, некогда дорогое, сотканное из бархата и расшитое бисером, а теперь истлевшее и проеденное молью в нескольких местах.

– Разденься и надень это, – приказал Генрих. «Зачем?» – хотела спросить Милдрет, но не успела произнести ни слова, прежде чем получила ответ, – иначе у меня не получится ничего с тобой. Как только этот выродок пользуется тобой…

Милдрет вздрогнула, и взгляд её сам собой переместился на Генриха, потому что она не могла поверить собственным ушам.

– Он не… – Милдрет покраснела. – Как бы он смог? Я же не…

– Да хватит уже, – Генрих поморщился и, шагнув к ней, провёл кончиками пальцев по щеке Милдрет, по направлению к уху, а затем сгрёб волосы и оттянул назад. – Может когда вы оба были мелкими было и не разобрать, что почём. Но сейчас-то уж не заметит только слепой, – Генрих подался вперёд и опустив одну руку на грудь Милдрет с упоением сдавил, вырвав рваный испуганный вздох. – Весь двор говорит о подвигах моего племянничка. Выпороть бы его за такие дела, да жалко, родной. А ну надевай! – Генрих резко отпустил её и даже чуть подтолкнул в сторону кровати, так что Милдрет согнулась пополам, с трудом удержавшись от того, чтобы упасть.

Кровь стучала в висках, она ничего не понимала. Почему-то хотелось плакать от обиды, хотя ничего ещё, кажется, не произошло.

– Давай быстрей! – Милдрет вздрогнула, ощутив на ягодице увесистый шлепок.

Она выпрямилась и принялась торопливо стягивать рубашку, неожиданно смутившись наготы.

Сбросив одежду, взяла в руки платье и замерла на секунду, зажмурившись и прижимая его к себе – и тут же широко распахнула глаза, ощутив, как на ягодицу ложится жадная рука.

Никто, кроме Грегори, никогда ещё не трогал её здесь.

Руки у Грегори были жёсткие и сильные, но аккуратные, даже бережные, и хотя он мог быть груб на тренировочной площадке или когда был зол, в такие секунды он касался Милдрет так, будто боялся разбить.

У Генриха была не очень сильная, но тоже жёсткая рука. Он мял ягодицу Милдрет так, точно та была кулём с мукой, а потом пальцы его скользнули туда, в расщелинку, где не бывал до сих пор и вовсе никто.

Милдрет подавилась вздохом, когда те коснулись нежной кожи и прочертили круг, изучая складочки.

– Надевай! – напомнил сэр Генрих, заметив, что Милдрет замешкалась, и девушка, стараясь двигаться так, чтобы ненароком скинуть руку сэра Генриха с себя, принялась влезать в платье.

У неё ничего не вышло. Платье Милдрет надела, но рука Генриха так и осталась под юбкой, а через секунду уже на бедро ей легла и вторая.

Генрих задрал юбки и рывком притянул Милдрет к себе, так что теперь она ощущала его жаркое дыхание у самого уха и чувствовала запах чеснока.

– Вот так девочка, тебе идёт, – прошептал Генрих и потёрся уже возбуждённым пахом о её обнажённые ягодицы. На секунду впился в бёдра Милдрет пальцами, прижимая к себе, а затем толкнул вперёд, заставляя опуститься руками на кровать.

Юбку он закинул ещё выше, на спину Милдрет, а сам ослабил завязки шосов, приспустил брэ и, высвободив содержимое гульфика, коснулся головкой открывшейся расщелинки.

Милдрет закусила губу, пытаясь преодолеть отвращение от мысли, что Генрих касается её там. Щёки пылали вовсю, но сопротивляться было уже поздно – из такой позы она сделать ничего не могла.

Милдрет корила себя за глупость, за слабость, за то, что не дралась и не вырывалась, но всё её тело будто бы онемело, а разум охватило отчаяние. Пальцы сэра Генриха гуляли по промежности, ощупывая края расщелинки и иногда толкаясь внутрь – скорее дразнясь, чем всерьёз пытаясь проникнуть в неё.

– У тебя есть выбор, – сказал Генрих за спиной, – можешь немного расслабиться, завести себя – и меня заодно. Тогда у нас легче пойдёт. Или можешь терпеть, потому что мне всё равно. Я люблю, когда сухо и горячо.

Милдрет покачала головой, всё ещё не понимая ничего.

– Дело твоё.

Генрих сплюнул в ладонь и, смазав слюной собственную плоть, надавил головкой на вход. Милдрет вскрикнула от боли и подалась вперёд, силясь уйти от проникновения, но Генрих подхватил её под живот одной рукой, а другой направил себя внутрь неё – медленно, тяжело дыша и упиваясь каждым мгновением. Милдрет была внутри тугой и горячей, так что на секунду наместник и вправду готов был поверить, что никто не брал девчонку раньше – но потом бёдра его коснулись бёдер Милдрет, он понял, что вошёл до конца и, чуть качнувшись назад, ворвался снова резко и глубоко. Все до единой мысли улетучились из головы. Он просто дёргал бёдрами, впиваясь в горячее нутро, а Милдрет подвывала под ним, уткнувшись в руки лицом.

Боль, такая острая, как будто её резали изнутри, пульсировала между бёдер и становилась сильнее с каждым толчком. Она буквально чувствовала, с каким трудом Генрих помещается в ней, как туго её тело сжимает плоть англичанина.

А потом Милдрет подняла взгляд и увидела в металлическом зеркале собственное раскрасневшееся лицо – и далеко позади, у самой двери, чёрные, полные ненависти глаза.

Грегори распрощался с Генрихом вскоре после того, как тот отправил Милдрет готовить постель, но дойти до башни так и не смог.

Смутное беспокойство не давало ему покоя. Он не знал, что может придумать сэр Генрих за одну ночь – что можно сделать такого за несколько часов, чего нельзя было бы обратить? В голове мелькали картинки прежних пиров. Милдрет, стоящая на коленях. Милдрет, которую заковывают в колодки.

Рыкнув, Грегори развернулся на полпути к своей башне и, не обращая внимания на сопровождавших его рыцарей, недоумённо переглядывавшихся между собой, направился в донжон.

Всё, что он мог представить себе, меркло перед тем, что он увидел в спальне Генриха.

Милдрет стояла на полу, облокотившись на кровать и опустив на руки лицо, а Генрих… Что делает Генрих – Грегори понял сразу. Волна ярости поднялась внутри него, но телом овладело странное оцепенение. С того ракурса, под которым он смотрел, хорошо было видно место соприкосновения двух тел. Такого Грегори не видел никогда и помыслить об этом не мог.

Его собственная промежность налилась жаром, и он сцепил зубы, чтобы не застонать. Кровь прилила к щекам, но ярость стала только сильней. В следующее мгновение Милдрет подняла голову и сквозь зеркало посмотрела на него. Грегори не мог шевельнуться несколько долгих секунд. В глазах Милдрет, в расширившихся зрачках, стояла беспросветная боль.

А потом Генрих, сдув с лица прядь волос, сквозь зеркало тоже посмотрел на него.

Грегори был уверен, что Генрих видит его, но тот ничего не сказал.

Он толкнулся ещё раз, так глубоко, что Милдрет выпучила глаза и раскрыла рот, пытаясь выдохнуть, а затем резко вышел и швырнул Милдрет на пол. На колени. Поймал за волосы, сейчас спутавшиеся и намокшие от пота, и уткнул себе в пах лицом.

– Соси, – приказал он.

Грегори не мог видеть, сосала Милдрет или нет. Только то, как толкнулась ей в губы плоть дяди и вошла между них – Грегори стоял как заворожённый, глядя на происходящее.

Генрих сделал ещё пару движений, прежде чем Грегори наконец отпустило.

– Отдай! – закричал он, рванувшись вперёд. – Она моя!

Грегори рванул Милдрет на себя, не обращая внимания ни на что, прижал лицом к своему животу, так и не дав ей подняться с колен, и полными ярости глазами смотрел на Генриха. У него всё ещё не было слов, и что делать он тоже не знал – только это «она моя!» билось в голове, и сердце переполняла злость.

– Я уже всё, – сэр Генрих потянулся лениво и заправил в одежду обмякшую плоть. – Забирай, она мне будет только мешать.

Грегори опустил ошарашенный взгляд на Милдрет – та сидела у его ног, почему-то разодетая в женское платье, с перепачканным прозрачной жидкостью лицом.

Подбородок её упирался в набухший пах Грегори, и Милдрет было противно от самой себя, от того, что она вызывает желание – только желание – и больше ничего.

– Пойдём, – слово должно было звучать как приказ, но получился только хрип. Грегори огляделся всё таким же ошалевшим взглядом, подхватил одежду, кучкой лежащую на полу, и, ухватив Милдрет за плечо, потянул вверх, заставляя встать.

Они шли по коридорам, не замечая вокруг ничего и никого. Только у выхода во двор Грегори протрезвел настолько, чтобы накинуть на плечи Милдрет плащ.

– Можно я… умоюсь? – спросила Милдрет, когда они подходили к углу донжона, не глядя на Грегори, но чуть замедляя ход.

Тот кивнул. Голова по-прежнему была пустой.

Милдрет попыталась свернуть к реке, но Грегори не мог отпустить её одну. Он стоял и смотрел, как та плещет себе в лицо водой, и никак не мог избавиться от возбуждения, поселившегося между ног. Картина, увиденная только что – Милдрет, уткнувшаяся носом в кровать, розовое отверстие и распирающая его мужская плоть – никак не хотели покидать мозг.

Грегори едва не направился по инерции в старое жилище, и только стражники, по-прежнему следовавшие за ними, остановили и направили его.

Кто-то уже успел перенести вещи, и в новой просторной комнате странно и нелепо смотрелась узкая детская кровать.

Грегори пропустил Милдрет вперёд и захлопнул за собой дверь.

Злость душила его, накрывала горячей смоляной волной. Он смотрел на Милдрет и видел, как та прогибается в чужих руках. Пальцы сами собой сжимались в кулаки, но он понимал, что сделать не может ничего – он сам дал слово сэру Генриху, и не ему было забирать его назад.

Милдрет тем временем прошла в самый центр маленькой залы и замерла, нелепо обнимая себя руками и глядя в пол.

Секунду Грегори сдерживался, а потом резко шагнул к ней и, рванув за плечи, прижал спиной к стене.

– Понравилось? – рявкнул он.

Милдрет подняла на него испуганное лицо, но смогла выдавить только:

– Грегори…

Грегори до боли сжал тонкие плечи, он хотел, чтобы на утро на белой коже остались его следы – его, а не чьи-то ещё.

– А знаешь, – шепнул он в самое ухо Милдрет, – я хочу, чтобы ты сделала для меня то же. Ну!

Грегори надавил Милдрет на плечи, показывая, чего хочет от неё.

Несколько секунд Милдрет в недоумении смотрела на него. Её собственные пальцы сжались в кулаки, и она из последних сил сдерживалась, чтобы не закричать – но только скользнула вниз, бесшумно опускаясь на колени.

Грегори рывком развязал брэ и ткнулся пахом ей в лицо.

Милдрет на секунду закусила губу, а затем, решаясь, схватила губами розовую головку.

Грегори видел её губы – ещё розовые, распухшие и покрасневшие в уголках – они сомкнулись на члене Грегори, и он мог бы кончить только от одного их вида, но этого было мало. Мучительно мало. Он хотел ещё.

Грегори надавил Милдрет на затылок, почти без сопротивления проникая глубоко в её рот, и, не отводя взгляда от раскрасневшегося лица, принялся двигать бёдрами взад и вперёд.

Внутри Милдрет было влажно и упоительно тепло, так что Грегори с трудом удавалось держаться на ногах.

Ему хватило всего нескольких рывков, когда наслаждение взорвалось на кончике члена и разлилось по всему стволу. Милдрет хотела было отстраниться, но Грегори не позволил ей, ещё плотнее вжав в пах лицом.

– Какая же ты красивая, когда делаешь это… – прошептал он и за плечи потянул Милдрет вверх, чтобы поцеловать – сначала в губы, солёные от семени, потом в такую же солёную щёку. Он понял наконец, чего всё это время хотел.

Милдрет оставалась вялой и безучастной, пока Грегори рылся в юбках, силясь задрать их, и стягивал с неё платье. Пока укладывал её на кровать.

И только когда Грегори, освободившись от собственной одежды, развёл ей колени и устроился между ног, девушку накрыло беззвучное сухое рыдание, сотрясавшее всё тело целиком.

Грегори замер, в недоумении глядя на неё.

– Милдрет? – спросил он.

Милдрет не могла ответить. Только билась в судорогах и силилась покачать головой.

– Милдрет, что с тобой?

– Не надо… – прошептала она.

Грегори скользнул вбок, прижимая её к себе.

– Милдрет, ты что?

Милдрет впилась пальцами в его локоть, то ли силясь оторвать, то ли, напротив, прижимая к себе, и покачала головой.

Грегори развернул её лицом к себе и заставил уткнуться лбом в плечо, а затылок накрыл рукой, чтобы другой начать медленно гладить по спине.

– Милдрет, ну не надо, – шептал он. – Я же не делаю ничего.

Милдрет продолжала качать головой, её всё ещё трясло, а потом она обвила тело Грегори руками, вжимаясь в него ещё плотней, пытаясь спрятать в плече лицо и не показать проступивших слёз.

Грегори продолжал медленно гладить её – по волосам, по спине. Рыдания понемногу стихали, но Милдрет по-прежнему ничего не говорила – голос всё ещё не слушался её.

– Пусти меня… – прошептала она наконец.

Грегори покачал головой.

– Ты никуда от меня не уйдёшь.

Милдрет не ответила. Плотнее вжалась в его плечо лбом и затихла.

Грегори так и не смог понять, послышалось ему, или Милдрет в самом деле прошептала перед сном:

– Я хотела этого… так хотела этого с тобой…

Глава 37

Когда Грегори проснулся, рука его инстинктивно зашарила по кровати, и он тут же распахнул глаза, поняв, что Милдрет рядом нет.

События прошлой ночи нахлынули потоком образов – один отвратительнее другого. Он закрыл лицо руками и застонал. Где теперь Милдрет? Не сбежала ли она после всего? Грегори ожидал худшего.

– У вас болит голова?

Грегори вздрогнул и сел на кровати. Милдрет стояла около стола, оказавшегося на месте их обычного сундука. Стояла, впрочем, она тоже не там где всегда – у окна, а в уголке у очага. Сама комната была больше той, к которой он привык, раза в два, и старой мебели ощутимо не хватало, чтобы сделать её уютной.

Всё это Грегори отметил мельком, прежде чем вскочить и броситься к Милдрет, которая едва не выронила котелок, когда Грегори схватил её за плечи и прижал к стене. Котелок она всё же успела опустить на стол, но глубоко на дне её серых глаз замер страх.

Этот страх болезненным уколом отозвался в сердце Грегори, и тот зажмурился на секунду, отгоняя его от себя, а потом открыл глаза и попросил, мягко как мог:

– Не бойся меня…

Милдрет покачала головой. Говорить она не могла – горло сдавил спазм, но кое-как выдавила наконец:

– Я не боюсь.

– Я сделал тебе больно?

Милдрет качнула головой и отвернулась. Взгляд её замер где-то у Грегори над плечом, и, проследив за ним, Грегори понял, что Милдрет смотрит в окно, расположенное непривычно высоко.

– Ты хотела сбежать? – спросил Грегори тихо.

Милдрет какое-то время молчала, а затем отвернулась от окна.

– Возможно. Но здесь нет верёвки.

– Милдрет, нет! – Грегори сильнее стиснул её плечи и попытался заглянуть в глаза. – Нет! Я всё что угодно сделаю, чтобы тебя удержать!

Милдрет молчала. Она стояла, закрыв глаза и силясь совладать с обидой. Она верила. Почему-то всему, что говорил Грегори, она верила всегда. Но от этого боль не становилась слабей.

– Давай есть, – попросила Милдрет негромко, силясь прервать этот бессмысленный разговор. Как смотреть Грегори в глаза после того, что было вчера, она не знала.

Ели молча. Они сидели по разные стороны стола и не соприкасались даже руками, хотя обычно Милдрет использовала любую возможность встретиться хотя бы кончиками пальцев.

Когда завтрак, состоящий из яиц и каши с беконом, подошёл к концу, Милдрет встала, собираясь отнести посуду на кухню, но Грегори накрыл её руку своей, не позволяя уйти.

– Было больно? – спросил он.

Милдрет вздрогнула и попыталась вырвать руку, но не смогла.

Грегори тоже встал и, не отпуская руки Милдрет, подошёл вплотную к ней.

– Скажи.

– Да, – Милдрет попыталась спрятать взгляд. – Но дело не в этом… господин.

– Не надо так, Милдрет.

– А как? – Милдрет вскинулась и наконец посмотрела на него прямо и зло. – Тебе понравилось, да? Тебе, не мне. Так понравилось, что ты захотел попробовать сам!

– Да, захотел! – Грегори крепче стиснул её кисть. – Ты бы видела, Милдрет… Ты такая… – Грегори зажмурился и покачал головой. – Ты сводишь меня с ума. Один твой вид. И я хочу стать ещё немного ближе к тебе – но не знаю как.

– Нашёл способ? – Милдрет, уже не пытаясь вырвать руку из пальцев Грегори, сжала её в кулак.

– Да. Мне кажется, нашёл, – Грегори тоже надавил на его запястье сильней. – Но если тебе больно… Если ты не хочешь… Я не причиню тебе боль. Я люблю тебя, Милдрет. Что бы ты ни думала обо мне теперь.

Милдрет зажмурилась. Остатки обиды ещё отравляли её изнутри, но она уже чувствовала, что простит – и вчерашнюю ночь, и всё, что когда-либо сделает ей Грегори, какой бы сильной не была боль.

– Тебе можно всё, – сказала она вслух негромко, – я не хочу тебя бояться и не могу тебе не доверять. Я принадлежу тебе и буду тебе служить, как и обещала.

– Но тебе было больно? – повторил Грегори.

– Пусти! – не выдержала Милдрет и снова попыталась вырвать руку, на которой пальцы Грегори уже оставили красные следы.

Грегори опустил глаза и, заметив эти следы, медленно поднёс руку Милдрет к лицу, а затем коснулся губами каждого из них.

– Мне было больно, – произнесла Милдрет наконец, чувствуя, как её снова захлёстывает злость, – но я умею терпеть боль. Мне было в сто раз больней не от того, что он делал со мной, а от того, что ты видел меня такой. От того, что ты отдал меня ему. От того, что всё это было не с тобой, а с ним. И от того, что ты тоже этого хотел. От того, что тебе было всё равно, Грегори, ты просто хотел попробовать так же, как он. Я не хочу злиться на тебя. Я знаю, что в этом нет смысла. Ты можешь делать всё, что захочешь со мной. Но я не могу. Потому что я тоже… тоже тебя люблю, – она высвободила руку из пальцев Грегори и обхватила себя, силясь спрятаться и понимая, что спрятаться некуда – куда бы она ни пошла, каждый шаг её будет проходить на чьих-то глазах. – Я боялась выходить во двор с утра, – сказала она уже тише, – потому что они могли знать. Все вчера видели меня. Я…

– Никто не видел, – тихо произнёс Грегори и приподнял было руки, чтобы её обнять, но когда Милдрет отпрянула, настаивать не стал. – Я любого убью, кто что-то скажет про тебя.

– Любого? – Милдрет вскинулась и снова посмотрела на него со злостью. – А его?

– Однажды – и его.

– Ты обещал ему меня? Что значит «ты дал слово», Грегори?

Грегори облизнул губы.

– Тогда, три года назад… Я заключил с ним сделку. Он не отдал бы мне тебя, если бы я не обещал, что по первому требованию отдам тебя ему.

Милдрет вздрогнула.

– Это значит… – медленно проговорила она. – Значит… Это случится опять?

Грегори отвёл взгляд и молчал. «Я всё сделаю, чтобы этого не произошло», – билось в голове, но обещать он не мог и слабость свою признавать не хотел.

Плечи Милдрет опустились, и она замерла, не говоря больше ничего, будто смирилась с судьбой. Теперь уже Грегори сжал кулаки и молча смотрел на неё.

– Он сказал, – Милдрет сглотнула, – сказал – все знают, что ты развлекаешься со мной.

Грегори сильнее втиснул ногти в ладони.

– И что? – спросил он. – Какая разница, что они говорят?

– Но это не так! – Милдрет подняла на него взгляд. – Ни разу, Грегори! До сих пор… Да и теперь…

Грегори шагнул к ней и, наплевав на попытки сопротивления, прижал к себе.

– Пусть говорят, что хотят, – сказал он тихо. – Они все никто. Для меня важна только ты.

Милдрет всхлипнула, и, обхватив шею Грегори руками, прижалась к нему.

– Я люблю тебя, – прошептала она. «Несмотря ни на что», – пронеслось в голове.

– Я тоже тебя люблю, сердце моё.

Прошло три дня. Милдрет оставалась задумчива и мрачна – впрочем, такой она была почти что всегда.

Первую пару дней Грегори ходил от стены к стене, пытаясь осмыслить своё новое положение, но вместо мыслей о нём в голову постоянно лезла Милдрет. Она почти не выходила – ни во двор, где всё ещё боялась встретиться лицом к лицу с теми, кто о ней говорил, ни за стены замка, где тоже теперь чувствовала себя неуютно одна.

На третий день вечером Грегори усадил её за стол и стал диктовать письма, одно за другим. Он писал всем, кому писал до сих пор, и вопрос во всех письмах был один: «Готовы ли вы поддержать меня, когда время придёт?»

Отсылать их с Милдрет он, впрочем, не спешил. Вместо этого дождался, когда в карауле будут стоять люди Артура, и попросил найти слугу, который не умел бы читать. С ним были переданы письма, которые следовало отнести адресатам внутри замка, и оставалось ещё одно – для Доба Воробья, которое должна была, но пока не могла передать Милдрет.

Ещё одно письмо было адресовано Тизону, и его относила Милдрет, потому что скрывать эту переписку и связывать её с другими не было смысла – с Тизоном Грегори хотел поговорить лично и просто назначал встречу в письме.

С выездом за пределы замка он Милдрет не торопил – ему самому было неспокойно от мысли, что та отправится одна, и в конце недели, попросив достать новую верёвку, Грегори прикрепил её сам и спустился по стене вместе с Милдрет.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он уже в деревне, наблюдая, как Милдрет усаживается на коня.

Та пошевелила бёдрами, будто проверяя собственное состояние и, поморщившись, сказала:

– Хорошо.

Звучало неправдоподобно, и, оставив свою лошадь, Грегори сказал:

– Возьмём одного коня. Ехать недалеко.

Он забрался за спину Милдрет и обнял её, так что спина девушки плотно прижималась к его груди. Пах мгновенно наполнило возбуждение – ничего поделать с собой Грегори не мог.

Милдрет чуть повернула голову, вглядываясь в его лицо, и Грегори понял, что она тоже это ощутила.

– Трудно быть с тобой рядом и не чувствовать ничего, – сказал Грегори тихо, прижимая её ещё плотней.

Милдрет сглотнула. Качнулась чуть назад и прильнула своими губами к его губам.

С тех пор, как они вернулись в замок Бро, это был их второй поцелуй, и Грегори мгновенно ощутил жажду, которая до сих пор дремала в нём. Он стремительно перехватил инициативу, силясь проникнуть в Милдрет хотя бы так, почти что (трахая) её рот языком. Милдрет обмякла, полностью полагаясь на руки Грегори, державшие её. Она отвечала мягко, не пытаясь вторгнуться на территорию господина и просто позволяя Грегори делать по-своему. А когда тот отстранился и заглянул Милдрет в глаза, пытаясь отыскать там осуждение или одобрение, прошептала:

– Я хочу, чтобы ты сделал это со мной.

Грегори обнял её за талию и прижал ещё сильней.

– Ты уверена? – спросил он.

– Хочу знать, как это будет с тобой.

Грегори на секунду прижался лбом к её виску и прошептал:

– Когда вернёмся домой, – а потом сел ровно и дал шпоры коню.

Они отвезли письмо и тут же на месте получили подтверждение, что Доб способствовать готов. Он не попросил ничего взамен, но Грегори был почти что уверен, что среди соратников он один будет такой. Грегори предупредил также, что теперь следует передавать письма в другую башню, и передал Добу небольшой мешок золота – в благодарность за то, что тот был верен ему в нужде. Одновременно он намекнул, что пригодилась бы новая мебель, которую так же, как прежнюю, можно доставить по частям.

Незадолго до рассвета они с Милдрет вернулись в башню и, смотав верёвку, стали снимать плащи.

Грегори внимательно наблюдал за каждым движением Милдрет – движения эти были ломкими и неловкими, будто та боялась сделать что-нибудь не так.

Милдрет поймала его взгляд и, стушевавшись ещё сильней, замерла, придерживая плащ рукой.

– Не передумала? – Грегори шагнул к ней.

Милдрет покачала головой.

Грегори отобрал у неё плащ и отбросил прочь. А затем медленно, опасаясь спугнуть, принялся расшнуровывать рубашку Милдрет. Расшнуровав ворот, он тут же коснулся губами открывшегося кусочка кожи между ключицами и затем делал так, едва обнажив новый участок тела – чуть засучив Милдрет рукава поцеловал каждое запястье, затем приподнял рубашку и поцеловал живот возле пупка, и стал медленно двигаться поцелуями наверх.

Милдрет постепенно расслаблялась.

Когда Грегори вернулся к её горлу и принялся выцеловывать ожерелье вокруг шеи, Милдрет уже гладила его плечи, пытаясь дотянуться до края рубахи.

Грегори запрокинул голову, вглядываясь в её лицо, и, не найдя там сомнений, подтолкнул Милдрет к кровати. Затем стянул с неё остатки одежды и торопливо принялся раздеваться сам.

Милдрет следила за его движениями, не отрывая взгляда от гладкого гибкого тела с едва заметными бугорками мускулов. Кожа Грегори была бледной, несмотря на желтоватый блеск свечи, и ни единой родинки не было на ней. Только когда Грегори оказался полностью обнажён, Милдрет попыталась перевернуться на живот, но Грегори тут же остановил её.

– Не так, – шепнул он, раздвигая колени Милдрет и устраиваясь между них. – Хочу видеть твоё лицо.

Он осторожно провёл раскрытой ладонью по внутренней стороне бедра Милдрет, поднимаясь к промежности – в теле девушки с каждой секундой сильнее разгорался огонь. Грегори со своего места почти видел, как пульсирует, сжимаясь, вход.

– Он сказал… – произнесла Милдрет и рукой скользнула между собственных бёдер, пытаясь прикрыться рукой.

– Не вспоминай о нём, – Грегори резко перехватил её руку и на секунду до боли стиснул запястье, оставляя красные следы. – Я всё сделаю для тебя.

Милдрет кивнула, стремительно расслабляясь от звуков этого голоса, уверенного, но отдающего обманчивой мягкостью бархатистых тонов.

– Я люблю тебя, – прошептал Грегори, склоняясь над Милдрет и покрывая поцелуями её живот. Рука Грегори теперь опустилась к промежности девушки, огладила складочки и спустилась вниз, очерчивая вход. Палец покружил по краю и чуть вошёл внутрь, от чего Милдрет тут же рвано выдохнула.

– Больно, – шепнула она.

Грегори убрал руку и, смочив палец слюной, попробовал ещё раз.

Теперь палец входил чуть легче, и Милдрет ощутила сосущее голодное чувство, как будто тело требовало ещё. Она прогнулась, пытаясь насадиться чуть сильней, и Грегори, осмелев, стал медленно ласкать её, продолжая целовать живот, а затем и грудь. Мягкие холмики с затвердевшими розовыми бусинками соском манили к себе, так что Грегори хотелось каждый дюйм её тела попробовать на вкус.

Милдрет всё сильнее прогибалась навстречу, сначала просто мягко насаживаясь на пальцы Грегори, а потом уже попросту трахая ими себя, и, смазав слюной собственный член, Грегори наконец вошёл.

Милдрет выгнулась, хватая ртом воздух.

– Прекратить? – спросил Грегори, тут же замерев.

Милдрет наградила его злым взглядом и, притянув к себе, сама принялась целовать. Бёдра её качнулись навстречу, насаживая тело на член Грегори ещё плотней. Жажда накрыла её с головой, желание почувствовать Грегори так глубоко, как тот только мог войти – и Грегори, уже не сдерживаясь, изо всех сил рванулся внутрь неё, подчиняясь той же, одной на двоих жажде, желанию слиться в одно.

Руки его скользили по вспотевшему телу Милдрет, отыскивая те чувствительные уголки, которые он уже успел изучить, наслаждаясь тугой упругостью, спрятанной под нежной кожей – и руки Милдрет отвечали ему, стискивая спину, бёдра, плотно сжимали, пятки скользили по ягодицам, подталкивая ещё глубже, так глубоко, как он только мог войти.

Они сцепились как два репейника, не замечая уже ни боли, ни удовольствия, только эту всеобъемлющую жажду, не вслушиваясь в эхом разносившийся по комнате шёпот: «Ещё…» Кто из них шептал, Грегори понять уже не мог.

А потом всё кончилось – резко и быстро, одним оглушительным всполохом, в сто раз более ярким, чем всё то, что они оба испытывали до сих пор, и Грегори рухнул Милдрет на грудь, продолжая обнимать её, чувствуя, как липкая влага растекается по животу, но не в силах сделать ничего.

Они лежали так почти неподвижно, и Милдрет гладила его по волосам и спине, то и дело стискивая пальцы где-то у лопаток. Грегори не хотел отпускать её, и, хотя в этом уже не было нужды, продолжал просто наслаждаться теплом.

Глава 38

Наутро Грегори решил, что дожидаться помощи от Доба не будет.

Несколько минут он разглядывал лицо Милдрет, в нарушение всех правил проспавшей завтрак, потом легко поцеловал её в висок и, спрыгнув на пол, забарабанил по двери.

Когда сонный рыцарь отпер замок с другой стороны, Грегори, не тратя времени на приветствия, приказал:

– Принести кровать, которую я привёз из Шотландии. Мой письменный стол. Кресло. И, пожалуй, коллекцию шотландских книг.

– Сейчас? – поинтересовался рыцарь, бросив быстрый взгляд за окно, где едва поднялось над горизонтом восходящее солнце.

– Не вижу, по каким причинам я должен ждать ещё, вам следовало бы сделать это без напоминаний неделю назад.

Скрипнув зубами, рыцарь принялся выполнять приказ, а Грегори вернулся в кровать и, забравшись одной рукой под одеяло, пощекотал Милдрет гладкий живот. Та задёргалась, пытаясь прикрыться локтями, но в итоге лишь оказалась целиком у Грегори в руках. Юноша притянул её к себе, укладывая на колени, и ещё раз поцеловал, на сей раз уже в губы.

Милдрет приподняла веки.

– Как ты? – спросил Грегори, не отрывая взгляда от её глаз. Милдрет обхватила его поперёк живота и, чуть подтянувшись, пошевелила бёдрами.

– Ничего особенного, – сообщила она. Грегори, как ей показалось, погрустнел, и Милдрет поспешила добавить. – В смысле, не больно совсем. А ты очень даже особенный, – Милдрет окончательно стушевалась и уткнулась носом Грегори в живот.

Грегори провёл ладонью по спутанным волосам любимой и, подтянув её так, чтобы губы оказались у самого уха Милдрет, шепнул:

– Это незабываемо, быть в тебе, – Грегори коротко коснулся её губ и сам уткнулся носом Милдрет в висок. Вдохнул незнакомый запах – секса, пота и недавней скачки, и, наконец отстранившись, произнёс: – Принеси завтрак. Ты сегодня проспала.

Милдрет заглянула напоследок ему в глаза, так же коротко поцеловала и соскочила на пол.

Она была на кухне, когда, исполняя приказ Грегори, в комнату на третьем этаже рыцарской башни принялись по частям вносить разобранную кровать.

Грегори стоял у окна, скрестив руки на груди, и равнодушно наблюдал за работой плотников.

– А что делать со старым столом? – спросил один из работников, и Грегори, подойдя к названному предмету, принялся задумчиво дёргать ящики на себя.

Стол был неплох, и Грегори знал его уже давно. Он принадлежал Тизону, и именно поэтому Грегори не хотел оставлять его у себя.

Он открыл один из маленьких ящичков под столешницей, который всегда был заперт, когда они с Тизоном жили здесь вдвоём, и замер на секунду, увидев конверт со сломанной печатью.

– Я пришёл, – раздалось от двери.

Грегори быстро спрятал за пазуху письмо и повернулся ко входу.

– Вовремя. Меня как раз спрашивали, что делать с твоим столом.

Тизон, стоявший в проёме, выглядел осунувшимся, но спину держал прямо.

– Отнести ко мне, само собой. Если ты настолько богат, что тебе не нужен стол.

Грегори усмехнулся.

– Как видишь, мне легко далось то, чего ты добиться так и не смог. Всё ещё считаешь, что я слишком мал?

– Я в этом уверен, – Тизон скрестил руки на груди. – Ты об этом хотел поговорить?

Грегори окинул глазами рабочих.

– Да… – сказал он негромко и немного растерянно, – но сейчас не самый удачный момент.

– Подойдёт любой. На твой вопрос я отвечу: «Нет».

– «Нет»?!

– А если ты спросишь моего совета – на что я уже перестал надеяться – то я скажу тебе: женись на Ласе. Так будет лучше для всех.

– Но, Тизон!

– Тебе придётся жениться, Грегори! А так ты сможешь установить в замке мир на долгие годы. Ты – рыцарь. Ты будешь служить Генриху и будешь свободен, как сам этого бы хотел. Титул лорда не для тебя – по крайней мере сейчас. Быть может, через десять, двадцать лет…

– Вон! – Грегори сжал кулаки. – Он вышвырнул тебя, Тизон. Вышвырнул из этой башни, а завтра вышвырнет из-за стола. И ты по-прежнему будешь на его стороне?

– Я на стороне дома Вьепон!

– Вон… – повторил Грегори.

Тизон пожал плечами и выполнил приказ.

Вечером того же дня в башню пришло первое письмо. Его принёс мальчишка, найденный Артуром, а Милдрет читала вслух, сидя за новым трофейным столом.

– Рад сообщить вам, молодой лорд, что всегда был верен вам… всегда надеялся, что однажды вы вступите в свои права…

– Давай ближе к делу, – Грегори сидел на полу, прислонившись спиной к боковой стенке стола, и грел ноги у очага. В руках он нянчил свободную руку Милдрет и с сожалением рассматривал оставшиеся на запястье некрасивые синяки. – Он поможет или нет?

– … так… погоди… вот… «Я был бы рад поддержать вас в ваших начинаниях, если бы не обязательства, связывающие меня с лордом Донатон. Если бы вы изволили оплатить мои долги, то я, безусловно, был бы во всём на вашей стороне»…

Грегори присвистнул.

– И этот человек учил меня почитать родителей и никогда не играть.

– Ну, он не сказал, что он эти деньги именно проиграл, – заступилась за капеллана, приславшего письмо, Милдрет. – Просто… что долг нужно оплатить.

– Это не проблема, – задумчиво произнёс Грегори. – Деньги у нас есть. Только как их переправить в замок Донатон?

Грегори поднял взгляд и обнаружил, что Милдрет внимательно смотрит на него.

– Если ты доверяешь мне…

– Само собой, но отпускать тебя одну… я боюсь за тебя, Милдрет.

– Боишься, что я сбегу?

Грегори быстро-быстро покачал головой.

– Если бы ты хотела сбежать, то сбежала бы уже давно. Разве нет?

Милдрет медленно кивнула.

– На дорогах могут быть разбойники.

Милдрет приподняла бровь, и один уголок её губ пополз вверх.

– Ты про Доба или про кого-то ещё?

Грегори молча смотрел на неё, и Милдрет тоже молчала, ожидая решения господина.

– Грегори, я могу за себя постоять, – не выдержала наконец она.

Улыбка коснулась губ Грегори, и, перевернувшись, тот опустился на колени у ног Милдрет.

– Ладно, – сказал он, не переставая улыбаться, – только не сегодня, хорошо?

– Как скажешь, мой господин, – Милдрет отложила письмо и вплела пальцы в волосы Грегори – длинные, шелковистые и чёрные, как небо безлунной ночью. Грегори тряхнул головой и, перехватив руку Милдрет, приложил к щеке, а затем поцеловал ладонь.

– Нужно отдать распоряжения, отсчитать золото… И, к тому же, пока ты здесь, я хочу попробовать что-то ещё.

– Тебе мало того, что уже есть?.. – Милдрет замолкла на полуслове, когда Грегори с силой развёл в стороны её колени и принялся рывками развязывать шнуровку на брэ.

Следующей ночью, впрочем, отправиться Милдрет так никуда и не смогла.

Грегори собрал нужную сумму и готовился уже передать ей, когда раздался стук в дверь и передали ещё одно письмо.

– От Седерика, – сообщила Милдрет негромко, как только дверь закрылась за её спиной.

– Что он пишет?

– Примерно то же. Только он просит отправить деньги его родным, на случай, если ничего не выгорит. И… хочет, чтобы вы подписали документ, в котором заверите своим рыцарским словом, что он останется на своём посту что бы ни произошло.

Грегори поморщился.

– Само собой я подпишу документ. Где отыскать его родных он написал?

– Да. Если хотите, я сразу же заеду и туда.

– Хорошо.

– Вы уже знаете, что потом? Я имею в виду, что вы собираетесь делать с поддержкой этих людей?

Грегори уклончиво качнул головой.

– Есть кое-что. Жаль, что нас отказался поддержать Тизон, – он помрачнел, а затем невольно коснулся ладонью груди, там, где за подкладкой всё ещё лежало письмо. Грегори только сейчас вспомнил про него и теперь, под пристальным взглядом Милдрет, принялся извлекать его из складок одежды и открывать конверт. – Нашёл в старом столе, – пояснил он. Бегло пробежал глазами по строчкам и облизнул губы. – Милдрет, иди сюда! Тут есть кое-что!

Милдрет торопливо подошла к нему и устроилась рядышком на краешке кровати.

– Прочти, потому что мне кажется, что я сошёл с ума.

Милдрет взяла в руки письмо и негромко, уже предчувствуя, что увидит внутри, начала читать:

– «Дорогой отец… – Милдрет замолкла и побледнела, но, поймав на себе пристальный взгляд Грегори, продолжила читать, – дорогой отец, мне жаль, что приходится так уезжать. Я бы хотела побыть ещё с тобой. Но если вы с Генрихом считаете, что так будет лучше, то я не смею противиться. Мне всё же кажется, что тебе нужно больше думать о себе, а мой брак… состоится как-нибудь сам собой. Всё будет хорошо. Твоя Ласе».

Милдрет подняла глаза на Грегори.

– Почему она называет его отцом? – тихо, почти шёпотом спросил Грегори.

– Очевидно потому, что сэр Тизон – её отец.

Они продолжали смотреть друг на друга молча, решая, что это значит для каждого из них, когда зазвенели ключи в замке, и Грегори, вырвав письмо из рук Милдрет, торопливо спрятал его на прежнее место.

– Сэр Генрих вызывает, – произнёс рыцарь, показавшийся на пороге.

– Уже поздно, – заметил Грегори и зевнул.

– Не вижу причин, – ответил тот зло, – почему бы вам не навестить любимого дядю в этот час. В конце концов, могли бы догадаться и сделать это сами давным-давно.

Грегори скрипнул зубами, но, опустив ноги на пол, потянулся и встал.

– Приготовь пока постель, – бросил он через плечо и подобрал с сундука плащ.

– Нет, – перебил его рыцарь, – сэр Генрих хочет, чтобы вы явились вдвоём.

Милдрет стиснула кулак, чтобы не показать испуга. Грегори тоже бросил на неё короткий обеспокоенный взгляд. Быстро, будто бы невзначай, скользнул по плечу Милдрет рукой и шепнул:

– Всё будет хорошо.

Впрочем, конечно же, ничего не могло быть хорошо.

Генрих ждал их в общей зале, в небольшом закутке, отделённом гобеленами. Время ужина уже прошло, и все домашние разбрелись по своим кроватям – и другим спальным местам. В относительном уединении Генрих сидел в кресле рядом с письменным столом и просматривал корреспонденцию, когда Грегори и Милдрет, отодвинув полог, вошли к нему.

Генрих кивнул племяннику, но вставать не стал.

– Пройди ко мне и приготовь постель, – распорядился он, обращаясь к Милдрет.

Грегори побелел.

– Плохое начало, дядя, – произнёс он.

– Не тебе об этом рассуждать, – Генрих выбрал из стопки письмо и бросил его на стол, – прочти. Ты ведь у нас, оказывается, умеешь читать и писать.

Грегори бросил короткий взгляд на письмо. Взял его в руки и пробежал глазами по строчкам, но понять, кому именно оно было адресовано, так и не смог – только то, что писала его Милдрет под его диктовку неделю назад.

– Я этого не писал, – сказал он.

– Интересно, кто же? – произнёс Генрих и снова посмотрел на Милдрет. – Я, кажется, отдал приказ.

Милдрет вопросительно посмотрела на Грегори, и тот всё-таки кивнул.

Милдрет отвернулась, направляясь к двери, и в последнее мгновение Грегори успел поймать и незаметно сдавить её ладонь.

– И сама будь готова, – произнёс ей вслед Генрих. Пальцы Милдрет в ладони Грегори вздрогнули, и она выдернула ладонь.

– Итак, – продолжил Генрих, когда они остались вдвоём, – это заговор, Грегори.

– И что с того? Ты и так всегда считал, что я хочу отобрать у тебя власть.

– А то, – Генрих усмехнулся, – что теперь я могу это доказать, – лицо наместника стало серьёзным. – И тебя высекут на площади перед донжоном, как любого пастуха. Или, может быть, даже казнят.

– Я ни боли, ни смерти не боюсь, – Грегори лишь приподнял слегка уголки губ.

– Да. Но я знаю, как тебя напугать, – Генрих кивнул в сторону полога, за которым скрылась Милдрет.

– И чего же ты хочешь от меня? – улыбка Грегори стала ещё более злой, хотя пальцы сами собой сжались в кулак.

– Ты прекрасно знаешь чего. Женись на Ласе. И забудем всё, что произошло между мной и тобой. Ты получишь свободу, а моя дочь унаследует замок.

– Вот как. Ещё недавно ты говорил, что его унаследую я. Теперь же – твоя дочь.

– Вы с моей дочерью станете одно!

– У тебя нет дочери, самозваный лорд, – Грегори внимательно вглядывался в лицо Генриха, наблюдая за каждой его чертой. – У меня есть письмо, подтверждающее, что отец Ласе – Тизон. Желаешь посмотреть?

Генрих побледнел и несколько секунд молча смотрел на него.

– И что? – спросил он наконец.

Грегори моргнул.

– Что с того, если у меня нет других детей?

Грегори молчал, чувствуя себя полным дураком.

– Идём ко мне, я напою тебя вином, – Генрих поднялся, двинулся к выходу из зала. Заметив, что Грегори не двигается, он чуть замедлил ход и бросил через плечо: – Ну же! Идём!

Милдрет двигалась как неживая, выполняя приказ. Она расстелила постель и наполнила грелки горячей водой, но и не думала раздеваться сама.

Вместо этого Милдрет опустилась на колени перед витражом, сквозь который в спальню проникал бледный свет луны, окрашенный в красный и синий цвет, и, глядя на лики апостолов, изображённых на витраже, принялась читать молитву.

Милдрет не слишком-то верила, что молитва поможет ей избежать того, что должно произойти, но так, думая об искуплении, ждать было немного легче.

Она почувствовала злость, исходящую от Генриха, едва тот пересёк порог.

Что бы ни сказал ему Грегори за те полчаса, что длился их разговор, он явно лишь распалил Генриха сильней.

– Я сказал, что ты должна быть готова, – произнёс Генрих, но дожидаться ответа не стал.

Милдрет почувствовала сильную руку на своём плече. Её толкнули вперёд, утыкая лбом в пол, и Милдрет зажмурилась, чтобы представить, что всё происходящее – только сон.

Рука Генриха рванула вниз её брэ, разрывая в ошмётки ткань, и Милдрет почувствовала, как к её промежности прикасается твёрдая плоть.

Она закусила губу, чтобы не закричать, но ничего так и не произошло. Только прозвучал голос в тишине:

– Впрочем, нет. Я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза.

Ещё один рывок – и Милдрет оказалась на спине. Руки Генриха с силой развели в стороны её бёдра. Глаза Милдрет раскрылись от неожиданности, но вместо лица Генриха она увидел прямо перед собой чёрные, расширившиеся от злости и страха глаза Грегори, стоявшего у того за спиной.

Генрих рывком вошёл, причинная обжигающую боль, но успел сделать всего один толчок, когда Грегори рванул его за плечо и отбросил в сторону.

– Хватит! – крикнул он, полностью теряя над собой контроль.

Рухнул на колени меж разведенных ног Милдрет и, обхватив её за плечи, прижал к себе.

– Хватит! – повторил он уже твёрже, глядя на Генриха, сидевшего тут же, рядом, и мотавшего головой, будто потерявший ориентацию в пространстве охотничий пёс. – Я объявлю о помолвке с Ласе! Но ты никогда больше не посмеешь прикоснуться к ней, слышишь, Генрих? Никогда больше не позовёшь её к себе.

Генрих в последний раз мотнул головой, моргнул и несколько секунд внимательно смотрел на Грегори.

– Сейчас, – сказал он.

– Что?

– Ты объявишь сейчас. Я созову гостей, – Генрих, кряхтя и опираясь рукой о кровать, встал на ноги. – У тебя есть пара минут, чтобы привести в порядок себя и её. И даже не пытайся сбежать.

Генрих вышел, а Грегори продолжал сидеть, прижимая Милдрет к себе и глядя на руанский витраж высоко под потолком.

– Ненавижу, – шептал он. – Как же я ненавижу его…

Милдрет молчала.

«Помолвка с Ласе», – набатом билось у неё в голове.

Глава 39

Сонная Ласе появилась в зале, когда все уже стояли на своих местах. Грегори, державшему её за руку, на секунду показалось, что она вовсе не понимает, что здесь происходит.

Эта мысль мелькнула и исчезла, сменившись злостью – на Генриха, который стал олицетворением тьмы, скопившейся по углам. На Милдрет, которая молча и безропотно подчинялась этой тьме, будто видела себя мученицей, из тех, что изображали на витражах. На себя самого, за то, что ничего не мог сделать, ни одно из данных слов не мог сдержать. И на Ласе – просто потому что она была здесь, заспанная и рассеянная, держала свою руку в его руке, когда он хотел касаться только одной девушки на земле.

– Этот брак не принесёт вам счастья, сестра, – шепнул он, когда Ласе подошла вплотную – так близко, чтобы услышать его.

Ласе с удивлением воззрилась на кузена.

– Я думала, вы передумали, – сказала она так же шёпотом.

– Я вынужден был изменить решение – но чем ближе нас делает ваш отец, тем дальше мы становимся друг от друга. Сегодня я потерял сестру. Впрочем, я потерял её уже давно.

– Что ж, – Ласе вскинула бровь и сжала его ладонь своими холодными пальцами. – Если вы считаете, что весь мир должен учитывать ваши капризы, то пусть будет так. А я считаю, что мне выпала счастливая судьба – и буду считать так.

– Потому что вы даже не Вьепон, надо полагать. Самозваная наследница, которая не могла рассчитывать ни на что.

Рука Ласе дрогнула.

– Как ты смеешь… – прошептала она.

– Правда колет глаза?

– Какой же ты дурак, Грегори! Мой отец в сотню раз лучше твоего! И каким бы отвратительным мальчишкой ты ни был, лучше выйти замуж за тебя, чем за какого-нибудь жирного кабана из столицы!

– Что ж, дело твоё, – Грегори надел ей на палец кольцо и, не дожидаясь окончания церемонии, под возмущённые охи зрителей двинулся к выходу. Милдрет, всё это время стоявшая в тени колонны, прислонившись спиной к стене, призраком скользнула следом за ним.

Генрих постоял секунду, тяжёлым взглядом провожая племянника, а затем подошёл к Ласе и взял её за руку.

– Ничего, дочь моя. Теперь он далеко не уйдёт.

Грегори прошествовал к своей башне и остановился, лишь поднявшись на третий этаж.

– Я требую, – произнёс он, не оборачиваясь, – чтобы охрана была заменена. Я сам выберу рыцарей. Которые будут меня охранять. Прислать ко мне утром сэра Артура – он станет начальником стражи.

Грегори переступил последнюю ступеньку и вошёл к себе, предоставив Милдрет закрывать дверь. Прошёл к окну и остановился, глядя в темноту.

Злость клочьями дыма всё ещё клубилась в его голове. Пальцы сжимались в кулак, но сформулировать ни один из вопросов, волновавших его, он не мог.

Милдрет стояла за спиной – в десяти шагах, у самого очага. Грегори чувствовал лопатками каждое её движение – как Милдрет отворачивается, как ворошит угли и как разжигает огонь. Тогда, в спальне, Грегори тоже казалось, что он чувствует её. Что он сам лежит на полу. Но теперь, когда всё закончилось, Милдрет была как никогда чужой.

Грегори стиснул кулак и ударил по стене.

– Почему? – выпалил он единственное слово, которое крутилось у него в голове.

Милдрет долго молчала, и Грегори уже собирался было обернуться, встряхнуть её и, может быть, ударить, только бы не слышать эту тишину, когда Милдрет наконец произнесла:

– Ты приказал. А я поклялась, что буду служить тебе.

Грегори издал гортанный звук, средний между воем раненого зверя и его яростным рыком.

– Подойди сюда.

Милдрет отставила кочергу и подошла к нему.

– Залезь на подоконник и спрыгни вниз.

Милдрет выглянула в окно и сглотнула. Затем поставила одну ногу на подоконник и подтянулась.

– Что ты творишь?! – Грегори рванул её за плечи обратно в комнату и основательно, так что заныл затылок, приложил спиной о стену.

– А почему нет? – Милдрет вскинула на него светлый до одержимости и пустой, как у блаженной, взгляд. – Может, я не хочу жить?

– Дура! Теперь ты вспомнила, чего хочешь, а чего нет?

– Я всегда это знала! – Милдрет перехватила его руки и оторвала от себя неожиданно легко. – Я хочу тебя, Грегори, тебя! Если для этого надо отдаваться твоему дяде, если для этого надо изображать твоего слугу – мне всё равно! Я всегда…

Милдрет замолкла, прижимая ладонь к щеке, когда её опалил удар – ненастоящий, как будто бил не мужчина и от этого ещё более обидный.

– Я хочу тебя, – она сползла на пол по стене, – это неправильно, но я ничего с собой поделать не могу. И это не имеет никакого значения, потому что теперь ты женишься на Ласе.

Милдрет обняла колени руками и уткнулась в них лбом, силясь спрятать подступившие к горлу слёзы.

«Надо было согласиться, – думала она с тоской, – надо было уйти из замка давно, как предлагал этот проклятый лорд. Хотя… что изменилось бы тогда? Я всё равно не получила бы его… того, в ком смысл этой проклятой жизни для меня».

Грегори стоял над ней, глядя сверху вниз и стискивая кулаки.

Сейчас он ненавидел Милдрет как никогда. Ненавидел так же, как ненавидел самого себя, потому что давно уже не мог различить, где заканчивается он сам и начинается Милдрет.

– Мне душно, – сказал он и, шагнув к окну мимо Милдрет, коснулся края бойницы рукой. – Я бы спрыгнул сам. Спрыгнул с тобой вдвоём.

– Дурак, – Милдрет вытерла рукавом лицо и коснулась его бедра рукой. – У тебя всё ещё будет хорошо.

Грегори покачал головой.

– Никогда. Без тебя не может быть хорошо, Милдрет. И никогда я не смогу быть с тобой.

Он опустил руку и, нащупав плечо Милдрет, притянул её ближе к своему бедру рукой.

Они снова замолкли, думая об одном и том же – о Ласе и помолвке, которая была объявлена только что.

– Полагаю, ехать в Донатон больше нет смысла? – Милдрет усмехнулась, бросив взгляд на забытый под кроватью мешок золота.

Грегори медленно опустил на него глаза.

– Нет, – сказал он вдруг. – Нет, езжай, – и, поймав Милдрет подмышки, потянул вверх. Прислонил к стене перед собой и провёл по щеке рукой. – Милдрет, ты сейчас нужна мне, как никогда.

Милдрет на секунду опустила глаза и вновь посмотрела на него.

– Я всегда с тобой.

– Отправляйся в путь сегодня же. Не нужно никуда заезжать. Отдай деньги и получи расписку, что я выплатил этот долг, а затем возвращайся ко мне. И по дороге подумай, Милдрет, чьё это было письмо? Кто нас предал?

– Они были одинаковые, Грегори.

Грегори с сожалением кивнул.

– И всё-таки… Я тоже буду думать вместе с тобой. И, Милдрет… —Грегори коснулся пальцами краешка её губ. – Не смей думать об этой ерунде, – он кивнул на окно. – Ты должна вернуться ко мне живой. Это приказ.

Не дожидаясь ответа, он коснулся губ Милдрет своими губами и, не встретив сопротивления, проник внутрь. Милдрет прогнулась, прижимаясь к нему, насыщаясь спокойствием и уверенностью, которые наполняли тело господина.

– Я тебя люблю, – сказала она и улыбнулась краешком губ, когда закончился поцелуй.

– Я тоже тебя люблю. Уходи. Пока не настал рассвет.

Милдрет не было три дня и три ночи, и за эти три дня и три ночи в замке произошло немало перемен.

Наутро сэр Артур явился к Грегори и приветствовал его поклоном, но лицо его было холодно, как лёд на вершинах гор.

– Есть ли смысл менять стражу, – спросил он, когда Грегори завёл об этом разговор. – Если вы с Генрихом теперь суть одно?

Грегори поджал губы. Ему не нравилось, в какую сторону сворачивает разговор.

– Я сам решу, с кем мне быть единым целым, – сказал он. – Если ты верен мне – то выполнишь приказ. И сверх приказа выяснишь, чьё письмо я видел у Генриха на столе. Может, это твой мальчишка научился читать? Или кто-то ещё?

Артур какое-то время молча смотрел на него.

– Вы хотите сказать… – произнёс он наконец.

– Я уже боюсь что-либо говорить в этом замке вслух или даже писать.

Артур кивнул.

– Я вас понял, – мрачно произнёс он. – Но мои люди – воины. Они не так искусны в сыске, как нужно нам сейчас.

– Надеюсь, есть ещё что-то, что нужно «нам», а не каждому из нас.

Грегори внимательно смотрел на гостя несколько секунд, а затем вздохнул и сказал:

– Иди. Выбери тех людей, кому не страшен гнев Генриха, потому что я собираюсь часто нарушать его запреты. Точнее, – он хохотнул без всякой радости, – я вообще не собираюсь более их соблюдать.

Впрочем, особого желания покидать башню у Грегори не возникло. Замок, в котором он прожил большую часть жизни, казался ему сейчас чужим. Никому, кроме Милдрет, он не мог здесь доверять, а Милдрет не было рядом, и без неё любые прогулки теряли смысл.

Стояла к тому же глубокая осень, и погода становилась хуже с каждым днём, так что единственный раз, когда он покинул покои, Грегори сделал это, чтобы потребовать на кухне побольше дров.

Вечером третьего дня в двери башни постучалась Ласе – злая как фурия, так что Грегори едва её узнал.

– Ты в самом деле просто избалованный жестокий мальчишка, Грегори! Любой старый боров был бы лучше тебя!

– Похоже, ты передумала становиться моей женой, – Грегори усмехнулся и уселся обратно в кресло, из которого встал было, чтобы поприветствовать даму. – Чем я заслужил эту радость?

– Что тебе сделал сэр Тизон?

– Тизон? – Грегори поднял бровь. – Достаточно, но я, кажется, не давал тебе об этом знать.

– Его отправляют на зиму в окраинный гарнизон. Ты понимаешь, что это верная смерть?

Грегори моргнул. Он не был уверен, что хотел бы для Тизона такой судьбы, но с другой стороны – ничего не мог и поменять.

– Считай это «поединком веры» с судьбой, – сказал он жёстко, выпрямляя спину и чуть наклоняясь вперёд, чтобы прищурившись взглянуть на Ласе. – Он предал меня. Но не я наказываю его.

Ласе, сжимая кулаки, смотрела на жениха.

– Будь ты проклят, Грегори Вьепон! – развернувшись, она метнулась прочь.

– Не понимаю, почему ты пришла ко мне. Я даже свою судьбу не могу решать, – кинул Грегори ей в спину. Ласе обернулась к нему, а потом захлопнула за собой дверь, и Грегори остался сидеть в растерянности.

– Что она хотела? – раздался через полминуты голос в тишине, и Грегори вскочил было с места навстречу Милдрет, выбиравшейся из окна, но та соскочила на пол и толкнула его назад, заставляя снова рухнуть в кресло, а сама упала на колени между его широко расставленных ног.

– Милдрет… – прошептал Грегори, вплетая пальцы в её холодные и чуть влажные от дождя волосы.

– Я соскучилась, мой господин, – Милдрет запрокинула голову, заглядывая ему в глаза, и улыбнулась.

– Если бы ты знала, как… я… – Грегори замолк на полуслове, обнаружив ловкие пальцы Милдрет на завязках своих штанов. Легко распутав узел, они уже выпускали на волю расслабленную плоть, – что… ты… ох…

Губы Милдрет поймали головку его члена, и, втянув в рот, Милдрет легко приласкала её языком, а затем выпустила на волю.

– Я всю дорогу думала о тебе, – пробормотала она, снова заглядывая Грегори в глаза.

– Что же ты… думала… – Грегори чуть сполз вниз по спинке кресла, когда язык Милдрет прошёлся по его стволу.

– Я представляла, как сделаю это с тобой.

Грегори опустил веки, продолжая сквозь ресницы наблюдать, как голова Милдрет двигается вверх-вниз, а глаза её жадно сверкают, когда она чуть приподнимает лицо.

– Ты… – Грегори выпустил волосы Милдрет и впился пальцами ей в плечи, – с ума сошла… – он оторвал Милдрет от себя, и та неожиданно послушно уступила, оставляя горящий член Грегори торчать вертикально вверх. – На кровать! – приказал Грегори, поднимаясь в полный рост, и Милдрет, всё так же не отрывая от него взгляда, принялась торопливо расстёгивать плащ. Она успела скинуть верхнюю тунику и приподнять края нижней, когда Грегори перехватил её локти и, толкнув к стене, принялся целовать. Руки Милдрет оказались спелёнуты рукавами, а Грегори шарил своими по её влажным после скачки, но уже остывшим бокам.

– Три дня без тебя… – прошептал Грегори, отрываясь от её губ, но лишь для того, чтобы скользнуть к уху и теперь развлекаться с ним – то прикусывать, то целовать. – Всё потеряло смысл.

– А у меня был смысл, – Милдрет извернулась и сама укусила Грегори за шею там, где билась тонкая венка, так что тот застонал. – Я знала, что должна вернуться к тебе.

– Милдрет… – выдохнул Грегори и, избавив, наконец, любимую от второй туники, прижался к её обнажённому телу.

– Мне не нравится эта штука, – шепнула Милдрет, силясь выдернуть тунику Грегори из-под пояса. Тот попытался перехватить её руки, но не смог, и дальше они, сплетаясь пальцами, раздевали друг друга в четыре руки.

Наконец Грегори толкнул Милдрет к кровати и лёгким толчком заставил перевернуться на живот.

– С этой стороны ты ещё красивее, – шепнул Грегори и, наклонившись, легко коснулся губами самого нижнего позвонка. – Я люблю тебя, Милдрет.

Милдрет охнула от неожиданности и толкнулась навстречу, когда палец Грегори будто случайно проник ей между ног.

Грегори выдержал недолго. Тело Милдрет было горячим и трепетало вокруг его пальцев, а Грегори слишком хотелось ощутить его плотней, погрузиться целиком.

Он вошёл рывком, так что Милдрет тихонько вскрикнула от боли, а затем подхватил Милдрет под живот и потянул назад, усаживая себе на колени.

– Сделай, как тебе нравится, – шепнул Грегори в самое ухо, оказавшееся теперь напротив его собственных губ, и тут же прикусил розовую мочку, а затем принялся посасывать её.

Милдрет качнула бёдрами, на ходу подбирая нужный угол и с каждым движением набирая скорость, так что Грегори оставалось только прижимать её к себе и целовать то, что успевал – розовое ушко, бледную шею, тонкие плечи и даже острые лопатки, если Милдрет приподнималась особенно высоко.

В какой-то момент Милдрет перехватила руку Грегори, сжимавшую её грудь, и потянула вниз, заставляя накрыть ладонью собственную промежность.

Грегори с удовольствием принялся за новую игрушку, поглаживая и потягивая, свободной рукой продолжая скользить по животу и груди.

А потом Милдрет задышала чаще и стала насаживаться глубже – так глубоко, что Грегори и сам с трудом мог дышать, пока тело её не запульсировало, в последние секунды наслаждения сжимая член любовника почти до боли.

Грегори впился в оказавшееся поблизости плечо Милдрет зубами и с глухим стоном кончил, в последний момент едва успел снять её с себя – а потом рухнул на бок, всё ещё сжимая Милдрет в руках и утягивая за собой.

– Люблю тебя, – прошептал Грегори.

Милдрет запрокинула голову Грегори на плечо и поцеловала в висок.

– Я принесла письмо, – она улыбнулась. – В нём не только расписка, но и кое-что ещё.

Затем улыбка сползла с её губ.

– Но всё это не имеет смысла, потому что скоро Ласе станет твоей женой.

– Нет, – Грегори покачал головой и, почти касаясь её уха губами, прошептал: – только если родит мне ребёнка в этот год. А иначе я верну её домой. Где бы ни был её дом.

Он в последний раз поцеловал Милдрет и, закрыв глаза, уснул, всё ещё прижимая её к себе.

Глава 40

– Проси меня! – приказал Грегори и обвёл головкой члена розовый припухший вход.

– Обойдёшься! – Милдрет изогнулась, пытаясь без помощи связанных рук насадиться на раскалённый, обжигающий член. Нутро горело и требовало быть заполненным, но поддаваться она не собиралась.

Зима уже приближалась к середине, и морозы стояли такие, что с трудом спасал едва тлеющий очаг. Окно пришлось завесить гобеленом, чтобы хоть как-то преградить доступ холодного воздуха внутрь слишком большой комнаты, а само помещение разгородить такими же гобеленами на несколько частей – чтобы не давать ветру гулять насквозь.

Выходить не хотелось никому – ни Милдрет, которой по уши хватало ежедневных прогулок за водой и едой, ни даже Грегори, который теперь имел возможность свободно передвигаться внутри замка, но пользоваться ею не спешил.

Встретиться с союзниками он не мог всё равно, потому что не сомневался в том, что помимо рыцарей, верных лично ему, Генрих приставил к нему и других людей – следивших тайно из самых тёмных уголков и сквозь окна вторых этажей.

Всё замерло в замке Бро – войны, интриги и личная месть.

Вести из гарнизона перестали приходить ещё в декабре. Ласе была опечалена потерей отца, которого уже не надеялась увидеть. Сэр Генрих по большей части укрывался в своих покоях и пытался согреться горячим вином – ему было некуда спешить, время было на его стороне.

Грегори же так и не выяснил, кто его предал, и теперь поддерживал контакт только с самыми надёжными людьми, в число которых включил сэра Артура – без него Грегори снова оказался бы в заключении, а значит, ему приходилось доверять, и Доба Воробья, который ни разу ещё его не подводил. Впрочем, именно Доб первым высказался против того, чтобы выступать против сэра Генриха сейчас. Его люди были плохо одеты, и сейчас их больше всего беспокоила зима, которую нужно было каким-то образом пережить.

Артур согласился с тем, что войны не начинают зимой, а сам Грегори постепенно начинал привыкать к новому укладу, когда ничто не ограничивало его свободы, никто не пытался его женить, зато под боком постоянно находилась Милдрет – теперь ещё более доступная, чем раньше. Грегори тоже был уверен, что время работает на него, поскольку каждый месяц траура Ласе приближал его к возможности вернуть невесту «отцу».

Впрочем, он всё-таки попросил сэра Артура приставить к ней нескольких людей, которые следили бы за непорочностью его наречённой.

Вместе с Милдрет Грегори сутками безвылазно сидел в своей башне. Тоже грелся вином с ароматом диких трав, которое теперь доставляли открыто, а не через окно, и слушал, как Милдрет читает ему те книги, которые удалось привезти из замка Лиддел.

В основном это были хроники, но нашлись среди них и сборники баллад, которые они с Милдрет распевали на два голоса, если Грегори проявлял к какой-то из них интерес. Однако уже к концу декабря книги подошли к концу, и Милдрет стала читать их по второму кругу. Грегори продолжал слушать, но всё больше терял к этому занятию интерес, тем более что с Милдрет можно было развлекаться и по-другому.

– Хватит читать эту муть! – капризно заявлял он, когда дело доходило до самых скучных мест.

Обычно в такие вечера Милдрет сидела за письменным столом, который они пододвинули ближе к очагу, с книгой в руках, а Грегори – на волчьей шкуре у её ног.

В тот вечер Милдрет, как обычно, не обратила внимания на недовольство господина.

Грегори подобрал со стола перо и быстрым движением, так чтобы Милдрет ничего не успела понять, приподнял ей рубаху и пощекотал кончиком пера пупок.

Милдрет подскочила на месте, так что книга вылетела у неё из рук, и она с трудом смогла поймать драгоценный фолиант прежде, чем тот упал на пол и порвался.

Грегори хихикнул.

– Ты что творишь? – поинтересовалась Милдрет обиженно, закрывая книгу и поглаживая кожаный переплёт.

– Ничего, – Грегори улыбнулся, захваченный неожиданной идеей, – абсолютно ничего. Пошли в кровать.

– Дай дочитать.

– А я о чём говорю? С книжкой пошли.

Милдрет с сомнением посмотрела на него, подозревая подвох, но Грегори ответил ей молчанием, и, по-прежнему бережно поглаживая книгу, Милдрет перебралась на кровать.

– Теперь место потеряла, – пожаловалась она, перелистывая страницы одну за другой.

Грегори не стал отвечать. Дождавшись, пока Милдрет откроет нужное место и снова начнёт зачитывать рассказ о каком-то древнем сражении вслух, Грегори взялся за завязку её штанов и осторожно потянул.

Милдрет замолкла, подозрительно глядя на него.

– Продолжай читать! – приказал Грегори и, помешкав, Милдрет выполнила приказ.

Грегори окончательно распутал узелок и потянул штаны Милдрет вниз. Та и не думала помогать – только плотнее прижала бёдра к кровати, но Грегори её бёдра были не нужны. (Высвободив промежность Милдрет, Грегори аккуратно провёл кончиком пера по розовой полосочке, оставшейся от пояса.)

Голос Милдрет дрогнул, и живот чуть задрожал.

Грегори усмехнулся и провёл пером с другой стороны – по бедру. Резко раздвинул колени девушки и скользнул на его внутреннюю поверхность, подбираясь к самому интересному, но не касаясь.

Милдрет замолкла, внимательно глядя на Грегори поверх книги.

– Продолжай читать! – повторил тот.

– Не буду… – Милдрет хотела, чтобы это прозвучало уверенно, но именно в этот момент пёрышко скользнуло по узкой шёлочке, и голос сорвался.

– Отказываешься выполнить приказ своего господина?

Пёрышко повторило пройденный путь, и Милдрет закусила губу.

– Ещё и смеешь мне не отвечать! – Грегори убрал перо и, ловким движением вынув книгу у Милдрет из рук, бросил её на пол.

Милдрет дернулась было за ней, но подхватить не успела, потому что Грегори поймал одной рукой её запястья, а другой, дёрнув за пряжку, легко распустил собственный ремень. Завёл руки Милдрет наверх и принялся прикручивать к деревянной шишечке на спинке кровати ремнём.

Милдрет могла бы вырваться, потому что одна рука Грегори была занята ремнём, а силы другой не хватило бы, чтобы удерживать её, но вместо этого только смотрела снизу вверх на то, что делает господин, а когда Грегори наклонился над ней, чтобы привязать, прогнулась, потираясь животом о его член сквозь ткань.

– Не сметь, – тихонько мурлыкнул Грегори и, нагнувшись ещё ниже, легко укусил Милдрет за краешек уха.

– Так я не смогу читать, – заметила она.

– Ты и так не выполнила приказ и теперь придётся тебя наказать.

Милдрет обмякла, повинуясь судьбе, и только в глазах её остался мерцать любопытный огонёк.

Грегори выпрямился и замер ненадолго, обнаружив большой просчёт – рубашку Милдрет следовало снять до того, как её руки оказались привязаны – но потом подумал и решил, что так даже хорошо.

Он потянул её наверх, перекинул через голову Милдрет, так что она осталась болтаться на руках, сковывая движения ещё сильней.

Белые холмики груди с бледно-розовыми шишечками сосков оказалась прямо перед ним. Они медленно вздымались, как будто Милдрет только что прекратила бег. Хотелось поймать одну из этих бледных ягодок зубами и прикусить, вырывая из горла Милдрет стон, но Грегори решил не торопиться – и просто провёл пёрышком от ямочки между ключиц вниз, к самому пупку.

Милдрет закусила губу. Грегори видел, как соски на глазах начинают твердеть. Он и сам не мог смотреть на это тело равнодушно – хотелось сжимать его в руках, целовать или делать ещё что-нибудь, только бы прикасаться к нему.

Грегори повис на одной руке и, прогнувшись, потёрся членом о бедро Милдрет – та тут же подалась навстречу, требуя такую же ласку и себе, но Грегори качнулся назад.

Он провёл ещё одну линию кончиком пера – теперь от пупка к соску, и прочертил вокруг него круг.

Милдрет закрыла глаза и тихонько застонала. Прогнулась, пытаясь усилить прикосновение, но это было бесполезно.

Грегори наклонился к самому её уху и прошептал:

– Попроси, чтобы я трахнул тебя.

– Не хочу, – Милдрет снова прогнулась, пытаясь всем телом прильнуть к нему.

– Твоё тело говорит о другом.

Милдрет распахнула глаза, огонёк в них стал горячей.

Продолжая пристально смотреть Милдрет в глаза, Грегори снова прочертил пером линию, ведущую вниз. Коснулся лобка и очертил полукруг.

Милдрет закусила губу, но всё равно издала негромкий стон.

Пёрышко двинулось выше, зигзагами расчерчивая её живот, легко коснулось пупка и прочертило вокруг него кольцо.

– Грегори… – во взгляде Милдрет огонёк сменился просьбой.

– Что, моя дорогая?

Милдрет замолкла, упрямо глядя на него.

– Тебе же нравится, когда я делаю это с тобой.

Милдрет закусила губу.

Грегори усмехнулся и легко, но со вкусом, поцеловал её, а затем отстранился и отбросил в сторону перо.

Несколькими быстрыми движениями он освободил ноги Милдрет от остатков одежды – теперь та послушно прогибалась, помогая себя раздеть. Затем на секунду прильнул губами к её груди и тут же отстранился, игнорируя недовольный стон.

Развёл колени Милдрет и устроился между них, разглядывая всё, что оказалось перед ним – теперь промежность девушки трогательно пульсировала, упрашивая к ней прикоснуться.

Грегори снова взялся за перо и, проведя им по внутренней стороне бедра Милдрет, скользнул туда. Ноги Милдрет сами собой раздвинулись чуть шире, предоставляя ему проход, и теперь уже Грегори закусил губу, глядя на эту развратную позу.

Он прочертил ещё несколько линий, мучая Милдрет ожиданием главного блюда, а затем снова отбросил перо.

Пальцы его, подобрались к приоткрывшейся щёлочке Милдрет поближе, легко очертили края, не проникая внутрь.

– Грегори…

Грегори поднял взгляд на Милдрет и увидел отражение своего собственного желания в её зрачках.

Грегори мягко ввёл пальцы внутрь – сопротивления не было совсем, напротив, Милдрет двинулась навстречу ему, и Грегори заворожённо смотрел, как её тело принимает сложенные ложечкой пальцы.

Наигравшись, Грегори убрал руку и принялся раздеваться сам. Рискуя порвать рубаху, он несколькими резкими движениями сбросил её на пол, затем так же поступил с остальным и вернулся к своей игрушке. Надавил на бёдра Милдрет, заставляя развести их ещё сильней. Потом подумал и загнул обе ноги девушки вверх, к животу открывая себе полный доступ ко всему, что находилось у Милдрет между ног. Придвинулся ближе, взял в руки собственный член и провёл головкой по розовым краям.

– Проси меня! – приказал Грегори.

– Обойдёшься! – Милдрет изогнулась, пытаясь заставить Грегори войти.

Тот усмехнулся и вошёл внутрь одним длинным ровным толчком.

Милдрет выдохнула.

Грегори замер и прикрыл глаза, наслаждаясь пульсацией жадного нутра. Чуть вышел и толкнулся ещё раз. Потом ещё и ещё.

– Грегори! – Милдрет прогибалась, силясь прижаться к нему, и сам Грегори уже чувствовал, как скучает по её рукам.

Не покидая тела Милдрет, он потянулся и рывком сдёрнул ремень.

Свою ошибку он понял через секунду – когда ноги Милдрет обхватили его, качнули, опрокидывая на спину, и уже через секунду оказалось, что Милдрет сидит на его бёдрах верхом, пытаясь избавиться от рубашки, спутавшей руки.

Грегори хихикнул и качнул бёдрами, вбиваясь в неё, но смех его тут же замолк, когда Милдрет удалось выполнить задуманное, и она сама прижала запястья Грегори к подушке у него над головой.

Наклонилась, исследуя кончиком носа висок, скулу и дальше, следуя вдоль шеи вниз, и шепнула Грегори на ухо:

– А что, если я захочу сделать то же самое с тобой?

– Ты не можешь, – Грегори растянул губы в улыбке. – Ты моя пленница.

– Да? – Милдрет качнула бёдрами и привстала, угрожая сняться совсем. – А по-моему, наоборот.

Она чуть сдвинулась, заглядывая Грегори в глаза, и на секунду потерялась в них, но уже через мгновение взяла себя в руки и, дёрнув бёдрами, принялась раскачиваться, глубоко насаживаясь на член.

Грегори чувствовал, как бёдра Милдрет по-прежнему плотно сжимают его, не позволяя сделать ответный толчок, но сама она двигалась резко, заставляя всё тело вздрагивать от удовольствия, и по-прежнему смотрела Грегори в глаза, а во взгляде её бушевал пожар.

Грегори не заметил, в какой момент Милдрет выпустила его руки – только то, что его ладони оказались на боках Милдрет, и принялись насаживать её ещё сильней, а потом они перевернулись, и Грегори, придавив Милдрет, сам стал вбиваться внутрь, глядя в эти горящие, наполненные желанием глаза.

Он уже приближался к пику и свободной рукой скользнул Милдрет между ног, массируя набухший бугорок, от чего та выгнулась тут же и зажмурилась, утопая в двойном наслаждении…

А потом раздался стук, зазвенел замок, и Грегори мгновенно скатился вбок, инстинктивно выдёргивая покрывало из-под себя и накрывая им обоих.

Грегори находился от двери дальше, чем Милдрет. Оба повернулись на звук, но едва тела их оказались скрыты покрывалом, как Грегори опустил руку Милдрет на живот, снова прижимая её к себе.

Дверь раскрылась, и на пороге показалась Ласе – под глазами её залегли тёмные круги, и волосы казались более растрёпанными, чем всегда.

Зрачки её расширились при виде лежащих в постели, и она даже попятилась на секунду, но тут же взяла себя в руки и захлопнула за спиной дверь.

– Мне становится понятно, – холодно заметила она. – Почему ты не хотел брака со мной.

Грегори пожал плечами и не ответил.

– Вы, видимо, не слишком скучаете зимой, – Ласе сделала шаг вперёд.

– Не понимаю, о чём ты, – Грегори прижал Милдрет плотнее, и та бросила быстрый взгляд через плечо.

– Смотрю, тебе с оруженосцем очень даже хорошо.

– Данстан просто согревал мен…я… – на последнем звуке голос Грегори дрогнул, потому что рука Милдрет накрыла его пах и, изучив диспозицию, поймала пальцами член.

– Согреть тебя могла бы и я.

Рука Милдрет двинулась вдоль члена Грегори, с силой сжимая ствол, так что тот с трудом совладал с лицом.

– Мне и без тебя тепло, – сказал Грегори. Он бросил быстрый злой взгляд на Милдрет и, опустив собственную руку чуть ниже, тоже накрыл её промежность рукой.

Милдрет хихикнула и сделала ещё одно движение рукой, на сей раз синхронное с движением Грегори.

– Вижу, вам смешно! – звонко возмутилась Ласе.

– Простите, – произнесла Милдрет, сосредотачивая взгляд на ней, – это всё подогретое вино.

Ласе покраснела.

Рука Грегори продолжала двигаться, и Милдрет тоже не теряла темп.

– Я пришла сказать, – наконец произнесла Ласе, совладав с собой, – что мы должны возлечь вместе, Грегори. Так того требует закон.

– Закон? – Грегори поднял брови и тут же снова опустил, преодолевая порыв зажмуриться от наслаждения, когда палец Милдрет задел уздечку. – Закон в том, наречённая моя, что ты должна родить мне наследника до следующего ноября. Но не в том, что я должен оплодотворить тебя.

Ласе покраснела ещё сильней.

– Нам обязательно обсуждать это при твоём слуге? – прошипела она, искоса поглядывая на Милдрет.

Палец Милдрет надавил на отверстие уретры, и это стало последним аргументом – с силой прижав бёдра Милдрет к себе, Грегори кончил ей в ладонь.

– Я не обсуждаю такие вопросы без него, – отрезал он. – И ты мешаешь нам отдыхать, Ласе!

Ласе фыркнула.

– Мы помолвлены, Грегори, – заявила она. – Ты должен уделять мне внимание.

Грегори приподнялся на локте.

– Мы помолвлены, Ласе, – согласился он. – И я, как твой муж, буду решать, когда ты нужна мне, а когда нет. Сейчас я приказываю тебе уйти. Это всё.

Ласе постояла ещё несколько секунд, тяжело дыша и переводя с одного на другую разъярённый взгляд, а потом вылетела из комнаты стрелой.

Не дожидаясь, пока зазвенит замок, Грегори опрокинул Милдрет на спину и, с силой ворвавшись в неё пальцами, принялся стремительно двигать рукой.

Милдрет выгибалась под ним, пытаясь прижаться сильней, пока её не скрутило обжигающей судорогой, и она не обмякла в его руках.

Грегори быстро и жадно поцеловал её, а затем поинтересовался:

– Что же ты творишь?

– То, что тебе нравится, мой господин, – в глазах Милдрет по-прежнему мерцал шальной огонёк.

– Я люблю тебя, – Грегори легко поцеловал её.

– И я тебя, – улыбка Милдрет стала шире, и она коснулась таким же коротким поцелуем его губ.

– Отвечая на твой вопрос – можешь делать со мной всё, что тебе хочется, если тебе от этого хорошо.

(– Не бойся, – Милдрет обвила руками его торс, – мне нравится, как ты делаешь это со мной.)

Глава 41

Шурша юбками, Ласе бежала от рыцарской башни к донжону. Щёки её пылали, и она с трудом могла разглядеть контуры зданий в темноте.

Ласе почти не сомневалась, что о её позоре давно уже знают все. Все кухарки перешёптывались о том, что Грегори больше нужен его хорошенький оруженосец, приходивший каждое утро за едой для него, чем невеста, самая знатная леди в замке – леди Ласе.

Ласе оступилась, задела носком туфельки корень дерева, проросшего сквозь брусчатку двора, и, взвыв от боли, пнула его ещё раз.

– Будь ты проклят, Грегори! Будь проклят ты, твой слуга и весь этот замок, ставший прибежищем вашего порока! Как же я ненавижу тебя!

Ласе замолкла и приникла к стволу дерева спиной. Закрыла глаза, невольно погружаясь в события десятилетней давности, когда они с Грегори ещё были почти что друзьями – насколько девочка может дружить с хулиганистым пацаном.

У Ласе было трое кузенов, но к двоим она была абсолютно равнодушна всегда. Грюнвальд и Корбен читали псалтырь с утра до ночи, занимались изучением воинского искусства вдвоём и выглядели редкостными занудами, да и внешностью особенно не блистали.

Грегори тогда ещё тоже не слишком выделялся среди них лицом – обыкновенный круглолицый малыш. Но в глазах его всегда был озорной огонёк, который, едва загоревшись, передавался Ласе.

Вокруг было полно девчонок – отец устроил ей целую королевскую свиту из крестьянок и дочек замковых мастеров, но они все были такими же скучными, как Грюнвальд и его брат. К тому же боялись её до одури, зная непостоянный нрав маленькой госпожи – Ласе могла играючи приблизить к себе любую из них и так же внезапно прогнать.

С Грегори всё было не так. Он всегда бы галантен с ней, как настоящий лорд, но в глазах его продолжал гореть этот насмешливый огонёк, будто Грегори говорил: «Ты ничего не можешь сделать мне, сестра».

И она не могла. Не могла никогда. Ни в десять лет, ни в шестнадцать, ни теперь.

Коротким летом позапрошлого года ей уже начало было казаться, что что-то меняется между ними, тает лёд, и Грегори становится теплей – но всё разрушил этот проклятый слуга, который вечно крутился вокруг него.

О, Ласе не была глупа. Хоть она и воспитывалась в монастыре, вокруг неё всегда было достаточно опытных женщин, всё знавших про любовь. Многие из тех, кто оказывался в монастыре, по молодости успели натворить дел, блистали при дворе или обманывали мужей. И с ними Ласе было куда интереснее, чем с деревенскими дурочками, не знавшими о жизни ничего.

Раскрыв рот, она слушала истории бывших знатных жён и мечтала о том, как и сама однажды станет для кого-то дамой сердца, будет блистать в обществе мужчин или хотя бы окажется любимой женой.

Грегори как никто подходил для воплощения её надежд. Он был настоящим рыцарем и знал городской этикет, а повзрослев, стал настолько прекрасен лицом, что иногда Ласе казалось, что даже приехавшие с ней монахини заглядываются на него.

Волосы его всегда были тщательно расчёсаны и уложены так, будто он знал последнюю моду. Никогда он не позволял расти на своём подбородке юношескому пушку, который до сих пор портил щёки его кузенов, и Ласе была уверена, что такой же ухоженной когда-нибудь будет его мужская борода.

А руки Грегори… Ласе щурилась даже теперь, представляя его тонкие пальцы, казалось, не знавшие упражнений с мечом – не то что узловатые, как корни дерева, грабли других мальчишек во дворе.

К собственному сожалению Ласе была вынуждена признать, что многими из этих качеств обладает и Данстан.

Он был так же ухожен, только немного тоньше в кости. Лицо его было таким аккуратным, только вместо дьявольского огонька, светившегося на дне зрачков юного наследника, в них осела нездешняя благодать.

Эта благодать так раздражала Ласе, что ей постоянно хотелось ударить Данстана по лицу.

Но видела она на его лице и ещё кое-что – как усиливается этот внутренний свет, когда Данстан смотрит на Грегори, как вытягивается вся его фигура, будто Данстан собирается рухнуть на колени.

Ещё тогда, два года назад, Ласе поняла, как её раздражает Данстан. Поняла она и то, что он может стать серьёзной преградой на пути к тому, что по праву принадлежало ей. Но тогда, два года назад, у неё не было времени переломить ход судьбы, зато за зиму, проведённую в монастыре, она успела многое обдумать и пришла к выводу, что должна сама построить своё счастье.

Прошлый год стал удачным для неё, хотя Ласе так и не поняла толком, что произошло в октябре. Она была искренне рада тому, что их отношения с Грегори тронулись с места, и тот решил объявить о помолвке – Ласе была уверена, что эта победа принадлежит ей, но тут же победу омрачила новость о том, что Тизон будет сослан в пограничный гарнизон. Она плакала, просила, умоляла сэра Генриха смилостивиться, но в глазах его поселился северный лёд, и Ласе поняла – он знает всё. Знает о её настоящем отце. Знает то, что, как она считала, знают они с Тизоном, да её мать, давно почившая в монастыре. У Ласе не было сомнений в том, кто мог так подставить её – и теперь она кусала губы, сожалея об истерике, которую сразу же устроила Грегори.

Потом, размышляя обо всём случившемся, она вспоминала множество деталей их венчания и понимала, что уже тогда Грегори не собирался жениться на ней. Но она всё ещё надеялась, что счастье придёт к ней само.

Счастье, впрочем, продолжало проводить ночи в своей башне – и теперь Ласе стало понятно с кем.

Прошло уже три месяца. Рано было бы бить тревогу, но Ласе уже поняла замысел Грегори – ей нужно было, чтобы к концу первого года их помолвки у неё уже был заметен живот. То есть, нужно было действовать быстрей.

В голове её промелькнула серия рассказов, которые она слышала, и несколько вариантов действий – от поездки в деревню и знакомства с сыном мельника, до переодевания в костюм слуги, чтобы привлечь внимание Грегори к себе. От некоторых она отказалась сразу, другие решила оставить на потом и, вскинув нос и облив полным презрения взглядом рыцарей, которых Грегори приставил для слежки за ней, направилась к домику травницы Азэлинды.

Азэлинда спала праведным сном, как спят все приличные вдовы, когда солнце уходит за горизонт, но Ласе барабанила в дверь кулаками, а потом подключила и колени, так что, в конце концов, Азэлинда, зевая и на ходу заматывая косы в покрывало, высунулась на порог.

– Что случилось, кто-то ро… дил?.. – Азэлинда замолкла, с удивлением глядя на Ласе, а та едва не расплакалась, услышав этот вопрос.

– Пустите меня, – прошептала она и устыдилась, услышав в собственном голосе слёзы. Впрочем, именно это произвело на Азэлинду нужный эффект. Она распахнула дверь, впуская Ласе внутрь, и едва та прошла в темноту прихожей, перегородила проход собственным телом.

– А вы ждите здесь! – сурово приказала она стражникам, следовавшим за Лассе, и те, смиренно поклонившись, стали по обе стороны от двери.

Азэлинда зажгла лучину и принялась готовить успокаивающий отвар, а Ласе тем временем плача рассказывала ей о своей горькой судьбе.

О том, как она любила Грегори всю свою жизнь. О том, как мечтала стать его женой. И о том, как теперь ясно видит, что Грегори не любит её.

– Спали в одной кровати? – Азэлинда выпучила глаза, пропуская романтическую часть истории мимо ушей, хотя о чём-то подобном она догадывалась уже давно.

– В одно-ой… – Ласе снова всхлипнула. Историю она подправила немного, решив, что пока нет смысла рассказывать о том, как ей достанется от отца. Впрочем, Азэлинда подумала об этом и сама.

– И что же ты хочешь от меня? – поинтересовалась травница, всовывая в руку Ласе кружку с горьким травяным настоем. – Я лечу людей. Я не ведьма и не занимаюсь волшбой, а тебе поможет только волшба.

Ласе сделала глоток, на всякий случай всхлипнула ещё раз и серьёзно посмотрела на Азэлинду:

– А кто-нибудь занимается в замке?

Азэлинда поморщилась и приподняла бровь.

– Девочка, ерунда это всё.

Ласе всхлипнула – на сей раз вполне искренне – и снова уткнулась носом в кружку.

Какое-то время она молчала.

– А если я хочу привлечь мужчину… Просто привлечь к себе в постель… Разве это волшба?

Азэлинда покачала головой.

– Одного раза может быть мало.

– Но средства такие есть?

Азэлинда пожала плечами и, поднявшись, подошла к буфету, стоявшему сбоку от очага. Открыла дверцы и некоторое время изучала его содержимое. Подцепила две склянки и поставила на стол.

– Вот, – сказала она. – Эту добавь ему в вино, и он захочет тебя. А эту выпей сама – и тогда шанс, что появится дитё, будет куда больше, чем без неё.

Ласе быстро спрятала склянки за пояс.

– Я что-то тебе должна? – радостно поинтересовалась она.

Травница постучала пальцами по столу.

– Ничего, – задумчиво сказала она. – Вот разве что твоя дочь… позволь мне представить ее миру по обычаю предков.

– А если будет сын?

– Тогда мне не нужно от тебя ничего.

Ласе ощутила, как по спине её пробежала стайка мурашек, но тут же отмахнулась от зародившейся в сердце тревоги.

– Почему бы и нет? Если твои боги помогут мне.

Ласе не спала три ночи, раздумывая о том, как обустроить встречу с Грегори и убедить его выпить с ней вино.

Наконец она приказала Анис, дочке лесничего, которая прислуживала ей, отнести Грегори письмо – Ласе хорошо умела писать и очень гордилась этим. Письма, которые она писала, радовали глаз всем в монастыре, и сейчас она решила воспользоваться свои мастерством, чтобы установить первый контакт.

«Мой дорогой Грегори. Простите меня за грубость. Я отлично понимаю, каким несвоевременным было моё появление и неуместным моё поведение. Однако мы с вами помолвлены. Потому ли, что так захотел сэр Генрих, или потому, что мы сами этого хотели – уже не имеет значения. Теперь мы с вами одно целое, и нам нужно обговорить, как мы будем жить вместе. Я ни в коем случае не стремлюсь ограничить вашу свободу в выборе развлечений и друзей. Я прошу прощения за то, как грубо отзывалась о вашем верном оруженосце. Я могу теперь лишь смиренно ждать и надеяться, что вы согласитесь почтить меня своим присутствием в удобный для вас час. Если же вы ещё и ответите мне письмом, прежде чем прийти, я прикажу приготовить для вас ужин. Такой, какой вы не ели никогда».

Милдрет успела прочитать вслух лишь половину письма, когда Грегори отобрал у неё листок и сам быстро пробежал глазами до конца.

Затем швырнул его в огонь и рассмеялся – немного наигранно, как показалось Милдрет.

– Грегори, – сказала та задумчиво, – ты же к ней не пойдёшь?

– Конечно, нет, – Грегори улыбнулся, подошёл к сидевшей за столом Милдрет вплотную и поцеловал в висок. – У меня есть более важные дела.

– Например? – Милдрет приподняла бровь и чуть повернула к нему лицо.

– Например… – протянул Грегори, и рука его скользнула к животу Милдрет, силясь нащупать брешь в складках одежды. – Впрочем, – он вдруг стал серьёзным, – у нас и правда есть дела.

Он замолк, подбирая слова и решаясь наконец произнести вслух то, о чём думал уже давно.

– Милдрет, нам нужен яд.

– Что? – Милдрет поперхнулась вином, которое едва поднесла к губам.

Грегори обошёл стол кругом и, присев на корточки по другую сторону, внимательно посмотрел ей в глаза.

– Понимаю, тебе трудно это принять. Но Генрих не… не отправится на покой сам. И если бы мы решились на это с самого начала, то многого могли бы избежать.

Милдрет опустила глаза, вглядываясь в кубок с вином. Кубок, который, как почти что всё, что было в этой комнате, они привезли из замка Лиддел. Кубок, который был одним из многих свидетельств того, что она предала свой народ.

– А ты уверен, что твой дядя Джон не будет претендовать на власть в замке? – спросила она.

Грегори на секунду поджал губы.

– Не уверен, – признал он. – Но я никогда не смогу ему доверять. Его сыновья, скорее всего, выступят на моей стороне. И я думаю, что мог бы обещать им замок в Шотландии. Им или их отцу. Тогда им нечего будет со мной делить.

Милдрет медленно кивнула.

– А ты не думал уехать туда сам? – осторожно спросила она.

Грегори покачал головой.

– Никогда. Это мой дом. И он будет принадлежать мне.

Милдрет вздохнула и подняла на него глаза.

– Хорошо, что требуется от меня?

– Мы сделаем это весной. До тех пор одному из нас нужно будет встретиться с Грюнвальдом и Корбеном и всё обсудить. А затем ты отправишься в деревню – не в нашу, а в любую другую, но только подальше от нас. Найдёшь алхимика и купишь у него яд, который потом привезёшь сюда.

Милдрет медленно кивнула.

– Ты сказал – один из нас должен будет поговорить с твоими кузенами? – уточнила она.

Грегори поджал губы и уставился в огонь.

– Я не хочу писать им письмо. Ведь кто-то же предал меня.

– И что ты предлагаешь? Устный разговор ещё опасней, его могут подслушать, а могут за тобой проследить.

– Могут, – согласился Грегори, – потому я и думал о том, чтобы послать к ним тебя.

– За мной так же, как и за тобой, наверняка следят.

– Да, – Грегори кивнул. – Нам мог бы помочь кто-то, кого не подозревают в сговоре со мной. И в то же время этот человек должен питать ненависть к сэру Генриху. Такую же, какую испытываю я.

Наступила тишина, только негромко потрескивал в очаге огонь.

Грегори поймал руку Милдрет и, прижав к губам, поднял на неё глаза.

– Езжай завтра, Милдрет. А что делать с кузенами – я придумаю сам.

Глава 42

Милдрет уехала следующим вечером – как и приказал Грегори.

Грегори смотрел ей вслед, пока силуэт посланницы не растаял в ночной темноте, а затем сел за стол и принялся писать ответное письмо. Он просил прощения за то, что не предупредил заранее, и извещал о том, что намеревается посетить свою наречённую на следующий вечер.

Письмо было передано через охрану, потому что Грегори не опасался, что его могут прочитать. Напротив, он хотел, чтобы сэр Генрих узнал об этом визите.

Следующим вечером Грегори расчесал волосы – что оказалось весьма неудобно делать в отсутствие Милдрет – достал из сундука праздничную тунику и, подвязав ее поясом, который потребовал у сэра Генриха перед турниром, вышел во двор.

Охрана не протестовала против его прогулок уже давно. Не вызвало его появление во дворе удивления и у слуг – по крайней мере, вслух никто ничего не сказал.

Ласе уже несколько месяцев как не ночевала вместе со всеми в донжоне – когда стало ясно, что девушка остаётся в замке надолго, сэр Генрих приказал оборудовать одну из сторожевых башен для её нужд. Удобным оказалось такое расположение и для Грегори, который поставил охрану у дверей.

Теперь он кивнул подозрительно покосившимся на него рыцарям – люди сэра Артура наметившуюся отсрочку и женитьбу Грегори не одобряли – и прошёл внутрь.

Ласе сидела на подушках в окружении служанок и вышивала в свете лучины. Служанка, устроившаяся у самого огня и пытавшаяся читать вслух в темноте, замолкла на полуслове, когда открылась дверь, и тут же Ласе тоже подняла глаза. Никогда раньше Грегори не замечал, насколько синие у неё глаза.

Ласе улыбнулась и кивнула – на взгляд Грегори, куда более покорно, чем если бы этот кивок был искренним.

– Принесите свечи, – приказал он служанкам. Те обернулись к Ласе.

– Выполняйте, что говорит господин, – с улыбкой произнесла Ласе и, отложив вышивание в сторону, поднялась. – Я тебя ждала.

– Дождалась, – Грегори проследил, как служанки исчезают в дверях, и занял место одной из них у окна.

В комнате у Ласе было довольно тепло – теплее, чем у него, но и сама комната была меньше в несколько раз, а воздух здесь казался тягучим и густым, насыщенным запахом благовоний и духов. Кроме того, единственное окно закрывали ставни, полностью перекрывавшие лунный свет.

Несколько секунд, пока девушки несли свечи, прошли в тишине. Ласе разглядывала Грегори – так, как будто видела в первый раз.

Зато когда комнату осветил желтоватый свет, оказалось, что на сундуке помимо подсвечника стоит поднос с фруктами, двумя кубками и вином.

– Это в качестве извинений за наш неудачный разговор, – Ласе поднялась и, взяв бутылку, принялась разливать вино. Служанки, не дожидаясь приказа, исчезли на лестнице, и, выждав, пока стихнет их приглушённое хихиканье, Грегори произнёс:

– Ты ведь понимаешь, в какой момент меня застала, так?

Ласе кивнула и протянула один кубок ему.

– И это тебя не волнует? – спросил Грегори.

Ласе на секунду отвела взгляд, а затем снова посмотрела на него.

– Грегори, давай не будем сейчас выяснять, как нам построить отношения как мужчине и женщине. Поговорим о том, как нам быть как мужу и жене.

Грегори сделал глоток и задумчиво покатал вино на языке. Он молчал, предлагая ей сделать первый ход.

– Ты воспринимаешь меня как врага – признаюсь, и ты сделал достаточно, чтобы я ненавидела тебя. Но если отбросить то, что было в прошлом, то мы вполне могли бы стать поддержкой друг другу. Твой… твой Данстан ведь не сможет родить тебе наследника, так?

– Так, – неохотно согласился Грегори. Он никогда об этом не думал, потому что все его чаяния до сих пор были связаны с тем, чтобы не перестать быть наследником самому. И всё же в глубине души Грегори понимал, что если захочет жениться на дикарке, пленнице с шотландской стороны, многие союзники могут выступить против него.

– Тебе в любом случае будет нужна супруга… Так почему не я?

– Я слышу этот вопрос далеко не в первый раз.

– И это не наводит тебя на мысли ни о чём?

Грегори поставил кубок на сундук и отошёл к окну, пытаясь разглядеть сквозь закрытые ставни хоть что-нибудь.

Ласе быстро достала из-за пояса одну из склянок и вылила её в вино. Размешала, поднялась со скамьи и, приблизившись к Грегори, протянула кубок ему.

Грегори взял кубок в руки и сделал большой глоток.

– Грегори, ты помнишь, как мы дружили с тобой… Давно-давно?

Грегори поморщился было, но улыбка невольно тронула его губы.

– Это было очень уж давно, – сказал он.

Ласе прислонилась к стене у самого окна, так, чтобы он видел её.

– Так что поменялось? Что между нами пролегло?

Грегори пожал плечами.

– Это всё твой… Сэр Генрих. Ему не следовало трогать меня.

– Но я же не он.

Грегори задумчиво посмотрел на девушку.

– И что, – в его голосе промелькнуло любопытство, – ты бы стала со мной дружить, пока… кто-то другой согревает мою постель?

Ласе отвела взгляд.

– Думаю, мы могли бы договориться, – произнесла она медленно. – Возможно, я тоже встречу кого-нибудь для себя?

– Не уверен, что смог бы смотреть, как мне изменяет жена.

Ласе стиснула кулак.

– Какой же ты противный! – не выдержала она.

Грегори усмехнулся краешком губ.

– Я честный, – произнёс он.

– Не правда! Ты всё время врёшь!

Грегори пожал плечами и, осушив кубок до дна, поставил его на окно, а затем произнёс:

– Ну, вот что. Если хочешь, чтобы я поверил тебе – сделай кое-что для меня. Если Генрих что-нибудь узнает – я больше не буду разговаривать с тобой. Я никогда не лягу в твою постель, и ты снова отправишься в монастырь через год – только теперь ненужной женой.

Глаза Ласе сверкнули.

– Что ты хочешь? – спросила она.

– Поговори с нашими кузенами. Скажи, что если они помогут мне, то станут владельцами замка Лиддел.

– Помогут в чём?

– Это не важно, – Грегори снисходительно улыбнулся. – Они поймут, ты, главное, объясни им, что они должны мне помочь. И передай их ответ мне.

Ласе поджала губы.

– Ну, хорошо, – сказала она, хотя происходящее ей абсолютно не нравилось. – Но если я это сделаю – ты возляжешь со мной?

– Поговорим об этом, когда ты закончишь свою часть.

– Да или нет?

– Если сделаешь это – я смогу тебе доверять.

Грегори развернулся и сделал шаг по направлению к двери, но уже у порога Ласе окликнула его.

– Грегори!

– Что?

– Не уходи, – попросила она и, шагнув к нему, протянула руку так, будто хотела прикоснуться, но не решалась. – Останься со мной до полуночи. Просто поговорим.

Грегори поморщился.

– Пожалуйста, – попросила она.

– Ну, хорошо.

Время уже близилось к полуночи, и разговор шёл гладко – они вспоминали детство, обсуждали охоту и истории из дальних краёв – когда Ласе протянула руку и коснулась бедра Грегори.

К своему удивлению Грегори понял, что это прикосновение возбуждает его – и, кажется, заметила это и сестра. Впрочем, виду Ласе не подала, только улыбнулась слегка.

Рука её никуда не делась, только продвинулась чуть ближе к паху.

Грегори попытался отодвинуться на пару дюймов, но она тут же придвинулась ближе к нему.

– Мне надо идти, – Грегори попытался встать.

– Подожди! – Ласе ухватила его за рукав и, поднявшись, сама оказалась так близко, что её дыхание обжигало кожу. – Чего ты боишься? —прошептала она в самые его губы. – Я ведь почти что твоя жена…

Грегори не заметил, как их губы сомкнулись, а руки Ласе оказались у него на спине, потянули вверх тунику – но натолкнулись на внезапное препятствие в виде пояса.

Пока Ласе нащупывала пряжку, Грегори успел перехватить её кисти и оттолкнуть.

– Выполни договор, – приказал он и, бросившись к двери, поспешил покинуть башню.

Всё тело горело, и член пульсировал, но вместо упругого тела Ласе, закутанного в бархат, перед глазами упорно вставала Милдрет – в таком же бархатном платье, раскинувшаяся на кровати в окружении подушек и покрывал, ждущая его.

Грегори на ходу помотал головой, отгоняя видение, и, не сбавляя ходу, взлетел по ступенькам на второй этаж – распахнул дверь и замер, увидев Милдрет живьём.

Грегори не сразу понял, явь это или сон. Милдрет, стоявшая перед ним в полумраке, была напряжена и как будто бы зла, но Грегори всё так же почти бегом влетел в комнату и просто прижал её к противоположной стене.

– Грегори! – возмутилась почему-то Милдрет, пытаясь избавиться от его губ. – Чем от тебя пахнет?

– Вином. Выпил чуть-чуть.

– Это не вино, это… как у алхимика в лавке, да перестань же ты! – Милдрет оттолкнула его от себя и замерла.

Грегори тоже замер, удивлённо глядя на неё.

– В лавке? – переспросил он и сжал кулак.

Возбуждение никуда не делось.

– Где ты был?

Грегори молча смотрел на неё. Милдрет стиснула кулаки.

– Ты говоришь, что веришь мне, но как я могу…

Грегори не дал ей договорить. Снова толкнул к стене и накрыл губы поцелуем.

– Грегори! – выдохнула Милдрет, улучив момент, когда губы Грегори скользнули вниз, на её шею.

– Я был у Лассе, – произнёс Грегори, поднимая взгляд на Милдрет, и сердце Милдрет кольнула боль. – Я был у неё, но думал о тебе.

Милдрет мрачно смотрела на него.

Грегори снова прижался к ней всем телом и наклонился к самому уху.

– Я никогда не променяю тебя на неё, Милдрет. Ты всегда будешь важней.

– Но в твоей жизни всегда будет она, так?

– Не знаю. Но ты точно будешь в моей жизни всегда.

Милдрет стиснула его плечи и некоторое время сдавливала их, силясь причинить хоть какую-то боль, а потом обмякла.

– Ты позволишь мне взять тебя? – спросил Грегори.

– Нет! – Милдрет вскинулась и, снова оторвав его от себя, посмотрела зло. – Если я правда так много значу для тебя… – она замолкла и сглотнула. – Если… докажи…

Грегори не слушал. Он потянул подол её туники вверх. Вопреки словам, Милдрет легко позволила раздеть себя, а затем и сама расстегнула пояс Грегори и стянула рубаху с него. Однако, едва избавившись от этих двух предметов, они снова замерли, прижимаясь друг к другу обнажёнными телами и путешествуя руками по спинам и плечам.

– Как мне тебе доказать? – прошептал Грегори и, наклонившись к уху Милдрет, легонько укусил.

– Не знаю… – Милдрет запрокинула голову вбок, открывая шею для новых укусов и поцелуев, и Грегори, тут же воспользовавшись этим, принялся её целовать.

Он потянул штаны Милдрет вниз и тут же скользнул ниже сам, быстрыми поцелуями отмечая путь от ключицы Милдрет к пупку.

Милдрет застонала, и по всему её телу пробежала дрожь. Она оторвала Грегори от себя и, переступив через оказавшуюся на полу одежду, подтолкнула его к кровати. Повалила на спину и тоже принялась раздевать, о как только Грегори оказался обнажён, снова подмял её под себя и, уже медленнее, принялся по новой целовать – плечи, грудь, бёдра. Закинул щиколотки Милдрет себе на плечи, поцеловал ту, что оказалась ближе, и, одним толчком вошёл. Он врывался в Милдрет изо всех сил, а та силилась обхватить его руками или чем-нибудь ещё, но никак не могла.

Они кончили вместе, но возбуждение всё не спадало, и уже через пару минут Грегори снова взялся за Милдрет, а потом ещё и ещё, пока под утро не понял, что уже не может двигаться.

Милдрет лежала у него на груди, уткнувшись носом в сосок, и, кажется, тоже не могла уже ничего.

– Я тебя люблю, – заплетающимся языком прошептала она.

Грегори только неразборчиво помычал в ответ, а потом открыл глаза и вполне членораздельно произнёс:

– Ты изменилась.

– После того, как ты меня взял?

– Нет, – Грегори задумался, – Не знаю когда.

Милдрет пожала плечами.

– И что?

– Ничего. Я всё равно люблю тебя.

Глава 43

Через несколько дней после этого неудачного свидания Ласе попробовала навестить Грегори в его башне, но стражники не пустили её – Грегори всё ещё был зол от того, что обнаружил на себе «неведомый запах».

Больше она не пыталась тревожить своего наречённого, и только через некоторое время удивила Милдрет, остановив её, когда та несла с кухни еду.

– Передай господину, – сказала Лассе негромко, – я сделала, как он хотел. И ответ «да».

Милдрет вгляделась в её осунувшееся, исхудавшее лицо и решила не подливать масла в огонь. Кивнула и направилась в башню.

Ласе в самом деле чувствовала себя плохо. Никогда будущее не страшило её так, как теперь.

Ещё недавно она была дочерью лорда замка Бро, а теперь превратилась в отвергнутую – уже не невесту, ещё не жену.

Мысль о том, чтобы предать Грегори и рассказать о его заговоре – а в том, что это был заговор, Ласе не сомневалась – сэру Генриху, приходила ей в голову, но была довольно быстро отметена. Такой поступок не дал бы Ласе ничего. Вернуться в лоно отцовской семьи она не могла – отец не простил бы ей неудачи в том единственном деле, для которого она ещё была ему нужна.

Любви к сэру Генриху Ласе не питала никогда. Он был суровым и твёрдым отцом, который всегда давал ей понять, что каждый член семьи – всего лишь боевая единица в его личной войне. Возможно, поэтому у него и не было других детей, а мать умерла так рано, что Ласе не успела узнать её по-настоящему.

Перед смертью она успела рассказать Ласе о настоящем отце, и мысли о сэре Тизоне на долгие годы стали отдушиной для неё. Ласе верила в то, что есть на свете ещё хоть один человек, который всегда будет на её стороне.

Теперь Тизона не было. Генриху она была нужна лишь для заключения брака с наследником замка, а сам жених не испытывал к ней ничего.

Какое-то время Ласе предавалась жалости к себе – тот факт, что даже зелье не смогло вынудить Грегори обратить на неё внимание, она воспринимала как личный позор.

Однако постепенно Ласе начала размышлять и делала это вслух, в обществе трёх любимых служанок – Маргарет, Пины и Эллис.

– Почему он так безразличен ко мне? – задумчиво произнесла как-то Ласе.

Маргарет и Эллис переглянулись и захихикали, а Пина спрятала в покрывале лицо.

– Что? – Ласе резко повернулась к ним и стиснула кулаки.

Две других служанки тоже попытались спрятать глаза, Пина же напротив, слишком рано подняла взгляд, чтобы проверить, на кого сейчас смотрит госпожа, и столкнулась взглядом с Ласе.

– Ой… – произнесла она.

Ласе сделала шаг вперёд.

– Я задала вопрос, – обманчиво мягко произнесла Ласе.

– Простите, госпожа, – Пина снова попыталась спрятать взгляд. – Но все же знают, что господин Грегори м… – Пина наклонилась и закончила шёпотом, – что у него есть Данстан.

Ласе сильнее впилась ногтями в ладони.

– Я тоже знаю это! И что?

– Ну… – Пина замолкла и в поисках поддержки оглянулась на подруг, но те продолжали прятать глаза.

– Я что, не так красива, как он?!

– Вы очень красивы, госпожа, – честно призналась Пина, которая сама покупала для Ласе румяна и помогала наносить их на лицо. – Любой рыцарь был бы рад служить вам. Любой, кто вообще хотел бы служить даме, госпожа.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать.

– Ну, госпожа… – Пина снова оглянулась на подруг. – Я думаю, дело вовсе не в вас. Есть мужчины, которые боятся женщин и предпочитают мужчин.

Ласе отвернулась и, продолжая сжимать кулаки, уставилась в окно. Как ни горько было признаваться себе в этом, Пина, похоже, была права. Как ещё можно было объяснить, что даже зелье не подействовало на него?

– Ну, хорошо, – тихо сказала она. – Но ведь это значит, что другой мальчик мог бы его заинтересовать? – Ласе бросила на Пину испытующий взгляд. – Другой. Такой же красивый, как Данстан?

– Это возможно, госпожа… – растерянно произнесла Пина. – Но если кто-то узнает, что он портит мальчиков…

– Это не важно, – Ласе махнула рукой. – Я хочу, чтобы ты, Пина, теперь буквально поселилась у него. Можешь носить печенье его рыцарям или петь у него под окном.

– Но там же холодно, госпожа…

– Мне всё равно, – отрезала Ласе. – Я хочу, чтобы как только он надумает покинуть башню, ты узнала об этом и доложила мне. А ты, – Ласе повернулась и ткнула пальцем в Марго, – разыщи для моего мальчика лучший наряд. Французский берет и блио, какое носят в Бургундии. И всё это принеси мне.

Грегори тоже пребывал в задумчивости все последующие дни. Он получил послание от Ласе, но после выходки с зельем не мог снова довериться ей. Впрочем, главная проблема была не в том.

Сидя в своей комнате у самого очага, кутаясь в шкуры, он перебирал малахитовые чётки, которые Милдрет привезла ему из замка Донатон.

– Там красиво, – с улыбкой рассказывала Милдрет. – Я бы хотела съездить так куда-нибудь ещё. Посмотреть все замки вокруг, – она опустила глаза, – и Шотландию, может быть.

Грегори, размышлявший о том, что делать теперь, когда яд был в его руках, вскинулся и посмотрел на Милдрет.

– Ты всё ещё скучаешь? – спросил он.

Милдрет пожала плечами.

– Это не значит, что я хотела бы покинуть тебя, – Милдрет грустно улыбнулась, – полагаю, ты сочтёшь это невозможным, но я хотела бы поехать туда с тобой.

Она отвернулась к очагу, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина.

– Знаешь, – произнесла наконец Милдрет задумчиво, – в те два года, когда я жила с отцом, мне казалось, что я существую. Что я на самом деле нужна кому-то.

– Ты нужна мне, – Грегори поймал её ладонь. – Без тебя я умру.

Милдрет улыбнулась и кивнула, но так и не посмотрела на него.

– У меня был медальон… Медальон, который оставила мне мать. Когда я попала сюда, я потеряла его, и это стало каким-то… знаком. Знаком того, что той Милдрет, которой я родилась, больше нет.

– Милдрет…

– Ничего, – Милдрет качнула головой и, высвободив ладонь, скрестила руки на груди.

Грегори какое-то время смотрел на неё. Потом поднялся и, открыв ящик письменного стола, извлёк оттуда бархатный мешочек, а затем вернулся к очагу и вложил его Милдрет в ладонь.

– Что это?

– Открой.

Милдрет в недоумении посмотрела на него и, снова опустив глаза, принялась распутывать шнурок.

– Прости меня, – произнёс Грегори, пока Милдрет занималась шнурком. – Прости, что я притащил тебя сюда и что впутал в это всё… но когда я увидел тебя, я понял, что ты моя. Что ты должна быть моей – и ничьей ещё.

Сердце Милдрет стукнуло, когда из складок бархата на ладонь ей выскочил серебряный медальон. Несколько секунд она в недоумении смотрела на серебряный кружок, а потом сглотнула и тихо произнесла:

– Спасибо.

Грегори закрыл глаза, кивнул и, придвинувшись к ней, положил руки Милдрет на плечи.

– Я хочу, чтобы ты знала… Ты для меня не слуга и не оруженосец, Милдрет. Ты девушка, которую я люблю – и буду любить всегда.

– Я знаю… – Милдрет тоже опустила веки и прижалась лбом к его лбу.

– Мне жаль, что мы можем быть вместе только так. Что я не могу посвятить тебе победу или сложить песню о тебе. Но ты всё равно дороже всего мира для меня.

Милдрет облизнула губы, чувствуя, как пересохло на языке, и не зная, что сказать в ответ. Грегори и не ждал ответа. Легко коснулся губами её губ, и когда Милдрет нежно провела языком уже по его губам, отстранился и замер, опустив голову Милдрет на плечо и повернувшись к очагу.

– А почему грустишь ты? – спросила Милдрет, обнимая его за талию и удобнее устраиваясь на плече.

– У меня всё проще, – Грегори вздохнул. – Я думаю как… как подсыпать то, что ты принесла. Ведь мы же не видимся с ним. И вряд ли он мне доверяет.

Милдрет улыбнулась, не отрывая взгляда от очага.

– Ну, тут всё легко. Сделай так же, как ты сделал с Ласе.

Грегори чуть повернул голову, заглядывая ей в лицо.

– Предложи ему мир.

– Всё равно. Вряд ли он станет пить у меня в покоях вино.

– Само собой. А вот на охоте принято друг другу доверять.

Грегори хмыкнул и выпрямился.

– Отлично, – он улыбнулся, – но я не хочу отправлять тебя к нему.

Милдрет поёжилась.

– Я тоже не очень-то хочу, чтобы ты меня к нему отправлял. Пусть сходит та девушка, что стала приносить нам хлеб и вино. Наверняка она шпионит на него.

– И когда он хочет ехать на охоту? – Ласе с улыбкой перебирала бусинки ожерелья, которое Мэги доставила ей вместе с костюмом, и смотрела в окно на снег, застилавший равнину за стенами замка.

– Едва стает снег, – Пина слегка склонила голову.

– Едва стает снег… – Ласе улыбнулась, – отлично, – она подбросила бусы в воздух, так что Пина едва успела их подхватить, – это тебе.

Генрих встретил идею с благосклонностью – но не без подозрений. Ему советоваться было не с кем, и потому он просто стоял, разглядывая руанский витраж и размышляя о том, что у племянника на уме.

Впрочем, Генрих всё ещё питал надежду, что Грегори образумится, и проверить, успокоился он или нет, можно было только поговорив с ним.

– Охота… Почему бы и нет.

Генрих позвал капеллана, надиктовал письмо и, отдав его слуге, приказал отнести Грегори ответ.

В подтверждение своей доброй воли он приказал изготовить два седла – для Грегори и его оруженосца, и к первым числам марта, когда худо-бедно закончились холода, как раз смог отослать их вместе со следующим письмом, в котором был один вопрос: «Когда?»

Без особых споров охоту решили назначить на первую субботу месяца – и тут же снарядили собак и лошадей, а в назначенный день процессия состоявшая из двух десятков собак, коней и людей пересекла по мосту крепостной ров и направилась в лес.

Грегори с самого утра был напряжён. Эта охота отличалась от той единственной, на которой он уже был, потому что с самого начала Грегори знал, что не развлечение её цель. Пальцы его крепко сжимали поводья, но Милдрет вела своего коня бок о бок с его собственным конём, и от этого становилось немного легче.

То и дело они обменивались взглядами, Милдрет ободряюще улыбалась ему, и Грегори приходилось улыбаться в ответ. Воздух ещё хранил прохладу едва окончившейся зимы, но повсюду уже текли ручьи и деревья покрывались первой листвой.

В первый день удалось подстрелить несколько птиц, но и Генрих, и Грегори стремились поскорее устроить привал, и потому лагерь был разбит ещё до того, как стало темно.

– Странно, что нет вашей дочери, – заметил Грегори, наблюдая, как слуги разводят костёр.

– Я сам удивлён, – признался Генрих. Грегори выглядел рассудительным и спокойным, и это немало радовало его. – Обсудим наши дела? – поинтересовался он.

– Чуть позже. За вином.

Генрих кивнул, а Грегори направился в свой шатёр и, приказав Милдрет достать закупоренный кувшин с бургундским вином, достал из-за пазухи бархатный мешочек.

– Что? – спросила Милдрет, подходя к нему вместе с вином.

– Ничего, – Грегори покачал головой. – Просто он… такой… Он мой дядя, – произнёс наконец он, и в голосе его звучали просительные нотки, как будто решение принимала Милдрет.

Милдрет посмотрела на него.

– Знаешь, Грегори, если ты думаешь, что я сделаю это за тебя – то нет. Мне есть за что ненавидеть его, но так я тоже не могу.

Грегори снова опустил глаза на мешочек, в котором лежала склянка с ядом, а в следующую секунду полог шатра шелохнулся, приподнимаясь, и Грегори торопливо спрятал обратно за пазуху шнурок.

– Наместник вас ждёт, – сообщил появившийся на пороге слуга.

– Наместник… – повторил Грегори и посмотрел на Милдрет, но та отвела взгляд.

Грегори взял у неё из рук вино и решительно направился к выходу из шатра.

За ужином разговор шёл неторопливо – оба собеседника постоянно отвлекались на подстреленную куропатку, а Грегори, к тому же, не знал, что сказать. Он не любил врать.

– Знаешь, – говорил Генрих. – Я очень рад, что ты наконец обдумал всё. Нам абсолютно незачем воевать.

– Это начал не я, – заметил Грегори.

– Ты прав! – Генрих поднял руку, останавливая его. – Я виноват перед тобой. Я должен был тебе доверять и тогда многого между нами бы не произошло.

Грегори склонил голову и внимательно вглядывался в лицо Генриха, отыскивая следы фальши, но так ничего и не нашёл.

– Я ведь не требую, чтобы ты любил мою дочь, Грегори, – произнёс Генрих, делая глоток из кувшина с вином и передавая его племяннику. – Я всё понимаю… – он огляделся кругом, – у тебя есть Данстан… или как её правильнее называть?

По спине Грегори пробежал холодок.

– Что ты знаешь о ней… – обратно снизу вверх двинулась злость.

– Ничего! – Генрих снова поднял открытые ладони. – Понимаешь, Грегори, у каждого из нас есть что-то… – Генрих хмыкнул, – своё. И никто не требует от тебя супружеской верности или абсолютного благочестия. Мы просто заключим уговор, вот и всё.

Грегори вздохнул и невольно коснулся мешочка, висевшего у него на груди. Покосился на кувшин с вином.

– Скажи честно, ты хочешь заниматься подсчётом зерна, сбором налогов и всем остальным?

Грегори промолчал.

– Ты молод. Твоё дело война. Теперь, когда предателя Тизона нет среди нас, ты мог бы стать сенешалем. Рыцари любят тебя.

Грегори тоже глотнул вина. Он чувствовал, как после холода и долгой скачки бургундское стремительно действует на него, делая ноги ватными и заставляя язык заплетаться, но ему было всё равно.

Весь план был с самого начала обречён. Он мог бы убить Генриха в честном поединке, мог бы в драке заколоть его ножом… Но так – исподтишка – он просто не мог.

– Я подумаю, – сказал он наконец, поднимаясь на ноги и чуть покачиваясь. – Охота будет длиться ещё три дня.

– Хорошо, – Генрих кивнул и тоже встал. – Проводить тебя в шатёр?

– Не надо. Я дойду.

И оттолкнувшись от дерева, Грегори побрёл к шатру.

Едва он вошёл внутрь, тёплые руки легли ему на плечи и нащупали застёжку плаща.

– Милдрет… – прошептал Грегори, закрывая глаза и накрывая эти пальцы своей рукой.

Милдрет не ответила. Молча расстегнула скреплявшую плащ брошь и с тихим звяканьем опустила её на сундук. Затем прижалась всем телом к спине Грегори и так же точно принялась колдовать с застёжками его походной куртки.

Грегори не сопротивлялся, позволяя слой за слоем раздевать себя, и тихонько, путаясь в словах, рассказывал о том, что просто не смог.

Милдрет гладила его по спине, и лёгкие поцелуи замирали на позвонках, разжигая в венах Грегори огонь. Он не выдержал, повернулся и, поймав голову Милдрет в ладони, толкнул её вниз, утыкая носом себе в живот.

Милдрет помешкала немного, а затем, путаясь в шнуровках, как будто тоже была пьяна, продолжила его раздевать.

Толкнула Грегори назад, заставляя упасть на шкуры, и тут же решительно развела его колени руками, а затем поймала плоть в рот  – горячий и немного неуверенный.

– Что ты пила? – пробормотал Грегори, запутываясь пальцами в волосы любимой и плотнее вжимая её голову в пах. Он открыл глаза и зачаровано смотрел, как в полумраке движется между его бёдер чужая голова – растрепавшиеся волосы накрыли бёдра Грегори, и он не мог видеть лица, но от этого наслаждение, поселившееся в паху, не становилось слабей.

Он закрыл глаза и снова откинулся на подушки, теперь уже не вжимая, а чуть поглаживая Милдрет по волосам.

А потом Милдрет перестала ласкать его ртом, приподнялась и оседлала его. Грегори снова приоткрыл глаза, вглядываясь в непривычно округлые линии груди и плеч. В следующую секунду Милдрет насадилась на него, и на несколько секунд Грегори всё стало безразлично, он подкинул бёдра, насаживаясь глубже, но что-то было не так – не было той нежности и того опаляющего жара, который могла подарить ему только Милдрет. Грегори открыл глаза, секунду вглядывался в колышущийся над ним силуэт, а затем столкнул любовницу с себя.

Пронзительный женский вскрик оглушил его, Грегори схватил незнакомку за волосы и подтащил к узкой полоске света, падавшего в щель между пологами шатра. Перепуганное лицо Ласе с расширившимися от страха зрачками оказалось прямо перед ним, и Грегори с трудом удержался, чтобы не ударить её.

– Где?! – рявкнул он. – Где… Данстан?

Ласе стиснула зубы упрямо и зло.

– Ну!

– Ты больше никогда не увидишь её!

Глава 44

Секунду Грегори смотрел в широко распахнутые синие глаза, в которых десятками красок переливался страх. Он не чувствовал ничего. Даже злость стала холодной и какой-то чужой.

Улыбнувшись одним уголком губ, он подхватил лежавший в груде одежды кинжал и, вздёрнув девушку на ноги, прижал острие к её горлу.

– Если кого-то я и не увижу больше, то это тебя.

– Ты не посмеешь… – Ласе пыталась говорить уверенно, но обнаружила, что из горла вырывается только хриплый шёпот.

– Если вы с Генрихом в самом деле навредите ей, то мне станет всё равно. Где она?! – рявкнул Грегори ещё раз и надавил на горло девушки остриём клинка, так что капелька крови побежала по белоснежной коже вниз.

– Ладно, – тихонько сказала Лассе. – Я покажу. Я не собиралась ей вредить, Грегори, я просто хотела, чтобы мы наконец… – она сглотнула. —Чтобы ты стал мне мужем, вот и всё.

– Помоги мне одеться, – перебил её Грегори, не желая слушать эти сумбурные причитания. Его больше интересовало, как сделать всё так, чтобы Ласе не ринулась наружу и не подняла тревогу. – Да, не смей одеваться, пока не оденешь меня, – добавил он, заметив, что Ласе хватается за края собственных штанов, повисших на бёдрах. Только теперь он разглядел на её плечах мужскую охотничью курточку, которая напрочь скрывала грудь, и такие же мужские брэ.

Ласе прикусила губу и, кивнув, принялась выполнять приказ. Даже в темноте Грегори мог заметить, как порозовели щёки девушки, когда она завязывала на нём брэ.

– Раньше надо было стыдиться! – вполголоса произнёс он и, окончательно стушевавшись, Ласе опустила взгляд в пол.

Когда Грегори оказался более-менее одет, а ножны с мечом болтались у него на боку, он подтолкнул Ласе в плечо и уткнул кинжалом ей под ребро.

– Веди!

Милдрет пришла в себя от холода, окружившего её со всех сторон. Попыталась пошевелить руками и поняла, что почти не чувствует пальцев, а сами руки туго скручены бечевой.

Она открыла глаза. Кругом мела метель – будто по новой началась зима – и маленькие хлопья снега оседали у неё на лице, причиняя такую боль, как будто в кожу впивались сотни иголок.

Милдрет ещё раз попыталась пошевелить плечом и поняла, что руки вывернуты назад и прикручены к стволу какого-то дерева, раза в два толще её самой.

Она подёргалась, пытаясь высвободиться из пут, но не вышло ничего.

Милдрет расслабилась ненадолго, собираясь с силами, а потом попыталась высвободиться ещё раз. Так и не добившись успеха, сделала ещё один перерыв, а потом снова начала вырываться – ей казалось, что бечева стала немного слабей.

Однако едва она дёрнула рукой в очередной раз, намокшая верёвка впилась в запястье до крови, и Милдрет невольно взвыла от боли.

В следующую секунду ей ответил такой же, только более долгий и уверенный вой.

Милдрет сглотнула и повернулась на звук.

Среди высоких стволов, обсидиановым изваянием выделяясь на фоне заснеженных ветвей, стоял волк и скалил на неё жёлтые клыки.

Милдрет невольно попыталась отползти чуть-чуть назад, но тут же поняла, что сделала это напрасно – осмелевший зверь мгновенно шагнул вперёд.

Милдрет замерла и ещё раз напрягла руки, надеясь высвободиться и более не обращая внимания на боль, но это уже не имело значения.

В следующую секунду зверь зарычал и рванулся вперёд, а ещё через мгновения рык захлебнулся и превратился в негромкий скулёж. Волк упал наземь, и снег под ним окрасила красным кровь.

– Милдрет!.. – услышала Милдрет голос, от которого по спине пробежала тёплая волна, и обмякла.

Она не двигалась всё время, пока Грегори разрезал путы, и молча позволяла нянчить себя на руках, укачивая как младенца, и только когда покачивания прекратились, а Грегори замер, глядя поверх её плеча, Милдрет проследила за его взглядом и увидела Ласе – почему-то в костюме пажа. Та попятилась было назад под прицелами двух пар глаз, но тут же гордо вскинула подбородок и замерла.

– Что? – спросила она. – Она всего лишь служанка. И к тому же дикарка. Нечего её жалеть.

– Она меня стукнула чем-то по голове, – сказала тихо Милдрет и бросила на Грегори быстрый взгляд, – не знаю, что ей нужно было в шатре.

– Я знаю, – спокойно ответил Грегори, – и она этого не получит никогда.

– Вот как, – Ласе холодно улыбнулась. – А я думаю иначе. Я ведь почти добилась своего, разве нет?

– Именно. И теперь я спокойно могу сказать всем, что мне досталась пользованная женщина, а не целомудренная дева, – Грегори ответил такой же улыбкой, холодной и злой.

– Поберегись, Грегори, мне тоже есть, что о тебе рассказать. Например, что для того, чтобы ты захотел меня, мне пришлось переодеться пажом.

Грегори скрипнул зубами, а Ласе, почувствовав его слабину, сделала шаг вперёд.

– Да, Грегори, если так не повезёт с мужем, что тот не способен в постели с женщиной ни на что, то могут и дать развод. Вот только для кого это будет больший позор?

– Это враньё, – процедил он. – Ты-то знаешь, что дело не в этом, Ласе!

– Ну и что? Все знающие женщины в округе соберутся, чтобы проверить, что ты можешь, а что нет. Хочешь этого, Грегори? И так ли уверен в себе?

– Не пытайся мне угрожать! Если не хочешь, чтобы все мужчины в округе осмотрели тебя!

– Мне нечего терять!

Наступила тишина.

– Ласе, отстань от меня, – сказал Грегори тихо. – Найди себе другого супруга.

– Да как я его найду?! – Ласе стиснула кулаки. – Ты лишил меня и одного, и другого отца! Кому я теперь нужна?!

Грегори молчал.

– Проведи со мной ночь, больше я от тебя ничего не хочу, – произнесла Ласе тише, но щёки её пылали от стыда.

Грегори опустил взгляд на Милдрет. Та испытующе смотрела на него.

Грегори на секунду закусил губу.

– Хорошо, – сказал он ещё тише, но куда злей, – если ты так хочешь, если готова мириться с тем, что я никогда тебя не полюблю – идём. Но Милдрет будет со мной. Всё это время Милдрет будет со мной.

– Зачем?! – два голоса, Милдрет и Ласе, слились в один, но Грегори встал, не глядя ни на кого.

– Я так хочу.

Он поймал руку Милдрет и, потянув её вверх, заставил последовать за собой.

В лагере было куда теплее, чем в лесу. Милдрет едва было начала понемногу отогреваться, оказавшись в шатре, когда Грегори приказал:

– Раздевайся.

Милдрет покосилась на Ласе, ещё более неловко жавшуюся в углу, и, шагнув к Грегори, шепнула ему в ухо:

– Грегори, я не хочу.

– Ты вообще не хочешь, чтобы я был с ней, – почти так же тихо, но жёстко ответил Грегори.

Милдрет поджала губы. Это было правдой, и она никогда этого не скрывала.

– Я не хочу на вас смотреть.

– Будет так, как я сказал.

Милдрет отвернулась и принялась стягивать с себя одежду.

– А ты чего ждёшь? – Грегори обернулся к Ласе. – Хочешь ночь со мной – принимай мои правила игры. А если нет – уходи. Нам будет хорошо и без тебя.

Ласе стиснула зубы, щёки её порозовели ещё сильней, но она взялась за шнурок у горла и принялась стремительно расшнуровывать его.

Грегори отвернулся, и, рассматривая Милдрет, медленно стягивающую одежду, не заметил, как Лассе вынула из пояса почти пустую склянку и вылила остатки мутной жидкости себе в рот.

– Ты так красива, – прошептал Грегори и, подойдя к Милдрет вплотную, приобнял её, оглаживая холодные предплечья.

– Не надо, – прошептала Милдрет и закрыла глаза, но Грегори лишь коснулся её губ и развернулся к Ласе.

– Это будет твой единственный шанс, – сказал он всё так же холодно, глядя на обнажённую фигуру девушки, от страха потерявшую всякий лоск. – И если сегодня ночью ты не отяготишься, то, значит, бесплодна ты. А Милдрет будет свидетелем того, что мы с тобой в самом деле провели ночь.

– Позови весь лагерь, – буркнула Ласе, скрещивая руки на груди и потирая предплечья в попытке согреться.

– Это хорошая мысль, – Грегори шагнул к пологу и тут же услышал с двух сторон яростное:

– Нет!

Милдрет к тому же схватила его за плечо и наградила сердитым взглядом, который вызвал у Грегори лишь улыбку.

Грегори обернулся и, обняв её, запечатлел в изгибе шеи лёгкий поцелуй.

– Для тебя всё будет хорошо.

Слова не возымели эффекта, но Грегори уже отвернулся.

– Ступай на шкуры. Ложись на спину и раздвинь ноги, – приказал он Ласе.

Краснея от стыда, девушка выполнила приказ – подошла к тому месту, где они с Грегори ещё недавно были вдвоём, и опустилась на колени. Поёрзала, будто забыв внезапно, что нужно сделать, чтобы лечь, а затем опустилась на спину и развела колени. На Милдрет она старалась не смотреть.

– Иди туда, – мягко произнёс Грегори и подтолкнул Милдрет к изголовью импровизированного ложа.

Ласе покраснела ещё сильнее и стиснула кулаки.

Милдрет заняла указанное место. Она тоже старалась не смотреть на Лассе и ничего не хотела, кроме одного – чтобы эта ночь закончилась как можно скорей.

Грегори опустился на колени между ног Ласе. В одну руку он взял собственную плоть, а другую положил Милдрет на бедро и так, поглаживая её, принялся возбуждать и себя самого.

Когда член достаточно затвердел, он на секунду опустил глаза, чтобы направить его внутрь невесты, и задвигался внутри неё.

На Ласе он по-прежнему не смотрел. Сама ситуация возбуждала его, но об удовольствии речи не шло – он однозначно предпочёл бы видеть Милдрет на шкурах перед собой, а Ласе оставить в углу просто смотреть.

Разрядка всё не приближалась, но Грегори и сам понимал, что нужно заканчивать игру.

Он притянул к себе Милдрет, уже не стесняясь обнял её и принялся жадно целовать.

– Погладь меня, – прошептал он, улучив момент, и снова сосредоточился на её губах.

Милдрет не представляла, как выполнить этот приказ, и просто обхватила Грегори сзади за ягодицы, сжимая их изо всех сил, а собственной промежностью прижалась к его бедру.

Грегори глухо застонал и кончил. Ещё несколько секунд он продолжал целовать Милдрет не выходя из Ласе, а затем отвлёкся от её губ и бросил другой девушке:

– Иди. Ничего не растеряй.

Но Ласе не спешила вставать. Хоть она и согласилась на требования супруга, но чувствовала себя так, как будто собственный жених насильно воспользовался ей. Она снялась с члена Грегори, перекатилась на бок и, подтянув под себя колени, обняла их руками. Слёзы подступали к глазам, и Ласе изо всех сил пыталась их остановить.

Грегори повернулся к Милдрет. Та была бледна и абсолютно не возбуждена.

– Я всё исправлю, – прошептал Грегори и попытался слегка её приласкать.

– Не надо, – произнесла Милдрет и отвела взгляд.

А в следующую секунду полог шатра откинулся.

Милдрет и Грегори одновременно обернулись ко входу и увидели мужской силуэт.

Сэр Генрих секунду привыкал к царившей в шатре темноте, а потом взгляд его запечатлел скрючившуюся на шкурах плачущую Ласе и обнимающихся обнажённых Грогори и Милдрет. Рука Грегори при этом всё ещё лежала у Милдрет на груди.

– Как это понимать?! – рявкнул Генрих.

Милдрет отшатнулась и зашарила глазами по полу в поисках одежды.

На Грегори же снова нахлынуло то ледяное спокойствие, которое он испытывал большую часть ночи после того, как обнаружил рядом с собой Ласе.

– Не вмешивайтесь, дядя. У нас была первая брачная ночь.

– Что?!

– Разве вы не этого хотели, сэр Генрих? Я всё-таки взял вашу дочь.

Генрих ещё раз пробежал взглядом по трём фигурам. Ласе уже села, но по-прежнему обнимала себя, пытаясь спрятать наготу. Милдрет стояла, едва успев натянуть на себя длинную рубаху, но не успев завязать брэ, а Грегори расправив плечи смотрел на наместника.

– Я тебе сейчас покажу, чего я хотел! – прогремел Генрих и, поймав Милдрет за плечо, дёрнул её к выходу.

– Эй! – крикнул было ему вслед Грегори. Рванулся следом, но тут же вспомнил, что обнажён, и принялся стремительно натягивать штаны и тунику. Так, едва прикрыв тело, он выскочил из шатра и увидел, как Генрих швыряет Милдрет на землю перед костром, где сидели рыцари, сопровождавшие их.

– Проклятый скотт покусился на мою дочь, – заявил Генрих. – И проклятый скотт будет умолять меня о том, чтобы я простил его.

Генрих ткнул Милдрет в лицо сапогом.

– Давай, пёс. Покажи, как ты сожалеешь о том, что натворил!

Милдрет отпрянула, но Генрих тут же поймал её за волосы и уткнул носом в сапог приказал:

– Лижи. Как всё твоё племя должно лизать нам сапоги. Как привык лизать член своего господина.

Грегори замер, тщетно пытаясь нащупать у пояса клинок.

Милдрет стиснула зубы и снизу вверх посмотрела на Генриха.

– Даже пальцем не прикоснусь к такому ничтожеству, как ты, – прошептала она.

– Ты сделаешь, как я скажу, или я выбью тебе все зубы, – Генрих размахнулся и под хохот зрителей ударил Милдрет по лицу, так что та опрокинулась навзничь. Шагнул к ней и поставил сапог на грудь. В полумраке Грегори с трудом разглядел, как Генрих развязывает штаны, а затем тугая струя ударила вниз, Милдрет в лицо.

Этого Грегори видеть уже не смог. С гортанным рыком он подскочил к одному из рыцарей, сидевших у костра, и, вырвав из его рук нож с насаженным на него куском мяса, сбросил мясо в огонь, а кинжал одним движением воткнул Генриху в живот.

Генрих выпустил из обмякших рук член и повернул к Грегори лицо. Глаза его были широко раскрыты от удивления, но он что-то ещё пытался говорить – Грегори не слышал ничего. Рывком вынув кинжал из тела наместника, он ударил ещё раз, уже под рёбра, и ещё, а потом бросил врага на колени перед собой и полоснул лезвием по горлу.

На всё это потребовалась пара секунд, так что многие из зрителей ещё не успели перестать жевать, но Грегори показалось, что он бил противника несколько долгих минут – а затем так же медленно безжизненное тело Генриха Вьепона падало на землю.

Милдрет снизу вверх испуганно смотрела на него, а потом оба они опомнились разом, Милдрет скрючилась, пытаясь спрятаться ото всех, а Грегори сорвал с Генриха окровавленный плащ и укрыл её.

– Итак, – Грегори повернулся к рыцарям. В зрачках его пылали отблески костра, а кинжал в руке ещё не обсох от крови. – Я – лорд Вьепон. Я решаю, кому жить в замке Бро и кому умереть. И кто чего достоин – тоже решаю я. Несогласные могут прямо сейчас отправиться вслед за человеком, предавшим моего отца.

Секунду царила тишина. Кажется, даже те, кто сидел у соседних костров, смотрели на него. А потом первый из рыцарей вскочил на ноги и бросился на Грегори, обнажив клинок.

Грегори, безусловно, не успел бы отбить удар, если бы Милдрет не поймала рыцаря за ногу и не рванула вниз, заставляя упасть.

Раньше, чем второе тело осело на землю, вскочил ещё один, чтобы броситься на защиту молодого лорда, и тут же третий преградил ему путь, обнажая собственный меч.

Началась драка, в которой никто не щадил никого и трудно было отличить своих от чужих.

Кто-то выпустил собак, и те метались между сражающимися, чуя свежую кровь и не зная, чьим командам подчиняться они должны.

Бойня кончилась лишь тогда, когда меж деревьями замерцал первый солнечный луч. Из сорока человек, отправившихся на охоту, только пятнадцать остались стоять.

Милдрет замерла около Грегори, кутаясь в окровавленный плащ – теперь уже окровавленным казалось всё: вся одежда, земля и начавший по новой таять снег кругом.

Один из рыцарей замер в поисках следующего противника, но увидел вокруг только мертвецов – и таких же растерянных воинов, как и он сам. Затем взгляд его упал на Грегори, и рыцарь, опустившись на одно колено, протянул перед собой меч рукоятью вперёд.

Секунда – и его примеру последовали все.

– Приветствую вас, молодой лорд, – произнёс тот, что опустился на землю первым, и будто эхо присягу следом за ним повторили полтора десятка голосов.

Глава 45

Именно тогда Милдрет начала видеть сны.

Сны не снились ей ни в темнице, ни когда она спала на полу у кровати прежнего наместника. Не снились они ей и в маленькой башне, продуваемой всеми ветрами.

И только теперь, когда Грегори занял спальню прежнего наместника, каждый вечер, засыпая, Милдрет видела проклятый руанский витраж, ставший для неё воплощением всего, что произошло здесь в предыдущий год.

Закрыв глаза, она видела, будто снова стоит, согнувшись вдвое, а в зеркале отражаются её собственное заплаканное лицо и чёрные глаза Грегори, который стоит у неё за спиной – стоит и не делает ничего.

Милдрет просыпалась среди ночи и обнимала себя руками. Она тяжело дышала и боялась, что если снова погрузится в сон, то опять попадёт туда, где их трое – Грегори, сэр Генрих и она.

Потом просыпался Грегори. Тоже обнимал её, гладил по спине и целовал то в лопатку, то в плечо. И у Милдрет не было сомнений в том, что Грегори действительно любит её, и что она не просто слуга, а спутница, с которой Грегори хотел бы разделить всё. Но потом Милдрет погружалась в дрёму и снова видела всё тот же сон.

Спустя пару недель Милдрет решилась попросить, чтобы Грегори отпустил её от себя.

– Как ты это видишь? – с удивлением спросил тот.

Грегори все эти две недели был занят, пытаясь разобраться в делах замка, которые никогда не вёл. Он не доверял Джону и испытывал потребность назначить казначеем кого-то ещё, но никто из его ближайших соратников никогда не занимался хозяйством, потому Грегори приходилось вдумываться во всё происходящее самому. Он тоже плохо спал, но снились ему куда более обыденные вещи – колонки цифр и мешки с мукой. Постепенно ему начинало казаться, что Генрих был прав, и управление замком, в самом деле, не то, чего он хотел, но и вернуться в прошлое, где он был пленником в собственном доме, Грегори не желал.

Просьба Милдрет застала его врасплох и задела, потому что сейчас ему как никогда было нужно, чтобы Милдрет просто была рядом и поддерживала его.

– Ты мой оруженосец, Милдрет. Кто будет помогать мне, если не ты? И разве не будет странным, если ты станешь ночевать с другими рыцарями, а не со мной?

– Грегори… – Милдрет отвела взгляд, – я не хотела бы напоминать, но если ты так ставишь вопрос…

Грегори замер, широко раскрытыми глазами глядя на неё. Пальцы его сами собой сжались в кулаки.

– Не пущу! – выпалил он, шагнув вперёд.

Милдрет искоса посмотрела на него и не удержалась от улыбки, в которой, впрочем, просвечивала грусть.

– Ты смеёшься надо мной?!

– Иногда ты такой ребёнок… Прости, – Милдрет повернулась к нему и, поймав лицо Грегори в ладони, запечатлела на его губах лёгкий поцелуй. – Я, конечно же, никуда не уйду. Я поклялась, что буду служить тебе. Но теперь, когда ты не просто наследник, запертый в башне, а лорд, всё больше внимания привлекает то, что я сплю рядом с тобой.

Грегори отвёл взгляд и уткнулся носом ей в плечо.

– Я устал, Милдрет, – пожаловался он. – Устал, что все чего-то от меня ждут.

– Я ничего не жду, – Милдрет вплела пальцы в его волосы и прижала к себе.

– Я знаю. Поэтому ты и нужна мне, – Грегори вздохнул и отстранился. – Ты права. Я дал тебе слово, что ты станешь рыцарем и моим сенешалем. Мы не будем ждать лета и турнирной поры, полагаю, ты и так это заслужила. Сегодня же обратимся к капеллану. Три ночи ты проведёшь в аббатстве Дандренон, а затем принесёшь мне новую клятву.

– Дандренон? – Милдрет вздрогнула.

– Что-то не так?

– Ничего, – Милдрет качнула головой, и далее всё было так, как и обещал Грегори.

Три ночи Милдрет не спала, а затем Грегори провёл церемонию в большом зале замка. Коснулся клинком её плеча, и оба повторили клятвы, которые были уже произнесены – ровно так, как они звучали и в прошлый раз.

Грегори, как и обещал, назначил Милдрет сенешалем. Хмурых взглядов рыцарей, провожавших это назначение, юный лорд предпочёл не замечать, зато их отлично заметила Милдрет.

«Никто и ничего не даст тебе просто так, – напомнила она самой себе слова Грегори. – То, что тебе нужно, придётся брать. Силой».

Она переехала в башню, которую раньше занимал Тизон, но спать лучше не стала – комната казалась слишком огромной, когда Грегори не было рядом, и всё здесь давило на неё.

С позволения Грегори Милдрет завела себе мальчика-пажа, и такого же завёл сам Грегори, но ни одного, ни другую не радовала эта перемена.

Ещё одной проблемой оказалась Ласе. Всё время боя в лесном лагере она провела в шатре, наблюдая за происходящим через щёлку между пологами, и Грегори вспомнил про неё только наутро, когда приказал собирать шатёр.

Заниматься её судьбой у него времени не было, однако он понимал, что нужно что-то решать. С одной стороны, Ласе следовало немедленно изолировать ото всех, чтобы избежать нового заговора и новых интриг. С другой, отправить девушку в темницу у Грегори не поднималась рука, и он попросту запер её в башне, приказав рыцарям следить, чтобы она никуда.не выходила

Вскоре после того, как Милдрет попросила возможности переехать в отдельную башню, Пина, девушка, которую оставили прислуживать Ласе, принесла письмо от госпожи, в котором та просила о милости – а так же выдавать ей побольше мяса и дров, потому что чрево её полно.

Грегори, читавший письмо за завтраком, едва не поперхнулся вином.

– Как это понимать? – уточнил он у Пины, скромно стоявшей в стороне.

– Госпожа просила на словах поздравить вас с тем, как удачно прошла ваша первая брачная ночь, – Пина потупила взгляд.

Грегори несколько секунд в недоумении смотрел на неё.

– Вам лучше спросить всё лично у неё.

Грегори сделал глоток, чтобы выиграть секунду на размышления. Он не испытывал ни малейшего желания снова видеться с Ласе.

– Пусть Азэлинда сначала посмотрит её, а потом доложится мне.

Пина с поклоном удалилась, а Грегори вернулся к повседневным делам. Милдрет навестила его за обедом, но Грегори не решился ничего ей сказать, а вечером аудиенции попросила Азэлинда и на вопрос Грегори: «Ну?», ответила:

– Всё верно, молодой господин. Ваша супруга понесла.

Грегори покатал на языке вино. Азэлинда испытующе смотрела на него. На языке у Грегори вертелся вопрос, возможно ли беременность прекратить, но он так и не задал его.

– Можешь идти, – сказал он и, оставшись в одиночестве, долго сидел, потягивая вино и размышляя о том, что делать теперь.

После ужина он снова позвал Милдрет к себе, но когда та подошла вплотную и попыталась запечатлеть на губах Грегори поцелуй, остался холоден и, ответив лёгким касанием губ, отстранился от неё.

– Нам нужно поговорить, – сказал Грегори, – налей себе вина.

Милдрет выполнила приказ и, поднеся кубок к губам, спросила:

– О чём?

– О Ласе.

Пальцы Милдрет дрогнули, и кубок едва не выпал из её рук.

– Что теперь?

Грегори поджал губы и огляделся в поисках окна, к которому он подходил в подобных случаях, чтобы не смотреть Милдрет в глаза, но взгляд его наткнулся на проклятый руанский витраж и замер. Грегори вдруг стало душно, будто только теперь он оказался в настоящей тюрьме.

– Грегори, не тяни, – Милдрет опустила кубок на стол и, подойдя к нему, обняла со спины. Грегори накрыл ладонью ладонь Милдрет, оказавшуюся у него на груди.

– Милдрет, она ждёт ребёнка. У меня будет сын.

Милдрет молчала несколько секунд.

– Или дочь, – зло поправила она.

– Или дочь, – согласился Грегори и повернулся лицом к ней. – Но мы не узнаем этого, пока она не родит.

– Это точно? – спросила Милдрет.

Грегори кивнул.

– Азэлинда подтвердила. Не думаю, что она стала бы врать и выгораживать Ласе.

Милдрет поджала губы.

– И что будет теперь? – спросила она, пристально глядя на Грегори.

– Я не знаю, – Грегори лишь покачал головой. Поймал её ладонь и, не замечая сопротивления, прижал слева к своей груди. – Моё сердце бьётся для тебя, Милдрет. Я люблю тебя. Но мне нужен наследник, и…

– И я никогда не смогу дать его тебе. У меня слишком… шотландская кровь.

Грегори кивнул и отвёл взгляд.

– Ничего не поменялось, – Милдрет вздохнула и тоже отвернулась.

Грегори молчал.

– Ты уже принял решение, – произнесла Милдрет, высвобождая ладонь. – Зачем я тебе?

Грегори вскинулся, почти просительно заглядывая ей в глаза.

– Ты нужна мне, – сказал он тихо и, помешкав, добавил, – я хотел бы, чтобы ты сегодня осталась со мной.

– А она тоже будет спать в этой кровати? – резко спросила Милдрет.

– Милдрет! – Грегори шагнул к ней и, поймав за плечи, встряхнул, но Милдрет только молча смотрела на него, не отводя глаз. – В конце концов, – продолжил Грегори, отпуская её и отступая назад. – Я не стану тебя принуждать. Если не хочешь – можешь идти.

Милдрет поджала губы, затем шагнула к нему и порывисто обняла.

– Я буду с тобой. Я же обещала.

На следующее утро, отложив дела, Грегори поднялся в башню к Ласе – та была бледна и сидела на сундуке, кутаясь в потрёпанную шаль – будто специально его ждала.

– Ты что-то хотела мне сказать? – поинтересовался Грегори, когда за спиной у него закрылась дверь.

Ласе вскинула на него взгляд.

– Ты уже всё узнал, – ответила она.

Грегори скрестил руки на груди, будто отгораживаясь от неё, но Ласе, растрепанная, с глубокими тенями, залёгшими под глазами, и потрескавшимися бледными губами, казалось, угрозы уже не представляла.

– Что со мной будет? – после долгого молчания спросила она.

– Я не знаю, – честно признался Грегори, – ещё не решил.

– Если собираешься убить меня – сделай это теперь. Не тяни.

Грегори поджал губы и пару секунд смотрел на неё.

– Ты знаешь, что именно теперь я не могу, – негромко и зло произнёс он.

Ласе вскинулась, и на секунду в глазах её промелькнул прежний огонь.

– Если наш ребёнок имеет для тебя значение, Грегори, то позволь мне нормально выносить его. Можешь мстить мне, но не мсти ему.

– О чём ты говоришь?

– Твоему наследнику нужна хорошая еда, свежий воздух, тепло. Иначе он может родиться слабым и до совершеннолетия не доживёт. Если же тебе всё равно, каким он родиться – убей нас сейчас. Незачем мучить меня и его.

Грегори скрипнул зубами.

– Свежего воздуха тут полно, – заметил он. – Я дышал им три года и не стал слабей.

– Ты взрослый мужчина, Грегори! – Ласе вскочила и сжала кулаки. – Не сравнивай себя и его! А если не веришь мне – спроси у Азэлинды! Всё это она сама сказала мне!

Грегори тоже сжал кулаки и секунду смотрел на неё.

– Я подумаю, – процедил он и, развернувшись, вышел за дверь.

Он думал до вечера, а затем позвал своего нового слугу и приказал передать страже письмо, в котором Ласе дозволялось выходить во двор и каждый день гулять по несколько часов. Выходить за ворота ей было запрещено. Кроме того, на кухню был отправлен приказ передавать леди лучшую еду, а со склада слуга должен был взять ещё одеял и отнести ей вместе с письмом.

Выполнив, таким образом, супружеский долг, Грегори надеялся на какое-то время забыть о Ласе, однако это ему не удалось. Каждый вечер перед ужином к нему приходила Пина с докладом о состоянии госпожи, хотя такого приказа он ни ей, ни кому-то ещё не отдавал. Спустя неделю Грегори сорвался и накричал на служанку, сказав, что у него и без того хватает хозяйственных дел, чтобы ещё думать о Ласе – и на следующее утро, направившись проверять едва собранный налог, он столкнулся во дворе с Ласе.

Она больше не была растрёпана, хотя и утратила заметную долю прежнего лоска и жизненной силы. Щёки её запали, но в глазах всё равно светился знакомый огонёк.

– Простите, что моя служанка отвлекает вас, – произнесла она с поклоном.

– Ничего, – буркнул Грегори, намереваясь пройти мимо неё, – не отвлекай ещё и ты.

– Я просто хотела сказать, – Ласе, преградившая было ему дорогу, отошла в сторону, но тут же направилась следом за ним, а когда Грегори ускорил шаг, чтобы оторваться от неё, демонстративно положила руку на живот, ещё совсем не заметный под бархатным блио, но хода не убавила.

Грегори скрипнул зубами и пошёл медленнее.

– … хотела сказать, – продолжила Ласе, – что я понимаю, как это тяжело – следить за замком одному. Я раньше помогала отцу и помню, какой это тяжёлый труд.

– Помогала отцу? – Грегори остановился и, прищурившись, посмотрел на неё. – Разве не сэр Джон занимался здесь всем?

– Сэр Джон? – Ласе надломила тонкие брови и негромко рассмеялась. – Он только собирал налог – и приворовывал, надо тебе сказать. Так что не доверяй слишком уж ему.

– А ты?

– Ну… я распределяла еду, следила за слугами, – она замолкла, выжидая, когда Грегори сам придёт к верному решению, а тот нахмурился и поджал губы, испытующе глядя на неё.

Заниматься слугами, кухней и всем остальным он не любил. И то, что Джон не смыслит в этом ничего, тоже успел понять.

– Жаль, что ты не можешь делать всё это, сидя взаперти, – сказал наконец он.

– Ещё я проверяла счета, – заметила Ласе. – Я могла бы проверять то, что делает Джон, никуда не выходя.

Грегори молчал.

– Почему я должен тебе доверять? – спросил наконец он.

Ласе склонила голову набок.

– Потому что мне нет смысла тебя предавать, Грегори. В отличие от дяди Джона, я не могу отсюда сбежать. Я просто хочу быть тебе полезной.

– И ты согласился? – Милдрет как бешеная металась по комнате из конца в конец.

Грегори развёл руками.

– Я сказал, что она может начать со счетов.

– Грегори! – простонала Милдрет и ударила по сундуку кулаком. – Неужели ты не видишь, как шаг за шагом она возвращает своё?

Грегори молчал. Он сидел за столом и барабанил пальцами по дубовой поверхности.

– Ещё немного – и она станет хозяйкой замка… – продолжила Милдрет, и тут Грегори проняло.

– А я не хочу заниматься этим сам! – рявкнул он. – Это женское дело, и пусть женщина его делает! – он тоже врезал кулаком по столу, но заметно сильней.

Милдрет стиснула кулаки и замерла, глядя на него.

– Я снова для чего-то не гожусь? – спросила она тихо.

– Прекрати! – Грегори вышел из-за стола и, шагнув к ней, остановился почти вплотную. – Ты сама не хочешь женской доли, и знаешь это не хуже меня. Если бы я женился на тебе – тебе пришлось бы отказаться от звания, от должности и от меча. Хочешь ты этого, Милдрет? – Милдрет отвела взгляд. – Скажи, что хочешь этого, Милдрет. И я отправлю Ласе на казнь. Иначе – не жди, что я стану приказывать тебе. Я люблю тебя. Если чего-то я сейчас и хочу, то только чтобы ты снова была рядом со мной целыми днями, как прежде. Чтобы делила со мной всё.

Милдрет вздохнула и, обняв Грегори, прижала его к себе.

– Прости меня, – прошептала она. – Я тоже этого хочу.

Грегори обнял её в ответ, и какое-то время они стояли просто так, не двигаясь, думая каждый о своём.

– Как только потеплеет, – сказал Грегори, – будем устраивать охоты каждую неделю. И там мы снова будем вдвоём.

Милдрет напряглась.

– Что? – спросил Грегори, чуть отстраняясь и вглядываясь ей в глаза.

– Не уверена, что это нам удастся, Грегори. Разведчики докладывают, что войско Элиотов готовится к войне. Они уверены, что земли, принадлежавшие Армстронгам, должны принадлежать и им.

Глава 46

И всё же Грегори выполнил своё обещание. Едва Ласе взяла на себя часть обязанностей по ведению хозяйства, он приказал трубить начало охоты.

Милдрет выезжала из замка рядом с ним, но уже не как оруженосец, а как предводительница рыцарей, сопровождавших кавалькаду. Лицо её, впрочем, оставалось столь же замкнутым и напряжённым, как и раньше, когда она была в замке Бро всего лишь пленницей.

Заметив это, Грегори подвёл коня поближе и накрыл её руку, лежавшую на поводьях, своей рукой.

Ощутив прикосновение, Милдрет быстро подняла на него взгляд и улыбнулась, но улыбка эта так и не коснулась глаз.

– Тебе не нравится то, чем ты занимаешься теперь? – спросил Грегори.

Милдрет снова помрачнела и покачала головой. Место сенешаля замка Бро было не для неё – и она это знала. Однако рыцари по-прежнему считали её чужой, и казалось, никакие её поступки не смогут этого изменить.

Сейчас, когда Ласе снова стремительно отвоёвывала позиции в замке, должность сенешаля оставалась единственной возможностью быть к Грегори ближе неё.

На охоту Ласе Грегори не взял, однако, оставаясь в замке, та всё равно была его супругой, и момент, когда что-то можно было переменить, уже миновал. Никто, включая Грегори, не заметил, как башня Ласе снова наполнилась служанками, а когда Грегори обратил на это внимание, Ласе легко объяснила размер своей свиты необходимостью раздавать множество поручений для ведения дел. Оставалось только махнуть рукой, хотя Грегори и понимал отлично, что для ведения хозяйства новые блио из алой ткани и сеточки для волос не нужны – в конце концов, в его жизни было не так уж много благородных дам, и он привык относиться к ним как к сказочным созданиям из рыцарских баллад.

Ласе, впрочем, не злоупотребляла положением настолько, чтобы вызвать у кого-нибудь раздражение. Дела она вела хорошо и никому из рыцарей не уделяла особого внимания, даже избегала мужчин, ссылаясь на недомогание. Грегори понимал почему – сейчас происхождение наследника, которого она носила, было для неё первостепенной заботой, а Генрих и так поставил к этому происхождению немалый вопрос.

«Не Генрих, – напоминал себе Грегори, – я сам».

Погрузившись в собственные мысли, он не заметил, как рука Милдрет накрыла его ладонь.

– Теперь ты загрустил, – произнесла Милдрет тихо где-то совсем рядом.

Грегори покачал головой и перехватил руку Милдрет.

– Всё не так, как я себе представлял, – сказал он.

Милдрет слабо улыбнулась.

– А помнишь… Как мы выбрались из замка в первый раз?

Грегори бросил быстрый взгляд на неё и кивнул. Лица обоих озарила улыбка, и они разом пустили коней вскачь. Крики всполошившегося сопровождения остались где-то позади, и они не хотели слышать ничего – просто неслись вперёд, навстречу ветру, хлеставшему по щекам.

Милдрет легко отыскала холм, на котором они целовались в первый раз, и, свернув в небольшую рощу, понеслась вдоль склона вперёд. У самой вершины Грегори окликнул её и, перехватив поводья, остановил коня у самого обрыва. Милдрет обернулась на него, и теперь Грегори отчётливо видел, как улыбаются её глаза. Он наклонился и коснулся губ Милдрет своими, и та ответила, жадно лаская его губы языком. Потянулась, обнимая Грегори, и прижала к себе, насколько позволял беспокойный конь.

Далеко внизу тонула в рассветном тумане долина, и река извивалась змеёй, возвышались гранитные стены замка, и сквозь лёгкую дымку солнце бросало на него свои первые лучи.

Милдрет отстранилась, тяжело дыша.

– Это место, – сказала она, всё ещё почти касаясь губ Грегори своими губами, – я не забуду никогда. Даже после смерти я буду помнить его – и тот, самый первый, поцелуй.

Грегори улыбнулся и кончиками пальцев провёл по её виску.

– Скажи, что мне сделать для тебя.

Милдрет покачала головой.

– Ведь ты несчастна.

Милдрет опустила глаза.

– Уедем, – сказала она вдруг, снова поднимая на Грегори взгляд, – уедем далеко-далеко, Грегори, туда, где никто нас не знает. Где мы будем вместе, и всем будет на нас наплевать.

Грегори отвернулся. Кавалькада рыцарей уже поднималась на холм.

– Я не могу, Милдрет. Это мой дом. Мой отец и мой дед отдали жизни за него.

– Твой… – Милдрет замолкла и качнула головой, не желая спорить, – идут, – устало сказала она, и Грегори, кивнув, отодвинулся от неё.

Весь день они провели вместе – и это был первый за весь прошедший месяц день, когда оба чувствовали, что принадлежат друг другу – и больше никому.

Вечером Грегори приказал поставить один на двоих шатёр – и это не вызвало вопросов ни у кого, потому что многие рыцари ночевали вдвоём.

Милдрет помогла ему раздеться – как делала это раньше, а затем Грегори помог раздеться ей. Затем Грегори опустился на шкуры и потянул её на себя, и Милдрет, оседлав его бёдра, неторопливо потёрлась о него.

Затем они вместе, сталкиваясь пальцами, ласкали обнажённые тела друг друга, и наконец Милдрет опустилась на член Грегори и принялась так же медленно двигаться, внимательно глядя ему в глаза.

Грегори поймал её ладони и, сцепив пальцы с её пальцами замком, крепко сжал. Он лежал, почти не двигаясь, не пытаясь торопить исход, и просто любовался стройной фигурой, колыхавшейся в полумраке, наслаждался уверенностью в том, что Милдрет теперь только его, и ночью, которая принадлежала только им двоим.

Потом они лежали, обнявшись, согревая друг друга лёгкими касаниями ладоней, и смотрели сквозь щель между пологами на звёзды в безупречной черноте небосвода.

– Мне всегда говорили, – прошептала Милдрет, – что после смерти мы попадаем туда, – она указала пальцем на небосвод.

– На ту, синенькую?

– Нет, – Милдрет тихонько рассмеялась и уткнулась в грудь Грегори лицом. – Просто на небо, я не знаю, куда.

– А там мы встретимся с тобой?

Милдрет какое-то время молчала.

– Только те, чья любовь освещена браком, встретятся там, – сказала наконец она.

– Тогда я не хочу туда, – Грегори перевернулся и вжался в любимую всем телом, – я навсегда останусь с тобой, на земле.

Охота должна была длиться три дня, но этого не произошло.

Уже на рассвете второго дня Грегори подняло на ноги известие о прибытии гонца – он едва успел спрятать следы их с Милдрет ночи, когда тот ворвался в шатёр.

– Подожди снаружи! – приказал Грегори, кутаясь в одно из одеял, и гонец, торопливо закивав, вышел вон.

Грегори разбудил Милдрет. Одевались второпях и каждый сам по себе, чтобы не затягивать сборы, а затем гонец был снова приглашён в шатёр.

– Войско Элиотов подступило к стенам замка … – выпалил гонец.

Грегори с Милдрет переглянулись, и Грегори провёл пальцами по волосам.

– Так, – сказал он. – А сколько у нас людей?

Милдрет покачала головой.

– Рыцарей меньше, чем в прошлом году. Два замка мы не отстоим.

– Нам и нужно отстаивать один.

Милдрет сжала губы в плотную черту

– Грегори, мы не знаем точно, сколько у Элиотов сил, но это весьма сильный клан. И они не потрёпаны войной. Они могут нанести два удара сразу, особенно если Армстронги выступят заодно с ними. Два года назад…

Грегори поморщился.

– Два года назад во всём был виноват Тизон.

Милдрет промолчала, хотя ей подумалось, что она хотела бы и теперь видеть сенешалем Тизона, а не себя.

– В любом случае нужно возвращаться в замок, – Грегори встал. – Ты была права, охота подождёт.

К полудню процессия уже снова въезжала в ворота замка Бро, а после обеда был назначен военный совет. В нём участвовали Грегори, его кузены, Седерик и Милдрет.

– Этот замок был вверен вам, – почти сразу же сказал Грегори, обращаясь к своим братьям. – Значит, вам и вести отряд.

– Ты не хочешь отправиться с нами? – задавая этот вопрос, Корбен покосился на Милдрет, как будто она была причиной промедления лорда, и та тут же пояснила:

– Нельзя оставлять без защиты Бро. Защитить его – наш первый долг.

– Бро может защитить ополчение, – вмешался второй кузен, и все посмотрели на Седерика, но тот покачал головой.

– Зима была тяжёлой, – сказал он. – Не уверен, что мы сможем достаточно быстро собрать нужное количество людей.

– Я считаю, – продолжила Милдрет, глядя теперь уже только на Грегори, – что мы можем выделить половину рыцарей. Если твои кузены правильно выстроят тактику, этого вполне хватит, чтобы ударить в спину Элиотам и отпугнуть их на какое-то время. За это время подкрепление сможет пробиться в замок, а когда ворота закроются, взять его не сможет уже никто.

– Труслив, как и все шотландцы, – выплюнул Корбен.

Милдрет вскочила и рванулась к нему, но Седерик преградил ей путь.

– Не самое лучшее время и место, – сказал он, сурово глядя на Милдрет, – выяснять вековой спор.

Милдрет поджала губы.

– Если бы сенешалем был Артур, он бы выделил больше войск! – продолжил Корбен тем временем.

– Мне решать, – резко оборвал его Грегори, – сколько будет выделено войск. Все свободны.

Милдрет посмотрела на него, будто бы спрашивая, относятся ли слова к ней, и Грегори кивнул, но затем, улучив момент, шепнул:

– На северной стене, через полчаса.

Когда Грегори поднялся по лестнице в указанный час, Милдрет уже стояла, вглядываясь в застилавший горизонт туман.

Грегори остановился у неё за спиной и осторожно коснулся ладонями плеч.

Милдрет вздрогнула, резко повернув голову, но, узнав его, мгновенно успокоилась и накрыла одну ладонь Грегори своей рукой.

– Ты тоже думаешь так же, как твой брат? – спросила она.

– Нет, – Грегори отвернулся и на секунду прикоснулся к плечу Милдрет виском, а затем выпрямился, – Милдрет, я хотел узнать… ты уверена в том, что говоришь?

Милдрет кивнула.

– Мы многих потеряли, Грегори…

– Не объясняй. Я хочу, чтобы ты учла кое-что. Джон и его сыновья – наследуют замок Бро после моей смерти. До тех пор, пока не родится мой сын. Если это вообще будет сын. Мы сказали, что сэр Генрих погиб по недоразумению, но очень легко опровергнуть мои слова. Джону и его сыновьям выгодно оставаться на моей стороне до тех пор, пока они могут рассчитывать на замок …. Если он перейдёт к Элиотам, то их единственный шанс получить владения – моя смерть. Впрочем, шансы кузенов совсем уж малы, потому что им придётся ждать, когда умрёт ещё и их отец.

– Я понимаю, о чём ты, – произнесла Милдрет негромко и склонила голову, – но я в самом деле опасаюсь, что это всего лишь обманный ход, и Элиоты ударят сюда. Честно говоря, даже часть войска отсылать на мой взгляд – не лучший выход, но я понимаю, насколько для тебя важна эта земля.

– Сейчас всё выглядит так, будто мы бросаем Корбена и Грюнвальда собственноручно защищать свой феод.

– Мы можем сделать наоборот – оставить их здесь, а сами отправимся туда. Разве это будет лучше?

– Нет. Я не хотел бы оставлять их в замке Бро без меня.

– Больше я не могу предложить ничего.

Грегори поджал губы.

– Хорошо. Ты отдашь приказ?

– Это же мой долг.

– Я могу сделать это за тебя.

Милдрет обернулась к нему и подняла бровь.

– Грегори, что бы я ни приказала, я останусь трусом и чужаком. Но думаю, если я не буду отдавать приказов вообще, они так никогда и не примут меня.

– Хорошо, – Грегори кивнул. – Заканчивай с делами. И после ужина я буду тебя ждать.

Глава 47

Милдрет оказалась права.

Несколько месяца в замке стояла тишина.

Милдрет, вопреки протестам сыновей сэра Джона, сама отобрала рыцарей для похода на север. И хотя армия выглядела равноценной той, что оставалась в замке Бро, в неё вошли почти все, кто выступал против неё.

Войско отбыло в направлении замка Лиддел, и Грегори собирался было снова расслабиться – с его точки зрения события развивались просто превосходно, однако Милдрет продолжала настаивать на том, что нужно готовиться к войне.

– Ты слишком беспокоишься об этом, – говорил Грегори, целуя её поздно вечером, когда приходил провести «военный совет».

– Я беспокоюсь за тебя, – отвечала Милдрет негромко и целовала его в ответ. – Я не так уж долго жила среди Элиотов, но достаточно успела познакомиться с Брайсом Элиотом. Он жаден и непредсказуем, легко отказывается от союзников и целей, если видит выгоду в другом месте.

Грегори смеялся.

– То же самое ты говорила о Ласе.

– И она ещё покажет себя.

Впрочем, Ласе действительно вела себя тише воды, ниже травы. К концу июля она вовсе перестала выходить из башни, но теперь уже не потому, что её охраняли. Ласе говорила, что ей тяжело передвигаться и ребёнок стал слишком тяжёл, но на деле верно было лишь то, что проблема её связана с животом – ей не хотелось, чтобы её видели располневшей и одетой в бесформенные рубахи, которые только и налезали на неё теперь.

Еду ей приносили служанки, которых снова стало три, и они же доставляли ей счета и ведомости, а затем разносили её приказы по местам. За прислугой вместо неё следила Пина, которую Ласе особенно выделяла среди других.

Немудрено было решить, что этот год пройдёт тихо и хорошо, и только когда начал созревать первый урожай, идиллию прервал голос боевого рога, раздавшийся со смотровой башни.

Милдрет первой оказалась на стене, а через некоторое время сэр Артур уже стоял рядом с ней.

– Кто бы мог подумать, что вы не ошибётесь, сэр Данстан, – заметил последний насмешливо. Он стоял, заложив руки за спину, и, прищурившись, смотрел на горизонт.

– Любой, у кого есть голова на плечах, – процедила Милдрет, не оборачиваясь к нему и так же вглядываясь в горизонт.

– Что происходит? – спросил Грегори, подошедший к ним с другой стороны.

– Шотландцы, – ответил сэр Артур за двоих, – судя по стягам, здесь только Элиоты.

– Значит, Армстронгов можно ждать с другой стороны, – заметила Милдрет.

Грегори поджал губы.

– Отлично, – сказал он и, отвернувшись от них, крикнул в сторону двора: – Закрыть ворота! Удвоить караулы! Всем быть готовыми к штурму! – он снова посмотрел на двух рыцарей, стоящих рядом с ним. – А вы – за мной.

Все трое спустились в зал советов, где их уже ждал Седерик – мрачный, как туча.

– Опять вытопчут поля, – ответил он на немой вопрос Грегори, обращённый к нему. – Люди недовольны постоянными войнами, сэр Грегори. И значит, осенью снова будет бунт.

– До осени ещё нужно дожить, – отрезал Грегори, занимая своё место за столом. – Итак… крепость мы отстоим? – он посмотрел на Милдрет.

– Само собой. У нас хватит людей. А что с продовольствием – надо спросить у леди Ласе.

– Она не может сейчас нас посетить. Но насколько я знаю, мы ещё не собрали урожай.

– Значит, шотландцы соберут его за нас, – при слове «шотландцы» сэр Артур одарил Милдрет таким взглядом, как будто Элиотов позвала она.

– Я предупреждал, – напомнила та.

– Пшенице ваши предупреждения безразличны. Она созревает тогда, когда хочет созревать.

– Хватит! – рявкнул Грегори. – Исходим из того, что есть. Долгую осаду нам не выдержать. Значит, посылаем гонца к сэру Джону.

– Они сами в осаде до сих пор, – перебила его Милдрет.

Грегори замолк, мрачно глядя на карту, расстеленную на столе.

– Узнаем, кто из соседних замков мог бы нас поддержать, – негромко сказал он. – Разошлём гонцов, но… Я бы не рассчитывал на это особо. Гонцы могут и не успеть. Сложно сказать, поддержит ли кто-то нас теперь.

Седерик, как наиболее сведущий в делах прежних лордов Вьепон, предложил взять на себя подготовку писем и снаряжение гонцов. Сэр Артур, в свою очередь, предложил обратиться к его родне, живущей на востоке.

Приняв такое решение, все трое разошлись по своим делам, а через полчаса Грегори постучал в двери комнаты Милдрет на втором этаже рыцарской башни, и едва дверь закрылась за его спиной, стиснул Милдрет в объятиях.

Милдрет обняла его в ответ и утонула в поцелуе, который плавно превратился из одного поцелуя во множество – губы Грегори скользили по её шее, то и дело он легко покусывал уши Милдрет, а руки его уже норовили забраться под тунику.

– Я люблю тебя, – прошептала Милдрет. Перехватив инициативу, она прижала самого Грегори к стене и принялась так же беспорядочно целовать, а затем замерла, обнимая его и мягко поглаживая по спине. – Ты слишком волнуешься, – сказала она.

Грегори покачал головой.

– Я спокоен. Ты же со мной.

– Всё будет хорошо.

Войско Элиотов окружило замок ночью, и наутро, поднявшись на смотровую башню, уже можно было увидеть, как Элиоты готовят к штурму тараны и катапульты. Впрочем, наблюдать за ними ни у кого не было времени – все члены военного совета были заняты подготовкой к грядущей битве.

Штурм начался ближе к полудню, из чего можно было сделать вывод, что противник торопится – но в чём причина спешки – не знал никто.

Три дня продолжался бой, утихавший лишь по ночам, но противник так и не добрался до ворот. Ответ ни от кого из возможных союзников так и не пришёл, когда на четвёртый день, оттянув внимание обороняющихся на северный фронт, Эллиоты перекинули через ров на востоке самодельный мост и прогнали по нему таран. Оставалось только гадать, как конструкция не рухнула под весом тяжеленной махины, но уже к вечеру стена поддалась, и осыпавшие их стрелами защитники замка сами посыпались в ров.

Ещё через два дня стена оказалась пробита, но войти в замок шотландцы так и не смогли – едва пролом стал достаточно широк, топча копытами простых солдат на противника рванулась конница, состоявшая из десяти рыцарей, во главе с Милдрет, а ополченцы шли по их следам, добивая упавших.

Завязался бой, который длился несколько часов. Элиотов было больше, но заметную часть их войска составляла пехота, и многие были без доспеха, в то время как пробить защиту рыцарей из замка Бро было почти невозможно. Только двое из них оказались сбиты с коней, однако ближе к вечеру затрубили боевые рога, и вдали замаячили стяги – никто ещё не мог разобрать, кому они принадлежат, а когда Милдрет разглядела меч и круг, такие же точно, как и сама носила на груди – оставалось только отдать команду к отступлению.

Сама она шла последней, прикрывая отход, как приличествовало, по её мнению, любому командиру, и именно поэтому последней осталась стоять на берегу, когда сзади раздался приказ Артура:

– Рубите мост!

Милдрет невольно оглянулась, пытаясь понять, кто отдаёт приказ и станут ли его выполнять, и именно в этот момент получила удар по затылку. В голове раздался звон, и она рухнула, увлекая за собой коня.

– Как понять, не успел вернуться назад?! – Грегори с трудом сдерживался, чтобы не закричать.

– Это война, мой лорд! – резко ответил сэр Артур, стоявший напротив него. – Здесь убивают иногда.

– Из пятнадцати рыцарей не вернулось только два! Я не верю, что одним из двух погибших должен был стать Данстан!

– Возможно, шотландец был недостаточно хорош?

Грегори заметил, что делает, только когда ноги сами преодолели разделявшее их расстояние, а рука сжалась у Артура на горле.

– Мой лорд! – Седерик, до тех пор молча наблюдавший за разговором, положил руку Грегори на плечо. – Сейчас не время оплакивать одну смерть.

Скрипнув зубами, Грегори посмотрел на него.

– У нас в стене пролом, – продолжил тот, – и если мы не решим, что делать, к завтрашнему вечеру погибших будет куда больше.

Грегори заставил себя разжать пальцы и отступил назад. Опустившись на стул, он сложил руки в замок и стиснул с такой силой, будто собирался сломать собственные кости.

– Нам нечего делать, – сказал он. – Завтра мы выйдем и примем бой.

– Мой лорд! – Седерик чуть повысил голос, – возможно, вам не дорога ваша жизнь, но подумайте о других. Данстан, в конце концов, может быть ещё жив. Вы могли бы попытаться выкупить его.

– Об этом и речи не может быть, – вмешался сэр Артур, – нельзя вести переговоры с дикарями, которые рушат твой дом.

– А что предлагаете вы? – Седерик резко повернулся к нему.

– Я возглавлю нападение и поведу рыцарей в бой. У меня больше опыта, чем у… предыдущего сенешаля. И на сей раз мы не проиграем.

Грегори откинулся назад и поднял бровь.

– Мне не нравятся ваши разговоры, сэр Артур, – заметил он.

– Я говорю как есть. Или вы сами хотите вести войско вперёд?

Грегори поджал губы. Он хотел. Конечно, хотел. И в то же время понимал, что если сенешаль погибнет, то оборону будет некому возглавить, кроме него.

– Мне нужно подумать, – сказал наконец он. – Будьте готовы ко всему. Усильте охрану там, где теперь пролом, и приготовьтесь сами соорудить мост. Это всё.

Той ночью Грегори так и не смог уснуть. Думать о грядущей битве он тоже не мог – перед глазами то и дело вставало лицо Милдрет, и всплывал в памяти их последний поцелуй, который казался таким обычным ещё вчера, одним из многих, которые были до и должны были быть после него.

И точно так же не могла уснуть Милдрет. Она не знала, где находится, понимая лишь то, что оказалась в плену. Глаза её были завязаны – и точно так же оказались связаны руки и ноги, так что она не могла шелохнуться и начать искать способ, чтобы устроить побег.

Думая о том, что, возможно, когда-нибудь она снова увидит семью, она и представить не могла, что если всё это случится, то произойдёт вот так.

Вряд ли для шотландцев могло иметь значение её происхождение – она была случайной пленницей, и не более того.

«Впрочем, – пришло в голову Милдрет после долгих размышлений, и она усмехнулась абсурдности этой мысли, – не просто пленница, а одна из рыцарей и сенешаль».

Она до сих пор не воспринимала себя так, но рыцарский герб и обстоятельства, при которых она была захвачена, позволяли предположить, что её не убьют просто так, а потребуют выкуп. Оставался один вопрос – у кого?

Милдрет облизнула губы, вспоминая последний крик, который услышала, прежде чем рухнуть в темноту.

Знал ли сэр Артур, что таким образом отдаёт её в руки врагу? Что-то подсказывало Милдрет, что знал – и очень хорошо.

Значит, были все основания полагать, что рыцарей теперь возглавит он. И если прошение о выкупе попадёт к нему, скорее всего он его даже не прочтёт.

Милдрет вздохнула и в который раз попыталась уснуть, но сон не шёл.

Едва же ей удалось немного успокоиться, и она начала медленно погружаться в туман, как Милдрет вернул в реальность тычок под рёбра – кто-то пнул её сапогом.

– Пошли, – услышала она приказ, и в следующую секунду Милдрет вздёрнули за плечо.

– Развяжите глаза, – попросила она и тут же услышала грубое:

– Потом.

Продолжая подталкивать в спину, Милдрет, путающуюся в кандалах, вывели на улицу и повели куда-то между костров. Затем зашелестела ткань – поднялся полог шатра – и её втолкнули внутрь.

Милдрет оступилась и рухнула на колени, а в следующую секунду с неё сорвали повязку.

– Брат! – выдохнула она непроизвольно и поняла, что сердце замерло в груди.

Глава 48

До рассвета оставалось не больше получаса, когда в двери башни Ласе раздался стук.

Ласе не спала. Как и всем в замке в эту ночь, ей было трудно уснуть. Хоть она и не выходила за пределы башни, но шум битвы был отлично слышен и здесь, а из окна открывался прекрасный обзор на то, что происходило по другую сторону стен.

Она накинула покрывало поверх сорочки, в которой спала, и чуть приоткрыла дверь. Тусклый свет факела упал внутрь, и в полумраке Ласе различила лицо сэра Артура.

– Что вам нужно? – спросила она.

– Впустите меня.

Ласе нахмурилась.

– Я не могу. Пойдут слухи. Вы зря пришли.

Артур огляделся по сторонам.

– Хорошо, скажу здесь. Очень скоро к вам могут обратиться в поисках дерева, чтобы соорудить временный мост.

Ласе нахмурилась.

– Мост… – растерянно повторила она. – Им что, мало того, что произошло днём?..

– А что произошло? – подхватил её вопрос сэр Артур.

Ласе недовольно поджала губы. Служанки уже доложили ей и о том, что была пробита стена, и о том, что любовница её супруга пропала по другую сторону рва.

– Не знаю. Но было столько криков… столько крови… – она прижала ладонь к щеке, делая вид, что утирает слезу.

Сэр Артур хмыкнул.

– Ваш супруг собирается покончить с собой из-за шотландца.

Глаза Ласе широко распахнулись, и сэр Артур решил, что это та реакция, которая ему нужна.

– Оберегите его, как хорошая жена. Не дайте сделать глупость. Скажите, что мост построить невозможно, и он отступится.

Ласе склонила голову вбок.

– Что я ещё должна сказать?

– Скажите, что припасов хватит, чтобы выдержать долгую осаду. Это будет почти что правдой – мои родственники скоро подойдут с подмогой. Нам нужно только ждать.

– Я вас поняла, – голос Ласе со звоном отразился от стен. – Простите, я хотела бы ещё поспать.

Ласе захлопнула дверь и приникла к ней спиной. Взгляд её судорожно метался по каменной кладке стен и шитым золотом покрывалам, укрывшим сундуки. Она замерла, прислушиваясь к звукам за дверью, и, дождавшись, когда стихнут шаги, бросилась к стоявшему за ширмой сундуку.

– Пина! – Ласе затрясла спящую девушку за плечо, – очнись же, почти рассвело!

Пина кое-как разлепила сонные глаза, села на сундуке и растерянно посмотрела на неё.

– Простите, госпожа. Что произошло?

– Беги скорее за водой для умывания, размочи в ней листья фиалки – и главное, узнай, что задумал мой супруг. Немедленно, Пина! К нам сейчас придут!

Пина, едва вскочив на ноги и на ходу поправляя причёску, понеслась выполнять приказ, и когда через несколько минут в дверь постучал мальчишка-слуга, она уже знала, что нужно отвечать.

Грегори тоже поднялся до рассвета – он долго стоял на стене, наблюдая, как в лагере противника гаснут костры, и пытался разглядеть в темноте ту, кого опасался не увидеть уже никогда.

Когда над горизонтом показался верхний край солнца, молодой лорд обратил свой взгляд во двор и с удивлением обнаружил, как Ласе, размахивая руками, сама руководит строительством, начатым во дворе.

Картина настолько удивила его, что он поспешил спуститься вниз и подойти к ней.

– Я думал, вам тяжело стоять, – произнёс он вместо приветствия, приближаясь к ней.

– Не время думать о боли в животе, – бросила через плечо Ласе и снова принялась раздавать команды ополченцам, которые сооружали мост.

Грегори подошёл к ней вплотную и остановился у неё за плечом.

– Нам хватит дерева? – спросил он.

Только теперь Ласе посмотрела на него.

– С трудом, – сказала она, – но мы постараемся использовать всё, что есть. Если потребуется – пустим в ход мебель.

– Вы знаете, что я хочу сделать?

– Догадываюсь, – ответила Ласе и уже целиком повернулась к нему. – Мне не нравится мысль о том, что вы можете погибнуть, Грегори. Обещайте, что вернётесь живым.

– Я не могу. Это война.

– Ах, бросьте. Всё зависит от вас.

– Не думал, что вас так заботит моя судьба. Если вы не одобряете вылазку – зачем помогаете делать мост?

– Я уже говорила вам, – Ласе подошла настолько близко к нему, насколько это было возможно, так что запах фиалки, исходивший от неё, коснулся его ноздрей. Этот тонкий аромат неожиданной свежей струёй ворвался в его мир, состоящий сейчас из мрачных мыслей и ожидания горьких вестей. – Я на вашей стороне. Надеюсь, и вы когда-нибудь окажетесь на моей.

Грегори кивнул, принимая ответ. Ласе помешкала секунду и коснулась поцелуем его губ, – а затем шепнула, мгновенно отстраняясь:

– Пусть небо вас сбережёт.

Впрочем, осуществиться планам Грегори не было суждено. Едва зазвонили на капелле колокола, и выжившие рыцари строем встали напротив пролома в стене, как со стороны ворот послышался крик, возвещавший о том, что к воротам приближается всадник с белым флагом в руках.

Грегори, готовый перекинуть мост через ров, остановил команду на полуслове и, подав лучникам на стенах знак держать оборону, прокричал:

– Открыть ворота!

Всадник пересёк мост. Шлема на нём не было, но тунику украшал герб Элиотов, и в лицо его в замке никто не знал.

– Мой господин, Эллер Элиот, просит о передышке и шлёт Вам письмо!

Грегори вырвал свиток из протянутых вперёд рук и стремительно прочитал:

«Я, Эллер из Элиотов, лорд… и младший брат…»

Грегори пропустил титулы, которые не говорили ему ничего, и перешёл к сути:

«…вчера наравне с другими пленниками в мои руки попал человек, который называет себя сенешалем замка Бро. Его фамилия, впрочем, говорит о другом – я знаю его как Милдрет из Элиотов, близкую родственницу мне и моему лорду. Если вы, лорд Вьепон, желаете поговорить о судьбе этого человека, оставьте оружие и в полдень приезжайте в шатёр, установленный против откидного моста.

Не опасайтесь предательства – я знаю законы рыцарства, к тому же сейчас думаю о вашей жизни или смерти меньше всего.

С почтением, Эллер Элиот».

Грегори быстро смотал свиток и бросил взгляд сначала через левое плечо, где стояла Ласе, затем через правое, откуда выжидающе смотрел на него сэр Артур.

– Чего они хотят? – сэр Артур первым не выдержал воцарившейся тишины.

– Пока ничего, – сказал Грегори, – приглашают меня для переговоров в шатёр.

Ласе сжала кулаки.

– Это плохая идея, мой лорд, – выразил их общее мнение сэр Артур.

Грегори отвернулся. Ни от кого из присутствующих стоящего совета ждать не приходилось. Он опустил голову и потёр глаза. Сейчас ему не хватало Милдрет как никогда.

– Передайте, – произнёс он наконец, обращаясь к гонцу, – пусть ждёт.

Несколько часов спокойствия в любом случае давали передышку, которая была нужна всем. Кто-то перевязывал раны, кто-то чистил оружие и выправлял доспех.

Ласе устроилась в общем зале в небольшой нише из гобеленов и поджидала, когда появится Грегори, но тот скрылся в спальне и, похоже, использовал несколько освободившихся часов для сна.

Ласе и саму начинало клонить в дрёму. Все её служанки хлопотали сейчас с ранеными, и только Пину она оставила при себе – впрочем, устав от пустых вздохов, отправила восвояси и её.

Веки Ласе почти сомкнулись, когда она услышала голос сэра Артура:

– Почему вы не сделали так, как я вам сказал?

Ласе мгновенно выпрямилась и сосредоточила взгляд на нём.

– А вы ожидали, что я предам супруга ради вас?

Сэр Артур подошёл ближе и произнёс уже куда тише, как будто опасаясь, что за гобеленами может кто-то быть.

– Я полагал, вы так же не хотите, чтобы в замок вернулся этот скотт, как и я.

Ласе пожала плечами.

– Последнее время он не очень-то и мешает мне. Хватает других забот. А вот потерять супруга я абсолютно не хочу, в этом вы правы. Но иногда, чтобы не потерять, стоит рискнуть.

Сэр Артур прищурился, пытаясь определить по её взгляду, что из сказанного правда, а что ложь.

– В любом случае, – сказал он и, оглядевшись по сторонам, опустился на одно колено перед Ласе, – я хочу, чтобы вы знали. Если с вашим супругом что-то случится, я всегда готов позаботиться о вас.

Ласе вздрогнула, и глаза её расширились, на секунду ей показалось, что начинает сбываться то, о чём она уже перестала мечтать, но всё же она не отчаялась ещё настолько, чтобы целиком погрузиться в мечты.

– Что вы делаете, – шепнула она. – Встаньте! И без того достаточно толков о том, чей ребёнок у меня внутри!

– Когда станет ясно, что Данстан погиб, – прошептал Артур, наклоняясь к ней, – никого уже не будет волновать этот вопрос. А я, со своей стороны, сделаю всё, чтобы эти толки прекратить.

Сэр Артур поймал её кисть и попытался поднести к губам, но Ласе тут же вырвала ладонь.

– Не пойму, чего вы хотите от меня, но пока мне кажется, что моей смерти! Оставьте меня немедленно, поговорим потом!

– Когда?

– Когда родится наследник, раньше я не подпущу к себе никого из мужчин.

Сэр Артур склонил голову и улыбнулся краешком губ.

– Меня восхищает ваше благоразумие. Вы куда больше подходите, чтобы управлять замком, чем ваш муж.

Ласе отвернулась, делая вид, что не слышит его, однако щёки её зарделись, подтверждая, что лесть попала в цель.

Артур поднялся, поклонился напоследок и наконец покинул её.

Грегори пересёк мост, ведущий в лагерь противника, в назначенное время. Он в самом деле пытался немного выспаться, но уснуть так и не смог. Незадолго до полудня он приказал Артуру и ещё двоим рыцарям сопроводить его, но уже у полога, ведущего в шатёр Эллера Элиота, двое шотландцев преградили им путь.

– Приказано явиться без оружия, – сказал он.

Грегори торговаться не хотел.

– Могу я взять с собой доверенное лицо? – спросил он.

Шотландец кивнул.

– Кого-то одного.

Скрепя сердце, Грегори вынул меч и передал его в руки шотландцу, а затем то же самое приказал сделать Артуру, и вместе они вошли в шатёр.

Секунду глаза Грегори привыкали к полумраку, а затем он смог рассмотреть несколько сундуков, стоявших внутри – все они были покрыты шкурами. Два были сложены один на другой и служили столом. Ещё на двух сидели люди.

Первым из них был, видимо, Эллер Элиот. Он был ещё довольно молод, лицо его было чисто выбрито, а медного цвета волосы слегка завивались и потому казались растрёпанными.

Одет он был вполне по-английски, хотя и без той роскоши, что в последние годы преобладала при дворе. Доспех его покрывала туника с гербом клана Элиотов.

Переведя взгляд на второго, Грегори замер и с трудом подавил вздох облегчения. Артур же, стоявший у лорда за спиной, стиснул кулаки и прищурился, тоже не в силах поверить своим глазам.

– Милдрет… – прошептал Грегори одними губами, и когда та кивнула в ответ, произнёс уже громче, для всех. – Я рад, что с вами всё в порядке, сэр Данстан.

– Сэр Данстан, – Эллер хмыкнул. – Я бы и не поверил, если бы не услышал сам.

– Почему нет? – Милдрет резко повернула голову к нему.

Эллер пожал плечами.

– Шотландец на службе у англичан… – с насмешкой произнёс он.

– Мало ли норманнов служат Элиотам? Сам-то ты, Эллер, разве не на четверть норманн?

Эллер прокашлялся, и Милдрет тут же замолкла.

Оглядев её внимательно ещё раз, Грегори сделал вывод, что та не только жива, но и вполне здорова, хотя лицо Милдрет и украшало несколько царапин, а на запястьях от верёвок остались красноватые следы.

– Если вы удостоверились, что я не собираюсь вас предавать, – произнёс Эллер Элиот, – то, может быть, ваш спутник всё же покинет нас, и мы поговорим втроём?

– Я доверяю ему! – возмутился было Грегори, но тут же наткнулся на предостерегающий взгляд Милдрет и замолк. – Ладно, – сдался он, – сэр Артур, подождите меня снаружи. Кажется, наш противник в самом деле не собирается нас обманывать.

Скрипя зубами, сэр Артур поклонился и покинул шатёр, а Эллер указал Грегори на последний пустовавший сундук и, поставив перед ним кубок, наполнил его вином.

Грегори сделал глоток и повернулся к Милдрет

– Как это всё понимать? Я думал, уже не увижу тебя живой.

Милдрет улыбнулась краешком губ.

– Простите, мой лорд, – в глазах её блеснула искорка, откликнувшаяся в сердце Грегори теплом. – Но, – она тут же стала серьёзной, – я бы хотела предупредить на будущее, – она наклонилась ближе к Грегори, будто опасаясь, что её могут подслушать, – что сэру Артуру я не стала бы доверять.

Грегори внимательно посмотрел на неё, вопрос вертелся на языке, но Грегори не стал его задавать. Вместо этого он повернулся к Эллеру и произнёс:

– Вы позвали меня, чтобы потребовать выкуп. Что вы хотите за неё?

– Замок.

Секунду царила тишина, а затем Грегори холодно рассмеялся.

– Целый замок за одного человека? К тому же, это уже не мой феод.

– Во-первых, – Эллер взял в руки собственный кубок и поболтал вино, заставляя осадок раствориться в нём, – этот замок никогда не принадлежал вам. Это земля Армстронгов, и мой лорд – сын леди Иннис Армстронг, по праву наследования желает вернуть его себе.

– Что ещё?

– Во-вторых, – продолжил Эллер, – очевидно, что два замка вам не хватит сил удержать, и в действительности вопрос стоит о том, какой замок вы потеряете – Лиддел или Бро.

– Это ты ему сказала? – Грегори бросил быстрый взгляд на Милдрет, но та покачала головой.

– Это очевидно каждому, кто хоть что-то смыслит в войне, – перебил его Эллер. – У вас так мало сил, что вы были вынуждены сосредоточить их на одной стене – а теперь у вас и вовсе нет стены. Вы могли бы продержаться довольно долго, если бы не наш таран.

– А что, если к нам скоро подоспеет подмога? – Грегори улыбнулся.

– Думаю, вы не говорили бы подобного мне, если бы были уверены, что она придёт.

Грегори поджал губы и промолчал.

– Кроме того не от меня зависит, ставить это условие или нет. Так хочет мой лорд Брайс.

Грегори облизнул губы.

– Вы же понимаете… – начал было он и замолк, бросив взор на Милдрет. Та молча слушала и не вмешивалась в разговор.

– Так хочет мой лорд, – повторил Эллер. – У меня же другое предложение, которое тоже может по-своему вас заинтересовать. Мне оно кажется куда более жизнеспособным.

– Я вас слушаю, – Грегори выпрямился и посмотрел на него.

– Вы знаете, кому приходится дочерью ваша… ваш сенешаль?

Грегори покачал головой.

– Были слухи… – сказал он и бросил на Милдрет ещё один взгляд, – но когда мы вели переговоры в прошлый раз, отец не признал её.

– Лорд Брайс – не её отец, он её брат, – Эллер сделал глоток вина и покатал его на языке, – у Брайса нет детей. И потому мне может быть интересен ваш сенешаль.

Грегори посмотрел на Милдрет, пытаясь понять, что думает о происходящем она, но Милдрет отвела взгляд.

– Мы можем окончить этот разговор, – сказал Эллер тем временем. – Я отведу войска от стен вашего замка и пообещаю, что мы не вернёмся в этом году. Не сомневайтесь, слово я сдержу. Даже если остаток войск вы направите на подмогу замку Лиддел, я не попытаюсь вам помешать.

– Но за это? – Грегори поднял бровь.

– В обмен на это я хочу ответное обещание. Милдрет уедет со мной, и вы не будете пытаться её вернуть.

Грегори облизнул губы.

– Почему вы спрашиваете об этом меня? – спросил он после паузы, – Милдрет уже у вас в руках.

– Я знаю, что она выполняла обязанности вашего оруженосца и, понимая, что иногда это… почти братская связь. Я хочу быть уверен в том, что вы не станете преследовать меня и мешать. Потому и вызвал вас – сказать, что она поедет со мной не как пленница, но как сестра, вернувшаяся в родной дом.

Грегори опустил глаза и какое-то время разглядывал рисунок на гобелене, покрывавшем стол. Отчаяние накатило на него тяжёлое, как доспех, и сдавило грудь кожаным ремнём.

– Я хочу поговорить с ней наедине, – сказал он наконец. – Хочу знать, что думает она.

Эллер кивнул.

– Я выйду и распоряжусь, чтобы нам приготовили обед, – шотландец поднялся и двинулся к выходу из шатра.

Грегори и Милдрет остались вдвоём.

Несколько долгих секунд Грегори не решался поднять глаза.

Затем щеки его коснулась ладонь – кожа на ней была сухой, но само прикосновение дышало нежностью, и тут же Грегори перехватил её, накрыл своей рукой и сильнее прижал к щеке.

– Ты хочешь уехать с ним? – спросил он, поднимая взгляд и вглядываясь Милдрет в глаза.

Милдрет молчала, и, как ни старался, Грегори не мог прочесть её взгляд.

Глава 49

– Зачем ты нужна ему? – спросил Грегори, не выдержав повисшей в воздухе тишины, и Милдрет отвела взгляд.

– Я дочь Брайнена Элиота.

Грегори крепче стиснул её ладонь, заставляя заглянуть себе в глаза.

– Это я знаю, Милдрет. Но ты никогда раньше их не интересовала, разве не так?

Милдрет повела плечом, но взгляда так и не подняла.

– Отчасти так, – сказала она медленно. – Видишь ли, Брайнен признал двоих детей.

– И потом пожалел об этом.

– Не совсем, да это и не важно сейчас. Он решил вернуть меня в монастырь, когда стал уверен в том, что у него родится новый наследник, законный и полностью послушный ему – Брайс мог дать ему одно из этих условий, я – другое, но новый сын давал всё, – Милдрет облизнула губы, – Кормак умер, не прожив и трёх дней. А спустя ещё несколько дней умер и отец. Это случилось, когда…

– Когда тебя отослали из дома.

– Да. Когда единственным наследником остался Брайс.

– Милдрет?

Милдрет молчала.

– Что значит – единственным наследником?

– Ну… Если я жива, то получается, что наследников двое. А в последнем завещании отец назвал меня.

Милдрет наконец подняла взгляд и заглянула Грегори в глаза.

– Он признал нас обоих как своих детей, но титул завещал мне, и завещание было оглашено перед приближёнными… Отец Эллера и другие братья Брайнена слышали его. Но теперь бумаги… нет. И только свидетельства старших клана могут подтвердить моё право на власть, – Милдрет ненадолго замолкла. – Впрочем, некоторые из них готовы его дать.

Грегори продолжал молча смотреть на неё, и Милдрет тоже замолкла, ожидая, когда тот выскажет свои мысли вслух.

– Ты – наследница? – спросил Грегори после долгой минуты тишины.

Милдрет снова отвела взгляд.

– Не совсем, – поправила она. – Скорее, я кандидатка в наследники, если погибнет Брайс. Но есть те, кто хотел бы меня поддержать.

– Я думал, ты просто… внебрачная дочь.

– Я – просто внебрачная дочь.

– И ты всё это время жила в нашем доме как… слуга? Позволяла унижать себя? Позволяла Генриху…

– Грегори! – Милдрет дёрнула его за руку, заставляя сосредоточить на себе взгляд. – Я не хотела бы об этом вспоминать. Если ты помнишь, всё это началось после того, как моя родня отказалась от меня. Так что я не уверена, кого должна винить – Генриха или тех, кому было на меня наплевать.

Грегори опустил взгляд, и рука его, до тех пор сжимавшая пальцы Милдрет, ослабла.

– Но теперь ты, очевидно, захочешь отомстить тем, кто тебя предал, – он замолк и прикрыл глаза, – я бы захотел. Так что я могу тебя понять.

– Теперь, – произнесла Милдрет после долгой паузы, – я бы больше всего хотела остаться с тобой.

– Но?..

– Для меня вопрос в том, готов ли ты рискнуть замком Бро.

Грегори открыл глаза, но продолжал лишь молча смотреть на неё.

– Выкуп, который он требует – непомерно велик, я понимаю это, – продолжила Милдрет.

– Да, – тихо произнёс Грегори.

– О том, сколько у нас сил, не будем говорить. Полагаю, не больше, чем было вчера.

– Мы ждём подмоги, – упрямо произнёс Грегори.

– Позволь мне поговорить с Эллером, – попросила Милдрет. – Он мой старый друг. Возможно, я смогу объяснить ему всё.

– Когда речь заходит о власти – дружба не имеет силы, Милдрет.

– И тем не менее. Мы могли бы найти компромисс. Меня интересует лишь твоё согласие. До какого предела я могу торговаться с ним?

– Любой выкуп золотом.

– Я не о том… – Милдрет на секунду прикрыла глаза, – может случиться так, что мне всё-таки придётся уехать потом. Я постараюсь этого избежать, но…

Грегори усмехнулся чуть слышно.

– Я был уже уверен, что не увижу тебя никогда. Сейчас меня мало интересует, что будет через десять лет.

Милдрет молча кивнула.

– Не будем говорить больше ни о чём, – сказала она, и Грегори тоже подтвердил своё согласие кивком, понимая, что пологи шатра легко пропускают звук.

Они просто сидели, продолжая смотреть друг на друга и стараясь запечатлеть в памяти каждую чёрточку на лице другого на случай, если больше не увидятся никогда. А потом полог отошёл в сторону, и Эллер появился в проёме.

– К чему вы пришли? – спросил он.

– Теперь мне нужно поговорить с тобой, – сказала Милдрет, поднимаясь и кивая Эллеру. Тот отвесил в сторону Грегори лёгкий поклон.

– Вам принесут ещё вина, – пообещал он и вместе с Милдрет скрылся за пологом шатра.

Они миновали кострища, оставшиеся со вчерашнего дня, и остановились у самого края лагеря. Замок вздымался теперь у них за спиной, а напротив расстилалась бескрайняя гладь равнины. Где-то там, на краю горизонта, едва виднелись контуры последних пограничных гарнизонов, а дальше – оставаясь такой же зелёной – бесконечная гладь превращалась в Шотландию.

– Странно, – сказала Милдрет, – глядя на эту траву, трудно представить, что она разделяет врагов.

Эллер помолчал.

– Честно говоря, – сказал он. – Для меня твой брат – куда более простой и понятный враг, чем англичане, прячущиеся в своих крепостях за десятки миль от нас. Если бы не он, этим летом никто бы не погиб.

Милдрет усмехнулась.

– Если бы не он – обнаружился бы кто-то другой, кто нашёл бы, за что отомстить.

– Это так, – признал Эллер и повернулся к ней. – Что ты решила?

Милдрет тоже перевела на него взгляд.

– Тебе ведь ничем не поможет наследница, которую ты привёз силой.

– Ну, почему… – Эллер усмехнулся, – кому править – найдётся и без тебя. Но мне всё же не хотелось бы видеть тебя врагом.

Милдрет поджала губы.

– Я иногда пыталась понять… – сказала она, снова вглядываясь вдаль, – где мне было бы хуже – в замке Карлевелок или в замке Бро… —она помолчала какое-то время, прежде чем продолжить: – А ещё я порой думала: хотела бы я вернуться туда? Но, похоже, выбирать мне снова не придётся, так?

– Там твой дом, Милдрет. Здесь ты была заложницей, а там…

– Я и там была заложницей, Эллер. И буду ей всегда. Будет мой титул звучать как сенешаль или как тан.

– Всё зависит от тебя.

– Да… Грегори тоже говорил так, – Милдрет провела пальцами по волосам, которые ветер трепал, пытаясь унести на северо-восток.

– Ты должна понимать, что если ты не поможешь мне, я просто не в праве снять осаду, как бы ты меня не просила. Брайс не позволит мне.

– Я тебя и не прошу, – перебила его Милдрет. – Я всё понимаю. Здесь всё устроено так же, как у вас.

– У нас, ты хотела сказать?

– Конечно, – Милдрет усмехнулась, – у нас.

«Ведь это «мы» решили оставить побочное дитя на посмеяние врагам», – пронеслось у неё в голове, но вслух она не сказала ничего.

– Я мог бы дать тебе время на раздумья, но не слишком много. Исходом битвы я не могу рисковать.

– Время мне не нужно, – ответила Милдрет, – я хочу сделать ответное предложение.

Эллер поднял бровь.

– Я слушаю.

– Здесь, в Бро, я в куда большей безопасности, чем в Карлевелоке. А в том месте, которое ты называешь «дом», со мной запросто может случиться то же, что случилось с моим новорожденным братом и отцом.

Эллер кивнул, принимая довод.

– Так вот. Я хотела бы остаться здесь, пока жив Брайс. Ты сам можешь решать, объявить ли в Карлевелоке о том, что я жива, или нет. Но полагаю, если объявишь – моя жизнь всё равно окажется под угрозой, а это не нужно ни мне, ни тебе.

– Ты понимаешь, что тогда тебе, возможно, не вернуть свои права десять, двадцать лет? А если у Брайса за это время родится сын?

– Я готова подождать. Если же появятся другие наследники… что ж, это ничуть не лучше того, что мы имеем теперь.

Эллер некоторое время рассматривал её, и с каждой секундой лицо шотландца становилось мрачней.

– Что ж, хорошо, – сказал он наконец. – Но мне нужно от тебя письмо. Хотя бы одно, написанное твоей собственной рукой.

– Что должно быть в нём?

– Мне всё равно. Хотя постой… Подтверди свою дружбу со мной. Поставь сегодняшнюю дату и печать – такую же, как у тебя на груди, – Эллер подцепил кончиком пальца шнурок, на котором висел медальон.

Милдрет кивнула.

– Хорошо.

– Иди в шатёр. Я прикажу принести чернила и перо. И отдам распоряжение – мы уходим домой. Но! – он вдруг развернулся к Милдрет, – если уж так – не ходите в этом году к замку Лиддел. Если Брайс потерпит поражение там – пусть это будет на его совести, а не на моей. Если же победит – значит, так суждено.

Милдрет кивнула и направилась к шатру, где оставила Грегори. Как и было уговорено, она написала письмо, где заверяла Эллера Элиота в вечной дружбе и своей сестринской любви к нему, поставила подпись и закрепила письмо сургучом. А затем они с Грегори в сопровождении напряжённых взглядов своих и чужих рыцарей вернулись в замок, и ворота закрылись за их спинами.

Ночь они провели вместе – глаз не сомкнул никто, и даже витраж не мог отвлечь Милдрет от сладких прикосновений лорда, от губ Грегори, скользивших по её животу – и рассвет они встретили тоже вместе, как встречали его прошлой зимой.

Когда же начало светать, Грегори и Милдрет вместе поднялись на сторожевую площадку и увидели, что под стенами замка уже нет ни кострищ, ни вражеских шатров.

Закончилось лето, и осень подступила к стенам замка Бро.

Едва первые листья закружились над холмами, поросшими лесом, пришли вести из замка Лиддел: шотландцы отвоевали своё. Из братьев Вьепон не выжил никто.

Грегори воспринял новость спокойно – он давно уже перестал понимать, кем были кузены для него, и тем более не вызывал у молодого лорда любви его дядя Джон.

Впрочем, когда гонец зачитывал письмо, Грегори необыкновенно остро ощутил, что эта смерть – плата за сделку, которую он заключил.

Стена была восстановлена, хотя это стоило немалых денег, а людей за последний год было потеряно столько, что Грегори вовсе не был уверен, что сможет вернуть своё на следующий год.

Летний урожай был вытоптан, и после отхода войска Элиотов какое-то время Седерик предостерегал лорда о том, что могут начаться волнения среди крестьян – но Грегори удалось договориться с Воробьём, и бунта так и не произошло.

А в октябре, когда начались дожди, и все снова разбрелись по тёплым местам, за два часа до рассвета Азэлинду разбудил стук в дверь.

– Леди рожает! – выдохнула Пина громким шепотом и тут же огляделась по сторонам.

Азэлинда скрылась за дверью, торопливо собрала мешочки с травами, которые могли бы облегчить боль, и бросилась вслед за служанкой к башне Ласе.

Роды длились недолго, но едва ребёнок появился на свет, Азэлинда склонилась к Ласе и шепнула пару слов. Лицо девушки мгновенно прояснилось, как будто она перестала чувствовать боль, и Ласе твёрдо приказала:

– Запереть двери. Не впускать никого.

Служанки бросились исполнять приказ, а Азэлинда спросила уже громче.

– Вы помните, что обещали мне?

Ласе затравленно посмотрела на неё.

– Не бойтесь, – поспешила успокоить её Азэлинда, – я не ведьма и не ем детей.

– Да хоть в болоте её утопи! – выкрикнула Ласе и, отвернувшись к стене, расплакалась. У неё родилась дочь.

Глава 50

Когда в четвертый раз с начала правления лорда Грегори Вьепона деревья на холмах Камбрии покрылись листвой, когда миновала третья зима, и все обитатели замка успели порядком забыть правление прошлого лорда, восстание крестьян и жестокую войну с Шотландией, погубившую трёх рыцарей из рода Вьепон, во двор замка, звеня бубнами и литаврами въехала ярмарка с акробатами и торговцами, гадалками и бродячими музыкантами.

За три года замок Бро оброс посадом, и люди из окрестных земель всё чаще селились вблизи его стен. Дорога, ведущая в замок Эплби, стала безопасней, и путешественники предпочитали её всем другим. Зная об этом, заезжие торговцы выбрали именно замок Бро.

На конец дня был назначен пир, где все домочадцы должны были встретиться за одним столом.

Леди Ласе, оправившаяся от горя и смирившаяся с участью нелюбимой жены, прохаживалась между рядов, выбирая ткани для нового платья и украшения тонкой работы, привезённые с материка.

До сих пор ей снилась та ночь, когда на глазах у неё Азэлинда, всегда казавшаяся Ласе безобидной деревенской старухой, опускала в ледяную воду её малышку и шептала над маленькой леди Вьепон страшные слова:

«В день, когда две ветви древа срастутся в один ствол, сбудется обещание, и камни вернутся к своим господам».

Ласе не знала точно, чем так пугали её эти слова – быть может, дело было вовсе и не в словах, а сама ночь, полная луна и крики диких сов так действовали на неё, не боявшуюся ничего и никогда.

Впрочем, с каждым месяцем сны появлялись всё реже, и всё больше Ласе волновали другие дела.

Грегори напрочь забыл о ней, предоставив самой себе, и хотя Ласе по-прежнему не чувствовала себя спокойно, не имея сына, в остальном жизнь её складывалась так, как представлялось ей всегда: среди множества рыцарей, обитавших в замке, она оказалась единственной красивой и молодой дамой, и самый знатный из рыцарей, сэр Артур, давно уже принёс ей клятву на мече.

Сэр Артур тоже не обошёл ярмарку стороной. Он бродил по рядам, где выставлялись лошадиная сбруя, доспехи и мечи, и неторопливо выбирал оружие по себе.

Замковый капеллан стоял в сторонке от общего шумного веселья и, неодобрительно поглядывая на гадалок, расположивших у края ярмарки свои шатры, то и дело поцыкивал на них.

– Что? – спросила Азэлинда, незаметно подкравшись к нему из-за спины. – Боишься, старый дурак?

Капеллан фыркнул и с трудом сдержался, чтобы не отвесить дурной бабе подзатыльник.

– Не место в благочестивом замке ни тебе, ни твоим колдунам.

– Ой-ли, – усмехнулась Азэлинда, – будто ты бы справился тут без меня. Будто сам принимал бы роды у знатных дам и перевязывал гнойные раны у рыцарей после боя.

Капеллан фыркнул и не стал на её слова отвечать. Взгляд его сосредоточился на двух молодых господах, тоже стоявших поодаль от рядов.

– Тебе ничего не нравится? – Грегори подошёл к Милдрет со спины и опустил руку ей на плечо.

Милдрет едва заметно улыбнулась и, откинув голову назад, потёрлась о щёку сюзерена виском.

– Не могу выбирать, когда ты так смотришь на меня.

– Я? – Грегори поднял брови. Свободная рука его скользнула по спине Милдрет, пробуждая во всём теле возлюбленной сладкую дрожь. – А ты боишься, что я увижу лишнее? Тебе есть, что от меня скрывать?

– Есть, – улыбка Милдрет стала шире. – Я хотела подобрать для тебя подарок. Ты последнее время сам не свой.

Грегори в самом деле помрачнел, услышав её слова.

– Я не хочу говорить об этом сейчас, – отрезал он.

– Хорошо, – улыбка Милдрет чуть заметно угасла, и сама она с трудом подавила вздох.

– Пойдём, – Грегори подтолкнул её в плечо.

– Куда? – спросила Милдрет уже на ходу.

– Выберем что-нибудь для тебя.

Они слились с толпой, оставив наблюдателей и завистников недовольно вздыхать в стороне, прошли по рядам, изучая самоцветы и кожаные изделия, сбрую и доспехи.

Грегори выбрал Милдрет пояс, изукрашенный изумрудами, и когда они уже удалялись от лавки, шепнул ей на ухо, что этим поясом хочет привязать её к себе навсегда.

– Только к себе и только навсегда? – поинтересовалась Милдрет, бросив на него смеющийся взгляд.

– Я рассмотрю и другой вариант, – шепнул Грегори в ответ.

Милдрет же выбрала для Грегори ножны, обтянутые чёрной кожей и отделанные серебром.

– Чтобы твой меч был всегда готов, – прошептала она, вручая подарок, и Грегори, воровато оглядевшись по сторонам, поучительно хлопнул его пониже спины.

А потом оба поняли, что оказались у шатра гадалки и, подсмеиваясь друг над другом, вошли внутрь.

Женщина, неуловимо напоминавшая Азэлинду, только куда худее и мрачней, сидела за столом и разглядывала хрустальный шар.

– Это всё ерунда, – буркнул Грегори.

– Боишься, что она скажет, что ты собираешься прогнать меня?

– Не шути так, – процедил Грегори шёпотом и, наткнувшись на пристальный взгляд гадалки, мгновенно замолк.

– Нечасто дети враждующих племён приходят ко мне узнать общую судьбу, – произнесла цыганка, поправляя платок и опуская кончики пальцев на шар.

Милдрет хмыкнула.

– А мне начало нравится, – прошептала Милдрет.

– Что нас ожидает? – вслух спросил Грегори, бросая несколько монеток на стол.

– Ты хочешь узнать правду или то, что тебя обрадует? – спросила цыганка, опуская взгляд на их сцепленные в замок пальцы, оказавшиеся напротив монет на столе.

– Правду, – сказала Милдрет, хотя по спине её пробежал холодок.

– Будьте осторожны, – произнесла гадалка, кивая на их ладони, – ваша любовь погубит вас. Это дурная весть.

– Я же говорил, что не надо сюда приходить, – пробормотал Грегори, и гадалка перевела пристальный взгляд на него. – А какая хорошая? —спросил он, уже обращаясь к ней.

– Вы скоро расстанетесь. Твоя любимая забудет тебя. – Милдрет вздрогнула, осознав, что гадалка так легко раскусила её, но та уже продолжала, – И только когда ветви дуба сплетутся вместе, срастутся в один ствол, вы встретитесь вновь. Она вспомнит тебя, когда вы сольётесь в одно – но уже не сможет простить.

– Какая-то белиберда, – бросил Грегори зло, поднимаясь из-за стола, и потянулся к монетам, – я не собираюсь за это платить.

Милдрет тут же перехватила его ладонь.

– Не надо, – тихо сказала она. – Не будьте мелочным, мой господин.

Гадалка перевела взгляд на неё и улыбнулась гнилозубым ртом.

– Но когда ты вспомнишь всё, ты наконец обретёшь себя.

Они выбрались наружу из шатра и почувствовали, как холодный воздух весенней свежестью ударил им в лицо.

– Не надо было приходить, – упрямо сказал Грегори.

– Да. Только деньги потратили зря, – Милдрет усмехнулась и, прижавшись к Грегори плечом, шепнула ему на ухо. – Я никогда не забуду тебя. И что бы ни случилось, прощу тебе всё.

Грегори улыбнулся без особой радости.

– Нужно проследить, как проходят приготовления к пиру, – сказал он, отодвигая плечо. – Увидимся вечером. Как всегда.

На пиру показывали фокусы жонглёры, пели заморские баллады заезжие трубадуры, воспевая подвиги английских рыцарей, ушедших в Палестину в поход.

Ни их напевы, ни блюда с дичью, которые выносили один за другим, не радовали Грегори – напротив, лишь навевали на него тоску. Безрадостные мысли о пропавшем отце и погибших братьях терзали его.

И, как и было уговорено, едва гости начали расходиться, Грегори взглядом указал Милдрет на дверь. Та вышла из-за стола и по лестнице стала подниматься на третий этаж.

Грегори выждал некоторое время и, улучив момент, попрощался с гостями, а затем направился следом за ней.

Милдрет ждала его в спальне, разглядывая витраж.

Грегори подошёл к ней со спины и обнял, прижимая к себе.

– Весь день этого ждал, – прошептал он, зарываясь в волосы Милдрет лицом.

Милдрет улыбнулась и, извернувшись, попыталась поймать его губы своими губами.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Грегори толкнул её к кровати, и Милдрет стала отступать, раздеваясь на ходу – пока не рухнула на спину, придавленная к матрасу телом любовника.

Грегори стремительно покрывал поцелуями её горло и уже обнажённые плечи, а Милдрет гладила его по спине и обнимала бёдрами, изо всех сил притискивая к себе.

Потом, когда одежда уже была сброшена на пол, Грегори ронял капли разогретого масла Милдрет на живот, заставляя вздрагивать от каждого касания, и поглаживал раскрытый для него вход. Затем входил внутрь, пристально наблюдая за тем, как тело Милдрет выгибается под его напором, тянется к нему, как навстречу солнцу тянется виноградная лоза – и обнимал её, уставшую, положив голову на плечо.

– Люблю тебя, – прошептал Грегори, переворачиваясь на бок и прижимая Милдрет к себе.

Милдрет провела кончиками пальцев по его щеке и нахмурилась.

– Что происходит, Грегори? Даже сейчас у тебя морщинка между бровей.

Грегори попытался улыбнуться, но не смог. Некоторое время Милдрет пристально вглядывалась в его лицо, а затем Грегори вздохнул и сдался.

– Мне нужен наследник, Милдрет.

Тело Милдрет напряглось в его руках, натянулось струной.

– Я не виноват, что в первый раз родилась дочь.

– Я знаю, – Милдрет сглотнула. – Знаю, что не виноват.

– Но ты всё равно не хочешь, чтобы я провёл с ней ночь.

– Я не хочу, чтобы у неё была власть над тобой, – Милдрет замолкла, не зная, какие ещё подобрать слова.

– Я никогда не полюблю её.

Милдрет спрятала лицо у Грегори на плече.

– Рано или поздно это произойдёт, – продолжил Грегори после нескольких минут тишины. – Мне нужен сын, и лучше, если он родится от неё, чем от кого-то ещё.

– Я поняла, – сказала Милдрет глухо. – Когда ты хочешь начать?

– Не знаю, – Грегори задумчиво провёл кончиками пальцев по её спине, и Милдрет прогнулась, отзываясь на ласку. – Может быть, когда уедут торговцы?

– Я не могу спать без тебя.

Грегори слабо улыбнулся и коснулся губами её виска.

– Это ненадолго, Милдрет. Думаю, нам хватит нескольких раз.

Милдрет поёжилась, но лишь прижалась к нему плотней.

– Уж надеюсь. До сих пор твой меч нас не подводил, – она скользнула по груди любовника рукой и, стиснув его член, провела по нему ладонью, заставляя Грегори зажмуриться от удовольствия. – Но это – только моя ночь.

Впрочем, планам Грегори сбыться было не суждено.

Ещё до окончания ярмарки с центральной площадки раздались звуки рога, и ворота открылись, впуская гонца с гербом Элиотов на груди.

Не пожелав говорить с Артуром, вышедшим ему навстречу, гонец потребовал встречи с лордом или как минимум сенешалем, и Грегори, узнав о незваном госте и о том, кто его послал, приказал пригласить его к себе, в главный зал.

Молча выслушал он содержание письма и, отобрав его у посланца, перечитал несколько раз.

– Вы свободны, – сказал он наконец, – оставайтесь с нами до конца пира, вам предоставят постель и кров. А мне нужно подумать об этих вестях.

– Напомню, что ваша светлость изволили дать слово – три года назад.

– Я помню! – отрезал Грегори. – И я сказал, что по окончании пира мы продолжим разговор.

Когда гонец скрылся за дверью, некоторое время Грегори сидел в одиночестве, сжимая подлокотники трона так, что те начинали хрустеть, а потом приказал прислать Милдрет к себе.

Та вошла в залу через несколько минут.

– Что случилось? – спросила она. – На тебе лица нет.

– Брайс мёртв, – Грегори швырнул ей свиток, и Милдрет с трудом поймала его на лету. – Мои поздравления, леди Элиот.

Глава 51

Милдрет развернула свиток и пробежала глазами по строкам. Затем перечитала медленнее, всё ещё надеясь найти лазейку. Облизнула губы и снова подняла на Грегори глаза.

– Возможно, он оставил сыновей?

– Должно быть и письмо писали его сыновья?

Милдрет подошла ближе к Грегори и попыталась коснуться его плеча, но тот поднялся с трона и отошёл. Смотрел Грегори на гобелен, изображавшего Персифаля у Святой купели – но не на неё.

– Грегори, мы знали, что это произойдёт, – сказала Милдрет вполголоса, подходя к Грегори и снова пытаясь коснуться кончиками пальцев спины.

– Как он посмел умереть сейчас?! – Грегори скинул руку Милдрет и, развернувшись, уставился на неё, будто это она была виновата. – Сколько ему было? Сорок? Пятьдесят?

Милдрет нахмурилась и снова посмотрела на письмо.

– Ему было двадцать или около того. Он был младше меня. Но ты же знаешь, всякое могло произойти… Люди рано умирают на войне…

– Войны сейчас нет! Этот твой Эллер, он обманул тебя!

Милдрет нахмурилась ещё сильнее.

– Не знаю, – честно сказала она, – я не видела его много лет.

– Но если он обманул тебя, значит, и мы можем…

– Грегори! Ты же рыцарь!

Грегори поджал губы и стиснул кулак.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – упрямо сказал он, – из-за того, что какой-то мальчишка не успел наделать сыновей… У меня тоже нет сыновей!

– Вот именно, Грегори! У тебя тоже есть долг, и я смирилась с ним. Так и ты смирись с тем, что у меня есть свой.

– Мой долг не разлучает нас! – злость во взгляде Грегори стала сильней.

– В каком-то смысле. Он заставляет тебя спать с другой.

– Несколько ночей, Милдрет! А ты хочешь… – Грегори сильнее стиснул кулаки, – хочешь оставить меня совсем?

Он отвернулся, скрывая лицо.

– Грегори, – Милдрет подкралась к нему сзади и обхватила руками поперёк живота, смыкая их в замок. – Я не хочу от тебя уезжать. Я люблю тебя… – она приникла к Грегори всем телом и опустила подбородок на плечо, так что щекой прикасалась теперь к его щеке. – Я никогда этого не хотела, – с грустью сказала она. – Я бы лучше осталась твоим оруженосцем, твоим слугой… если нужно – твоей невольницей, – она сглотнула. – Но я дала слово. Слово, которое прекратило войну. И если я нарушу его – они скажут, что ты удерживаешь меня заложницей.

– Пускай говорят! – Грегори плотнее прижал к себе её ладонь. – Пусть приходят! Я убью любого, кто захочет отнять тебя у меня!

– Грегори, – Милдрет улыбнулась, но тут же прикусила губу, чтобы сдержать подступившие к глазам слёзы, – не надо. Ты рискуешь чужими жизнями. А мы вправе рисковать только собой. И… Я всё-таки дала слово, Грегори. Я не смогу быть рыцарем, если нарушу его.

– Все так делают! – пальцы Грегори сжались на её запястье, причиняя боль. – Все нарушают слово, Милдрет! Я приказываю тебе тоже сделать это!

– Ты как ребёнок, – сказала Милдрет совсем тихо, но Грегори услышал.

– Не смей так говорить со мной! – Грегори развернулся и, стиснув её за плечи, несколько секунд смотрел Милдрет в глаза, а потом просто прижал к себе и уткнулся в шею Милдрет лицом. – Я не хочу… не могу тебя потерять… – прошептал он, сжимая её ещё сильней.

– Я тоже не могу без тебя, – Милдрет обняла его и осторожно погладила по спине, а потом стиснула так же сильно и тоже спрятала лицо в его плече.

– Ты обещала, что всегда будешь со мной!

Милдрет закусила губу, не зная, что сказать еще.

– Обещала, что вечно будешь служить мне!

Милдрет молчала.

– Даже когда мы умрём!

– Грегори… – сказала Милдрет всё так же тихо, – дай мне год, хорошо? Может быть, я не так уж и нужна там, а? Может, мне просто нужно принять титул, а править они станут без меня?

Грегори не отвечал, но хватка его немного ослабла, и он погладил Милдрет по плечу, которое только что сжимал.

– Прости меня, – сказал он и чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. – Прости за это всё.

Милдрет покачала головой и прикусила губу.

– Я люблю тебя, – прошептала она, опасаясь, что голос выдаст наполнившую сердце боль.

Грегори улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего – ни радости, ни тепла.

– Я напишу тебе, как только приеду туда, – продолжила Милдрет и коснулась ладонью его щеки. – И ты тоже пиши мне, хорошо? Всё время пиши.

Грегори кивнул и только теперь отпустил её.

– Я буду ждать, Милдрет. Если ты не вернёшься, я соберу войско и сам приду за тобой.

Милдрет улыбнулась краешком рта.

– Хорошо, – тихо сказала она и, в последний раз коснувшись губ Грегори своими губами, пошла прочь.

Грегори стоял и смотрел ей вслед, думая о том, как много между ними ещё не сбылось. Как много поцелуев могло ещё быть, но не произошло. Как много прикосновений должно было быть впереди, но…

На секунду ему показалось, что он видит Милдрет в последний раз, и Грегори с трудом удержался, чтобы не окликнуть её, не задержать – пусть даже силой – наплевав на всё. Но он тут же напомнил себе, что это всего лишь год.

Все оставшиеся ярмарочные дни Грегори был сам не свой. Он не мог сосредоточиться ни на чём, и ничто не доставляло ему радости.

Когда же наутро после окончания пиров Ласе явилась к нему на приём и с поклоном спросила, может ли теперь сэр Артур рассчитывать на место сенешаля, Грегори едва пинками не выгнал её вон.

– Почему ты спрашиваешь за него? – вместо этого поинтересовался он.

– Он наиболее опытный из твоих рыцарей, – Ласе отвела взгляд, а потом снова решительно посмотрела на Грегори. – И уж точно он ладит с рыцарями лучше, чем Данстан!

Грегори стиснул пальцы в кулак.

– Что тебе за дело до этого? – он наклонился вперёд, но Ласе и не думала отступать, надув полные губы, она упрямо смотрела на него.

– Я – хозяйка замка! – сказала она.

Грегори расхохотался, а, отсмеявшись, ответил.

– Ты бесплодная старая дева, Ласе. От тебя требовалось только родить мне наследника, но ты даже этого не смогла!

– Но ты!.. – Ласе замолкла на полуслове, покосившись на шпалеры, с двух сторон ограничивавшие проход. – Отлично, – процедила она. —Значит, самое время нам решить этот вопрос.

– Уходи. И больше не проси меня за него.

– Я приду к тебе ночью.

– Поговорим об этом потом.

И ночью он так и не пустил её, как не пустил и в следующую ночь. Намерение, которое ещё несколько дней назад казалось ему таким простым и легко осуществимым, теперь оказалось за пределами того, на что он был готов.

Ему мучительно не хватало Милдрет, не только в постели, но и просто за плечом. Грегори начинало казаться, что его первая брачная ночь могла пройти только так, как он и провёл её – Милдрет должна была быть рядом, Милдрет должна была знать всё, чтобы ни капли сомнения, ни дюйма тени не пролегло между ними и не было никаких тайн.

Все вечера Грегори проводил в одиночестве, стоя на сторожевой площадке и глядя на северо-восток. День за днём он ждал письма, и спустя три недели письмо в самом деле пришло – гонец прискакал со стороны Шотландии и привёз в клетке белого голубя, к лапке которого была привязана красная ленточка, удерживавшая свиток.

«Их было двое, – писала Милдрет. – Они родились вместе и всегда были одним. И сколько бы времени ни прошло, если ты пустишь своего голубя из клетки, он вернётся к голубке – той, что ждёт его здесь. Он всегда найдёт свою любовь».

Грегори улыбнулся и сморгнул слёзы. Он снова закрыл клетку и, приказав позаботиться о гонце, отправился к себе, писать ответное письмо.

«Сколько бы времени ни прошло», – написал он и запнулся, понимая, что не может сказать больше, чем сказал бы лорд английского замка своему преданному слуге, потому что не известно, что может произойти с письмом. Несколько минут он сидел неподвижно, а затем снова взялся за перо:

«Сколько бы времени ни прошло – связь между нашими замками, надеюсь, не ослабнет никогда. Сейчас она так же крепка, как и месяц назад. Я благодарен тебе за все те годы, что ты служил мне, и всегда ты будешь мне дороже, чем брат. Мои стены всегда будут рады впустить тебя. И я надеюсь, что однажды ты вернёшься назад.

Спасибо тебе за подарок, брат».

Грегори свернул письмо и, позвав мальчишку-слугу, вручил свиток ему.

– Передай гонцу, – сказал он. – Потеряешь – убью.

Мальчишка кивнул, поклонился и бросился исполнять приказ.

Нет, у Брайса не осталось сыновей.

Милдрет поняла это, едва прибыв в замок Карлевелок, настолько отличный, и в то же время неуловимо похожий на ставший ей родным Бро.

Милдрет удивилась этой мысли всего на секунду – долгие годы она думала, что её дом здесь, но теперь уже сами эти мысли казались далёкими и глупыми. Дом был там, где остались руки Грегори и его губы. И если когда-нибудь у Милдрет и была семья, то только одного человека она могла бы причислить к ней.

Её встречали как героя, как потерянную королеву – незнакомые люди улыбались ей и пытались припомнить что-то, что было давным-давно, и уже много лет как истёрлось из памяти самой Милдрет.

Всё, что она помнила об Элиотах, это то, что они бросили её.

– Как умер Брайс? – спросила Милдрет у Эллера, но тот почему-то отвёл взгляд.

– Скоропостижно скончался от неизлечимой болезни, – сказал равнодушно он. – Такое бывает с теми, кто незаконно занимает трон.

Милдрет закрыла глаза. О таких болезнях она достаточно знала, и даже сама едва не стала разносчицей одной из них несколько лет назад.

– Дети у него были?

Эллер покачал головой. Впрочем, Милдрет ещё надеялась получше разведать этот вопрос.

Она не собиралась оставаться надолго в этом замке, где всё казалось ей чужим. Каждое утро Милдрет, просыпаясь, не могла узнать стены и потолок над головой. И снова ей стали сниться сны – теперь уже тонущие в рассветной дымке стены замка Бро и одно-единственное любимое лицо. Милдрет точно помнила, откуда открывался такой обзор – с того холма, где они с Грегори всего дважды были вдвоём.

– Я люблю тебя, – шептала она каждое утро, прежде чем окончательно проснуться и погрузиться в будничные дела, которыми всегда занималась как Леди замка Карлевелок.

Мальчишка – всё тот же, что и в замке Бро – подавал ей воду в серебряном ведёрке, и Милдрет плескала ею себе в лицо. Служанка помогала ей одеться, и каждую секунду, пока пальцы её касались тела Милдрет, она думала о том, как хотела бы, чтобы это были руки Грегори, а не кого-то ещё.

«Люблю тебя…» – продолжало мерцать в её сознании весь день, пока она рассматривала жалобы и раздавала приказы, мало чем отличавшиеся от тех, что она слышала, стоя у Грегори за плечом. И всё так же стояли перед мысленным взором Милдрет чёрные глаза и улыбка, чуть скошенная на один бок.

«Я никогда не перестану тебя любить».

Она несколько раз переписывала письмо, которое собиралась отправить Грегори, но тут же сжигала его. Всё было не то.

А потом заезжий торговец показал ей двух голубей. «Если выпустить одного на волю, сколько бы он ни кружил – обязательно вернётся к своей паре» – сказал тот. И Милдрет поняла, что именно это – оно. Она купила голубей и, разделив их, приказала гонцу отвести одного в замок Бро.

Езды до замка было не больше недели, но Милдрет безуспешно ждала ответных вестей. Гонец вернулся и покачал головой.

Милдрет стиснула кулаки, жалея, что не может расспросить ни о чём.

– Что он сказал? – спросила она, но гонец лишь развёл руками.

– Ничего.

Милдрет прогнала всех и остаток дня провела в одиночестве у себя. К утру она написала новое письмо и опять вручила его гонцу, и снова ждала, что придёт ответ – любой, даже если в нём будет значиться: «Не пиши мне больше никогда».

Но ответа не было. И гонец снова вернулся с пустыми руками.

Милдрет написала ещё раз, и ещё. Она сменила гонца и продолжала посылать письмо за письмом, но ответа не было.

Наступила зима и снова сменилась весной.

Всё вокруг казалось Милдрет серым и пустым, а стены замка, принадлежавшего ей, выглядели тюрьмой – в сто раз более прочной, чем башня, в которой они жили с Грегори вдвоём.

Милдрет обещала себе, что она всё равно сдержит слово, которое дала Грегори год назад. Она уже заводила с Эллером разговор о том, что не так уж и нужна здесь. Поначалу Эллер противился, убеждал её в том, что в Англии опасно и она может уже не вернуться назад – но потом сдался, и, в конце концов, сказал:

– Вам нужно будет позаботиться о поводе. И я надеюсь, вы собираетесь возвратиться назад.

Милдрет ответила:

– Хорошо.

Но из замка Бро по-прежнему не было вестей.

Когда сошёл снег, Милдрет достала из клетки голубку, которую всё это время берегла, и привязала к её лапке последнее письмо:

«Я люблю тебя, мой лорд. Дай мне хоть какой-то знак. Или с войском придётся вернуться мне».

Она поцеловала голубку и выпустила за окно, но сколько ни ждала, ответа так и не пришло.

Глава 52

Милдрет сидела в центральном зале напротив камина и слушала протяжную песню кланового барда Лаклана под плачущие звуки волынки.

По-гэльски она не понимала ни слова и не пыталась этого скрывать – почти все в замке говорили и по-английски, и по-французски, и только старые баллады продолжали петься на древнем языке.

Карлевелок вообще представлял собой странную смесь северных обычаев в оправе из норманнских стен и английских разговоров: здесь не было суровых и гордых рыцарей, не подпускавших к себе и на милю никого из простых людей, да и вообще Милдрет оказалась единственной, кто прошёл рыцарское посвящение – но сама она предпочитала лишний раз об этом не говорить, чтобы не вспоминать, кто и как её посвящал.

Постепенно забывались суровые, пропитанные влагой стены замка Бро, где ей пришлось пережить немало одиночества и унижений.

Здесь не было ничего такого. И хотя Эллер с самого начала дал понять, что Милдрет нужна в первую очередь как та, кто не станет мешать совету старейшин, никто не относился к ней как к чужой и никто не упоминал о том, как именно она взошла на престол.

Общаться с родными, казалось, было легко – куда легче, чем Милдрет привыкла себе позволять. С ней говорили как с сестрой те, кого она почти что не знала, а сама она оставалась серьёзна и молчалива, потому что каждое прикосновение заставляло её думать о том, что она потеряла.

Жизнь здесь была проще, и люди куда меньше думали о соблюдении приличий и охране своих тайн. Пиры проводились реже – лишь для того, чтобы поразить гостей – зато постоянные обитатели замка то и дело собирались в таверне, где женщины, не стесняясь, танцевали с мужчинами дикарские северные танцы.

Милдрет смотрела на их веселье из самого тёмного угла – благо, к молодой тэнше никто не решался подойти с вопросами или пригласить танцевать.

Хотя поглядывало на неё немало молодых воинов – и Милдрет эти взгляды замечала. Ей было немного неловко, потому что к такому вниманию она не привыкла, но подпустить кого-то ближе, чем на десять шагов, она не могла.

Танцы и эль, который лился на подобных гулянках рекой, были чужды ей – они лишь напоминали оставшиеся за другими стенами вкус бургундского вина и пронзительный взгляд чёрных глаз, устремлённых на неё. И только протяжные звуки волынки, которую заводил по её приказу Лаклан, отвечали тому, что творилось у Милдрет в душе.

– Вам надо замуж, молодая тэна, – со вздохом говорил тот в перерывах между балладами, смысла которых Милдрет не понимала, но боль которых чувствовала собственной душой.

Милдрет улыбалась печально ему в ответ. Лаклан тоже её не понимал – как и все, с кем она встречалась здесь.

– Вы ведь уже оставили в английском замке свою любовь, молодая тэна? – спросил Лаклан, и Милдрет вздрогнула, впервые услышав от бородатого барда такой вопрос.

– Да, – призналась она.

– Все знают, что вы каждый месяц отправляете гонцов. Но если он не пишет в ответ, может быть…

– Не надо, – Милдрет закрыла глаза и стиснула кулаки. Слёзы невольно подступили к глазам. – Я знаю всё, что ты хочешь мне сказать. Мне всё равно. Если он… если в замке Бро забыли меня, то мне и вовсе не нужна никакая любовь.

– Вы молоды, – Лаклан усмехнулся и, поднявшись, коснулся её плеча. – Все мы любили так, когда нам было едва за двадцать лет. А потом… Потом у всех появлялись жёны и мужья, дети и семья… И снова казалось, что жить можно хорошо.

Милдрет вздохнула. Открыла глаза и, наклонившись к камину, обхватила себя руками.

– Я не знаю, – сказала она. – Может, когда-нибудь я и соглашусь с тобой. Но не сейчас.

С тех пор Милдрет стала реже звать Лаклана к себе по вечерам, опасаясь, что тот снова примется за уговоры. Она пыталась отбросить воспоминания и убедить себя в том, что в замке Карлевелок ей может быть хорошо – и приходилось признать, что здесь в самом деле могло бы быть тепло и легко.

Теперь тоскливые звуки волынки она чаще слышала во сне, чем наяву по вечерам. Они преследовали её, пахнущие горьким вереском пустошей и пронзительной зеленью холмов, которые окружали замок с северной стороны. На одном из таких холмов стоял и сам Карлевелок, а с площадки над донжоном, когда солнце начинало скатываться за горизонт, можно было разглядеть огни других замков, принадлежащих Элиотам. Прежде чем начать ужинать, смотрящий на башне подавал им сигнал огнём, и в трёх замках одновременно садились за стол, укрепляя таким образом связь между собой.

Милдрет чувствовала себя лишним звеном в этой цепи братских судеб, крепко переплетённых между собой. Никому она не была здесь дочерью, невестой или сестрой. И когда готовились подать сигнал к ужину, она поднималась на верхушку донжона и смотрела на горизонт – но не туда, на север и восток, где стояли замки её родных, а на юг, за пределы земель Армстронгов, где в закатной дымке, в тех местах, куда не достигал взгляд, тонули контуры замка Бро.

Однажды ночью Милдрет проснулась, в очередной раз услышав протяжную музыку созвучную её собственной душе. Открыла глаза и долго смотрела в потолок.

Музыка всё не утихала, и Милдрет прислушалась, решив было, что начинает сходить с ума.

Песня не снилась ей, хотя, как она понимала теперь, волынка была здесь не причём. Это человеческий голос вырисовывал в воздухе ноты, и, если постараться, можно было расслышать слова, которые он выводил на французском языке. Милдрет была уверена, что где-то уже слышала эти звуки, но никак не могла вспомнить где – перд внутренним взором её всплывали лишь высокие и холодные стены замка Бро.

Милдрет наклонилась через край постели и принялась толкать спавшую на лежанке служанку в плечо.

– Что? – спросила та спросонья, не понимая ничего, и только потом добавила, – госпожа.

– Дженни, слышишь?

Дженни в начале не слышала ничего. И только когда Милдрет зажала ей рот рукой, начала понимать, о чём говорит её леди.

– На французском поют, – сказала она растерянно. – Это кто такой?

– Не знаю, – ответила Милдрет негромко. – Встань и иди, выясни, кто тут может петь.

Дженни, скрипя суставами и недовольно зыркая на неё из-за пелены спутанных волос, стала одеваться и вышла за дверь. Вернулась она не скоро и не смогла сказать толком ничего.

Наутро Милдрет осторожно спросила тех, с кем общалась больше всего, кто бы мог здесь петь на французском по ночам, но Лаклан лишь с удивлением посмотрел на неё, а Эллер развёл руками.

– Ты снова о своём, – сказал он. – Милдрет, забудь своих англичан. Теперь ты – наша тэна. Зачем вспоминать о том, что причиняло тебе боль?

Милдрет поджала губы и прекратила разговор. С Эллером можно было говорить о многом – об охоте, о тренировке солдат и песнях, которые пели в таверне, но при нём не было смысла вспоминать англичан. Эллер знал о них многое, но всех до одного воспринимал как врагов.

Следующей ночью Милдрет улеглась в кровать, но спать не стала. Просто лежала в темноте, прислушиваясь к звукам ночи – и хотя она так и не сомкнула глаз, через некоторое время различила уже знакомый – хрипловатый и усталый голос, выводивший слова французской песни.

Милдрет хотела было поднять на ноги Дженни, но подумала, что толку от этого не будет.

Она встала и, накинув на плечи ночную сорочку, сама отправилась бродить по коридорам замка Карлевелок в поисках того, кто мог бы петь. Обойдя все этажи донжона, Милдрет так и не отыскала никого, хотя и была уверена, что голос доносится откуда-то снизу, а не от стен.

Она вернулась к себе и попыталась уснуть, но не получалось ничего, так что утром девушка спустилась к завтраку ещё более мрачной и невыспавшейся, чем всегда.

Домашние с подозрением поглядывали на неё, но Милдрет молчала, а едва закончив завтракать, приказала седлать коней и отправилась на охоту вместе с Эллером и другими братьями – сводными, двоюродными и троюродными.

Остаток дня она провела пьяной от скачки и ветра, бьющего в лицо, и почти что забыла о тревогах, которые не покидали её – разве что где-то под сердцем ворочался болезненный червячок, напоминавший о том, что всё не так уж хорошо, и ещё год назад вот так же точно она скакала бок о бок не с братьями, о которых ничего не знала, а с Грегори, который значил для неё всё.

Вечером, укладываясь в постель, Милдрет была уверена, что уснёт как убитая, но, едва сомкнув глаза, снова услышала заунывный голос, зовущий свою возлюбленную, что осталась далеко-далеко.

– Чёртова баллада, – пробормотала она, садясь на кровати и пытаясь отыскать башмаки.

В эту ночь она сразу направилась на нижний этаж, до которого не добралась в прошлый раз – туда, где хранили зерно и был выкопан колодец на случай войны.

Она отперла маленькую дверцу в самом тёмном углу общего зала и спустилась по винтовой лестнице с факелом в руках.

Остановившись на нижней ступеньке, Милдрет поняла, что не ошиблась – здесь голос слышался куда отчётливей.

Осторожно переступая, чтобы не спугнуть странного певца, Милдрет двинулась вперёд и уже через несколько шагов замерла, обнаружив, что оказалась лицом к лицу с призраком из прошлой жизни, которого не ожидала увидеть уже никогда.

Через маленькую решётку в окованной железом дубовой двери на неё смотрело исхудавшее и осунувшееся лицо Тизона.

Милдрет сглотнула, решив было, что теперь видения преследуют её ещё и так, она не только слышит их, но и видит, будто наяву. Но Тизон, кажется, был удивлён не меньше, чем она сама.

– Данстан?.. – выдохнул пленник, разглядев её лицо в темноте. И тут же, стоило Милдрет выступить на свет, подался назад. – Нет, ты не Данстан… Его сестра?…

– Это я, – сказала Милдрет, останавливаясь напротив него.

В одно мгновение понимание промелькнуло в глазах Тизона.

– Я должен был догадаться… – потрескавшиеся губы исказил сухой смешок.

Оба замолкли на несколько секунд. Каждому нужно было свыкнуться с тем, что он узнал только что. А потом заговорили, преодолевая неловкость и непонимание, которые давно уже пролегли между ними стеной, и через какое-то время Милдрет поняла, что Тизон находится здесь уже давно, и что обитатели верхних этажей попросту забыли про него.

– Я прикажу приносить вам побольше еды, – сказала Милдрет, уходя. Хотя с этим человеком она никогда не общалась особенно близко, и никогда ей не было с прежним сенешалем легко, сейчас это не имело значения, потому что он оказался единственным, с кем Милдрет могла поговорить о Грегори и замке Бро.

Следующей ночью она пришла опять – и приходила так каждую ночь с тех пор.

– Выпусти меня, – просил её Тизон, но Милдрет только качала головой. Она не хотела снова остаться в этом замке, полном дружелюбия и песен, не принадлежавших ей, одна.

Впрочем, Тизон чувствовал себя не очень хорошо – и Милдрет видела это. Ему не помогал двойной рацион, он много кашлял и явно плохо переносил сырость и мрак подземного этажа.

И когда в очередной раз Тизон попросил:

– Выпусти меня. Я хочу напоследок увидеть дочь, – Милдрет не выдержала.

– При одном условии, сэр Тизон, – сказала она. – Вы отправитесь от меня прямиком в замок Бро и передадите сэру Грегори письмо.

– Иначе я поступить бы не смог, – Тизон склонил голову, и уже на следующий день Милдрет приказала приготовить для него коня, а ночью пришла и отперла дверь.

Милдрет была уверена, что никого давно уже не волнует пленник, запертый внизу, но когда она стояла на стене и смотрела, как Тизон отъезжает на юг, обнаружила, что на плечо ей легла сильная рука.

– Ты всё-таки выбрала их, – услышала Милдрет голос у себя за спиной и вздрогнула.

– Не их, – сказала она тихо, – его. Прости, Эллер, но я принесла присягу сэру Грегори и всегда буду верна ему. Разве ты не верен своей тенше так же?

– Я верен своему клану.

Милдрет вздохнула.

– Значит, мы друг друга не поймём.

Она понимала, что начинает любить этих людей – пусть иначе, не так, как любила Грегори, и это была странная, не знакомая ей ранее любовь, обращённая ни к одному, который значил для неё всё, а ко всем, кто окружал её. Но даже все вместе они не могли значить для неё так много, как значил Грегори один.

– Кого ты выберешь, – спросил тем временем Эллер, – если твой сюзерен прикажет тебе пойти против нас?

Милдрет закрыла глаза.

– Я выберу собственную смерть, – сказала она. – Не проси меня давать другой ответ.

Они разошлись по своим кроватям, и несколько дней Милдрет не думала ни о чём: ни о прошлом, ни о настоящем, ни о том, что ждало её впереди. Впервые она была вместе со всеми, кто окружал её здесь, в замке Карлевелок, телом и душой. Как будто долг, который требовал от неё думать о Грегори день и ночь, был выплачен Тизону вместо него.

А к концу второй недели мальчишка-слуга, которого Милдрет помнила как нового пажа Грегори, привёз письмо.

Сердце Милдрет стучало как бешеное, пока она вскрывала его, а дочитав до конца, Милдрет окликнула собственную служанку.

– Прикажи седлать коней, – велела она. – Нет, прикажи собрать войско. Немедленно мы выступаем к замку Бро.

Глава 53

Дни в замке Бро казались Грегори серыми и однообразными. Ни охота, ни пиры не радовали его. Еда казалась безвкусной, а вместо азарта скачки был лишь холодный ветер и ощущение, что он потерял что-то настолько значимое, будто это была половина его тела. Точно у него отнялась левая рука, и как он ни старался, как ни пытался нащупать то, что должно было лежать в ней – ладонь Милдрет – находил лишь пустоту.

По ночам он тоже стал плохо спать и бесконечно смотрел на витраж, вставленный в окно, который так ненавидела Милдрет. Теперь это разноцветное стекло стало последним напоминанием о той, кого Грегори потерял. Если же ему удавалось заснуть, то он просыпался посреди ночи от ощущения пустоты, поселившейся в постели. Кровать стала непомерно большой для него одного.

В том, что Милдрет он потерял, Грегори убедился довольно быстро – когда та не ответила на первое, на второе и на третье письмо.

Напрасно заглядывал Грегори в глаза голубю, сидевшему в клетке у него в спальне, в поисках ответа – тот ничего не мог ему рассказать.

Стояла к тому времени уже середина лета, но за окном бесконечно шли дожди, и запертый в четырёх стенах своей комнаты Грегори снова взялся писать письмо, но, едва поднеся к бумаге кончик пера, в ярости отбросил его прочь и опрокинул чернильницу, заливая чёрной жидкостью стол.

– Ненавижу! – выдохнул он и ударил кулаком по столешнице, размазывая грязное пятно.

Грегори корил себя за то, что отпустил Милдрет так легко. За то, что поверил ей. За то, что не приказал стражей запереть ворота и не посадил шотландку на цепь, чтобы только удержать её здесь – в замке Бро.

Но сделанного было не вернуть, и теперь Грегори отчётливо понимал, что Милдрет не вернётся к нему. Там, по другую сторону цепочки пограничных гарнизонов, был её дом. Там ей наверняка было лучше, чем здесь, где она всегда чувствовала себя пленницей. Грегори знал, что для Милдрет так и не изменилось ничего – ни когда она была посвящена в оруженосцы, ни когда стала сенешалем. Стены замка Бро продолжали давить на неё, и они с Грегори не раз говорили о том, как это можно изменить.

«Нельзя всю жизнь посвятить одному человеку», – думал Грегори с тоской. Эти мысли преследовали его, перерождаясь в злость.

Оставалась ещё надежда, что Милдрет вернётся через год, как и обещала – но раз она нарушила первое слово – писать, то не было никаких оснований полагать, что сдержит второе и вернётся в тюрьму ради него одного.

Дни проходили за днями, и Грегори всё больше убеждался в своей правоте, хотя её не подтверждало ничего – впрочем, и не опровергало тоже ничего.

Умом он понимал, что сейчас самое время для решения тех проблем, которые он не мог решить, пока Милдрет была рядом с ним – но заставить себя всё равно не мог.

Именно теперь Грегори казалась предательством сама возможность пустить Ласе в свою постель.

Та какое-то время обижалась на его холодность и не предпринимала попыток что-либо поменять.

После Сретения что-то резко поменялось для неё, и Ласе утроила напор.

Поначалу дело ограничивалось заигрываниями на пирах, попытками соприкоснуться руками и взглядами поверх чужих голов. Ласе не пыталась взять крепость штурмом, она заходила в обход.

Когда же все её ухищрения не привели ни к чему – Грегори не удостоил её ни ласковым взглядом, ни приступом гнева, он оставался холодным, как стены замка Бро зимой – Ласе на какое-то время пропала из виду, но лишь для того, чтобы зайти к своей цели с другой стороны.

В день Св. Грегори она подарила Грегори плащ, подбитый соболем и расшитый её собственной рукой, и, преподнося его в подарок, склонила колено у его трона, как приличествовало бы склонить вассалу, но не прекрасной даме.

– Я хочу, чтобы этот королевский плащ украсил твои плечи, мой господин, – сказала она, – чтобы яркость его цвета хоть немного скрасила серые зимние дни для тебя, потому что вижу, что вот уже почти год как ты сам не свой.

Ласе не упомянула об отъезде Милдрет, но оба поняли и так.

Дар был преподнесен в присутствии множества гостей, и потому Грегори не решился от него отказаться.

Плащ в самом деле был хорош, и в нём было куда теплей, чем в его прежнем плаще, так что, поколебавшись, наутро Грегори вышел осмотреть укрепления в нём.

Ласе, наблюдавшая за ним из окна, улыбнулась и тут же скрылась в тени.

Вторым её подарком стала рубаха – её Ласе закончила всего лишь за неделю. Поскольку рубаха Грегори основательно истрепалась к тому времени, он поколебался и принял её.

Ласе почувствовала, как расступается лёд. Впрочем, ей нужно было спешить, время шло, и с каждым днем приближался момент, когда блио начнет обтягивать живот. Следующую попытку она предприняла почти сразу – когда первая ярмарка приехала в замок Бро, Ласе заказала портному сюрко алого и синего цвета, дав сроку десять дней, и в тот же вечер явилась к Грегори после ужина отдать дар наедине.

– Что это? – спросил Грегори, внимательно осмотрев предложенный ему предмет. – Тебе не хватило пряжи на блио?

– Это сюрко, мой господин, – Ласе присела в реверансе, – самые прекрасные рыцари Европы теперь ходят в таком.

Грегори молча разглядывал непонятную тунику из плотной ткани, лишённую рукавов и раскрашенную в контрастные цвета, как шутовской наряд.

– Я подумала, – Ласе потупила взгляд, – что такому красивому мужчине, как ты, оно очень пойдёт. Но если я не угадала – я прикажу сделать что-нибудь ещё. Я сделаю всё для тебя, Грегори. Почему ты отвергаешь меня?

Грегори почувствовал переход в наступление и мгновенно отбросил в сторону сюрко, стоившее Ласе немалых денег.

– Вот к чему это всё, – зло произнёс он.

– Только не говори, что ты не знал! – Ласе вскинула на него взгляд. – Ты один уже год! Не вижу причин нам с тобой оставаться чужими, мы муж и жена!

Грегори скрипнул зубами и, склонив голову, посмотрел на неё исподлобья.

– Она вернётся, – упрямо произнёс он. – Ты ничего не знаешь о нас.

– Ох, прекрати! Я женщина, но не дура! Я как никто знаю, что ты поддался колдовству этой язычницы, но я уверена, это пройдёт! Все рыцари в замке благосклонны ко мне, только ты холоден, как снег! Но мы ведь были друзьями и тогда, когда я только вернулась из монастыря в замок Бро, тебе было интересно со мной! Что же не так теперь?!

– Может, дело в том, что ты участвовала в заговоре против меня? Ты знаешь, что делал твой отец?

– Я не знаю, что делал мой отец! Грегори, это было давно, и он уже мёртв! А я жива, почему я должна отвечать за его грехи до конца дней?

Грегори отвернулся и какое-то время смотрел на витраж, но поняв, что тот лишь злит его сильней, снова обернулся к Ласе.

– Я не виню тебя, – сказал он спокойно, – уже давно. Но Милдрет значит для меня всё. Она разделила со мной горе и радость. Когда я был пленником в собственном доме – она была со мной и сочувствовала мне. Когда я сражался, она подносила мне доспех. Когда я был ранен – она ухаживала за мной. У стен замка Лиддел вся слава досталась мне, хотя победа принадлежала нам двоим. Когда я терпел поражение у стен замка Бро, за мои ошибки она расплатилась собой. Так было всегда. Я клялся, что никогда не покину её, и если я не могу быть рядом с ней, я буду, по крайней мере, думать о ней.

– Но ты клялся и мне!

– Это другое, – Грегори пожал плечами, – ты сама знаешь, что я этого не хотел.

Ласе глубоко вздохнула.

– Что мне сделать, чтобы ты переменил своё мнение обо мне? – негромко спросила она.

– Ничего, – Грегори пожал плечами. – Стань Милдрет – и тогда ты займёшь в моём сердце место, которое занимает Милдрет. Иначе никак.

Несколько дней Ласе думала о том, что услышала от него, но времени оставалось слишком мало, чтобы придумать что-нибудь, и она решила прибегнуть к трюку, который использовала давно.

Ласе извлекла из сундука мужской костюм, распустила волосы, как это делала Милдрет, и когда колокола на колокольне отзвонили вторую часть ночи, вошла в таком виде в спальню Грегори.

Тот не спал. Лежал и неподвижным взглядом смотрел в потолок.

Ласе закусила губу – это было не очень хорошо. Едва дверь закрылась за её спиной, Грегори перевёл на неё взгляд – и потому, что он не встал и не шевельнулся, Ласе поняла, что он её узнал.

– Я могу понравиться тебе так? – спросила она, входя в луч света, падавший из окна. – Если любишь мужеподобных женщин, я стану для тебя такой.

– Уйди, – Грегори стиснул кулак, чтобы не закричать. – Ты так ничего и не поняла.

Ласе сделала ещё шаг вперёд и склонилась над Грегори, нависая над ним. Вгляделась в глаза и успела ещё коснуться губами его губ, прежде чем удар отшвырнул её назад, так что столешница больно врезалась в основание спины.

Ласе закусила губу от боли. На глаза навернулись слёзы, обида душила её.

– Да что с тобой не так! – выпалила Ласе, и голос её окончательно сорвался.

– Уйди, – Грегори встал и, стиснув её плечо, отвёл к двери, – и больше никогда не входи в мой дом и не прикасайся ко мне, или отправишься в монастырь.

Хлопнула дверь, и Ласе оказалась в коридоре, слёз она сдержать уже не могла. Впервые в жизни Ласе плакала искренне, не пытаясь никому ничего доказать. Она сползла по стене, обхватив руками колени, и долго всхлипывала, не в силах успокоиться, пока, наконец, не устала настолько, что ей стало всё равно.

– Ну, хорошо! – сказала она вполголоса, вытирая последнюю слезу. – Может быть, я и не стану твоей женой. Но уж точно ею никогда не станет Милдрет.

Она встала и, сжимая кулаки, решительно направилась к рыцарской башне, которую теперь занимал сэр Артур.

– Не вышло, – спокойно сказал он, окидывая взглядом наряд Ласе и её раскрасневшееся лицо.

Ласе молча покачала головой.

С минуту царила тишина. Артур разливал вино. Затем, добавив туда мёда и специй, он протянул кубок Ласе. Та сделала глоток и благодарно кивнула.

– Он должен умереть, – вполголоса произнесла она.

– Кто? Наш лорд? Честно говоря, мне бы этого не хотелось. По крайней мере, пока.

Ласе дёрнула плечом.

– Не он. Этот скотт.

Артур скрестил руки на груди и, прислонившись плечом к стене, посмотрел на неё.

– Как ты собираешься это сделать? Он сейчас далеко.

Ласе закусила губу.

– Я придумала кое-что, – сказала она совсем тихо, – нам нужно только подделать письмо. А ещё лучше – возьмём одно из тех, что Грегори написал сам. Помнишь, к примеру, то: «Я не могу без тебя. Мне кажется, я умру». Третье из тех, что он отправлял.

Артур кивнул. Ему не очень нравился разговор, и обсуждать чужое нижнее бельё он не любил, но идею Ласе следовало выслушать до конца – её замыслы всегда отличались изысканностью и порой решали множество проблем.

– Нужно только чуть-чуть подправить его.

– Ты хочешь сделать это сейчас? – спросил Артур.

– Понадобится время, чтобы всё организовать.

– Не возникнет ли вопрос, почему Грегори не писал до сих пор?

Ласе дёрнула плечом.

– Отправим письмо с другим гонцом. С мальчишкой, которого Грегори взял в пажи. Пусть скажет на словах, что молодой лорд не мог писать или что-нибудь ещё, а лучше правду – что письма были перехвачены, поэтому Грегори его и послал.

– Допустим, мы отправим письмо, и что потом?

– Потом… Нам понадобятся два десятка крепких надёжных солдат и карта Сильвер Горг.

Наутро Ласе взялась за дело – испортив несколько листов бумаги, она, наконец, добилась того, что её подчерк выглядел почти что как подчерк Грегори и, подтерев кончиком ножа несколько букв, добавила несколько слов. Получилось следующее:

«Не могу без тебя. Я умру. Только … тебя жду. Приезжай немедленно. Встретимся в Сильвер Горг».

Ласе запечатала письмо и стала ждать момента, когда мальчика-слугу будет удобно отослать из замка на пару недель. Момент выдался довольно скоро – Грегори понадобились новые шпоры, и он отправил его на ярмарку в Эплби через пару дней.

А ещё через три дня к воротам замка Бро подъехал измученный всадник в изорванном плаще – Ласе побледнела и выбежала во двор, ещё издалека узнав его в лицо. Это был сэр Тизон.

Глава 54

Войско Элиотов покинуло стены замка Карлевелок на рассвете.

Эллер Элиот, поджав губы, недовольный холодом и сыростью весеннего утра, ехал по правую руку от своей тэнши. По левую руку от неё ехал бард Лаклан, посчитавший своим долгом составить компанию госпоже – а если потребуется – и сложить песню о её подвиге.

– Хотя бы посмотрю, что это за великая любовь, – подмигнул он Милдрет, и так чувствовавшей себя неловко от того, что столько людей поднялось по первому её зову, не задавая вопросов и не спрашивая, ради кого это всё.

Кони неторопливо гарцевали по горным склонам, отделявшим земли Элиотов от границы с Англией, и марево утренней дымки навевало сон на всех – включая Милдрет, которая не спала всю ночь, думая о том, что могло произойти в замке Бро.

Грегори просил о помощи. От одной мысли об этом сердце начинало трепетать в груди. Это значило, что он не забыл. Что он просто не мог раньше дать о себе вестей.

А ещё… Ещё это могло значить, что в замке Бро что-то пошло не так. Возможно, Грегори уже не лорд. Милдрет боялась признаться себе, но мысли её то и дело возвращались к этому маловероятному варианту, потому что тогда Грегори мог бы найти приют в Карлевелоке – кто знает, на сколько. Может быть, на несколько лет.

– Осторожнее, – Эллер поднял руку, вырывая Милдрет из потока собственных мыслей. – Отсюда и дальше, до самой границы, тянется Сильвер Горг. Ущелье, исконно служившее любимым убежищем для разбойников. Всем быть начеку – это наилучшее место, чтобы устроить засаду на всём пути от Карлевелока до Бро.

Милдрет поджала губы. Эллер этой поездки не одобрял и не скрывал этого – с самого сбора он только и говорил о том, что место, где Грегори назначил встречу, расположено неудачно, что всё это больше похоже на ловушку, чем на зов о помощи – но Милдрет была не в состоянии слушать его. Всё время с того момента, когда в руки её легло письмо, голову девушки занимала одна мысль – Грегори позвал её. Грегори нуждался в помощи и позвал её.

– Он ждёт нас на другом конце, – Милдрет дала шпоры коню, намереваясь первой въехать в ущелье, но Эллер перехватил поводья её скакуна.

– Нет, – Эллер покачал головой. – Проход слишком узкий. Пусть впереди пойдут пешие воины. Двенадцать человек – вперёд! Затем всадники и мы трое, и лучники – позади.

Милдрет кивнула, и воины выдвинулись вперёд, выполняя приказ командиров.

Так, звеньями по двое, они стали въезжать в ущелье – больше здесь не могло поместиться плечом к плечу.

Копыта коней звонко выстукивали по камням, нарушая утреннюю тишину и распугивая птиц, певших далеко наверху. Скалистые склоны вздымались, казалось, до самого неба с обеих сторон. То и дело ущелье сворачивало, так что Милдрет, ехавшая за спиной у Эллера и Лаклана, уже не видела, что делается впереди.

Она снова начала было погружаться в собственные мечты, когда ледяную тишину разрезали звук рога и боевой клич впередиидущих.

– Засада! – рявкнул Эллер. – Все назад!

Ущелье ответило на его слова грохотом – придавливая идущих позади, сверху посыпались камни размером в человеческий рост.

Милдрет выругалась и попыталась успокоить испуганного коня, но тот встал на дыбы, точно так же сражались с животными те, кто оказался рядом с ней, а камни всё гремели за спиной.

– Если нельзя назад – пробиваемся вперёд! – крикнула она. Эллер покачал головой, но не сказал ничего – других вариантов не было. И, сняв с поясов рога, командиры на два голоса затрубили сигнал в атаку.

Те, кто шёл впереди, и рады были бы выполнить приказ – никто не пытался свернуть назад и бежать, однако каменные карнизы, окружившие войско с обеих сторон, не позволяли выстроиться для боя – двое шотландцев, которым не повезло идти в первом ряду, уже пали на самом выходе из ущелья под напором английских пик.

Двое следующих попытались выиграть пространство и выйти за пределы ущелья, переступив через трупы братьев, но у них не получилось ничего.

Так, один за другим, они продолжали падать, едва успевая нанести несколько ударов, а обвал всё грохотал за спиной, отрезая дорогу назад и отправляя на встречу со смертью лучников, так и не успевших вступить в бой.

– Чёрт бы их побрал… – бессильно пробормотала Милдрет, конь которой успокоился немного и теперь переминался с ноги на ногу. Она, как и Эллер с Лакланом, была вынуждена наблюдать со стороны, как в десятке шагов от неё проходит смертельный бой, одного за другим губивший её людей. – Надо выбраться из-под обвала!

– Где же твой англичанин? – огрызнулся Эллер, поворачивая к ней лицо.

Милдрет лишь закусила губу. Ей нечего было сказать.

– Уверена, его нет среди них, – тихо произнесла она, хотя другого объяснения происходящему найти не могла. Грегори предал её – но зачем и ради чего? – этого она не понимала.

– Как только очередь дойдёт до нас, – сказала Милдрет уже громче, – поднимайте коней в галоп, давите нападающих копытами. Попытаемся прорваться к ним за спину – их не может быть много, иначе такая подлость была бы… – она не успела договорить, потому что последний из пеших воинов упал на землю, и с громким ржанием кони Эллера и Лаклана рванулись вперёд.

Им почти удалось прорвать ряды англичан – но стоило Лаклану проехать несколько десятков дюймов, как копьё одного из нападавших рвануло его незащищённый бок, и с глухим вскриком он рухнул на землю, увлекая за собой коня.

– Лаклан! – только и успела выкрикнуть Милдрет, но времени на жалость не было, и она рванулась вперёд, с незнакомой для себя жестокостью направляя на противников коня.

Англичан в самом деле было немного – десяток пеших воинов в хороших доспехах и лучники с обоих боков, где-то в деревьях. «Наёмники», – отметила про себя Милдрет. До сих пор наёмников она не видела в замке Бро. Это оставляло надежду, что кто-то просто подделал письмо – но размышлять о том, кто и как, не было времени: пришла очередь ей самой ввязаться в бой. Оказавшись по другую сторону отряда противника, Милдрет принялась разить нападавших копьём. Строй их смешался – Милдрет шла в бой в английском доспехе, и никто из пеших воинов не смог бы пробить его. Однако, когда исход боя, казалось, уже был переломлен, и наёмники оказались рассыпаны и дезориентированы, а основная часть отряда шотландцев смогла вмешаться в бой, сбоку, с одного из склонов, раздался боевой клич, который Милдрет не могла не узнать. Взметнулось между деревьями боевое знамя сэра Артура, и на полном скаку он ворвался в бой.

Милдрет едва успела отразить удар его пики, но уже второй сбил её с лошади.

Милдрет поднялась кое-как – теперь тяжёлый доспех только мешал. Рванула из ножен меч и крикнула, понимая, что у неё нет шансов против конного:

– Спешься! Я вызываю тебя на бой!

Артур расхохотался – его смех гулко звенел в прорезях опущенного забрала.

– Ты не рыцарь, – бросил он. – Ты поганый скотт. И я ничего не… – договорить он не успел, потому что в бок ему врезалось копьё Эллера – и тут же рассыпалось в щепки, встретившись со сталью доспеха.

Артур дал шпоры коню и, проехав несколько метров, зашёл по дуге на новый удар. Тем временем Эллер заслонил Милдрет своим конём.

– Быстрее, в седло! – крикнул он, и Милдрет попыталась выполнить приказ – но сделать это без оруженосца оказалось не так уж легко. Один из воинов подскочил к ней, помогая закинуть ногу в стремя.

Эллер нагнулся, пропуская мимо себя удар пики англичанина, и ударил сам – булавой по нижней части корпуса, надеясь сбить его с коня.

Милдрет, забравшаяся наконец в седло, бросилась к Артуру с другой стороны и успела выбить из его рук оружие, однако тот молниеносно выхватил меч и полоснул Эллера по животу.

Глаза Эллера расширились на секунду, и Милдрет увидела, как тот медленно сползает с коня вбок.

– За Элиотов… – прошептал он, а Милдрет в ярости замахнулась мечом, намереваясь срубить противнику голову.

Артур встретил удар её меча своим мечом, ударил в ответ – и уже Милдрет отразила его удар.

Они обменялись выпадами еще несколько раз, прежде чем Артур бросил на землю меч и, отстегнув от пояса булаву, сменил тактику – теперь он старался выбить Милдрет из седла.

Третий же удар увенчался успехом, Милдрет напоследок попыталась ударить его мечом – но не сумела, она снова летела на землю. Едва успев сгруппироваться при падении, приземлилась и вновь потянулась к мечу, но в эту секунду стрела вошла ей в правое плечо, туда, где два слоя кольчуги расходились между собой.

Милдрет скрипнула зубами – рука не слушалась. Она потянулась к мечу другой, и тут же получила удар мечом в грудь – стальной клинок разорвал кольчугу, рёбра опалила боль, как будто камень давил на грудь. Дышать стало нечем.

Артур поднял ещё раз клинок, но в эту секунду снова запел рог – и, к удивлению Милдрет, Артур направил коня в сторону деревьев, спеша скрыться с глаз.

– Как это понимать? – крикнул кто-то из наёмников, но Милдрет уже не слышала его и не видела ничего – взгляд застилал алый туман, и только знамя рода Вьепон колыхалось перед глазами.

Она не видела, что происходило дальше. Не видела, как конники Грегори сминали наёмников. Как шотландцы, не успевшие понять, что к чему, вступали с ними в бой.

И Грегори тоже не видел почти ничего.

Едва завидев знакомый шлем, он бросил коня и, спешившись, рванулся к ней.

Милдрет ещё успела разглядеть его лицо – белое, как мел.

Грегори судорожно отстёгивал шлем – сначала свой, затем Милдрет. Потом пытался зажать рану рукой в кольчужной перчатке – но уже не мог. Сталь мгновенно окрасилась кровью.

– Почему… – на губах Милдрет тоже пузырилась кровь. Кровь заливала всё вокруг. Вся пролитая сегодня кровь принадлежала ей.

– Не умирай… – Грегори не знал, что делать. Он хотел бы унести Милдрет отсюда, уложить в свою постель и выхаживать, как в прошлый раз, но даже поднять её, одетую в доспех, он бы не смог. – Ты обещала вернуться через год…

– Ты позвал… – Милдрет, казалось, не слышала его. – Я бы пришла… Всё равно… Если бы ты сказал…

– Милдрет! – Грегори с трудом справился с желанием хорошенько её встряхнуть.

– Зачем?.. – повторила Милдрет. Она уже не смотрела на Грегори. Глаза её остекленели, и дыхание остановилось.

– Милдрет! – крикнул Грегори в последний раз, перекрывая шум битвы. – Ты не можешь! – договорить он не успел. Под лопаткой тело рванула боль, а затем, будто в страшном сне, он увидел клинок, выходивший из собственной груди.

Грегори поднял удивлённый взгляд наверх и увидел опущенное забрало и рыцаря в том самом сюрко, которое недавно приносила ему Ласе.

Больше он не видел ничего.

ЧАСТЬ 4. Дождь над рекой

Глава 55

– Шотландцы не простили смерти своего тэна. Мирный договор был нарушен, и в том же году объединённое войско Армстронгов и Элиотов ворвалось на земли англичан.

Грегори закрыл глаза, невольно представляя, как лёгкая кавалерия Элиотов несётся по его родным землям, вытаптывая поля и сметая всё на своём пути. Как развеваются их плащи – такие же синие, как плащ Милдрет в тот день, который стал последним для неё. Как сверкают яростью их глаза.

– Замок Бро пал в 1229 году, через два года после того, как погиб последний владевший им лорд Вьепон.

Перед глазами младшего из Вьепонов осадные орудия врезались в каменные стены, раз за разом заставляя камни проминаться под собой. Только в этот раз не было моста – ни в одних хрониках не было мостов – и он буквально видел собственными глазами, как ров заваливают телами мертвецов. Отцу повезло. Он никогда не видел этих мертвецов.

– Причиной тому стала междоусобица, которая разделила войско Вьепонов на два лагеря: после гибели твоего предка, его верный сенешаль, сэр Артур … выступил защитником чести его жены и взял на себя опеку над ребёнком, которого она носила в животе.

Грегори усмехнулся горько и зло, но не сказал ничего.

– Прежний же сенешаль замка Бро, служивший Вьепонам, видимо, при его отце, восстал против него, пытаясь захватить власть.

Грегори сжал кулак. Теперь он видел, как Тизон – тот Тизон, которого он до последнего считал предателем и врагом – врывается в его спальню, бледный и постаревший на добрый десяток лет, как сгибается в поклоне его спина, и тут же, не желая слушать ничего, он начинает рассказ о заговоре, который созрел у Грегори за спиной.

– Бедный Тизон… – пробормотал он. – Ты так и останешься предателем в памяти людей.

– Что? – отец поднял глаза от записей, которые делал, по своим меркам, очень давно – двадцать лет назад или около того.

– Ничего, – Грегори покачал головой, – продолжай.

Эту историю он слышал уже десяток раз, но никогда прежде она не причиняла ему такую боль.

– В живых не остался никто… – рассеянно произнёс отец, перелистывая листок за листком, – согласно хроникам и Тизон, и Артур пали в битве, защищая замок Бро. Однако! – он поднял указательный палец вверх, – кто-то вынес из замка дочь Грегори Вьепона, окрещённую как Ласе. Доказать её принадлежность к нашему роду так и не удалось, и долгое время мы считали, что эта линия нашего рода угасла.

Грегори снова закрыл глаза и улыбнулся, представив себе маленькую Ласе. Он никогда не обращал на неё внимания, пока она была жива – но теперь её смеющееся личико значило неожиданно много для него. Он чувствовал себя на тысячу лет старше, чем в тот день, когда увидел своего верного сенешаля, умирая у выхода из Сильвер Горг.

– Тем не менее, к счастью, род Вьепонов не оборвался тогда, потому как Корбен Вьепон по дороге в замок Лиддел встретил девушку… Бертрейт, кажется, звали её. Бертрейт Гудрич. Старый саксонский род…

Грегори покачал головой. Эти имена уже не говорили ему ничего.

– Бертрейт Гудрич вступила в брак с Корбеном Вьепон и уже через год окрестила своего сына, Корбена младшего, в аббатстве Дандренон. Увы, за то время, что она вынашивала дитя – а мальчик родился неожиданно болезненным, что никогда не было свойственно нашей семье – оба замка, и Лиддел, и Бро, пали, – Рейнард Вьепон вздохнул, – к сожалению, от замка Лиддел не осталось ничего. Даже пустых стен. Мы можем судить о его существовании только из записей капеллана замка Бро. Но! – он снова поднял палец вверх. – Не это самое удивительное во всей нашей истории, Грег. А знаешь что?

– Что? – спросил Грегори устало. Он чувствовал себя актёром, который бесконечно играет одну и ту же роль.

– Самое удивительное то, что твоя мать оказалась потомком той девочки, которую неизвестный спас из замка Бро! Ты можешь представить себе это? Одна из тысячи людей! И я встретил именно её!

Грег поднялся и, подойдя к окну, прислонился к стеклу лбом.

– И во всём этом был виноват он… – произнёс он негромко.

– Что? – снова спросил отец, поправляя очки.

– Ничего, – Грег повернулся и устало посмотрел на него. – А что стало с Ласе? С его женой?

– Ну… – Вьепон-старший развёл рукам, – Грег, ты же сам понимаешь, историков не интересуют такие детали. Полагаю, если бы её сын всё-таки был рождён, мы бы узнали об этом.

Грегори коснулся кончиками пальцев век и потёр их, пытаясь преодолеть головную боль.

– Я устал, – негромко сказал он. – Отец, можно я пойду к себе?

– Да, конечно… – растерянно произнёс Рейнард Вьепон.

Не говоря больше ни слова, Грегори вышел из комнаты и спустился по винтовой лестнице. На втором этаже, где когда-то располагался общий зал, во всю шёл ремонт. Однако на третьем они уже могли принимать гостей.

Грегори покинул донжон и медленно, чувствуя себя так, будто застрял в бесконечном кошмарном сне, двинулся к башне у ворот.

Здесь, на втором этаже, в окне теперь стояло стекло, и вряд ли они с Милдрет смогли бы выбраться наружу, не повредив его.

Камин приобрёл несколько завитушек и герб рода Вьепон, так что теперь язык не поворачивался назвать его очагом, за стенками его прятались обогреватели, а пол был застлан ковром.

Для Грегори всё это не меняло ничего.

Он предпочёл бы снова спать с открытым окном зимой, если бы Милдрет, как и прежде, согревала его.

Ещё несколько недель назад он был готов поверить, что это в самом деле произойдёт. Что Кейтлин – нет, Милдрет – снова разделит с ним кров.

Грегори усмехнулся и, упав в кресло, уронил на ладони лицо.

– Идиот… – прошептал он. – Какой же ты идиот…

«Ваша любовь погубит вас… Твоя любимая забудет тебя… но в минуту единения вспомнит – и уже не сможет простить».

Грегори, взявший было в руки пульт от телевизора, рыкнул и швырнул его о стену.

Он и так знал, что виноват во всём. В том, что никогда не мог защитить. В том, что не остановил, не удержал, отпустил в Карлевелок – и в том, что даже там не смог дать Милдрет спокойной жизни, которую та заслужила. В том, что даже туда позволил дотянуться своим – никакого отношения не имевшим к Милдрет – врагам. В том, что поверил людям, которым не должен был доверять. В том, что не уберёг ту единственную, кто никогда не предавала его.

И теперь эта чаша вины переполнилась – даже теперь, спустя сотни лет, он снова причинял Милдрет боль.

«Не надо было подходить… – думал Грегори, вспоминая, как впервые заметил хрупкую художницу, рисовавшую замки на набережной Темзы. – Не надо было подпускать её…»

Но было уже поздно. Милдрет, очевидно, вспомнила всё.

Грегори искал её – на Пикадилли и на набережной, в Ист Сайде и в пабе, где Милдрет раньше частенько проводила вечера.

Он не нашёл ничего.

Ни Джек, ни этот проклятый меценат, который будто бы обучал Милдрет рисовать, ничего не знали – или не хотели говорить.

Грегори поднял взгляд на картину, которую оставила ему Милдрет – стены и башни были иными, но это не имело значения. Этот замок Грегори узнал бы из всех других – это был тонущий в рассветной дымке замок Бро.

Он держал это картину при себе, когда жил в Лондоне, но и уехав сюда, не мог не взять её с собой. Это был маленький кусочек его любимой.

За те полгода, что они провели так близко – и одновременно так далеко друг от друга, Милдрет снова стала для Грегори неотделимой, неотъемлемой частью его самого.

Он уже не знал, как существовал все прошедшие годы. Как делал вид, что не одинок, потому что Милдрет была больше, чем просто близкий человек, и больше, чем та, кто мог разделить с ним память о былом – Милдрет была его рукой. Его плечом. И сейчас Грегори невероятно остро ощутил, что потерял это всё.

Он уехал из Лондона, чтобы выиграть немного времени, чтобы позволить себе подумать о том, что делать дальше. Уехал, потому что надеялся, что здесь хоть немного сможет забыть о тех месяцах, что провёл с Кейтлин плечом к плечу – но это не помогло.

Здесь, в Бро, каждый камень напоминал о Милдрет. Более чем всегда.

Грегори потянулся к столику и взял в руки мобильный телефон.

Они с Кейтлин никогда не обменивались номерами – это не имело значения до сих пор.

Теперь оставалось только обзывать себя идиотом и проклинать за то, что, не смотря ни на что, не верил никогда до конца, что Кейтлин от него уйдёт.

Грегори пролистал список номеров, который ничем не мог ему помочь, и, поднявшись, двинулся к выходу из башни.

Он не стал говорить с отцом – легко было догадаться, что тот не поймёт. Сын приехал на выходные, но не смог просидеть дома и дня – уже ночью собрался назад в город.

Грегори молча вывел машину из гаража и, щёлкнув дистанционным выключателем ворот, выехал за стены замка. Ехать до Лондона было всего несколько часов. Утром он собирался по новой осмотреть всё. Набережную. Пикадилли… и всё, что только можно ещё. Грегори готов был обыскать каждую улицу и каждый дом – только бы найти Кейтлин – и больше уже не терять никогда.

Кейтлин выпрыгнула из автобуса и запрокинула голову, силясь поймать губами холодные капли первого весеннего дождя.

Этот город никогда не был ей родным. Ни этот, ни какой-то другой.

Проведя с родителями три недели, она только убедилась в этом ещё раз.

Воспоминания теснились в голове и сводили её с ума.

Кейтлин покинула Лондон, чтобы побыть в одиночестве хоть немного и разобраться в себе – но это оказалось невозможно среди людей, которые всегда принимали её за кого-то ещё.

Каждый ждал чего-то, что считал правильным именно он – отец снова и снова спрашивал, когда Кейтлин получит диплом. Джек, у которого она пыталась переночевать перед отъездом – уговаривал не расстраиваться, что торговля не идёт, и нарисовать парочку картин с лавандой.

Кейтлин не могла без улыбки слушать его слова, но улыбка её была сродни истеричному смеху душевнобольной.

Всю свою жизнь, с самого детства, она была уверена в том, что она не Кейтлин Эллиот, а кто-то ещё. Что есть нечто большее, чем этот серый город, этот туман и эти холодные капли равнодушного дождя, которому, как и всем, по большому счёту, было на неё плевать.

Теперь она знала точно, что была права.

Были ещё серые, холодные стены замка Бро. Были промозглые зимы и всегда открытое окно. Была боль, которую она не хотела помнить. И было предательство, которое она не могла простить, как ни убеждала себя в том, что кроме Грегори у неё нет никого.

У неё никогда не было никого. Но Милдрет никогда и не ощущала себя такой одинокой, как теперь. Она никогда не задумывалась о том, нужна ли кому-то – ей хватало того, что она смогла добиться одного-единственного человека, который её волновал.

Теперь, когда она была уверена, что не значит для Грега ничего, всё потеряло смысл. Последнее яркое пятно размылось первым весенним дождём.

– Ты так легко предал меня… – прошептала она, обращаясь к серому лондонскому небу, и обнаружила вдруг, что не чувствует ничего.

Кейтлин сама не знала, в какой момент всё то, что кипело, бурлило, клубилось у неё внутри, улеглось, оставив только пустоту и равнодушие – теперь уже не только к тому, что окружало её, но и к тому, к чему она стремилась всем сердцем до сих пор.

– Нет никаких островов, никаких миров, кроме этого мира – нет:

Память твоя – это зыбкий туман, это рябь на воде, это ветер оставил след.

Нет ни пути среди звезд, ни крыльев за спиной – не соприкоснуться рукам:

Мы же не дети, чтоб верить легендам и книгам, мечтам и забытым снам….*

Милдрет закрыла глаза и проглотила подступивший к горлу ком.

Стихотворение написал друг, но не её – один из тех, кто часто приходил к Джеку и кого она сама всегда считала чужим. Он называл себя Эйкеном, тот парень, и эти строчки неожиданно сделали его для Милдрет родным. Кейтлин не знала, какие острова перестали для неё существовать, но внезапно будто заглянула в чужое окно и обнаружила, что там, за стеклом, тоже кто-то живёт. Ей нужно было это узнать.

Кейтлин достала из кармана телефон и выбрала номер – один из тех, что были записаны там, но которые она никогда не набирала.

– Эйкен? – спросила она, услышав «Алло».

– Да. Кто это?

– Это Кейт, – Кейтлин заставила себя улыбнуться. – Помнишь, я живу с Джеком и рисую замки?

– А! Точно, да…

Кейтлин так и не поняла, вспомнил ли Эйкен её – да это и не имело значения. Больше ей всё равно было некуда пойти – она не хотела попадаться Грегори на глаза, а все обычные места её обитания тот знал.

– Я заеду к тебе? Попьём пивка?

– Это мысль, – парень ощутимо оживился.

– Только эм… Я не знаю куда. Скинешь адрес на телефон?

– Хорошо. Лови.

На другом конце линии нажали отбой, а Кейтлин двинулась вдоль здания автовокзала вперёд.

* Элхэ Ниеннах «Мир которого нет»

Глава 56

– Туше! – Колин МакФарлайн демонстративно щёлкнул кончиком шпаги по ребру Грегори, показывая, в какое место пришёлся бы удар. – Что с тобой? С тех пор, как вернулся из Вены, ты сам не свой!

Грегори поморщился и, опустив шпагу, двинулся к стойке с оружием – он не собирался отвечать.

– Эй! Гори! – крикнул Колин ему вслед, но остался стоять, решив, что бежать следом было бы ниже его достоинства.

Впрочем, Грегори по-прежнему никак на него не реагировал. Он стоял и протирал шпагу лоскутом мохера так, будто был в фехтовальном зале один.

С тех пор, как он вернулся в Лондон, прошло ещё две недели.

От Кейтлин не было слышно ничего. Грегори ещё раз обошёл все места, где та бывала. Три дня он сидел в кафе напротив набережной, откуда и раньше наблюдал за Кейтлин, рисовавшей свои картины – но за окном был только дождь, стучавший по серой глади реки. Никто из художников, с кем он разговаривал за эти дни, тоже о Кейтлине не знал.

И как-то, сидя у окна и потягивая из высокого стакана грог, который не приносил ни радости, ни тепла, Грегори понял вдруг, что так продолжаться не может.

Он сам не был уверен ни в чём.

Он знал, конечно, что любит Милдрет и что бесконечно виноват перед ней. Знал, что Кейтлин до безумия похожа на Милдрет лицом. Знал – хотя и не мог до конца поверить, что каким-то чудесным образом пророчество, о котором он думал всю свою жизнь, сбылось. И хотя руки Кейтлин касались его, как руки Милдрет когда-то, а в глазах светилось то же тепло – тепло, которое, как опасался Грег до последних месяцев, он попросту выдумал сам для себя – несмотря на всё это, Кейтлин не была Милдрет. Трудно было бы это не признать.

Кейтлин была упоительно красива. Она была романтична и хрупка, и обладала чувствительностью, какую можно встретить только среди поэтов. Но в ней не было той твёрдости, к которой Грег привык.

Хоть они и родились в один год, Грегори всегда казалось, что Милдрет была старше его. Милдрет всегда становилась ему опорой, знала ответы, когда сам Грегори не знал, как поступить.

Кейтлин не была такой. Она была моложе – Грегори необычайно отчётливо это ощущал. Она была слабее – и её нужно было защищать, вот только как и от чего – Грегори не знал. И самое главное – он не знал, где теперь сама Кейтлин – или всё-таки Милдрет.

Допив грог, Грегори бросил несколько купюр на стол и направился к выходу. Новая, холодная решимость поселилась в нём.

Пророчество исполнилось – если оно вообще существовало когда-нибудь. И если так, то не было смысла спорить с судьбой.

Если же Милдрет была всего лишь мечтой – то мечты так и остались только мечтой. Девушку, которая была упоительно похожа на девушку из его собственных снов, Грегори потерял.

Пора было проститься с грёзами и вернуться в реальный мир.

Мысль пришлась весьма кстати, потому что тем же вечером ему позвонил издатель и сообщил, что скинул на почту финальную вычитку.

Грегори твёрдо решил, что больше не будет откладывать собственную жизнь, которую прервал больше чем на год, надеясь попасть в собственные мечты.

– Нельзя вернуться назад, – сказал он негромко самому себе, опускаясь в кресло и открывая ноутбук, однако работа не шла. Квартира казалась холодной и пустой от того, что в ней не было Кейтлин – Милдрет она была или не Милдрет. Грегори ощутимо скучал.

Он кое-как просмотрел пару листов и снова опустил крышку ноутбука.

Достал телефон и ещё раз перебрал номера последних вызовов, будто надеялся, что среди них отыщется номер Кейтлин, но этого не произошло.

Прошёл по квартире, заглянул на кухню и включил кофе-машину – не преминув вспомнить, как смеялась над этим агрегатом Кейтлин, которая привыкла пить кофе из порционных пакетиков 3 в 1.

Кофе он пить так и не стал – вместо этого вышел на балкон и закурил. Закрыл глаза и тут же почувствовал, что Кейтлин всё ещё находится с ним. Стоит по правую руку, соприкасаясь рукой с его плечом, и тоже курит, не говоря ничего.

Они говорили очень мало, и теперь Грегори об этом жалел. Кейтлин тогда казалась всего лишь тенью для него – смутным контуром, в котором для Грегори всегда существовала лишь Милдрет.

Грегори открыл глаза. Шёл дождь. По другую сторону Темзы город зажигал свои огни. Кейтлин рядом не было и не могло быть.

Грегори затушил окурок и, бросив его в пепельницу, вернулся в дом. Снова сел за ноутбук и, запретив себе думать о том, чего не может изменить, принялся писать.

Он пришёл в себя через неделю, с удивлением обнаружив, сколько времени прошло. Прицепил поправленный текст к письму и, нажав отправить, взялся за телефон – на экране отпечатался десяток знакомых номеров и ни одного незнакомого. Значит, Кейтлин ни один из них не принадлежал.

Грегори принялся набирать их один за другим, выясняя, кто и зачем звонил, и так за полчаса обнаружил, что весь следующий месяц забит планами под завязку – и это было хорошо. Работа, как оказалось, весьма помогала не думать ни о чём.

В планы вписались отец, тётушка Дженнифер, встреча выпускников Гарварда и Колин, которого, в общем-то, Грегори в свои планы не звал – но отделываться от которого не стал.

Жизнь постепенно возвращалась в свою колею, и теперь уже сама встреча с Кейтлин казалась Грегу всего лишь сном.

Снова начались занятия верховой ездой и фехтованием, однако и эта, сегодняшняя жизнь, теперь смутно напоминала сон. Хотелось ущипнуть себя и проснуться там, где Кейтлин ещё была с ним. Где можно было хотя бы надеяться встретить её.

– Ты опять уснул? – Колин хлопнул Грегори по плечу, и тот вздрогнул, вырываясь из замкнутого круга, по которому бродили его мысли все последние дни.

– Или проснулся. Сам никак не пойму.

– Это всё она виновата, так? – Колин бросил шпагу на стойку и, скрестив руки на груди, встал напротив Грегори.

– Она? – Грегори поднял брови. Шпагу он убирать не спешил.

– Та девчонка, на которую ты запал. Не слишком ли долго, Гори?

Секунду Грег смотрел на него.

– Ещё раз назовёшь её так – и я тебя придушу, – тихо сказал он.

– Говорят, её видели на вечере у Сайлентстоунов, – продолжил Колин, будто бы не расслышав, – может, кто-нибудь другой уже вовсю её трахает?..

Договорить Колин не успел, потому что шпага Грегори взметнулась вверх, но вместо того, чтобы упереться острием в горло или в грудь, что не причинило бы Колину вреда, Грегори выгнул её дугой и одним движением прижал Колина к стене, так что клинок передавил ему горло.

– Ты думаешь, ты чем-то лучше неё? – прошипел он, приближаясь к противнику и глядя ему глаза в глаза.

Колин молчал, испуганно глядя на него.

– Может тем, что твой отец был графом, и твой дед, и твой прадед, а? Говори! – последнее слово Грегори прорычал и тут же придавил шпагу к горлу Колина сильней.

– Пусти… – выдавил тот, – идиот!

– Твой прадед и прапрадед не побоялись бы ответить за свои слова. А ты… – Грегори выпустил наконец шпагу и, коротко замахнувшись, от чего Колин попятился вбок, швырнул её в сторону. – … просто титулованное дерьмо.

Не оглядываясь больше и ничего не говоря, он направился к выходу, и всё время, пока Грегори переодевался, никто не беспокоил его.

Уже оказавшись на улице и опустив руки на руль, Грегори понял, что пальцы его дрожат.

Он откинулся назад и закрыл глаза, выжидая, когда успокоится сердцебиение.

«Сайлентстоуны… – пронеслось у него в голове. – Как Кейтлин могла туда попасть?»

Впрочем, спросить было легче, чем гадать, и, взявшись за телефон, Грегори набрал номер Джереми Сайлентстоуна, которого знал ещё с колледжа.

Обменявшись парой слов, он договорился встретиться в выходные и поговорить – о живописи и о тех, кто сегодня умеет рисовать.

«Хочу подобрать пару картин для нашего замка в Камбрии», – сказал Грегори, и Джереми согласился довольно легко.

Когда же в воскресенье Грегори приехал к нему домой, то с удивлением обнаружил уже знакомые ему картины, изображавшие замки, плывущие в тумане, сразу на нескольких стенах.

– Красиво? – спросил Джереми, заметив, что Грегори стоит и смотрит на одну из картин уже несколько минут.

– Превосходно, – признался тот.

– Молодая талантливая художница. Вудстер и Торенс тоже покупают у неё картины, решил попробовать и я. Как же её зовут… постой-ка, там должно быть написано…

– Кейтлин Эллиот, – произнёс Грегори, прикрыв глаза.

– Точно! Как ты смог с такого расстояния разобрать?

– У меня острые глаза.

Грегори отвернулся и посмотрел на Джереми.

– Ты мог бы нас познакомить?

Джереми замешкался.

– Вообще-то, она не очень любит чужих. Картины продаёт её друг.

– А я слышал, что она была у вас на приёме пару недель назад.

– Да, – Джереми нервно усмехнулся. – Это так. Я, пожалуй, мог бы пригласить её ещё раз.

– Пригласи, – Грегори улыбнулся и кивнул, – я найду, как тебя отблагодарить.

Вечер был назначен на двадцать шестое число. За неделю до приёма Джереми позвонил Грегори и подтвердил, что всё в силе и Кейтлин придёт.

Грегори с трудом мог дождаться назначенного дня, да и просто поверить, что увидит Кейтлин ещё раз. Глупость Колина дала ему неожиданную возможность, которой он уже перестал ждать, и за это Грегори готов был простить ему всё.

Двадцать шестого мая Грегори оделся в смокинг, который брал с собой в Вену – он надеялся, Кейтлин узнает его и поймёт. Пальцы его невольно задержались на вечернем платье висевшем на соседней вешалке. Его одевала Кейтлин, и теперь Грегори казалось, что ткань ещё хранит тепло её рук.

Грегори заставил себя отодвинуться и принялся одеваться.

Он приехал к дому Сайлентстоунов заранее, но долго сидел, не решаясь выйти из машины. Гости проходили один за другим, но Милдрет – или Кейтлин – не было среди них.

Грегори не знал, по кому из этих двоих девушек он больше скучал. Ощущение, что его лишили руки, сменилось тупой ноющей болью в области сердца, которая грозила стать ему спутником на всю жизнь.

Наконец он со вздохом выбрался из машины и, включив сигнализацию, двинулся ко входу в особняк.

Джереми уже ждал его в зале, и Колин был вместе с ним.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Грегори, посмотрев на последнего.

– Фу, как грубо, – Колин фыркнул. – Здесь все, почему бы не быть и мне?

Грегори вдруг подумал, что, в сущности, нет никакой уверенности, что они с Джереми не действовали заодно, и перевёл взгляд на другого друга.

Они поздоровались, пожали руки, поговорили о погоде и разошлись – Джереми остался приветствовать гостей, а Грегори направился в следующий зал.

Кейтлин не было ни в бальной гостиной, ни в столовой, ни в парке под окном.

Её не было нигде – и, очевидно, и не могло быть.

Когда время перевалило за полночь, Грегори вежливо попрощался со всеми и, стараясь сдерживать злость, вышел из дома. Сел за руль и поехал к себе.

Хотелось напиться – но Грегори понимал, что это не поможет, как не помогало никогда.

Машина сорвалась с места, взвизгнув покрышками, и направилась в сторону его квартиры…. А Кейтлин долго ещё стояла, прислонившись спиной к стене одного из домов, и наблюдала за знакомым Крайслером, силуэт которого мерещился ей вдали.

Глава 57

Проснувшись на следующее утро, Грегори не поехал в издательство, как обещал – почти всё утро он молча стоял на балконе и курил, пытаясь разобраться в том, что произошло. Найти причину того, что Милдрет так и не пришла. Был ли в этом замысел её друзей, которые порой любили глупо подшутить, или что-то стряслось у самой Кейтлин – но, сколько ни старался Грегори, угадать не мог.

Точно так же он гадал иногда о том, кто же предал его в той, прошлой жизни из снов.

Иногда он ставил на место главного виновника Артура, который так и не получил места сенешаля, хоть и рассчитывал на него, иногда – Ласе, которая, видимо, давно уже ненавидела его.

Многое становилось издалека ясней – но вовсе не всё. И сколько бы Грегори ни пытался восстановить в памяти то, что не сохранили хроники, у него ничего не получалось.

Записи капеллана замка Бро Грегори перечитывал множество раз, но дальше кровавого пятна, которым заканчивалась последняя строка, заглянуть не мог.

Остались ещё записки – письма Артура Ласе и наоборот, дневники самой леди – вернее, обрывки чудом не сгнивших листов. Но ничего из этого помочь Грегори не могло.

Теперь такое же бессилие Грегори ощущал, думая о настоящем.

«Ведь она такой же человек, как и все, должна где-то жить, водить машину, учиться…» – размышлял Грег. Но нет, у Кейтлин не было прав и в колледжах о ней тоже не знали ничего. А второе имя помочь ему тем более не могло. Открыв телефонный справочник Лондона, Грегори увидел сто пятнадцать Эллиотов, шестьдесят из которых носили инициал К.

В течение нескольких дней после того, как Джереми обманул его, Грегори обзванивал перечисленные номера, но и тут не добился ничего. Кейтлин, очевидно, в Лондоне телефона не имела. Грегори смутно помнил, что та говорила о своём шотландском происхождении, но города никогда не называла. Представив, сколько Эллиотов ему придётся обзвонить в Шотландии, чтобы найти одну – свою, Грегори едва не выбросил справочник в окно.

Попытка встретиться с Джереми и разузнать что-нибудь тоже не привела к успеху. Они встретились в загородном клубе, выбрав день потеплей, но Джереми лишь курил сигары одну за другой, лениво жмурился на солнышко, сидя за столом, и потягивал кофе из маленькой чашечки так, как будто каждая капля напитка стоила ему миллион.

– Чудесные картины, – говорил он, заставляя Грегори, который слышал эту фразу уже в десятый раз, скрипеть зубами. – Она чувствует… чувствует дух наших замков. Да.

– А кто-нибудь ещё у неё картины покупал? – спросил Грегори, поняв, что никакой связи с Кейтлин через Джереми он не добьётся.

– Кажется… кажется Эссекс, – Джереми в очередной раз приложил сигару к губам, – да, у него в гостиной висит Дувр, но Дувр – это не то. Знаешь, Дувров она нарисовала довольно много. А у меня единственный в своём роде – замок Донатон.

Грегори счёл за лучшее не говорить приятелю, что от чудесного замка Донатон давно уже осталась только пара камней, хотя такая мысль промелькнула у него в голове.

Закончив беседу, он попрощался и, добравшись до машины, нашёл в списке номеров ещё один телефон – Энтони Эссекса.

Энтони трубку не взял, но стоило Грегори немного отъехать от клуба, как раздался звонок, и на экране отпечатался его телефон.

– Ты что-то хотел? – спросил он после приветствия.

– О живописи. Поговорить. С тобой.

Грегори уже представлял себе такой же неспешный разговор, который было почти невыносимо терпеть, когда он с трудом удерживал себя от того, чтобы бежать вслед за Кейтлин – удерживал просто потому, что не знал куда бежать.

– Сейчас посмотрю… у меня будет время в начале следующей недели. Можем встретиться в клубе.

– Хорошо, – Грегори подавил вздох и нажал отбой. Время шло. А Милдрет лишь удалялась от него.

В понедельник они с Энтони встретились за тем же столом, и снова начался бессмысленный разговор, который лишь вывел Грегори ещё на одного покупателя картин, встреча с которым вывела ещё на одного. Всех их до одного Грегори знал – и от того было лишь больнее осознавать, что Кейтлин, её картины и память, до сих пор принадлежавшая только им двоим, теперь принадлежат всем, кроме него самого.

– Я не встречался с художницей, – говорили покупатели картин. И называли имена секретарей, дворецких, братьев и сестёр, которые лично видели её – но братья и сёстры тоже не могли ничего сказать.

Только спустя пару месяцев, когда лето, необыкновенно дождливое даже для Лондона, накрыло собой небо над рекой, Грегори поймал обмолвку, которая в этот момент значила для него больше, чем собственная жизнь:

– … она же будет выставляться в Гилдхолле в сентябре. Впрочем, я не уверен – возможно, выставка уже идёт.

Грегори нахмурился. Он не понимал, как связаны Кейтлин и Гилдхолл. Впрочем, он всё равно поехал туда и за несколько дней опросил всю администрацию, а когда ему сказали, что да, Кейтлин Эллиот действительно сняла павильон на сентябрь, три дня дежурил под окнами, надеясь, что та ещё придёт.

Кейтлин в Гилдхолле так и не появилась, и в конце концов Грегори был вынужден заняться собственными делами – отец требовал, чтобы он хотя бы на несколько дней заехал в Бро, а издатель слал письма с требованием одобрить обложку одно за другим. Грегори убедил одного подождать до осени, а другому ответил коротко: «Да» – даже не глядя на то, что тот прислал. Всё равно ничего внятного он сам придумать сейчас бы не смог.

Все оставшиеся дни он дежурил у галереи, но Кейтлин так и не пришла.

Грегори был уверен, что та появится на открытии, и на сей раз Кейтлин его ожиданий не обманула: Грегори сделал всё, чтобы не бросаться ей в глаза. Он приехал на такси и всё время, пока длилась пресс-конференция, простоял в стороне, просто глядя на неё – Кейтлин, казалось, истончилась. Лицо её стало почти прозрачным, а под глазами залегли тени.

Грегори надеялся поймать её после презентации, но Кейтлин будто сквозь землю провалилась, оставив его одного бродить среди картин.

Грегори с тоской разглядывал полотна, ничем не похожие на те, что он видел до сих пор. Здесь больше не было замка Бро, он не проглядывал из тумана и не таился среди теней. Впрочем, здесь не было и лаванды или других цветов – Кейтлин выставляла картины, изображавшие Виндзор, Эдинбург и Вестминстерское аббатство.

Проработанные до малейших деталей, они казались выхолощенными и правдоподобными, как фотографии. Грегори смотрел на них, но Милдрет за ними не узнавал.

Вымотавшись, он отправился домой и лишь пожалел по дороге, что не взял машину. Последняя ниточка – ниточка, на которую он так надеялся и которую так ждал – оборвалась. Надежда сменилась усталостью и пустотой.

Тем же вечером Грегори позвонил отцу и сказал, что приедет на выходные, но на деле субботы ждать не стал: в городе он находиться не мог.

Поужинав, Грегори снова спустился в гараж и вывел машину во двор.

– Говорят, всё проходит, даже любовь… – пробормотал он, равнодушно наблюдая, как лобовое стекло заметает дождь.

Нет, любовь не делась никуда, она так же отзывалась под сердцем привычной уже болью, но Грегори абсолютно отчётливо осознавал, что не сможет поделать с ней ничего.

Грегори добрался до замка только к трём часам ночи – отец уже спал, но всё-таки поднялся, чтобы встретить его.

– Я слишком долго тебя ждал, – сказал он. – Ты голоден? Я прикажу накрыть на стол.

Грегори кивнул, хотя есть не хотел. Отец в самом деле приказал подать ужин – или завтрак, Грегори так и не понял.

Он едва не заснул, пока они с отцом сидели друг напротив друга на разных концах стола, потому что тишину разрывало только негромкое звяканье столовых приборов. И только приказав подать кофе, отец наконец произнёс то, ради чего и приглашал его к себе:

– Грегори, ты помнишь леди Уизертон?

Вилка замерла у Грегори в руке, и он посмотрел на отца.

– Прости, что?

– Я спросил, – Рейнард Вьепон замолчал, чтобы сделать глоток кофе, и только затем продолжил. – Помнишь ли ты Элизабет Уизертон? В детстве вы любили играть вдвоём.

Грегори с трудом мог припомнить кто это, но прекрасно понял смысл сказанного отцом.

– Ты хочешь, чтобы я женился, отец?

Рейнард Вьепон сделал ещё глоток.

– Полагаю, это было бы весьма своевременно, – сказал он.

Грегори закрыл глаза. Улыбка невольно коснулась его губ, а сердце полоснул зазубренный клинок.

– Если так нужно, – сказал он.

– Очень хорошо. Я пригласил её на воскресный ужин. Полагаю, ты будешь рад.

Грегори кивнул и, извинившись, поднялся из-за стола. Он вышел из обеденной залы, но уже на полпути к своей башне понял, что вернуться в неё не может – замок снова становился тюрьмой. Он понимал, что предложение отца разумно. Что всё равно не появится ни Кэтрин, ни Элизабет, ни Ласе, которая смогла бы всерьёз заинтересовать его, и так же точно понимал, что рано или поздно должен будет продолжить род. И, тем не менее, одна мысль об обручальном кольце душила его не хуже петли.

Грегори подошёл к воротам и, просигналив охране, выбрался на мост. Куда идти – он не знал и потому просто брёл вперёд. Далеко на востоке первые лучи рассветного солнца уже пронизали застилавший долину туман. Городские ботинки то и дело вязли во влажной грязи.

Грегори шёл, не видя вокруг почти ничего – разве что смутные контуры замка Бро, черневшие где-то вдали.

Он сам не заметил, как равнина сменилась пологим склоном холма, и просто продолжал брести вперёд, обходя стволы деревьев, вздымавшиеся теперь тут и там по сторонам, пока не увидел далеко впереди чёрный силуэт.

Поначалу Грегори принял его за витиеватый ствол дерева и, не обращая внимания, продолжал идти вперёд, пока не смог различить очертания мольберта. То, что до сих пор выглядело веткой дерева, трепетавшей на лёгком ветру, теперь оказалось локтем руки, сжимавшей кисть.

Грегори замер, боясь спугнуть иллюзию – одну из тех, которыми, сам того не замечая, наполнил свою жизнь.

Однако, чем дольше он смотрел на размеренные движения руки, тем сильнее понимал, что терпеть больше не может, сердце рвалось из груди, и ему было уже всё равно, что произойдёт с ним в следующий миг, когда ноги сами рванулись с места и понесли его вперёд.

Грегори бежал и бежал, не останавливаясь, пока не налетел на Кейтлин и не сбил её с ног. Та выругалась, ещё не успела понять, что происходит, и вместе с Грегори покатилась вперёд по глинистому склону холма.

– Чёрт! – услышал он, когда падение замедлилось, и Грегори подмял её под себя. Секунду он вглядывался в растерянные серые глаза, а потом впился губами в губы Кейтлин, не позволяя сказать ничего – он целовал и целовал её, то короткими, отрывистыми поцелуями, то долгими и страстными, с трудом проникая между плотно сомкнутых губ, пока не понял, что Кейтлин давно уже обмякла в его руках и теперь двумя руками обнимает его самого. Ладони Кейтлин скользили по спине Грегори, забираясь под рубашку и исследуя, как когда-то давно, а бёдра плотно сжимали его бёдра.

– Я люблю тебя… – прошептал Грегори, наконец отрываясь от нежных губ.

Милдрет молчала. Руки её замерли у Грегори на спине.

Грегори сглотнул. Все слова, которые он готовился произнести при встрече, теперь вылетели у него из головы.

– Кейти… Милдрет… – начал было он, но та накрыла его губы рукой.

– Тихо, – произнесла она, и Грегори замолк, а в следующую секунду обнаружил, что они уже поменялись местами, и теперь Милдрет восседает на нём. Грегори поспешно обхватил её за пояс, опасаясь, что та собирается сбежать, но лицо Кейтлин оставалось так же близко, и она в упор смотрела Грегори в глаза. Так продолжалось несколько секунд, а потом губы Кейтлин коснулись его губ – сначала легко, но уже через секунду усиливая напор, и язык Кейтлин коварно проник между его губ. Грегори послушно открылся навстречу, продолжая сжимать Кейтлин в руках и позволяя делать с собой всё что угодно.

А потом Милдрет чуть отстранилась и снова заглянула ему в глаза.

– Теперь ты понял? – спросила она.

– Что?

– Как мне было больно без тебя.

Грегори закрыл глаза, но только сильнее стиснул её бока.

– Я не понимаю, – сказал он тихо.

– Это плохо. Но я всё равно не могу без тебя.

Кейтлин высвободила руку и провела кончиками пальцев по его щеке.

– Забери меня домой, Грегори.

– Куда?

– Не знаю. Туда, где я буду рядом с тобой.

Эпилог

– Вот она…

Стоя в полумраке лестничной площадки, Грегори наблюдал за Милдрет, которая пересекла порог комнаты и остановилась, осматривая новый для себя интерьер.

– Ванна на первом этаже, – Грегори шагнул наконец к ней, обнимая за талию и прижимая к себе, – и здесь больше не холодно зимой.

Милдрет молчала, продолжая изучать мягкий диван, притаившийся в углу у камина, небольшую стойку с ноутбуком, спрятавшуюся между шкафов, кресло с кофейным столиком, на котором всё ещё стоял забытый бокал…

– Это не значит, что мы должны здесь жить, – торопливо добавил Грегори, – если ты скажешь, что останешься со мной, я постараюсь подыскать в Лондоне жильё на двоих…

– Перестань.

Милдрет резко развернулась в его руках и поцеловала, заставляя замолчать.

– Мне всё равно где. Правда… – Кейтлин положила подбородок Грегори на плечо и нахмурилась, глядя в пустоту позади него. – Меня ведь снова не примут здесь, ведь так?

Грегори молчал.

– Ладно, – продолжила Кейтлин и качнула головой, отгоняя мрачные мысли, а затем попыталась вывернуться из его рук.

– Я познакомлю тебя с отцом, – перебил её Грегори и поймал Кейтлин за руку, когда та уже готова была ускользнуть. – Мне просто нужно немного времени.

– Я понимаю, – Кейтлин грустно улыбнулась, – я буду ждать.

– Да. Подожди до вечера. За ужином поговорим обо всём.

Кейтлин кивнула и, всё-таки высвободившись, прошла в комнату, огляделась ещё раз и, опустившись на кровать, запрокинула голову, разглядывая до боли знакомый потолок.

– Иногда я думала, что всё это сон, – тихо сказала она.

Грегори улыбнулся и, подойдя к ней, опустился рядом.

– Я тоже, – сказал он, точно так же глядя в потолок, – но ты здесь. Значит, всё наяву.

– Или мы оба спим и снимся друг другу, – Кейтлин усмехнулась и, перевернувшись на бок, положила локоть под голову, теперь она смотрела Грегори в лицо, а Грегори мог смотреть на неё.

– Где ты была всё это время? – Грегори приподнял руку и коснулся её щеки. Улыбка Кейтлин стала светлей, и она накрыла ладонь Грегори своей рукой.

– Сначала, – задумчиво сказала Кейтлин, глядя куда-то сквозь него, – я поехала домой. В Глазго, я имею в виду. Поговорила с родителями и попыталась сделать вид, что всё хорошо. Что я никогда не была с тобой.

Она замолкла на секунду, а затем продолжила:

– Но оказалось, что это невозможно. Я медленно сходила с ума. Я была ею и собой, и при этом мы обе любили тебя. А ещё… – Кейтлин облизнула губы, – было очень больно. От того, что сон оказался реальностью. От того, что мне больше не о чем было мечтать. Потом… потом я вернулась в Лондон. Мне было некуда идти, и я какое-то время скиталась по друзьям, просто старалась не думать, как они все.

Она снова задумалась.

– Потом я поняла, что так жить нельзя. Что мне нужно что-то большее. Прошло уже два месяца, и я порядком успокоилась, воспоминания померкли… Я попыталась начать жить заново – так, как жила бы, если бы не было тебя. Я пошла к Рейзену и рассказала ему всё в общих чертах… Что у меня был роман, что ничего не вышло. Он предложил мне пожить у него.

Пальцы Грегори на щеке Кейтлин снова напряглись.

– Ничего не было, – на этот раз усмешка была совсем невесомой, и Кейтлин снова покачала головой. – Но ты прав, он хотел. Я поняла это, когда бродила по его дому в одиночестве. Случайно забрела в какую-то кладовку… и увидела свои картины. Пыльные. Подёрнувшиеся паутиной…. – Кейтлин опустила взгляд. – Он купил их только, чтобы я была благодарна ему. Это так… глупо… И могло бы быть смешно.

– Я не поэтому…

– Я знаю, – перебила его Кейтлин и снова открыла глаза. – Твои друзья скупили у Джека все картины. Он звонил мне, просил нарисовать ещё… А я всё не могла. Ничего не получалось. А потом Сайлентстоуны пригласили меня на какой-то ужин. Джек уговорил меня прийти. Я приехала… И увидела твою машину… – на губах Кейтлин промелькнула грустная улыбка, – и я поняла всё.

– И не подошла.

– Нет, – Кейтлин качнула головой, – не подошла. Я была обижена и зла. Я до сих пор зла. Столько лет, Грегори… ты заставил меня думать, что я не в своём уме. Ты избегал меня. Ты… Ты оставил меня одну.

Пальцы Кейтлин сжались до боли, и она опустила веки, чтобы не смотреть Грегори в глаза.

– Я любила тебя… – тихо сказала она. – Любила всегда. Я не понимаю, как ты мог.

– Милдрет…

– Не говори ничего, – Кейтлин открыла глаза. – Я не могу без тебя. Это всё, что мне нужно знать. Чтобы ты ни сделал со мной, я прощу тебе всё. Я всегда буду тебе служить – как и обещала.

Грегори снова попытался заговорить, но Кейтлин накрыла его губы своими и, не прерывая поцелуя, перекинула через ноги Грегори бедро, усаживаясь верхом, а потом принялась неторопливо раздевать его.

– А выставка? – спросил Грегори, улучив момент, когда Милдрет на секунду прервала поцелуй, чтобы стащить рубашку с его плеч. – Почему там не было тебя?

Кейтлин пожала плечами.

– Потому что я не хотела. Джек настаивал на презентации и интервью, но мне было неинтересно смотреть на тех, кто хочет что-то купить. Тем более… ради этих картин. Я уехала сразу же. Села на автобус и направилась сюда, – она замолкла и на секунду снова прикрыла глаза, – я хотела нарисовать этот замок ещё раз. А может быть… просто надеялась встретить тебя.

Кейтлин замолкла и снова наклонилась, чтобы коснуться губ Грегори своими губами.

Теперь уже Грегори принялся стаскивать с неё одежду – странно незнакомую, но скрывавшую такое знакомое тело.

Он входил в Милдрет медленно, так, будто это был первый и последний раз, стараясь прочувствовать каждой клеточкой тела её горячее и тесное нутро.

Милдрет лежала под ним, расслабленно уткнувшись носом в подушку, и слегка постанывала под каждым толчком, а Грегори целовал её плечи, путаясь носом в распущенных волосах.

Потом он откатился в сторону и, притянув Милдрет к себе, поцеловал.

– Ты хочешь ещё? – спросил он.

– Может быть. Потом, – Кейтлин лениво улыбнулась. – Дай мне просто побыть с тобой.

И Грегори не стал спорить.

А ближе к ужину он распорядился приготовить третий прибор, чему немало удивился его отец.

Он первым занял своё место и уже сидел за столом, когда Грегори и Кейтлин вошли в зал. Кейтлин испытала малознакомое ей желание провалиться сквозь пол.

– Кто твоя спутница? – спросил Рейнард Вьепон, и Кейтлин почувствовала, как по спине пробежали мурашки – Рейнард до отвращения кого-то ей напоминал.

– Её зовут Кейтлин Эллиот, – сказал Грегори и, не оборачиваясь, поймал ладонь Кейтлин. – Кейтлин, это Рейнард Вьепон, мой отец. Отец, это Кейтлин, и она больше чем спутница.

– Вот как… – густые брови Рейнарда сошлись к переносице, и он перевёл взгляд с сына на девушку, стоявшую возле него. Желание провалиться сквозь землю усилилось в несколько раз. – Настолько больше, чтобы знакомить её со мной?

Грегори кивнул, но поняв, что отец не смотрит на него, добавил:

– Да. И настолько близкая, чтобы не приглашать леди Уизертон, отец. У нас с Элизабет ничего не выйдет.

Рейнард издал звук, похожий на недовольное урчание льва, и откинулся на спинку стула. Он продолжал смотреть на Кейтлин в упор.

– Ты понимаешь, Грегори…

– Я понимаю всё.

– Ты понимаешь, что ты должен продолжить род Вьепон?

Грегори молчал, а Кейтлин невольно шагнула вбок, пытаясь спрятаться у него за спиной.

– И мы сделаем это с Кейтлин вдвоём, – твёрдо сказал Грегори.

Рейнард Вьепон наконец перевёл взгляд на него.

– Это будет скандал, – тихо сказал он.

– Мне всё равно.

Рейнард снова скрипнул креслом.

– Ну, хорошо, – подитожил он. – Садитесь за стол. Овсянка не проживёт ещё пять минут.

Кейтлин испустила облегчённый вздох.

Несколько недель Грегори и Кейтлин провели в замке – Грегори показывал Кейтлин окрестности, порядком изменившиеся за восемьсот лет. А затем решили вернуться в Лондон – Грегори нужно было уладить дела с издательством, а Кейтлин узнать, как проходит выставка.

– Мне стало неинтересно рисовать, – призналась она, когда они ехали в город по мокрой дороге. Грегори решил отправиться не напрямик в Лондон, а остановиться на одну ночь в Карлайле, чтобы показать Милдрет и этот город.

– Я думаю, это пройдёт, – сказал Грегори, продолжая смотреть на дорогу, но одну руку убрал с руля, чтобы поймать ладонь Кейтлин.

– Не знаю… Я рисовала свою мечту. А теперь её нет.

Грегори усмехнулся. Поднёс её ладонь к губам и легко поцеловал.

– Был момент, когда я хотел бросить писать, – сказал он и облизнул губы, – это было, когда я узнал, как именно пал Бро.

– И что потом?

Грегори пожал плечами.

– Мне всё равно нужно было что-то делать, и я занялся Парижем, Веной… Не могу сказать, что мне было очень интересно, – он улыбнулся краешком губ, – куда интересней было наблюдать за тобой. А сейчас я понял, чего хочу.

– Чего? – Кейтлин внимательно посмотрела на него.

– Я хочу написать о тебе.

– Что? – Кейтлин выпрямилась.

– О шотландской девушке, которая попала в плен к англичанам и стала сенешалем замка Бро.

Кейтлин стиснула его плечо.

– Эй! Не смей!

– Это отлично пойдёт. Никто ничего не знает про Шотландию этих веков.

– Грегори!

Грегори уже улыбался до ушейй.

– Никто не зовёт меня так, – сказал он и затормозил, чувствуя, что долго игнорировать Кейтлин не сможет – та изо всех сил молотила его в плечо кулаком.

Затормозив у обочины, Грегори прижал её к спинке кресла и поцеловал – долго и глубоко.

– Кейти… – сказал он, отстраняясь и глядя ей в глаза.

– Ты опять…

– Дай мне сказать.

Грегори облизнул губы.

– Я многое сделал не так. Всю ту, прошлую жизнь я был дураком. Я всегда знал, насколько тебя люблю, но, наверное, не всегда давал это понять.

– Не надо…

– Помолчи. Я хочу, чтобы ты простила меня. За то, что я причинял тебе боль. За то, что не смог защитить. И… – Грегори сглотнул. – Я хочу, чтобы ты знала – не я позвал тебя в Силвер Горг. Не вини меня в этом. Но я виноват в том, что не смог им помешать. Что позволил Ласе…

– Грегори, прекрати, – оборвала его Кейтлин мягко и всё-таки накрыла его рот кончиками пальцев. – Я знаю, что ты никогда бы так со мной не поступил. Я верила до последних минут. Ну… Может быть, в самом конце… – Кейтлин вздохнула. – Мне было жаль, что они погибли, понимаешь? Они – Эллер, Лаклан… впервые в жизни у меня были друзья. И они погибли из-за меня.

Грегори опустил взгляд.

– Они всё равно были бы уже мертвы.

– Я знаю, – Кейтлин сглотнула. – Мне всё равно жаль, что это произошло так. Но ты ни в чём не виноват, – Кейтлин улыбнулась краешком губ. – За это я не винила тебя.

Грегори откинулся на спинку кресла, и Кейтлин устроилась у него на плече.

Какое-то время они сидели так, пока небо не накрыли тучи и вновь не заморосил по стеклу дождь.

– Надо ехать, – сказал Грегори.

– Да.

Они добрались до Карлайла за пару часов до заката и успели ещё немного погулять, прежде чем отправиться в гостиницу. Они уже собирались в номер, когда Милдрет указала на цыганский шатёр, стоявший у границы города.

– Смотри, может, зайдём?

Грегори согласился, и они подошли к шатру, но, едва переступив порог, Кейтлин замерла, глядя в лицо гадалки, сидевшей напротив.

– Азэлинда… – выдохнула она.

Та подняла глаза от хрустального шара и посмотрела на неё.

– Ай, погадать пришли?

– Азэлинда, это же ты?

– Кармен, милая моя.

Кейтлин беспомощно оглянулась на Грегори.

– Праправнучка, – вполголоса сказал тот и пожал плечами. – Предскажешь нам судьбу? – спросил он уже громче.

– Нет, – Кармен покачала головой, – не предскажу.

– Мы заплатим.

Кармен покачала головой.

– Врать не хочу. Что было записано – сбылось. Что осталось – в ваших руках.

Грегори оглянулся на Кейтлин, но сказать ничего не успел. Из тени между мётел и разноцветных тряпок раздалось негромкое: «Курлы-курлы». Оба резко обернулись на звук и увидели двух голубей, сидящих в клетке на одной ветке – белых, как снег.

– Это… – Кейтлин шагнула вперёд, но цыганка молниеносным движением накрыла клетку платком.

– Идите, родные, – сказала она, поднимаясь из-за стола, и подтолкнула обоих к выходу, – идите, всё сбудется – и солнце, и гроза.

Она вытолкнула их за пределы шатра, и ещё несколько десятков шагов Грегори и Милдрет прошли по прямой по инерции, держась за руки. Потом Милдрет резко обернулась – но не увидела за спиной ничего. Ни цыганки, ни шатра. Только пустырь и бурелом.

– Грегори… – тихо сказала она. – Ты получил мой подарок?

– Да, – Грегори сразу понял, о чём она.

– А письмо? Письмо, которое я послала с голубем?

Грегори отвёл глаза.

– Я выпустил своего. Когда наступила весна. Я был на тебя очень зол.

– Но они нашли друг друга.

– Да, моя леди.

Конец

Content

Морвейн Ветер
Туманы Замка Бро

Пролог

ЧАСТЬ 1. Замки в тумане Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ 2. Замки наяву Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

ЧАСТЬ 3. Время, которого не было Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

ЧАСТЬ 4. Дождь над рекой Глава 55

Глава 56

Глава 57

Эпилог