Хана Тук

Неправильные дети

Моей замечательно странной семье

Hana Tooke, Ayesha L. Rubio (ill.)

THE UNADOPTABLES

Text copyright © Hana Tooke

Illustrations copyright © Ayesha L. Rubio

First published by Puffin Books, 2020

The moral right of the author and illustrator has been asserted

© Смирнова Д., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

0

ПРИЮТ «МАЛЮТКА-ТЮЛЬПАН»,

АМСТЕРДАМ, 1880 год

Приют «Малютка-тюльпан»

Правила отказа от детей

ПРАВИЛО ПЕРВОЕ: младенец должен быть завёрнут в хлопковое одеяло.

ПРАВИЛО ВТОРОЕ: младенец должен лежать в плетёной корзине.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ: младенца следует оставлять на верхней ступеньке.

За все те годы, что Элинора Гассбик была директором сиротского приюта «Малютка-тюльпан», правила отказа от детей ни разу не нарушались. Вплоть до лета тысяча восемьсот восьмидесятого года. В последующие месяцы пятерых младенцев оставили на пороге «Малютки-тюльпана», и, несмотря на то что правила висели прямо при входе, ни один из них не был оставлен корректно.

Первый ребёнок появился ясным утром в конце августа, когда роса блестела на мощёных улицах города.

Брошенный младенец (надо сказать, что это была девочка), завёрнутый в розовое хлопковое одеяло, лежал на соответствующей ступеньке. У малышки были глаза цвета какао-бобов, а на голове топорщился светлый пушок. Однако тот факт, что второе правило форменным образом проигнорировали, не оставлял шансов на прощение. Младенца уложили в перевязанный изумрудно-зелёной лентой жестяной ящик для инструментов, как будто в подарочную упаковку.

– Фу! – скривилась Элинора Гассбик, с отвращением глядя свысока на кроху в жестяной коробке, а затем жестом приказала одной из сирот унести ребёнка. – Помести её где-нибудь наверху.

Сиротка кивнула.

– Какое имя написать на кроватке, хозяйка?

Директриса скривилась. Давать имена детям – утомительно, но необходимо.

– Хозяйка, у неё что-то с пальцами! Как так получилось?

Малютка сосала большой пальчик, издавая громкие чавкающие звуки, от которых у Элиноры Гассбик мурашки поползли по спине. Она сосчитала пальцы подкидыша. Действительно, на каждой руке оказалось по одному лишнему.

– Назови Лоттой.

Второй младенец появился неспокойным сентябрьским вечером, когда многочисленные деревянные ставни на окнах приюта гремели под порывами буйного ветра.

Сиротка зашла в столовую, где горели свечи: в руках девочка осторожно несла ведро из-под угля, словно это был букет цветов. Там что-то поскуливало. Заглянув внутрь, директриса к своему неудовольствию обнаружила младенца с чёрными волосами, завёрнутого в заляпанный сажей платок. Увидев Гассбик, малыш часто заморгал.

– Бедняжку бросили рядом с угольной ямой, – сообщила сиротка.

– Отвратительно! – каркнула Гассбик, имея в виду нарушение сразу второго и третьего правил. – Унеси его.

– Как назвать его, хозяйка? – нервно спросила сиротка.

Элинора Гассбик снова окинула недовольным взором ребёнка в ведре, его перепачканный углём носик и видавший виды платок, в который младенца заботливо укутали. Судя по всему, хлопковый платок прежде был ярким и красивым. Но теперь он приобрел мутно-серый оттенок, и на нём едва просматривался узор из чуть более тёмных серых овалов. «Как будто тухлые яйца рисовали на грязном мольберте», – подумала директриса.

– Назови Эгбертом.

Третий ребёнок появился неожиданно тёплым октябрьским полднем, когда дамы с лёгкими зонтиками фланировали по залитым солнцем улицам.

Сидевшая на скамейке во дворе Элинора Гассбик, одетая в самое лучшее платье с рукавами-буфами, открыла корзинку для пикника и, к своему ужасу, обнаружила младенца, ёрзавшего среди бутербродов с сыром и кусков миндального пирога. У малышки была копна рыжих вьющихся волос, и она беспрестанно гукала.

Ни хлопкового одеяла. Ни плетёной корзины. О верхней ступеньке и речи не шло.

Директриса зашипела пронзительно и громко, точно кипящий чайник. Младенец в корзинке сразу умолк, бровки сошлись вместе, когда он в страхе зажмурился. В окнах высоких узких кирпичных домов по всей улице замаячили любопытные лица, а дамы с зонтиками прервали променад. Элинора Гассбик, собравшись с силами, натянула на лицо улыбку, чтобы не смущать соседей. Сиротка пробилась к ней сквозь толпу.

– Минуту назад её здесь не было, – убеждённо сказала девочка, осторожно взяв кроху на руки.

– Унеси её, – процедила Элинора Гассбик сквозь стиснутые зубы.

– Да, хозяйка. А… имя?

Сиротка качала притихшую малютку и аккуратно выбирала семена фенхеля у неё из волос. Директрису пробрала дрожь.

– Назови… Фенной.

Четвёртый ребёнок появился сумрачным ноябрьским утром, когда покрывало тумана клубилось над каналом.

Раздалось дребезжание колокольчика: звонили из лодки и оповещали о том, что прибыли поставки. С помощью лебёдки, закреплённой снаружи, сиротка подняла бадью в дом. Как только груз показался из тумана, у Элиноры Гассбик задёргался левый глаз. В бадье лежал малыш в мешке из-под муки и с хмурой гримаской на личике. Внизу мешка были прорезаны две дырки, из которых торчали неестественно длинные ножки ребёнка.

Директриса втащила мешочного малыша внутрь, проклиная бедлам, постигший её приют.

– Одень его во что-нибудь, – гаркнула она стоявшей рядом сиротке.

Она посмотрела на хлипкие уши подкидыша, на его несуразно долговязые конечности, на выпачканные мукой волосы, торчавшие из головы под невообразимыми углами. На мешке оказались отпечатаны следующие слова: «МУКА СЕМОЛИНА»[1]. Директриса застонала.

– Назови его… Сем.

Пятый и последний ребёнок появился в декабре, при полной луне, когда созвездия ярко сияли на небосклоне Амстердама.

Элинора Гассбик отправила сиротку на крышу приюта, чтобы выяснить, что там за странный шум. Малышка, укромно оставленная за дымовой трубой, в корзинке, по форме напоминавшей гроб, лежала и радостно ворковала, уставившись в звёздное ночное небо. Волосы её были черны, словно полночь, да и глаза оказались почти чёрными.

Сиротка бережно унесла корзинку в дом, где кроха тотчас начала хныкать. Директриса протянула руку и ловко, даже не коснувшись младенца, выхватила игрушку, которую малютка сжимала в руках: тряпичную кошку, сшитую из мягчайшего амстердамского хлопка и одетую в отличный лионский шёлк.

Изнутри игрушки доносилось слабое тиканье, но директриса слишком громко выражала своё негодование, чтобы услышать его.

– Да это просто нелепость!

Она швырнула игрушку обратно в корзинку, на чёрное бархатное одеяло, в которое кто-то запеленал младенца. В углу одеяльца белой нитью было вышито имя: «Милу».

1

ПРИЮТ «МАЛЮТКА-ТЮЛЬПАН»,

АМСТЕРДАМ, ЯНВАРЬ, 1892 год

Приют «Малютка-тюльпан» представлял собой на редкость высокое здание, втиснутое в середину длинного ряда тоже на редкость высоких домов. На самом верхнем этаже девочка с удивительными тёмными глазами смотрела из маленького окна на замёрзший канал.

Милу следила за падающим снегом, который оседал на затейливых крышах, точно слой глазури на торте. На льду внизу собрались толпы людей, их лица с покрасневшими носами лучились радостью. На смену велосипедам и башмакам пришли санки и коньки, весёлые крики звучали вперемешку со ржанием запряжённых в повозки лошадей.

Чем дольше Милу дышала на холодное стекло, тем более туманным и размытым становился городской пейзаж. Тяжело вздохнув напоследок, девочка отвернулась от окна. В тот же миг замёрзший кусок отслоившейся краски на стене с хрустом упал на пол. Деревянный пол в спальне был покрыт тонким слоем инея: у Милу мёрзли даже глаза, и ей стало больно моргать. Небольшой камин у соседней стены оказался пуст и тёмен, как и всегда.

– Замёрзшая сирота, – сказала Милу рыжеволосой девочке, сидевшей на кровати напротив. – Звучит, как название необычного десерта, верно, Фен? Я думаю, не новый ли это план хозяйки: раз уж из нас не удались потенциальные сыновья и дочери, она, наверное, надеется продать нас в качестве мороженого.

Фенна скорчила рожицу, закатила глаза и снова принялась кормить зачерствелыми крошками серую крысу, устроившуюся у неё на коленях.

Милу сморщила нос и поджала губы, сложив их клювиком.

– Замёрзшие сироты! – каркнула она, в точности подражая визгливому тону директрисы. – Подходите и покупайте замёрзших сирот! Лучшие сироты в Голландии! Всего пять центов за порцию!

Хмурый лоб Фенны разгладился, а уголки рта дёрнулись. Милу сразу ощутила, как приятное чувство согревает её изнутри.

– Нам лучше поторопиться, – добавила она серьёзным тоном.

Девочка вытерла запотевший кружок на окне и, прищурившись, посмотрела на часовую башню на другой стороне улицы.

– Проверка начнётся через четыре минуты, Гассбик нам волосы из подмышек повыдирает, если мы снова опоздаем и не сдадим бельё…

Лёгкое покалывание, начавшееся от кончиков ушей, спустилось на шею Милу. Это мурашки не от холода, а самое настоящее предчувствие.

В коридоре послышались шаги. Девочки испуганно переглянулись. Милу спрыгнула с подоконника. Фенна перекатилась на кровати, прижав крысу к груди.

Милу схватила в охапку бельё для стирки, лежавшее на краю кровати, а Фенна спрятала крысу в корзинке с едой: всё это было проделано прямо за мгновение до того, как дверь спальни распахнулась.

Сначала в комнате появилась мальчишеская голова с двумя несуразно расположенными ушами и всклокоченным чубом светлых волос. Следом показалось долговязое тело с тонкими длинными конечностями.

– Вот вы где! – выдохнул мальчик, теребя пальцами край заляпанной жиром рубашки.

– Сем, это всего лишь ты, – облегчённо выдохнула Милу. – В чём дело?

Сем криво ухмыльнулся.

– У нас посетители.

Он произнёс это с такой затаённой надеждой, что Милу почувствовала, как у неё в груди тоже затрепетало что-то неуловимое. Случайные посетители не могли привести Сема в сильное волнение.

Только те, кто готов забрать детей с собой.

– Посетители, – повторила Милу, а Фенна едва слышно вздохнула.

Минуло несколько месяцев с тех пор, как визитёры в последний раз приходили в «Малютку-тюльпан», чтобы посмотреть на сирот. Вдруг сегодня наступил тот самый день и родители наконец-то заберут её? Конечно, она их не помнит, но у неё есть некоторые теории. Целая «Книга теорий», если быть точнее, которая в данный момент спрятана в левом рукаве платьица.

Абсолютно во всех случаях её родители оказывались храбрыми и умными. Во всех, кроме одного, когда они отчаянно пытались вернуть её. Может быть, спустя двенадцать долгих лет ей улыбнулась удача?

– Милу, – напомнил Сем, – нам нужно спешить.

– Да, сейчас.

Она перелезла через три кровати, чтобы добраться до той, которую делила с Фенной и Лоттой, и вытащила из-под неё корзинку в форме гроба. Там всё всегда лежало на своих местах. Простая необходимость. На самом верху покоилась тряпичная кошка. Милу провела пальцем по лапке, на которой красной нитью было изящно вышито имя: «Брэм Поппенмейкер, кукольник». В лапах игрушечная кошечка держала прядь рыжих вьющихся волос, перевязанных изумрудно-зелёной лентой. Девочка отложила её в сторону и передвинула лежавшие в корзине листы бумаги: портрет углём маленькой Милу и афишу с рекламой знаменитой парижской цирковой труппы Цирка де Люмьер. Под этими сокровищами скрывалась аккуратно сложенная ткань: отличный чёрный амстердамский бархат.

Сем сел на кровать рядом с Милу и упёрся локтями в колени.

– Милу…

– Одну минуту.

Он пристально посмотрел на неё. Девочка знала, что означает этот взгляд: он считает, что с её стороны глупо цепляться за надежду, будто мама и папа придут за ней. Он не питал подобных чаяний: своих кровных родителей Сем, похоже, презирал. Милу полагала, что, если бы её оставили в мешке из-под муки, наверное, она бы чувствовала то же самое.

Сем не понимает: она просто-напросто знает, что однажды найдёт свою семью.

Вопрос лишь в том, когда это произойдёт. И никаких но.

Милу надела чёрное бархатное платье поверх приютского, хлопкового и пожелтевшего. Если на сей раз действительно приехали её настоящие родители, они, конечно же, узнают её старое детское одеяло. Платьишко оказалось довольно тесным: все эти годы Сем часто перешивал его, но скоро оно станет совсем ей мало.

Мальчик хмуро оглядел её наряд, после чего аккуратно поправил воротничок. Она опять положила вещи в корзинку, взяла в руки тряпичную кошку и прижала её к колотящемуся сердцу. Когда Милу была крохой, то была уверена, что у кошки есть собственное сердце. Её пульс согревал девочку в течение долгих холодных бессонных ночей, пока несколько лет назад он не остановился: вот тогда Милу поняла, что, пожалуй, сама всё выдумала.

Может быть, сейчас придёт конец холодным бессонным ночам. Вероятно, сегодня наступил тот день, когда она покинет приют.

– Нам надо поторопиться, – нетерпеливо сказал Сем, вместе в Фенной направляясь к двери.

Милу последовала за ними. Спальня находилась на пятом этаже старого узкого дома, построенного у канала. Здание практически целиком состояло из густых теней и расшатанных досок, едва державшихся вместе под пластами отслаивающейся краски. Дети бежали вниз по крутым, коварным лестницам, мимо мастерской на четвёртом этаже, прачечной – на третьем и классных комнат – на втором. Сем буквально летел впереди остальных, перепрыгивая через три ступеньки зараз. Фенна ступала плавно, двигаясь быстро и бесшумно.

Во всём приюте только первый этаж не выглядел так, будто мог рассыпаться от простого чиха. Пол в вестибюле оказался вычищен до блеска, стены выкрашены в чудесный фиолетовый цвет, а в углу размеренно тикали высокие часы с маятником. Вдоль стены самостоятельно выстраивалась в шеренгу пёстрая компания детей: младшие – с одной стороны, старшие – с другой. Все лихорадочно пытались привести себя в порядок: оттирали грязные пятна, заправляли рубашки, одёргивали юбки, подтягивали носки. Но этим никак нельзя было скрыть их настоящее положение: здесь собрались грязные, голодные, отчаявшиеся сироты.

Сем и Фенна скользнули в шеренгу, и три коричневые крысы сразу же побежали налево и направо по мраморному полу. Девочка в безрукавке, надетой поверх синего хлопкового платьица, стояла рядом с мальчиком с ярко-чёрными волосами и пыталась отчистить рукав его рубашки. Она метнула на Милу встревоженный взгляд.

– Чего вы так долго? – спросила Лотта, но тотчас заметила платье Милу и тряпичную кошку у неё в руках. – Понятно. Быстрее, помогите мне счистить уголь с рубашки Эга.

Милу взялась за другой рукав Эга и принялась тереть его. Уголь размазывался, отчего ткань на манжетах приобретала любопытный сероватый оттенок.

– Гассбик захотела ещё один портрет, – заявил Эг взволнованным голосом.

Он высвободился и осторожно поправил заляпанный сажей платок, обвивавший шею.

– Не переживай, – сказала Милу. – Это просто…

Кончики ушей снова начало неприятно покалывать. Ощущение всё усиливалось, пока девочке не стало казаться, что тысячи иголок впиваются ей в мочки. Милу потянула Лотту за собой и толкнула её в шеренгу, где уже стоял Сем. Едва она успела встать рядом с Лоттой, как по коридору, ведущему в Запретную зону, разнёсся знакомый звук.

Цок-цок-цок.

Все двадцать восемь детей вытянулись, словно их дёрнули за невидимые ниточки.

Цок-цок-цок.

Раздались двадцать восемь резких вдохов.

Цок-цок-цок.

Двадцать семь пар широко раскрытых глаз были прикованы к противоположной стене. Милу из-под полуопущенных ресниц наблюдала за тёмным коридором слева.

Цок-цок-цок.

Туфли госпожи Гассбик появились мгновением раньше её самой. Узконосые, сделанные из гладкой кроваво-красной кожи и с низкими зауженными каблуками… они казались такими же хищными, как и выражение лица директрисы, когда она вошла в вестибюль.

Все чудовища, которых Милу придумывала для своих сказок на ночь, так или иначе вели происхождение от Гассбик: грубая ухмылка горгульи, бездушные глаза оборотня, пробирающий до костей визг призрачных плакальщиц банши. Не будь директриса преисполнена ненависти и злобы, она бы, конечно, выглядела как обычная женщина средних лет, но в её чертах сквозило нечто зверское, а виной тому был желчный характер.

Гассбик два раза мучительно медленно прошла вдоль шеренги. Попеременно она то кривила губы, то сдвигала брови. Милу опустила взгляд и держала спину прямо, не сутуля плечи, но и не вздёргивая их к ушам, которые до сих пор покалывало. Наконец директриса недовольно цыкнула и топнула ногой.

ЦОК!

Все двадцать восемь детей вздрогнули.

Динь-дон! Это задребезжал дверной колокольчик.

– Наши гости уже здесь, поэтому не разочаруйте меня! – каркнула директриса, по виду которой можно было заключить, что она в высшей степени разочарована в каждом воспитаннике.

Гассбик процокала к входной двери, помедлив, чтобы поправить волосы, скрученные в тугой узел, и натянуть на лицо омерзительную улыбочку.

Дверь распахнулась, и в помещение ворвался снег. Милу не могла удержаться и вытянулась, стоя в дальнем конце шеренги, когда посетители переступили порог: два тёмных силуэта в снежном облаке. Девочка прижала тряпичную кошку к груди, прямо к лихорадочно колотящемуся сердцу. Покалывание в ушах возобновилось, дыхание стало частым и поверхностным.

Дверь захлопнулась, и снежинки упали на пол, предоставив всем возможность лицезреть две высокие фигуры в чёрных плащах с накинутыми на головы капюшонами. Даже со своего места Милу видела, что одеяния сшиты из амстердамского бархата: приятный глазу блеск яснее ясного свидетельствовал об этом.

Её пальцы нащупали метку на лапе игрушечной кошки. Может, это Брэм Поппенмейкер? Он привёл её маму? Милу не сомневалась, что узнает их. Они будут похожи на неё. И нисколько не похожи на других.

Когда оба посетителя подняли руки, чтобы снять капюшоны, Милу почудилось, будто у неё в животе затрепетало целое кладбище призраков. Но из-под капюшонов показались вовсе не чёрные, как полночь, волосы и не почти такие же чёрные глаза.

Призраки в животе Милу превратились в плотные, тяжёлые надгробия.

Две головы с волосами соломенного оттенка.

Две пары светло-голубых глаз.

Две до отвращения радостные улыбки.

2

Золотоволосые незнакомцы отряхнулись от снега и повернулись к шеренге. Милу старалась не думать о своём разочаровании и крепче сжала тряпичную кошку, вперившись взглядом в свои ботинки.

Это – не её родители.

– Welkom![2] – проверещала Гассбик, улыбаясь, точно простодушная кукла. – Kindjes[3], это господин и госпожа Фортёйн. Давайте все вместе поздороваемся! Goedemorgen![4]

– Goedemorgen, – проскандировали двадцать восемь тоненьких голосков.

У Милу было ощущение, что её язык облеплен паутиной. Она оттянула воротник бархатного платья, теснота которого теперь стала почти удушающей. Чья-то рука обвила её ладонь и сжала: девочка слабо улыбнулась Лотте.

– Проходите сюда, у нас тепло, – сюсюкала Гассбик, мельтеша вокруг посетителей и ведя их в глубь помещения. – Kindjes так рады вас видеть.

– А мы так рады видеть их, – сказал господин Фортёйн.

Это был высокий мужчина, а жена его оказалась ещё выше. Они стояли в центре вестибюля и шныряли глазами туда-сюда по шеренге, будто изучали витрину магазина.

– Восхитительно! – произнёс господин Фортёйн.

– Восхитительно… ваша правда, – скривилась Гассбик, и её радушие на мгновение улетучилось. – Нет никаких сомнений в том, что я предоставляю наилучших сирот. Послушные, работящие и хорошо воспитанные. А старшенькие умеют читать и писать.

– Ах, Барт, здесь такой большой выбор! – умилённо заулыбалась госпожа Фортёйн.

Улыбка Гассбик медленно, но верно расползлась по напудренным щекам. Милу сильнее вонзила пальцы в мягкий хлопок тряпичной кошки.

– В таком случае всенепременно начинайте смотреть, – опять просюсюкала Гассбик. – Начнём с самых юных.

Первая сирота, девчушка со светлыми кудряшками и целым созвездием веснушек на личике, поспешно сделала шаг вперёд. Директриса опустила очки на кончик носа и уставилась в свой блокнот.

– Это Джанника, – проскрипела Гассбик. – Около трёх лет. Умеет считать до десяти и понемногу начинает понимать, как пользоваться швейной иголкой и не исколоться при этом в кровь. Джанника идёт в комплекте с плетёной корзинкой и жёлтым хлопковым одеялом.

Фортёйны осклабились малышке.

– Hallo, liefje[5].

Милу почувствовала, как её тянут за рукав. Она покосилась на Лотту, которая с задумчивым видом разглядывала Фортёйнов.

– Готова поспорить на носок без дырок, что они возьмут Джаннику, – прошептала Лотта. – В семи случаях из восьми забирают самых маленьких. А если у ребёнка веснушки, то шансы возрастают. Выражаясь математически, мы её уже потеряли.

– Может, оно и к лучшему, – прошептала в ответ Милу, посмотрев на Фортёйнов, которые неспешно шли к ним вдоль шеренги. – По-моему, они похожи на расхитителей могил.

Лотта вопросительно вскинула брови, и Милу придвинулась к ней чуть ближе.

– Чёрные ботинки, тёмные плащи. Одежда прекрасно подходит к тому, чтобы красться в ночи и выкапывать трупы, которые можно продать медикам на опыты. Может, они выберут Сема: у него руки – просто идеальные, чтобы лопатой орудовать.

Сем выразительно посмотрел на них, и Милу уткнулась взглядом в ботинки.

«Книга теорий» вдруг мёртвым грузом оттянула ей рукав. Вдруг её родители приедут, когда минуют самые сильные холода? Звучит разумно. Зимой трудно путешествовать, напомнила себе Милу. Ей просто следует быть терпеливее.

– А как тебя зовут, liefje? – спросил господин Фортёйн, обращаясь уже к Фенне.

Внутри у Милу снова всё затрепетало, и она увидела, что Фенна мнёт край передника.

– Итак, Фенна, – гаркнула Гассбик, сверившись с записями в блокноте. – Около двенадцати лет. Абсолютно грамотна, почерк разборчивый. Её кулинарные навыки потрясающи. Идёт в комплекте с корзинкой для пикника, но, к сожалению, без одеяла.

– Какие чудесные рыжие волосы, – изрекла госпожа Фортёйн, схватив девочку за подбородок. – Они напоминают мой любимый оттенок губной помады. Скажи, Фенна, ты поёшь?

В вестибюле внезапно воцарилась тишина, нарушаемая только щёлканьем шестерёнок в часах. Госпожа Фортёйн кашлянула. Плечи Фенны поникли, и она крепко зажмурилась.

– Ох, не стоит задавать ей вопросы, – вздохнула Гассбик. – Она, видите ли, не говорит. Однако, – и директриса повысила голос, – сиротка умеет издавать чудный тихий смех.

– Не говорит? – задумчиво повторил господин Фортёйн. – А это не так уж плохо – завести тихого ребёнка…

– Ох, Барт! Конечно, не стоит! – вскричала его жена. – Что скажут наши друзья?

Фенна попятилась, а Эгберт смело шагнул вперёд. Вытерев запачканную углём ладонь о штаны, он протянул её посетителям. Фортёйны даже не попытались пожать её.

– Эгберт, – доложила директриса. – Около двенадцати лет, азиатского происхождения, подробности неизвестны. Он может назвать все столицы мира и демонстрирует многообещающие успехи в каллиграфии и картографии. Идёт в комплекте с угольным ведром и… – она мрачно посмотрела на мальчика сверху вниз, – вот с этим платком.

– Художник? – уточнил господин Фортёйн.

Он скривился и указал на кусок угля, заткнутый за левое ухо воспитанника.

– Ну… у Эгберта есть художественная жилка, – проронила Гассбик таким тоном, будто признавала, что мальчик любит есть дохлых лягушек. – Так или иначе, он может быть очень полезен, если требуется нарисовать портрет или…

Господин Фортёйн поднял руку.

– Мы бы предпочли взять ребёнка с разумными профессиональными задатками.

– Искусство неряшливо, – добавила госпожа Фортёйн, подчеркнуто глядя на угольные пятна на рубашке Эгберта. – И вульгарно.

И они двинулись дальше.

Сем шагнул вперёд, споткнулся, словно пол внезапно содрогнулся, и Фортёйны попятились. Мальчику удалось устоять на ногах, после чего он прижал обе руки к бокам. Его нос приобрёл ярко-красный оттенок.

– Это Сем, – продолжила Гассбик. – Около тринадцати лет. Эксперт кройки и шитья. Почерк… скажем так, почерк у него с характером. Сем идёт в комплекте с мешком из-под муки, но без корзины и без одеяла.

– Я думал, шитью учатся девочки, – удивился господин Фортёйн.

Его жена повернулась к Гассбик.

– Если ему почти тринадцать, почему его не отдали в ученики?

– Трёхногий осёл и то ловчее будет, – вздохнула Гассбик. – Я находила Сему работу, но хозяева всегда отсылали его обратно! Кстати, благодаря своему росту он стал моим лучшим смахивальщиком паутины. Очень удобно, правда? На него я могла бы сделать скидку.

Сем сконфуженно покраснел, его улыбка увяла.

Госпожа Фортёйн покачала головой.

– Вряд ли. Барт, посмотри на него. Как я найду подходящий костюм для такого мальчика, это ведь не ребёнок, а каланча пожарная! А про его кошмарные волосы я вообще молчу. Нет.

Сем шагнул в строй, плечи его поникли и перекосились. Милу тихо зарычала, не обращая внимания на невидимые иголки, вновь вонзившиеся в уши: они предупреждали, что следует держать себя в руках. Девочка набросила волосы на лицо. Глядя сквозь завесу чернильных прядей, она увидела, как посетители бойко подошли к Лотте.

Госпожа Фортёйн пару раз дёрнулась при виде безрукавки воспитанницы, но прекрасные золотистые кудри, перевязанные изумрудными лентами, похоже, обелили Лотту в глазах женщины.

– Лотта, около двенадцати лет, – сказала Гассбик монотонным голосом и сверилась с записями. – В возрасте четырёх лет освоила таблицу умножения вплоть до числа двенадцать. Она знает множество терминов, теорему Пифагора и число пи. Идёт в комплекте с пустым ящиком для инструментов, розовым хлопковым одеялом и тремя рулонами изумрудно-зелёной ленты.

Господин Фортёйн фыркнул.

– Какой смысл девочке знать теорему Пифагора?

Лотта, державшая руки по швам, сжала кулаки.

– Ох, не волнуйтесь, – быстро проговорила Гассбик. – Уверяю вас, она хорошая, послушная и хозяйственная, как и подобает девочке.

Милу почувствовала, как Лотта напряглась, и подруги искоса обменялись взглядами, выражавшими явное презрение к словам Гассбик.

– Эту отвратительную безрукавку нужно выбросить, а на платье должно быть больше рюшек, – госпожа Фортёйн наклонилась так низко, что её нос оказался на одном уровне с Лоттиным. – Какая же ты миленькая куколка!

Лотта сощурилась.

– Лотта, поздоровайся, – предупреждающе произнесла Гассбик.

– Hallo, – сказала Лотта голосом сладким, как сироп.

Подняв руку, она помахала шестью пальцами. Потом подняла вторую и медленно помахала сразу всеми двенадцатью.

Последовала долгая пауза, во время которой Милу слышала, как Фортёйны бормочут себе под нос. Затем оба поспешно отошли в сторону, и, несмотря на чёрный занавес волос, закрывавший лицо, Милу почувствовала, как их взгляд остановился на ней. Настал её черед.

– Милу, – объявила Гассбик и кашлянула, но девочка не убрала волосы с лица. – Около двенадцати лет, может наизусть рассказать сказки братьев Гримм. Обладает довольно приятным голосом. Идёт в комплекте с гробиком, странным маленьким платьем, которое сейчас на ней, и тряпичной игрушкой.

– А лицо идёт с ней в комплекте? – поинтересовался господин Фортёйн.

– Милу? – и директриса цокнула каблуком. – Убери волосы сейчас же.

– Милу-у, – задумчиво протянула госпожа Фортёйн. – Что за имя такое… Милу-у?

– Я бы такое точно не выбрала, – посетовала Гассбик. – Но вы всегда можете подобрать ей подходящее.

ЦОК!

– Убери волосы, девочка.

Милу опять ощутила покалывание в левом ухе, как будто его проткнули иглой из ледяного воздуха, но не обратила на это внимания. Ей не требовалось предупреждение интуиции, чтобы понимать: она рискует навлечь на себя гнев директрисы.

– Она глухая? – осведомилась госпожа Фортёйн.

– Нет, – заявила Гассбик. – Не глухая.

Покалывание в ушах усилилось, когда директриса схватила в кулак волосы Милу и запрокинула ей голову. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы скорчить рожу. Девочка сморщила нос и оскалилась: она знала, что сейчас, когда лицо не на свету, её почти чёрные глаза будут выглядеть тёмными, пустыми провалами.

Фортёйны ахнули.

Милу улыбнулась. Совсем не приятной улыбкой. Не было хорошеньких ямочек. Этой улыбке она научилась у директрисы: сплошные зубы и ни на грош душевности.

– Goedemorgen, – прорычала Милу своим лучшим «волчьим» голосом.

Ошеломлённый взгляд посетителей медленно переполз с её лица на тесное чёрное платье, а потом обратно. Милу посмотрела на них из-под длинных тонких ресниц. Фортёйны переглянулись, одновременно насупились и покачали головами, даже не пытаясь скрыть отвращение.

– Мы возьмём вот этого, – произнесла госпожа Фортёйн, указав на темноволосого мальчика, стоявшего в центре шеренги. – Он очень мил.

Сердце Милу исполнило короткий победный танец.

Гассбик ещё раз дёрнула Милу за волосы, отпустила и нацепила на физиономию елейную улыбочку.

– Замечательный выбор! – восторженно вскричала она и зацокала к столику у стены, на котором лежал фолиант в кожаном переплёте. – Позвольте, я выпишу вам свидетельство об усыновлении.

Её улыбка исчезла, стоило ей обернуться к сиротам.

– А вы… марш заниматься… уроками.

Часы с маятником тикали, крысы скреблись в тёмных углах вестибюля, а воспитанники бесшумно отправились выполнять свои изнурительные обязанности.

Поднимаясь по лестнице, Милу мысленно поздравила себя с удачным представлением. После чего искоса посмотрела на друзей. Лотта хмурилась, Сем был растерянным, Эг пытался стереть уголь с ладоней, а Фенна, похоже, хотела слиться с многочисленными тенями и навсегда в них спрятаться. Улыбка Милу сразу зачахла.

– Она тебе этого не забудет, – тихо произнёс Сем. – Бритой головой и отбитыми пальцами не отделаешься.

Милу сглотнула.

– У меня не было выбора. Я не могу допустить, чтобы меня удочерили, ты же знаешь. Что бы Гассбик со мной ни сделала, я выдержу.

Судя по всему, Сема её слова не убедили, но он слабо улыбнулся.

– Надеюсь, оно того стоит.

Милу крепче сжала игрушечную кошку и провела пальцами по метке на лапе, игнорируя тонкое жало сомнения, которое пыталось прогрызться ей в сердце.

Она тоже надеялась, что оно того стоит.

Надежда – вот и всё, что у неё было.

«Книга теорий» Милу

Лотта говорит, что каждая теория должна основываться на фактах, а сила дедукции способна разгадать любую загадку. Со мной оставили больше личных вещей, чем с любым другим сиротой из всех, кого я знаю. Моя семья никогда бы не бросила меня без веской причины.

Теория «Охотникина оборотней»

Мои родители охотились на оборотней (интуиция, следы когтей и полная луна). Оборотни гнались за ними, поэтому мама и папа быстро нашли укрытие (крыша). Они боялись, что я могу пострадать (из младенцев получаются неважные охотники на оборотней), поэтому решили спрятать меня где-нибудь, пока не смогут спокойно вернуться за мной (выбрали приют). И они оставили доказательства своей любви – подсказки, по которым можно узнать, кто я и кто они. Мама вышила моё имя на одеяле, второпях уколов палец (нитка и капли крови), а отец дал мне дополнительную наводку, чтобы я была в курсе, что он Брэм Поппенмейкер (тряпичная кошка). Они обязательно вернутся за мной, когда я буду достаточно взрослой, чтобы учиться ремеслу охотников на оборотней.

3

После скудного обеда, состоявшего из фирменной капустной похлёбки Фенны, Милу целый час помогала Лотте спускать на лебёдках корзины чистого белья в сани, которые ждали на замёрзшем канале.

Следующий час девочка провела, вновь помогая Лотте, но уже с корзинами грязного белья, которые они поднимали с других саней. К тому времени, когда старинные часы пробили семь, руки Милу превратились в плети, а ладони покрылись ожогами.

– Святая Гауда, они онемели, – пожаловалась Лотта, шевеля всеми двенадцатью пальцами.

– По крайней мере, если Гассбик побьёт тебя, ты ничего не почувствуешь.

Вскоре после ухода Фортёйнов директриса отправилась куда-то в город и ещё не вернулась. Даже в отсутствие Гассбик её злобный дух по-прежнему витал в каждом затенённом углу и в каждой продуваемой щели «Малютки-тюльпана». Дети бы не удивились, окажись у директрисы глаза на стенах или шпионы на окнах. Она-то всё узнает, даже если они хоть на секунду пренебрегут своими обязанностями!

Поэтому сироты работали не покладая рук, как если бы Элинора Гассбик стояла над ними и выкрикивала бесконечные приказы своим хриплым голосом.

Милу очень беспокоилась по поводу наказания, которое припасено для неё. Гассбик придумает что-то ужасное, в этом девочка не сомневалась. Интуиция как будто разделяла её уверенность. От одного упоминания имени директрисы кончики ушей начинало покалывать.

– Может, она свалилась в Северный морской канал? – с надеждой предположила Милу, глядя в окно прачечной на затянутые дымом доки. – Пока мы разговариваем, она могла бы уплыть в какой-нибудь далёкий океан.

– Сомневаюсь, – ответила Лотта, переплетая распустившуюся косичку. – Она носит слишком тяжёлые юбки, чтобы далеко уплыть. Она бы сразу утонула.

Часы с маятником продолжали оглушительно бить, но Милу услышала быстрые шаги сирот, которые высыпали из рабочих комнат и спешили наверх. Она закрыла окно и почесала уши, которые до сих пор покалывало.

– Пойдём, – сказала Лотта с едва заметной ноткой раздражения в голосе. – Ляг в постель, пока уши не убедили тебя, что хозяйка замышляет твоё убийство.

Милу последовала за ней к двери. Ею одолевало беспокойство. Когда они зашли в спальню, у единственного ведра с водой толкались сироты: они окунали в воду зубные щётки, после чего шустро скребли ими зубы.

Когда толпа рассосалась, Милу заглянула в ведро. Вода слегка пожелтела от сгустков слюны, плавающих на поверхности.

Она направилась к окну и окунула щётку в снег на подоконнике. Эг сидел на карнизе и чертил углём на краю старой наволочки. Потом он вскинул самодельный телескоп, состоявший из металлической трубки и стёкол, вытащенных из очков, и навёл его на горизонт, словно не подозревая о присутствии Милу. Девочка положила щётку в рот, поёжилась, когда холод пронзил дёсны, повозила щетинками по зубам и сплюнула на снег.

– Эг, ты ещё больше холода напустишь.

– Да, но я почти закончил восточные доки. Видишь?

Милу посмотрела на карту, нарисованную на наволочке.

– Крошечные кораблики на реке выглядят замечательно, а у тебя ноги трясутся, поэтому кажется, что судёнышки прямо прыгают по воде.

Эг радостно ей улыбнулся, но затем опять задрожал.

– Думаю, сейчас слишком холодно. Закончу завтра.

Он аккуратно передал Милу картографические инструменты, залез в комнату и закрыл окно. Она спрятала всё в ведро из-под угля и, передвигаясь по узким проходам между кроватями, пробралась в заднюю часть комнаты. Матрасные пружины скрипели, когда сироты забирались в постели. Девочка устроилась между Лоттой и Фенной и вытащила из рукава «Книгу теорий».

– Может, почитаем на ночь весёлую историю? – спросила Лотта, стуча зубами. – Я не в настроении слушать про упырей и оборотней.

По всей комнате из-под одеял высунулись бледные лица, чтобы кивнуть в знак согласия. Фенна, лежавшая рядом, вздрогнула и придвинулась поближе к Милу, и та почувствовала, как гладкий мех крысы скользнул по её руке, когда подруга устраивала питомца у себя на груди.

– Я думала над новой теорией, – Милу улыбнулась, все мысли о директрисе разом испарились, стоило ей открыть самодельный блокнот и пролистать потрёпанные, исписанные небрежным почерком страницы. – Согласно ей, мой отец, Брэм Поппенмейкер, днём шьёт кукол, а ночью запускает воздушные шары.

По спальне пронеслись заинтересованные шепотки, Милу облизнула губы и начала читать.

– «Двенадцать лет назад, лунной ночью семья из трёх человек парила в небе над Амстердамом. Они летели выше ястребов, ловчее скворцов и быстрее соколов».

Лотта нарочито кашлянула.

– Я не уверена, что воздушные шары так летают…

– Этот летел именно так, – Милу перевернула страницу и продолжила своим «сказительским» голосом, который представлял собой нечто среднее между хрипловатым шёпотом и напевом. – «Шар был чёрен, как полночь, с точками серебристых звёздочек. Внизу висела самая большая гондола из всех, какие когда-либо были. На её носу красовался оскалившийся волк, вырезанный из чёрного дерева, с двумя изумрудами вместо глаз. В задней части, на горизонтальном шесте, покачивалась моя корзинка, и я могла любоваться мерцающими в небе звёздами… Поппенмейкеры только что пролетели над Центральным вокзалом и Королевским дворцом, но вдруг совершенно неожиданно началась гроза», – и Милу понизила голос.

В комнате стояла тишина. Милу вновь начала читать.

– «Сверкали молнии, грохотал гром. С востока прилетел свирепый, неистовый вихрь. Моя мама решила, что надо снижаться. Она надеялась избежать гнева бури, но внезапно гондола ударилась о крышу приюта. Корзинку со мной откинуло на трубу, и она застряла крепко-накрепко. Когда наполненный горячим воздухом шар взлетел ввысь, верёвки оборвались, и я осталась на крыше».

Милу сделала паузу для пущего эффекта и улыбнулась, прикрываясь блокнотом. Остальные взволнованно затаили дыхание. Крыса на руках Фенны тихо пискнула, словно её слегка прижали. Девочка выдержала ещё несколько напряжённых секунд, после чего продолжила.

– «Мои родители ничего не могли сделать. Ветер уносил их всё дальше и дальше от единственного ребёнка, мама изо всех сил старалась развернуть шар, а отец готов был спрыгнуть ко мне, когда гондола опустится достаточно низко. Но гроза распорядилась иначе».

Милу опять сделала паузу.

– «Воздушный шар взлетал всё выше и выше над океаном, крутился и менял направление, а через несколько дней разбился на Северном полюсе, на виду у семейства очень удивлённых белых медведей. В шаре оказалась большая прореха, он лежал, пустой и обмякший, рядом с перевёрнутой гондолой. Но мои родители уцелели. Они были сообразительны и обладали превосходным умением выживать в непростых ситуациях, поэтому не отчаялись и соорудили дом изо льда. Папа сделал рыболовные лески из старых ниток для кукол, а мама подружилась с медведями и пела им колыбельные».

Милу обвела взглядом тех сирот, которые высунули носы из-под одеял.

– «Но в Арктике сложно найти всё необходимое для починки воздушного шара. По сей день они продолжают его латать и всей душой хотят вернуться ко мне».

– Это не объясняет, почему твоя корзинка похожа на гроб, – раздался слегка приглушённый, отстранённый голос Сема, который устроился на противоположной кровати.

– Ну… над этим я ещё думаю, но…

– И следы от когтей эта история тоже не объясняет, – добавил Эг.

– Признаю, я изложила не самую убедительную теорию, но…

Речь Милу оборвалась, как только левое ухо начало нещадно колоть. Девочка посмотрела на закрытую дверь спальни. Спустя мгновение по коридору прокатился знакомый звук.

Цок-цок-цок.

По комнате разнёсся дружный шорох – каждый воспитанник спрятал голову под одеяло. Крошечные лапки грызуна пробежали по руке Милу, и крыса Фенны метнулась куда-то прочь. Милу услышала тихий выдох, сорвавшийся с чьих-то губ, и единственная свеча, озарявшая комнату, зашипела и потухла.

Цок-цок-цок.

Пружины стонали и скрипели под трясущимися телами.

Цок-цок-цок.

Гассбик вторглась в комнату и обошла все кровати, то и дело останавливаясь.

Цок-цок-цок.

Сквозь дыру в одеяле Милу видела, как острые носы туфель директрисы замерли у её постели. В ушах закололо, когда туфли по очереди развернулись, указав прямо на неё.

– Вставай, – прошипела Гассбик и вырвала одеяло у Милу из рук. – Лотта и Фенна, вы – тоже.

Она ударила два куля, дрожащих на другой кровати.

– Сем и Эг – и вы!

– А они-то почему? – спросила Милу, её сердце часто забилось, когда она вылезала из кровати.

Директриса только улыбнулась своей фирменной улыбочкой: сплошные зубы и ни на грош душевности. А потом зацокала к выходу.

В бледном свете луны, сочившемся сквозь ветхие занавески, Милу посмотрела на своих друзей. На их лицах застыло одинаковое выражение ужаса.

Что Гассбик задумала?

Директриса ждала в вестибюле. Чёрные следы на мраморном полу вели в столовую. Тот самый пол, который совсем недавно Сем и Эг выскребли начисто. Разумеется, они бы не пропустили такую явную грязь. Гассбик поэтому их вызвала?

Все пятеро выстроились в ряд, ёжась от холода в своей старенькой одежде. В воздухе висел странный маслянистый запах, неприятно щекотавший ноздри Милу.

– Сегодня утром вы вели себя непростительно, – сказала Гассбик, по очереди буравя взглядом каждого.

Милу нахмурилась.

– Но… хозяйка, только я вела себя плохо.

Взгляд Гассбик стал ещё более жёстким.

– Вы пятеро пробыли здесь двенадцать лет. Раньше никто из сирот не оставался у меня дольше, чем на десять! Но вы каждый раз с завидным упорством демонстрировали, что являетесь маленькими отродьями, которых никто брать не захочет. А ты, Милу, самый неисправимый и чудовищный ребёнок из всех, кого мне, к сожалению, довелось знать.

Милу прерывисто вдохнула. Если спорить с Гассбик сейчас, то будет только хуже. У её друзей – перепуганный вид, и это она виновата. Директриса собирается наказать их всех, только чтобы унизить её.

Милу вытянула руки.

– Пожалуйста, просто побейте меня. Я вела себя плохо. Они не сделали ничего дурного.

Гассбик осклабилась.

– Сегодня никто никого бить не будет. Я поняла, что таким образом не решу проблему. Нет, у меня иной план. Я думаю, что вы слишком долго пользовались моим гостеприимством.

У Милу застучало сердце.

– Что вы имеете в виду?

– Закон гласит, что сироты могут оставаться в приюте до совершеннолетия, – встряла Лотта. – Вы не можете нас вышвырнуть. Органы опеки этого не допустят.

– Они смотрят лишь в свои бумажки, – хмыкнула Гассбик. – Для них вы – просто имена и цифры в тетради. А пока на бумаге всё гладко, они не станут разбираться. Я могу делать всё что захочу.

– Но это незаконно! – возмутилась Лотта.

– Я дам вам последний шанс исправиться, – продолжала директриса, не обращая внимания на Лотту. – Я позволю вам пройти ещё одни смотрины. Те, кого не выберут, станут безымянными и бездомными.

– Вы не можете так поступить! – взмолился Эг. – Мы умрём с голоду, если прежде не замёрзнем.

– Тебе следовало подумать об этом раньше.

– До следующих смотрин могут пройти ещё недели, – произнесла Лотта, повернувшись к остальным. – Эг, может, ты нарисуешь нам веснушки? Нам надо лучше стараться.

Милу не сводила глаз с директрисы. Ещё до того момента, как она заговорила, девочка поняла, что худшее впереди. Она видела, как дёрнулся уголок сухого рта Гассбик. Милу снова посмотрела на следы и внезапно поняла: они – слишком большие, чтобы их могли оставить дети, и не такие заострённые, как от туфель Гассбик. К тому же она заметила, что на полу темнели две дорожки следов.

– Собственно говоря, liefje, – каркнула Гассбик, уставившись на Лотту, – смотрины начнутся прямо сейчас.

4

Странный аромат масла смешался с землистым запахом дыма, когда Гассбик повела детей по сумрачному коридору в столовую. Изгнанные или усыновлённые, но сегодня ночью они покинут приют. Однажды родители Милу приедут и узнают, что её здесь нет.

Девочка прижимала к сердцу тряпичную игрушку, точно броню, представляя, что гулкие удары, которые она чувствует, это вновь забившееся сердце кошки, а не её собственное, колотящееся за двоих. Будет ли лучше уйти с новой семьёй и жить бог знает где? Или пусть её выгонят… и тогда она попытается отыскать отца и маму самостоятельно?

Она кротко проследовала вслед за Гассбик и остальными в столовую, где вдоль стен стояли длинные узкие столы.

– Вот они, – громко сообщила Гассбик посетителям, которых Милу по-прежнему не видела из-за крупной фигуры директрисы. – Kindjes, встаньте в ряд.

В дальнем конце комнаты потрескивал огонь, и девочка задумалась, кем могли быть эти визитёры, раз они удостоились такого приёма в приюте. Нежданное пламя, однако, не объясняло разлитого в воздухе маслянистого запаха, который неприятно щекотал ноздри Милу.

– Быстро, – Гассбик схватила Милу за руку, поставила её вперёд, и, прошелестев шёлковой юбкой, развернулась к посетителям. – Старшие из моих сирот, как вы и просили.

Теперь директриса не загораживала ей обзор, и Милу увидела двух мужчин, стоявших у камина. Тот, что повыше, щеголял в сером шерстяном костюме хорошего покроя, поверх которого было пальто, отороченное мехом. Голову незнакомца увенчивал высокий цилиндр. Лицо почти наполовину скрывали огромные усы: длинные завитки тянулись из-под носа и доходили до густых бакенбард. Почти на каждом пальце у него блестело кольцо, а изо рта торчала курительная трубка. Мужчина помоложе, наверное, едва ступивший в пору зрелости, был одет попроще – в чёрные брюки и шерстяное пальто. Шляпу-котелок он надвинул так низко, что почти вся физиономия оказалась в тени, выставив на всеобщее обозрение только заострённый подбородок.

– По крайней мере, она увеличила наши шансы, так как оставила малышей наверху, – прошептала Лотта. – Теперь у каждого из нас – двадцатипроцентный шанс.

– Kindjes, – нараспев протянула директриса, – это господин Ротман.

Как же она подобострастно грассировала! Милу, опять ощутив покалывание в ушах, крепче сжала тряпичную кошку.

– Goedeavond[6], – произнёс усатый низким баритоном. – Рад с вами познакомиться. Я – господин Бас Ротман, а это – мой ученик, Питер.

Питер коротко кивнул, лицо его до сих пор было в тени шляпы, а руки он сцепил за спиной. Он не сказал ни слова и даже не оторвал взгляд от своих ботинок.

– Поздоровайтесь, – пропела Гассбик, и в ответ прозвучало четыре хриплых приветствия.

Милу раньше никогда не видела друзей такими встревоженными. У неё сжималось сердце, стоило ей взглянуть на их лица. Если бы только она не разозлила Гассбик, вероятно, для них нашлись бы семьи, где их полюбили бы такими, какие они есть. Пусть с ними произойдёт что-то хорошее!

Все пятеро стояли, выпрямив спины и дрожа в ожидании, когда директриса достанет блокнот, но Гассбик лишь скрестила руки на груди. Девочка догадалась, что никакой помощи они не дождутся. Если Милу хочет, чтобы её удочерили, она должна сама этому поспособствовать.

– Господин Ротман – очень богатый торговец сахаром, – начала Гассбик. – И он ищет наследника, который сопровождал бы его на корабле во время долгих путешествий.

В трепещущем свете пламени Милу заметила, как в глазах её друзей надежда попеременно сменяется отчаянием. Они взялись за руки, соединив себя узами поддержки, и внезапно её осенило. С её стороны будет неправильно воспользоваться этой последней возможностью. Каждый из них заслуживает шанс жить в семье и быть счастливым.

И сейчас Милу может помочь хоть кому-то из друзей.

Она должна быть посмелее.

– Добрый вечер, господин Ротман, – проговорила Милу и сделала реверанс.

Остальные удивлённо уставились на неё. Гассбик прищурилась, но девочка знала, что гнев директрисы теперь не имеет значения. Худшее уже случилось.

– Для нас встреча с вами – огромная честь, – продолжала Милу. – Вы позволите мне представить всех?

Усы купца дёрнулись.

– Это было бы… превосходно.

Он глубоко затянулся и выпустил облако дыма. Когда оно окутало их, Милу вновь ощутила покалывание в ушах. Потирая мочки, она посмотрела вниз и обнаружила, что её тень как будто… дрожит. Она сдвинула брови, отмахнулась от дыма и прокашлялась.

– Вот Лотта, – произнесла Милу, подталкивая подругу, чтобы та шагнула вперёд. – Умнейшая девочка во всём Амстердаме. Инженер и математик. Однажды она сделала для Эга телескоп из пары старых очков и металлической трубки.

– Никогда заранее не знаешь, что найдёшь в канале, – выпалила Лотта и просияла. – Однажды я отыскала рабочий компас.

– Её родители, без сомнения, были уважаемыми учёными из Баварии, – продолжала Милу. – Только этим можно объяснить её интеллект. К тому же Лотта может завязать и распутать абсолютно любой узел. Из неё получится отличная дочь торговца, сэр.

Ответом Ротмана был лаконичный кивок, который сопровождался подёргиванием усов. За его спиной Питер слегка переминался с ноги на ногу, но взгляд пока не поднял.

Милу подтолкнула Сема.

– Это Сем. Самый добрый мальчик во всём Амстердаме. Он всегда уступает дорогу, а его уши – залог того, что он внимательно слушает. Свой недостаток ловкости он полностью компенсирует умением шить. Я убеждена, что его родители – портные из Парижа, которые могут создать невероятно модные наряды из самых заурядных материалов. Он чинит одежду всем сиротам и даже залатал мне подбородок, когда я разбила его. Спросите меня, сэр, и я отвечу, что из Сема получится замечательный сын.

– Она немного приукрашивает, – тихо проронил мальчик, залившись краской. – Но я неплохо умею чинить одежду. И паруса, наверное, тоже.

Директриса цокнула языком, а Ротман прищурился. Он опять кивнул, и Милу быстро перешла к Эгу, толкнув его вперёд.

– Эгберт – самый талантливый мальчик во всём Амстердаме, – доложила она. – Он нарисовал подробную карту города на старой наволочке, когда сидел на карнизе и оглядывал окрестности. Примечательно, что он превосходно изобразил север города, Центральный вокзал, доки и даже реку Амстел вплоть до болотистых низин на юге. Несомненно, свой талант он унаследовал от родителей, которые, наверное, были странствующими художниками с далёкого востока. Разумеется, торговец вроде вас с радостью примет сына с такими многообещающими способностями к картографии. Он поможет вам исследовать этот мир.

Эг издал тихий звук: то ли смешок, то ли вздох. Милу заметила, что он вцепился в угол своего платка побелевшими пальцами. Потом он метнул на неё быстрый и благодарный взгляд.

Ротман звучно пыхнул трубкой и выдохнул большой клуб дыма прямо в глаза Милу. Отмахиваясь, она увидела, как её тень удлиняется. Она тянулась по полу, пока не коснулась сапог из тюленевой кожи, в которые был обут Ротман.

Милу нахмурилась. Тень указывает на торговца? Она оглянулась, но сзади не нашлось ничего, что могло бы отбросить такую тень.

Девочка опять посмотрела вниз: тень по-прежнему находилась на полу, колыхаясь в последних клочках дыма, точно длинный бесплотный палец, указывающий как раз на ноги Ротмана. Покалывание в ушах возобновилось столь резко и внезапно, что Милу чуть не вскрикнула.

Вдруг из щели в стене со свистом вырвался порыв ветра, и дым сразу исчез вместе с тенью. Локоть Эга врезался ей в руку, и она оторвала взгляд от пола. Фенна выжидающе смотрела на Милу.

– А это Фенна, – прохрипела Милу.

– Полагаю, Фенна – тоже безупречный ребёнок с блистательной родословной? – спросил Ротман.

Милу услышала в его голосе нотки холодного веселья, словно он смеялся над ней. Как будто он считает её… нелепой.

Девочка пристально посмотрела на Ротмана, силясь понять его. Его экстравагантный стиль, конечно, только придавал ему вес, как и золотой зуб, который он демонстрировал каждый раз, открывая рот. Его лицо не отличалось ни особой красотой, ни уродством, но на лбу купца залегли глубокие морщины, как если бы он часто и подолгу хмурился. А руки у него оказались чистые и мягкие, что, по мнению Милу, было странно для человека, который много времени проводит в море.

Ротман в ответ без улыбки воззрился на неё, и уши Милу неприятно закололо.

– Фенна – чудеснейшая девочка во всём Амстердаме, – наконец вымолвила Милу, когда откашлялась и выдержала взгляда торговца. – Она не говорит, но это, вероятно, лишь потому, что её родители были мимами из Лондона. Она редко улыбается, но когда это делает, кажется, что её глаза лучатся светом целой галактики. Фенна печёт самые лучшие на свете пирожные, и вы сможете попробовать их на завтрак. Думаю, сэр, повар всегда будет кстати на корабле.

– Звучит замечательно, – вкрадчиво прогудел Ротман, и его усы дёрнулись.

Он выдохнул очередной клуб дыма.

– Каких чудесных маленьких созданий вы воспитали, хозяйка!

Милу перевела взгляд на директрису, а потом – на дрожащую тень (та появилась опять и закручивалась вокруг лодыжек Ротмана). Гассбик выглядела в высшей степени довольной и пялилась на улыбающегося торговца.

А у него была карикатурная улыбка, вдруг догадалась Милу, совсем как у Гассбик: сплошные зубы и ни на грош душевности. Что-то здесь не так, но она не могла понять, что именно.

– А что насчёт вас? – поинтересовался Ротман. – Какие блестящие умения есть у вас, юная леди?

– У меня? – переспросила Милу ломким голосом. Она опустила подбородок и наклонила голову, глядя из-под тонких длинных ресниц и часто моргая. – Я самый неисправимый и чудовищный ребёнок, которого вам, к несчастью, довелось встретить, сэр. Вы не захотите, чтобы я стала вашей дочерью. Кроме того, я считаю, что вы подозрительно пахнете, и не думаю, что хотела бы себе такого отца, как вы.

Её друзья ахнули. Директриса от ярости выпучила глаза.

Ротман запрокинул голову и расхохотался странным смехом, похожим на крик чайки. И он вроде бы звучал целую вечность, так что неимоверная тревога окутала Милу колючим одеялом с головы до пят.

Ротман не был похож ни на одного из посетителей приюта, которых ей приходилось видеть раньше. Он не сюсюкал с воспитанниками. Его улыбка и смех казались… странными. Он смотрел на них так же, как Гассбик: словно они не люди, а вещи. «Создания»… так он их назвал. Зачем человеку, который явно не любит детей, кого-то усыновлять или удочерять?

– Питер! – произнёс Ротман, протянув молодому человеку руку ладонью вверх. – Передай мне платок, будь добр.

Питер пошарил в кармане пальто и вытащил белый платок, который отдал торговцу. Милу заметила царапины на руке у молодого человека. Какие-то почти затянулись, а другие были совсем свежие. Как будто почувствовав её взгляд, он быстро спрятал руки за спину и уставился себе под ноги.

Когда смех Ротмана стих, Милу обратила внимание, что тень до сих пор дёргается и тянется вперёд, закручиваясь вокруг сапог торговца. Уши кололо. Это не может быть совпадением. Раньше интуиция, предупреждая её об опасности, никогда не ошибалась, а сейчас она особенно настойчиво пыталась предостеречь её.

– Итак, хозяйка, – проговорил торговец, вытирая платком выступившие от смеха слёзы, – я в восторге. Всё, как вы сказали: самые незаурядные сироты из всех, каких я видел.

Гассбик прямо залоснилась после сказанного, и Милу ощутила приступ тошноты.

Ротман хлопнул в ладоши.

– Думаю, мне пора решить, кого из вас я заберу. Мой корабль «Морской лев» изумителен. Это самое быстрое судно в Европе, которое бороздило все океаны мира. Может, вам будет непривычно в таком плавучем доме, но я обещаю, удивляться вы не устанете.

– Я на самом деле буду путешествовать? – пролепетал Эг.

– О да, – ответил Ротман, усмехнувшись. – Мы побываем в таких местах, о которых ты никогда не слышал.

– А как же мама? – спросил Сем.

В его голосе звучала такая надежда, что у Милу сразу заныло сердце.

Усы Ротмана опять дёрнулись.

– С вами будет женщина… опекунша. Её зовут Долли.

Милу заметила, как напряглись плечи Питера. Её друзья смотрели на Ротмана с восторгом и робко улыбались. Они не замечали в нём ничего странного.

– Хозяйка, вы поставили меня перед тяжким выбором, – добавил торговец.

Он затянулся и выдохнул в лица сирот отвратительную и толстую струю дыма.

Когда маслянистое облако рассеялось, Милу поняла, что Ротман уставился прямо на неё. Он улыбнулся своей леденящей улыбкой. И подмигнул ей.

– Полагаю, мне просто нужно забрать всех пятерых.

5

Милу покосилась на остальных. В неверном свете пламени их улыбающиеся рты казались такими огромными, будто могли заглотить луну. Она перевела взгляд на Ротмана.

Он хочет забрать всех пятерых? Он хочет взять на корабль… её?

Милу моргнула. Она хотела сказать что-то… что угодно, лишь бы он передумал и ушёл, но язык стал тяжёлым и неповоротливым.

– Вы… уверены? – изумлённо взвизгнула Гассбик. – Вам нужны… все?

– О да, я абсолютно серьёзен, хозяйка, – кивнул Ротман, и его ухмылка исчезла. – Маленькая девочка целиком и полностью убедила меня в том, что эти дети идеально мне подойдут. И я нахожу их очаровательными.

Последнее слово торговец произнёс с брезгливой интонацией: так обычно говорят о дурном запахе. Милу решила, что актёр из него получился бы отвратительный, а к тому же Ротман – недобросовестный и нахальный.

Шестипалая ладонь обвила её руку и слегка сжала. Лотта радостно улыбалась. Она обняла подругу за талию.

– Милу, – прошептала она, – спасибо тебе.

Милу открыла рот, чтобы ответить, но смогла издать только сдавленный хрип.

– Ну, – промямлила Гассбик, шлёпая губами, – как же замечательно!

Ротман затянулся. Милу видела, как дрожит её тень в окутавшем их облаке. Уши теперь не кололо: они горели ледяным огнём. Волна паники захлестнула её. Всё плохо, очень плохо. Что она наделала?

– Питер! – рявкнул Ротман, щёлкнув перед учеником пальцами – только блеснули камни на кольцах. – Подготовь карету, пока мы с хозяйкой обсуждаем сделку.

Милу шагнула в сторону, чтобы пропустить Питера. Он быстро и бесшумно убрался восвояси, по-прежнему пряча исцарапанные руки.

– Kindjes, – сказала Гассбик, – живо пакуйте вещи. Ждите в классной комнате, пока я вас не позову. Господин Ротман, нам необходимо многое обсудить. Пожалуйста, пройдёмте в мой кабинет.

Ни разу не оглянувшись, Ротман и Гассбик покинули столовую и направились к Запретной зоне, оставив за собой след маслянистого дыма и пятерых потрясённых сирот. Дети молчали. Из коридора донёсся одиночный бой часов, отмеривших полчаса.

– Не могу поверить! – наконец воскликнул Сем.

– И я тоже, – вторил Эг. – Мы отправляемся в путешествие!

Лотта закивала.

– Мы свободны!

Фенна издала тихий смешок, как будто она икнула.

Но Милу покачала головой.

– Нет. Мы не можем! Он не любит детей.

Лотта нахмурилась.

– О чём ты? Он только что решил забрать всех нас. Значит, что он очень любит детей. Если точнее, в пять раз больше, чем рядовой потенциальный родитель!

– Он не тот, кем кажется, – настаивала Милу. – В нём есть что-то подозрительное. Я не знаю наверняка, что именно, но он не открыл нам правду. Может, он пират или контрабандист. Он может оказаться хуже Гассбик.

– Опять ты со своими теориями, – Эг тяжело вздохнул. – Милу, ты, конечно, считаешь, что родители придут за тобой и ты их обязательно дождёшься, но сейчас у тебя нет выбора. Есть только один безопасный путь отсюда. И тебе вовсе не надо сдаваться. Вдруг господин Ротман поможет тебе их отыскать, так же как поможет мне найти дом? Скорее всего, он хороший.

– Нет, он не такой, – возразила Милу. – Думаю, ученик его боится. Питер глаз от пола почти не поднимал. А царапины у него на руках ты заметил? Такие можно получить во время сражения на мечах. Или от плетей.

– Милу, – перебила её Лотта, – ты со своими фантазиями перегибаешь палку. И почему ты так трёшь уши?

– Ты в курсе почему. Интуиция меня всегда предупреждает. Сначала я решила, что она хочет, чтобы я не злила хозяйку и не высовывалась, а потом сообразила: она намекает мне держаться подальше от Ротмана. Этот человек – просто воплощение зла. И он опасен.

– Святая Гауда, – Лотта закатила глаза. – Не начинай! Милу, в твоих ушах нет волшебных уловителей опасности. Это нелогично с научной точки зрения.

– Разве он пришёл бы поздно ночью, если бы не замышлял что-то дурное? – произнесла Милу. – И почему Гассбик не стала показывать ему других сирот? У неё было такое самодовольное лицо, словно она знает то, что скрывает от нас. Все эти смотрины, вот что нелогично. Забрать пятерых?

– Он попросил старших, – выпалил Эг.

– Никто никогда не просил показать ему старших, – сказала Милу. – Ни разу.

И тут она заметила её. Крошечную искорку сомнения в глазах Лотты.

– И никто из посетителей ни разу не заикался о сделке, – добавила Милу. – Это деловое слово, не родительское.

Сем нахмурился.

– Как глупо, – пробормотал Эг. – Давайте соберём вещи и подождём в классной комнате, как приказала хозяйка.

Он направился к вестибюлю, потащив за собой Сема и Фенну.

– И никто ни разу не называл нас очаровательными! – крикнула Милу.

Теперь и Фенна усомнилась: она замедлила шаг.

– Он какой-то подозрительный, – молила Милу. – Вы должны мне поверить.

– Но у тебя нет доказательств, что он лжёт, – сказал Эг, обернувшись и смерив её укоризненным взглядом. – У тебя есть только буйное воображение, из-за которого мы всегда попадаем в неприятности. Сейчас мы находимся вовсе не в одной из твоих страшных историй. Это настоящая жизнь. Впервые у нас появилась возможность обрести настоящий дом. Я не собираюсь от неё отказываться лишь потому, что твои уши тебе так велели.

Он умолк и быстро догнал остальных. Милу неохотно поплелась за ними в мрачный, тёмный вестибюль. Она оглянулась на коридор, который вёл в Запретную зону. Скоро у Ротмана будут необходимые бумаги, чтобы увести их всех с собой, какую бы судьбу он для них ни измыслил. Она должна что-то предпринять. Но что?

Девочка ещё видела слабый след маслянистого дыма, уходящего за красную черту на полу, мимо железной таблички на стене, на которой значилось: «СИРОТАМ ПРОХОД ВОСПРЕЩЁН». Ей показалось, что под исчезающими завитками она различает тонкую, неверную тень в форме пальца, указывающую за черту.

– Если вам нужны доказательства, – крикнула Милу своим друзьям, которые уже поднимались по лестнице, – то я вам их добуду!

Сем повернулся к ней, и у него глаза полезли на лоб, когда он понял, что Милу собирается сделать. В три прыжка он спустился с лестницы, протянув к ней руки, но девочка уже пересекла коридор и переступила черту.

Сем замер на линии, так и не опустив руки, остальные сгрудились у него за спиной.

– Милу, – прошептала Лотта, – ты не можешь. Если Гассбик тебя поймает…

– Любое наказание стоит того, чтобы доказать вам, что обещания Ротмана ещё более пустые, чем наши голодные желудки, – отчеканила Милу. – Может, он и убедил вас красивыми словами, но я ему не доверяю.

Сем потянулся к ней.

– Милу, пожалуйста…

Она попятилась, чтобы он не мог схватить её. Все четверо стояли по другую сторону черты, слишком напуганные, чтобы подойти к Милу. Фенна покачала головой, в её взволнованных глазах читалась мольба.

– Честно говоря, я не драматизирую, – добавила Милу. – И я бы никогда не стала вам лгать. Но вы мне не верите, поэтому я должна вас убедить.

«Книга теорий» Милу

Теория «Секретные шпионы»

Мои родители – шпионы. В ту ночь они маскировались под гробовщиков (корзинка в форме гроба), когда на них напал враг с металлической рукой (следы когтей). Кто-то из них был ранен (капли крови), ему едва не оторвали руку (порванная белая нить). Они спрятались (крыша дома). Они боялись, что я могу пострадать (из младенцев получаются неважные шпионы), поэтому решили оставить меня где-нибудь, пока не смогут спокойно вернуться за мной (приют).

Их нет так долго лишь потому, что им, вероятно, поручили крайне опасное задание, например охранять молодую принцессу Вильгельмину от подлого злодея. Я ни разу не слышала, чтобы наши соседи шептались о чём-то подобном, но это характерная особенность шпионажа: всё держится в строжайшем секрете. Шпионы храбрые и незаметные. Чтобы защитить других, они готовы браться за такие задания, на которые никто другой не отважится.

6

Воспитанники «Малютки-тюльпана» часто обсуждали, что может находиться за сумрачным коридором, ведущим в Запретную зону. Наверняка им было известно только то, что покои директрисы расположены там, где ещё не бывал никто из сирот: глубоко в недрах приюта. У Милу имелись разные версии, начиная с темницы, забитой стеклянными банками, в которых плавают заспиртованные грызуны, до фабрики, где шкурки крыс превращаются в остроносые туфли, которые позже мышиной кровью окрашивают в багряный цвет.

До нынешнего дня ни у кого никогда не хватало ни глупости, ни смелости, чтобы переступить красную черту и узнать, что скрывается за ней.

Единственным, что успокаивало Милу, благодаря чему её сердце ещё не выпрыгнуло из груди, оказалась её интуиция. В табачном дыму, который клубился на протяжении всего длинного тёмного коридора, тонкий бесплотный палец продолжал манить её вперёд. На цыпочках, держась за стену одной рукой, чтобы не упасть, а в другой продолжая сжимать тряпичную кошку, Милу шла по направлению к тонкой полоске света в дальнем конце.

Она кралась, пока наконец не добралась до тусклой масляной лампы, стоящей на полу. Свет выхватил из темноты винтовую деревянную лестницу, уходившую вниз и терявшуюся в чёрном провале. Девочка вздрогнула, когда первая ступенька скрипнула под её весом. Дыхание сбилось, когда застонала вторая, но Милу знала, что назад пути нет.

Винтовая лестница спускалась всё ниже, ведя её в кромешную неизвестность, и в итоге она очутилась в новом коридоре. И замерла на пороге. В крайнем изумлении.

Этот коридор был такой же длинный, как и прочие в приюте, но в два раза шире. Стены оказались оклеены сине-белыми обоями с цветочным рисунком – и никакой отслаивающейся краски. Вдоль одной стены высилась пара больших книжных шкафов, забитых разной утварью, и комод, на котором красовалась изящная масляная лампа и ваза. На противоположной стене имелись три двери, контур последней обрисовывался ярким светом. Рядом с лестницей располагалась вешалка, терявшаяся под многочисленными меховыми пальто. В воздухе, тёплом и приятном, витал запах горящего угля.

Ни заспиртованных грызунов. Ни стеклянных банок. Ни темницы.

По мере того как тепло проникало в её замёрзшие конечности, внутри Милу разгоралась ярость. Значит, директриса позволяла им дрожать и страдать от холода наверху, а сама жила в роскоши буквально у них под ногами?

Из-за стен и из подпола слышался предательский топот лапок грызунов: звук, который был способен повергнуть Гассбик в ужас. Похоже, не только она обосновалась в тёплом и уютном кабинете. Милу злорадно улыбнулась. Наверняка собственная непомерная жадность Гассбик провоцировала её же фобию, создав в личных покоях директрисы столь привлекательные условия для существ, которых она так сильно боялась.

Но этого оказалось недостаточно, чтобы усмирить злость Милу, и она сглотнула застрявший в горле гневный комок. Тепло словно окутывало её плечи и лодыжки и манило к дальней двери. Подкравшись к ней, Милу прижалась ухом к деревянной поверхности.

– Вы много просите, хозяйка, – вещал Ротман (Милу услышала, как он шумно выдохнул дым). – Вы требуете денег, а ещё хотите, чтобы я помог вам избавиться от засилья грызунов. Мы так недоговаривались.

– Крысы расплодились по всему дому, – лепетала Гассбик, её голос дрогнул от едва сдерживаемой паники. – Я не… выношу гадких тварей. Я в курсе, что на кораблях часто сталкиваются с подобной проблемой. У вас должно быть средство получше, чем мышеловки, от которых толку нет. К тому же я считаю, это справедливая цена с учётом того, что вы в итоге получите пятерых способных работников. Знай я, что вы пожелаете забрать всех, сказала бы вам раньше. Я прошу вас лишь об одолжении, в знак начала нашего сотрудничества.

Что? Какое сотрудничество? Милу крепко сжала тряпичную кошку.

– Не говоря уже о том, что вы навлечёте на себя подозрения, если будете набирать учеников каждый год, – продолжала Гассбик. – А вдруг органы опеки захотят провести расследование и прознают, что все эти дети… исчезли. Я просто хозяйка детского приюта в Амстердаме, которая может и готова отвести все подозрения от вас, господин Ротман.

– Неужели? И каким образом?

– Не ваша забота, как я это сделаю. Вам нужно только оплатить мои услуги… соответствующе.

– Очень хорошо. Сегодня ночью я вернусь в доки и отправлю к вам моего истребителя крыс. Но вашим сиротам лучше не встречаться с Долли. Не надо их пугать.

Милу сдвинула брови. Женщина, которая, по его словам, будет их приёмной матерью или опекуншей, истребляет крыс?

– Отлично, – проскрипела Гассбик. – Значит, мы договорились?

– Они какие-то бледные и тощие. Работа на моём корабле – дело не для слабаков, хозяйка. Если придётся вышвырнуть их тела за борт ещё до окончания путешествия, то меня это не устраивает. Они должны продержаться долгое время, чтобы окупить мои вложения, пока я не приду к вам за новыми, – и торговец рассмеялся.

Милу ещё крепче вцепилась в игрушку. Она была права насчёт него. Ротману необходимы дешёвые рабочие, расходный материал, а не наследники. Мимо её ног пробежала крыса и метнулась под шкаф.

– Когда вы вернётесь? – спросила Гассбик. – Заверяю вас, следующая партия будет откормлена лучше.

– Весной у меня плотный график, – произнёс Ротман. – Думаю, в августе. И ещё кое-что. Девочка с тёмными волосами, которая выглядит так, будто ей место на кладбище. Она не доставит мне лишних неприятностей? Судя по её сегодняшнему выступлению, она не из тех, кто будет ходить по струнке.

– Милу? – фыркнула директриса. – Не стоит из-за неё беспокоиться. Пока вы держите в узде остальных, она будет подчиняться. Маленькое отродье на редкость сентиментально.

– Тогда, хозяйка, мы договорились. Вы будете регулярно, каждый год поставлять мне детей, а я заплачу вам звонкой монетой и помогу избавить приют от вредителей: и от скопища грызунов, и от оборванцев, которых вы не сумели пристроить.

– Мне потребуется час, чтобы подготовить документы, – голос Гассбик звучал в высшей степени довольно, и Милу охватила ярость. – Вам хватит этого времени, чтобы привести Долли?

Милу услышала достаточно. У неё есть час, чтобы пересказать остальным всё, что она слышала, а потом составить план. Она повернулась к лестнице и замерла, когда увидела, что её друзья тоже прокрались по коридору и теперь стоят прямо позади неё.

– Милу? – спросил Сем.

– Сем! – прошипела Милу. – Что вы здесь делаете?

– Мы решили забрать тебя…

Внезапно Милу услышала скрип: похоже, Ротман и Гассбик поднялись на ноги и паркет застонал под их весом. Дверь кабинета со скрежетом отворилась, в коридор просочились клубы табачного дыма, а на освещённую стену легла длинная тень торговца.

– Вести дела с вами – одно удовольствие, – сказал Ротман, его звучный голос разнёсся по коридору.

Милу понимала, что её друзья не успеют добраться до лестницы незамеченными. Остальные, судя по всему, пришли к такому же выводу. Все пятеро стояли, глядя друг на друга расширенными от страха глазами.

«Книга теорий» Милу

Теория «Детофобия»

Вероятно, моим родителям поставили неутешительный диагноз, из-за которого они временно не имели возможности присматривать за мной. У них была какая-то фобия. Например, боязнь младенцев или маленьких детей. Гассбик впадает в панику из-за грызунов: страх превращает её из злобной ведьмы в трясущийся студень, стоит ей увидеть крысу. А Эг боится ушной серы. Он начинает дрожать, даже если просто услышит эти слова. У младенцев есть некоторое сходство с ушной серой: они тоже липкие и странно пахнут.

Мои родители будут ждать столько, сколько им потребуется, чтобы прийти в норму, а потом снова будут заботиться обо мне. Или они набираются терпения, пока я не повзрослею, чтобы не сниться им в кошмарах.

7

Ротман вышел из кабинета Гассбик вслед за плотным облаком табачного дыма. Милу подтолкнула друзей. Они двигались быстро и бесшумно. Фенна нырнула под комод, Эг втиснулся между шкафами, Сем и Лотта скользнули за первую дверь, а Милу схоронилась среди меховых пальто на вешалке. По её ногам скользнуло что-то мелкое и мохнатое.

Девочка слышала, как мимо процокали туфли директрисы в сопровождении гулких шагов сапог из тюленьей кожи. В этот раз она была по-настоящему благодарна густым, голодным теням, залегавшим в доме. Но сердце всё равно болезненно колотилось в груди.

– Я прослежу, чтобы они были готовы, – проскрипела Гассбик, её голос разнёсся по лестнице.

– Отсюда я сам найду выход, хозяйка. Вы начните готовить документы. Необходимо, чтобы они выглядели правдоподобно, когда нужно будет протащить детей через таможню.

– Не беспокойтесь, мои бумаги всегда безупречны.

Цок. Скрип. Цок. Скрип. Гассбик спускалась по лестнице.

Милу осторожно выглянула из-за пальто.

Она увидела, как тонкая рука тянется из-под комода навстречу серой крысе.

Фенна.

Цок. Скрип. Цок. Скрип.

Фенна схватила грызуна за туловище, но зверёк вывернулся и вонзил зубы в её ладонь. Рука скрылась под комодом, а крыса взбежала по нему, слегка задела лампу и врезалась в вазу, которая зашаталась.

Директриса приюта зашла в коридор и с подозрением огляделась по сторонам.

Милу приникла к щели между пальто. Гассбик стояла перед ней, лицо женщины терялось в тени, неверный свет лампы не падал на неё.

Цок.

Цок.

Цок.

Цок.

Гассбик шагнула к комоду и поправила вазу. Затем нагнулась, наверное, собираясь заглянуть под комод. Испугавшись за подругу, притаившуюся в нескольких сантиметрах от туфель директрисы, Милу быстро забарабанила пальцами по стене. Гассбик сразу же выпрямилась. Девочка испустила тихий крысиный писк.

Дрожащими руками Гассбик взяла вазу и подняла её над головой, как будто собиралась ей в кого-то запустить. Милу перестала стучать. Она надеялась, что директриса в страхе убежит в кабинет. Сдвинув пальто, она прижалась к стене и затаила дыхание. Она хотела исчезнуть. Её голова с тихим стуком ударилась о стену.

Цок.

Цок.

Цок.

Пальто отъехали в сторону.

Милу, моргая, смотрела на директрису, на перекошенном лице которой страх сменился яростью.

– Ты!

Гассбик протянула руку и схватила тряпичную кошку. Милу пыталась прижать её к груди. Так они и боролись, щёки Гассбик от гнева наливались красным, а девочка не хотела отдавать игрушку. И неожиданно, с отвратительным треском, директриса просто оторвала кошке голову.

– Нет! – Милу оцепенело смотрела, как Гассбик отбросила тряпичный обрывок и опять подняла вазу, готовясь нанести удар.

Милу зажмурилась. Директриса испустила душераздирающий вопль. Не вопль ярости, вдруг сообразила девочка, но возглас чистейшего ужаса.

Милу открыла глаза.

Директриса смотрела на стену, глаза у неё вылезли из орбит. Она визжала без остановки. Краем глаза Милу заметила какое-то движение на комоде. Серая крыска Фенны находилась как раз напротив масляной лампы. Девочка перевела взгляд на стену, на которой маячила вытянутая тень грызуна: огромный подёргивающийся нос с длиннющими, точно мечи, усами. Зверёк открыл пасть, усеянную зубами-кинжалами, и взмахнул лапами с серповидными когтями.

Вопль Гассбик внезапно оборвался. Ваза выпала из её рук и покатилась по полу. Директриса повалилась на стену лицом вперёд. Хрипя и задыхаясь, она схватилась за грудь.

Милу неуверенно шагнула к ней.

Директриса съехала по стене и с глухим стуком упала на пол. В коридоре повисла тишина, если не считать бульканья, исходившего из горла Гассбик: с таким звуком вода исчезает в забитом стоке. «Предсмертный хрип», – подумала Милу.

Бульканье резко прекратилось, обмякшая рука Гассбик застыла, и директриса безжизненным взглядом уставилась в потолок.

Больше она не шевелилась.

«Книга теорий» Милу

Безымянная теория,о которой лучше не думать

Вдруг я на самом деле сирота? То есть настоящая сирота. Возможно, родители бросили бы меня только в одном случае: если бы они были мертвы.

Но до тех пор, пока другие теории не опровергнуты, об этой даже думать не стоит.

Мёртвые родители не забираются на крыши.

Мёртвые родители не оставляют знаки.

Мёртвые родители не возвращаются.

8

Директриса лежала на отполированном паркете в Запретной зоне, нелепо раскинув руки и ноги, и напоминала сломанную марионетку. Не мигая, она таращилась в потолок, её голова склонилась набок, рот был распахнут в беззвучном крике.

Милу одной рукой прижимала обезглавленное туловище тряпичной кошки к своему колотящемуся сердцу. Поблизости со скрипом открылась дверь и ударилась о распростёртое тело директрисы. Из-за двери показалась Лотта, посмотрела вниз и вскрикнула. Над её плечом замаячила голова Сема. Эг вылез из своего укрытия между шкафов. Фенна, по очереди вытащив наружу тощие конечности, выползла из-под комода. Её укушенная ладонь кровоточила.

Все пятеро уставились на Гассбик.

– Она умерла? – наконец спросил Сем, покосившись на Лотту. – Проверь, жива ли она.

– Нет… – Лотта громко икнула. – Я не хочу касаться её. Попробуй лучше ты.

Сем побледнел.

– Я не стану её трогать!

Фенна покачала головой: она по-прежнему не отрывала взгляда от Гассбик.

– И я тоже не буду, – сказал Эг. – Она выглядит… как мёртвая. Милу, проверь. Тебе нравится всё мёртвое.

– По-настоящему мёртвое мне не нравится. Я… ладно.

Милу опустилась на колени рядом с Гассбик, протянула руку и замешкалась. Она действительно не хотела её трогать. Вместо этого она помахала пятернёй перед лицом директрисы, но та даже не моргнула. Девочка встала и быстро попятилась, остальные последовали её примеру.

– Можно ли на самом деле испугаться до смерти? – уточнил Эг.

Все посмотрели на Лотту, но она только пожала плечами.

– Я учёный, а не доктор.

Откуда-то выскочила серая крыска, она пробежала по платью директрисы и устремилась в кабинет, дверь которого была приоткрыта. Милу показалось, что нога женщины дёрнулась. Девочка перевела взгляд на лицо Гассбик, но та не подавала признаков жизни.

Фенна как будто хотела поймать крысу и шагнула к директрисе, но помедлила, а потом бросилась к Лотте и Сему, которые сразу же её обняли.

Лотта снова икнула, после чего повернулась к Милу.

– Что Ротман имел в виду, когда говорил про правдоподобные документы и про то, чтобы протащить нас через таможню в доках?

– Он заключил сделку с Гассбик, – ответила Милу тихо и без всякого выражения. – Он платит ей за то, чтобы все наши бумаги исчезли, а мы тем временем будем работать на него, пока не умрём или не сойдём с ума. А в августе он вернётся за новой партией сирот.

Друзья уставились на неё.

Лотта, не веря своим ушам, округлила глаза.

– Но это же незаконно!

– Когда Гассбик было дело до каких-то законов, кроме её собственных? – произнёс Сем, окинув взглядом роскошный коридор и безжизненное тело на полу.

– Мне стоило догадаться. Девочке никогда не позволят быть корабельным инженером, – выдохнула Лотта. – Он наверняка отправил бы меня стирать бельё. Зря мы не послушали тебя, Милу.

Не проронив ни слова, Милу на секунду стиснула ладонь подруги.

– Нам нельзя здесь находиться, – сказал Эг. – Власти могут решить, что мы её убили.

– Мы не можем просто сбежать, – заявила Лотта. – Из опеки пришлют новую директрису. Возможно, нам удастся объяснить, что…

Сем перебил её.

– Ты серьёзно? Думаешь, что нам поверят? Мы не можем упустить этот шанс. Эг прав, надо бежать.

– Но нам некуда идти.

Никто ничего не сказал, и в пропитанном маслянистым дымом воздухе повисла давящая тишина.

Милу крепко сжимала в руке туловище кошки, затем решила взять оторванную голову. Наклонившись, она заметила, что из тряпичной шеи выпало что-то маленькое и тяжёлое: с глухим стуком предмет упал к её ногам. Мочки ушей заледенели, и девочка коротко, резко втянула ноздрями воздух.

В свете лампы блестел серебряный кружок. Милу опустилась на колени.

– Милу? – Эг плюхнулся рядом с ней с одной стороны, Фенна – с другой.

В горле у Милу встал ком. Дрожащими руками она отложила игрушку и подняла блестящий предмет.

– Что это? – поинтересовался Сем и вместе с Лоттой присел на корточки.

Милу сглотнула, и все наклонились ближе.

Размером предмет был приблизительно с гульден[7], а толщиной с её мизинец. На потускневшей серебряной поверхности поблёскивали крошечные камни, выложенные в линию и сверкающие, а по краю шёл золотистый полумесяц. Наверху имелась петелька, сквозь которую была пропущена тонкая цепочка, а внизу оказалась застёжка, самая микроскопическая из всех, что Милу когда-либо видела. Откинув крышку, она обнаружила необычный циферблат: над каждой римской цифрой располагалась крошечная золотая звезда. В центре оказался нарисован синий диск, наполовину скрытый рисунком, изображавшим солнечный и лунный циклы.

Шестерёнки в карманных часах давно замолчали, и стрелки застыли в полной неподвижности.

– А это объясняет предполагаемое сердцебиение у кошки, – пробормотала Лотта. – Я ведь говорила тебе, что всегда существует логическое объяснение.

Милу перевернула часы: на обратной стороне имелась изящная надпись, такая мелкая, что девочке пришлось наклониться ещё сильнее, чтобы её прочесть.

«Под звёздами я тебя нашёл.

52.284040, 4.784040

Под луной я тебя потерял».

Холод спустился от ушей к шее и заморозил плечи, когда она перечитала надпись.

«…Я тебя нашёл».

Холод становился более давящим, пронизывающим, колючим.

«…Я тебя потерял».

Первые две строчки были выгравированы аккуратным шрифтом, последнюю просто нацарапали на поверхности часов.

– Географические координаты, – с благоговением прошептал Эг, указывая на цифры.

Координаты. Милу рвано выдохнула.

«…Я тебя потерял».

Дрожащим пальцем она провела по цифрам. Потерянное можно обрести снова… если знаешь, где искать.

– Я ухожу! – сказала она, слова наконец-то сорвались с её губ.

Изумлённые лица друзей повернулись к ней.

– Вот послание от моих родителей, – объяснила она. – И пока вы ничего не сказали, это не мои безумные теории, а доказательство. Я буду их искать. И хочу, чтобы вы составили мне компанию. Давайте вместе уйдём из приюта. Без оглядки.

– Милу, – тихо и с отчаянием в голосе проговорила Лотта, – нам нужны документы. Надо, чтобы нас взяли в семью, и только это – единственный выход, но никто, кроме ужасного торговца, нас брать не хочет.

Милу расправила цепочку и надела часы на шею, в её голове уже зрел план. Интуиция ободряюще щекотала уши.

– Значит, нам нужно усыновить и удочерить самих себя.

9

Лампа мерцала, крысы скреблись, Гассбик лежала неподвижно, а Милу, у которой горели глаза и уши, повернулась к друзьям и начала объяснять.

– Всё на самом деле просто, – тараторила она, и голова у неё кружилась, словно Милу только что пробежала тысячу кругов. – И очевидно. Мы в курсе, что Брэм Поппенмейкер, мой отец, сделал эту игрушку. Вероятно, он создал и часы. Их могла смастерить и моя мама… Думаю, они спрятали их, поскольку знали, что директриса приюта захочет их украсть, и они, безусловно, правы. Я считаю, что получила настоящую зацепку. Конечно, тряпичная кошка никак не могла подсказать мне, где искать родителей, но…

– Милу! – раздражённо воскликнула Лотта.

– Что?

– Ты до сих не объяснила, как собираешься вытащить нас отсюда.

Милу встряхнулась, стараясь успокоить вихрь мыслей.

– Элементарно. Мы выпишем себе сертификаты об усыновлении и удочерении на имя моего папы, а потом уйдём.

Эг нахмурился.

– Куда именно?

Милу указала на цифры на задней крышке часов.

– Сюда, конечно!

– Но куда нас приведут координаты? – спросил Сем.

– Кто знает? – хмыкнула Лотта. – Это может быть где угодно. Милу, нам нужен настоящий план. Ротман скоро вернётся. Наверное, нам надо побыстрее добраться до спальни и притвориться спящими. А утром мы сделаем вид…

– Вообще-то, – встрял Эг, и его глаза заблестели, – эти координаты в пределах радиуса города… приблизительно сотня километров.

Он поднял часы Милу повыше, чтобы все видели.

– Амстердам находится на пятьдесят втором градусе широты и почти на пятом градусе долготы. У меня ушло семь попыток и в два раза больше наказаний на то, чтобы выбить из Гассбик информацию, когда я начал составлять карту. Вряд ли она собиралась мне всё рассказывать, но, похоже, ей очень хотелось, чтобы я заткнулся. В любом случае это того стоило. Теперь надо отыскать место, подходящее под координаты, для чего потребуется карта получше, чем у меня, – и Эг широко улыбнулся. – А ещё я знаю, где мы можем её достать.

Милу обняла его.

– Подожди, – произнесла Лотта. – Даже если мы найдём искомое место, нет никаких гарантий, что это приведёт нас к чему-то путному.

Милу хотела было заспорить и сказать, что её родители никогда бы не оставили ей бесполезные координаты, но вовремя сдержалась. Чтобы убедиться, Лотте нужна логика, а не оптимизм.

– Если мы застрянем здесь, то обязательно попадём в беду, что бы мы ни делали, – тихо заметила Милу. – Если сбежим, у нас будет шанс – пусть крошечный! – но реальный шанс навсегда расстаться с приютом, с рабским трудом и со смотринами.

Все посмотрели на тело Гассбик. Часы с маятником отбили четверть часа.

Сем выпрямился.

– Надо решать сейчас. Милу права. Другой такой возможности у нас не будет.

Милу лучезарно улыбнулась ему, но её улыбка угасла, когда он мягко покачал головой.

– Я не особо хочу найти твоих родителей, Милу. Ты прекрасно понимаешь, как я отношусь к людям, которые бросили нас. Я согласен уйти, потому что это действительно наш единственный шанс покинуть приют на своих условиях.

Милу тяжело сглотнула.

– Верно.

Эг встал.

– Я никогда не любил это место, – сказал он, взглянув на неподвижную директрису. – Никто из нас не любил. Тут мы видели только боль.

Мальчики выжидающе посмотрели на остальных.

– Либо мы убираемся отсюда все вместе, либо остаёмся, – подытожил Сем. – Но я никого из вас не брошу.

Фенна тоже поднялась и склонила голову в знак согласия.

Лотта вздохнула и протянула руку Милу, а затем кивнула.

– Хорошо, я с вами.

Лотта, Сем и Фенна ушли, чтобы собрать вещи и поискать еду в дорогу. Милу потащила Эга к кабинету директрисы, аккуратно переступив через тело. Дверь в комнату Гассбик заскрипела, и у девочки по коже побежали мурашки.

– Тсс! – прошипел Эг. – Ты перебудишь всех мёртвых собак в округе.

Милу широко распахнула дверь. Эг перешагнул порог, и мальчика окутал золотистый свет: он первым очутился там, где ещё совсем недавно Гассбик и Ротман обсуждали свои гнусные планы.

Милу последовала за Эгом. Казалось, будто они прошли сквозь стену, отделявшую тепло от холода. В огромном камине из мрамора и железа ярко полыхал огонь, над ним висел нарисованный углём портрет Гассбик в рамке, выкрашенной золотой краской. В центре помещения находился солидный дубовый стол, по сторонам которого стояли две масляные лампы. А на столе лежала толстая книга в кожаном переплёте, на обложке жирными буквами было вытеснено: «СИРОТЫ ПРИЮТА “МАЛЮТКА-ТЮЛЬПАН”, УЧЁТ».

– Вот оно! – проговорила Милу.

– Здесь обстановка как в роскошном особняке, – заметил Эг, слегка ослабив платок на шее. – За одни лампы можно было бы выручить кучу денег и купить новую одежду для каждого из нас.

– У Гассбик нет совести, – ответила Милу, презрительно кривя губы, и взглянула на потрескивающие дрова в камине. – Здесь жарко, а нас всех она морозила.

– Давай не будем медлить, – сказал Эг, сев за стол: его ноги теперь болтались над дорогим пепельным ковром.

Милу открыла учётную книгу на последней исписанной странице, где было имя девочки, которую удочерили шесть месяцев назад. Внизу сертификата Гассбик небрежно нацарапала её имя.

– А почему тут ничего не написано про мальчика, которого Фортёйны забрали сегодня утром? – спросил Эг.

– Она искала, кому бы нас сплавить, и явно была слишком занята, чтобы заниматься бумагами. Ты сможешь скопировать её подпись?

Эг взял со стола чистый лист бумаги, вытащил перо из чернильницы, сделал несколько пробных завитушек, а потом изобразил подпись.

Милу сравнила листок Эга и страницу из книги.

– Великолепно! Не вижу разницы.

Эг лучезарно улыбнулся и открыл чистую страницу в учётной книге. Перо замерло над бумагой.

– Уверена, что твои родители это одобрят?

– Конечно, – не раздумывая, ответила Милу.

Она положила тряпичную кошку на стол перед Эгом и указала на вышитую на лапе метку.

– «Брэм Поппенмейкер»… это пишется вот так.

Эг ухмыльнулся и принялся заполнять сертификат. Он нацарапал подпись, подул на чернила и оторвал верхний лист: копия сертификата осталась на розовой страничке под ним.

– Официально мы уже не сироты, – заявила Милу, улыбаясь до ушей.

– Итак, Милу Поппенмейкер, – сказал Эг, хмыкнув, – не пора ли нам убираться отсюда?

– Секунду, – ответила девочка.

Она захлопнула учётную книгу, взяла её и выскользнула в коридор.

Милу открыла соседнюю дверь. Спальня директрисы оказалась такой же роскошной, как и прочие помещения в Запретной зоне, но девочка не стала задерживаться, чтобы осмотреть её. Она лишь быстро обошла кровать с пологом и направилась к знакомой плетёной корзине для белья. Отодвинув грязные платья и нижние юбки, она спрятала книгу в самом низу.

– На всякий случай, – Милу усмехнулась, оглянувшись на Эга. – Полагаю, новой директрисе придётся попотеть, чтобы её найти!

Бом! Часы начали отбивать девятый час, и потолок задрожал. Когда стены зазвенели от третьего удара, Милу и Эг уже миновали красную линию и вернулись в холодный, мрачный вестибюль, вздрагивая на бегу. Остальные ждали их, ёжась от холода.

Мешок из-под муки висел у Сема на плече, плетёный гробик Милу он держал под мышкой, «Книгу теорий» зажал подбородком, а принадлежавшее Эгу угольное ведро болталось на длинных пальцах мальчика. Лотта сумела обнять двумя руками свой жестяной ящик для инструментов и три меховых пальто директрисы. У Фенны была её корзинка для пикника.

– Это как-то неправильно, – прошептала Лотта, когда прозвучал четвёртый удар. – Бросать здесь остальных сирот.

Эг выхватил у Сема ведро из-под угля. Милу взяла корзинку в форме гроба, а «Книгу теорий» затолкала в рукав.

– У нас нет выбора, – ответил Сем.

Пятый удар прокатился по мраморному полу.

Фенна приподняла крышку корзины: на дне лежали тронутые плесенью овощи и несколько ломтей чёрствого хлеба.

Лотта раздала друзьям пальто директрисы. Фенна и Эг укрылись под одним, другое присвоил себе Сем, а последнее разделили Лотта и Милу.

– Вот и всё, – сказала Милу.

Сертификат лежал у неё в нагрудном кармане, и она накрыла его рукой. Прозвучал шестой удар, и девочка в последний раз окинула взглядом вестибюль.

– Вы готовы?

Остальные уверенно кивнули и устремились к входной двери, а комнату сотряс седьмой удар.

Неужели они сбегают и Милу отправляется на поиски родителей?

Сем положил ладонь на дверную ручку, когда прозвучал восьмой удар.

Милу услышала громкое ржание снаружи, и уши ей закололо так сильно, что она вскрикнула.

– Сем, не…

Но он уже распахнул дверь, впустив облако маслянистого дыма.

Крупная, унизанная кольцами ручища разогнала дым, и на ребят уставилось ухмыляющееся усатое лицо.

– Вот и вы, kindjes, – произнёс Ротман. – А вы быстро собрались.

10

Дети в немом ужасе смотрели на торговца, а эхо девятого и последнего удара звенело вокруг них. Милу стискивала в пальцах часы, интуиция отчаянно вгрызалась ей в скальп и шею.

Торговец лучился золотозубой улыбкой.

– Вы не хотите впустить меня?

Волна ледяной дрожи, более холодной, чем зимний ветер, дующий снаружи, прокатилась по спине Милу и буквально выставила её вперёд. Девочка ткнула Сема локтем в бок и подняла взгляд на Ротмана.

– Нет, – прошептала она.

Усы Ротмана дёрнулись.

– Нет, – прорычала Милу. И повторила ещё резче: – НЕТ!

Девочка схватилась за дверь и захлопнула её, но что-то хрустнуло, прежде чем створка окончательно закрылась. Снаружи Ротман заревел от боли. Посмотрев вниз, Милу обнаружила, что сапог торговца наполовину находится внутри: дверь зажала лодыжку.

Ротман толкнул дверь, и Милу отлетела на Сема.

– Ты маленькая…

Из-за её спины появились чьи-то пальцы и впились в дверь. А затем все пятеро упёрлись руками в деревянное полотно. Милу пинала сапог из тюленьей кожи, пока он наконец не исчез снаружи. Тяжёлая створка захлопнулась с оглушительным грохотом: задребезжали окна и ставни по обеим сторонам вестибюля.

Сем задвинул засов, и друзья разом отступили назад.

Но Ротман опять ломился в приют.

– Откройте!

Милу посмотрела в боковое окошко. Торговец молотил кулаками в дверь и выглядел зверски. В здании напротив распахнулись ставни. И в других домах тоже. Поняв, что за ним наблюдают, Ротман перестал бушевать. Он оправил сюртук и свирепо уставился на девочку.

Поправив корзинку на плече, Милу прикрыла ставни и обречённо посмотрела на остальных.

– Другого выхода нет, – сказал Сем. – Мы в ловушке.

Задребезжал дверной колокольчик.

– Лебёдка! – крикнула Лотта.

Она развернулась и потащила Милу к лестнице.

Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь!

Все пятеро взбежали по крутым ступеням, скрипя корзинами, гремя жестяной коробкой и ведром и размахивая мешком из-под муки. Милу вцепилась в перила, когда они повернули и на полной скорости понеслись по очередному лестничному маршу. Тонкий луч лунного света, сочившийся сквозь треснувшие ставни, озарял прачечную. Чтобы добраться до маленького оконца, нужно было протиснуться между лоханями и столами.

– Наверное, надо лезть по двое, – предположила Лотта.

Она распахнула ставни, и те душераздирающе скрипнули. Корзина для белья уже висела снаружи, освещённая луной и раскачивавшаяся на ледяном ветру, который тотчас обдал детей резким порывом.

– Эг и Фенна, вы первые.

Эг сразу выглянул наружу, а потом протянул руку Фенне.

– Готова?

Колокольчик продолжал бренчать без остановки.

Ротман скоро перебудит всех сирот. Хватит ли им храбрости, чтобы встать с кроватей и пойти на разведку? Кто знает? А ведь они ещё не в курсе, что Гассбик мертва.

Фенна вылезла вслед за Эгом. Затем ребята забрались в корзину для белья. Верёвка застонала. Обоим пришлось потесниться, учитывая, что с ними была корзинка для пикника и ведро из-под угля.

– Готовы? – спросила Лотта и начала поворачивать изогнутую рукоять.

Милу наблюдала, как корзина с пронзительным скрипом едет вниз. Когда она опустилась на лёд и Эг с Фенной выкарабкались наружу, девочка протяжно выдохнула.

Лотта принялась вращать рукоятку назад, лебёдка повизгивала в такт. Милу выскользнула из пальто, которым укрылись они обе, и тысячи мурашек сразу выступили на коже.

Сем опасливо поглядывал вниз.

– Но канал…

– Сем, он замёрз, – раздражённо буркнула Лотта. – Если лёд выдерживает сотни конькобежцев-любителей, значит, пятерых детей он выдержит точно. А сейчас умолкни и принимайся за дело.

Сем забрался внутрь, Милу быстро последовала за ним, не отрывая взгляда от круглой корзины и не обращая внимания на высоту и кусачий ветер, хотя порывы ледяными кинжалами полосовали оголённую кожу.

Бельевая корзина раскачивалась из стороны в сторону, Сем накинул половину украденного пальто Милу на плечи. Лотта протянула им корзинку-гробик и мешок из-под муки, после чего вложила ящик для инструментов в руки Милу.

– Увидимся через минуту, – сказала Лотта.

– А как же ты? – испуганно спросил Сем. – Ты не можешь одновременно управлять лебёдкой и опускать себя.

Лотта наградила его насмешливой улыбкой.

– Мне нужно, чтобы вы отцепили корзину, а потом надёжно и крепко закрепили крюк на перилах с другой стороны канала.

– Но как?..

Раздался пронзительный скрежет, и они начали опускаться на землю. Сем так крепко обвил Милу руками, что она чуть не задохнулась, но не успела даже вывернуться и набрать воздуха в лёгкие, чтобы одёрнуть его: их средство передвижения с хрустом ударилось об лёд.

Они выбрались наружу (Сем по-прежнему цеплялся за Милу), а затем сняли корзину с крюка.

– Надеюсь, у Лотты есть план, – просипела Милу, холодный ночной ветер резал ей горло.

Поскользнувшись, они все покатились через канал. Фенна первой достигла каменистого берега и помогла Эгу перелезть через железные перила.

Милу протянула ей крюк, и Фенна прицепила его к верхним перилам.

– Я помогу тебе залезть наверх, – произнёс Сем.

Но девочка покачала головой.

– Лотта…

Тёмный силуэт подруги вырисовывался в окне прачечной. Милу с благоговейным ужасом наблюдала, как она тянется к туго натянутой верёвке: в руках Лотта что-то держала, но издалека было не разобрать, что именно.

Внезапно Лотта выпрыгнула из окна.

Вопль застрял у Милу в горле, и она сглотнула. Лотта знала, что делает.

Она всегда знает, что делает.

Пальто раздувалось вокруг неё, когда она скользила по верёвке над каналом, словно призрак из кошмара. Подавленный вопль Милу перерос в восторженный смех. Лотта была великолепна. На головокружительной скорости она неслась вниз: как только из темноты показалось её лицо с безумной улыбкой, девочка разжала руки и спрыгнула на лёд.

– Уф! – громко проговорила она и приземлилась, запутавшись в юбках и мехе.

– Дурацкие платья, – пропыхтела она, выпрямившись. – Совершенно непрактичные.

Милу и Сем подъехали к ней и помогли подняться.

– Ты в порядке? – спросила Милу.

Радостно кивнув, Лотта поднялась на трясущихся ногах, её косички растрепались, а в кулаке она сжимала мокрый половик. Снова кивнув, она отбросила коврик. Где-то неподалёку раздался свист. И ещё.

– Ротман перестал трезвонить, – прошептала Лотта, посерьёзнев. – Надо бежать.

11

Сем подсадил Милу, чтобы она вылезла на тротуар, и подтянулся сам. Вместе они вытащили Лотту. На камнях блестел иней, улица была пустынна, только ветер завывал над каналом и в узких промежутках между массивными домами. Его резкие порывы обжигали лёгкие Милу. Холод охватывал каждую часть тела, скребя по щекам ледяными коготками. Кожу щипало, и она вжимала уши в плечи. Девочка снова укрылась меховым пальто.

Все пятеро стояли на краю канала и неотрывно смотрели на грузный силуэт приюта на другом берегу.

– Мы свободны, – взволнованно прошептал Сем.

Милу перебросила корзинку на другое бедро и свободной рукой заправила карманные часы за воротник.

– Ещё не совсем. Куда теперь, Эг?

Эг, стоявший возле Фенны, развернул карту-наволочку. Карие глаза мальчика блестели, пока он рассматривал её. Спустя некоторое время, заткнув карту под мышку, он кивнул на мост в конце улицы.

– Туда.

Не успели они сделать и пару шагов, как уши Милу нещадно защипало. Холодный ветер вновь хлестнул её по лбу. Буквально в следующую секунду ребята услышали стрекотание колёс по мостовой и щёлканье кнута.

Милу, подтолкнув остальных, потянула Лотту в узкий проход между домами. Скрипучая карета Ротмана показалась из-за угла как раз в тот момент, когда Милу скрылась в тёмном проулке. Лошадь фыркнула, цокот копыт замедлился.

Осторожно выглянув из укрытия, Милу наблюдала, как Питер остановил лошадь рядом с перилами: там до сих пор болталась привязанная верёвка лебёдки.

Дверь экипажа открылась, наружу вырвался клуб дыма, и из кареты выбрался Ротман. Он поковылял к перилам и потрогал верёвку, противоположный конец которой был закреплён на открытом окне прачечной. Торговец окинул взглядом улицу, серебристый лунный свет ложился на его перекошенное от ярости лицо.

Милу с колотящимся сердцем нырнула в тень.

– Он знает, что мы сбежали, – тихо проговорила она. – И перекрыл нам путь.

– Значит, нам просто надо выбрать другую дорогу, – предложил Эг. – Идите за мной.

И они быстро углубились в проулок, держась как можно ближе друг к другу в своих меховых пальто. Через некоторое время Эг замер, и все пятеро навострили уши. Мимо проехала карета: колёса пронзительно скрипели при каждом повороте.

– Это не он, – едва слышно прошептал Эг и чуть наклонился вперёд. – Кажется, теперь всё чисто.

Милу ощутила лёгкое покалывание в пояснице.

– Живо.

Они бросились через улицу в следующий проулок, башмаки дробно простучали по мостовой. Так они миновали многочисленные мосты, перекинутые над сверкающими полотнами замёрзших каналов, Эг и Фенна двигались первыми. Здешние дома всегда ассоциировались у Милу с Семом: высокие, нескладные, нестандартных пропорций, но с характером и обаятельные. Лишь сейчас она поняла, что смотреть на Амстердам из окна спальни – одно дело, а вот впервые в жизни идти по улицам – совершенно другое. Остроконечные неровные крыши напоминали разверстые пасти. Милу казалось, что город проглатывает их. Все каналы выглядели одинаково, как и мосты.

Они словно бегали по кругу, запертые в лабиринте. Тем не менее Эг уверенно вёл их вперёд, поворачивая наволочную карту то так, то этак.

Спустя, наверное, целую вечность Эг вдруг остановился. Тень скрывала его лицо, но Милу слышала, как он резко втянул ноздрями воздух.

– Мы на месте, – проронил он, указав на здание на противоположной стороне улицы. – Керкстрат, дом сто восемьдесят девять.

Во многом похожий на «Малютку-тюльпан» дом сто восемьдесят девять на Керкстрат был построен из чёрного кирпича, на фасаде ярко выделялись белые оконные рамы. На металлическом стержне над дверью болталась восьмиугольная табличка. Милу прищурилась, чтобы разглядеть надпись.

«BRAAKENSIEKEN ZOON[8] – литограф[9] и картограф»

– Несколько месяцев назад кто-то из соседей упоминал это место, – добавил Эг. – У меня недели ушли, чтобы найти его. Я даже перелез через четыре крыши, чтобы всё зарисовать. Видите?

В комнате на первом этаже висели большие географические карты, подсвеченные лунным светом.

Мурашки резвились у Милу на ушах, и смешок сорвался с её губ. Она посмотрела на Эга, и друзья обменялись радостными улыбками. Убедившись, что на улице никого нет, все пятеро вынырнули из переулка и столпились у окна.

На физиономии Эга застыло прямо-таки благоговейное выражение.

– Нидерланды на самом деле так выглядят? – спросила Милу, уставившись на одну из карт. – Немного похоже на кроличью голову.

– Это только северная провинция, – объяснил Эг, поставив на землю ведро из-под угля. – А нам нужна вон та.

Ткнув пальцем в стекло, он провёл им вдоль карты Амстердама. Палец замер на юго-западе города.

– Отсюда мы можем пройти несколько километров вдоль реки Амстел, а потом повернуть на запад. Если я скопирую этот участок карты, думаю, я сумею довести вас практически до того места, на которое указывают координаты.

– Практически? – переспросила Милу, сжав в кулаке часы. – А как мы отыщем точное расположение?

Лотта встала возле Эга и постучала пальцем по стеклу внизу.

– С помощью координатной сетки, – произнесла она, и Милу обратила внимание на крошечный перекрёсток, который выглядел как точка и находился рядом с нужными координатами. – Надо только, чтобы Эг привёл нас к началу дороги. А затем вас поведу я.

– Как?

Лотта улыбнулась.

– С помощью математики, разумеется, – девочка вытащила из ящика портновский метр и протянула его Сему. – Замерь мой шаг… от пятки и до большого пальца.

Она сделала шаг и застыла, пока Сем замерял расстояние между её ногами.

Милу потирала ладони, чтобы согреться, а Сем и Лотта ещё несколько раз провели замеры.

Буквально через минуту Эг закончил рисовать карту, а Сем вернул Лотте портновский метр.

– Разве тебе не нужно произвести… расчёты? – спросила у неё Милу.

– Всё в порядке. Я на ходу посчитаю. Идёмте, нам надо спешить.

К тому времени, когда они добрались до реки Амстел, все пятеро еле передвигали ноги, а часы на церковной башне вдалеке уже пробили десять. Милу даже чудилось, что в корзинку-гроб положили чьё-то тяжёлое тело: руки болели не меньше, чем пустой желудок. Река текла всё дальше, огибая заводы и склады. Когда мимо проплывала лодка, дети прятались за чем придётся, но по большей части запорошенные снегом улицы были пустынны, ибо жители Амстердама стремились укрыться от холода.

Милу и Лотта тяжело опирались друг на друга, но не останавливались. Наконец все пятеро добрались до городской окраины, пересекли мост и впервые в жизни вышли на открытую местность.

– Поля как будто раскатали гигантской скалкой, – сказала Милу.

Сдув снег с ресниц, она теснее прижалась к Лотте.

– А к-к-канал аккуратно отмерили гигантской линейкой, – проговорил Сем, стуча зубами.

За пределами города воздух уже не пах стоячей водой и лошадиным навозом. Он был таким свежим, что у Милу зачесались ноздри.

Волоча ноги, дети, казалось, много часов брели по пустынным просёлкам. Здания стали ниже и шире и по мере удаления от Амстердама находились всё дальше друг от друга.

Они преодолели половину мучительно длинного участка, у которого не было ни единого дома, когда Эг вдруг остановился.

– Вот твой перекрёсток, Лотта, – произнёс он, указав на дорогу, которая шла перпендикулярно той, по которой они плелись. – Координаты Милу ведут туда.

Дорога уходила в бескрайнюю даль, по бокам от неё тянулись пересекающиеся каналы и лоскутное полотно полей с видневшимися кое-где домиками, которые Милу различала только благодаря светящимся окнам. Всю жизнь она мечтала о просторе, но сейчас отдала бы что угодно, лишь бы не шагать дальше.

– Ты вычислила расстояние? – сипло спросила Милу у подруги.

– Конечно, – от усталости Лотта пошатнулась, но встряхнулась и выпрямилась. – Одна тысяча четыреста семьдесят три шага.

В ответ прозвучал счетверённый стон.

Лотта шагнула вперёд и едва не упала. Милу схватила её за локоть, стараясь случайно не задеть подругу своими заплетающимися ногами.

Все снова тронулись в путь, прерывисто дыша, а Лотта считала сначала вполголоса, а потом и вовсе умолкла.

Когда они миновали дом с пирамидальной крышей, сердце Милу тихонько затрепетало в ожидании. Через некоторое время они увидели другой домик, из трубы которого струился дым, и надежда Милу вспыхнула ярче.

Чем дальше они брели по дороге, тем сильнее сгущался поднимавшийся над каналами туман: сперва он вился вокруг щиколоток, потом дополз до коленей, а затем перекинулся через детей и умчался за горизонт. Вскоре они могли разглядеть ближайшее здание только тогда, когда приближались к нему почти вплотную.

– Мы обязательно согреемся, – пообещала Милу. – У них наверняка есть свежее жирное молоко, которое нас взбодрит. А ещё множество одеял и жаркий очаг. Я немного устала, поэтому не смогу рассказать сказку на ночь, но я уверена, мама или папа с этим справятся.

Они миновали ещё один дом с такой же пирамидальной крышей, как и у остальных, но, в отличие от прочих, крытых соломой, она была из яркой меди. Вместо привычных красных и белых тонов оконные ставни оказались выкрашены в дерзкий голубой цвет. Да и вместо скромных деревянных ворот на краю участка здесь на каждом столбе сидело по горгулье.

Диковинное, несуразное строение притягивало взгляд: ничего подобного не могло возникнуть в воображении Милу, которая всю жизнь смотрела только на громоздкие городские сооружения. Ей стало грустно, когда они не остановились у яркого домика и поплелись дальше.

Но далеко они не ушли. Лотта внезапно тяжело завалилась на Милу.

Девочка сгорбилась под весом подруги.

– Лотта, не раскисай, ещё чуть-чуть…

Та кое-как выпрямилась.

– Нет. Мы на месте.

Она вяло подняла руку и ткнула куда-то на обочину дороги.

– Координаты, – просипела она. – Вот здесь.

Милу перевела взгляд на обочину и нахмурилась.

Лотта указывала на дерево.

12

Мурашки забегали по всей голове Милу, когда она вытянула шею, чтобы лучше разглядеть участок. Над туманом раскинулась верхняя часть дерева с длинными изогнутыми, заскорузлыми ветвями. Без листьев, покрытое инеем, это дерево было полной противоположностью тому, что она ожидала увидеть. Девочка тряхнула головой. Такого просто не может быть. Они, наверное, ошиблись.

– Думаю, ты неправильно посчитала…

Лотта гневно фыркнула.

– Я посчитала правильно.

Сем тяжело вздохнул.

– Это, конечно, дом с медной крышей, – сказала Милу, не обратив на него внимания. – Дерево совсем рядом с ним.

– Милу, – перебил её Сем нетерпеливо, но и с ноткой сострадания, – мне очень жаль, но твои так называемые подсказки ничего не значат. Здесь ничего нет.

– Неправда! – отчаяние пронзило её, точно разряд тока. – Нет, Сем. Должно быть что-то…

– Сюда! – раздался за их спинами бесплотный голос из тумана. – Я нашёл его!

Милу оглянулась. Ещё несколько секунд назад Эг и Фенна находились поблизости, но теперь они исчезли.

– Пройдите дальше по дороге! – снова крикнул Эг. – Быстрее! Я замерзаю!

Милу, Лотта и Сем заковыляли вперёд так быстро, как только позволяли ноющие ноги. Вскоре они обнаружили, что Эг и Фенна стоят на краю канала перед воротами, которые не были похожи ни на одни из тех, что они видели прежде, включая и те, с горгульями. Милу решила, что они смахивают на кладбищенскую ограду. Её сердце колотилось так, что, казалось, готово выпрыгнуть через рот.

Ржавые железные прутья торчали из земли, словно копья, выкрашенные в золотой цвет кончики поблёскивали в лунном свете. Декоративный плющ обвивал два высоких столба по обе стороны ворот, а на цепи, несколько раз пропущенной через створки, висел тяжёлый ржавый замок. Наверху имелся потрёпанный деревянный знак. Милу подошла ближе. Надпись на табличке гласила: «Мельница Поппенмейкеров». Только вот слово «Поппенмейкеров» кто-то многократно перечеркнул и поверх него написал: «ПРИЗРАКОВ». А внизу тем же неразборчивым почерком нацарапал: «ОПАСНО! НЕ ВХОДИТЬ!»

Милу прижалась лицом к решётке и вгляделась в темноту, но туман стал слишком плотным. Она не могла различить ни красно-белые ставни, ни треугольную крышу.

– А где дом? – недоумённо спросила она.

– Посмотри туда, – еле слышно ответил Сем.

Милу проследила за взглядом его широко раскрытых глаз: наверху туман казался рассеяннее. Проступая из сумрака, расположенный намного дальше от дороги, чем рядовые дома, над землёй возвышался тусклый крест с тощими лопастями.

Дрожь прошла по ноющему телу Милу, когда она поняла, на что смотрит.

Это вовсе не дом, а мельница.

Туман снова сгустился, и лопасти мельницы скрылись, но ничто не могло омрачить восторг Милу. Карманные часы привели её домой.

Мурашки танцевали у неё на руках и шее, а уши приятно покалывало. На сей раз она получила не предупреждение, а поощрение. Она права. Это место вызывало у неё приятные чувства.

– Мне здесь не нравится, – проворчала Лотта. – Оно такое…

– Старое, – прошептал Сем.

– Зловещее, – уточнил Эг, и у Фенны вырвался тихий вздох.

– Великолепное, – выпалила Милу.

– По-моему, негостеприимное, – возразила Лотта. – Ворота на замке, фонарей нет, а табличка доверия не внушает.

– Они, наверное, спать уже легли. Идём, внутри будет еда и тепло.

«И мои родители», – подумала она.

Сдержавшись, чтобы не метнуть на Сема победный взгляд, она ринулась к узкому каналу: его воды бежали вдоль входа под деревянным мостом, на котором возвышались ворота. Поправив на плече корзинку в форме гроба, Милу приблизилась к кромке льда. Лотту она держала за руку и не отпускала. Лёд находился слишком низко, чтобы на него можно было шагнуть, поэтому, понадеявшись на лучшее, девочка спрыгнула вниз, увлекая подругу за собой.

Обе приземлились с глухим стуком, и лёд остался целым.

– Милу! – крикнул Сем. – Не слишком удачная мысль! На знаке написано…

– Этот знак для чужих, не для семьи, – бросила Милу через плечо. – Давай же!

Звук ударившихся об лёд подошв ботинок был единственным ответом на её слова. Свободной рукой Милу схватилась за железный столб и вместе с Лоттой выбралась на берег по другую сторону ворот. Спустя несколько секунд к ним присоединились Эг, Сем и Фенна. Недавно выпавший снег громко хрустел под ногами, когда они почти вслепую медленно брели к мельнице. Даже когда они подошли к ней, Милу всё равно могла разглядеть только красную кирпичную стену фасада.

Три минуты они потратили на то, чтобы найти вход. Раздался треск и шипение, когда Сем зажёг спичку и протянул Милу горящую свечу. Та подняла её повыше. Двухстворчатые двери были сделаны из толстых дубовых досок и выкрашены чёрной краской, которая уже отслаивалась. На железных крюках слева и справа висели стеклянные светильники, тёмные и треснутые. В центре дверей располагалось железное кольцо, вделанное в пасть льва.

Радостная дрожь пробежала по телу Милу. Этого момента она ждала целых двенадцать лет. Семья теперь в шаге от неё.

Милу была вынуждена подняться на цыпочки, чтобы дотянуться до кольца. Обхватив замёрзшими пальцами железный обруч, она ударила три раза, коротко и резко, громкий стук зловеще разнёсся в тихой ночи. Девочка затаила дыхание, ожидая услышать звук приближающихся шагов, пытаясь представить удивлённые лица родителей, когда они распахнут двери и обнаружат свою дочь, стоящую у порога. Интересно, к ней выйдет папа или мама? Они её узнают? Конечно, узнают, как и она сама – их.

Милу не шевелилась, закусив губу, но вокруг по-прежнему звенела только тишина, громко и оглушительно. Полуулыбка девочки погасла. Она дёрнула за ручку, и створка со стоном распахнулась вовнутрь. Перед ней была темнота, свечка потухла.

– Я не хочу туда идти, – нервно прошептал Эг и посмотрел на Фенну: встревоженные физиономии ребят белели под воротником общего пальто.

– Не о чем беспокоиться, – заявила Милу и высвободилась из пальто, которое делила с Лоттой, не обращая внимания на остро жалящий холод.

– Постой, – произнёс Сем.

Девочка подумала, что он хочет остановить её, и приготовилась к новому спору, но он лишь порылся в мешке из-под муки, вытащил спички и свечи и раздал их всем, после чего снова зажёг свечку Милу и ободряюще улыбнулся.

Держась поближе друг к другу, все пятеро подняли свечи, и огонь сразу же образовал вокруг детей сияющий ореол. Затем они ступили внутрь и очутились в тесной квадратной прихожей.

Несколько пар деревянных башмаков висели на крючках на стене. Милу шагнула вперёд и краем глаза заметила человеческий силуэт возле шкафа. Пламя свечи затрепетало, когда девочка резко обернулась, а тени бешено заплясали на каменном полу.

– Папа?..

Её голос стих, когда тени замерли. Милу поняла, что это не силуэт человека, а стойка для пальто, на верхушку которой залихватски нахлобучена шляпа.

Милу поспешила дальше, налево по низкому коридору, который привёл её на почти полукруглую кухню. У центральной стены находился очаг, над которым на крючках были подвешены горшки и сковородки. Под окном примостились маленький стол и два стула. Девочка подняла свечу над головой. Высокий гардероб и два шкафчика аккуратно выстроились вдоль другой стены, рядом с раковиной. А шкаф-кровать[10] с распахнутыми дверцами занимал почти всю третью стену. Милу видела, что там никого нет, а ярко-зелёное покрывало аккуратно подоткнуто.

Она облизнула сухие, потрескавшиеся губы.

– Папа? Мама? Это я… Милу.

Положив корзинку-гроб на стол, она провела пальцем по спинке стула. На подушечке остался толстый слой чёрной пыли. Милу вгляделась в залёгшие в глубине кухни тени и шагнула вперёд, что-то хрустнуло у неё под ногой. Весь пол оказался усеян осколками глиняной посуды.

– Какой беспорядок, – сказала Лотта. – Что здесь случилось?

– Наверное, они слишком заняты, чтобы убираться, – ответила Милу. – Они будут вне себя от радости, когда узнают, что я вернулась и могу им помочь.

Она направилась к следующей двери и очутилась в гостиной примерно такого же размера, что и кухня. У центральной стены находился камин, холодный и пустой, на каминной полке не было ничего, кроме пыли. Напротив, рядом с окном, расположились два кресла-качалки, на спинки были наброшены покрывала, а на сиденьях лежали подушки. Здесь же стояли шкафы, забитые толстыми книгами, и был ещё один шкаф-кровать красного дерева с закрытыми дверцами.

Отдав Лотте свечу, Милу распахнула дверцы. Её взгляд упёрся в стёганое красное покрывало, застилавшее постель.

С её губ сорвался вздох разочарования.

– Милу, – произнёс Эг, – может, нам стоит вернуться…

Но она бросилась к очередной двери и оказалась в коридоре, в котором они были в самом начале: они обошли весь первый этаж.

Девочка в отчаянии посмотрела на друзей.

– Они наверху, я уверена.

Забрав у Лотты свечку, она метнулась к лестнице и быстро полезла вверх, еле дыша и пошатываясь от усталости. Лестничная площадка на втором этаже была маленькой, стены – скруглёнными, а единственная дверь – закрыта.

Милу толкнула её. Из-за двери на неё взглянуло белое лицо, человек слегка склонил голову набок. У девочки замерло сердце.

А затем она увидела, что это не лицо, а вытянутая мордочка.

И острые уши.

И… стежки на… хлопковой коже.

Милу прищурилась. Глаза на физиономии оказались нарисованы. На конце мордочки пришита пуговица. Из шеи торчала набивка, а тело было облачено в добротно пошитый костюм из мягкого амстердамского бархата тёмно-вишнёвого цвета.

Лотта и Сем поднялись по лестнице и встали рядом, белизной их лица не уступали тому, что предстало перед ними.

– Это марионетка, – объяснила Милу, теперь с её губ сорвался радостный смешок. – Кукла… лиса.

Она даже разглядела нити, которые тянулись от игрушки к крюку на полке.

– Это точно то самое место.

Милу шагнула внутрь и окинула взглядом круглую комнату. Слой пыли здесь был толще, и девочка закашлялась, отмахиваясь от серых клубов. По центру помещения, сквозь дыру в потолке, вверх уходил толстый квадратный вертикальный вал. На скруглённых, обитых соломой стенах висели куклы всех мастей и размеров. А ещё тут имелись рулоны ткани, катушки ниток, инструменты, стол, заваленный кисточками и банками из-под красок, и тяжёлая металлическая швейная машинка.

Кукольная мастерская Брэма Поппенмейкера.

– Мы обошли только половину мельницы, – прошептала Милу: она измучилась, и ей казалось, что комната качается у неё под ногами. – Они сейчас наверху.

Родители должны быть там.

Вновь загоревшись надеждой, Милу пересекла комнату, направившись к лестнице, в потолке над которой зияла большая прямоугольная дыра. Мышцы взвыли, когда она забралась на первую перекладину, свечка при этом чуть не погасла.

Лотта позвала её:

– Милу…

Но та упрямо лезла вверх.

На следующем этаже она попыталась выпрямиться во весь рост и ударилась головой обо что-то твёрдое. Зашипев, Милу тотчас присела и решила на ощупь найти место, где можно сесть. Когда пыль улеглась, а свеча разгорелась ярче, девочка поняла, что здесь шагу ступить негде: всё пространство от пола до потолка занимали огромные деревянные шестерёнки, хитроумно соединявшиеся друг с другом вертикально и горизонтально.

Послышался глухой удар и недовольный возглас, когда Лотта вылезла из дыры и подползла к Милу.

– Святая Гауда, – выдохнула Лотта, разинув рот и разглядывая механизмы.

Милу осторожно встала и подняла свечку к выгнутому потолку: тени и пыль бросились прочь от пламени, но нигде не обнаружилось ни лестниц, ни люков.

Они находились на самом верху мельницы: больше нет никаких комнат для поисков.

Плечи Милу поникли, как будто кто-то внезапно перерезал невидимые ниточки, и ноги её подкосились. Она сильно ударилась коленями об пол, но это не шло ни в какое сравнение с болью в сердце, которое, казалось, было готово разорваться.

– Ох, Лотта, – прерывающимся голосом произнесла Милу, – они ушли.

13

Милу едва помнила, как Лотта и Сем отвели её обратно на кухню. В глазах у неё стояли слёзы, а тело одеревенело, несмотря на меховое пальто, накинутое на плечи. Девочка с трудом могла двигаться.

Сем прав. Она зря проделала весь этот путь. Поппенмейкеры исчезли.

Отчаяние так громко вопило Милу в уши, что голоса друзей как-то смазались.

– Что случилось? – спросил Эг.

– Милу нужно поспать, чтобы справиться с потрясением, – ответила Лотта. – Помогите мне довести её до постели.

Лотта и Сем уложили её в шкаф-кровать, на зелёное покрывало. От него несло затхлостью, но оно было мягче всех простыней, на которых ей когда-либо приходилось спать. Фенна уже лежала там: она притянула Милу поближе к себе и обвила её руками, прижавшись подбородком ко лбу. Потом они забрались под одеяла, которые оказались тяжёлыми, но ни капельки не колючими.

Но Милу до сих пор дрожала.

– Их здесь нет, – сказала она чужим, слишком высоким и хриплым голосом… он ведь не мог принадлежать ей, правда?

К ней наклонился Эг.

– Всё будет хорошо, Милу, – прошептал он. – С нами всё будет хорошо. Я обещаю.

Лотта очутилась рядом с ней, ещё одна пара рук обвила её, и Милу больше не пыталась держать открытыми свои затуманенные слезами глаза.

Она проснулась от солнечного света. Каким-то образом она проспала колокольчик, который звонил на рассвете. Гассбик её убьёт. Страх охватил её, и Милу быстро села, лихорадочно моргая и силясь понять, почему спальня стала настолько маленькой, а кровать – настолько широкой. Исчез рассохшийся карниз, его сменил низкий деревянный потолок. Коричневое ветхое одеяло каким-то образом превратилось в несколько одеял и ярко-зелёное покрывало.

Потихоньку в голове начали проясняться воспоминания о прошлой ночи.

Гассбик мертва. Милу дома. Её родители пропали.

Как только сердце снова заныло, Милу заметила на полочке свою тряпичную кошку. Голова игрушки была пришита так искусно, что сразу стало понятно, кто постарался. Это работа Сема. Девочка села прямее, сняла с шеи карманные часы и провела большим пальцем по надписи.

«Под звёздами я тебя нашёл.

52.284040, 4.784040

Под луной я тебя потерял».

Даже пройдя весь путь от приюта до указанного места, Милу всё равно не обрела семью.

Фенна и Лотта пошевелились и посмотрели на неё ещё сонными глазами.

– Милу? – хрипло спросила Лотта, одна косичка у неё торчала вертикально, другая совсем расплелась. – Что-то случилось?

– Ничего, – тихо проговорила она и перелезла через Лотту. – Мне просто нужно на свежий воздух.

В ответ подруга зевнула и опять закрыла глаза. Но Фенна вылезла из кровати и присоединилась к Милу, когда та заглянула в соседнюю комнату. Мальчики крепко спали в шкафу-кровати в гостиной: Сем – лицом вниз, одна длинная рука свешивалась и касалась пола, а Эг сопел на своём аккуратно сложенном, заляпанном сажей платке, который он положил под голову вместо подушки. Милу прикрыла дверь, чтобы не тревожить их.

Сейчас кухня уже не выглядела мрачной, а буквально сияла. Тени сгинули, но густая пыль, кружившаяся в потоке солнечного света и липшая ко всем поверхностям, никуда не исчезла.

Девочка проверила содержимое шкафчиков рядом с раковиной. Еды там не нашлось, только очередные залежи пыли. На цыпочках Милу прокралась к гардеробу и отворила дверцу. У неё перехватило дыхание при виде мужской одежды, висевшей сбоку. Рубашки, пиджаки, брюки, куртки… всё отлично пошитое, удобное и стильное. С другой стороны она обнаружила целую коллекцию платьев, пальто, плащей и шарфов, тоже прекрасно пошитых и на удивление маленьких и детских на вид.

Вздохнув, Милу окинула взглядом кухню, залитую светом и засыпанную осколками посуды. Уши, шею и плечи кололо так, как никогда ранее: девочка чувствовала холод, который, как ни странно, согревал её, – и даже тяжесть в груди становилась чуть меньше.

«По крайней мере, я дома, – мысленно твердила она, – пусть здесь и нет родителей».

– Я разыщу их, Фен, – прошептала Милу. – У меня есть целая мельница с тонной новых подсказок, значит, сегодня, по сравнению со вчерашним днём, я ещё больше продвинулась.

Милу порылась в маминой части гардероба, выбрала длинное зелёное платье, которое было ей немного велико, и накинула на плечи. Потом взяла красное платье для Фенны и вытащила плотные хлопковые носки, чтобы согреть замёрзшие ноги. Бросив быстрый взгляд на спящих друзей, Милу дотронулась до плеча Фенны.

– Давай обыщем мельницу сверху донизу.

Чердак с механизмами был по-прежнему сумрачным. Тем не менее девочки обошли каждую шестерёнку, на случай если те скрывают подсказки. Но здесь не имелось ни прядей чёрных, как ночь волос, ни вырезанных на дереве тайных посланий для Милу. Стены стонали, а наверху под куполом что-то скреблось и шуршало в густой соломе.

Единственным, что представляло маломальский интерес, оказалась маленькая квадратная дверь в стене. Чтобы её открыть, Милу пришлось всем весом налечь на задвижку.

Наконец она поддалась, и Милу осторожно приоткрыла дверцу, которая распахнулась прямо в небо. Ледяной воздух ворвался внутрь, и стоило Милу увидеть, на какой высоте она очутилась, как у неё сразу закружилась голова.

В свете дня низина польдера[11] выглядела совсем иначе: туманные лоскуты усыпанных снегом полей с перекрестьями каналов. Между домами тут и там виднелись крытые соломой сараи, коровы паслись на обледенелых полях, а по дороге медленно ездили велосипедисты, при встрече они приветственно махали друг другу. Пейзаж был бескрайним и спокойным, нисколько не похожим на скученный, суетливый город, к которому привыкли ребята. Отсюда Амстердам казался всего лишь серой линией, над которой тянулись такие же серые облака.

Неужели они прошли весь этот путь?

Милу закрыла дверцу, вновь отгородившись от внешнего мира. И вдруг она заметила, что Фенна залезла под самый потолок: взгляд подруги был прикован к тому месту, откуда доносился шум.

Скрип. Скрип. Скрип.

– Там, наверное, птичье гнездо, Фен, – сказала Милу. – Голуби, должно быть.

Фенна вздохнула, кивнула, спустилась и смахнула пыль с ног.

– Думаю, мы с чистой совестью можем сказать, что подсказок здесь нет, – заключила Милу. – Надо поискать что-нибудь стоящее.

Милу подтолкнула Фенну к лестнице, которая вела в мастерскую кукольника. Она крепилась перед тем, как осматривать эту комнату, но при виде игрушек, сделанных отцом, её опять захлестнули волны отчаяния. Казалось, что Поппенмейкеры просто ненадолго ушли. Однако толстый слой пыли повсюду свидетельствовал о том, что хозяева отсутствовали уже очень долго: много дней или недель, может, даже несколько лет.

Милу направилась к верстаку, и неожиданно что-то на нём привлекло её внимание. Это был лист бумаги в рамке: стекло растрескалось, как будто кто-то с силой швырнул его об пол.

Милу осторожно взяла рамку и сдула пыль.

Под стеклом оказался портрет мужчины, нарисованный ребёнком. Лицо у человека имело форму картофелины, а один глаз был в два раза больше другого. Нос изогнулся под прямым углом, а на голове красовался не то цилиндр, не то перевёрнутое ведро… Милу так и не поняла наверняка. Уверена она была только в одном, что этот человек счастлив: его смахивающий на банан рот растянулся в улыбке до самых сливовидных ушей. Под портретом кривым почерком кто-то накарябал стихотворение.

Милый папочка,

Из твоей улыбки сделаны мечты,

Твои глаза – две сверкающих звезды,

Твое сердце – мой центр тяжести,

И нет ничего сильнее нашей любви.

В углу листа чуть менее разборчивым почерком было написано кое-что ещё.

«Лизель, 1872, 10 лет».

Значит, портрету двадцать лет. У Милу зачесались мочки ушей. Она прерывисто выдохнула.

– Я… по-моему, у Брэма Поппенмейкера есть другая… – и она сглотнула. – У него есть другая дочь.

Она протянула картину Фенне, которая молча прочитала надписи.

– Думаю, это многое объясняет… даже платья, – Милу закусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не разрыдаться. – У меня есть старшая сестра. Его дочь, которую он не бросил.

Уши колко и неприятно зудели. Милу яростно принялась их чесать, плакать она не собиралась. Должно существовать логичное объяснение всему этому. Где-то. Ей надо продолжать поиски.

И она стала обыскивать каждый шкаф, каждую полку, каждый закуток. Но там не было ни писем, ни фотографий, ни документов.

Милу поочерёдно рылась в набивке каждой куклы, в надежде нащупать хоть какие-нибудь символичные предметы или увидеть тайные знаки, но ничего не находила. Она дёргала плохо закреплённые доски на полу и проверяла возможные тайники.

Ничего.

Всё выглядело очень странно. Можно подумать, что на мельнице её маму никто никогда не замечал. Ни стихов, ни портретов, ничего, что бы свидетельствовало о том, что здесь находился ещё один взрослый человек. Кроме того, ничто не указывало на то, что ребёнок – её ребёнок – когда-либо тут жил.

У Милу дрожали пальцы, когда она записывала в тетради несколько новых идей. Она захлопнула «Книгу теорий» и кинулась вниз, чтобы продолжить поиски на кухне.

К тому времени остальные уже успели проснуться и примерить одежду Брэма и Лизель.

– Надеюсь, ты не возражаешь, – пробормотал Сем, смущённо оттягивая воротник полосатой рубашки. – Просто очень холодно.

– Конечно нет, – ответила Милу, копаясь в ящиках под шкафом-кроватью с зелёным покрывалом. Где-то должны быть подсказки. – Уверена, Сем, мой отец не возражал бы.

– Я кое-что нашёл, – добавил Сем, который сидел на краю постели.

Он держал в руках пачку газет. Милу взяла их у него и сдула пыль со страниц.

– Они все тысяча восемьсот восьмидесятого года, – прошептал Сем. – Последняя вышла в декабре восьмидесятого, – добавил он. – Когда ты…

Милу понимающе кивнула, от волнения у неё ком в горле встал. Значит, родители оставили мельницу в тот самый месяц, когда Милу нашли на крыше «Малютки-тюльпана».

– Спасибо, Сем, – сказала она, сделав пометку в тетради. – Это очень важно.

В ответ мальчик улыбнулся натянутой, скованной улыбкой.

– Я всё равно считаю, что тебе нужно быть готовой к разочарованию…

– До настоящего момента у меня ничего, кроме разочарований, и не было. Одним больше, одним меньше, какая разница? Я должна узнать, что произошло: и не имеет значения, хорошо это или плохо. Мне нужны ответы.

– Здесь столько книг, – протянула Лотта, заглянув в соседнюю комнату. – Мне бы потребовались месяцы, чтобы прочитать их.

– Сейчас у тебя как раз есть время, чтобы начать читать, – произнесла Милу, собравшись с силами и поднявшись на ноги. – Нам уже не надо каждый день гнуть спину на работе по хозяйству. Хотя это место стоило бы привести в приличный вид…

– Нам нельзя здесь оставаться, – возразил Эг, который сидел у окна, развернув на коленях бумагу и сжав в руке угольную палочку, заменявшую ему карандаш.

– О чём ты? – спросила Милу.

Эг поморщился.

– Извини, но мы не можем оставаться на мельнице, если тут нет твоих родителей.

– Но…

– Эг прав, – кивнул Сем. – Соседи обязательно обратят внимание на пятерых сирот, живущих в заброшенной мельнице без всяких взрослых.

– Мы просто скажем им, что мама и папа…

– Нам не поверят.

– Тогда будем скрываться, – не сдавалась Милу. – Никто и не узнает, что мы здесь.

Лотта покачала головой.

– Мы не сумеем спрятать дым из каминной трубы и не можем вечно сидеть взаперти. Это же непрактично, слишком велик риск. Пусть рядом не очень много соседей, как в городе, но и людей тут вполне достаточно, и они начнут задавать неудобные вопросы.

– Но…

– Они могут оповестить органы опеки, – заметил Эг. – Если твои родители не собираются появиться в ближайшие дни, никто не помешает местным вернуть нас обратно в приют и обвинить в смерти Гассбик.

Милу нечего было ответить. Она полагала, что на мельнице будут её родители, которые решат абсолютно все проблемы.

– Мы останемся ещё на одну ночь, – проговорила Лотта. – У Милу будет время поискать новые подсказки, а у нас – собрать то, что можно унести с собой, а ещё мы успеем решить, куда идти дальше. Думаю, я успею прочитать пару книг, – добавила она и сжала губы.

Милу, сломленная и смирившаяся, опустилась на подоконник. Прижавшись подбородком к холодному стеклу, она устремила взгляд на истерзанный зимой польдер, который теперь казался непомерно жалким и пустынным (именно такой она себя и ощущала). Единственным цветным пятном в округе была странная медная крыша соседнего дома.

– Обидно, что мы не можем остаться надолго, – тихо посетовал Эг. – Здесь столько всего чудесного, что можно зарисовать. Например, амбар. Мне интересно, почему Поппенмейкерам понадобилась постройка с такими огромными дверями. Они совсем не похожи на простые деревянные двери, как у всех остальных сооружений.

Милу взглянула на его рисунок, затем посмотрела в окно и убедилась, что Эг не ошибся. У амбара при мельнице имелись необычные резные двери красного дерева, украшенные орнаментом из перевитых цветущих виноградных лоз, напоминающих те, что были на шкафах-кроватях.

Мурашки побежали по коже на её голове, и, даже не успев осознать этого, Милу уже мчалась к выходу. Ветер свистел в ушах, когда она неслась по неухоженной гравийной дорожке к амбару. Тяжело дыша и дрожа, она потянула за дверную ручку. Петли заскрипели, и её окутала пыль.

Милу ступила внутрь, на рыхлый пол. Она посмотрела вниз и обнаружила красный ковёр. Отмахнувшись от паутины, Милу сделала шаг вперёд и сразу наткнулась на что-то. Стул, обитый бархатом.

Милу моргала, пока глаза не привыкли к полумраку, а потом увидела, что здесь не один такой стул, а целые ряды. Девочка, неуверенно ступая, прошла по узкому проходу между ними и застыла в центре амбара, прямо под огромной зияющей дырой в потолке, сквозь которую лились лучи утреннего солнца. У дальней стены располагалась просторная сцена. Потрёпанный, поеденный молью занавес был задёрнут.

Сердце Милу на мгновение перестало биться, когда она поняла, что открылось её взору.

Это был театр. А за занавесом безошибочно угадывался чей-то силуэт: некто стоял на сцене и протягивал руки к Милу.

«Книга теорий» Милу

Новые улики

• Родители оставили мне карманные часы с выгравированными на них загадочными фразами и координатами. Они спрятали их в тряпичной кошке. Часы привели меня домой, но мамы и папы там не оказалось.

• На главных воротах висел ржавый замок. Знак при входе кто-то испортил, теперь на нём написано, что на мельнице опасно и здесь водятся призраки.

• Тут нет людей, но остались их вещи.

• Одежда, принадлежавшая мужчине (моему отцу), а ещё я обнаружила детские вещи (вероятно, моей сестры).

• Портрет и стихотворение дочери Брэма, Лизель.

• Газеты – все двенадцатилетней давности… тот самый год и месяц, когда корзинку со мной положили на крыше приюта.

Недостающие улики

• Никаких тайных посланий.

• Никаких фотографий.

• Никаких намёков на то, куда все ушли.

• Никаких следов моей матери.

• Никаких следов другого ребёнка (меня).

Возможно, если я решу загадку карманных часов, то узнаю, как найти родителей.

14

Милу бросилась вперёд по узкому проходу и запрыгнула на сцену. Когда она попыталась раздёрнуть ветхие занавеси, те упали вниз, накрыв её с головой. Девочка поспешно выпуталась из ткани.

Перед Милу стояла её копия: носки вытянуты, руки раскинуты в балетной позе.

Девочка с большими немигающими глазами и ярко-розовыми губами.

Девочка из хлопка, подвешенная на ниточках.

Марионетка.

Милу мысленно выбранила себя. Глупо было думать, что здесь может оказаться что-то другое. Или кто-то другой.

Горячие солёные слёзы покатились по щекам и попали в рот.

– Милу! – за её спиной раздался голос Лотты. – О чём ты только думаешь? Тебя могли увидеть… Святая Гауда!

Милу быстро вытерла слёзы и повернулась к остальным. Её друзья восторженно озирались, оглядывая театр.

– Потрясающе! – воскликнул Эг, на ходу поворачиваясь вокруг своей оси прямо в проходе.

Но Сем смотрел прямо на Милу.

– Ты в порядке?

Он перевёл взгляд на балерину-марионетку, и встревоженное выражение на его лице сменилось сочувствующим.

Девочка залилась краской, обогнула марионетку и устремилась в центр затенённой сцены. С одной её стороны была груда деревянных плашек и незаконченных декораций: казалось, что она вот-вот рухнет. С другой же имелась большая лестница, по которой можно было подняться на платформу кукловода. Милу направилась к ней, но остановилась, уши защипало до самых мочек.

В дальнем левом углу сцены лежали одеяла, скомканные и обледеневшие. Уши Милу внезапно пронзило резью, а сердце застучало. Она толкнула одеяла ногой: одно откинулось, но под ним оказались всего лишь какие-то простыни или покрывала.

Милу почесала затылок. Почему-то сейчас интуиция ей совсем не помогала.

– Смотри, – произнёс Сем сдавленным голосом.

Он отодвинул одеяло чуть в сторону, и Милу ахнула. Следы когтей на полу. Точно такие же, как на её корзинке.

– Вдруг я опоздала? – тихо сказала Милу. – И они…

– Если бы они умерли, мельницу бы продали, а их вещи – вынесли, – ответил Сем. – И они бы не оставили тебе карманные часы с координатами.

Милу надеялась, что он прав.

– Всё так… запутанно, – проговорила она. – Я должна узнать, что случилось.

– Понимаю.

– Это место может оказаться очень полезным, – подала голос Лотта, сидевшая на стуле в зале. – Как обидно, что мы не можем остаться. Уверена, я бы сумела вновь запустить мельницу. Представь, Фенна, сколько всего ты бы испекла, если бы мы мололи муку.

Фенна печально улыбнулась.

– Я бы хотел научиться пользоваться швейной машинкой в мастерской, – добавил Сем. – Я всегда о такой мечтал.

– Почему я не обнаружила карманные часы раньше? – мрачно пробурчала Милу. – Может, тогда мой отец ещё был здесь. Несправедливо, что мы наконец-то отыскали дом и не можем тут остаться.

Повисла тишина, в воздухе танцевали пылинки, покрытая инеем марионетка поблёскивала на свету.

– Допустим, что Брэм Поппенмейкер находится здесь, – вдруг выпалил Эг.

Он тоже залез на сцену и теперь кружил вокруг марионетки.

– Но его тут нет, – сказала Лотта.

Эг ухмыльнулся.

– Конечно, но…

– Эгберт! – Лотта в недоумении устремила взгляд на дыру и другие прорехи в потолке. – Твои слова бессмысленнее, чем квадратный сыр.

– О чём ты думаешь, Эг? – спросила Милу, заметив в его глазах знакомый блеск: обычно Эг так смотрел, когда ему в голову приходила очередная оригинальная идея.

Мальчик дёрнул за нитку марионетки, и кукла завибрировала.

– Мы можем сделать отца.

Все изумлённо уставились на него.

– Отца-марионетку, – и улыбка Эга стала мечтательной. – Помните, я нарисовал открытую рану у Милу на лбу, и Лотта чуть в обморок от ужаса не упала?

Лотта фыркнула.

– Она выглядела как настоящая.

– О том я и говорю, – заявил Эг. – Мы создадим убедительную иллюзию.

– Как в тот раз, когда Гассбик… – начал было Сем и умолк.

И вновь наступила тишина. Все пятеро подумали о страшных событиях, случившихся в приюте. Обычная тень показалась Гассбик настолько реальной, что директриса испугалась до смерти.

– Мы сделаем так, что люди подумают, будто Брэм вернулся, да? – уточнила Милу. – И тогда соседи не станут нам досаждать?

– А что насчёт Ротмана? – поинтересовался Сем. – Как считаете, он не станет нас искать? Он лишился дешёвых рабочих, и мы заехали ему по ноге, вряд ли он теперь на седьмом небе от счастья.

– Ротману нужны фальшивые документы, чтобы провести нас через таможню в порту, – ответила Лотта. – Без Гассбик ему их не достать. Он не станет рисковать и не будет болтать про сделку. Полагаю, наша главная забота – это органы опеки. Если они узнают, что мы натворили…

– У них нет причин не верить учётной книге, – перебила её Милу. – Пока наши соседи ни о чём не подозревают, органам опеки незачем кого-то сюда присылать. В любом случае им хватит забот, чтобы найти замену Гассбик. Нам нужно просто убедить здешних людей, что Брэм Поппенмейкер вернулся и взял нас всех к себе.

Лотта открыла было рот, чтобы возразить, но тотчас его закрыла.

– Наверное, это сработает, – вымолвила она наконец. – Пусть виднеется только силуэт за окном… Если кто-то любопытный объявится, мы должны будем сделать всё, чтобы не пустить его на порог мельницы.

– Вот и хорошо. По крайней мере, у меня будет время что-либо разузнать о родителях, – сказала Милу. – Когда они действительно приедут сюда, мы будем в безопасности.

– И нам будет легче придумать новый план, на случай если придётся убраться отсюда, – встрял Эг.

– Нам необходимо покупать еду, – мрачно проворчал Сем. – На мельнице нет припасов, а Фенне перед побегом удалось прихватить только чёрствый хлеб, несколько картофелин и морковку. Здорово, что мы нашли убежище, но от голодной смерти оно нас не спасёт.

– Мы что-нибудь продадим, – предложил Эг. – Хотя бы столовое серебро.

– Нет! – отрезала Милу. – Мы не имеем права продавать то, что нам не принадлежит.

– Мы смастерим что-нибудь и будем торговать на рынке, – оживился Сем. – Марионетки, может быть?

– Тогда мы столкнёмся с двумя проблемами, – рассудительно произнесла Лотта. – Во-первых, мы привлечём к себе излишнее внимание, если будем продавать марионетки Поппенмейкера. Во-вторых, все рынки находятся в городе. Если мы вернёмся в Амстердам, велик риск, что нас узнает кто-нибудь из сирот, которых уже забрали из приюта… или нас заметит кто угодно другой, видевший нас в «Малютке-тюльпане». Посыльный, например.

– Если мы правильно оденемся и прикроем лица шарфами, то ничего подобного не произойдёт, – улыбнулся Сем. – Я мог бы делать обычных кукол на продажу вместо марионеток. У нас есть все подручные материалы. Когда у нас будут средства, мы даже сможем пополнить запасы господина Поппенмейкера.

– Значит, мы остаёмся? – спросила Милу. – Я буду искать родителей, и мы тем временем сможем зарабатывать продажей кукол. Все согласны? Фенна?

Та утвердительно кивнула.

– Чего мы ждём? – встрепенулась Милу, и её исстрадавшееся сердце забилось в радостном предвкушении. – Пойдёмте и сделаем себе отца!

Они прокрались обратно на мельницу, укрываясь за большим деревом, чтобы никто из проезжающих мимо велосипедистов их не заметил, после чего набили голодные желудки остатками чёрствого хлеба, который Фенна стащила с кухни «Малютки-тюльпана».

– Вы больше никаких картин не находили? – неуверенно спросил Эг, державший в руках портрет Брэма, набросанный Лизель.

Милу покачала головой.

– Нет, только этот рисунок. Сем, можешь взять для туловища старые кальсоны моего отца. Эг, бери любые краски, какие тебе понадобятся. Я найду костюм для куклы.

– А мы с Фен снимем с ворот замок, а затем приберёмся в комнатах, – вызвалась Лотта. – Не люблю жить в такой грязи. И я собираюсь разжечь камин. Хочу в конце концов почувствовать, что у меня есть пальцы на ногах.

К тому времени, когда опустились сумерки, в камине уже плясали и трещали языки пламени, кухню заливал янтарный свет очага, а поддельный отец-марионетка был почти готов.

Лотта, весело напевая, положила в камин ещё одно полено и поднесла руки к огню.

– Святая Гауда, это прекрасно, – вздохнула она, пошевелив всеми двенадцатью пальцами. – Вероятно, завтра нам удастся нагреть достаточно воды, чтобы принять ванну.

От жара и восторга по телу Милу забегали мурашки. Она принялась разглядывать произведение Сема и Эга.

– Думаю, лицо в форме картофелины тебе хорошо удалось, Сем, – сказала она. – Эг, глаза, которые ты нарисовал, абсолютно разные. Так и надо.

Отец-марионетка был ростом с Сема, с долговязыми конечностями, сделанными из набитых сеном кальсон. С помощью швейной машинки Брэма мальчик сшил голову из простого отреза хлопковой ткани, а Эг нарисовал на ней лицо. Куклу одели в коричневые шерстяные брюки, зелёную рубашку с пуговицами, фетровую шляпу и чёрный бархатный пиджак.

– Отлично получилось! – воскликнула Милу. – Если не приглядываться, то сойдёт за настоящего.

Лотта подошла и встала рядом. Милу заметила, что глаза у подруги влажные.

– Он замечательный, – прошептала Лотта, взяла руку марионетки и поцеловала. – Приятно с вами познакомиться, папа.

Сем снял марионетку с крюка на стене и усадил на стул в кухне. Остальные встали рядом. Милу забралась на стол и взяла два деревянных креста, от которых к телу куклы тянулись двенадцать верёвочек. Девочка вскинула один крест вверх, и тряпичная рука поднялась.

После пары деликатных манёвров с крестами марионетка поковыряла в носу.

Сем закатил глаза, а Лотта рассмеялась.

– Ты можешь сделать так, чтобы он передвигался? – спросил Эг.

Девочка раскинула руки как заправский кукловод и принялась крутить кресты. Какое-то время папа-марионетка дёргался, будто лихорадочно пытался стряхнуть с себя паука, но в итоге Милу удалось поставить его на ноги.

– Браво! – хихикнул Эг, когда кукла сделала несколько шагов.

Милу улыбнулась.

– Посмотри-ка.

Она ещё немного поколдовала с крестами, после чего движения папы-марионетки стали напоминать некий танец: он размахивал руками над головой и прыгал то на одной ноге, то на другой.

– Где Фенна? – поинтересовался Эг. – Чего она застряла наверху, она должна это увидеть!

Будто в ответ на его слова кто-то громко затопал по лестнице, спускаясь вниз. Фенна в башмаках на деревянной подошве и с каким-то тряпичным свёртком в руках застыла на пороге, разинув рот. Милу повернула папу-марионетку лицом к ней и заставила куклу поднять голову.

– Привет, Фенна, – пробасила Милу и пошевелила крестами, чтобы поддельный папа слегка поклонился. – Я твой отец.

Фенна восхищённо улыбнулась. Свёрток у неё на руках дёрнулся и издал громкий пи-и-и-и-иск!

– Что это? – спросила Лотта.

Опять раздался пи-и-и-и-и-иск! А затем кто-то заухал.

– Пи-и-и-и! Уху-ху!

Фенна развернула ткань. Показалась круглая мордочка цвета пергамента, и два огромных тёмных глаза заморгали на свету.

– Где ты ухитрилась достать сову, Фен? – спросила Милу и слезла со стола, чтобы получше рассмотреть птицу.

Девочка указала наверх, и Милу вспомнила те скрипучие звуки, которые они слышали под потолком мельницы.

– Значит, это были не голуби. Ты сняла совёнка с крыши?

Фенна покачала головой, сделала несколько жестов руками.

– Он упал?

Фенна грустно кивнула, ласково баюкая совёнка.

– Пи-и-и-и! Уху-ху!

Лотта подошла ближе и отогнула ткань.

– Он совсем ещё птенец, – объяснила она. – Наверное, вылупился очень поздно в этом году. И левое крыло у него вроде недоразвито. Уверена, что его бросили. Бедняжка, кажется, он изголодался и всего боится.

– Он сирота? – тихо спросил Эг. – Как мы?

– Эй, совёнок, – проговорила Милу, поглаживая мягкие пёрышки на голове птенца, – думаю, на мельнице хватит места ещё для одного сироты.

Улыбка Фенны озарила кухню, и у Милу слегка дрогнуло сердце.

– Значит, нужно дать ему имя, – сказала Лотта. – Как насчёт Барти?

Фенна сморщила нос. Совёнок щёлкнул клювом.

– Птах? – предложил Эг.

Фенна покачала головой, а совёнок запищал.

– Пискля? – предложила Милу.

Фенна закатила глаза.

– Нет, – заявил Сем с глубокомысленным видом. – Ему нужно имя, которое ему подходит…

Вновь раздался пи-и-и-иск!

– ПИ-И-И-И!

Все, кроме Фенны, зажали пальцами уши.

– Может, назовём его Шумным? – сказал Эг.

– ПИ-И-И-И!

Сем заулыбался широкой кривоватой улыбкой.

– Помните, как Гассбик решила, что от нас будет легче избавиться, если мы научимся играть на музыкальных инструментах?

– ПИ-И-И-И!

Улыбка Сема стала шире, когда остальные закивали.

– Его писк похож на звуки, которые получались у Милу на скрипке.

– Это были не звуки, а Моцарт, – набычилась Милу.

– ПИ-И-И-И!

– Давайте назовём его Моцартом? – спросил Сем у Фенны, глаза у него поблёскивали, когда он перевёл взгляд на птенца.

Совёнок повернул головку на сто восемьдесят градусов, чтобы посмотреть на мальчика, и издал тихий мелодичный щебет. С губ Фенны сорвался смешок: хриплая трель, разнёсшаяся по кухне.

Ребята уставились на Фенну, которая прижала ладонь ко рту, её щёки заалели, по яркости теперь не уступая рыжим волосам. У Милу ком встал в горле.

– Моцарту нужно гнездо, – в конце концов вымолвила Лотта. – Почему бы нам не устроить его на книжном шкафу?

Фенна ласково прижала птенца к груди и потёрлась о его оперение носом. Затем подняла голову и кивнула, лучезарно улыбаясь.

Ком в горле Милу стал разрастаться, когда новая неприятная мысль пришла к ней на ум. Если ей не удастся найти родителей, а их вернут обратно в «Малютку-тюльпан», вероятно, она больше никогда не увидит такой улыбки Фенны и не услышит её смех.

«Книга теорий» Милу

Кукольный театр

Наблюдения

• Амбар при мельнице частично переделан в театр.

• Дыра в крыше, порванная обивка сидений, ветхий занавес.

• Марионетка, свисающая с платформы кукловода.

• Строительные материалы и театральные реквизиты, сваленные на сцене.

• Куча одеял в левом углу сцены.

Следы когтей на полу рядом с одеялами. Такие же, как на моей корзинке в форме гроба.

Эти отметины оставил оборотень?

Случилось что-то ужасное?

Моя семья ещё жива?

15

Скудно поужинав картофельной похлёбкой, дети расселись у огня в гостиной. Папа-марионетка сидел в кресле-качалке, закинув ногу на ногу, на хлопковом носу красовалась пара тонких проволочных очков.

– Подкинь ещё дров в огонь, Сем, будь добр, – говорила Лотта низким голосом, дёргая ниточки, крепившиеся к голове папы-марионетки, чтобы тот кивал в сторону камина. – Милу, дорогая, убери тарелки, пожалуйста.

– Конечно, папа, – хихикнула Милу.

Фенна усмехнулась, сняла фартук и повесила его на крючок, торчавший из стены. Она соорудила на шкафу гнездо из кукольной набивки, а теперь полезла туда, чтобы положить совёнку горсть червей, которых накопала возле амбара. Устроившись в большом кресле вместе с папой-марионеткой, Милу, как ни старалась, не могла перестать улыбаться. Она думала, что сегодня – самый замечательный вечер в её жизни.

Ни Гассбик.

Ни дрожи.

Ни страха.

Сем расправил на окне тонкую хлопковую занавеску, скрыв кресло-качалку, папу-марионетку, камин и всех остальных.

– Сработало! – восторженно воскликнул Эг, который стоял снаружи.

Через минуту он, сияя, вернулся в гостиную.

– Я видел только ваши силуэты! А он выглядит как настоящий человек.

Это была идея Милу: повесить везде на окнах тонкие занавески, а ещё одну – на шкаф-кровать, куда они положат поддельного отца, на случай если кто-нибудь заявится на мельницу. Любой сосед, усомнившийся в том, что Брэм Поппенмейкер вернулся, увидит явные доказательства: дым, вьющийся из трубы, и свет, льющийся из окон первого этажа. Если подойдёт ближе, то обнаружит семью из шести человек, которые собрались у камина, чтобы послушать сказку на ночь. В семьях так заведено по вечерам. Милу в этом не сомневалась.

– Замечательно, – подытожила она. – Настало время папе рассказать нам новую историю.

– Ох! – откликнулась Лотта, изучающая содержимое книжного шкафа. – Насчёт историй… я нашла две книжки, которые мы могли бы почитать сегодня.

Она уронила Милу на колени объёмистый том.

– «Чахотка. Медицинский справочник»?[12] Не уверена, что это лучшее чтение на ночь.

– Пф… ну и ладно, тогда позже сама почитаю, – ответила Лотта.

Она забрала у Милу толстый том и вручила подруге маленькую книжицу в кожаном переплёте. Её глаза поблёскивали.

– Тебе понравится.

– Что это? – спросила Милу.

Лотта улыбнулась.

– Открой и увидишь.

Милу так и поступила, и мурашки побежали у неё по коже. На бумаге карандашом было нарисовано дерево, напоминающее то, что росло неподалёку от мельницы, у дома с медной крышей, только с ещё более кривым стволом. Верхние ветви сплелись в две диагональные неровные надписи.

Милу провела пальцами по странице. Её сестра сочиняла истории, как и она сама.

– В шкафу есть другие её рассказы, – сообщила Лотта. – Только они все романтичные, кроме этих. Кажется, вы с сестрой одновременно похожи и совсем не похожи.

На следующей странице была всего одна строчка – посвящение, которое написала Лизель.

«Тибальту»

Милу сглотнула. Кто такой Тибальт?

Кем бы он ни был, он знал её сестру. Знал, как она выглядит. Слышал её смех, может, даже был в курсе, что с ней приключилось. Милу невольно почувствовала укол ревности: ведь Лизель посвятила историю ему, а не ей.

Сем и Фенна уселись на полу на подушках, а Эг забрался во второе кресло-качалку.

– Милу прочитает нам рассказ, – радостно объявила Лотта. – Правда, Милу?

Девочка смогла лишь кивнуть. Она принялась теребить пальцами страницу, прежде чем её перевернуть, а потом дрожащим голосом начала читать:

– «Кошмары приходят, когда наступает темнота. От них не спрятаться. Стоит им только один раз вонзить в тебя когти, испробовать твою душу и вкусить твой страх, как они всегда будут знать, где тебя найти.

Мой собственный кошмар терзал меня много недель.

Я лежу в кровати и не сплю, зная, что они ждут. Конечно, все мои попытки не заснуть тщетны. Я погружаюсь в блёклый туман сна и не успеваю понять, что мои глаза закрылись. Стены комнаты исчезают, на их месте теперь бесконечная тьма. Тепло утекает, и я дрожу от холода. Гром гремит, раздаётся треск молнии, в тёмном беззвёздном небе рождается бледная луна.

Я нахожусь в тундре. Трава здесь ссохшаяся, мёртвая. Тоскливый пейзаж тянется до самого горизонта во всех направлениях, озаряемый лишь бледной луной. Я понимаю, что прижимаю что-то к груди, и, опустив взгляд, вижу ржавую железную клетку: внутри находится моё собственное бьющееся сердце.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Тени обвиваются вокруг ног, пульсируя в такт. Щупальца тянутся к моей клетке с сердцем, и я отмахиваюсь от них. Что-то грохочет, сотрясая землю.

Вдалеке высокое кривое дерево растёт из чахлой земли. Его ветви тянутся вверх и в стороны, точно щупальца, и мне приходится прищуриться, чтобы увидеть верхушку. Я крепче прижимаю к себе клетку с сердцем, когда внезапно дерево изменяется.

Дерево ночи чудовищно: ветви у него – из костей, а вместо листьев – когти. Но я сразу устремляюсь к нему, так происходит каждый раз, когда я оказываюсь здесь. Я больше не контролирую конечности, ими управляют тени. Как всегда, я останавливаюсь, сделав сто семьдесят пять шагов, совсем близко от массивного ствола.

На заскорузлой коре вырезаны лица: какие-то мне знакомы только смутно, другие принадлежат самым любимым людям. Все, кроме одного, разумеется.

– Оставьте меня в покое! – кричу я теням, Дереву ночи, лицам.

– Ты уже не можешь прятаться, Теодора, – говорят лица единым жутким голосом. – Карнавал ждёт, и ты должна явиться.

– Нет.

– Теодора.

Я замираю при звуке собственного имени, которое сейчас произнесено так ласково, но я знаю: надвигается нечто плохое.

Рядом со мной появляется мальчик. У него заострённые уши, мочки покрыты коричневым мехом. Его глаза жёлтые, а лицо напоминает вытянутую морду. Когда он улыбается, я мельком вижу его кинжально-острые зубы.

– Оборотень! – ревут лица на стволе.

Я крепче прижимаю к груди клетку с сердцем и качаю головой. Лицо ребёнка становится обычным, человеческим, и он снова улыбается – наполовину по-мальчишечьи, наполовину по-волчьи, – но в целом улыбка знакомая и ободряющая.

– Хендрик, – шепчу я, а тени скользят всё выше по моим ногам. – Пожалуйста, помоги мне.

Как только его рука сжимает моё плечо, хватка теней слабеет и могу от них отбиться. Надежда расцветает во мне, и вскоре клетка с сердцем оказывается оплетённой яркими цветущими лозами. Я вместе с Хендриком отворачиваюсь от Дерева ночи. Мы бежим.

Внезапно мы попадаем на тропу из могильных плит. Дерево ночи исчезло, и вокруг нет ничего, лишь обширная тёмная пустошь, Хендрик, я и моё бьющееся сердце.

Я считаю наши шаги. Каждую ночь мы делаем на два шага больше. Накануне мы прошли шестьсот шестьдесят три шага. Сердце в клетке бьётся всё быстрее. На шестьсот шестьдесят пятом шаге мы останавливаемся. Я моргаю, пока туман перед глазами не рассеивается, пульс дробно стучит в ушах.

Возле нас возникают ворота. Гигантские железные прутья решётки выкрашены в чёрный, кончики – в ярко-золотой. За решёткой я вижу чудовищ. Они танцуют, поют, зовут меня по имени. Челюсти, зубы, когти, рыла, морды… Я вижу столько монстров, они все будто сливаются в одно ужасное создание. Играет музыка, но она совсем не похожа ни на одну мелодию, которую я слыхала раньше. Звуки разбиваются друг о друга, словно каждая нота борется за то, чтобы быть услышанной. Скрипки визжат, барабаны гремят, флейты стонут в агонии. Тени выплёскиваются наружу и вновь обвиваются вокруг моих ног. Я хочу зажать уши, но не могу.

Я хочу убежать, но не могу.

В этот момент я обычно просыпаюсь, тяжело дыша и отмахиваясь от невидимых чудовищ, но сегодня ночью понимаю, что тени меня не отпустят. Сейчас всё будет иначе.

– Время пришло! – зовут кошмары.

Хендрик хватает меня за локоть, пытается увести, но тени вцепляются в меня крепче и тащат к воротам. Появляются всё новые, тянутся к клетке с сердцем, и я понимаю, что мне остаётся только одно.

Я поднимаю взгляд на ворота и позволяю страхам захлестнуть себя. Затем высвобождаюсь из хватки Хендрика и отдаю ему клетку с сердцем, улыбнувшись самой храброй улыбкой, на какую способна. Он смотрит недоумённо и испуганно. Мы не успеваем ничего сказать, а ветер уже налетает на меня, отрывает от земли, толкает вперёд, прочь от мальчика, прочь от моего собственного живого сердца.

Я прохожу через ворота и…»

В камине громко треснул уголёк. Друзья Милу вздрогнули и заморгали.

– И?.. – нетерпеливо спросила Лотта. – Она проходит через ворота, а потом?

Милу перевернула страницу, но на другой стороне листа ничего не было.

– Конца нет, – и она пролистала оставшиеся страницы. – Вообще больше в книжке ничего нет.

– Что? – возмутился Эг. – Но должен же быть конец!

– Хорошенькое дело – не закончить историю, – хмыкнул Сем. – Раз уж начинаешь писать рассказ, разве так трудно сочинить финал?

– Всё в порядке, – произнесла Милу. – Я просто придумаю свой коне…

На мгновение её уши закололо, и тотчас все услышали, как задребезжало оконное стекло.

Милу вскочила, захлопнув книжку. Все пятеро выглянули из-за занавески. Мимо окна промелькнула тень. Человеческая тень.

– Кто там? – ахнула Лотта.

Сем взял подсвечник, широкими шагами пересёк комнату, выбежал в коридор и распахнул входную дверь. Милу бросилась за ним. Они вышли в морозную ночь, снег кружился и падал нежными крохотными комочками. Повсюду царила темнота, а над головами у детей висел плотный туман, поглощавший лунный свет.

Сем поднёс мерцающую свечу к припорошенной снегом земле.

Следы, начинавшиеся под окном, тянулись к гравийной дорожке, которая вела к амбару. Милу пошла туда, потащив Сема за собой. Следы повернули, но не к воротам: похоже, кто-то направился к одному из мелких каналов за мельницей.

– Кто здесь? – крикнула Милу. – Покажись!

Единственным ответом был свистящий вой ветра.

Милу нагнулась, чтобы получше изучить следы. В «Малютке-тюльпане» она оттёрла с пола вестибюля достаточно отметин от ботинок и башмаков с деревянными подошвами, чтобы понять, кто во что обут.

Следы закруглялись спереди, а пятка оказалась тяжёлой и широкой: эти признаки явно указывали на мужскую обувь.

Но следы были маленькие. Может, их оставил мальчик?

– Покажись! – опять крикнула Милу, дрожа от страха и злости.

Что мальчик успел увидеть? Сколько времени он стоял снаружи, наблюдая за ними? Он спрятался уже после того, как Сем повесил занавеску, чтобы скрыть папу-марионетку? Или до?..

Милу не ожидала, что кто-то будет подглядывать. Знак на воротах советовал людям остерегаться мельницы, а замок предупреждал, что надо держаться подальше. Но, судя по всему, как минимум один сосед оказался достаточно дерзким, чтобы подобраться к самому окну, и этого может быть достаточно, чтобы разрушить всё.

– Давай вернёмся внутрь, – предложил Сем.

Милу хотела пойти по следу.

– Но…

– Кто бы это ни был, – сказал Сем, увлекая её к мельнице, – его тут уже нет.

«Книга теорий» Милу

Лизель Поппенмейкер

• Она придумывает истории, как и я.

• Она сочиняет стихотворение для нашего отца.

• Она пишет рассказы для друзей.

• Она носит слишком вычурные передники.

• Сейчас ей тридцать лет.

• Ей повезло, что она выросла здесь.

Возможно, Лизель вышла замуж и уехала отсюда. Однажды мои родители решили навестить дочь и её новую семью и не вернулись… за двенадцатилетний промежуток времени.

Или же Лизель стала сочинять оперы для какого-нибудь итальянского театра. Вероятно, мои родители поехали к ней в Италию и не вернулись… за двенадцатилетний промежуток времени.

Такого быть не может.

Ничего подобного просто быть не может.

Где они?

16

Наступило утро, но солнечный свет не разогнал уныние. Польдер светился, сверкая инеем, главный канал сиял, точно длинная бриллиантовая лента. Но Милу ощущала себя так, словно весь мир сер и безрадостен. Она по-прежнему с тревогой думала о вчерашнем мальчике-шпионе, а тот факт, что она ни на йоту не приблизилась к решению тайны исчезновения семьи, печалил её. Решив, что спать уже не имеет смысла, она вылезла из кровати и на цыпочках прокралась в гостиную, чтобы свернуться калачиком рядом с папой-марионеткой, на коленях которого лежала раскрытая «Книга теорий». Моцарт по кривой спирали слетел с насеста на шкафу, чтобы лучше её видеть.

– Ох, Моцарт, – прошептала Милу, когда птенец уставился на неё с подлокотника кресла, – сомневаюсь, что ты хочешь поделиться какими-нибудь мудрыми мыслями, которые помогли бы отыскать мою семью.

Моцарт моргнул. Милу вздохнула и привстала, чтобы почесать совёнку голову.

– Пи-и-и-и!

Моцарт щёлкнул клювом, но Милу вовремя успела отдёрнуть пальцы. В дверях появилось одеяло с ногами и растрёпанной головой.

– Доброе утро, Милу, доброе утро, папа, – прошептала Лотта и поцеловала марионетку в лоб, а из-под одеяла показалась шестипалая рука и потянулась к Моцарту. – Привет, Моцарт.

– Пи-и-и-и!

А потом раздался новый щелчок клювом.

Рука Лотты спряталась в одеяле.

– Думаю, он проголодался, – сказала Милу, закрыв «Книгу теорий», чтобы подруга не узнала, что расследование зашло в тупик.

– Ему нужно больше мяса. Кто знает, где мы найдём еду для Моцарта. Если так пойдёт дальше, скоро мы все червяками питаться будем.

– Завтра у Сема будут готовы куклы. Мы отправимся в Амстердам. Может, нам удастся купить мяса.

Животы у обеих заурчали в унисон.

Лотта поплелась к окну и посмотрела в него сквозь занавеску.

– Сколько их? – спросила Милу.

Лотта подняла руку.

– Шесть! – простонала Милу. – Ох уж эти фермерши! Им что, делать больше нечего, кроме как стоять и пялиться?

Она направилась к подруге. У ворот сгрудились местные женщины. Они сдвинули друг к дружке головы в чепцах, шляпках и платках. Несколько детей катались на коньках туда-сюда по каналу, не выпуская из виду мельницу. Чуть дальше, на обочине дороги, двое мужчин остановились, чтобы починить велосипеды, но Милу подумала, что для этого вовсе не обязательно поедать взглядом мельницу.

Она предполагала, что люди заинтересуются, если мельница снова станет обитаемой, но не ожидала, что они станут глазеть в открытую.

– Нам надо что-то предпринять, – наконец произнесла она.

– Что именно? – поинтересовалась Лотта.

– Что-то нормальное.

– Нормальное?

– Да. Нормальные семьи не прячутся за занавесками. Мы выделяемся.

– А что нормально? Торчать у чужих ворот и сплетничать?

Они наблюдали за женщинами у ворот, которые делали вид, что болтают, но постоянно стреляли взглядами в сторону мельницы, – несомненно, надеялись первыми пустить слух о возвращении Брэма Поппенмейкера.

– Сплетни! – решила Милу. – Точно!

Местные могут знать нечто важное, то, что ей пригодится.

– У меня есть идея, – радостно возвестила она.

Милу распахнула дверь, которая вела из кукольной мастерской на высокий балкон, огибавший мельницу по периметру. Свистел морозный ветер, а прямо перед девочкой стонали и скрипели пустые остовы. Она посмотрела вниз и обнаружила, что фермерши до сих пор таращатся на окна первого этажа.

– Быстрее, – шепнула Милу, обращаясь к остальным. – Сейчас.

Фенна и Лотта вытащили кресло-качалку поддельного отца. Марионетку они успели одеть в плотное пальто, шляпу, перчатки и шарф, который почти целиком скрывал хлопковое лицо. Они усадили куклу у стены, под окном, а Эг укрыл её ноги одеялом.

Милу тихонько протянула нити марионетки через верхнюю форточку, где их схватил Сем.

– Ох, папа! – закричала Милу, метнув быстрый взгляд на зрителей, которые вздрогнули при звуке её голоса. – Разве не чудесное сегодня утро? А вот и наши соседи! Почему ты им не машешь?

Фермерши уставились вверх. Папа-марионетка поднял руку и помахал. Женщины настороженно помахали в ответ. Конькобежцы на главном канале замерли.

– Сейчас ты можешь посмотреть, как мы катаемся, – продолжала Милу, её голос громко разносился над польдером. – Свежий воздух будет тебе очень полезен.

Папа-марионетка кивнул, и девочка повторила его жест для Сема, лицо которого чуть-чуть высовывалось из-за занавески. А потом Милу, Фенна, Лотта и Эг направились на первый этаж. В гардеробе Милу нашла три пары коньков.

Это были не коньки-ботинки, которые Милу видела в Амстердаме: они напоминали простые коньковые лезвия, привязанные к обувным подошвам.

Когда ребята вышли наружу, сплетницы поспешили ретироваться, а мужчины оседлали велосипеды и уехали прочь. Милу нахмурилась. По крайней мере, трое детей на льду никуда не убежали. Она понадеялась, что они знают достаточно сплетен, чтобы помочь ей.

– Вы не против, если я не буду кататься? – спросил Эг, когда они добрались до главного канала. На плече у него болталось ведро из-под угля. – Я целое утро сидел взаперти и хочу зарисовать местность.

Он сел на берег и развернул кусок пергамента. Девочки двинулись дальше, чувствуя себя неустойчиво на коньках. Дети на льду поглядывали на них, но не пытались приблизиться. Подстёгиваемая ненавязчивой щекоткой в ушах, Милу глубоко вдохнула и спрыгнула вниз, взмахнув руками для равновесия.

Коньки приземлились на прочный лёд, и импульс от столкновения подтолкнул её вперёд.

Вперёд.

И вперёд.

И вперёд.

Было одновременно страшно и весело, как будто она стала марионеткой, которую тянули за невидимые ниточки. Но вместе с её криком угас импульс.

Остальные по-прежнему стояли на краю канала, неотрывно глядя на неё. Милу сделала ещё шаг и пошатнулась. Правая нога поехала в одну сторону, мир перевернулся, и замёрзший канал подскочил, чтобы ударить её в спину. Из лёгких выбили весь воздух, и несколько долгих секунд Милу лежала на льду, задыхаясь.

– Какой интересный приём, – фыркнула Лотта: её лицо закрыло небо, когда она наклонилась к Милу.

Рядом с Лоттой показалась Фенна. Вдвоём они подняли подругу на ноги. Девочка оглянулась на катающихся зрителей. Все они сгрудились неподалёку и пялились на неё, хихикая в варежки.

– Это невозможно! – возмутилась Милу. – На коньках я только сильнее скольжу.

– Ничего невозможного в этом нет, глупая. Не нужно бросать своё тело вперёд. Ты же не тряпичная кукла. Кстати, ты – просто живой пример того, как не надо делать. Смотри, – и Лотта отпустила Милу, а затем объехала её и Фенну, перебирая ногами и раскинув руки. – Держи спину прямо и немного наклонись. Найди центр тяжести, тогда сможешь сохранить равновесие и не падать.

Милу заморгала.

– Ты из всего можешь сделать научную лекцию, да?

– Ага. Потому что наука есть абсолютно во всём.

Девочки взялись за руки, Милу оказалась в центре.

– Готова? – спросила Лотта.

Милу застонала, но кивнула. И они заскользили по льду, синхронно перебирая ногами. Внезапно Лотта отпустила Милу и подтолкнула её.

– А-а-а! – девочка по инерции замолотила руками по воздуху.

– Не паникуй! – крикнула подруга.

Милу выпрямила спину и вытянула руки в стороны для равновесия. Ухмыльнувшись, она оглянулась. Другие дети снова катались, но теперь ближе к берегу.

– Я хочу с ними поговорить, – заявила Милу.

Лотта кивнула и вместе с Фенной грациозно покатила дальше. У Милу защипало уши. Если она будет не слишком осторожна, то хитрость раскроется. Чувствуя себя намного устойчивее на коньках, Милу направилась к деревенским ребятам.

Она увидела двух девочек примерно её возраста и мальчика, наверное, на пару лет младше. Одна девчушка оказалась низенькой и темноволосой, а другая – почти такого же роста, как Сем, с волосами цвета мёда. Мальчик выглядел миниатюрной копией Милу, он мог бы сойти за её брата.

Стоило всем троим увидеть, что Милу едет к ним, как они замерли.

– Goedemorgen, – беззаботно поздоровалась она. – Я – Милу Поппенмейкер. Буду рада с вами познакомиться. А там мои сёстры, Фенна и Лотта.

– Я – Санна, – представилась девочка с медовыми волосами, свысока воззрившись на Милу. – Вон мой брат, Арно, а это моя подруга, Кати. Не очень-то похоже, что вы сёстры.

– Нас удочерили.

– Значит, господин Поппенмейкер действительно вернулся? – нервно спросил Арно.

– Конечно, – ответила Милу. – Сейчас он как раз смотрит на нас!

Она махнула рукой папе-марионетке, который незамедлительно помахал в ответ.

Последовала долгая пауза, во время которой дети посмотрели на поддельного отца Милу, а потом переглянулись между собой.

– Но моя мама сказала, что Поппенмейкеров нет в живых, – заметила Кати. – Они умерли от Белой чумы, а их кости до сих пор покоятся в их постелях. Мой брат клянётся, что по ночам он слышит, как стонут их призраки.

Милу натянуто улыбнулась.

– Очевидно, твоя мама ошиблась.

Если это единственный слух, который до них дошёл, то ничего полезного Милу не добьётся.

– А вот и нет! – произнёс Арно. – Моя мама говорит, что у господина Поппенмейкера были проблемы с законом. А отец помнит, как давным-давно его экипаж уехал в ночи. Это было в декабре, при полной луне, и он хорошо разглядел лицо господина Поппенмейкера. Тот казался ужасно несчастным. Он и теперь скрывается от властей. И Лизель тоже. Все в курсе.

Милу ощутила предупредительное покалывание в ушах, но было уже поздно.

– Вы ничего не знаете, – выплюнула она.

Мальчик вздрогнул. Санна притянула брата к себе и разъярённо уставилась на Милу.

– Нам известно, что Лизель Поппенмейкер была приветливой красивой блондинкой, – процедила Санна, смерив Милу оценивающим взглядом с головы до пят и скептически улыбаясь. – Именно она связалась с плохими людьми и не дала моему отцу подстрелить ту огромную чудовищную собаку, которая терроризировала нашу округу долгие годы. Поэтому здесь стало гораздо уютнее после отъезда Поппенмейкеров, понятно? Но это не вполне нормально, когда отец и дочь просто исчезают в ночи.

Милу сглотнула, её уши горели огнём.

– Единственное, чего мы не знаем, – продолжала Санна, – так это то, где они были все эти годы… и почему господин Поппенмейкер каждый раз отказывался продать мельницу достойным труженикам, таким как мои родители. В любом случае случилось что-то подозрительное.

Милу сделала вдох, чтобы успокоиться: голова кружилась от злости, замешательства и тысячи вопросов. Вопросов, которые она не могла задать, не возбудив подозрений.

– Что тут особенного? – с деланой улыбкой выдавила Милу. – Просто он вместе с моей сестрой решил посмотреть мир. Лизель, конечно, ещё путешествует. Наверняка она покоряет какой-нибудь древний итальянский вулкан.

Санна скорчила гримасу.

– А мой отец, – добавила Милу, вложив в это слово весь свой напор, – решил приютить у себя несколько сирот из города. И он вернулся домой, чтобы обеспечить нам лучшую жизнь. Вот так мы здесь и оказались. А больше вам ничего не следует знать.

Милу и Санна буравили друг друга взглядами, остальные встревоженно посматривали на них. Девочки прекратили поединок, только когда Лотта и Фенна подъехали к ним.

– Приятно познакомиться, – вымолвила Лотта и протянула Санне руку.

Арно и Кати ахнули при виде пальцев Лотты. Санна отпрянула. А потом все трое уставились на Фенну.

Она, к удивлению Милу, спокойно и твёрдо выдержала взгляд Санны, но даже не улыбнулась.

– А это кто? – спросил Арно.

Милу обернулась и заметила Эга, стоящего неподалёку от них на берегу канала. Его лицо высунулось из-за листа пергамента, и он украдкой ухмылялся.

Местные ребятишки вытаращили глаза. Милу почти услышала, как у них скрипнули отпавшие челюсти.

– И где Брэм Поппенмейкер нашёл такого ребёнка? – воскликнула Санна, не удосужившись понизить голос. – Очевидно, он не из Нидерландов.

Ухмылка Эга испарилась, он снова спрятался за пергаментом. Милу вспыхнула от гнева.

– Это наш брат Эг, он картограф, – с гордостью произнесла она, расправив плечи. – Сем, наш второй брат, сейчас дома и мастерит кукол.

Санна сузила глаза.

– Думаю, вполне логично, что такой странный человек, как господин Поппенмейкер, взял к себе целый цирк уродов, – сказала она, схватила брата за руку и отвернулась от Милу. – Нам пора, Арно, пойдём и покатаемся по каналу.

– Эй! – крикнула Милу, не обратив внимания на внезапное щекотание в ушах.

Она подъехала к берегу, взяла горсть снега и слепила шарик.

– Милу, не надо, – прошептала Лотта.

Санна оглянулась.

– Что?..

Снежок попал ей прямо в лицо. Санна принялась счищать снег, отплёвываясь и хватая ртом воздух. Она смотрела на Милу со смесью удивления и ярости.

У Милу горели уши, но она не сожалела о содеянном. Она никому не позволит так говорить о своих друзьях.

Никто не проронил ни слова. Внезапно Арно хихикнул, и снежок врезался Кати в подбородок, а другой прилетел в грудь Лотте.

Мгновением позже воздух огласили радостные вопли. Повсюду теперь летали снежки, попадавшие в плечи, головы и ноги. Милу застыла как вкопанная, даже когда Санна рассмеялась и стала бросаться снегом в ребят: гнев всё равно крепко сковывал её. Что-то холодное и твёрдое ударило её по щеке.

– Эй!..

Неожиданно девочка поняла, что во рту у неё – снег, а не слова. Она принялась откашливаться и отплёвываться, а потом увидела улыбающуюся Фенну.

Милу опять сгребла с берега горсть снега и швырнула его Фенне в голову, но та вовремя пригнулась. Снежок пролетел дальше и угодил в лоб Лотте.

– Ой! – вырвалось у Милу.

Подруга бросилась к ней с маниакальной улыбкой. Милу в панике замахала руками и попыталась убежать. Ей удалось сделать лишь три отчаянных шага, после чего ноги разъехались. Она полетела вперёд и покатилась по льду на животе, ей казалось, она ехала бесконечно долго, а снежинки летели ей в лицо.

Вперёд.

И вперёд.

И вперёд.

И вперёд.

Её восторженный писк прервался, когда она врезалась в два фонарных столба, стоящих рядом друг с другом.

– Уф!

Насколько Милу было известно, фонарные столбы обычно не ставят посреди каналов. Глаза запорошило снегом и льдинками, поэтому она протянула руку и ахнула, когда поняла, что столбы тёплые и даже носят брюки.

Сморгнув снежинки с ресниц, она обнаружила себя лежащей возле ног какого-то человека. Силуэт казался чёрным на фоне яркого зимнего солнца. Взгляд Милу охватил длинные фонарные конечности, пальто и фуражку. Собственная шапка девочки слетела на лёд, поэтому она опустила глаза, чтобы найти её, и только тогда заметила, во что обут незнакомец: мужские ботинки, маленькие, с круглыми носами и широкими пятками. Сердце так и подскочило.

Вчерашний шпион.

17

Чёрная фигура нависла над ней. Кое-как поднявшись, Милу обратила внимание на серебряные пуговицы на пальто военного покроя и на широкий пояс с прочно закреплённой на нём дубинкой. «Мундир», – с ужасом догадалась Милу.

– Простите, пожалуйста… э-э-э… господин, – выпалила она и пошатнулась на коньках.

– Я не господин, – ответил человек суровым, но определённо женским голосом.

– Ой, goedemorgen, госпожа, – уши Милу беспрестанно покалывало. – Простите, пожалуйста, что на вас налетела.

Милу снова посмотрела на ботинки женщины. Она не могла быть уверена на сто процентов, но обувь в точности совпадала со следами, которые она видела возле мельницы.

– Ты произвела на меня незабываемое впечатление и напоминала танцующего осьминога, – произнесла женщина в мундире. – Я никогда не видывала ничего подобного.

Милу потёрла уши. Моргнув, она посмотрела на женщину, которая непринуждённо разглядывала её. Она была не старая, наверное, ей только-только перевалило за тридцать, но в уголках глаз залегли морщинки, а в центре светло-каштановой чёлки белела тонкая седая прядь. На шее у неё висел крупный золотой медальон, а на согнутой левой руке – плетёная корзина с опущенной двойной крышкой.

Женщина высоко вскинула бровь, и Милу вдруг поняла, что таращится на незнакомку довольно бесцеремонным образом. Опомнившись, она протянула руку.

– Меня зовут Милу Поппенмейкер. Приятно познакомиться.

Бровь женщины дрогнула. Рука, затянутая в мягкую чёрную кожу, крепко и сильно тряхнула руку Милу. Но девочка всё равно не могла отвести взгляд от формы.

– Эдда Финкельштейн, – представилась женщина, в знак приветствия приподняв козырёк. – Здешняя управляющая польдером. Уверена, твой отец упоминал обо мне.

Управляющая польдером. Это кто-то вроде офицера полиции?

Милу сглотнула, чтобы успокоить завязавшиеся клубком нервы, и улыбнулась ещё шире.

– Конечно, он упоминал о вас, – сказала она, мозг её скрипел, как сломанные часы. – Он столько замечательного говорил о вас, госпожа Франкенштейн.

Бровь женщины взметнулась выше.

– Моя фамилия Финкельштейн. Итак, ты – Милу Поппенмейкер, – бодрым голосом заявила Эдда.

Милу сразу поняла, что сейчас её начнут расспрашивать дальше. Она это видела по бровям женщины, точнее, по её одной и весьма любопытной брови.

– Где же неуловимый Брэм Поппенмейкер прятался долгие годы? Мне не терпится услышать всю историю от начала и до конца.

Милу открыла рот, чтобы наплести Эдде невероятную, но убедительную сказку, когда её ноздри вдруг защекотал тёплый травяной запах. Громкое урчание раздалось из-под пуговиц у неё на животе. Низкое, рокочущее урчание, издать которое может самый голодный из желудков.

Вторая бровь Эдды поползла вверх.

Милу почувствовала, как горят щёки.

– Простите меня, – пробормотала она, под всё не затихающее урчание желудка. – Боюсь, мы так хотели покататься на коньках, что совсем забыли про завтрак.

Желудок издал финальный звучный аккорд и умолк. Травяной запах никуда не делся, и у Милу невыносимо закружилась голова.

Управляющая прищурилась.

– Милу, твоё лицо мне как будто слегка знакомо. Мы раньше не встречались?

«Да, – хотелось рявкнуть Милу, – вы шпионили за нами накануне. Вот в этом-то всё и дело».

Но она лишь лучезарно улыбнулась и произнесла:

– Я – младшая дочь Брэма. Несомненно, поэтому я выгляжу знакомо.

– Ясно, – кивнула Эдда, и её любопытная бровь взметнулась ещё выше. – А остальные четверо, они тоже давно потерянные и нашедшиеся отпрыски господина Поппенмейкера?

Четверо. Она знает, сколько их. Наверняка она шпионка. У Милу опять защекотало уши.

– Это мои лучшие друзья, – ответила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я попросила отца взять их к себе.

Девочка понадеялась, что ей удалось изобразить и удержать на лице уверенное выражение, а Эдда Финкельштейн метнула на мельницу заинтересованный взгляд. Милу глубоко дышала носом, чтобы успокоиться. Если управляющая польдером видела, как они возились с папой-марионеткой, значит, она сейчас их всех арестует?

– А где… э-э-э… где Лизель? – спросила Эдда, и её улыбка стала чуть натянутой.

– Путешествует, – пожала плечами Милу. – С подругой. Она любит приключения.

– Да, разумеется, – улыбка Эдды совсем увяла, а рука в перчатке метнулась к медальону на шее, но тотчас упала.

Милу сделала очередной глубокий вдох: густой и тёплый аромат до сих пор висел в воздухе.

– А почему вы одеты как полицейский?

Милу вздрогнула. Она не слышала, как Лотта подъехала к ним. Девочка быстро оглянулась и заметила, что Эг и Фенна идут в сторону мельницы. Папа-марионетка наблюдал за ними с балкона, его голова очень правдоподобно наклонилась.

– На самом деле я одета как управляющая польдером, – объяснила Эдда, скопировав пытливое выражение на физиономии Лотты.

– Но вы женщина.

– Верно.

– Не может быть. Женщинам запрещено занимать такую должность.

– Это маловероятно, – уточнила Эдда. – Но шанс есть.

– Как вы их убедили? Вы когда-то были солдатом? Вы?..

– Это Лотта, – перебила Милу. – Лотта Поппенмейкер.

– Ты очень любопытная, Лотта Поппенмейкер. Кстати, у тебя машинное масло на щеке? И жилетка поверх платья?

– А вы тоже любопытная, – Лотта скрестила руки, но Милу заметила восторженный блеск в её глазах. – И задали свои вопросы, чтобы не отвечать на мои.

Эдда усмехнулась.

– Полагаю, сегодня в воздухе витает много вопросов, – и она похлопала ладонью по корзинке. – Я приготовила кое-какую еду, чтобы поздравить вас с возвращением. Может, мы посидим в тепле? Ваш отец сможет подробно рассказать мне о ваших необычайных похождениях.

Эдда обогнула Милу.

– На таком холоде горячая еда быстро остынет.

Эдда чрезвычайно быстро передвигалась на своих весьма длинных ногах. Она была уже на полпути к берегу, когда Милу едва успела обернуться и сделать один шаг.

– Нет! – крикнула девочка. – Стойте!

Уши резко защипало, но Милу и без интуиции понимала, что совершила ошибку. Эдда, поставившая одну ногу на парапет, замерла и оглянулась. Бровь опять взлетела.

– Он заразный! – выпалила Лотта.

– Заразный? – переспросила Эдда, а бровь поползла ещё выше. – Тогда почему он сидит в жутком холоде?

Милу метнула на Лотту обеспокоенный взгляд.

– У меня всё абсолютно под контролем, – уверенно заявила Лотта. – Он тепло укутан, к тому же с ним наш брат, Сем.

– И от какого недуга страдает Брэм?

– Бактериальный туберкулёз, – ответила Лотта. – Хотя неспециалисты обычно не уточняют причину туберкулёза. В Берлине отца осматривал великолепный микробиолог, который назначил инновационное лечение, подавляющее мерзкую бактерию. Мы думаем, что кризис уже миновал, к весне папа должен поправиться.

Милу всеми силами пыталась скрыть удивление. Что Лотта делает? Что она несёт? Половина слов вообще смысла не имеет.

– Полагаю, вы не знаете, кто такой микробиолог или какова природа бактерий, – с воодушевлением продолжала Лотта. – Уверяю вас, свежий воздух ему не повредит.

– Будет лучше, если вы не станете подходить к нему слишком близко, – вклинилась Милу. – Мы бы не хотели, чтобы вы подхватили эту штуку.

У Эдды дёрнулся уголок рта.

– Конечно, никому бы этого не хотелось, – она вздохнула и опустила неуёмную бровь. – В таком случае вам нужно взять еду с собой. Возможно, Брэм почувствует себя лучше, когда поест.

Эдда откинула крышку корзины и показала её содержимое девочкам. Запах буквально опьянял, у Милу опять закружилась голова. Лотта испустила низкий, тоскливый стон.

– Копчёные сосиски с картошкой и морковка с баклажанами. Овощи я купила на рынке, – и Эдда отдала корзинку Лотте. – Мне одной не съесть всё это, так что берите. Не стесняйтесь. Я живу рядом, вон за тем маленьким мостом.

Она указала на дом с медной крышей.

– Миски можете принести завтра.

Живот Милу отозвался урчанием. К нему присоединился желудок Лотты. Милу обхватила плечи руками, а потом обе девочки уставились на здание с медной крышей: от мельницы его отделял только узкий канал и небольшое поле. Ссохшееся дерево росло на границе между участками.

– Спасибо, – выдавила Милу. – Завтра мы зайдём к вам.

Эдда поклонилась на прощание и зашагала по замёрзшему каналу походкой настолько размашистой, что ей бы и жираф позавидовал.

Милу посмотрела на Лотту.

– Как ты?..

– Вчера вечером я прочитала медицинский справочник. Он потрясающий. Как и госпожа Финкельштейн. Женщина… управляющая польдером! Разве она не великолепна?

У Милу чесались уши, когда она обернулась: цепочка маленьких закруглённых следов бежала вслед за Эддой.

– Да, она великолепно… назойливая.

Кухня была убрана, утварь начищена, в гостиной ревел огонь в камине, роскошная снедь Эдды Финкельштейн лежала в мисках, рядом красовались лучшие фаянсовые тарелки Поппенмейкеров. Ребята собрались за кухонным столом. Папа-марионетка наблюдал за ними из кресла-качалки, одетый в вельветовый халат, улыбаясь своей улыбкой в форме банана, в то время как дети не могли глаз оторвать от еды.

– Просто прекрасно, – произнёс Сем.

Он уже хотел было сесть, но Милу положила руку ему на плечо.

– Может, нам стоит воздержаться? – сказала она.

Все недоумённо уставились на неё.

Сем сморщил лоб.

– С чего бы?..

Милу махнула пятернёй на еду.

– А вдруг это ловушка?

Эг повесил платок на спинку стула и сел.

– Сомневаюсь, что морковки сейчас подпрыгнут и потащат нас в «Малютку-тюльпан».

Милу его слова не убедили. Беспокойство снедало её, несмотря на отсутствие покалывания в ушах.

– Может, она пытается втереться к нам в доверие, чтобы сдать властям и получить награду.

– Если бы вчера вечером она увидела что-то незаконное, мы бы уже сейчас были на пути в Амстердам, – возразила Лотта. – И ты не знаешь наверняка, что это именно она подглядывала за нами.

– А если еда отравлена?

– Тогда мы умрём необычайно счастливыми, – заметил Сем и занял место рядом с Эгом.

– Но…

Эг поднял руку, чтобы Милу помолчала.

– Давайте сядем и поедим, пока еда не остыла.

Будто в ответ на его слова пять желудков заурчали в унисон, точно целый оркестр сточных труб.

После того как дети устроились на бархатных стульях, взятых из театра, они начали наполнять тарелки снедью. Милу неохотно заняла своё место и смотрела перед собой.

Фенна взяла пустую тарелку подруги и положила туда пару сосисок, несколько картофелин, морковку и странный лиловый овощ, который Милу никогда раньше не видела.

Её друзья накинулись на еду, они чавкали, заглатывали куски и скребли вилками по фаянсу.

Милу ткнула вилкой в розовую сосиску. Это мясо не было серым, как те случайные объедки, которые им изредка перепадали в приюте. Она откусила кусочек (горячий сок разлился во рту), застонав от удовольствия. Желудок согрелся, и на неё нахлынуло непривычное ощущение спокойствия. Какой бы подлый план ни вынашивала Эдда Финкельштейн, когда решила предложить им еду, этот риск стоил того безграничного наслаждения от вкусов, которые сейчас танцевали у Милу на языке.

– Я бы съел ещё сто ложек, – признался Эг, держа на вилке большой ломтик баклажана. – Даже если он подозрительно напоминает глазное яблоко.

Фенна помахала в воздухе куском сосиски и просияла от восторга, когда Моцарт спикировал на стол и принялся клевать еду, прикусывая ей пальцы своим острым клювом. Девочка сунула их в рот, а потом продолжила есть. Моцарт, приглушённо ухнув, кругами улетел в тень.

Скоро тарелки были вылизаны дочиста, и все пятеро откинулись на спинки стульев, потирая округлившиеся животы.

Лотта облизнула все двенадцать пальцев и слизала соус, оставшийся по обе стороны рта.

– Святая Гауда, как же прекрасно!

– Так вот значит, каково это, – произнёс Сем.

– Что ты имеешь в виду? – сонно пробормотал Эг.

– Быть нормальной семьёй.

В первый раз после встречи с Эддой Милу улыбнулась.

«Книга теорий» Милу

Слухи

Полезные сведения

• Говорят, что Брэм и Лизель жили на мельнице одни: никто ничего не упоминал ни о матери, ни о других детях.

• Однажды ночью в декабре, при полной луне, кто-то видел, как Брэм уезжал с мельницы.

• Брэм отказался продавать мельницу.

• Лизель – «красивая блондинка», которая общалась с «плохими людьми».

• Раньше «огромная чудовищная собака» терроризировала всю округу. А вдруг это был оборотень? Если родители Санны такие же недалёкие, как и она сама, уверена, они не могут отличить крупную собаку от оборотня.

Глупости

• Слухи насчёт Белой чумы, привидениях и преступных шайках.

• Санна и её идиотская ухмылка.

• Слова Санны насчёт того, что Эгу здесь не место.

Разве мой отец отказался бы продавать мельницу, если бы не собирался сюда вернуться?

Возможно, они на самом деле просто уехали путешествовать. Или их прогнал оборотень, несмотря на то что моя сестра спасла ему жизнь… Почему она спасла ему жизнь? Вероятно, у Лизель, как и у Фенны, слишком доброе сердце, и она не могла предположить, что это существо захочет причинить ей вред. Может, мои родители до сих пор его выслеживают.

18

Дети проснулись до рассвета, а на завтрак доели остатки вчерашнего пира на балконе мельницы. Десять ног свесились с края, а пять пар плеч были укутаны в толстые шерстяные одеяла. Ребята просто сидели и смотрели, как солнце восходит над бескрайним ландшафтом. До них долетали сладкозвучные трели птиц, и Фенна, облизнув губы, стала робко насвистывать мелодии в ответ. Сем шил кукол, Эг рисовал, а Лотта радостно любовалась польдером: на ней были новые, с иголочки, брюки, на которые девочку вдохновила местная управляющая. Моцарт устроился у Фенны под плащом и громко сопел.

Только Милу не улыбалась. Она разглядывала медную крышу дома Эдды Финкельштейн и не сомневалась, что видит, как колышутся занавески на окнах.

– Здорово, что мы решили остаться, – сказала Лотта и помахала фермеру, проходящему мимо канала, а он в ответ приподнял шляпу. – У нас приятные соседи.

Милу знала, что на самом деле подруга подразумевает Эдду.

– Не все они такие, – проворчал Эг, и Милу пожала ему руку.

– Сегодня мы с Милу можем отправиться в город, чтобы продать кукол, – проронил Сем. – Думаю, нам удастся заработать на такой же пир, какой был у нас вчера.

У него на коленях лежала игрушечная утка в светло-голубом платье с рукавами буфами и в шляпке с кружевами. Сем как раз доделывал левую лапку: по мере того как он сшивал края, Фенна запихивала внутрь набивку.

– Будет лучше, если мы сначала вернём миски, – лукаво произнесла Лотта, вставая. – Мы должны пойти впятером и поблагодарить госпожу Финкельштейн.

– Эта женщина чересчур любопытна, – буркнула Милу. – Можно просто положить посуду на пороге.

– Нормальные соседи так не поступают, – возразила Лотта. – И мы только подхлестнём её любопытство.

Милу театрально вздохнула. Разумеется, подруга права.

К сожалению, у них не было возможности избегать встреч с Эддой Финкельштейн.

Дети привели себя в порядок. Фенна заплела Милу косу.

Сем, чтобы прикрыть уши, нахлобучил котелок Брэма, но Милу сразу же сдёрнула его.

– С твоими ушами всё в порядке.

Покраснев, мальчик кивнул.

– Я просто подумал… ты ведь сказала, что нам лучше выглядеть более нормальными.

– Верно, – встряла Лотта. – Но я не уверена, что Моцарт поможет нам выглядеть нормальными, если мы возьмём его с собой.

Милу обернулась и обнаружила, как Фенна устраивает совёнка за пазухой плаща. Услышав замечание Лотты, она прижала Моцарта к груди и агрессивно прищурилась.

– Как хочешь, – пожала плечами Лотта. – Думаю, более нормальными, чем сейчас, нам выглядеть не удастся в принципе. Но не выпускай его из-под плаща, ладно?

Фенна улыбнулась и кивнула.

Они отправились к дому Эдды Финкельштейн, по пути встретив Санну и Арно, которые опять катались на коньках. Эг поднял платок повыше, чтобы скрыть лицо и спрятаться от назойливых взглядов, и настроение Милу только сильнее скисло. Она взяла Эга за руку и прошествовала мимо, как будто брата и сестры не существовало в природе. Все пятеро прошли под тисом, обогнули обложенную камнями насыпную цветочную клумбу и небольшой сад. Милу первая пересекла маленький мостик и шагнула на аккуратную извилистую каменную дорожку, которая вела к дому Эдды. В загончике два поросёнка хрюкали в замёрзшей грязи, а из курятника доносилось кудахтанье.

– Как же вдохновляет, когда женщина сама ведёт хозяйство, – тараторила Лотта. – Я не заметила обручального кольца у неё на пальце, значит, она, скорее всего, не замужем.

Милу оглянулась на друзей и с разочарованием поняла, что дом управляющей произвёл на них положительное впечатление.

Фенна улыбалась чуть ли не до ушей, когда они приблизились к выкрашенной в яркий цвет входной двери. Дверной колокольчик оказался в виде медного петушка. Фенна тихо хихикнула, после чего потянула петушка за ноги, и в воздухе зазвенело бренчащее арпеджио. Милу нахмурилась, когда внутри у неё предательски забурлил восторг.

– Эй, Милу, – прошептал Эг.

Он настойчиво потянул её за локоть и кивнул на металлическую табличку на двери.

Друзья, разинув рты, обернулись к Милу и уставились на карманные часы, висевшие у неё на шее. Девочка крепко сжала их, у неё внезапно закружилась голова.

– Думаешь, она твоя…

– Нет, – отрезала Милу, от одной этой мысли ей скрутило внутренности. – Тут, наверное, совпадение. Она не может…

– Поппенмейкеры! – вдруг из ниоткуда грянул голос Эдды.

Ребята подскочили на месте, Фенна даже ахнула от неожиданности.

– Откуда идёт её голос? – прошептал Эг.

– Говорительная трубка, – нараспев произнёс металлический голос Эдды. – Рядом с локтем Лотты.

Та сразу же издала странный звук: нечто среднее между возгласом восхищения и писком. Она нагнулась к круглой металлической решётке.

– Я слышала о говорительных трубках, – закричала Лотта, – но никогда их не видела!

– А-а-а, – протянула Эдда. – Ну конечно. Кстати, дверь не заперта.

Лотта толкнула дверь, и все пятеро вошли внутрь.

Тик-так-тик-так-тик-так-так-так.

Казалось, что сотни металлических ножек танцуют в хаотичном ритме. Дети очутились в квадратной прихожей, в окружении часов. Они разительно отличались и от заурядных напольных в вестибюле «Малютки-тюльпана», и от фигурных часов на каминной полке в кабинете Гассбик. Каждые представляли собой изящно выполненную фигурку животного.

Металлический медведь, с головой из кастрюли и туловищем из велосипедных частей, возвышался в углу рядом с дверью. Пасть была разинута в беззвучном рёве, внутри её гнездился циферблат. Вдоль одной стены висели в ряд металлические кошки: длинные хвосты со свистом мотались туда-сюда, а глаза стреляли влево на каждый «тик» и вправо на каждый «так».

Здесь были утки с крохотными циферблатами вместо глаз. Осьминог, восемь щупалец которого показывали год, месяц, день, час, минуты, секунды, время обеда и время сна. Поросёнок в медном цилиндре и с циферблатом вместо рыльца, а ещё мельница высотой с Милу. Крылья с головокружительной скоростью рассекали воздух: они со свистом вращались вокруг металлического циферблата, отполированного так ярко, что девочка увидела в нём своё огорошенное лицо.

– Святая Гауда, – прошептала Лотта, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

Она столкнулась с Фенной, когда обе девочки пытались изучить необычную обстановку. Моцарт раздражённо заухал.

– Какая странная лампа, – сказал Эг, указывая на светящуюся стеклянную сферу, висевшую под потолком на толстой проволоке. – Это как огонь, но… не он.

– Электричество, – произнесла Лотта с молитвенным трепетом.

– Точно, – металлический голос Эдды раздался из большой говорительной трубки, расположенной в животе медведя. – А сейчас, будьте добры, закройте дверь: шестерёнки медведя пищат очень неприятно, если в помещении слишком холодно. За первой дверью справа будет лестница, идите по ней.

За дверью в самом деле оказалась винтовая лестница, освещённая множеством электрических лампочек. Лотта тотчас вырвалась вперёд, друзья поднялись следом за ней и очутились в просторной комнате. Здесь тоже повсюду имелись часы разной степени сборки. На столах валялись разбросанные инструменты. В комнате было столько всего, что Милу не сразу заметила Эдду. Лишь через полминуты она увидела знакомую прядку седых волос в светло-каштановой копне, торчащей из-за головы металлического слона.

Эдда слегка наклонилась, и её лицо оказалось под резным хоботом.

Милу быстро спрятала карманные часы под одеждой. Теперь холодный и сильно потяжелевший корпус находился прямо напротив её колотящегося сердца. Она не отрывала взгляда от управляющей польдером, а в голове бурлила тысяча вопросов, хотя один звучал громче остальных. «Может ли Эдда Финкельштейн быть моей матерью?»

Она ведь не слишком старая, верно?

– Welkom, – поздоровалась Эдда, на её левой щеке красовалась жирная масляная полоска, а чёлку смяли очки гогглы, которые она подняла на лоб. – Вы очень удачно зашли. У меня рукав застрял в механизме, и я не могу сдвинуться с места, иначе всё рухнет.

Эдда вскинула бровь, которая была намного светлее, чем брови Милу. Не говоря уже о том, что девочка не владела способностью вскидывать только одну бровь за раз.

– Шестерёнки… барабанные колёса… – восторженно шептала Лотта. – Ух ты!

Милу никогда не видела её такой восхищённой.

Эдда не отрывала радостного взгляда ярко-голубых глаз от Лотты, которая с благоговением взирала на женщину.

«Милу, твоё лицо мне как будто слегка знакомо», – сказала вчера Эдда.

Милу пристально уставилась на неё, но Эдда Финкельштейн никого ей не напоминала.

– Это Сем, Эг и Фенна, – хрипло произнесла девочка. – Мы просто хотели вернуть посуду. Мы сейчас уйдём, чтобы вам не мешать.

Она поставила миски на стол и потянула Сема за локоть, намереваясь увести друзей на мельницу.

– Что за глупости! – воскликнула Эдда. – Вы мне совершенно не мешаете. Да и помощь была бы очень кстати.

Лотта, растолкав Милу и Сема, бросилась к Эдде.

Милу попыталась перехватить её, но не успела.

– И я уронила шестерёнку, – добавила Эдда. – Если я придержу эту штуку, ты можешь поискать её?

Лотта с энтузиазмом кивнула.

На подоконнике лежал свернувшись калачиком большой полосатый кот. Фенна протянула свободную руку, чтобы погладить его по голове. Раздалось громкое недовольное мяуканье.

– А это Господин Коттикус, – сказала Эдда. – Если почешешь его за левым ухом, то быстро заслужишь его признательность. Вон та шестерёнка, Лотта, видишь?

Фенна просияла. Как и Лотта. Сем и Эг бродили по комнате, восхищённо оглядываясь, но Милу по-прежнему стояла на месте, стиснув губы, чтобы назойливые вопросы не вылетели наружу. Она не могла в открытую спросить Эдду: ведь тогда управляющая сразу поймёт, что в прошлый раз она лукавила. Если она хочет получить ответы, то надо действовать очень осторожно.

Милу лучезарно улыбнулась Эдде, и на её щеках появились ямочки.

– Вы мастерите часы для ваших детей?

Любопытная бровь взметнулась вверх.

– Здесь нет детей.

– Значит, они есть где-то ещё?

Эдда вздохнула.

– У меня нет детей, – ответила она. – Как самочувствие твоего отца?

Уклончивый ответ Эдды расстроил Милу, но она скрыла свои чувства за ещё более лучезарной улыбкой.

– Он отдыхает в кровати, читает.

– Рада слышать, что господин Поппенмейкер чувствует себя достаточно хорошо, чтобы читать, – произнесла Эдда, причём левая половина её носа дёрнулась, словно она пыталась сдержать позыв чихнуть. Или усмешку. – Если завтра ему будет ещё лучше, я могла бы…

– Нашла! – воскликнула Лотта и показала маленькую металлическую шестерёнку.

– Отлично сработано! – похвалила девочку Эдда. – У тебя – двенадцать исключительно ловких пальцев! Из тебя получится хорошая часовщица.

Лотта просто лучилась от счастья, и Милу не могла её не передразнить.

– Вы и карманные часы делаете? – спросил Эг, многозначительно взглянув на Милу. – Здесь столько эскизов!

– Э-э-э… нет. Я всегда предпочитала создавать крупные детали для часовых механизмов… Боже, кажется, я порвала рукав.

На этот раз уже Сем бросился через всю комнату на помощь Эдде с иголкой и ниткой наготове.

– Позвольте мне…

– Нет, не стоит, это…

– Это меньшее из того, что я могу сделать в знак благодарности за чудесный обед, который вы приготовили для нас.

– В таком случае ты мой герой, Сем. Если честно, мои навыки швеи оставляют желать лучшего. А ты просто профессионал. У меня есть вещи, которые нужно починить, ты бы не хотел заработать пару лишних монет?

Сем закивал.

Милу отвернулась и принялась медленно прохаживаться между двумя верстаками. Взяв со стола циферблат, она сделала вид, что разглядывает его, при этом силилась придумать такой вопрос, который можно задать Эдде без опасения, что та сочтёт Милу излишне любопытной.

– Какой у тебя интересный платок, – произнесла Эдда, обращаясь к Эгу. – Необычный оттенок.

– Он… чуть-чуть запачкался, – ответил Эг, инстинктивно сжимая платок. – Углём…

– Ясно, – протянула Эдда. – Довольно неприятные пятна. Как человек, который работает с маслом и всякими смазочными материалами, я могу сказать, что много всего подобного повидала. У меня есть специальная смесь для чистки, можем попробовать, если ты не против.

– Ох, – прошептал Эг, крепко вцепившись в ткань, – нет, я…

– Обещаю, с платком ничего плохого не произойдёт, – ласково вымолвила Эдда. – Будет так здорово, если он воспрянет в прежнем цвете, правда?

Милу уронила циферблат. Он скатился с края стола и с громким лязгом упал на пол. Все посмотрели на девочку.

– Простите…

Она присела на корточки, но циферблат укатился слишком далеко. Когда ей в конце концов удалось его достать, что-то острое оцарапало ей палец. Подавив вскрик боли, Милу вытащила занозу. И увидела, обо что оцарапалась.

Четыре глубокие длинные линии бороздили деревянный пол. Следы когтей.

А затем Милу заметила и другие следы. Они были на плинтусе, на ножках верстаков и буквально вылезали из-под стоявших на полу многочисленных часов.

Они оказались повсюду.

Как и в прошлый раз, в кукольном театре, Милу была уверена, что эти следы в точности напоминают те, что остались на её корзинке. Они чересчур большие, значит, не могут принадлежать Господину Коттикусу. Поэтому…

Она тяжело сглотнула, попыталась выбраться из-под верстака и врезалась в вешалку. Стойка рухнула на пол. С горящими от смущения щеками Милу поднялась на ноги, поставила вешалку обратно, подобрала пальто Эдды и повесила его на место. Потом подняла взгляд на хозяйку дома, которая смотрела на неё, чуть сдвинув брови.

– Ты в порядке? – спросила Эдда. – Ты, похоже, слегка… взволнована.

Сердце Милу билось в такт с бесконечным тиканьем часов. Эдда не отрывала от неё взгляд. Как и её друзья.

Милу пришлось собрать все силы, чтобы это выдержать.

Часовщица имеет какое-то отношение к Поппенмейкерам. Интуиция Милу пощекотала её в знак согласия. Девочка не знала наверняка, каков оборотень в человеческом обличье, но изящная внешность Эдды Финкельштейн плохо вязалась с таким предположением.

– Мне нехорошо, – соврала Милу.

Она развернулась и бросилась бежать, вниз по лестнице и на улицу. Она была на полпути к тису, когда её нагнали Фенна и Сем. Оглянувшись, Милу обнаружила, что Лотта и Эг до сих пор медлят на пороге и о чём-то говорят с Эддой.

– Быстрее! – завизжала Милу.

Плечи Лотты поникли, но она побежала к подруге. Эг последовал её примеру.

– В чём дело? – прошептал запыхавшийся Сем. – Ты на самом деле заболела?

Милу неслась к мельнице.

– Конечно, нет…

– Стойте! – крикнула Эдда.

Она внезапно оказалась всего в нескольких шагах от Милу, и девочка мысленно прокляла длинные ноги женщины, смахивающие на фонарные столбы.

Все пятеро остановились.

– Эг, – сказала Эдда, переводя дыхание. – Твой платок?..

Мальчик заморгал, неуверенно снял платок с шеи и отдал его Эдде.

Она улыбнулась.

– Я скоро верну его, обещаю. И ещё, Лотта, мне нужна ученица. Мне бы пригодилась пара таких ловких рук. Разумеется, не бесплатно.

Улыбка Лотты растянулась чуть ли не до косичек.

– Ох, я бы с радостью…

– Нам нужно спросить отца, – перебила Милу, схватила подругу за руку и потащила за собой. – До свидания, госпожа Финкельштейн. И спасибо за еду.

Милу устремилась к мельнице.

«Книга теорий» Милу

Эдда Финкельштейн

• Приблизительный возраст: чуть больше тридцати.

• Местная управляющая польдером – хотя она женщина.

• Живёт одна и работает – хотя она женщина.

• Чинит только крупные часы.

• Не замужем, говорит, что никогда не было детей.

• Следы когтей по всей мастерской.

• Слишком интересуется нами. Кроме того, возможно, шпионит за нами.

• Слишком добра к нам. Чего она хочет?

Кажется, она недолюбливает Брэма, хотя и утверждает обратное. Стоит только упомянуть его имя, как у неё слегка дёргается нос. У неё на лице появляется почти что усмешка, которую она никогда не успевает подавить (и которую я всегда замечаю).

Она имеет отношение к исчезновению моей семьи. Я просто это знаю. Следы когтей и часы… вряд ли бывают такие совпадения.

Может, моя семья узнала, что она оборотень? Вдруг она пыталась убить моих родных?

Может, они скрываются от неё?

19

– Ты чем думала, когда соглашалась на неё работать? – рычала Милу, когда они уже отсиживались в гостиной. – Мы не должны с ней сближаться!

– Эдда хорошая, – огрызнулась Лотта. – А ты – параноик.

– Вовсе нет. Об исчезновении моей семьи она знает гораздо больше, чем говорит. Я видела следы когтей по всему полу у неё в мастерской.

– По-твоему, она оборотень из «Книги теорий»?

– А как иначе всё объяснить? Следы когтей просто огромные. Её кот такие оставить не мог.

Лотта открыла было рот, но затем закрыла.

– Нам нужна еда, – заявил Эг. – Помнишь те крохи, которые Фенна взяла из приюта? Если Эдда будет платить Лотте…

Милу мысленно застонала. Она должна думать о том, как отыскать родителей, а не спорить с друзьями.

– Я пытаюсь нас защитить.

– Это осознанный риск, – произнесла Лотта, чуть смягчив голос. – И я уверена, что следы когтей можно объяснить логически. Если я поработаю на Эдду, то спрошу…

– Нет, – отрезала Милу. – Ты ничего не будешь у неё спрашивать. Если она поймёт, что мы её в чём-то подозреваем, то станет ещё опаснее. И у нас уже есть план, как заработать денег. Прямо сейчас я вместе с Семом отправлюсь в Амстердам, чтобы продать кукол. Нам не требуется помощь этой женщины.

Лотта и Эг даже не успели что-либо возразить, Милу кинулась на кухню и стала рыться в гардеробе, пока не отыскала то, в чём её никто не смог бы узнать: сиреневое платье Лизель с чудовищным обилием рюшечек на юбке. Она подобрала шляпку в тон, спрятала под ней свои смоляные волосы и прикрыла нижнюю часть лица шёлковым шарфом.

Как раз в этот момент на кухню заглянул Сем.

– Ты тоже собираешься меня ругать? – спросила Милу. – Я просто хочу уберечь нас всех от беды!

– Нет, – ответил Сем. – Я только зашёл сказать, что нам надо захватить папу-марионетку. Тогда никто не примет нас за сирот.

Милу и Сем взяли трёхколёсный грузовой велосипед, который они нашли в задней части кукольного театра. У него была объёмная корзина, идеальная для того, чтобы возить в ней поддельных отцов.

– Ты умеешь ездить на этой штуке? – спросила Милу.

Сем пожал плечами.

– Мы миллион раз видели, как люди катаются, – сказал он. – Вряд ли это очень сложно.

Сему потребовалось несколько попыток, чтобы приноровиться крутить педали, но трёхколёсный велосипед оказался устойчивым и не опрокинулся. Папу-марионетку они аккуратно усадили в корзину, укутав ему лицо толстым шарфом, и низко надвинули шляпу. Со стороны всё выглядело правдоподобно. Можно было предположить, что поддельный отец что-то увлечённо читал.

Милу втиснулась в корзину перед ним (места там хватало).

Выяснилось, что на велосипеде путь до Амстердама занимает меньше времени, чем их прошлый пеший поход. Стоило им въехать в город, как они очутились в рыночном квартале, в котором кишели покупатели и торговцы. Ребята нашли отличное место рядом с сырным прилавком, в тени высокого тиса (по мнению Милу, просто идеального). Сем припарковал велосипед под веткой, девочка накрыла папу-марионетку одеялом, натянув его до самой шляпы, – создалось впечатление, что в корзине кто-то спит. Дети расстелили на земле покрывало, разложили на нём кукол, сели и принялись ждать в надежде, что торговля будет бойкой.

Но время шло, а они расстались лишь с одной игрушкой. Холод просочился в каждую клеточку тела Милу, и она совсем разволновалась. Люди переступали через покрывало, пинали кукол и теснили ребят всё ближе к тису.

– Нас не замечают, – жаловалась Милу, кутаясь в плащ. – Нам нужен стол.

– Не выйдет вот так легко привезти сюда стол, – отозвался Сем. – Возможно, нужно попросить Эга нарисовать нам яркий рекламный плакат или что-нибудь в этом роде.

Вдруг маленькая девочка в шляпке и в ворохе мятых юбок плюхнулась у ног Милу. Малышка подняла взгляд и лукаво улыбнулась.

– Как её зовут? – спросила она, смахнув со рта крошки печенья и указывая на игрушечную мышку. – И почему она одета как пират?

– Её имя Теодора, – ответила Милу. – И она одета как охотник на оборотней. Видишь её меч? Он выкован в лунном свете из чистого серебра. Достаточно одного удара, – и она замахнулась кукольным мечом, приблизив его к носу девочки, и та нервно хихикнула от неожиданности, – и кровь оборотня превратится в твёрдый камень.

Милу взяла игрушку, и тут к ним подсели два мальчика, в руках оба держали истекающие карамелью горячие вафли.

– А что было потом? – спросил один из них, слизнув с запястья большую каплю сиропа. – Оборотень её съел?

Милу улыбнулась, холод внезапно сгинул, когда она поставила двух кукол лицом друг к дружке.

– Конечно, он пытался её съесть, – тихо и грозно произнесла Милу. – Но позвольте мне рассказать всю историю с самого начала.

Звяк-звяк-звяк-звяк.

Откуда-то набежавшие зрители, теперь уже двадцать с лишним человек, начали бросать монеты в ведро, которое Сем выставил, чтобы собрать деньги с продаж. Милу сияла улыбкой, когда Сем понёс его к велосипеду.

– Сем, кукольные представления! Вот как я смогу заработать для нас деньги! – воскликнула она. – Видел, как игрушки у меня прыгали? А люди вскрикивали от страха! Говорю тебе, зрителям нравится, когда их пугают. Думаю, в следующий раз надо добавить отсечение головы…

– Ты хорошо справилась, – согласился Сем, а затем заглянул в ведро и нахмурился. – Ты заработала тридцать четыре цента, три пуговицы, обрезок ногтя, грязный носовой платок и откушенное печенье.

Улыбка Милу слегка поблёкла.

– По крайней мере, это начало, – парировала она. – Я могу прийти сюда завтра и послезавтра. Скоро будем зарабатывать больше.

– Я продал ещё две куклы, пока ты выступала. Какое-то время мы протянем. Вероятно, второй сытный обед поднимет всем настроение и вы с Лоттой и Эгом помиритесь. Ладно, – и мальчик бросил в ведро несколько мелких монеток. – Мне нужно только поправить спицу на заднем колесе, а потом поедем домой.

Когда Милу наклонилась, чтобы поставить ведро с деньгами рядом с папой-марионеткой, знакомый запах защекотал ей ноздри. Маслянистый дымный запах.

С колотящимся сердцем девочка выпрямилась и окинула взглядом рынок. Повернувшись, она заметила клубы дыма, поднимавшиеся над толпой. В гуще людей образовалась прореха, и Милу различила серый шерстяной костюм и сапоги из тюленьей кожи.

Ротман.

Милу застыла, вжавшись ногами в велосипед. Она быстро натянула шарф до самого носа и не шевелилась, а торговец сахаром быстро приближался к ней, улыбаясь во весь рот встречным. Вдруг он остановился, чтобы поздороваться с младенцем в коляске.

Милу опустила голову, надеясь стать настолько незаметной, что он просто пройдёт мимо.

Мгновением позже девочка ощутила на себе его взгляд. Машинально она посмотрела на Ротмана из-под длинных ресниц. Он до сих пор скалился: сплошные зубы и ни на грош душевности. Фальшивка. Но Милу поняла: он её не узнал.

Сердце лихорадочно застучало, когда Милу склонила голову в знак приветствия. Застывшая улыбка Ротмана не изменилась, он покосился на папу-марионетку и прищурился.

И коротко кивнул.

– Goedemiddag[13], господин.

Сердце Милу вдруг содрогнулось: она в изумлении смотрела, как папа-марионетка ответил на кивок, после чего знакомый, слегка скрипучий голос произнёс практически баритоном:

– Goedemiddag.

Не оборачиваясь, Ротман налёг на трость и через секунду затерялся в шумной толпе, оставляя за собой пахнущий рыбой дымный след. Сем вылез из-за папы-марионетки, лицо у мальчика было угрюмое.

– Пора домой.

Сумерки подкрадывались к польдеру со всех сторон, когда Сем подъехал к мосту перед мельницей Поппенмейкеров. Эдда Финкельштейн сидела на низкой стене, окаймляющей сад, и хмурилась на тис. Она слегка вздрогнула, когда скрипучий велосипед проехал мимо, и на её лице появилась деланая улыбка. Управляющая махнула ребятам. «Она что, снова за нами шпионит?» – подумала Милу.

Девочка выдавила из себя ответную улыбку и подняла руку марионетки, чтобы помахать.

Эдда кивнула, спрыгнула со стены и направилась по дорожке к дому. Милу подождала, пока управляющая отойдёт подальше, посмотрела на ворота с горгульями и только потом устало вылезла из корзины. Она помогла Сему как можно быстрее затащить папу-марионетку на мельницу.

В кухне они обнаружили Фенну. Девочка забралась на стол: губы плотно сжаты, в руке извивается червяк.

Милу насупилась.

– Что ты?..

Фенна вдруг резко свистнула, в ответ раздался громкий писк, а потом мелькнуло что-то белое. Милу пригнулась, когда Моцарт спикировал у неё над головой, ударив крылом по лбу. Совёнок порхнул к руке Фенны, схватил червяка, приземлился ей на плечо и заглотил угощение в один присест.

Эг и Лотта, которые стояли у стены на безопасном расстоянии, зааплодировали.

– Браво!

Ребята обернулись к Милу и Сему. Мальчик усадил папу-марионетку в кресло-качалку и продемонстрировал всем корзину с едой, которую они купили. Дети просияли.

– Вы это сделали, – подытожила Лотта.

– У нас не только хорошие новости, – сказала Милу, когда Сем поставил еду на стол. – Ротман всё ещё в Амстердаме.

Эг сразу стал серьёзным.

– Но у него же плотное расписание плаваний?

– У него нет команды, – выплюнул Сем. – И вряд ли он из-за этого без ума от радости. Кстати, он до сих пор хромает после нашей последней встречи.

– До Ротмана нам больше дела нет, – заявил Эг. – Главное – держаться от него подальше.

Милу вздохнула, каждая клеточка её тела изнемогала от усталости.

– Простите меня, что я так отвратительно повела себя сегодня утром. Я просто боюсь, что у нас всё отнимут… и Эдда приложит к этому руку.

– Мы все боимся, – согласилась Лотта. – Но посмотри, как мы преуспели. Мы очень рисковали, когда сбежали из «Малютки-тюльпана». Но мы трудимся и сдаваться не собираемся.

– Ты права, – произнесла Милу. – Думаю, я прилягу до ужина. У меня голова кругом идёт.

Она поплелась к шкафу-кровати, легла и подтянула к себе папу-марионетку, вытащив его из кресла. Только она устроилась поудобнее, как раздался резкий стук. Милу услышала шаги, скрип половиц и четыре изумлённых вскрика.

Она резко села, выбралась из шкафа-кровати, подкралась к двери и приникла к щели. Надо срочно узнать, что ещё случилось. Отсюда ей было видно Сема. Он застыл у входа, и, глядя на его дрожащую левую ногу, Милу сделала неутешительный вывод: что-то было не так.

На пороге стояла женщина, и Милу сразу поняла, что это не Эдда Финкельштейн.

– Goedeavond, – наигранно радушно сказал Сем. – Чем я могу вам помочь?

Милу разглядывала гостью. Высокая, в красном пальто, светлые волосы собраны в тугой узел на макушке. В руках женщина сжимала фолиант в кожаном переплёте, наверное, держать его на весу было очень нелегко.

– Goedeavond, – поздоровалась она, переступив порог и заглянув в коридор. – Прошу прощения за поздний визит, но отыскать это место было непросто.

Девочка подумала, что визитёрша совсем не похожа на фермершу. Она слишком опрятная и ухоженная, и Милу сомневалась, что эта женщина когда-либо находилась в опасной близости от чихающей коровы. И вряд ли фермеры часто берут с собой чрезвычайно толстые книги. Она попыталась прочитать надпись на обложке, и та показалась ей знакомой.

– Мы не готовы принимать гостей в такой час, – вымолвил Сем, чуть наклонившись вперёд, чтобы загородить подозрительной гостье обзор.

– Я бы хотела побеседовать с господином Поппенмейкером, – произнесла женщина. – Он здесь?

– Могу я полюбопытствовать, какое у вас дело к нашему отцу? – отрывисто спросил Сем. – Он не очень хорошо себя чувствует.

Женщина постучала по фолианту затянутой в перчатку рукой. Теперь Милу ясно увидела буквы, и у неё сердце в пятки ушло. Это действительно знакомая ей книга, совсем недавно Эг писал в ней.

– Моё имя Роуз Спельман, – ответила гостья. – Я представляю органы опеки.

20

Милу на цыпочках бросилась к шкафу-кровати. Все её друзья замерли как вкопанные, и девочке не нужно было видеть их лица, чтобы понять: они сейчас напуганы не меньше её. Что здесь понадобилось представительнице органов опеки? Неужели они что-то неправильно написали в документах?

– Господин Поппенмейкер дома? – спросила женщина, пытаясь заглянуть на кухню и вытягивая голову над плечом Сема. – У вас ужасно холодно. Бр-р! – преувеличенно громко произнесла она.

– Я… э-э-э… вы… – залепетал Сем. – Он… вы… ну-у-у…

– Добрый вечер, госпожа, – сказала Лотта, отпихнув Сема бедром. – Меня зовут Лотта Поппенмейкер. Чем я могу вам помочь?

– Ах да, – проговорила Спельман, полистав книгу, которую держала в руках. – Лотта. Умная девочка, у которой пальцев больше, чем у остальных людей. Приятно видеть, как имена обретают лица, ведь обычно в лицо я никого не вижу. У вас они исключительно симпатичные. Если вы не возражаете, я должна в срочном порядке побеседовать с вашим приёмным отцом.

– Он спит. Может, вы навестите нас позже…

– Разве это не он… вон там? Господин Поппен…

– Тсс! Вы его разбудите.

– Боюсь, я вынуждена настоять на разговоре.

Роуз Спельман решительно прошла между Лоттой и Семом. Милу (она уже залезла в шкаф-кровать) быстро потянула за кончик занавески, которую они на всякий случай повесили над предметом мебели, и папа-марионетка целиком скрылся за ней.

Раздался резкий свист, а потом громкое:

– Пи-и-и-и!

Моцарт вылетел из гнезда, по спирали спикировал чуть ли не на Спельман, выхватил у Фенны из пальцев кусочек мяса и быстро скрылся в тени.

– Что это? – Роуз Спельман завизжала, крепко прижав к груди учётную книгу.

– Его зовут Моцарт, – ответила Лотта. – Сейчас ему пора охотиться, он сильно проголодался.

Глаза Спельман за стёклами очков стали совсем круглыми. Она бочком, настороженно прошла к кухонному столу и опустилась на стул.

– Как странно, – пробормотала она, с опаской глядя на книжный шкаф в соседней комнате, где было гнездо Моцарта. – Он кусается?

Фенна мило улыбнулась и кивнула, демонстрируя окровавленный палец.

– Уху-ху!

– Мне действительно нужно пообщаться с вашим отцом, – добавила Спельман, не отрывая взгляда от укрытия Моцарта.

Женщина махнула рукой в сторону шкафа-кровати, где был папа-марионетка.

– Пожалуйста, разбудите его.

Милу беззвучно застонала. Спельман хочет поговорить с Брэмом. Ясно, что от неё можно избавиться лишь одним способом. Тихо и очень осторожно Милу взялась за кресты, к которым были привязаны ниточки папы-марионетки, и чуть-чуть приподняла ему голову.

– Лотта, liefje, – пробасила она максимально низким и хриплым голосом, на какой только была способна, – что за шум?

Девочка изобразила кашель: хриплый, надсадный, от которого у неё запершило в горле. В просвет между занавеской и шкафом-кроватью ей было видно, как Спельман поспешно закрыла нос и рот платком. Представительница органов опеки отодвинулась как можно дальше вместе со стулом.

– Господин Поппенмейкер, – произнесла Спельман, чей голос из-за платка теперь звучал невнятно. – Мне ужасно жаль, что я вынуждена вас побеспокоить, но я здесь по официальному поручению, связанному с сиротами.

Она постучала пальцем по учётной книге.

– Мне поручили проверить данные «Малютки-тюльпана» касательно усыновлений и удочерений, и я обнаружила одну нестыковку.

– Но с документами всё в полном порядке! – возмутился Эг, который сидел на стуле возле кухонного стола.

Милу скривилась, Эг – тоже. Спельман метнула на него пытливый взгляд из-под очков.

– Ведь госпожа Гассбик всегда гордится своей идеальной документацией, – выпалил Эг. – Она считает, что это чрезвычайно важно.

Милу снова бурно закашлялась и подёргала за ниточки, чтобы папа-марионетка пожал плечами.

– И что же… кхе-кхе… это за… кхе-кхе… нестыковка… кхе-кхе? – прогудела она.

Милу увидела, как Роуз Спельман поджала губы.

– Похоже, вы не уплатили соответствующую пошлину, когда взяли к себе детей.

У Милу буквально кровь заледенела в жилах. Они так спешили покинуть приют, что совсем забыли про пошлину.

Положив фолиант на стол, Роуз Спельман раскрыла его, пролистала, тряхнула головой так, что очки съехали на кончик носа, и прочистила горло.

– «К оплате принимаются следующие товары», – зачитала она. – Хм… Пятеро сирот… вроде бы из расчёта десять гульденов за каждого воспитанника… сейчас я сверюсь. Да, всё верно, – проговорила Спельман и снова уткнулась в книгу. – «Оплата производится после передачи собственности». Ведь это было сделано несколько дней назад, не так ли? Значит, окончательная сумма равняется пятидесяти гульденам.

Роуз Спельман захлопнула фолиант.

Пятьдесят гульденов.

Столько денег Милу никогда даже не видела. Как им достать такую сумму?

– Приношу свои извинения, что вы проделали столь долгий путь, – хрипло произнесла Милу. – Но мы пришли к договорённости…

– Элинора Гассбик… не руководит приютом «Малютка-тюльпан», – сообщила Спельман. – К сожалению, мы должны решить этот вопрос прямо здесь и сейчас. Может, кто-нибудь из ваших детей принесёт деньги? Я подожду, мне нужно отдохнуть.

Сердце Милу пропустило удар. Лотта посмотрела на занавеску над шкафом-кроватью широко раскрытыми глазами, в которых читалась паника. Остальные просто уставились в пол.

– Ну… – сказала Милу и откашлялась. В ушах стучал пульс, но она знала, что должна продолжать говорить. – Боюсь, что в данный момент у меня нет необходимой суммы. Эта хворь, из-за неё я не смог…

– При всём моём уважении, – жёстко отчеканила Спельман, – я должна напомнить, что вы забрали пятерых детей и не заплатили. Поднимать сирот на ноги – недешёвое дело. Чтобы наши приюты не закрывались, мы должны получать компенсацию. Бизнес есть бизнес, господин Поппенмейкер, а наши записи должны обновляться и быть в полном порядке, иначе получится, что я плохо делаю свою работу, понимаете? Вне зависимости от вашего текущего состояния здоровья я вынуждена настаивать, чтобы вы заплатили мне сегодня… или мне придётся забрать детей в Амстердам.

Лотта ахнула. Фенна свернулась калачиком на полу. У Сема начало дрожать левое колено. Эг метнул в сторону шкафа-кровати перепуганный взгляд. Милу очень аккуратно, не задев ниточки папы-марионетки, приоткрыла занавеску, чтобы только Эг её видел, и носом указала на перо и листы бумаги, лежавшие на столе. Мальчик недоумённо заморгал.

Спельман наклонилась вперёд, пристально изучая занавеску.

– Господин Поппенмейкер, вы меня слышали?

У Милу свело живот. Она попыталась заговорить, но не смогла. Вот и всё, теперь им не выкрутиться.

Лотта встала напротив гостьи.

– Простите мою невежливость, госпожа Спельман, я не предложила вам напитки. Хотите, принесу стакан воды? Или тёплого молока?

– Нет, спасибо, милая, – и Спельман отмахнулась от неё. – Не стоит. Тут у вас источник заразы. Господин Поппенмейкер?

– Пи-и-и-и! – заверещал Моцарт.

Спельман вскрикнула от неожиданности и прикрыла голову. Воспользовавшись моментом, Милу шепнула Эгу:

– Напиши письмо от Гассбик, в котором она даёт нам отсрочку платежа. И поставь её подпись. Ты её помнишь?

У Эга от испуга глаза округлились, но он покорно взял бумагу и повернулся спиной к остальным, чтобы выполнить указание Милу. Девочка снова взялась за ниточки и подняла левую руку папы-марионетки как раз в тот момент, когда Эг положил листок ему на колени.

– Лотта, – просипела Милу, – будь умницей, передай это письмо госпоже Спельман, ладно?

Представительница органов опеки встала.

– Я могу…

– Позвольте мне, – перебила её Лотта, слегка надавив на плечи Спельман, и та с громким пыхтением села обратно. – Вы ведь не хотите заразиться этой болезнью? Бедный папочка, ему так тяжело!

Лотта метнулась вперёд и аккуратно взяла лист бумаги с колен папы-марионетки.

– Директор Гассбик уверила меня, что ничего не имеет против, если я уплачу пошлину только тогда, когда могу убедиться в том, что сироты станут хорошими приёмными детьми, – просипела Милу. – Директор сказала, что с радостью подождёт с деньгами…

– Я уже говорила, что Элинора Гассбик… э-э-э… отошла от дел, – произнесла Спельман, с опаской поглядывая на Моцарта. – Обычно никто не заключает такие договоры насчёт приёмных детей.

– Но эти дети не совсем обычные, – хрипло ответила Милу. – Директор Гассбик призналась мне, что их никто не захочет брать из приюта. Она добавила, что я сделаю ей одолжение, если возьму воспитанников. А на мельнице они очень кстати, несмотря на их непохожесть на других.

– Да уж… они не совсем обычные, – повторила Роуз Спельман, по очереди глядя на каждого.

Лотта холодно посмотрела на неё в ответ, Сем неуверенно улыбнулся, Фенна и Эг опустили головы, а Милу хотелось заорать на эту женщину, но она прикусила щёку. Спельман постучала пальцами по поддельному письму. Наступила тишина. Представительница органов опеки глазела на занавеску очень долго, и Милу испугалась. Неужели гостья что-то заметила?

– Думаю, я могу просто добавить письмо к другим документам, – в конце концов пробормотала Спельман и вложила лист бумаги в учётную книгу. – Я должна закончить проверку примерно в течение недели, а поскольку вопрос с пошлинами улажен – полагаю, вы захотите оставить этих особенных детей, – то не вижу ничего плохого в том, чтобы пойти навстречу директору Гассбик.

– Как мило с вашей стороны! – пробасила Милу и закашлялась.

– Было приятно познакомиться с вами, господин Поппенмейкер. Я вернусь за пошлиной через десять дней.

– Десять дней, договорились, – просипела Милу. – Счастливого пути.

Спельман была уже у двери, когда вдруг обернулась, сдвинув брови.

– А где пятый ребёнок?

Лотта вздрогнула.

– Милу готовит лекарство для меня, – быстро ответила Милу.

– Понимаю, – произнесла Спельман. – Уверена, вы будете заботиться о ней так же хорошо, как она о вас. Но мне пора. Мне с этим грузом предстоит долгая дорога в Амстердам.

Она сунула фолиант себе под мышку и через несколько секунд выскользнула в ночь.

21

Ветер звучно захлопнул входную дверь за представительницей органов опеки. Милу уронила ниточки марионетки и шумно выдохнула, после чего присоединилась к друзьям. Все пятеро стояли у окна и наблюдали, как Спельман запихивает учётную книгу в корзинку велосипеда, выруливает к мосту с открытыми воротами и выезжает на тёмную дорогу.

А Эдда Финкельштейн всё ещё обреталась в саду, она выдёргивала сорняки у стены и наблюдала за мельницей. Управляющая польдером приподняла фуражку, когда Спельман проехала мимо, и Милу не сомневалась, что любопытная бровь Эдды неумолимо полезла вверх.

Милу зарычала.

– Почему эта женщина не оставит нас в покое?

Лотта задёрнула занавеску.

– Если бы Эдда на нас донесла, Спельман вела бы себя по-другому. Нет, Милу, мы сами виноваты. Мы поступили неосмотрительно и забыли про пошлину.

– Пятьдесят гульденов, – сказал Сем тихим голосом.

Мальчик выглядел совсем опустошённым.

А Моцарт испустил резкое:

– Пи-и-и-и!

– На такие деньги, наверное, можно дом купить, – предположила Лотта.

– Или билеты в Азию, – добавил Эг.

– Или пять особенных сирот, – заметила Милу.

В течение нескольких минут, показавшихся им очень долгими, никто не раскрывал рта. Снаружи ветер набирал силу, скулил и выл, совсем как безысходные мысли у Милу в голове.

– Значит, мы купим нашу свободу, – наконец произнесла она. – У нас есть десять дней, чтобы всё устроить. Найдём деньги, заплатим ей и навсегда избавимся от опеки.

Друзья посмотрели на неё так, словно она сморозила несусветную глупость.

Уши Милу защипало.

– Я понимаю, шансов у нас мало, но…

– Нет, – отрезала Лотта

Милу буквально увидела, как бешено крутятся шестерёнки у Лотты в голове, пока она пытается найти решение. Но затем подруга поникла.

– На этот раз действительно невозможно.

– Но…

– Нам надо поспать, – проговорил Сем. – За оставшиеся несколько дней мы должны выжать всё из этих тёплых постелей. А утром обсудим, куда можно отправиться…

Милу посмотрела на каждого по очереди, отказываясь верить, что они так легко сдались.

– Вы хотите уйти?

Эг покачал головой.

– Мы будем вынуждены уйти.

Один за другим они повернулись и отправились спать: все, кроме Сема и Милу.

Теперь они вдвоём сидели за кухонным столом, касаясь друг друга вытянутыми ногами, устремив взгляды в окно, за которым поблёскивал иней. Оба молчали.

Усталость навалилась на Милу. Она не позволит, чтобы у неё отняли мельницу. Она не может. Она просто должна быть такой же храброй и умной, какими наверняка были её родители и сестра, где бы родные ни находились.

Должен найтись способ сделать так, чтобы они впятером жили на мельнице.

Остальные скоро уснули, пар от дыхания поднимался над одеялами.

– А театр… это то, о чём ты всегда мечтала, верно? – спросил Сем.

– Почти, – ответила Милу.

Она не упомянула, что здесь не хватает одного ключевого компонента: её семьи. Сем поймёт, что она чувствует. Он всегда понимает. Они помолчали ещё некоторое время, глядя на кружащиеся пылинки и сверкающий иней.

– Сказать, что мне снилось? – тихо спросил Сем.

Милу резко вскинула голову.

– Цирк де Люмьер, – ответил он, печально улыбаясь.

Милу нахмурилась. Три года назад в Амстердам приехала парижская труппа. Все пятеро рисковали попасть под трость Гассбик, когда выбрались из приюта, чтобы посмотреть, как артисты торжественно проедут по улице, направляясь в парк. Клоун вручил им рекламную афишу. Ту самую, которая сейчас была одной из самых дорогих её сердцу вещей. Памятный сувенир, напоминание о миге счастья в океане тоски. Она до сих пор помнит, какие у её друзей были лица в тот день.

Тогда она в первый раз увидела искреннюю улыбку Фенны.

– Ты хочешь быть клоуном?

Сем закатил глаза.

– Конечно, нет! Хотя, наверное, у меня бы неплохо получалось.

– Ну и?..

– Через несколько дней после того случая я чистил водосток перед приютом, и мимо проходили акробаты. Они надели длинные плащи поверх костюмов, но я всё равно их узнал. Одна из них, женщина, у которой кожа была темнее, чем у Эга, зацепилась плащом за решётку. Я сразу подбежал к ней и предложил зашить ткань. Мы поболтали, и она рассказала, что костюмы всегда рвутся, а во всём мире не найдётся столько ниток, чтобы хватало на постоянную починку.

Сем умолк. Милу ждала, когда он продолжит, думая, почему он всё это скрывал. Мальчик заговорил вновь, а его лицо омрачилось.

– Когда я заявил ей, что у меня есть несколько идей, связанных с цирковыми нарядами, она предложила взять меня в ученики художника по костюмам, – произнёс он. – Она хотела пойти в приют… прямо к самой Гассбик. На следующий день труппа должна была отправиться в Данию.

Милу попыталась сглотнуть, но во рту пересохло.

– А потом?

Сем скованно улыбнулся, но глаза отвёл.

– Разумеется, я сказал ей, что не поеду.

– Сем! Но почему?

Но Милу понимала, что уже знает ответ.

– Я не мог вас бросить. Хотел подождать, когда у каждого из вас будет семья, а затем уйти. И ещё я думаю, что некоторым вещам не суждено сбыться, – он скорбно улыбнулся. – Поэтому ты была не единственной, кто пытался сделать так, чтобы тебя не взяли какие-нибудь приёмные родители. Если честно, мне даже стараться особенно не пришлось. Мои уши делали всё за меня.

Милу могла только смотреть на него. Ради них четверых Сем отказался от своей мечты?

– А признался я тебе не просто так… Милу, ты сама должна решить, что для тебя важнее, – добавил Сем. – Мы присоединились к тебе, поскольку это была наша единственная возможность сбежать из приюта. А сейчас мы рискуем, нас могут забрать в «Малютку-тюльпан» через десять дней. Вероятно, твоя семья действительно придёт за тобой, но у нас четверых нет надежды, за которую можно уцепиться. Свобода, которая есть у нас сейчас… вот и всё, что имеется в нашем распоряжении.

– Мои родители…

– Они бросили тебя, Милу, – Сем на мгновение зажмурился. Когда он открыл глаза, в них читалась неимоверная усталость. – Не уверен, что пойму когда-нибудь, почему для тебя так принципиально важно найти этих людей. А мне не хочется выяснять, по какой причине мои настоящие родители так поступили. Суть в том, что они отказались от меня, подкинули в самый паршивый сиротский приют из всех возможных в мешке из-под муки. Последнее, что я хочу сделать… переступить порог их дома.

– Я не допущу, чтобы Спельман забрала вас, – взвилась Милу.

– Значит, ты согласна, что нам, скорее всего, придётся покинуть мельницу?

Милу отвела взгляд, посмотрела на огонь в очаге, на пять пар ботинок, которые Фенна аккуратно расставила у двери.

Это её дом. Нет, их дом.

Потом она посмотрела на Сема: на мальчика, который отказался от мечты, чтобы остаться с друзьями и убедиться, что о них позаботятся.

– Обещаю, я сделаю всё необходимое, чтобы уберечь нас от опасности, – произнесла Милу, утерев горячую слезу. – Даже если ради этого мы будем вынуждены уйти отсюда.

«Книга теорий» Милу

Повторный анализ теорий

Теория «Охотники на оборотней»

Новые улики: следы когтей в театре и в мастерской Эдды. История, которую написала моя сестра (там появляется мальчик-оборотень).

Жизнестойкость теории: всё ещё рабочая.

Теория «Секретные шпионы»

Новые улики: никаких следов моей матери, необъяснимо запустелая мельница, никаких фотографий или личных документов. Моя семья жила уединённо, у родителей определённо было много секретов.

Жизнестойкость теории: всё ещё рабочая.

Теория «Детофобия»

Новые улики: никаких следов маленьких детей или их вещей.

Жизнестойкость теории: всё ещё рабочая.

Безымянная теория, о которой лучше не думать

Ни мёртвых тел, ни призраков, ни кровавых пятен.

Новые улики: нет.

Жизнестойкость теории: о ней по-прежнему не стоит думать до тех пор, пока остальные не будут опровергнуты или не появятся другие улики.

22

Милу проснулась, вся дрожа. Она уснула на кухонном столе, прижавшись к нему щекой, одеяло, которым Сем укрыл её, теперь сползло на икры.

Накинув одеяло на плечи, девочка отдёрнула занавеску и выглянула в окно.

Наступило морозное утро: в поле, на каналах и главной дороге кипела жизнь. Взгляд Милу остановился на чрезвычайно высоком и длинноногом человеке, который прохаживался среди приодетых фермерш, кивал проезжающим велосипедистам и выглядел слишком уж официально.

Эдда Финкельштейн.

В гостиной послышался шорох, и оттуда вышел Эг, щуря глаза от солнца. Его чёрные волосы торчали в разные стороны.

– Мы в любую секунду должны быть готовы к побегу, – сказал он, аккуратно скатал карту польдера и положил её в ведро из-под угля.

– Ты прав, – угрюмо пробурчала Милу, и её внимание снова переключилось на управляющую, которая не желала удаляться от мельницы.

Эг продолжал обыскивать кухню на предмет того, что можно взять с собой.

– Я тут подумал… мы могли бы отправиться на юг, куда-нибудь во Францию или Испанию. По крайней мере, там будет теплее.

– Угу.

Эдда остановилась, чтобы поговорить с теми фермершами, которые несколько дней назад торчали у ворот. Они образовали плотную группу. В сторону мельницы летели коварные взгляды, а брови поднимались вверх. Милу застонала и задёрнула занавеску.

– Ты сомневаешься, стоит ли уходить, да? – напрямую спросил Эг.

– Ты ведь понимаешь, я не могу просто так бросить свой дом, Эг, – прошептала она. – Ты всегда хотел получить ответы, не меньше, чем я. Тоже мечтал найти свою семью, правда?

Эг вздохнул.

– Но я никогда не пытался выяснить, кто мои родители. Мне просто интересно узнать, кто я такой, а это довольно трудно, потому что я никогда не встречал ни одного похожего на меня человека.

– Послушай… Ты – Эгберт Поппенмейкер, мальчик, которому предначертано стать величайшим из всех картографов в мире. Разве это важно, что внешне ты немножко отличаешься от остальных людей?

– Это очень важно, – заявил Эг. – Я собираюсь выяснить, в какой части света я родился, и это первый из многих ответов, которые мне нужны.

Милу сглотнула, а потом кивнула.

– Возможно, нам стоит направиться на восток, в Баварию, – произнёс Эг, меняя тему. – Там есть огромные старые леса, где мы сможем спрятаться.

– По-моему, не имеет значения, куда мы пойдём, – безрадостно отозвалась Милу.

Если им действительно придётся покинуть мельницу Поппенмейкеров, получается, что весь этот путь она проделала зря.

За завтраком, который состоял из остатков картофельного рагу, ребята обсуждали кучу вопросов. Куда им следует пойти, как найти еду и укрытие, когда лучше отправиться в дорогу… Во время разговора Милу кивала и одобрительно мычала, но её уши чесались и зудели, голова пухла от мрачных мыслей, и она практически не слышала, о чём говорят за столом. Вымыв посуду, она незаметно ускользнула на верхний этаж.

Если они вынуждены покинуть мельницу, Милу обязана найти хоть что-нибудь, какую-нибудь зацепку, которая в конце концов поможет ей отыскать семью.

Весь день она прочёсывала мельницу сверху донизу, затем снизу доверху и в обратном порядке. Она не сомневалась, что мама, папа или сестра обязательно спрятали подсказку для неё: нечто, что наведёт её на мысль, куда исчезли все трое. Но спустя несколько часов, проведённых в неустанных поисках, она могла похвастаться только паутиной в волосах, занозами в пальцах и растущими сомнениями в сердце.

Возможно, они не хотят, чтобы их нашли, и Гассбик была права.

Вероятно, родители отказались от неё.

В тот вечер, несмотря на ревущий в очаге огонь и тёплые одеяла, Милу дрожала от тревоги, уши зудели беспрестанно.

Когда дети расселись перед камином в гостиной, Милу опять устроилась за кухонным столом, украдкой поглядывая в окно. Управляющая продолжала ревизионную деятельность снаружи, сгущающиеся сумерки и низкая температура, похоже, не могли её остановить. Когда она не ходила туда-сюда и не общалась с соседями, то прогуливалась по саду или ухаживала за поросятами и курами. Всё время на виду – и с тем же любопытным видом.

– Вот, – произнёс Эг, внезапно возникший у стола.

Он вложил Милу в руки книжицу с «Карнавалом кошмаров».

– Путешествовать стоит налегке, но я не вижу причин, почему бы тебе не взять её с собой.

Милу раскрыла книжку, уши продолжало щекотать, когда она провела пальцем по карандашному рисунку Дерева ночи.

– Спасибо.

Эг посмотрел в окно.

– Когда мы отправимся в дорогу, ты больше не будешь волноваться из-за Эдды, – обеспокоенным тоном добавил он. – Хотя мой… платок пока ещё у неё. Я не могу уйти без него.

– Если завтра Эдда не вернёт платок, я сама его заберу, – пообещала Милу. – Я сделаю это, даже если буду вынуждена вышибить дверь.

Эг улыбнулся.

– И тогда ты точно не привлечёшь к нам внимания.

Они молча наблюдали, как Эдда отдала Арно корзинку с яйцами и помахала мальчику на прощание. Управляющая перешла маленький мостик через канал, её взгляд всё время был прикован к мельнице. А потом на середине дорожки она остановилась, развернулась и направилась к тису.

Милу приникла к оконному стеклу.

Управляющая польдером застыла перед деревом, положив руку на ствол. Её плечи грустно поникли. Внезапно она уронила руку, выпрямилась и зашагала к дому, ни разу не оглянувшись на мельницу. Когда входная дверь её жилища закрылась, Милу долго хмурилась в недоумении.

– Хм, – изрёк Эг.

– Что?

– Я раньше не замечал, но это дерево, – и он постучал по книжице Лизель, – уж очень похоже на тис.

И он побарабанил по оконному стеклу. Мурашки перебрались с ушей Милу на затылок.

Эг угадал. Тис и был Деревом ночи.

Милу выждала, когда все огни в доме Эдды погаснут, после чего выскользнула наружу и поспешила к дереву. Она взяла фонарь, но не зажигала его, пока надёжно не укрылась под оголившимися низкими ветками.

Чем ближе она подходила, тем сильнее становилось жжение в ушах, оно перешло на шею, когда Милу, как и Эдда, протянула руку и коснулась ствола. Мурашки побежали по её рукам.

Дерево, наверное, хранило тысячи секретов. Возможно, у него даже есть секрет специально для Милу.

В конце концов, Лотта могла быть права насчёт координат, а родители Милу хотели, чтобы она нашла тис, в этом она уверена. Уши закололо, как будто в знак согласия.

Милу поднесла фонарь к заскорузлому стволу и обошла дерево, проводя пальцами по коре. На полпути она наткнулась на первую улику. Следы когтей.

Их оказалось непросто различить: кое-где они поросли мхом, а это означало, что отметины довольно давние. Но Милу не сомневалась, что они идентичны следам на её корзине и на полу в мастерской Эдды. Она замерила их пальцами, и мысленно подтвердила своё предположение.

С колотящимся сердцем она оглянулась на дом управляющей польдером, который был тих и тёмен. Эдда определённо имеет какое-то отношение ко всему. Какую бы роль она ни сыграла в исчезновении Поппенмейкеров, Милу это выяснит.

Повесив фонарь на ветку, Милу направилась к стене сада и начала карабкаться на тис.

В свете фонаря она различила ещё много отметин, вырезанных на коре дерева.

Имена. Десятки имён. Одни поросли мхом, другие (например, имена «Санна» и «Арно») были вырезаны недавно. Милу прочитала их. Но уши защипало лишь тогда, когда девочка забралась на другую ветку и обнаружила очередное имя.

«Эдда»

Милу подавила рычание и полезла выше. Ещё больше имён, но ни одного знакомого.

Даже не успев долезть до середины дерева, Милу поняла, почему местные так любят забираться на него. Более широкий обзор открывался только с балкона мельницы.

Милу тяжело дышала, и у неё болели руки, когда она забралась на вершину тиса. До земли было далеко, и некоторое время она просто сидела, вцепившись в ветку и закрыв глаза, дожидаясь, когда мир перестанет бешено кружиться.

Когда головокружение унялось, она снова открыла глаза.

И прямо напротив неё были вырезаны два знакомых имени.

«Тибальт и Лизель»

Покалывание в ушах переросло в вихрь крошечных ледяных булавок, и Милу яростно заскребла ногтями по коже.

– Тибальт, – прошептала она.

Странно звучащее и чужое имя сорвалось с её губ. Его она видела в книжке Лизель. Живот у Милу скрутило, словно она съела что-то очень горячее или очень кислое. Здесь должно быть её имя, не Тибальта. Это она должна была сидеть на дереве со своей сестрой, делиться с ней секретами и рассказывать истории, смотреть на польдер и на звёзды, но её место занял мальчик Тибальт.

Милу осторожно перелезла на следующую ветку, теперь источником света ей служила луна. Ей пришлось перелезть ещё через две ветки и кое-как устроиться на третьей, прежде чем она отыскала надпись, вырезанную рядом с узким дуплом.

Её пальцы дрожали, когда она провела по буквам.

«Бр м и Ан иза»

Милу соскребла мох, но надпись оказалась такой старой, что более чёткой не стала. Но девочка была уверена, что первое имя – Брэм. А второе – наверняка её матери. Кончики ушей взвыли от острой боли.

Рука Милу упала вдоль тела, взгляд замер на дупле. Внутри лежал тканевый свёрток размером с половину её кулака.

Милу вытащила его и положила на ладонь. Приглядевшись, она поняла, что это тщательно сложенный носовой платок. Сжав находку в кулаке, она нащупала что-то маленькое и твёрдое. Милу осторожно отогнула край платка. Сердце у неё подскочило, с губ сорвался тихий возглас. В углу оказалось имя, вышитое белой шёлковой нитью.

«А. Поппенмейкер»

Наконец-то она напала на настоящий след матери. Пусть не полное имя, но хотя бы инициал.

Милу аккуратно развернула пожелтевший платок, и её глазам предстали две сверкающие вещи. Обручальные кольца.

Милу поднесла одно на свет. Тем же микроскопическим шрифтом, что и на часах, на нём была выгравирована надпись.

«Под звёздами я тебя нашёл».

Уши Милу невыносимо зудели, когда она посмотрела вверх, на яркие созвездия, мерцающие на небе, на луну, чей серебристо-серый свет заливал всю землю.

Её родители забрались на тис, чтобы полюбоваться ночным небом. И спустя двенадцать лет она здесь, сидит на том же самом месте, что и они. С такой высоты Милу видела дыру в потолке кукольного театра, а на сцене – марионетку, которая стояла, озарённая лунным светом. Казалось, кукла вот-вот начнёт танцевать под звёздами свой особый танец.

Милу ахнула. Решение вдруг стало таким очевидным. Это не она должна найти их. Они должны отыскать её.

Родители потеряли её, но теперь у Милу есть всё необходимое, чтобы дать им знать: она вернулась домой.

Может быть, заодно ей удастся заработать необходимую сумму денег и Спельман отстанет от них.

23

В амбаре по-прежнему пахло плесенью, хотя все эти дни двери оставались открытыми. Пылинки плавали в колоннах лунного света, сочившегося сквозь дыру и другие прорехи в потолке и высвечивавшего каждую паутинку, каждый миллиметр грязи. Новый слой изморози укутал балерину-марионетку, и её ниточки стали похожи на сталактиты. Милу усадила друзей в первом ряду и объясняла свой план по добыче денежных средств и призыванию родителей.

– Кукольное шоу? – скептически переспросил Эг. – Здесь?

– Да! – Милу сияла. – Самое очевидное решение, верно?

– Не совсем…

– В Амстердаме только и будут говорить, что о торжественном новом открытии, и все наши проблемы будут решены. Мы заработаем нужную сумму, а мои родители тоже узнают о представлении и сразу поймут, что я вернулась. Они поспешат домой… ко мне!

Моцарт, который не спал и сидел на плече у Фенны, встрепенулся и издал громкое:

– Пи-и-и-и!

– Сложно вернуть театру прежний лоск, – сказала Лотта. – К тому же это будет стоить денег.

– Наоборот, – возразила Милу, безумно довольная своей идеей, – мельница и так выглядит в высшей степени устрашающе.

Сем покачал головой.

– Зрители захотят, чтобы театр соответствовал определённым стандартам, чего нет и в помине. Он напоминает декорации к спектаклю ужасов.

– Я о том и говорю, Сем Поппенмейкер, – усмехнулась Милу. – Слушай внимательно своими большими ушами. Много лет история исчезновения Поппенмейкеров порождала разные слухи и сплетни. А местные, кроме, разумеется, Эдды, слишком напуганы, чтобы заходить сюда.

– Ты пока нас не убедила, – недовольно заметил Сем.

– Эг нарисует чудовищ на той стене, – взволнованно говорила Милу, размышляя вслух. – Мы могли бы ещё сильнее порвать обивку на стульях и добавить грязи на ковёр. И надо устроить представление ночью, когда темно и холодно, как сейчас.

Но друзья не разделили её энтузиазма.

– Разве мои истории не доказывают, что людям нравится, когда их пугают? – спросила Милу. – Мы приведём их в ужас, и за это они будут готовы отдать бешеные деньги.

Лотта перестала морщить лоб. Фенна кивнула. Даже Моцарт заухал в знак согласия. На лице Сема проступила широкая кривоватая улыбка.

– Ты истинный злой гений, Милу Поппенмейкер, – заявил он.

Милу ухмыльнулась в ответ.

– Знаю.

– Но постановка всё равно не бесплатная, – пробормотала Лотта, хотя сейчас по её виду можно было сказать, что она скорее размышляет, чем сомневается. – Нам нужно смастерить новых марионеток и добавить освещения в зале. Ты одна не сумеешь управлять сразу несколькими куклами, но некоторых я смогу сделать механическими. Думаю, нам удастся установить пару-тройку говорительных трубок, чтобы твой голос разносился по всему амбару. Кое-что у нас уже есть. Остальное я попрошу у Эдды. Вряд ли это нам дорого обойдётся. Уверена, она не откажется одолжить нам материалы, если я приму её приглашение пойти в ученицы.

Милу открыла было рот, чтобы возразить, но сразу закрыла его. Она коротко кивнула Лотте: для театра им потребуется гораздо больше денег, чем они выручат от продажи кукол.

– Часть заработанного нам всё равно нужно отложить. Вдруг мы будем вынуждены бежать? – сказал Эг. – Нельзя бросаться ими ради того, что может и не выгореть.

– Обещаю, – проговорила Милу, – что если мой план не сработает, то у нас будет всё готово для побега. Пожалуйста, Эг, дай этому театру шанс. У нас есть возможность не только раз и навсегда отделаться от опеки, но и действительно создать что-то самим.

– Милу, у нас же девять дней!

– Тогда мы проведём наше шоу через восемь дней, и один будет в запасе, на случай если представление пройдёт не так, как мы надеемся. Это трудно, но реально.

Эг буравил её взглядом, потом склонил голову.

– Ладно.

Милу подавила желание обнять его, потому что, судя по выражению его лица, Эг до сих пор был настроен скептически. Но она улыбнулась другу.

– А какой спектакль мы поставим? – спросила Лотта. – Может, «Принцесса и оборотень»?

– Нет, – ответила Милу, понизив голос до зловещего рычания. – У меня на уме есть нечто куда более жуткое.

Она вскарабкалась на сцену и сделала пируэт, плащ взвился вокруг неё.

– Добро пожаловать в Театр ужасов, дамы и господа! – воскликнула она громко и хрипло. – Приготовьтесь к тому, что вас будет бросать в дрожь, вжимайтесь в стулья от страха! Вас ждёт самый настоящий ужас! Я представляю вам…

Она сделала драматическую паузу, после чего своим лучшим «волчьим» голосом произнесла:

– «Карнавал… кошмаров»!

Февраль наступил уже на следующий день, вместе с ним пришёл мороз, от которого немели носы. Холод разогнал по домам большинство обитателей польдера. Густой туман низко висел над каналами и отказывался рассеиваться. Милу надеялась, что этот чудный сумрак будет стоять ещё семь дней, вплоть до ночи представления.

Как только взошло солнце, Лотта (в её глазах появился радостный блеск) взяла ящик для инструментов и отправилась к Эдде, торжественно пообещав не задавать вопросов. Её друзья пошли в театр, готовые приступить к непростой задаче: подготовке сцены к шоу. К полудню они успели повесить новый занавес, нарисовать Дерево ночи на заднике и порядком проголодаться.

Пока Фенна и Сем готовили ужин из остатков купленной на рынке еды, перед Милу лежала книжица Лизель, раскрытая на абсолютно чистой странице. Ей требовалось придумать финал истории Теодоры, но впервые в жизни она и понятия не имела, как закончить рассказ. Каждый раз, когда девочка пыталась вообразить, что может находиться за карнавальными воротами, её мысли возвращались к родным.

Придут ли они на шоу?

Спустя два дня у них в арсенале были куклы Теодоры и Хендрика, исколотые иголками пальцы и волнительная дрожь от предвкушения, что им удастся поставить шоу. Не хватало одной досадной мелочи. Милу по-прежнему не могла придумать конец истории.

– У меня руки скоро отвалятся, – ворчал Эг, положив очередную афишу возле шаткой стопки других, чтобы она просохла. – И нужно ещё чернил… опять.

– Лотта скоро вернётся, – сказала Милу. – Она даст тебе денег.

Фенна поставила на стол поднос с дымящимися вафлями с карамелью. Сем тотчас отложил шитьё и набросился на еду. Из кармана своего передника Фенна достала полоску вяленого мяса. Подняв её вверх, она свистнула. Под потолком послышалось хлопанье крыльев, Моцарт по вытянутой спирали слетел вниз и выхватил угощение.

– А летать у него получается всё лучше, – заметил Сем, у которого из уголка рта вытекал сироп.

Улыбкой, которой Фенна ответила на его слова, можно было бы осветить тёмную сторону луны. В то утро Милу даже слышала, как девочка что-то тихонько напевала себе под нос, пока пекла вафли.

Кажется, кукольное шоу творило больше магии, чем ожидала Милу: оно делало их счастливыми.

Входная дверь распахнулась, впустив внутрь порыв воющего ветра и Лотту, которая принялась сбивать снег с ботинок.

– Вы должны пойти в театр, – произнесла она, уже стоя на пороге кухни. На морозе её нос порозовел. – Прямо сейчас.

– Там слишком холодно, – сказал Эг и поёжился.

– Доверься мне, – заявила Лотта.

Она бросилась к столу и схватила сразу две вафли.

– Мы с Эддой сделали кое-что такое, что стоит отмороженных носов. Скорей!

– С Эддой? – нахмурившись, переспросила Милу. – Что она делает в театре?

– Просто пойдём! – настаивала подруга.

В театре было ничуть не теплее, чем снаружи. Эдда Финкельштейн стояла возле сцены и держала в руках странную металлическую коробку. Милу вся ощетинилась при виде её, неприязнь, которую она чувствовала по отношению к часовщице, и не думала улетучиваться. Особенно теперь, когда органы опеки добрались до них.

– Ага! – сказала Эдда, её голос звучал невнятно из-за шарфа. – Вы как раз вовремя.

Она нажала кнопку на металлической коробке. Послышалось низкое гудение, затем раздался треск. Эдда улыбнулась ребятам, а сотни маленьких лампочек озарили сцену, сияя, точно звёздочки.

Вопреки своей воле Милу удивлённо разинула рот.

– Это?..

– Электричество? – закончила Лотта. – Да. И ещё Эдда предложила нам устроить салют в честь открытия театра. Только представьте!

– На городском рынке продаются фейерверки, – проговорила Эдда, поставив металлическую коробку на сцену. – Но мне уже пора домой. Надо покормить Господина Коттикуса. Лотта, спасибо, что помогла мне сегодня.

– Нет, это вам спасибо, – ответила Лотта, лучезарно улыбаясь Эдде. – Ваша поддержка столько значит для нас.

– Не за что, – пробормотала Эдда, встретившись взглядом с Милу. – Передайте от меня привет Брэму, хорошо? Надеюсь, ему не стало хуже от такой погоды.

Беспокойство Милу ничуть не уменьшилось после этих слов. Она кивнула.

– Ох, – вздохнула Эдда, потянувшись к сумке. – Эг, чуть не забыла. Вот твой платок. Мне удалось вывести некоторые пятна. Но, к сожалению, не все.

Она протянула Эгу аккуратно свёрнутый красно-оранжево-жёлтый кусок ткани. Если бы не знакомый рисунок и маленький след от угля, Милу бы никогда не поверила, что это и есть тот самый платок.

Мальчик просто молча уставился на него.

– Думаю, это яванский батик, – добавила Эдда, развернув платок и аккуратно повязав Эгу на шею. – Хотя я не на сто процентов уверена. Если встретишь кого-нибудь, кто путешествовал в ту часть света, он сможет сказать точнее.

– Спасибо, – выпалил Эг голосом, прерывающимся от волнения, и вытер слезу. – Спасибо.

Фенна подошла к нему и обняла за талию. Эдда ласково улыбнулась, взяла ящик с инструментами и направилась к выходу. Лотта увязалась следом, оживлённо тараторя про компоненты для фейерверка. Милу последовала за ними к дверям.

– Почему ты опять недовольна? – спросила Лотта, когда управляющая скрылась из виду. – Ты ведь не станешь снова наговаривать на Эдду, правда?

– В ней что-то есть, – ответила Милу. – И мне почему-то кажется, что эта женщина принесёт нам беду.

Лотта вскинула бровь, совсем как Эдда.

– Твои волшебные, чующие опасность уши тебе подсказали?

Милу вздохнула.

– Нет. Логика. Эдда чересчур странная.

Подруга молчала. Милу как можно дольше старалась не встречаться с ней взглядом, боясь, что после такого признания увидит в её глазах самодовольный блеск, но в конце концов обнаружила, что Лотта просто задумалась.

– Наверное, у Эдды был муж, – произнесла она тихо. – Я нашла пару мужских ботинок у задней двери. Они слишком велики для неё.

– Может, он умер? – спросила Милу.

Лотта пожала плечами.

– Возможно… Есть в ней какая-то затаённая печаль. По-моему, такую грусть люди испытывают, когда искренне тоскуют по кому-нибудь, – и она посмотрела прямо на Милу. – Я искренне верю, что Эдда не причинит нам вреда, даже если она узнает всю правду о нас. Она хорошая и совсем не такая, как Гассбик. Не пойму, откуда мне это известно, но я уверена в том, что сказала, на сто процентов.

– Звучит не очень научно.

Лотта усмехнулась.

– Похоже, у меня есть волшебное шестое чувство, которое чует добро.

– Всё равно неубедительно.

– А это тебя убедит?

Лотта схватила руку Милу и вложила в её ладонь мешочек на завязках. Милу сжала его. Внутри были монеты. Много монет.

– А откуда деньги?..

– Аванс от Эдды, чтобы ты разместила рекламу в национальной газете.

– Рекламу?

– Твой отец вряд ли сейчас в Амстердаме, верно? Если ты хочешь, чтобы он узнал о шоу, нужно, чтобы вести о спектакле разошлись за пределы города. Разместить объявление на неделю стоит два гульдена. Эдда сказала, что я могу занять у неё денег.

Милу почувствовала, как слёзы навернулись на глаза.

– Два гульдена… а как же уплата пошлины?

Лотта покачала головой.

– Сперва надо помочь тебе.

– Спасибо, – прошептала Милу.

– Тогда завтра, – радостно вымолвила Лотта.

– Что?..

– Завтра мы поедем в Амстердам и оповестим всех, что только на одну ночь театр Поппенмейкеров вновь распахнёт свои двери!

«Книга теорий» Милу

Под звёздами они меня найдут.

Я придумала рекламное объявление, которое планирую поместить в газету. С помощью подчёркнутых слов я даже оставила скрытое послание. Мои родители достаточно умные, чтобы прочитать его.

24

В Амстердам они выехали с первыми лучами солнца, впятером на грузовом велосипеде Брэма Поппенмейкера. Милу жалась в задней части объёмистой корзины, вцепившись в мешок, набитый афишами, и старалась не задохнуться в волосах Фенны, которые ветер раздувал ей прямо в лицо. В спину тяжело дышал Сем, крутивший педали. В загородном воздухе было разлито смутное обещание приближающейся весны, и не изведанная прежде надежда расцветала у Милу в груди. Вот и настал день, когда она отправит родителям тайное послание. Скоро они узнают, что их дочь вернулась домой.

– Каналы тают! – закричала Лотта, сидевшая впереди. – Смотрите!

Милу отмахнулась от рыжей кудрявой пряди Фенны и перегнулась через край корзины. И точно, во льду уже были промоины. По берегам канала трава выглядывала из-под покрывала инея, а неизменный туман поблёскивал, словно канитель.

– Ещё немного – и появятся тюльпаны, – заявила Лотта. – Будет красивый пейзаж для рисования, да, Эг?

Эг, втиснутый в корзину с другого бока от Милу, молча смотрел на платок и водил рукой по узору.

– Скоро мы отвяжемся от Ротмана и органов опеки, а потом найдём кого-нибудь, кто расскажет нам про Яву, – произнесла Милу, понизив голос.

Эг хмуро покосился на неё.

– Ничто не мешает мне поискать такого человека сегодня.

– Кстати, кое-что мешает. У нас – важная задача. Тебе придётся подождать, Эг. Мне жаль.

Эг бросил на неё странный взгляд и отвернулся.

Милу ощутила в груди резкий укол жалости, ей было знакомо измученное выражение на лице Эга, и она понимала, что оно означает всепоглощающую жажду ответов. Её терзало такое же отчаяние. Она поможет Эгу найти ответы: любым способом, каким только сможет, но сейчас они все должны сосредоточиться на задании. На кону – слишком много, им нельзя переключаться на что-нибудь ещё.

И она мысленно твердила это снова и снова, в то время как Сем вёз их в Амстердам, а Эг всё сильнее уходил в себя, зарывшись лицом в платок.

Примерно через час они припарковались у городской границы, на затёкших ногах вылезли из корзины, а Сем поставил велосипед у перил. Лотта раздала им афиши, молотки, мешочки с гвоздями и быстро проинструктировала друзей, как не раздробить себе пальцы. У Милу два пальца до сих пор гудели от боли, но она почти не обращала на это внимания. Внутренности и так сжимались от нервного напряжения.

– Мы с Милу повесим афиши в центре, – говорила Лотта. – Сем, ты пойдёшь вдоль канала Принсенграхт. Эг и Фенна, вы – вдоль Кейзерсграхт. Одна афиша – через каждые десять метров. Держитесь подальше от «Малютки-тюльпана» и всегда прикрывайте лицо шарфом… просто на всякий случай. Встречаемся у башни с часами на Софияплейн в четыре, по дороге домой заедем в редакцию газеты.

– Не опаздывайте, – добавила Милу, для уверенности нащупав в кармане мешочек с монетами. – Она закрывается в пять.

По-прежнему избегая встречаться с ней взглядом, Эг кивнул, взял Фенну за руку, и оба они растворились в толпе. Сем приподнял кепку и резво зашагал к ближайшему мосту. Вскинув мешки на плечи, Милу и Лотта направились к оживлённой базарной площади, которая находилась на другой стороне канала. Завернув за угол, девочки погрузились в беспокойное море тростей, шляпок, чепцов, башмаков на деревянной подошве, ботинок, плащей, плетёных корзин и улыбающихся лиц. Раньше Милу никогда не видела столько людей в одном месте. Казалось, будто весь Амстердам вышел насладиться первым бесснежным днём за несколько месяцев.

Перед ними тянулся рынок: прилавки выстроились повсюду. В воздухе разливались тысячи чудесных ароматов. Каждый порыв ветра приносил новый запах: специи, дым, карамель, фрукты, рыба, вакса. Но здесь торговали не только едой и одеждой: тут были торговцы мётлами из Баварии, мастер по починке зонтов из Лондона и продавец искусственных конечностей. Возле детей, продающих ленты и выбивалки для ковров, стояла женщина с щербатыми зубами, предлагавшая услуги по уходу за усами. А в самом центре высился огромный уличный орган, украшенный деревянными танцующими лебедями. Из труб лилась жизнерадостная мелодия, а рядом околачивался улыбчивый человек, потряхивающий в такт жестянкой с деньгами.

– Как шумно! – возмутилась Лотта, пытаясь обогнуть хоровод танцующих детей. – И тесно, – сердито добавила она.

Милу слишком увлечённо таращилась по сторонам: она даже не могла отвечать. На глаза ей попалась палатка в форме колокольчика, втиснувшаяся между прилавком с обувью и остановкой конного трамвая. Девочка обратила внимание, что занавес палатки плотно задёрнут. Ей пришлось прищуриться, чтобы прочитать прикреплённую сбоку и нарисованную от руки табличку.

Спиритуалист из Богемии – спиритические сеансы и предсказания

Мурашки побежали у Милу по затылку, и ноги понесли её к палатке, но внезапно шесть пальцев сомкнулись у неё на плече и потащили в противоположном направлении.

– Кто в здравом уме станет покупать кроличьи лапки? – воскликнула Лотта, кивнув на коробейника в меховом пальто.

Она протянула Милу молоток и несколько гвоздей, развернула афишу и приложила её к деревянной доске для объявлений.

– Столько жестокости из-за глупых людских суеверий.

– Уверена, Гассбик бы это понравилось, – сказала Милу, опуская молоток. – Она бы, наверное, из них серьги сделала… ай!

Лотта подняла упавший молоток и закатила глаза.

– Как ты ухитряешься так часто промахиваться?

– Да не знаю я, – неразборчиво промычала Милу, посасывая новый ушиб на пальце.

Тремя короткими ударами Лотта вогнала гвоздь в верхнюю часть афиши. Другой забила внизу, после чего отошла, чтобы полюбоваться на свою работу.

– Осталось всего девяносто девять.

Они отсчитали десять длинных шагов вдоль ближайшей улицы, и Лотта прибила очередную афишу к деревянным подмосткам и ещё одну – поверх рекламы кружевных салфеток. Милу не могла отвести взгляд от палатки спиритуалиста, размышляя, кто может находиться внутри. От внезапного звона колокольчика она подпрыгнула. Конный трамвай пытался проложить себе путь через рынок, и тащившая его гнедая лошадь фыркнула на Милу, когда та шарахнулась в сторону. Девочка обернулась и обнаружила, что Лотта пристально и с каким-то озорством смотрит на экипаж.

Она схватила Милу за локоть и потащила к остановке.

– Хочу прибить афишу к задней стенке вагона, – прошептала Лотта. – Тогда наша реклама проедет по всему Амстердаму. Покараулишь, пока я буду занята, хорошо?

Лотта скрылась, а пассажиры стали заполнять вагон. Милу скрестила руки, стараясь быть незаметной, и лениво изучала рынок. И снова её взор обратился к странной палатке, которая теперь оказалась совсем рядом. Не успела она понять, что делает, как её рука потянулась к занавесу, – и вдруг он сам отъехал в сторону, а навстречу Милу вышла девочка.

На ней был зелёный плащ, на голову накинут капюшон, по бокам струились длинные пряди очень светлых волос. Губы у неё оказались кроваво-красные, а глаза накрашены так, что напоминали кошачьи. Взгляд Милу опустился на шею девочки, где на цепочке висел белый круглый предмет.

Милу с ужасом поняла, что это не кулон, человеческий глаз.

Она попятилась.

Девочка цепко посмотрела на Милу. Тонкие пальцы, унизанные кольцами, потянулись к глазу на цепочке. Кроваво-красные губы медленно расплылись в улыбке.

– Это фарфор, – произнесла девочка с сильным акцентом.

Она протянула глаз Милу и постучала по нему длинным ногтем, чтобы показать, какой он твёрдый.

– Он искусственный. Сто лет назад он принадлежал одному мальчику. Паренёк потерял правый глаз в драке на мечах со своей сестрой.

– Ой! – выдохнула Милу и сдвинула брови. – Откуда ты всё это знаешь?

У девочки дёрнулись уголки губ.

– Его дух поведал мне.

Милу ощутила едва заметный укол в правой мочке. Она опять охнула, но не успела даже коснуться уха, а ощущение уже исчезло. Девочка смотрела куда-то ей за плечо, закрыв свой правый глаз искусственным.

Милу проследила за её взглядом, но там никого не было. Она могла разобрать лишь тихое дробное постукивание молотка Лотты. Когда Милу обернулась к девочке, та смотрела на неё в упор.

Милу задумалась. Сколько же ей лет? Девочка определённо старше её и Лотты, но не намного.

– Позволь мне прочитать твою судьбу, – сказала девочка, приоткрыв занавес палатки, и понизила голос. – Я могу дать тебе ответы, которых ты жаждешь.

Милу открыла было рот, чтобы возразить, но уши начали сильно зудеть. А девочка снова принялась вглядываться куда-то поверх её плеча.

И снова Милу не увидела за своей спиной ничего необычного.

– Спасибо, но не нужно, – пробормотала Милу и коснулась лежавшего в кармане мешочка с деньгами. – О своём будущем я уже знаю всё, что требуется.

– А как насчёт прошлого…

Девочка резко умолкла, уставившись ей за спину. На этот раз, обернувшись, Милу увидела, что там, поигрывая молотком, стоит мрачная Лотта.

– Нам пора идти, – заявила она, взяла Милу за руку и увлекла прочь.

– Твои уши когда-нибудь… – прошептала девочка, когда Милу скользнула мимо, но Лотта ускорила шаг и буквально потащила подругу за собой.

Милу не успела расслышать остальное.

– Ты не могла бы держаться подальше от всяких шарлатанов? – попросила Лотта.

– Она говорила, что может прочитать мою судьбу.

– Милу, серьёзно?! – застонала Лотта, остановившись у очередной доски объявлений. – Хиромантия – такой бред! Нет никаких научных доказательств, что будущее можно предсказать. Не надо тратить деньги на подобную ерунду.

– Она не читает по руке. Думаю, она пользуется глазом мёртвого мальчика.

Лотта замерла с занесённым молотком и метнула на Милу неприязненный взгляд.

– Забудь, – быстро произнесла Милу, которая не хотела спорить. – Давай поторопимся. Нам нужно добраться до редакции газеты и не опоздать. И ты права: я не должна отвлекаться на глупые суеверия вместо того, чтобы искать родителей.

– Ладно, – проворчала Лотта. – Давай купим фейерверки и поспешим к остальным.

Милу оглянулась. Занавес палатки оказался опущен, девочки нигде не было.

Сем уже поджидал их на месте встречи. Было четыре часа. Мальчик сидел на скамейке, окружённый голубями.

– Я споткнулся о мешок с зерном, – объяснил он, пожав плечами. – Мне удалось почти всё собрать, меня не оштрафовали.

Подавив улыбку, Милу взяла горсть зерна прямо с его широкополой шляпы и протянула раскрытую ладонь серому голубю. Лотта порылась в сумке и вытащила сплюснутую буханку хлеба. За едой они разглядывали башню и отмахивались от жадных птиц. Но Эг и Фенна не появились даже в четверть пятого.

– Почему они так долго? – спросила Милу, её терпение истончалось с каждым тиканьем больших часов.

– Они, наверное, просто потеряли счёт времени, – предположила Лотта. – Мы их скоро увидим.

Под мучительно медленное тиканье прошло ещё пять минут.

– Я уже не могу ждать, – заявила Милу.

Она встала и стряхнула крошки с одежды.

– Оставайтесь здесь, если хотите. Передайте Эгу, что я расстроена. Он знает, как это важно для меня.

– Он бы не стал специально так поступать, – сказал Сем.

– Он на меня злится. Вдруг он пытается мне досадить?

Сем покачал головой и окинул площадь встревоженным взглядом.

– Нет, тут что-то явно не так.

Милу хотела ответить, но внезапно заметила, как кто-то бежит через площадь. В толпе мелькнула вышитая шёлковыми нитями шапочка, и спустя несколько секунд перед ними появилась Фенна, запыхавшаяся и явно перепуганная, слёзы катились у неё по щекам. Сем моментально вскочил на ноги и бросился к ней. Милу и Лотта поспешили следом.

– Что случилось? – спросила Лотта.

Одновременно с ней Сем выпалил:

– Где Эг?

Фенна сжимала кулаки, она тяжело дышала и часто сглатывала. Лотта взяла её руки в свои и растёрла.

– Дыши глубоко, – проговорила она.

Фенна покачала головой и указала назад.

– Он потерялся? – предположила Милу.

Фенна застонала и вновь покачала головой.

– Он сильно ушибся? – сделала попытку Сем. – С ним что-то случилось?

Фенна зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов.

– Где он? – спросила Лотта.

Слёзы брызнули у Фенны из глаз. Милу дрожащими пальцами вытерла их со щёк подруги. А Фенна еле слышным голосом произнесла:

– Ротман.

25

Часы на башне пробили четверть часа, но в ушах Милу громко и чисто, точно колокол, отдавался хрипловатый голос Фенны. Только спустя несколько секунд ошеломление стихло, и она сосредоточилась на смысле сказанного.

– Ротман схватил его? – наконец спросил Сем.

Фенна открыла рот, как будто снова собиралась заговорить, но вместо этого прикусила губу и покачала головой. Слёзы бежали у неё по щекам.

– Но ты видела Ротмана? – сказала Лотта.

Фенна кивнула.

– Эг пошёл за ним?

Фенна кивнула снова.

– Ты, наверное, заметила, куда они направились.

Фенна махнула рукой на толпу, изобразила жестом отчаянные поиски и безнадёжную неудачу.

– Значит, тебе ничего не известно?

– Нет.

Её голос был не громче шёпота, и Милу даже засомневалась: может, она вообразила себе этот ответ? Фенна рухнула на скамейку и спрятала лицо в ладонях.

Сем потёр лоб.

– Я поспрашиваю у людей, вдруг кто-нибудь в курсе, где найти Ротмана.

Он нырнул в толпу, и никто не успел ему возразить. Милу нащупала в кармане мешочек с деньгами. Она вместе с Лоттой села на скамейку: каждая пристроилась сбоку от Фенны. Все трое прижались друг к дружке, понурые и молчаливые. Девочки лихорадочно соображали. О чём только думал Эг?

Перед ними появился Сем, он тяжело дышал, вид у него был серьёзный.

– Никто ничего не слышал ни о Ротмане, ни о его корабле, – выдохнул мальчик. – Я спрашивал в лавках на площади. Нам надо обыскать все доки по очереди.

– Примерная протяжённость амстердамского порта – двадцать пять километров, – сказала Лотта. – Около шести квадратных километров приходится на фарватер, а двадцать квадратных километров – на сушу. В одиннадцати главных доках могут стоять сотни кораблей.

Когда все изумлённо уставились на неё, она тихо добавила:

– Мы с Эгом потратили около недели на то, чтобы всё вычислить.

– На поиски нам потребуется много часов, – пробормотала Милу, у которой сердце сжалось от страха и беспокойства.

Это она виновата. Следовало сообразить, что Эг не устоит перед искушением и обязательно уцепится за подсказку, которую дала ему Эдда. В конце концов, он двенадцать лет ждал чего-то, хоть чего-нибудь. А Милу эгоистично настояла, чтобы он ждал ещё дольше.

– У нас нет времени, – заявил Сем. – А с Эгом может случиться всё что угодно. Мы должны найти его как можно быстрее.

– Может, нам лучше разделиться? – предложила Лотта. – Так мы осмотрим большую территорию.

– Нет, – не согласился Сем. – Никаких разделений. Если бы мы с самого начала были вместе, может, нам бы сразу удалось ему помешать.

Фенна напряглась. Милу приобняла её.

– Ты не виновата, Фен. Ты не могла остановить его.

Часы на башне опять отбили четверть часа. Милу встала и вытащила из кармана мешочек с монетами.

– Пора, – сказала она. – Нельзя терять ни минуты.

– Милу, – резко окликнула её Лотта, – ты же не собираешься сейчас бежать в редакцию газеты…

– Конечно, нет. С помощью этих денег мы вернём Эга. Мне на ум приходит только один человек, который мог бы подсказать нам, где он находится.

Когда они вновь очутились на рынке, тот почти опустел: половина прилавков закрылась, а на город опустились тоскливые сумерки. Милу бежала по брусчатке, холодный воздух горел в лёгких. Другие не отставали. К своей радости, Милу обнаружила, что палатка в виде колокольчика до сих пор стоит на месте. Она перешла на быстрый шаг (в боку уже начало колоть), протолкалась мимо нескольких коробейников и обогнула стоявшие на пути экипажи. Занавес палатки был опущен, но тонкий круг света разливался по земле вокруг неё.

– Милу! – позвала её Лотта, явно собираясь возмутиться.

– У тебя есть идея получше?

Лотта замолчала, но на лице у неё было написано недовольство. Фенна с опаской разглядывала палатку. Физиономию Сема скрывали поля широкополой шляпы, но Милу заметила, как он поджал губы.

– Мне это просто не нравится, – проворчала Лотта.

– Я могу пойти одна, – сказала Милу. – Я быстро.

– Нет, – отрезал Сем. – Я с тобой.

Послышался шорох, и занавес палатки распахнулся. Девочка стояла у входа и приветливо улыбалась, её кошачьи глаза поблёскивали в свете лампы.

– Вот и ты! – воскликнула она. – А я уже почти отчаялась ждать. Всё раздумывала, когда ты вернёшься?

Мурашки побежали у Милу по затылку и шее. Вдалеке часы на башне пробили пять, и она постаралась не обращать внимания на разочарование, осевшее в груди колючим комом. Сейчас главное – найти Эга.

– Вы все хотите узнать свою судьбу? – спросила девочка. – В такой час я вряд ли сумею провести четыре сеанса. Пожалуй…

– Нет, – перебила Милу. – Нам не нужны предсказания.

Она старалась, чтобы голос звучал твёрдо, но в нём сквозила неуверенность.

– Мы потеряли кое-кого. Ты можешь… можешь найти человека?

Улыбку девочки как рукой сняло.

– А он жив или мёртв?

– Жив, – ответил Сем. – Он пропал около часа назад. Недалеко отсюда.

– Я заплачу тебе, – произнесла Милу и подняла мешочек повыше. – Пожалуйста. Это срочно.

– Мёртвых у меня получается находить лучше, чем живых.

Сем раздражённо выдохнул.

– Ты можешь сказать нам, где он… или нет?

Какое-то время девочка молчала, потом кивнула.

– Скорее всего, да.

– Хорошо, – Милу вручила ей мешочек и вошла в палатку.

Внутри стояли стол, занимавший почти всё пространство, и три стула. К потолку, на каркас палатки были подвешены черепа животных. На столе горели свечи и ароматические палочки, в воздухе витал дым, от которого у Милу слегка закружилась голова. Она тяжело опустилась на стул и стянула перчатки. Сем последовал её примеру. Он снял шляпу и теперь оглядывался, разинув рот. Милу нервно поёжилась. Сколько времени уже прошло? Вдруг Эга заперли в каком-нибудь холодном и тёмном месте? Может, он совсем один… напуганный и избитый?

Девочка села напротив и бросила на стол мешочек с деньгами.

– Обыкновенный антураж, – объяснила она, заметив, с каким видом Сем изучает обстановку. – Без такой мишуры и помпы люди мне почему-то не верят.

Милу со злостью втянула ноздрями воздух.

– Значит, это всё только фарс?

– Думаю, ты знаешь, что я не обманываю, иначе тебя бы здесь не было.

– Я ничего о тебе не знаю, – бросила Милу, её голос дрогнул.

Девочка пристально посмотрела куда-то ей за плечо, как уже делала сегодня, и склонила голову набок.

– Неужели?

Милу сердито взглянула на неё, уши неприятно щекотало, но она не стала оглядываться. Там ничего нет. Но сомнения терзали её. Может, она отдала деньги шарлатанке и теряет драгоценное время, которого у Эга просто нет?

Милу не знала, чему верить. В другой раз она бы уже засыпала девочку вопросами о привидениях, предсказаниях и о глазе давным-давно умершего мальчика. Палатка привела бы её в восторг, смешанный с любопытством. Но сейчас она не испытывала ничего подобного. Она чувствовала страх и отчаяние, потому что Ротман похитил Эга, а эта странная, внушающая тревогу девочка, наверное, их единственный шанс вернуть его.

Воздух как будто стал холоднее, пока они обе, не отрываясь, смотрели друг на друга.

– Как тебя зовут? – встрепенулся Сем. – Мы так и не представились.

Девочка подняла руки и откинула капюшон: её длинные, белые, как паутина, волосы упали вперёд.

– Эмельяна.

Сем покраснел.

– Я… я Сем Поппенмейкер. А это моя… э-э-э… её имя Милу.

– Кукловоды. Я заметила афиши. По-моему, все только и говорят о будущем спектакле. Я бы с радостью пришла к вам, если бы не уезжала завтра из Амстердама. Похоже, ваше шоу как раз в моём вкусе.

– Извини, но мы на самом деле очень торопимся, – угрюмо буркнула Милу. – Как это работает? Как мы найдём Эга?

– У вас есть его вещь? – спросила Эмельяна. – С её помощью я могла бы отыскать его.

Милу порылась в кармане плаща, где покоилась «Книга теорий». Она пролистала страницы, пока не обнаружила ту, на которой был рисунок углём: два человека сражаются с оборотнем.

– Он нарисовал это для меня, – ответила Милу. – Сгодится?

Эмельяна взяла у неё книжку, вскинула брови, увидев картинку, и изучила наброски Милу касательно теории «Охотники на оборотней».

– Думаю, мы скоро всё выясним, – произнесла она наконец и вытащила из-за воротника цепочку с кулоном, который поднесла к левому глазу.

Сем вскрикнул от удивления. Милу закрыла ему рот ладонью и выразительно покачала головой. Эмельяна снова заговорила, но на языке, который Милу не понимала. Короткие слова лепились друг к другу, но иногда девочка делала паузы. Она словно общалась с кем-то. С кем-то невидимым.

У Милу волосы на руках дыбом встали. Она украдкой огляделась, но, кроме них троих, в палатке никого не было. Сем заёрзал на стуле, вцепившись в шляпу руками.

– Ты можешь просто спокойно посидеть? – прошептала Милу. – Я из-за тебя нервничаю.

Мальчик казался озадаченным.

– Из-за меня? Она изъясняется на непонятном наречии!

– Тсс!

Несколько долгих минут они молча наблюдали за Эмельяной. Ветер свистел в прорехах палатки, и черепа стукались друг о друга. Одна свеча потухла, дым по спирали закрутился вверх.

– Он на корабле, – внезапно сказала Эмельяна. – На большом.

Она сощурила левый глаз, наполовину скрытый амулетом.

– На старом и потрёпанном судне. Простите, но картинка достаточно размытая. Корабль… восьмой… нет… девятый в доке.

– В каком доке? – уточнила Милу.

Эмельяна что-то быстро выпалила на загадочном языке и улыбнулась.

– Рядом локомотивы. Очень много. И грузовые вагоны.

– Восточные доки.

Милу вздрогнула. Это сказал не Сем и не Эмельяна, а Лотта. Она вместе с Фенной застыла на пороге палатки.

– Восточные доки недалеко от Центрального вокзала Амстердама, – добавила Лотта. – И они находятся близко отсюда. Идём. Сейчас же.

Милу быстро запихнула в карман «Книгу теорий». Прикосновение к обложке внушало привычную уверенность.

– Спасибо, Эмельяна, – произнесла она. – Правда.

Милу встала, Сем – тоже. Лотта и Фенна уже ждали их на улице. Эмельяна взяла мешочек с монетами и проводила ребят до выхода.

Когда Сем вышел наружу, она схватила Милу за руку.

– Тень следует за тобой, Милу, – прошептала Эмельяна, её лицо помрачнело, а глаза смотрели до жути серьёзно.

– Какая тень?

– Мёртвая.

У Милу перехватило дыхание, кровь застучала в ушах. Она попыталась высвободиться, но Эмельяна держала крепко.

– Я надеюсь, ты найдёшь всё, что ищешь, Милу. Не только своего брата.

Эмельяна отпустила её, а Милу заметила, что мешочек с монетами куда-то исчез. Вероятно, девочка спрятала его в складках странного зелёного плаща. Может, указания Эмельяны действительно приведут их к Эгу… тогда никаких денег не жалко, даже если Милу придётся ещё подождать, чтобы отправить весточку родителям.

И она бросилась в сгущающиеся сумерки, стараясь не думать о мёртвых, таящихся в окружающих её тенях.

Лишь когда ребята уже были на полпути к вокзалу, Милу поняла, что Эмельяна назвала Эга её братом.

При мысли о том, что Ротман мог с ним сделать, ей стало худо, и холодная волна отчаяния снова накрыла её. Эг в плену! Ничего более страшного Милу и вообразить не могла. Это было хуже любого наказания, которое Гассбик когда-либо ей назначала. И столь же ужасно, как не знать, где находится её семья.

Вот значит, что чувствуешь, когда любишь брата? Наверное. Но сейчас Милу понимала только одно: она готова перевернуть весь мир вверх тормашками, если это необходимо для спасения Эга.

Её страх смешивался с чем-то новым, с чем-то огненным и острым, похожим на ярость. Она жутко злилась на Ротмана за то, что он похитил дорогого ей человека.

И на себя, потому что позволила этому случиться.

26

Они прибыли в восточные доки, когда солнце только-только коснулось воды на горизонте. Из огромных труб валил пар, казалось, что алеющее в закатных сумерках небо тает над уходящим вдаль Северным морским каналом. Милу вертела головой, стараясь окинуть взглядом сразу всё вокруг. Люди в шерстяных пальто и плоских кепках таскали мешки туда-сюда по настилу и трапам. Лошади и мулы возили повозки, нагруженные ящиками. Паровые краны поднимали грузы на палубы кораблей. Собаки лаяли, сигнальные трубы ревели, а сгустившийся от смога воздух смердел жжёным маслом и копчёной рыбой.

– Святая Гауда, – выдохнула Лотта, в её округлившихся глазах отражалось огненно-красное зарево. – Это же пароходы с гребными колёсами. Эдда говорила мне, что они огромные, но… невероятно!

– Вон тот корабль, который поменьше, – сказала Милу, вытянув руку в перчатке в другую сторону. – С поднятыми парусами и покосившейся мачтой.

Она сосчитала корабли в ряду.

– Как раз девятый.

По сравнению со своими соседями «Морской лев» был просто уродцем. Не считая системных барж, это было единственное судно, которое оказалось процентов на семьдесят сделано из дерева, а не из металла.

Милу решила, что «Морской лев» похож на пиратский корабль, который подняли с морского дна.

– Тоже мне – быстроходное судно! – фыркнула Лотта, щурясь. – Ему, наверное, лет сто! Корабль потрепало немало бурь. Если Ротман – преуспевающий торговец сахаром, то я трёхногий павлин. Значит, ведьмочка была права.

– Милу была права, – мрачно произнёс Сем. – Ротман на самом деле нам врал.

Он пошевелил пальцами.

– Вроде бы корабль никто не охраняет. Давайте покончим с этим.

Сем собирался выйти из-за склада, за которым они притаились, но Милу схватила мальчика за руку.

– Нет, – прошипела она. – Мы должны быть осторожными.

– Но рядом с кораблём никого нет!

Кажется, он и Фенна были готовы огнём выжечь любое препятствие на своём пути.

– Я тоже хочу вернуть Эга, – тихо проговорила Милу. – Но, если нас поймают, мы ему ничем не поможем, а нас обязательно увидят, если мы в открытую проберёмся через док.

Лотта нахмурилась.

– Может, стоит подождать, когда людей станет меньше…

– Эгу могут причинить вред, – прорычал Сем. – Прошло уже больше часа. Мы должны спасти его.

Милу тем временем продолжала изучать пристань. Напротив каждого корабля располагался склад. Широкие проходы между ними оказались свободны и хорошо освещены. А спрятаться можно только за случайным ящиком или повозкой. Надо быть очень быстрыми и осторожными.

– Мы устали и замёрзли, – произнесла Милу. – Если Ротман нас заметит и погонится, далеко мы не убежим. Скрытность – наше всё. Мы должны убраться отсюда задолго до того, как Ротман вообще поймёт, что мы забрали Эга.

Она указала на хлипкое строение напротив «Морского льва».

– Нам нужно добраться до того склада и оценить ситуацию с близкого расстояния.

Фенна пошла первой, она проползала под повозками, перепрыгивала через заборы и проскальзывала сквозь узкие щели между стопками ящиков. Все четверо притаились за грубо пошитыми мешками со специями в ожидании, когда работник дока закончит курить. Милу уткнулась лицом в шарф, чтобы успокоить неровное дыхание. Они находились уже у последнего скопления складов, им осталось пересечь практически пустой участок, чтобы добраться до ветхого строения, расположенного напротив стоявшего на якоре «Морского льва». Спустя, наверное, целую вечность рабочий выбросил сигарету, она пролетела над головой Лотты и упала в грязь.

– Вперёд! – прошептала Милу, как только рабочий скрылся за углом.

Фенна кивнула. Точно акробатка в цирке, она три раза подряд перекатилась кувырком вдоль низкой стены и вскочила на ноги: и вот она уже на другой стороне. Следующей была Лотта. Девочка проползла опасный участок, как перепуганный паук. Милу скопировала её технику. Затем подруги, в страхе затаившись в тени за складом, подождали Сема.

Милу побаивалась, что он споткнётся и опрокинет какой-нибудь из сваленных повсюду мешков, но долговязому Сему хватило нескольких широких уверенных шагов, чтобы пересечь пространство и спрятаться рядом с друзьями.

Склад Ротмана оказался больше, чем выглядел издалека, даже Сем не сумел бы дотянуться до окна, из которого лился тусклый свет. Когда все четверо приникли к стене, им удалось разобрать приглушённые голоса.

– По-моему, Ротман внутри, – прошептала Милу. – Будем надеяться, что там он и останется.

Милу и Фенна хотели пойти дальше, но Лотта удержала подруг.

– Надо послушать, о чём они говорят.

– У нас нет времени, – возразила Милу.

– Лотта права, – вздохнул Сем.

Он опустился на корточки возле Милу и жестом показал на свои плечи.

– Мы должны знать, с чем столкнёмся. Давай, Милу, полезай.

– А почему я?..

– Лотта слишком низкая, а Фенна не сможет пересказать нам, что услышала. Давай быстрее, а?

Милу забралась ему на плечи, ухватилась рукой за карниз и привстала на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. От толстого слоя грязи стекло стало практически матовым, но в конце концов ей удалось отыскать более-менее прозрачный кружок.

Девочка прижалась к оконному стеклу и затаила дыхание.

Под потолком висела масляная лампа, которая освещала помещение, заваленное ящиками. В центре, где было чуть свободнее, находились стол и два стула. На одном из них сидел Ротман, лоб торговца бороздили морщины. На его лице было написано чистейшей воды отвращение, казалось, его ноздри постоянно терзает некий неприятный запах.

Глаза были холодны и беспощадны, точно чёрный лёд.

Напротив Ротмана, спиной к Милу, сидел его ученик, Питер.

Девочка припала ухом к стеклу.

– Мальчик ещё не заговорил? – спросил Ротман.

– Нет, сэр, – ответил Питер голосом таким тихим, что Милу едва могла разобрать слова. – Он их не выдаст.

– Посмотрим, продолжит ли он упираться утром. Долгая ночь в грузовом отсеке под зорким присмотром Долли убедит парня в серьёзности моих намерений.

– Да, сэр.

– Не давайте ему ни еды, ни воды.

– Да, сэр.

– Он надёжно связан?

– Да, сэр.

– Хорошо. К концу недели я хочу покинуть этот вонючий город и отправиться в путь с командой, которую та женщина мне пообещала. Так или иначе, я их найду.

Последовала короткая пауза, после которой Питер изрёк очередное:

– Да, сэр.

– Мне ещё нужно закончить возиться с чёртовыми документами, – сказал Ротман. – Приготовь мою каюту. Я скоро поднимусь на борт. Может, перекинусь словечком с мальчиком…

Стул неприятно заскрипел. Милу быстро приникла глазом к стеклу и успела заметить, что Питер выходит наружу. Ротман вернулся к бумагам. Милу постучала Сема по плечу, и он нагнулся, чтобы она могла слезть.

– Эг связан. Он в грузовом отсеке, – прошептала Милу и обернулась к Лотте. – Где это?

– Под палубой, – ответила Лотта. – Там они, естественно, хранят груз.

Милу пересказала им услышанное. Друзья переглянулись в безмолвном отчаянии.

– Нам просто нужно всё тщательно обдумать, – произнесла Лотта. – Во-первых, попасть на корабль будет трудно. Если мы попробуем подняться по трапу, то окажемся на виду у всей пристани, поэтому нужно прикинуть, удастся ли нам взобраться по якорным канатам с другой стороны. Иллюминаторы тянутся вдоль корпуса корабля… Думаю, кто-нибудь из нас сможет выманить Долли из грузового отсека, а кто-то другой сумеет вытащить Эга.

– По крайней мере, одному из нас придётся караулить именно здесь, – добавил Сем. – Кто-то должен подать сигнал, если рядом покажется Ротман, а потом постараться отвлечь его, чтобы остальные быстро покинули корабль.

Лотта улыбнулась, порылась в сумке и вытащила фейерверки, которые она купила днём.

– Сгодится? И сигнал, и отвлечение… два в одном.

– Отлично, – обрадовалась Милу. – Ладно. Я вместе с Семом заберусь на борт, чтобы спасти Эга. Лотта, на тебе караул и отвлекающий манёвр. Фенна, ты выманишь Долли. Все согласны?

Ребята коротко кивнули и на цыпочках направились вдоль стены склада, скрывшись под покровом теней.

27

С кормы «Морского льва» свешивалась всего одна верёвка, и толщиной она была с руку Милу. Сем полез первым, причём он смахивал на здоровенную белку.

Милу смотрела, как он добрался до палубы, затем повернулся и показал ей большие пальцы, поднятые вверх. Она посмотрела на чёрную воду, плескавшуюся всего в нескольких сантиметрах под верёвкой. Девочка чувствовала, какой холод исходит от канала. Он сковывал её, и Милу не могла сдвинуться с места, точно статуя.

Фенна слегка подтолкнула подругу и улыбнулась слабой, сочувственной улыбкой.

– Эг, – хрипло прошептала она.

Этого было достаточно. Милу ухватилась за верёвку сначала руками, потом ногами… и полезла вверх. В таком перевёрнутом положении она видела над головой безоблачное, усыпанное звёздами небо, а не чёрную воду.

Вскоре сильные руки Сема подхватили её и перетащили на палубу. Спрятавшись за бочкой, ребята стали осматриваться по сторонам.

Паруса были подобраны, и мачты смахивали на гигантские кресты. Палуба напомнила Милу о кладбище. Холодно, темно, ветрено, страшно. Казалось, за каждой тенью скрывается монстр. От каждого призрачного скрипа и стона деревянных досок по спине бежали ледяные мурашки. Корабль мягко покачивался из стороны в сторону, и Милу почудилось, что весь мир ходит ходуном. В каюте под полуютом (Милу знала, что это возвышение на корме судна) горел свет, и иногда мелькал худой силуэт: Питер готовил помещение к приходу Ротмана.

На палубе никого не было.

– Вон там есть люк, – прошептала Милу, указав на нос корабля. – Через него мы, наверное, попадём под палубу.

Милу и Сем подкрались к люку. Петли скрипнули, когда Милу подняла крышку, но свист ветра заглушил звук. Она заглянула внутрь и шагнула на лестницу, ничего не различив во мраке, а та громко застонала под её весом. Девочка спустилась как можно быстрее. Сем последовал за ней, люк со скрипом захлопнулся, и дети остались в кромешной темноте.

В воздухе стоял насыщенный запах масла и соли, от которого у Милу запершило в горле, а ещё зачесалась кожа. Кровь громко стучала в ушах, дыхание стало прерывистым. Она вытянула руку, чтобы опереться о стену, и почувствовала, что её пальцы – липкие от грязи.

– Свет, – прошептала Милу.

Сем чиркнул спичкой и поднял её повыше.

Они очутились в просторном вытянутом отсеке. По обе стороны висело два ряда коек. В центре находилось горизонтальное колесо с пятью торчащими вверх шестами. Оно напомнило Милу о шестерёнках, которые Лотта показывала ей на мельнице, но тут никаких шестерёнок не имелось, поэтому девочка решила, что это колесо поворачивают вручную. Повсюду валялись пустые ящики, перевязанные верёвками. А ещё здесь были швабры и мётлы, вёдра и бочки. Проведя большую часть жизни за тяжёлой домашней работой, Милу поняла, что тут гнутся спины и костяшки стираются до крови.

Спичка Сема сгорела, он зажёг новую, пока Милу искала в кармане свечу. Раздался стук в один из иллюминаторов. За стеклом появилось лицо Фенны. Девочка трепыхалась на канате с другой стороны. Она отчаянно махала им. Милу подбежала к иллюминатору, открыла его и глубоко вдохнула ворвавшийся внутрь свежий воздух.

– Ты видела Эга? – прошептала она.

Фенна, чья грудь тяжело вздымалась, быстро кивнула. Она потянулась к Милу и взволнованно указала на дверь в дальнем конце отсека.

– Он там? – спросила Милу.

Фенна опять кивнула и лучезарно улыбнулась.

– Ты видела стража? Долли?

Фенна покачала головой, её улыбка стала шире.

– Значит, Эг один?

Фенна утвердительно склонила голову.

Милу обернулась к Сему, который морщил лоб.

– Ротман сказал, что Долли здесь. Я сама слышала.

– Может, она решила передохнуть? – прошептал Сем, при этом его глаза так и шныряли по всему помещению. – Или она уже легла спать. Будем считать, что нам повезло. Идём.

Милу обратилась к Фенне.

– Жди нас у ближайшего иллюминатора, хорошо?

Фенна вновь с энтузиазмом кивнула и скрылась из виду.

Милу прикрыла иллюминатор (но не до конца), после чего ринулась к Сему, который, держа свечу высоко над головой, с обеспокоенным видом озирался по сторонам.

– Долли может вернуться в любой момент, – проговорил он и свободной рукой схватил метлу. – Будь начеку.

Милу взяла швабру. Не самое впечатляющее оружие, но другого нет. Когда друзья на цыпочках двинулись вперёд, сердце девочки стучало так, что она перестала слышать скрип досок и плеск воды снаружи.

Дверь, на которую указала Фенна, оказалась плотно закрыта. Милу прижалась к ней ухом. Теперь она была уверена, что до неё доносится какой-то шорох, который не может заглушить биение собственного пульса. Сем поднял метлу повыше, девочка поднесла трясущиеся пальцы к ручке и… толкнула дверь. Та испустила скрежещущий стон, и ребята обнаружили ещё одно длинное помещение с кучей каких-то ящиков. Темно было, хоть глаз выколи, лишь тонкие струйки лунного света сочились сквозь иллюминаторы.

Сем вытянул руку со свечой, и с противоположного конца помещения на детей уставились два круглых, перепуганных знакомых глаза. Эг забился между деревянными балками, верёвки крепко охватывали талию, поясницу и запястья, рот был заткнут кляпом.

Эг моргал, глядя на них, и в его расширившихся глазах читался страх. Он застонал и яростно замотал головой. Похоже, он вовсе не обрадовался их приходу. Мальчик как будто пришёл в ужас при виде друзей.

Растерявшись, Милу шагнула внутрь, и доски пола скрипнули. Раздалось низкое рычание, и она остановилась.

Тем не менее она едва расслышала этот звук. Милу нагнулась над щелью между какими-то ящиками… никого и ничего. По другую её руку зияло тьмой очередное корабельное хранилище с открытой дверью.

Эг издал громкий сдавленный стон, показывая глазами на хранилище.

Он затряс головой. Девочка осторожно шагнула вперёд.

Опять рычание. Ребята замерли на месте. На этот раз, когда Милу вгляделась во тьму и Сем поднял свечу повыше, ей показалось, что на неё таращатся два светящихся звериных глаза.

И вот они моргнули. Снова рычание.

Точно первый раскат грома, оно сначала было тихим, а затем стало более громким, раскатистым и грозным. Из мрака хранилища появилась узкая морда. Чудовище разинуло пасть и издало рык, обнажив два ряда смертельных, острых как бритвы клыков.

28

Милу попятилась, налетела на Сема, страх ударил её в живот. Чудовище, щёлкая зубами, полностью вышло из тени. Когти скребли по деревянному полу, заострённые уши прижались к черепу. Чья-то рука опустилась на плечо девочки и потащила назад.

– Долли, – прошипел Сем и толкнул Милу себе за спину.

Собака ковыляла к ним на огромных лапах, вид у неё при этом был такой, будто она одним движением своих сочащихся слюной челюстей может разорвать Сема и Милу на мелкие кусочки.

Сем поставил свечу на деревянный ящик и выставил перед собой метлу.

– Освободи его, – просипел Сем, кивнув на Эга. – Быстро.

Он вскинул метлу и наклонил голову. Милу никогда не видела его настолько решительным.

– Но…

– Сейчас! – крикнул он, и Долли тотчас прыгнула вперёд.

Милу в ужасе смотрела, как челюсти собаки сомкнулись на рукоятке метлы, а Сем упал на пол.

– Быстрее! – простонал он, крутя рукояткой каждый раз, когда Долли пыталась вцепиться в него. – Я не смогу её долго сдерживать!

Милу на негнущихся ногах прошла к Эгу, опустилась возле него на пол и вытащила кляп у друга изо рта.

– Вы рехнулись? – выдавил Эг дрожащим голосом. – Зачем вы сюда пришли? Это слишком опасно!

Милу потянулась к верёвке, которая связывала его запястья. У неё тряслись руки.

– Почему мы не должны были приходить? – спросила она, потянув за узел, пальцы соскользнули, и Милу зарычала от досады. – Почему руки мне не подчиняются?

Она не смела даже оглянуться туда, где, судя по звукам, Сем по-прежнему сражался с Долли. Чудовище рычало, а Сем кряхтел от натуги, но воплей мучительной боли пока не было слышно.

– Просто дыши глубоко, – тихо произнёс Эг. – Ты можешь, Милу.

Она встряхнула кистями и сумела вытащить один конец верёвки из узла. Эг высвободил руки из петли и благодарно ей улыбнулся.

Когда Милу потянулась к верёвке, обвязанной вокруг талии Эга, Сем громко взвизгнул. Девочка поднялась, крепко сжав швабру, и бросилась к нему на помощь. Долли перекусила метлу напополам и всё ещё грызла один кусок, а мальчик, весь дрожа, зажимал глубокую рану на ноге.

– Сем! – и Милу резко остановилась, потому что Долли стояла у неё на пути. – Ты в порядке?

– Не подходи! – заорал он искажённым от боли голосом. – Я в норме, это просто царапина…

– Нет, не просто! – закричала Милу, вспыхнув от гнева. – Оставь его в покое!

Она ударила шваброй о стену, чтобы привлечь внимание собаки. Псина повернула к ней гигантскую голову, щерясь в хищном оскале. Огромные когти заскребли по полу, когда Долли направилась к Милу… острые клыки, наверное, пронзят кожу, словно бумагу.

– Эй! – завопил Сем, ударив по полу откушенным древком.

Милу видела, что ему очень больно, но Сем крепко сжимал кусок метлы, а свирепое выражение на его лице ясно говорило, что он не отступит.

– Не трогай её!

Долли проигнорировала Сема, щёлкнув пастью в каких-то сантиметрах от живота Милу.

– Эй! – снова крикнул Сем.

Собака повернулась к нему и зарычала чуть громче. Она залаяла: таким лаем и мёртвого разбудить можно, а на палубе её и подавно бы услышали. Милу в немом ужасе наблюдала, как псина сгибает задние лапы, готовясь к прыжку. Сем нетвёрдо шагнул к ней, но раненая нога подогнулась. Он упал на пол, совершенно беззащитный, а Долли взвилась в воздух.

Милу могла только смотреть на этот кошмар, крик застыл у неё в горле.

Сем перевернулся, опираясь на здоровую ногу. Долли пролетела над ним, прямо в открытую дверь, а затем с громким стуком приземлилась в пустом хранилище, откуда она недавно вылезла. Милу не помнила, чтобы Сем действовал так проворно. Он подполз к двери и захлопнул её. Послышалось приглушённое рычание, а потом собака залаяла и бросилась на дверное полотно. Опять лай. Ещё удар.

Но дверь не поддавалась.

Милу отбросила швабру и кинулась на помощь Сему. Она задвинула дверь ящиком. Мальчик криво улыбнулся.

– А это было…

Конец фразы потонул в странном свистящем звуке, который донёсся из открытого иллюминатора. Сем запрыгал к нему, Милу поддерживала друга под локоть. Небо полыхало разными цветами.

Сигнальный фейерверк Лотты.

– Милу! – настойчиво позвал Эг. – Сем!

Он до сих пор пытался освободиться и в панике смотрел перед собой. Милу повернула голову. Пламя свечи выхватило из полумрака Питера. Держа над головой огромный деревянный молоток, он шагнул внутрь.

– Что вы делаете? – крикнул он, быстро окинув взглядом всех троих.

Сем ощетинился. Он потянулся к ближайшему крюку для груза, но упал, подвернув ногу. Милу схватила сломанную метлу.

– А вы как думаете? – спросила она, направив острый конец на Питера. – Забираем Эга домой.

Питер нахмурился, чуть опустив молоток.

– А где?..

Долли выбрала именно этот момент, чтобы накинуться на дверь хранилища, которая была по правую руку от Питера. Он ойкнул от удивления и подался в другой конец помещения.

– Она там? – пискнул он, побледнев. – Как вы?..

Милу видела, как у него дрожат руки. Она поняла, что Питер моложе, чем ей казалось поначалу. Юнец, страшащийся наказания, которому его подвергнут, если он позволит им уйти. Девочка опустила своё «оружие».

– Помоги нам, – сказала она тихо. – Ты не обязан ему подчиняться.

Питер покачал головой.

– Пожалуйста, – произнесла Милу. – Мы, как и ты, ничем не заслужили такой участи.

Ноздри Питера затрепетали.

– Помоги нам. Пожалуйста.

– Он убьёт меня.

– Тогда беги с нами.

Питер потряс головой.

– Не могу. Вы не знаете, что это за человек. Он найдёт меня. И вас – тоже, даже если я позволю вам сбежать.

Раздался свист, треск, и всё пространство залил разноцветный свет. Лотта запустила очередной фейерверк. Значит, Ротман уже на корабле. Милу поняла, что больше не может ждать, пока Питер передумает. Нужна другая тактика. Более быстрая.

В три шага она подскочила к двери хранилища.

– Я сейчас открою дверь и выпущу её, – заявила Милу. – Она в плохом настроении.

Питер побледнел ещё сильнее.

– Не надо.

– Пожалуйста, – взмолился Сем. Он стоял на ногах, но с трудом. Пот блестел у него на лбу. – Просто дай нам освободить Эга. Ты можешь пойти с нами. Вместе мы будем в безопасности, я обещаю.

Питер издал нерешительный звук и уронил молоток. От радости у Милу чуть сердце не выпрыгнуло. Она шагнула было к Эгу, но замерла, ощутив сильную боль в левом ухе. Питер уставился на неё, когда Милу медленно и бесшумно попятилась. Она совершенно точно услышала, как в коридоре скрипнули доски. Внутрь уже просочился запах масла, смешанного с дымом, а спустя секунду показались и кончики сапог из тюленьей кожи.

– Какой чудный сюрприз, не правда ли?

Из сумрака вышел господин Ротман, его лицо ничего не выражало, только в глазах сквозила жестокость: из пистолета с жемчужной рукояткой он целился в грудь Милу.

29

Она смотрела на пистолет, боясь даже вдохнуть. Уши теперь кололо так, словно они были в огне.

– Мои дорогие маленькие kindjes, – просюсюкал Ротман, большим пальцем взведя курок пистолета. – Я так волновался. Папа очень вам рад.

Милу не могла вымолвить ни слова. Краем глаза она заметила, как Сем осел на пол, а перепуганное лицо Фенны (девочка опять появилась за иллюминатором) скрылось из виду. Питер скулил, прижавшись к двери хранилища, хотя Долли по-прежнему царапалась с другой стороны.

– А ты, Питер! – продолжал Ротман. – Я поражён. Ты же в курсе, что эти паршивцы сделали с той бедной старой женщиной! Думаешь, им есть дело до кого-то, кроме них самих?

Милу на секунду опустила голову. Её тень лежала на полу, но она была толще и темнее, чем положено быть нормальной тени.

Милу инстинктивно попятилась, но деревянные доски сразу же протестующе застонали.

– Не. Двигайся. Девочка.

Она застыла. Жестокая улыбка торговца сменилась выражением нешуточной угрозы. Его усы дрожали. Долли лаяла и бросалась на дверь. Ротман вскинул брови.

– Ну и ну. А вы все умеете удивлять. Питер, у меня есть мысль запереть тебя вместе с Долли, чтобы ты вспомнил, кому служишь.

– Пожалуйста, не надо. Простите. Я не хотел…

Ротман, хромая, шагнул к нему и ударил ученика по лицу. Кровь хлынула у Питера из носа. Он упал на пол возле Милу, сжавшись в комок и скуля.

– Я ещё неделю назад собирался покинуть порт! – ревел Ротман. – Вы хоть представляете, во сколько мне это обошлось?! Я не говорю о медицинских счетах за мою ногу, маленькие…

– Нас это не касается, – процедила Милу.

Ротман оскалился.

– О нет, девочка, ты ошибаешься, – и он захромал к ней. – Вы сполна выплатите мне все долги.

– Наш отец недалеко, он нас ждёт, – сказала Милу. – Он будет искать нас, если мы не вернёмся. А он – не тот человек, которого стоит злить.

– Отец? – улыбка Ротмана мгновенно испарилась, и он покачал головой. – Ладно, не имеет значения… через несколько минут мы отплываем.

– У вас нет документов, чтобы нас забрать.

– Я готов рискнуть и протащить вас через гавань в ящиках, если потребуется…

– Эй, сырная рожа! – заорал пронзительный голос.

Лотта наполовину залезла в иллюминатор, в руке она держала длинную трубку, с одного конца которой летели искры.

Ротман вскинул пистолет, но Лотта была проворнее. Фейерверк выстрелил из трубки и ударил прямо рядом с сапогами из тюленьей кожи. Помещение вспыхнуло разноцветным огнём.

Милу бросилась на пол, прикрыв Питера одной рукой, а фейерверк с шипением и свистом продолжал носиться от одной стены к другой. Он сшиб дверную ручку и отрикошетил от всех поверхностей, оставляя за собой хвост из пылающих искр.

Дым мгновенно заполнил отсек. Когда он немного рассеялся, Милу увидела, что островки огня пляшут повсюду. Ротман лежал у двери, кашляя и отплёвываясь, а язычки пламени лизали сапоги торговца.

Милу приподнялась, и её пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое. Пистолет с жемчужной рукояткой. Она встретилась взглядом с Ротманом. Стоило ему увидеть оружие в руке Милу, как он, прикрыв ладонью рот, выскользнул наружу и захлопнул за собой дверь, заперев детей и Питера в горящем отсеке.

– Милу! – заорала Лотта, которая вместе с Фенной (та уже подоспела на подмогу) держали Сема и пытались протащить его через иллюминатор. – Быстрее!

Милу принялась трясти Питера, перевернула его на спину. Он не плакал, но выглядел ошарашенным.

– Ты поможешь моим друзьям переправить Сема в док, – говорила Милу, толкая его к иллюминатору. – А потом мы поможем тебе скрыться от Ротмана, я обещаю.

Питер молча кивнул.

– Милу, мы не уйдём без тебя, – прохрипел Сем.

– Я освобожу Эга, и мы сразу последуем за вами.

Она не стала ждать, пока Сем начнёт спорить, просто развернулась, закашлявшись, когда дым попал ей в нос и горло. Шатаясь, она добралась до Эга, который безуспешно пытался развязать узел за спиной.

– Я иду… держись.

С громким скрипом и треском деревянная балка рухнула с потолка, преградив им путь к иллюминатору, через который сбежали Сем и остальные. Милу выругалась, но почему-то руки у неё совсем не дрожали, когда она развязывала верёвку. Спустя мгновение Эг был свободен, он обнял её, выжав из лёгких остатки воздуха.

Милу ласково отстранила его. Времени не было.

Раздался треск и протяжный вой. Долли до сих пор находилась взаперти.

– Подожди здесь минутку, – проговорила Милу. – Закрой рот платком.

Она обогнула горящий ящик, приоткрыла дверь хранилища и, просунув сломанную метлу сквозь пламя, кончиком подцепила дверную ручку.

Одно движение запястья – и дверь распахнулась, а из помещения вылетела чёрная молния. Долли заскулила при виде пламени, но успела протиснуться в обугленную дыру, которая образовалась при пожаре и вела из отсека на свободу. Милу быстро вернулась к Эгу, который ошеломлённо таращился на неё.

– Я не могла допустить, чтобы она погибла, – объяснила Милу. – Фенна бы никогда меня не простила, хотя это чудовище пыталось съесть Сема. Ладно, давай выбираться отсюда. А в дыру нам не пролезть. Там всё в огне.

Она бросилась к иллюминатору и выглянула из него, глубоко вдыхая свежий воздух. Круглое окно выходило на противоположную от трапа сторону. Дым мешал Милу, и она не могла понять, насколько далеко они находятся от дока.

Девочка покрутила головой.

– Идём, – сказала она, выбравшись наружу и потянув Эга за собой.

Они оба вцепились в карниз иллюминатора, а внизу плескалась чёрная вода.

– Мы в ловушке, – выдохнул Эг.

Милу чуть не соскользнула с карниза. В панике она огляделась вокруг. Откуда-то доносились крики и лай. Наверняка там и были доки. Ветер раздувал начавшийся пожар, густой чёрный дым окутал корабль. Пламя вырвалось на палубу и со страшной скоростью подбиралось к парусам.

– У нас есть выбор… вверх, – и Милу закашлялась, – или вниз.

– Мы не умеем плавать, – мрачно ответил Эг. – И мы не огнеупорные.

– Может, тогда как-нибудь сбоку?

Одна из перекладин на мачте застонала, треснула и пролетела мимо них. Когда она рухнула в воду, раздалось громкое шипение, а потом Милу увидела облако пара. Холодная пена попала на ноги друзей.

Дети прижались к корпусу раскачивающегося, горящего корабля. С сокрушённым, отчаявшимся видом Эг схватил Милу за руку.

– Мне очень жаль…

– Эгберт Поппенмейкер. Сейчас не время для извинений, которые я с избытком должна принести сама. Ещё не время умирать.

Мальчик кивнул. Она перевела взгляд на корпус корабля, отыскивая пути к спасению. Вдруг перед её внутренним взором появилась картина: Лотта съезжает по верёвке из окна прачечной. Если они с Эгом намерены выжить, то им придётся думать, как их подруга. С бортов корабля свисало множество верёвок. Милу обеими руками вцепилась в ближайшую.

– Держись вместе со мной, – заявила она. – Нам нужно раскачаться и долететь до следующей верёвки. Если у нас получится добраться до носа корабля, возможно, нам удастся спуститься в доки по якорному канату. Готов?

Эг коротко кивнул, лицо у него было серьёзное. Оттолкнувшись от остова, ребята сильно качнулись и ударились о соседний иллюминатор. Милу едва успела ухватиться за другую верёвку и подтянуться к ней.

Сначала они просто висели, тяжело дыша.

Очередной кусок горящего дерева пролетел мимо них. Теперь огонь ревел так громко, что Милу едва слышала крики работников дока. Зазвенел колокольчик: прибыла пожарная карета.

– Ещё семь иллюминаторов, – пропыхтел Эг с вымученной улыбкой.

Они качнулись пару раз с переменным успехом. У Милу горели руки, икры и лодыжки были в синяках. Девочка надеялась, что остальные уже в безопасности. Глаза слезились, она беспрестанно кашляла. Эг тяжело дышал. Если они не поторопятся, то задохнутся.

– Давай, – просипела Милу. – У нас всё получится.

Они качнулись к следующей верёвке, которая вдруг просто упала вниз, и девочка не успела ухватиться за неё. Милу и Эг отлетели назад, впечатавшись в борт корабля с такой силой, что остаток воздуха вышибло у них из лёгких. Внезапно уши Милу мучительно защипало.

– Наверху! – ахнул Эг.

Хрипло дыша от боли, Милу подняла голову и заметила крупный силуэт, озарённый огненным ореолом. Некто стоял, прислонившись к борту. Несмотря на то что его лицо было прикрыто тканью, она узнала тяжёлый ледяной взгляд.

Ротман.

Их глаза встретились, и от кровожадного взора торговца у Милу перехватило дыхание. От головокружения её зрение расфокусировалось, и она яростно заморгала, чтобы понять, что происходит. Ротман держал на весу мешок с песком: прежде чем бросить балласт, мужчина жестоко улыбнулся.

У Милу сердце ушло в пятки, но не успел груз упасть на её лицо, как её откинуло в сторону. В ужасе она наблюдала, как мешок с песком ударил Эга прямо в грудь, сшибив мальчика с верёвки. Милу вытянула руку, её пальцы скользнули по платку, когда Эг полетел вниз.

Он упал в воду с тяжёлым всплеском, раскинув руки и ноги, его глаза и рот широко распахнулись от ужаса.

Вода как будто расступилась под ним, а затем волны хлынули обратно и скрыли Эга целиком.

Он моментально исчез, но за долю секунды Милу успела понять, что случилось.

Эг оттолкнул её и принял удар на себя.

Дым лип к её волосам и коже, голова у Милу закружилась ещё сильнее. Она посмотрела наверх, но Ротман тоже пропал. Тогда она взглянула вниз: Эг не вынырнул. Пузырьки всплыли там, где он упал, а на поверхности воды колыхался платок.

Эг не умеет плавать. Как и Милу.

Что-то укололо её в ухо, и тень обвилась вокруг её запястья. Когда девочка приготовилась прыгнуть, голос, сотканный из одного только ветра, обратился к ней в отчаянной мольбе.

«НЕТ!»

Он был настолько тихий и бестелесный, что Милу, наверное, никогда бы его не услышала, но он заговорил ей прямо в ухо. Тень на руке распухла.

– Я должна, – просипела Милу.

И пальцы Милу отпустили верёвку. Мгновением позже её ноги коснулись воды, и ледяные волны накрыли её с головой, погрузив в кромешную тьму.

30

Милу не сразу почувствовала холод. Он накинулся на неё спустя несколько секунд, сковав тело с головы до пят. Девочка билась и пиналась, но из-за этого только быстрее тонула. Тьма ослепила её, она не понимала, где верх и низ. Пузырьки булькали в ушах. Она снова забилась, пытаясь прорваться к поверхности, но ледяная вода не отпускала. Милу поняла, что утонет. И тогда бестелесный голос снова сказал ей в левое ухо: «НЕТ!»

Чья-то рука схватила её левую ногу, и Милу подавила вопль ужаса. Эг. Он притянул её к себе, и они вцепились друг в друга. Перед прыжком девочка успела глубоко вдохнуть, но в груди уже всё горело. Она опять забила конечностями, расходуя оставшиеся силы. Голос вернулся, тихий, но настойчивый.

«ПЕРЕСТАНЬ».

Пузырёк воздуха сорвался с губ и защекотал щёку.

«ПЕРЕСТАНЬ».

Милу перестала пинаться.

«ХОРОШО».

Рядом с ней Эг тоже яростно бился. Она сжимала его руку, пока он не успокоился. Грудь невыносимо пылала. Новый пузырёк сорвался с губ, скользнув от щеки до уха. Они плывут вбок, поняла Милу. С трудом поднимая руки, она перевернулась в воде, и следующий пузырёк пощекотал её по носу и скользнул к волосам. К поверхности.

«ДА».

Милу продолжила бить ногами, но теперь маленькими, рассчитанными движениями. Голова кружилась, лёгкие сдавливало мучительной болью. Она продолжала двигаться в воде. Медленно, мучительно медленно она и Эг начали всплывать.

Она вырвалась на поверхность. Холодный морской воздух казался тёплым и ласковым, когда девочка вдохнула его полной грудью. Рядом с наслаждением дышал Эг. Волосы прилипли у него к щекам, глаза были едва открыты. Выглядел он настолько же плохо, насколько Милу себя ощущала.

Каждый откинулся на спину. Они крепко держались за руки, глядя на тлеющие останки «Морского льва», слушая испуганные крики работников дока. У Милу перед глазами всё смазалось, веки отяжелели. Пожар в груди стих, а сознание куда-то уплывало. Она едва сознавала, что хватка Эга постепенно слабеет. И не понимала, что вода медленно переливалась через её лицо.

Она снова тонет.

«НЕТ!»

Вода залила ей нос и поднялась до глаз. Только на этот раз у Милу уже не было сил бороться. Она могла думать лишь о том, что теперь семья никогда её не отыщет. Они не догадаются искать её на дне Северного морского канала. Возможно, её вынесет на берег, но никто не узнает, кто она.

«НЕТ!»

Она умрёт безымянной сиротой.

«МИЛУ!»

Рука Эга больше не сжимала её, она осталась совсем одна, и вода вновь поглощала её.

«МИЛУ!»

Теперь она тёплая. Замечательно тёплая. Глаза Милу были полуприкрыты, почему-то сейчас вода казалась гораздо чище, чем прежде.

«МИЛУ!»

Где-то на самом дне канала стояли ворота, и они приближались с каждым мгновением. Такие же, как в истории Лизель. Девочку увлекало прямо к ним.

«НЕТ!»

Вода внезапно начала темнеть. Вокруг сгущался мрак.

«МИЛУ!»

Вдруг её дёрнули за руку с такой силой, что та чуть не вылетела из сустава. Вода схлынула с её лица, и Милу сделала несколько вдохов. Перед глазами витала пёстрая дымка, в которой она различила нечто, похожее на круглую голову со слегка кривыми ушами.

Спиной она ударилась обо что-то твёрдое. Во рту был солёный привкус, а в горле першило. Кто-то громко кашлял, словно мог выплюнуть лёгкие. Она догадалась, что это её собственный кашель.

– Милу? – сиплый и тихий голос казался одновременно знакомым и новым.

– Милу? – второй голос, ласковый и успокаивающий.

– Милу? – последний был совсем родным.

Они все смешивались, зовя её по имени и сливаясь, и вскоре Милу не могла понять, где начинается один и заканчивается другой. Она знала только, что вместе они звучат как колыбельная. Её глаза закрылись, и девочка погрузилась в тяжёлый сон.

Когда она открыла глаза, мир качался и дрожал. Сначала она заметила, что наверху сияет яркое ночное небо: скопления звёзд так и мерцали в свете почти полной луны. Потом боковым зрением различила движущиеся силуэты деревьев и моргнула. Точно трепещущие тени, они продолжали плыть мимо.

Её сердце затрепетало. Тело по-прежнему было замёрзшим и неповоротливым. Она угодила в кошмар Теодоры?

Над ней нависло бледное лицо с неровными бровями, светлыми растрёпанными волосами и кривыми ушами.

– Милу? – позвал Сем, перестал хмуриться и улыбнулся. – Как хорошо, что ты очнулась.

Она застонала, когда судорога свела плечи. Она до сих пор замёрзшая и мокрая. Её укрыли шерстяным пальто Лотты, оно защищало Милу от ветра, но не могло прогнать холод из костей. С помощью Сема девочка села. Они находились в лодке.

Лотта и Фенна держались за зубчатую ось, синхронно вращая её, чтобы крутились гребные колёса по бокам лодки, которая быстро скользила по каналу. На носу беспокойно спал Эг, укутанный в тёплую куртку Сема. Рядом сушился его промокший платок.

– Что?..

– Питер провёл нас к спасательной шлюпке, – тихо произнёс Сем. – Я боялся, что мы потеряли вас обоих.

Милу моргнула.

– А где Питер?

– Мы высадили его за городом, – объяснила Лотта. – Он успел на баржу, направляющуюся на юг. Сказал, что у него семья в Роттердаме.

– Где мы? – слабым голосом спросила Милу.

– Оглянись, – со слабой улыбкой ответил Сем.

Милу протёрла глаза. Она вдруг поняла, что они проплывают мимо дома Эдды. Впереди – их мельница. Они почти добрались до дома.

Девочка посмотрела на Эга. Лунный свет, отражённый от воды, светящейся рябью струился по его лицу.

Они все вернулись домой.

31

Весь следующий день Милу провела в шкафу-кровати на кухне, Фенна насильно поила её травяными отварами. Сокрушительный кашель стал слабее, но в груди всё равно першило. Эг, лежавший в шкафу-кровати в гостиной, пребывал в таком же состоянии. Со времени их возвращения он просыпался лишь несколько раз. Милу то и дело слышала, как он бормочет её имя, извиняясь и плача, вновь переживая кошмар на «Морском льве» в своих отравленных лихорадкой снах.

Милу тоже страдала. Стоило ей задремать, как её неизменно начинали преследовать видения: дым, темнота и морские твари, пытающиеся утащить её в мрачные, мглистые глубины океана, к страшным железным воротам. И как бы Милу ни билась, она не могла выплыть на поверхность. Это был Океан кошмаров. Поэтому она прилагала отчаянные усилия, чтобы не заснуть, и глазела на пустые страницы незаконченной истории Лизель. Если в ближайшее время она не придумает финал, то они не смогут ничего отрепетировать и весь план рухнет: до открытия театра оставалось три дня.

Но она в конце концов задремала.

Внезапно она проснулась и увидела Лотту и Фенну. В руках обе держали кружки с дымящейся жидкостью, и Милу сразу почувствовала тошнотворный запах травяного отвара.

– Воняет старыми носками и сыром, – простонала Милу, стараясь держаться как можно дальше от кружки Фенны.

– Пей, – произнесла Фенна тихим сиплым голосом, который для Милу звучал как музыка.

Она протянула руку, зажала Милу нос и поднесла кружку к губам подруги. Девочка протестующе открыла рот, и Фенна тотчас воспользовалась шансом, чтобы влить ей в горло тёплую жидкость.

– Фу, – скривилась Милу, корчась и отплёвываясь. – Он и на вкус, как старые носки с сыром.

Фенна улыбнулась, забрала у Лотты кружку и направилась в гостиную, чтобы проведать Эга.

У Лотты был суровый вид.

– По крайней мере, вы оба живы.

– Думаю, Эмельяна честно заработала все деньги, которые я ей отдала…

Лотта сдвинула брови.

– Ты не отдала ей все деньги.

– Отдала. И не жалею об этом.

Лотта покачала головой.

– Нет, Милу. Я нашла мешочек с монетами в твоём кармане. Сем сегодня утром съездил и оплатил рекламу в газете.

Милу заморгала. Вероятно, Эмельяна положила ей деньги обратно в карман, когда задержала у входа, чтобы предупредить о какой-то мёртвой тени.

Было слышно, как в гостиной отплёвывался Эг.

– Это отвратительно, – ворчал он.

Милу медленно выбралась из шкафа-кровати. Пол уже не качался под ногами, но голова по-прежнему кружилась, когда она заковыляла в соседнюю комнату, опираясь на локоть Лотты.

– Хватит с меня, – заявил Эг и тоже вылез из шкафа-кровати, но колени мальчика моментально подогнулись.

Лотта и Фенна подхватили его, помогли удержаться и не упасть. Эг вырвался, опять подался вперёд, его руки обвили шею Милу, и он притянул её в порывистом объятии.

– Кхе! – Милу выплюнула прядь волос Эга. – Для чуть не утонувшего ты поразительно силён.

– Ох, Милу, – ответил он, сжимая её ещё крепче. – Мне ужасно жаль, что из-за меня вы все чуть не погибли.

Милу, стараясь не кряхтеть, обняла его в ответ.

– И мне очень жаль, что я вела себя так ужасно. Разве мои дела важнее твоих? Вы постоянно меня поддерживали, и я должна была помочь тебе. У тебя есть точно такое же право, как и у меня, на поиски своей семьи.

– Знаю, но было безрассудно идти прямо на корабль Ротмана. Ведь я не придумал хороший план.

– А зачем ты пошёл туда? – спросила Лотта.

Эг опёрся на шкаф-кровать и скривился.

– Больше я не знаю никого, кто бы путешествовал так далеко. Я просто хотел выяснить, правильно ли Эдда предположила… действительно ли мой платок имеет отношение к Яве. Я решил, что у меня получится притвориться, будто я хочу присоединиться к нему. Дескать, выспрошу про платок и быстро смоюсь.

– Наверное, и я бы так поступила, – призналась Милу. – Или сделала бы что-то в этом духе, такое же безрассудное.

– Я был в отчаянии, – добавил Эг, потянувшись к платку.

Мальчик повязал его на шею и теперь рассматривал ткань.

– И я понятия не имел, с чего начать.

Сердце Милу болезненно сжалось.

– Как только Спельман от нас отстанет, мы сядем и подумаем. Вместе. Если нам придётся выбить все двери в Амстердаме, чтобы найти кого-нибудь, кто смог бы рассказать нам о твоём платке, мы это сделаем. Клянусь.

– Вместе, – повторил Эг со слабой улыбкой. И пошатнулся.

Лотта метнула на него суровый взгляд.

– Ты должен лечь.

– Я хочу немного постоять.

Эг нервно оглянулся на деревянные стенки шкафа-кровати, и Милу поняла, что они напоминают ему о грузовом отсеке корабля.

– Почему бы нам не прогуляться на свежем воздухе? – произнесла Милу.

Лотта и Фенна сощурили глаза. Затем Лотта вздохнула.

– Если вы двое твёрдо решили игнорировать медицинские рекомендации, то можете пойти и посмотреть, что мы делали, пока вы спали.

Солнце светило так ярко, что Милу и Эг на мгновение ослепли, когда очутились снаружи.

Лотта вела за руку Милу, а та – Эга. Друзья медленно побрели по гравийной дорожке к амбару. Дверь театра открылась с радостным скрипом.

У Милу мурашки побежали по спине, а Эг задрожал. Лотта лукаво улыбнулась.

– Я немного обезжирила петли, – объяснила она, сияя, и повела их внутрь. – Хотелось придать этому месту побольше атмосферы.

Милу переступила порог и ахнула. Стараниями Сема, Лотты и Фенны старый театр преобразился. Здесь появились призраки из белой марли, подвешенные к балкам на проволоках и кружащиеся вокруг своей оси: они плыли на фоне декораций ночного неба под шуршащий шёпот ткани. Сцену скрывал новый занавес, сшитый из чёрного амстердамского бархата: на материи выделялись слова «Карнавал кошмаров», а сам шрифт был изящным и с завитушками. Фенна вытянулась на стремянке и заканчивала надпись «Горячие вафли», которая красовалась на крыше киоска на колёсах, пока что стоящего в дальнем углу.

Но настоящий трепет Милу ощутила, когда увидела большое шишковатое Дерево ночи, раскинувшееся в левой части сцены. Чёрные ветви расползались по полу и потолку, окружая подмостки устрашающей рамкой. Сем как раз сидел на стволе и вешал на него бутафорские когти и кости. Волосы у мальчика слиплись, а с уха свисали клочки серой паутины.

– Тебе нравится? – спросила Лотта у папы-марионетки, который тем временем обретался в своём кресле и наблюдал за работой. – Потрясающе, не правда ли?

– Грандиозно, – выдохнул Эг.

Милу просто лишилась дара речи.

– Сядьте в первом ряду, – сказала Лотта. – Сейчас будет самое главное.

Они проследовали за ней к бархатным стульям и уселись напротив сцены. Милу по-прежнему пребывала в молчаливом изумлении. Лотта скрылась за длинным занавесом. Сем и Фенна устроились рядом с друзьями.

– Вы оцените… – начал Сем, но его слова утонули во внезапно зазвучавшем громком голосе, при звуке которого Милу чуть из кожи не выпрыгнула.

– ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МОНСТРЫ И ЧУДИЩА!

Металлический, громоподобный голос Лотты разнёсся по всему помещению. Главный занавес поднялся, и Милу увидела гигантские клыки огромного паука-марионетки. У него дёргались конечности и щёлкали жвала. Раздался пронзительный скрип, и кукольный паук сошёл со сцены, направляясь прямо к Милу. Она пригнулась и взвизгнула, а чудовище просто проплыло у неё над головой и двинулось дальше, над стульями, подвешенное на верёвках, которые девочка сначала не заметила.

Паук добрался до конца амбара, вернулся обратно на подмостки, и занавес опустился.

Мгновением позже на краю сцены показалась Лотта, улыбавшаяся маниакальной улыбкой.

– Ну?..

Эг и Милу обменялись восхищёнными взглядами.

– Великолепно, – наконец произнесла Милу и засмеялась. – Правда!

– А ещё я нашла автоматический орган! – заявила подруга, отдёрнув маленький занавес сбоку от сцены. – Он лежал под грудой мусора в углу амбара.

Размером орган был с тачку, из верхней части торчало множество медных трубочек. Стопка сложенной гармошкой бумаги лежала на планке рядом с клавишами, один конец этой бумажной ленты торчал из отверстия, похожего на щель для писем. Лотта повернула боковую ручку, и в помещении зазвучала органная музыка. Как только она перестала вращать ручку, мелодия прекратилась.

– Ты закончила историю? – спросил Сем.

Улыбка Милу увяла. Она буквально ломала себе голову в поисках подходящей идеи, но воспоминания о подводных ужасах не давали ей сосредоточиться. Стоило только задремать, как кошмары возвращались и девочке казалось, что она умирает. Трудно сосредоточиться, когда всё время боишься уснуть и уже не проснуться.

– Ну… – начала она, боясь, что разочарует друзей и испортит им настроение. Все их усилия пропадут даром, если она не выполнит свою часть работы. – Я…

– Я именно так себе и представлял мир кошмаров Теодоры, – перебил её Эг, а потом тихо добавил: – И ещё это немного похоже на мои жуткие сны.

Милу задумалась. Ведь Эг прав. Кошмары овладевали Теодорой каждый раз, когда она засыпала (так было и с Милу).

Теодора боялась спать. Возможно, кошмары связаны с её страхом…

– Милу? – окликнул Сем.

Она посмотрела на марлевых призраков, кружащихся в воздухе. Вспомнила давние слова Лотты о том, что всегда найдётся логическое объяснение, и вдруг получила ответ на свой вопрос. Она отыскала нужную деталь головоломки.

– Милу? – повторил Сем.

– Да, – проговорила она, а сердце трепетало, как крылья летучей мыши. – Да. Я знаю, чем история закончится.

Остальные заулыбались.

– Значит, Поппенмейкеры действительно готовы к выступлению, – радостно произнесла Лотта. – Театр ужасов распахнёт свои двери.

Милу кивнула.

– И наш собственный кошмар закончится.

32

И вот наступил вечер представления. Тяжёлый густой туман расползался по берегам каналов и обвивался вокруг лодыжек. Полная луна, точно гигантский опал, висела в усыпанном звёздами сумеречном небе, окрашенном в призрачные фиолетовые тона. Милу, сидевшая на крыле мельницы, жадно вдыхала студёный воздух, силясь успокоить нервы, но сердце продолжало биться в лихорадочном ритме.

Затаив дыхание, она смотрела, как процессия качающихся огней струится к мельнице Поппенмейкеров. Гул голосов порой даже перекрывал ржание лошадей и скрип колёс экипажей. Толпа за железными воротами всё прибывала.

Это были зрители.

Милу думала о том, какой из огней принадлежит её родителям. От одной мысли о воссоединении семьи руки начинали дрожать, и она дважды чуть не рухнула на землю. В последний раз взволнованно улыбнувшись луне, она поспешно слезла с крыла и забралась на балкон. Вскоре Милу присоединилась к друзьям, сгрудившимся у входной двери. Все они были в смятении, зато могли похвастаться одинаковыми тёмно-синими плащами с брызгами серебристой краски на ткани.

– Пора, – сказала Милу. – Давайте откроем ворота.

У Лотты почти всё лицо было закрыто шарфом, но Милу заметила, как глаза подруги округлились в радостном возбуждении. Все пятеро опустили капюшоны и быстро направились к воротам на мосту.

Милу услышала, как из-за решётки раздались удивлённые возгласы, которые не стихали, когда её друзья открывали тяжёлые железные ворота. Металл стонал и скрипел, и толпа хлынула вперёд: море любопытных лиц и покрасневших на холоде носов.

– Милу, – прошептала Лотта. – Встретимся в театре через пять минут, ни секундой позже, хорошо?

Девочка едва поняла, что она сказала, но кивнула на автомате. Лотта и Фенна исчезли, Милу и мальчики стали продавать билеты. Первая пара подошла к Милу. Эти элегантные люди улыбались ей и сгорали от любопытства. У мужчины был длинный нос и аккуратные усы, а тёмные волнистые волосы женщины оказались уложены в изысканную причёску.

Но они, как решила Милу, слишком молоды, чтобы быть её родителями.

– По пятьдесят центов с каждого, пожалуйста, – нетерпеливо произнесла она, прилагая все усилия, чтобы не выхватить у них из рук монеты.

Вручив им два билета, Милу одарила их деланой улыбкой.

– Идите по дорожке вдоль фонарей и полюбуйтесь вон тем деревом.

Она махнула в сторону тиса. Выглядел он очень красиво: почти на каждой ветке висели фонарики.

– Пока представление не началось, вы можете купить горячие вафли. Театр скоро откроется.

– Спасибо и…

Но Милу уже отвернулась, ожидая увидеть следующих гостей. Она метнула быстрый взгляд на посетителей, которых обслуживал Сем, но они были совсем на неё не похожи. Как и невысокая чета, покупавшая билеты у Эга.

Очередь медленно ползла за ворота, билеты уплывали из рук Милу. Мешочек с деньгами становился всё тяжелее и тяжелее. Гостей прибыло намного больше, чем она смела надеяться. Молодые семьи, пожилые пары, женщины в шёлковых шляпках, мужчины в высоких цилиндрах, смеющиеся и взволнованные дети. Но улыбка Милу постепенно угасала: ни у кого из прибывших не было иссиня-чёрных волос и почти чёрных глаз. Уши слегка покалывало, но она не обращала на это внимания. Ну и что? Её семья где-то здесь. Она отыщет их.

– Тебе следует пойти и помочь Лотте, – прошептал Сем через несколько минут. – Мы с Эгом справимся.

– Сейчас, – ответила она, когда к ней подошёл очередной посетитель.

Это был кто-то высокий в ярко-зелёном плаще, лицо человека скрывал капюшон.

– Пятьдесят центов, пожалуйста, – сказала она.

Последовала напряжённая пауза. У Милу возникло ощущение, что её пристально разглядывают, но девочка не сумела даже мельком различить черты гостя. Затем из-под зелёного плаща высунулась рука в белой перчатке и уронила ей на ладонь гульден.

– Идите по той дорожке вдоль фонарей, – добавила Милу, роясь в мешочке в поисках сдачи. – Театр откроется через…

Подняв взгляд, она увидела, что человек в плаще скользнул мимо неё и растворился в толпе. Откуда-то появилась Лотта с перекошенным от злости лицом.

– Прошло уже двенадцать минут, – яростно прошипела она. – Мы выбиваемся из графика. У Фенны почти закончились вафли, зрителям холодно, все устали ждать.

Милу оглянулась на очередь, которая по-прежнему тянулась через ворота и медленно продвигалась вперёд. Лотта схватила её за плечо.

– Я прослежу за всем, – шепнул Эг. – Обещаю.

Милу прерывисто выдохнула, кивнула и последовала за Лоттой, продираясь сквозь толпу. Они обе шагали по гравийной дорожке к чёрному безмолвному зданию театра.

Было слишком темно, чтобы разглядывать людей, да и Лотта тащила её слишком быстро, чтобы Милу успевала присмотреться.

Девочки нырнули за угол театра: там, в стене, Лотта проделала маленькую дверцу. Рядом лежал медный рупор. Одна из говорительных трубок Эдды. Подруга толкнула Милу прямо к устройству.

– Нужно, чтобы через четыре минуты зрители заняли свои места, – сказала она. – Получится только в том случае, если мы будем внимательно следить за временем.

Она многозначительно постучала по карманным часам Милу.

– Ровно через четыре минуты. Будь наготове.

Лотта скользнула за амбар. Милу замерла, дрожа от холода, стараясь унять нарастающую панику. Её родители придут. Правда?

Она сверилась с часами: прошла минута. Она испортит представление, если не возьмёт себя в руки. Зрители потребуют деньги обратно, и весь их тяжкий труд пойдёт насмарку.

А они будут вынуждены покинуть мельницу.

Милу прокашлялась. «Сем найдёт их, поэтому всё будет хорошо», – мысленно твердила она. Девочка прижалась ртом к рупору и своим самым низким и громогласным басом обратилась к аудитории:

– ДАМЫ И ГОСПОДА!

В трубке послышалось металлическое потрескивание, и её голос разнёсся по округе. Милу выглянула из-за угла. Тёмные силуэты людей выпрямились.

– МА-А-А-ЛЬЧИКИ И ДЕ-Е-Е-ВОЧКИ!

Гул толпы стих.

– С РАДОСТЬЮ ПРИВЕТСТВУЮ ВАС НА ВЕЛИЧАЙШЕМ И ЖУТЧАЙШЕМ СОБЫТИИ ВЕКА!

Милу услышала, как кто-то из детей всхлипнул.

– ПРИВЕРЖЕНЦЫ ТЬМЫ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ТЕАТР УЖАСОВ!

Раздался душераздирающий скрежет петель, когда двери театра распахнулись. Скрип замер на мучительно пронзительной ноте. Милу опять выглянула из-за угла: люди закрывали уши ладонями, а кто-то в страхе прижался друг к другу. Дрожь предвкушения пробежала по её телу.

– ВХОДИТЕ… ЕСЛИ ОСМЕЛИТЕСЬ.

Никто не шевельнулся. Милу представляла, что они видели, потому что именно так всё и было спланировано: огромные распахнутые двери, за которыми лежит лишь зловещая тьма.

Внезапно изнутри амбара раздалась надтреснутая органная музыка. Значит, Эг уже там. Милу сверилась с часами. У неё – одна минута, чтобы занять своё место, а толпа до сих пор выжидающе пялится на двери.

– ТИК-ТАК. РОК ЖДЁТ ВАС.

Послышался смешок. Потом второй. И третий.

Она собиралась сказать что-то ещё, но внезапно толпа хлынула в театр. Мысленно считая секунды, Милу позволила себе быстро улыбнуться, после чего распахнула маленькую дверцу и нырнула в помещение. Она очутилась за сценой. Занавес был опущен, а театр погружён во тьму. Девочка на ощупь нашла лестницу, которая вела на платформу кукловода, по-прежнему отсчитывая время.

Тридцать секунд.

Она слышала, как открылась и закрылась боковая дверца, и вскоре Сем поднялся к ней на платформу. Они оба легли на живот и взяли в руки кресты с ниточками от своих марионеток.

– Десять секунд, – прошептал Сем.

Сквозь небольшую решётку они видели зрительный зал, но могли различить только смутные очертания зрителей, занимавших места.

– Ну? – спросила Милу умоляющим голосом. – Ты их видел?

Сем тихо вздохнул, и её сердце пропустило удар.

– Нет…

Раздался пронзительный свист, который исходил из большого отверстия в полотке, и разноцветный свет тут же залил театр. Фейерверки Лотты взрывались в ночном небе яркими всплесками и спиралями огней. Люди восхищённо смотрели вверх, лица попеременно окрашивались в красный, жёлтый, голубой, зелёный цвета. Милу прижалась к решётке носом. Она успела заметить Эдду, стоявшую у дверей, и того загадочного человека в зелёном плаще. Гость уже сидел на стуле, он до сих пор не откинул капюшон, а руки аккуратно сложил на коленях.

Но нигде не было видно иссиня-чёрных волос. И глаз почти чёрного цвета.

Комок встал у неё в горле, лишив дара речи.

Зрители зааплодировали, когда салют громко и эффектно завершился. И снова зазвучала хриплая, надтреснутая музыка органа, столь же мелодичная, как скрежет ногтей по доске. Милу чувствовала подступающую тошноту, но совсем по иной причине. Почему она не видит свою семью? Почему Сем их не обнаружил?

Под потолком закружились механизированные привидения Лотты, марлевые полоски касались голов изумлённой аудитории. Пролетев полный круг по залу, призраки затрепыхались на месте. Милу услышала щёлканье шестерёнок. Занавес поднялся, и под потолком сцены ожили электрические лампочки, осветив девочку-марионетку. В руках она держала ржавую клетку, в центре которой висело кроваво-красное сердце.

Прозвучал особенно громкий аккорд (сигнал для Милу), звук эхом разнёсся по всему театру. Аплодисменты стихли, люди смотрели на сцену в ожидании, когда шоу начнётся.

В электрическом свете, который теперь заливал подмостки, Милу увидела, что Сем ободряюще улыбается ей.

Эг повторил сигнальный аккорд, и Милу приникла ртом к говорительной трубке.

Но с её губ сорвался лишь низкий сдавленный хрип.

33

Милу в отчаянии зажмурилась. Гробовая тишина вгрызалась в барабанные перепонки. Паника впивалась в кожу крошечными ледяными иголками. Раньше её никогда не охватывал подобный ступор. Ни разу. Несмотря на значимость момента, она никак не могла заставить себя говорить. Просто не могла.

– Милу?

Голос Сема был тихим, но этого оказалось достаточно, чтобы она резко открыла глаза. На другом конце платформы приподнялась Лотта. Ребята в страхе смотрели на Милу.

Прозвенел ещё один сигнальный аккорд.

И опять наступила неловкая тишина, удавкой обвивавшаяся вокруг горла девочки. Кто-то в зале заулюлюкал.

Милу попыталась заговорить в трубку, но не сумела выдавить ни слова.

Где её родители?

Кто-то встал, чтобы уйти, и Сем потряс её за плечо.

– Милу, – настойчиво и беспокойно позвал он. – Пожалуйста…

Она почувствовала, как по щеке катится горячая липкая слеза. В груди стало очень тяжело.

Затем раздался свист, высокий и мелодичный, напоминающий птичью трель. Сквозь щели на платформе Милу увидела, что на сцене стоит Фенна, вытянув одну руку вверх.

У Милу перехватило дыхание. Ей не нужно было смотреть в зал, чтобы знать, что все взгляды прикованы сейчас к Фенне, которая ещё несколько недель назад предпочла бы прыгнуть в яму с разъярёнными змеями, чем появиться на сцене перед сотней зрителей.

Милу заметила, как напряжены её плечи, и понимала, что подруга сейчас чувствует себя совсем не уютно. Но она стоит на подмостках, храбрая как рыцарь, и делает это с одной только целью: дать Милу время собраться с силами, пока всё окончательно не пошло прахом.

Фенна вновь засвистела, воспроизведя первые два такта «Маленькой ночной серенады» композитора Моцарта. Хотя её новый голос был хриплым и нетвёрдым, свист звучал гладко и уверенно, как будто она всю жизнь общалась с птицами на языке трелей. Когда прозвучала последняя нота, с изъеденных жучками театральных балок раздался ответный писк.

– Ах! – прокатилось по залу.

Милу услышала шорох крыльев. Совёнок Моцарт по спирали слетел прямо к Фенне. Он непрерывно пищал, взяв курс на её вытянутую руку.

Оказавшись на сцене, он заухал и сорвал новую порцию аплодисментов. Фенна быстро посмотрела вверх, и, хотя Милу знала, что подруга её не видит, она кивнула и прижалась ртом к говорительной трубке.

Она прогнала прочь все мысли о родителях и сестре. Сейчас ей надо думать только о друзьях. Они положились на неё, и она не желает подводить их.

– КОШМАРЫ ПРИХОДЯТ КАЖДУЮ НОЧЬ.

Голос её звучал хрипло и сухо, но твёрдо. Милу не сводила глаз с Сема, который ободряюще улыбался.

– ИХ НЕ УНЯТЬ. КОГДА ОНИ УЖЕ ВОНЗИЛИ В ТЕБЯ КОГТИ, ИСПРОБОВАЛИ ТВОЮ ДУШУ И ВКУСИЛИ ТВОЙ СТРАХ, ИХ НЕ УНЯТЬ.

Милу наклонила голову марионетки, чтобы Теодора посмотрела в зал. Эг изобразил на игрушечном личике вселенскую грусть. Длинные рыжие волосы куклы безжизненно падали на щёки, а колени были подтянуты к подбородку.

Зазвучала тихая бренчащая мелодия, а привидения, подвешенные на тонких нитях, снова закружили по залу. Искусно ведомая Милу, Теодора подошла к краю сцены, её конечности двигались неестественно, но в марионетке была своеобразная грация, гармонировавшая с печальной музыкой органа.

– Я – ТЕОДОРА ХРУПКОЕ СЕРДЦЕ, И СЕГОДНЯ КОШМАРЫ ВНОВЬ ПРИДУТ ЗА МНОЙ.

Плоские декорации упали, открыв зрителям узловатое, искорёженное Дерево ночи на заднем плане.

– ТЕОДОРА ХРУПКОЕ СЕРДЦЕ, – заговорило Дерево ночи хриплым голосом Милу. – ВРЕМЯ ПРИШЛО.

Оборотень, которым управлял Сем, выпрыгнул на сцену, бросился вперёд и схватил Теодору. Милу завыла в говорительную трубку.

– АР-Р-Р-РУ-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У!

В зале раздались сдавленные всхлипы.

Милу и Сем повели своих марионеток через королевство кошмаров. Милу не смотрела на зрителей, но слышала их вскрики и возгласы. Когда на сцене с грохотом появились жуткие карнавальные ворота, девочка не удержалась: она подалась вперёд, чтобы взглянуть в зал. Зрители, не моргая, уставились на подмостки.

Милу улыбнулась, ниточки марионетки танцевали в её руках.

И вновь заиграла музыка. На этот раз мелодия была поживее, хотя в ней и не угадывался чёткий ритм: казалось, что кто-то подрыгивает или танцует прямо на органчике. За железными воротами на сцене появились новые куклы. Они выкрикивали имя Теодоры, а Милу вела свою марионетку к воротам как будто против её желания.

Теодоре оставалось сделать лишь шаг, когда занавес опустился, одновременно с этим погасли лампы, внезапно погрузив сцену во тьму. Но не успели зрители отреагировать, как занавес снова поднялся: теперь подмостки освещала одна-единственная электрическая лампочка.

Для Милу настало время закончить историю Лизель.

Для Теодоры Хрупкое Сердце настало время умереть.

Милу догадалась, что именно воплощали кошмары: страх смерти героини. По той же самой причине ей самой снились кошмары, в которых она тонула под горящим кораблём Ротмана. Но она не шагнула за жуткие ворота… в отличие от Теодоры. Она пришла на карнавал, но это не означало, что она обязательно будет страдать. Милу знала, что от кошмаров существует только одно противоядие.

На сцене Теодора очутилась в кровати. Она спрятала лицо в ладонях, её плечи вздрагивали при каждом всхлипе. Марионетка медленно встала с постели и побрела к краю подмостков.

– Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ПРОТИВИТЬСЯ ЗОВУ КАРНАВАЛА, – Милу выдержала долгую паузу, чтобы усилить напряжение в зале. – КОГДА Я В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ УСНУ, КОШМАРЫ ПОГЛОТЯТ МЕНЯ И Я СТАНУ ПРИЗРАКОМ, ЗАТОЧЕННЫМ В ТЕНЯХ. Я ИСЧЕЗНУ… НАВСЕГДА.

Зрители молчали, лишь стулья заскрипели, когда все подались вперёд. Милу пошевелила ниточками марионетки. По театру разнёсся равномерный стук, когда девочка принялась стучать пальцем по говорительной трубке.

Пульс Теодоры замедлялся.

Тук.   Тук.   Тук.

Замедлялся.

Тук…   Тук…   Тук…

Замедлялся.

Тук…   Тук…   Тук…

– Я УМИРАЮ, – тихо произнесла Теодора. – И Я БОЮСЬ.

В первом ряду раздались сдавленные рыдания, в центре зала кто-то заскулил. Милу услышала приглушённое щёлканье: занавес опустился, затем поднялся, и зрители увидели Теодору, стоящую перед карнавальными воротами. С левого края сцены появился Хендрик: хлопковая волчья голова на хлопковом теле мальчика. Люди ахнули, когда Сем крадущейся походкой повёл оборотня к Теодоре.

– ТЕОДОРА, – проговорил Хендрик, подходя ближе. – КАРНАВАЛ ЖДЁТ.

Монстры танцевали под плачущий орган, чудовищные тени раскачивались за их спинами. Ужасающие багровые глаза горели на мордах, уродливые клыки сверкали в омерзительном оскале. А музыка… от такой музыки кровь может хлынуть из ушей: каждый бряцающий аккорд звучал, точно визг тормозов паровоза. А потом всё резко прекратилось.

– ПОРА, – сказал Хендрик Длинный Зуб, протянув Теодоре хлопковую руку. – БОЯТЬСЯ НЕЧЕГО.

– НЕЧЕГО! – вскрикнула Теодора. – ЧУДОВИЩА СЪЕДЯТ МЕНЯ! ОНИ ОБГЛОДАЮТ МОИ КОСТИ, ПРОГЛОТЯТ МОИ ГЛАЗА, ОНИ…

– ЧУДОВИЩА? – с наигранным недоумением поинтересовался Хендрик. – КАКИЕ ЧУДОВИЩА?

Неприятный, визгливый аккорд подчеркнул окончание его реплики.

– ЭТИ ЧУДОВИЩА, – ответила Теодора, указывая на ворота.

– КАКИЕ ЧУДОВИЩА? – повторил Хендрик, обернувшись, и опять перевёл взгляд на Теодору.

Милу улыбнулась Сему и отодвинулась от трубки.

– Сейчас, – шепнула она.

– У тебя за спиной! – крикнул мужчина из зала.

Улыбка Милу стала шире, и она кивнула Сему. Именно этого они и ожидали, когда репетировали.

Сем развернул голову Хендрика в сторону зрителей.

– ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? – спросил Хендрик Длинный Зуб и склонил хлопковую голову.

Кто-то хихикнул.

– Чудовища у тебя за спиной! – воскликнула уже какая-то девочка.

– За воротами! – громко заявил кто-то ещё.

Среди зрителей раздались возгласы и смешки. Нарастала и музыка. Хендрик одним прыжком очутился в центре сцены и щёлкнул зубами.

Смех прекратился, музыка – тоже.

– ЧУДОВИЩА, ГОВОРИТЕ?

Он повернулся и направился к воротам. Створки распахнулись, и монстры прекратили танцевать.

– ДУМАЕТЕ, ЭТО ВСЁ ЧУДОВИЩА?

– Я ВИЖУ ТАМ ЧУДОВИЩ! – крикнула Теодора. – И НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ СКОРМИТЬ МЕНЯ ИМ!

– СКОРМИТЬ ТЕБЯ? – переспросил Хендрик. – ЧУДОВИЩАМ?

Он покачал головой.

– ЭТО НЕ ЧУДОВИЩА, ТЕОДОРА.

– ЛОЖЬ!

– ИДЁМ, Я ПОКАЖУ ТЕБЕ.

Он протянул руку. Теодора прижала клетку с сердцем к груди.

– НЕТ! – возразила она.

Зрители в зале вторили ей. Но вдруг Теодора Хрупкое Сердце неуверенно шагнула к воротам. Она двигалась к ним, её конечности неестественно сгибались.

– Нет! – завопил кто-то в зале.

Теодора шагнула за ворота, и чудовища накинулись на неё.

Лампочка погасла, сцена погрузилась во тьму. Орган смолк. Тени были такими густыми, что сколько бы люди ни щурились и ни наклонялись, они не могли разобрать, что творится на подмостках.

А затем раздался громкий писк.

– ПИ-И-И-И!

Милу наблюдала за зрителями. Они обернулись. Другая лампочка освещала Фенну, стоявшую на большом ящике. Кудрявые рыжие волосы девочки выбивались из-под капюшона. Моцарт сидел у неё на руке.

Совёнок методично оглядел весь зал. Милу засвистела именно так, как учила её Фенна. Моцарт некоторое время просто молотил крыльями, а затем взмыл вверх, на когте у него висела проволока. С нижнего её конца в разные стороны летели крошечные искры, когда совёнок по спирали нёсся к сцене, они падали на головы зрителей.

Моцарт пролетел над подмостками и уронил проволоку. Она упала, точно пёрышко, а вверх взметнулись серебряные искры, и в тот же миг вспыхнули десятки маленьких масляных ламп. Сцена засияла светом. Чудовища за воротами исчезли. Совёнок уселся на платформе рядом с ребятами и с довольным видом принялся клевать кусок мяса, который ему дала Милу.

– ГДЕ ОНИ? – спросила Теодора Хрупкое Сердце, сделав неуверенный пируэт.

– ТСС, – произнёс Хендрик.

Его голова повернулась на сто восемьдесят градусов, и зрители увидели самое обыкновенное человеческое лицо.

– СЛУШАЙ.

Сбоку от сцены что-то скрипнуло, и в театре зазвучала совершенно новая музыка. Переливчатая органная мелодия. Игривая и лёгкая.

– НО… КОШМАРЫ…

Хендрик покачал головой.

– ЗДЕСЬ НЕТ КОШМАРОВ.

С потолка спустились новые звёзды и радостно замерцали.

– Я СПЛЮ? – спросила Теодора.

– ДА, – ответил Хендрик, а потом поймал звезду и показал Теодоре. – ЭТО СОН, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ. НИКАКИХ БОЛЬШЕ СТРАХОВ, НИКАКОЙ БОЛИ. ЭТО СОН, В КОТОРОМ ТЫ ОБРЕТЁШЬ МИР И СЧАСТЬЕ. НАВЕКИ.

Теодора (у неё в руках уже не было клетки с сердцем) взяла звезду и поднесла к груди. И занавес опустился.

Тишина, словно одеялом, накрыла зрительный зал.

Милу, нервничая, устремила взгляд за решётку, чтобы увидеть реакцию зрителей. Женщина в третьем ряду приготовилась чихать, сопли пузырились у неё из левой ноздри. У Эдды щёки были вроде бы влажные. Человек в зелёном плаще с капюшоном теперь сидел скованнее, пальцы в белых перчатках крепко переплелись. Мужчина в ярко-синем фраке встал и начал хлопать в ладоши. К нему присоединился ещё один. И ещё. Милу почувствовала, как ком в горле тает, когда весь зал поднялся на ноги и принялся рукоплескать и аплодировать.

Она не заметила, как человек в зелёном плаще незаметно выскользнул из театра.

34

Младшие Поппенмейкеры выглянули из-за бокового занавеса, когда зрители медленно направились к выходу, некоторые ещё аплодировали, многие вытирали слёзы.

– Это же Фортёйны, да? Те, которые забрали маленького Яна? – спросил Эг. – А вон доктор, который в прошлом году лечил Сему сломанную руку.

– Где Эдда? – спросила Лотта. – Я хотела узнать, что она обо всём думает.

Милу тоже вглядывалась в толпу, надеясь увидеть среди зрителей трио с иссиня-чёрными волосами и почти чёрными глазами. Но она не заметила никого, кто подходил бы под это описание. Всепоглощающее отчаяние заглушило счастье, которое она испытала после завершения спектакля. Ещё она тщетно высматривала человека в зелёном плаще с капюшоном: похоже, он давно ушёл. В театре никто не задержался. Никто не попытался пройти за кулисы, чтобы найти её. Где её семья?

– Ты в порядке? – тихо спросил Сем. – Милу?

Она не могла говорить и лишь едва-едва покачала головой. Она глубоко вздохнула и на мгновение закрыла глаза. Ещё не всё потеряно. А сейчас произошла осечка. Если их здесь нет, значит, они просто не увидели рекламу. Надо устроить ещё одно шоу… и заранее разослать рекламу во Францию, Бельгию и Германию.

– Милу? – повторил Сем.

– Я в порядке, – выдавила она, силясь поверить своим словам. – Когда-нибудь они придут. Я должна немножко потерпеть.

Позади неё послышалось какое-то звяканье, и Милу обернулась. Лотта сидела на полу и перебирала монеты, которых в корзине оказалась целая гора.

– Что у нас в итоге? – поинтересовался Эг.

Ребята столпились вокруг Лотты, но Милу не могла заставить себя отойти от занавеса. Может, если она постоит здесь ещё, то увидит, что семья ждёт её.

Лотта взяла горсть серебряных монет.

– Потребуется время, чтобы точно всё подсчитать, но… – она позволила монетам просочиться между пальцев и звонко упасть в корзину, – вроде бы в два раза больше того, на что мы рассчитывали.

Милу улыбнулась, искренняя радость от успешного выступления мгновенно вытеснила мрачные мысли о родителях.

– Мы сделали это, – выдохнула она. – Мы…

Уши резко закололо, взвизгнули кольца, на которых крепился боковой занавес. Ткань вырвалась из руки Милу, и кто-то схватил девочку за волосы. Её толкнули вперёд, голова откинулась назад, и она увидела перед собой крупный нос и торчащие из-под него густые усы.

Кровь Милу как будто заледенела.

Ротман.

Краем глаза она заметила металлический блеск. Холодный и острый наконечник упёрся в её воротник. Сем выпрямился во весь рост, согнув долговязые конечности. Лотта с трудом поднялась на ноги, крепко вцепившись в Фенну и Эга. Кожа Милу горела там, где Ротман держал её за волосы, и она была уверена, что шея у неё сломается, если он оттянет её ещё чуть дальше.

– Хороший спектакль, – прорычал Ротман. – А я вас недооценил, вы пятеро можете приносить неплохую прибыль, – продолжал он, жадно глядя на корзинку с деньгами. – Думаю, это может покрыть часть ущерба, который вы нанесли моему кораблю.

– Бегите! – крикнула Милу остальным, пытаясь вырваться из хватки торговца. Если ей удастся задержать его хотя бы на несколько секунд, у друзей будет время убраться отсюда. – Спасайтесь!

Но никто из детей не сдвинулся с места.

– Бегите! – повторила Милу.

Сем покачал головой.

– Нет.

Эг закашлялся и заметно побледнел.

– Мы тебя не бросим, – произнёс он.

– Как мило! – проревел Ротман в ухо Милу. – А у меня есть такие чудесные планы насчёт всех вас.

Сем, сжав кулаки, шагнул к Милу.

– Ой-ой, – фыркнул Ротман, поднеся лезвие ещё ближе к шее девочки. – Глупостей я не потерплю, к тому же у меня припасён прекрасный сюрприз. Я хочу, чтобы вы повидались кое с кем.

Сначала Милу подумала о Долли. Перед мысленным взором пронеслись острые клыки и до сих пор не вполне зажившая рана Сема. Торговец хочет скормить их чудовищной собаке?

– Она появится с минуты на минуту, – заявил Ротман. – Поэтому будьте паиньками, а не то малышка Милу лишится головы.

Цок-цок.

Сердце Милу пропустило удар.

Цок-цок-цок-цок.

– Не может быть, – пролепетала Лотта, посмотрев на занавес.

Ротман расплылся в злорадной улыбке.

– Она очень хотела снова вас увидеть.

Цок-цок-цок-цок.

В мозгу Милу вспыхнули пустые выпученные глаза.

– Нет, – и Эг закашлялся.

Цок-цок-цок-цок.

Этот звук был знаком Милу столь же хорошо, как лица четырёх друзей, стоявших перед ней, но рассудок всё ещё отказывался верить.

Цок.

Цок.

Цок.

Милу успела подумать, не решил ли Ротман сыграть с ними жестокую шутку, но тут боковой занавес с другой стороны подмостков резко распахнулся. На краю сцены возник высокий силуэт, лицо было скрыто в тени.

Все пятеро остолбенели.

Цок.

Цок.

Два шага по направлению к ним, и фонарь в углу подмостков осветил грузную фигуру и ястребиные черты лица со свирепыми алчными глазами. Ноги Милу подкосились, и она повисла на руке Ротмана.

Гассбик вернулась из мёртвых.

35

Физиономия хозяйки «Малютки-тюльпана» была бледной и болезненной, но лютое выражение ничуть не изменилось. Её грудь тяжело вздымалась, когда Гассбик подошла к ним и окинула сирот пристальным взглядом. Казалось, все её поры источают ярость. Милу почувствовала, как желчь подкатывает к горлу. Это не могло быть правдой, но… так оно и было.

Гассбик жива. Девочка не сомневалась, что она, Милу, умрёт прямо здесь и сейчас, погибнет на месте от вящего ужаса.

– Hallo, kindjes.

Сем покачал головой.

– Вы же умерли.

Директриса цокнула языком.

– Вам следовало проверять тщательнее. Я была не более мертва, чем вы, дети.

– Но как? – спросила Лотта.

– Обострение кататонического синдрома. Так утверждали врачи в больнице. Я провела двенадцать дней на неудобной койке, глазея в серый потолок, будучи не в состоянии ни ходить, ни говорить. Зато у меня было время подумать о том, как сильно я желаю оторвать ваши жалкие конечности.

Наступила тишина. У Милу почти отнялись ноги.

– Если отбросить радость встречи, – наконец произнёс Ротман, обращаясь к директрисе, – она уже здесь?

Кого он имеет в виду?

Гассбик кивнула.

– Не отпускайте девчонку, – проговорила она, а потом протянула руку и схватила Лотту за косичку. – А я буду держать эту. Остальные могут находиться посередине, понесут наши деньги.

Она резко дёрнула руку на себя, и Лотта заскулила от боли. Фенна испустила низкий, утробный рык. Директриса помолчала, склонив голову набок, и вдруг расхохоталась. Фенна бросилась на Гассбик, вцепилась в неё и оттолкнула от Лотты. Моцарт испустил злой, пронзительный вопль, летая под потолком.

Гассбик, разинув рот, уставилась на совёнка, и перевела взгляд на Фенну.

– А эти детишки гениальностью не блещут, не так ли? – прорычал Ротман. Он прижал лезвие к шее Милу, и она вскрикнула, когда острое жало вгрызлось ей в кожу. – Если не будете делать, как мы велим, то у вашей подружки не одна-единственная капля крови прольётся. Мне на корабле и четырёх сирот хватит. Вам просто придётся работать чуть усерднее, чтобы возместить нехватку девчонки.

Фенна опустила глаза и отошла от Гассбик.

– Давайте покончим с этим, – добавил Ротман и потащил Милу к лесенке за сценой.

Она послушно ковыляла за ним. Что он надумал? Он хочет их убить? Как Ротман и Гассбик их нашли? И кого они ждут?

Воздух был колючий и холодный, когда они покинули театр и поплелись на мельницу. Толпа схлынула, Милу видела ленту качающихся огней, струящуюся по дороге. Зрители возвращались в город.

Когда они завернули за угол, Милу заметила, что у входной двери находится экипаж, запряжённый лошадью: оттуда вылезла вечно чем-то недовольная Роуз Спельман. Разумеется, при ней была огромная учётная книга «Малютки-тюльпана». Но только при виде второго человека, который стоял в дверях, Милу испустила крик ярости.

Это была Эдда Финкельштейн в своей форме управляющей польдером.

Она предала их.

– Goedeavond! – жизнерадостно поздоровался торговец.

Он отпустил волосы Милу и убрал нож от её горла. Тяжёлая рука Ротмана легла ей на плечо.

– Я просто искал этих милых крошек, простите, что заставил ждать.

– Я пока не до конца понимаю, зачем вы позвали меня сюда, – сказала Спельман. – И мне отнюдь не ясно, почему это не может подождать до утра.

– Давайте зайдём внутрь, а уж там мы всё объясним, – прокаркала Гассбик. – Дети подогреют нам молока и разольют по чашкам, пока мы беседуем.

– Мой отец нездоров, – заявила Милу. – Он расстроится, если мы потревожим его.

Спельман взяла учётную книгу поудобнее.

– Да, – сказала Эдда, удивив Милу. – Думаю, днём будет лучше…

– Чушь! – проскрежетала Гассбик и протолкалась к мельнице. – Господин Поппенмейкер вовсе не возражает.

Не успела Милу придумать что-нибудь ещё, чтобы предотвратить неизбежное, как директриса плечом открыла дверь, и всех пятерых завели внутрь.

Эдда тоже переступила порог и прикрыла за собой дверь.

– Госпожа Гассбик, – выпалила Спельман, стараясь нагнать директрису. – Сначала принято стучаться…

Добравшись до кухни, Гассбик круто развернулась, по её лицу расползлась довольная ухмылка.

– Госпожа Спельман, – произнесла она. – Я уже договорилась с господином Поппенмейкером… – она кивнула на кресло, где сидел папа-марионетка (оно стояло неподалёку от дверного проёма), – и он совершенно не против нашего вторжения. Верно, господин Поппенмейкер?

– Нет! – крикнула Милу, но Гассбик приблизилась к марионетке почти вплотную. – Просто перестаньте, пожалуйста.

– Что перестать, Милу? – уточнила директриса с невинным видом.

Милу поджала губы и нахмурилась. Этого не должно происходить. Несколько минут назад они были на свободе. А теперь Гассбик хочет забрать у них всё, как она всегда делала. Девочка поняла, что у неё больше нет сил сражаться. Она посмотрела на друзей: плечи ребят обречённо поникли.

Их спасение, корабль, спектакль. Всё оказалось напрасно. Подозрения Милу насчёт Эдды Финкельштейн подтвердились. И хуже всего то, что родители не вернулись.

– Госпожа Гассбик, – промямлила Спельман, растерянно переводя взгляд с Милу на Гассбик. – Что случилось?

– Позвольте, я вам покажу! – каркнула Гассбик и похлопала папу-марионетку по плечу. – Сиротки соткали для вас неплохую иллюзию, но настало время её развеять.

Ухмыльнувшись Милу в лицо, Гассбик оторвала хлопковую голову марионетки от набитого сеном туловища.

36

Вопль Спельман отрикошетил от стен. Она уронила фолиант и в ужасе прижала ладони ко рту. Милу рухнула на стул, слишком убитая горем, чтобы плакать. Она едва слышала, как Гассбик объясняла представительнице органов опеки, что дети бросили её умирать, обокрали, подделали документы и сбежали как самые настоящие преступники. Вместо этого она смотрела на Эдду, которая не выказала ни малейшего признака удивления, когда Гассбик продемонстрировала всем, что господин Поппенмейкер – обычная кукла. Лицо её даже не выражало никаких эмоций, только на лбу пролегла крохотная морщинка.

– За что вы так с нами? – Милу смотрела на Эдду в упор. – Вы всё разрушили.

Брови женщины взметнулись вверх.

– Я не…

– Вам давно всё известно, да? Вы подглядывали в окно в ту ночь?

Эдда кивнула.

– Да, но…

Голос Гассбик поднялся до крещендо.

– Они шарлатаны!

– Поверить не могу, – сказала Спельман, которая держала в руке голову марионетки и хмурилась. – Как могли пятеро сирот устроить такое?

– Это – пять сплошных наказаний! – взвизгнула Гассбик. – Поверьте мне, ведь я знала их на протяжении долгих лет! Вы представить себе не можете, что я почувствовала, когда услышала, как врачи в больнице говорили о спектакле! Брэм Поппенмейкер, конечно… Имя, вышитое на твоей дурацкой игрушечной кошке, Милу. И этого оказалось достаточно, чтобы вывести меня из оцепенения.

Милу сглотнула, метнув виноватый взгляд на Эдду, которая неотрывно смотрела на Гассбик и сжимала свой медальон.

– Но… – пробормотала Спельман. – Я не уверена, как стоит поступить в подобной ситуации. Мне надо проконсультироваться с юристами…

– Не о чем тут консультироваться, – перебила Гассбик. – Дети вам наврали. Они по-прежнему – моя собственность, их следует немедленно отправить в «Малютку-тюльпан». Присутствующий здесь господин Ротман уже согласился купить их.

– Мы – не собственность! – воскликнула Милу. – И не пойдём с вами.

– Девочка, помолчи и дай взрослым поговорить, – отмахнулась Гассбик. – Я вместе с господином Ротманом заберу их в Амстердам. Вам не стоит жертвовать своим временем ради этих хулиганов, госпожа Спельман. Я лично проверю, чтобы их наказали.

– У нас есть деньги, чтобы выкупить собственную свободу, – произнесла Милу, кивнув на корзинку с монетами у ног торговца. – Возьмите их и отпустите нас. Нам не нужно, чтобы Ротман брал нас на попечение: мы прекрасно сами справляемся.

– Это мои деньги, – гаркнула Гассбик. – Вы украли их у меня.

– Нет, – прохрипела Фенна.

Гассбик грозно уставилась на неё, красноречиво намекая на последствия непослушания. Милу с восторгом смотрела на подругу, кроткую, робкую Фенну, которая свирепо и не моргая встретила взгляд директрисы.

– Вы не можете так поступить! – крикнул Эг. – Мы заработали эти деньги!

– Опять ложь, – бросила Гассбик. – Сироты принадлежат мне. Прямо сейчас я заберу всех обратно.

– Она заключила сделку с Ротманом, – вмешалась Лотта. – Она собиралась нас продать и оставить деньги себе. А Ротман – просто мошенник. Он хочет, чтобы мы работали на него, пока не умрём. Нам пришлось спасать Эга с корабля торговца, наш друг был связан в грузовом отсеке!

– Ну и ну! – усмехнулся Ротман. – У пяти крошек – исключительно живое воображение. Мы с Долли ждём не дождёмся, когда они присоединятся к нашей команде покорителей морей.

– Ты пытался нас убить! – взвился Эг. – У тебя даже почти получилось…

Глаза торговца искрились радостью. Гассбик, как всегда, улыбалась фирменной улыбкой: сплошные зубы и ни на грош душевности.

– А Гассбик, – добавила Лотта, – не только мерзкая ведьма, она ещё забирает деньги, которые предназначались для сирот…

Гассбик схватила Лотту за косичку.

– Лгунья!

– Госпожа Гассбик, – вымолвила Спельман, – органы опеки не одобряют рукоприкладства в отношении детей…

– Чушь, – отрезала Гассбик. – Я всегда била сир…

Она прервалась на полуслове, тряхнула головой и отпустила волосы Лотты.

– Хорошо, – выплюнула она. – Но ты, Лотта, помолчи, если не хочешь снова навлечь на себя мой гнев.

– Это правда, – произнесла Милу. – То, что сказала Лотта. Я слышала, как они заключали сделку. Ротман смеялся, когда говорил, что похоронит нас в море. А Долли, которую он выдаёт за опекуншу, на самом деле – собака!

– Имейте совесть! – вскинулась Спельман. – Я не потерплю подобных грубостей.

– Я не вру! – заорала Милу. – Она – настоящая собака, не женщина!

Роуз Спельман растерянно ущипнула себя за переносицу. Милу посмотрела на Эдду: лицо женщины посуровело.

– Как смешно, – проскрипела Гассбик. – Эти дети – прожжённые лжецы. Они пытаются выкрутиться из неприятностей, в которые попали по своей вине.

– Нет! – закричала Лотта.

– Хватит! – Спельман ударила кулаком по столу, и все подскочили. – Вы пятеро не только нарушили закон, подделав официальные бумаги, но ещё и вторглись на частную территорию. Я больше не собираюсь выслушивать ваши небылицы.

Гассбик ликующе улыбалась. Милу крепко сжала кулаки. Сидевший на плече Фенны Моцарт испустил пронзительный вопль.

– Мы с этим покончим, – продолжала Спельман, подняла с пола учётную книгу и с силой обрушила её на стол. – Все записи необходимо проверить и привести в порядок. У вас пятерых должны быть официальные опекуны, а пошлину надо уплатить немедленно, иначе вы должны вернуться в приют.

– Может, вы оставите детей под мою ответственность, а позже мы продолжим расследование? – предложила Эдда.

Все обернулись к управляющей.

– Однозначно нет, – заявила Спельман. – Мы решим вопрос прямо сейчас.

– Но… – начала Милу.

– Нет! – крикнула Спельман, её щёки порозовели. – Закон есть закон, и я не потерплю дальнейших нарушений.

Она открыла фолиант.

– С сегодняшнего дня за вас будет отвечать господин Ротман. Это моё окончательное решение.

37

Слёзы, которые Милу долго сдерживала, заструились по щекам. Сем плюхнулся на свободный стул и сжал её руку. Эдда обняла Лотту и Фенну, а Эг смотрел на учётную книгу так, будто мог испепелить её силой мысли.

Они отчаянно сражались за свою свободу. И потерпели поражение.

– В таком случае поторопитесь и соберите ваши пожитки, kindjes, – оскалился Ротман. – Долли захочет, чтобы вас хорошо устроили на ночь, а уже так поздно.

Милу неохотно встала и посмотрела на порванное, изломанное тело папы-марионетки.

– Мне нужно перо, – сказала Спельман, похлопав себя по карманам плаща. – И чернила.

– Постойте, – вдруг вмешался Эг. – Я могу доказать, что они лгут.

Он по-прежнему буравил взглядом учётную книгу. Потом посмотрел на Милу.

– Директриса не оставила запись о Фортёйнах, – произнёс мальчик. – Помнишь? В книге ничего о них не было, когда я писал подтверждение об усыновлении и удочерении.

Милу нахмурилась, воспоминания потихоньку начали всплывать.

– Вот как она это делала, – продолжал Эг, повысив голос. – Она уничтожала все записи о сиротах, чьи пошлины присваивала себе.

На кухне наступила тишина. Казалось, было слышно, как оседает пыль.

– Мои записи безупречны, – с негодованием заговорила Гассбик. – Каждый воспитанник в этой книге учтён. Нет никаких доказательств, чтобы оспорить подобные смехотворные обвинения.

– Доказательства есть всегда, – холодно сказала Эдда. – Нужно только…

– Внимательно всё изучить, – закончила Лотта. – Госпожа Спельман, простите, могу я взглянуть книгу?

– Нет, девочка! – взвизгнула Гассбик. – Не можешь!

Между Лоттой и Гассбик словно проскочил невидимый электрический импульс, Милу почти почувствовала его. Обе стояли, расправив плечи и выпрямившись, и сначала смотрели друга на друга, а затем уставились на фолиант, лежащий на столе.

Гассбик со свистом втянула ноздрями воздух.

– Не смей…

Лотта метнулась к столу, но Гассбик была ближе. Директриса схватила книгу и прижала её к груди, но Лотта успела вцепиться в переплёт.

– Дайте её мне! – завизжала бывшая воспитанница.

Свободной рукой Гассбик наотмашь ударила её по лицу. Щека девочки налилась красным, но Лотта снова бросилась на директрису. Обе упали на пол. Всё случилось за считаные секунды, Милу даже не успела и глазом моргнуть. Но она заметила, как Ротман, стоявший в углу, зверски улыбается, глядя на потасовку.

Сем вскочил и шагнул к дерущимся, но гневный крик Эдды остановил его. Управляющая польдером схватила метлу, занесла над головой и ринулась в эпицентр. Один прицельный удар древком – и Гассбик уже лежит, распластавшись на полу. Вслед за этим последовал второй ловкий удар, и Эдда выбила у директрисы учётную книгу.

Милу с восхищением смотрела на победительницу.

Теперь Эдда держала директрису шейным захватом, Гассбик то и дело кашляла и отплёвывалась, её лицо побагровело. Лотта приподнялась и вцепилась в фолиант всеми двенадцатью пальцами.

– Я найду доказательство! – вскрикнула Лотта, глаза у неё сверкали, изо рта сочилась кровь. – И ты не сможешь мне помешать, злобная старая ворона!

– А это уже ни в какие ворота! – рявкнула Спельман. – Ни разу в жизни я не видела такого чудовищного поведения!

– Я говорила вам, что они – паршивцы, – кашляя, выпалила директриса.

– Я имею в виду ваше омерзительное поведение, госпожа Гассбик! – ответила Спельман. – Вам лучше, чем кому-либо другому должно быть известно, что бить детей противозаконно!

– Она меня тоже ударила! – заклокотала Гассбик, у которой на щеке кровоточили шесть тонких царапин: там её коснулись ногти Лотты.

– Вы ударили первой! – рявкнула Эдда таким свирепым голосом, что Милу вздрогнула. – И я имею полное право арестовать вас! А теперь, – и она перевела взгляд на Спельман, – сядьте и дайте Лотте сказать то, что она сочтёт нужным.

Спельман открыла было рот, чтобы возразить, но Эдда перебила её.

– Вы выслушаете детей… или я подам на вас жалобу, можете в этом не сомневаться. У меня есть связи в соответствующих инстанциях.

Спельман со стоном рухнула на стул и махнула рукой Лотте.

– У тебя – две минуты.

Ухмылка Ротмана стала напряжённой. Фенна вздохнула, прижимая к себе перепуганного Моцарта.

– Эг, – проговорила Лотта, – покажи мне, что ты заметил в книге.

– Тот мальчик, которого усыновили Фортёйны, Ян, – произнёс Эг, присев на корточки. – Когда я вместе с Милу подделывал наше свидетельство, то обнаружил, что хозяйка вообще не оставила о нём никаких записей! И я сказал об этом Милу!

– Чушь! – заорала Гассбик. – Не было никакого мальчика по имени Ян. Они пытаются скрыть тот факт, что пытались убить меня…

– Продолжай, пожалуйста, – промолвила Спельман, подняв руку, чтобы Гассбик замолчала.

Лотта смотрела на директрису, и Милу почти слышала, как щёлкают шестерёнки у подруги в мозгу (похоже, Лотта решала, как лучше поступить).

– В приюте жил мальчик по имени Ян. Кстати, он был в театре на нашем сегодняшнем спектакле, – начала Лотта, сощурив глаза, и улыбнулась. – Он появился в «Малютке-тюльпане» в октябре, верно? Значит, его имя должно быть в списке поступивших сирот.

Она пролистала страницы, замерла, пролистала ещё несколько и насупилась.

– Его там нет, потому что он никогда не существовал, – проскрипела Гассбик, злобно усмехаясь. – А теперь отпустите меня.

– Нет, – замотала головой Лотта. – Этого просто не может быть.

Она провела пальцем по складке на странице, но вдруг резко отдёрнула его.

– Ай!

Кончик пальца кровоточил.

– Она вырезала страницу! – ахнул Эг.

Спельман наклонилась над фолиантом, изучила его и метнула на Гассбик разъярённый взгляд.

– Они правы. Вы вырезали страницу из книги.

– А если посмотреть внимательнее, – продолжала Лотта и уткнулась носом в страницу, – то можно заметить, что имя Яна отпечаталось… вот здесь.

Гассбик побледнела и начала вырываться, но Эдда держала её крепко. Ротман тем временем переместился к раковине, встал возле Фенны и принялся постукивать пальцами по подбородку.

– Уверена, есть и другие, – проговорила Лотта.

Посасывая палец, она перевернула ещё несколько страниц.

– Здесь. И тут. Листы вырезали.

– Меня подставили! – крикнула Гассбик.

– Госпожа Гассбик, – сурово сказала Спельман. – Хищение в подобных масштабах карается тюремным заключением. Деньги должны были поступить в органы опеки, чтобы мы распределили их между всеми приютами.

Директриса хотела возразить, но быстро передумала.

– А я поражён до глубины души, что госпожа Гассбик до такой степени нечиста на руку, – подал голос Ротман. – Госпожа Спельман, думаю, я просто заберу детей и пойду. Мне ещё корабль чинить!

– Нечиста на руку? – проскрипела Гассбик. – Кто бы говорил!

Улыбка Ротмана стала шире, усы два раза дрогнули.

– Понятия не имею, о чём вы…

– Госпожа Гассбик, – настаивала Спельман, не обращая внимания на Ротмана, – я немедленно доложу обо всём полиции.

– Вы не посмеете! – завопила Гассбик. – Я не хочу в тюрьму! Пожалуйста!

– Пойдёмте, сиротушки, – просюсюкал Ротман. – Давайте я отведу вас в новый дом, хорошо? Мой корабль гораздо роскошнее, чем ветхая старая мельница. Он вам понравится, я уверен.

Милу посмотрела на Ротмана. Фенна и Сем попятились. Эг покосился на торговца. Лотта фыркнула. Гассбик снова бешено забилась в хватке Эдды.

– Я готова на сделку! – верещала Гассбик, физиономия у неё стала такой же испуганной, как некогда у детей, которых она мучила. – У меня есть информация… о чудовищной торговле сиротами…

– Пойдёмте! – громче повторил Ротман и схватил Фенну за руку.

– Вся торговля Ротмана держится на спинах беспомощных воспитанников! – прохрипела Гассбик. – Он угрожал мне. У меня не было выбора…

– Хозяйка «Малютки-тюльпана» явно до сих пор не в себе, – прорычал Ротман и притянул к себе Фенну, которая сразу начала брыкаться. – Думаю, ей пора в лечебницу для душевнобольных.

– Отпусти Фенну! – крикнула Милу.

– Нет, – процедил он.

Блеснул металл: это торговец выхватил нож. На сей раз Ротман прижал лезвие к горлу Фенны, прямо к трепещущей жилке.

Моцарт запищал, попытался атаковать врага с помощью клюва и когтей, но мужчина просто ударил совёнка другой рукой. Птенец, теперь похожий на комок взъерошенных перьев, упорхнул к гардеробу. Милу стиснула в кулаке подсвечник, стоящий на кухонном столе. При виде беззащитной подруги ей овладела неистовая ярость.

Она не позволит Ротману причинить Фенне вред.

– Господин Ротман! – вскричала Спельман, в ужасе взирая на нож. – Что вы делаете?

– Забираю то, что принадлежит мне, – ответил он, и его усы задрожали. – Пятеро сирот, как обещала мне госпожа Гассбик.

Свободной рукой он вцепился в корзину с монетами.

– А деньги эти паршивцы мне задолжали, когда подожгли корабль.

Сем, Эг и Лотта встали рядом с Милу. Эдда изо всех сил удерживала Гассбик, а та извивалась и мычала в посудное полотенце (управляющая польдером успела заткнуть её рот).

– Отпустите Фенну, – сказала Эдда. – Дети никуда с вами не пойдут.

Ротман ухмыльнулся.

– А кто именно из вас намерен мне помешать?

Никто не проронил ни слова. Просто не осмелился. Нож был совсем рядом с яремной веной. Одно движение запястья – и Фенна мертва.

– Ну? – взревел Ротман. – Кто из вас, жалких идиотов, мне помешает?

– Я, – ответил чей-то низкий голос.

Он донёсся со стороны сумрачного коридора, а все пока ещё находились на кухне. Раздались сдавленные вскрики, когда присутствующие уставились на дверной проём, а потом посмотрели на кресло-качалку, стоящее как раз неподалёку. Обезглавленное тело папы-марионетки по-прежнему лежало, безвольно свесившись, где и оставила его Гассбик. Правая рука медленно поднялась и схватилась за подлокотник. Затем левая. Туловище выпрямилось и неторопливо повернулось.

– Отпусти ребёнка, – пророкотал папа-марионетка, и дрожь пробрала всех до костей.

38

Раздался глухой стук: Милу оглянулась и обнаружила, что Роуз Спельман – в глубоком обмороке. Её голова покоилась на столе.

– Я вам помешаю, – произнёс папа-марионетка хриплым голосом, от которого кровь стыла в жилах.

Милу буквально слышала, как у всех волосы дыбом встали.

– Отпусти девочку, и я сохраню тебе жизнь.

Милу заметила, как в воздухе быстро мелькнула белая перчатка.

Те самые белые перчатки были на руках человека в зелёном плаще, который посетил спектакль! Милу получила от него деньги сегодня вечером.

Кто же это?

Она посмотрела на остальных.

Ротман таращился на марионетку.

– Как?..

– До вас, наверное, дошли интересные слухи? – сказала Милу, тоже понизив голос до зловещего шёпота. – На мельнице живут призраки. Вы что, табличку над воротами не читали?

Ротман недоумённо заморгал. Теперь Гассбик в панике цеплялась за Эдду, а у последней любопытная бровь уехала на середину лба. Спельман всё ещё полулежала, уткнувшись лицом в стол, что-то бессвязно бормоча, пока сознание возвращалось к ней.

– Внемли моему предупреждению, – провыл папа-марионетка и вскинул руки, как будто хотел задушить Ротмана. – Или я раздавлю твой череп и вылью твои мозги через нос.

Пальцы торговца дрогнули. Милу бы рассмеялась, если бы острое лезвие не угрожало Фенне.

– Я располосую тебя ножом, и ты не успеешь ничего сделать, – ответил Ротман, но его голос дрожал, как и усы.

Милу с безмолвной радостью наблюдала, как торговец опускал руку. Она быстро переглянулась с остальными.

Взрослые уже не обращали на них внимания, и взглядом Милу показала друзьям, что надо освободить Фенну.

– Кто… кто ты? – выдавил Ротман, глазея на марионетку.

– Твой самый страшный кошмар…

Лезвие ещё немного опустилось, и Милу ощутила слабое покалывание в ушах. Оно перебежало ей на плечи и ободряюще подтолкнуло вперёд.

– Сейчас, – беззвучно сказала Милу остальным.

Сем качнул ногой: он попал торговцу прямо под коленку, и тот пошатнулся. В тот же миг Фенна изогнулась под невообразимым углом и выскользнула из хватки Ротмана, словно превратившись в жидкость. Нырнув, она кувырком укатилась подальше от противника.

Лотта схватила кружку со шкафчика возле раковины, шагнула к Ротману и выплеснула мужчине в лицо её содержимое, а Милу обрушила подсвечник на руку с ножом. Оружие с лязгом упало на пол.

Милу отшвырнула ногой нож под стол, пока Ротман, шатаясь, протирал глаза. Спустя несколько секунд он взревел от ярости и кинулся к ней с видом, не предвещавшим ничего хорошего. Но не успел сделать и трёх шагов, как Эг вспрыгнул на стол и со всей силы обрушил учётную книгу на голову торговца.

Ротман рухнул ничком на пол. Всё случилось за считаные мгновения.

– Я убил его? – пискнул Эг.

В качестве ответа Ротман издал слабый стон.

Эдда толкнула Гассбик на стул. Директриса лишь возмущённо булькнула. А Эдда быстро взяла лежавшие на столе мотки тонкого шнура и принялась скручивать Ротману руки за спиной.

– Ты не убил его, – сказала она. – Кстати, когда он очнётся, то пожалеет, что не умер. Я лично проверю, чтобы его заперли в самой тёмной камере во всём Амстердаме, где компанию ему составят только крысы и вши.

Спельман выпрямилась и часто заморгала.

– Что произошло? – спросила она, её взгляд упал на Ротмана, и она ахнула. – Как?..

Гассбик сдавленно крякнула из-под своего кляпа-полотенца, физиономия у неё была хмурая и осунувшаяся.

Но Милу неотрывно смотрела на папу-марионетку, который снова обмяк в кресле. Вдруг у дверного косяка появились две руки в белых перчатках. В кухню шагнул некто в зелёном плаще: тот, кого Милу уже видела ранее. Лицо его было скрыто в густой тени.

Человек поднял руки в белых перчатках и откинул капюшон.

Сердце Милу замерло. Она узнала его мгновенно. Он выглядел… как человек на рисунке Лизель.

Его лицо имело форму картофелины, один глаз был чуть больше другого, а уши размером со сливу торчали по бокам головы. А волосы…

Его волосы были цвета жгучего закатного неба.

Милу не могла вымолвить ни слова. Во рту пересохло, как в поле во время засухи, сердце заколотилось.

– Брэм Поппенмейкер? – ахнул Сем.

Казалось, мужчина молчал целую вечность, глядя прямо в глаза Милу, щека у него нервно подёргивалась. Наконец низким голосом, от которого всем опять стало не по себе, он произнёс:

– Верно.

39

Милу поняла, что кусает губу, лишь когда ощутила на языке металлический привкус крови. Её отец находится здесь. Он увидел её послание и пришёл.

Милу шагнула к нему (ей хотелось обнять его), но остановилась, ощутив острый укол в левом ухе.

Почему он не рад ей? Почему в нём чувствуется… такая враждебность?

– Простите, – затараторила Спельман, протолкавшись мимо пяти детей к Брэму. – Господин Поппенмейкер… от имени органов опеки я приношу свои извинения за то, что сироты вторглись в ваши владения, украли ваше имя, сделали вашу кукольную копию и сотворили полнейший бедлам. Я прослежу, чтобы они должным образом ответили за это, как только решу, что с ними делать…

Брэм Поппенмейкер тяжело воззрился на представительницу органов опеки, и она мгновенно умолкла.

– Я желаю лично допросить каждого из них, – сказал он. – И собираюсь знать, почему они решили, что могут воспользоваться моим именем и именем моей дочери, чтобы вернуть меня сюда.

Милу заметила, что его голос слегка дрогнул. Под гневным взглядом таилась грусть, она явственно это чувствовала, хотя он и пытался её скрыть.

– Брэм, – проговорила Эдда, – может, нам всем лучше просто спокойно обсудить ситуацию?

– Это твоих рук дело, Финкельштейн? – осведомился Брэм, и после его вопроса воздух между ними наэлектризовался. – Значит, за всем этим стоишь ты. Почему я не удивлён?

– Эдда здесь ни при чём, – неожиданно выпалила Милу. – Всё дело во мне.

Брэм впился в неё взглядом.

– Кто ты такая?

– Меня зовут Милу По… – она запнулась, пытаясь сглотнуть ком в горле, но ничего не получилось, а затылок уже слегка пощипывало. – Меня зовут Милу Поппенмейкер, – заявила девочка с уверенностью, которой даже не чувствовала. – Вот кто я такая.

Брэм наклонил голову набок.

– Неужели?

Наступил миг, которого она так ждала. Ответы, в которых она отчаянно нуждалась, были от неё на расстоянии вытянутой руки. Но почему-то Брэм ничего не предпринимал.

– Милу, – медленно повторила она, ожидая, что он хоть чем-то выдаст, что знает её. – Это я, Милу.

– И что ты делаешь на моей мельнице, Милу Поппенмейкер?

Она вздрогнула. Как больно жалят его слова! Почему он притворяется, будто не понимает, кто она?

– Это долгая история…

– Но истории ты рассказываешь неплохо, – Брэм вытащил папу-марионетку из кресла-качалки и уселся, скрестив руки и ноги. – Почему бы не поведать мне, как именно вы все очутились на мельнице?

– Я выросла в приюте «Малютка-тюльпан» в Амстердаме, – начала Милу. – Меня нашли на крыше…

Его холодный взгляд по-прежнему был прикован к ней. Если он догадался, кто она, то мастерски это скрывает. Крохотный червячок сомнения поднял головку, но Милу ощутила ласковое покалывание в ушах, поощрявшее её, чтобы она продолжала.

– Это было двенадцать лет назад.

Никакой реакции.

– В моей корзинке была тряпичная кошка, которую вы сделали.

Крошечная морщинка залегла у него на лбу, но он всё равно молчал и пока ничего не подтвердил.

Заряд злости прошил Милу. Уши уже предупреждающе закололо, но она не обратила на это внимание.

– Я ориентировалась на координаты, которые вы оставили. Они привели меня прямо к вашему дереву.

Он моргнул. И всё.

– Я нашла ваше имя и имя моей матери… на самой высокой ветке. И платок с кольцами… Почему вы притворяетесь? Вы отлично знаете, кто я! Ведь вы бросили меня и не пришли за мной!

Милу не понимала, что кричит, пока не заметила, как он дёрнулся.

– Я ждала вас двенадцать лет, – продолжала она тише, но с прежней досадой. – По утрам я смотрела в окно и надеялась, что сегодня – тот самый день, когда вы придёте за мной. А потом решила: вам просто нужна какая-то помощь, что-нибудь такое, что вас подтолкнёт… Я мечтала, что встречу вас. Записывала каждую мелочь, каждую несчастную улику в надежде узнать, как вас найти. И вот я здесь.

У неё перехватило дыхание. Слёзы покатились по щекам.

– У вас была вторая дочь, – прошептала она. – Лизель вы любили больше? Поэтому вы меня бросили?

Она не представляла, какая ещё может быть причина. Совсем по-другому она воображала себе воссоединение с отцом. Столько лет ожиданий, гаданий, грёз… Милу и подумать не могла, что её встретят таким тяжёлым ледяным взглядом, и её отец станет делать вид, будто и понятия не имеет, кто стоит напротив него.

– Вы вообще представляете себе, каково жить в приюте? – спросила она, когда он так и не ответил. Его молчание выводило Милу из себя. – Хозяйка жестоко обращалась с воспитанниками. Мы постоянно работали, а кожа на руках трескалась и кровоточила. Мы спали в холодной комнате, скрючившись в кроватях, на которых с трудом один человек едва уместиться может. Директриса хотела продать нас. Вам совсем всё равно?

Брэм Поппенмейкер моргнул. Он открыл рот, чтобы ответить, но теперь Милу не дала ему заговорить.

– Пожалуйста, не притворяйтесь, что не знаете, кто я. Я хочу только… всегда хотела… узнать ответы.

– Милу, – выдохнул Брэм виновато. – Я не твой отец.

Она покачала головой.

– Вы лжёте. Вы… обязаны… Моё детское одеяло, – пробормотала девочка. – Оно бархатное, как ваш плащ. Вы вышили на нём моё имя. Именно вы! И… и тряпичная кошка. Вы её сделали. Я обязана быть вашей дочерью!

Она смотрела на него, отыскивая на лице Брэма малейший признак фальши, но ничего подобного не находила. Суровый взгляд смягчился, в нём читалось иное чувство, от которого Милу буквально скрутило жестокой болью. Он жалел её.

– Но…

Слова застряли в горле, когда Милу снова присмотрелась к внешности мужчины. Если сощуриться, то ещё можно предположить, что у них обоих – одинаковый закруглённый кончик носа, хотя нос Брэма всё же оказался гораздо длиннее. И глаза у него – ярко-синие, а не чёрные. И рыжие волосы…

Он совершенно на неё не похож.

– Я не твой отец, Милу, – мягко повторил он. – Мне жаль, но это чистая правда. Моя жена, Аннализа, умерла задолго до твоего рождения. Лизель тогда была чуть младше тебя.

Голос Брэма эхом отдавался в голове Милу, ей почудилось, что она падает в колодец. Хотя ум твердил ей, что это, разумеется, жестокая ложь, сердце чувствовало, что он говорит правду. Он не врал.

Брэм Поппенмейкер – не её отец.

– У меня был только один ребёнок, – тихо добавил он. – И я очень любил свою дочь. Я бы никогда её не бросил. Лизель была для меня всем.

Милу перестала дрожать, кончики ушей превратились в лёд.

– Лизель была?..

Лицо Брэма исказилось.

– Лизель мертва.

40

Сердце Милу не просто треснуло, оно разлетелось на мелкие кусочки. Покалывание в ушах внезапно прекратилось. Крик боли разнёсся по кухне. Девочка обернулась и обнаружила, что Эдда рухнула на стул: лицо побелело, глаза закрыты.

– Лизель… она?.. – голос управляющей польдером надломился. – Она мертва?

– Да, – Брэм посуровел. – Спасибо твоему кузену.

Эдда распахнула глаза, которые смотрели одновременно с болью и яростью.

– Он любил её!

– И убил!

На кухне повисла тишина. Кто-то хмурил брови, кто-то вскидывал их, но все присутствующие в смятении затаили дыхание, осмыслив сказанное Брэмом.

– Нет, – пробормотала Эдда. – Он бы никогда не причинил ей вред. Как она умерла?

– Туберкулёз, – ответил Брэм. – Та же самая болезнь, которая сгубила её мать.

Эдда насупилась.

– Как вы можете винить в этом…

– Ей следовало лежать в постели, отдыхать. Однажды я вернулся из Амстердама поздно ночью и заметил, как твой бессовестный кузен удирал с мельницы, хотя я запретил ему сюда приходить. Я нашёл Лизель у порога, она была белее призрака и тряслась как испуганная мышка. Началась лихорадка… Дочь не поправлялась, что бы я ни делал, – и Брэм смотрел на свои перчатки. – Она скончалась через неделю у меня на руках, за день до своего девятнадцатого дня рождения.

Милу казалось, что сердце разорвётся. Не важно, что Лизель на самом деле не была её сестрой. Некоторое время девочка провела, представляя, как они встретятся, каково это – любить её и быть любимой ею. В конце концов, у них столько общего. У Милу появилось ощущение, что она даже знала Лизель.

Она уже полюбила её.

– Она действительно мертва? – спросила Эдда прерывистым голосом. – Столько лет прошло со дня её смерти, а вы ничего мне не сказали? Из-за вас я считала, что она просто… бросила меня.

Плечи Эдди содрогнулись, слёзы струились у неё по щекам.

– Где она? – прошептала она. – Где вы похоронили её?

Брэм помолчал, не глядя Эдде в глаза. Он тяжело выдохнул.

– Разумеется, рядом с её матерью.

Эдда побледнела и резко обернулась к окну.

Милу проследила за её взглядом. Тис располагался точно по центру окна.

– Наш сад, – вымолвила Эдда, теперь её осенило. – Вы ухаживали за могилой госпожи Поппенмейкер в отсутствие Лизель. Вот почему я часто видела вас под деревом. – Она вытерла слёзы. – Лизель всегда говорила, что лучше сад, чем холодный камень. Я… я не хотела, чтобы она вернулась и увидела, что могила заросла или ещё хуже… вытоптана. Я не предполагала, что провела много лет, ухаживая и за её могилой тоже.

Милу поняла, что сильно ошибалась насчёт управляющей польдером. Эдда вовсе не ненавидела Лизель. Она любила её. Это читалось в каждой чёрточке её печального лица.

– Вы дружили с ней? – спросила Милу у Эдды. – Поэтому всё время бродили поблизости? Хотели узнать, что с ней случилось?

Эдда кивнула.

– Лизель стала моей лучшей подругой. И единственной. Когда мы с семьёй переехали сюда из Страсбурга, она не косилась на нас, как на чужаков. Ей было всё равно, что мы отличаемся от местных. Но потом она исчезла. Я чувствовала боль и обиду. Думала, что она уехала без всяких объяснений, а я ничего для неё не значила… даже открытку не прислала. Прошли месяцы, затем годы, я заперла ворота мельницы и отказывалась смотреть в ту сторону. А потом появились вы пятеро и вдохнули жизнь в это место. А теперь я знаю…

И вновь повисла гнетущая тишина. У Милу закружилась голова.

– У Лизель было больше воли, чем у нас двоих вместе взятых, – продолжала Эдда, сверля взглядом Брэма. – Если она встала с постели, то сделала это только по своему собственному желанию. Я понимаю, её смерть разбила вам сердце, но не стоит винить во всём того, чьё единственное преступление заключалось в том, что он любил вашу дочь. Как и наказывать меня за это.

– Теодора Хрупкое Сердце, – вдруг произнесла Лотта. – Лизель писала о себе? Она знала, что умирает?

Брэм кивнул.

– Ей бы понравилась ваша концовка, – сказал он с печальной улыбкой. – И она любила кукольный театр. Боже мой! Она была бы в восторге от вашего представления.

– Да, – кивнула Эдда, тоже слегка улыбнувшись. – Это правда.

Слёзы опять заструились по её щекам. Спустя несколько секунд она встала. Эдда была напряжена, похоже, она изо всех сил пыталась сдержать рыдания.

– Мне пора идти, – сказала она, взглянув на Гассбик и презрительно кивнув на лежавшего ничком Ротмана. После всего случившегося Милу о них почти забыла. – Надо дотащить этих негодяев до кареты Спельман.

Она обернулась к представительнице органов опеки.

– Тюрьма будет по пути в город, я уверена, вы доставите их туда.

Спельман не успела ничего возразить, а Эдда уже обернулась к детям, и черты её лица смягчились.

– Брэму и Милу нужно сказать другу несколько слов наедине, хорошо?

Гассбик пыталась возмущаться и сопротивляться, мыча в посудное полотенце, когда Эдда рывком поставила её на ноги. Ротман до сих пор был без сознания. Пришлось четверым сиротам волоком тащить его в карету. Спельман разок цокнула языком, метнула на Милу сочувственный взгляд и тоже покинула кухню.

Ветер захлопнул входную дверь, и Милу с Брэмом остались вдвоём.

Девочка села на стул, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. Она не знала, что сказать. Уши щипало не очень сильно, но беспрестанно.

Как странно. Не может быть, чтобы она проделала всё зря. Если её отец – не Брэм, то кто же?

Кто оставил ей часы с координатами в тряпичной кошке? И почему подсказки привели её именно сюда?

– Лизель… – начал Брэм и тяжело вздохнул. – А ведь я не произносил её имя с тех самых пор, как…

Горячая слеза скатилась по щеке девочки и добралась до губ. Она плакала, и на то имелись две причины. История Брэма действительно была печальной, но всё, во что Милу всегда верила, теперь у неё отняли. Даже сестру, по которой она так скучала в последнее время.

Брэм взял руку марионетки в свою и улыбнулся.

– Такого рода сумасбродные уловки в духе Лизель. У тебя отлично работает воображение, надо признать. Её последнее желание было, чтобы я ставил в театре спектакли по мотивам её историй, тогда она жила бы в них.

– Вы пообещали ей, что продолжите давать представления? – спросила Милу, хмуро глядя на кукольника. – Почему вы уехали?

– Я был не в силах жить здесь, – признался Брэм. – Это место… оно постоянно напоминает мне о ней… и о её матери. Каждая вещь на мельнице несёт в себе воспоминания, которые слишком больно хранить. Когда я уехал, то взял с собой лишь одежду, документы и кое-что для работы. Даже просто сидя на кухне, я чувствую, как у меня разрывается сердце.

Милу ощутила покалывание в ушах, на сей раз более настойчивое. Она что-то упустила: то, что свяжет воедино всё происходящее. Мысль крутилась у неё в голове, стараясь оформиться, но девочке никак не удавалось ухватить её. Она очень устала. И очень запуталась.

Брэм Поппенмейкер разглядывал свой портрет, который нарисовала Лизель (картина стояла на шкафчике). Он растворился в воспоминаниях и совсем забыл о Милу.

Она вытащила из-за пазухи карманные часы и протянула Брэму.

– Вы не видели их раньше?

Он покачал головой.

– Мне жаль, но…

Милу метнулась в гостиную и принесла корзинку в форме гроба.

– А это?

Брэм опять покачал головой. А уши ещё сильнее подстегнули Милу.

Поставив корзинку на пол, она принялась копаться в ней, вытащила платье и тряпичную кошку. Достав носовой платок, Милу показала Брэму кольца.

– А это?

Брэм вскочил на ноги и изменился в лице. Но он смотрел не на кольца, а на игрушку.

Очень осторожно он поднял её с пола.

– Кошка принадлежала Лизель. Откуда ты?..

В прихожей раздался скрип входной двери, и через несколько секунд на пороге кухни появилась представительница органов опеки, явно довольная собой.

– Милу, – сказала Спельман и направилась к ней, – нам пора.

За спиной женщины маячили друзья Милу. Дети вошли вслед за Спельман в кухню и покорно выстроились у стены.

– Подождите, – произнесла Милу.

Брэм вертел в руках кошку, его лицо помрачнело.

– Я уже заждалась. Я должна вернуть вас в приют, – и Спельман повернулась, сделала шаг и чуть не врезалась в Эдду, которая топталась на пороге.

Управляющая уставилась на корзинку Милу расширенными от ужаса глазами. Она словно увидела привидение.

– Она… корзинка… гроб…

– Всё в порядке, – проговорила Лотта. – Там нет трупа. Просто…

– Нет! – вскричала Эдда. – Я сделала этот гроб.

41

Уши Милу резко закололо, а сердце болезненно затрепетало. Она перевела взгляд на корзину, а затем на Эдду. В груди вспыхнула искра надежды.

Но Эдда покачала головой.

– Я сделала её для своей прежней кошки, Мадам Мяукинс. Застёжки… плетение… Смотрите, здесь даже остались следы когтей от той кошмарной собаки! Я думала, она всё сжевала. Откуда она?..

– Родители оставили меня в ней, – ответила Милу, через силу вдыхая воздух. – Если верить Гассбик, мне тогда было около недели.

В кухне воцарилась тишина. Брэм тяжело опустился в кресло-качалку, хмуро глядя на Эдду и Милу и сжимая в руках тряпичную кошку.

У Милу холодило затылок и яростно щипало уши. Она попыталась заговорить, но с её губ не сорвалось ни звука.

– Это было в декабре тысяча восемьсот восьмидесятого, – объяснил Эг. – На крыше приюта, при полной луне.

– Наверное, это случилось в ту же ночь, когда умерла Лизель, – добавил Сем. – Милу сказала, что вас видели, когда вы ночью в декабре покинули мельницу. Тогда светила полная луна.

Брэм побледнел. Эдда тихо пискнула и повернулась к Милу, округлив глаза.

– Но…

– Более того, – официальным тоном произнесла Лотта, после чего потянулась к рукаву Милу и выудила «Книгу теорий». – Бархатное одеяло, которое, судя по всему, могло взяться из мастерской мельницы Поппенмейкеров. Тряпичная кошка, которая, несомненно, была сделана в мастерской и принадлежала Лизель. Карманные часы с координатами дерева, которое растёт совсем неподалёку. Два обручальных кольца, завёрнутых в платок, на котором вышито «А. Поппенмейкер»…

Лотта продолжала говорить, но теперь уши Милу так горели, что голос подруги звучал глухо. Потирая их, она видела, как на лице Эдды растерянность сменяется глубочайшим изумлением, а щёки Брэма заливает мертвенная бледность.

– Не может быть, – прошептала Эдда, на мгновение сжав медальон в кулаке.

Затем Эдда взяла в руки часы Милу и тоже побледнела.

– Это его часы, – проговорила она, и в её глазах засверкали слёзы. – Ох! Неужели вы думаете…

Она и Брэм переглянулись.

– Нет. Нет, – просипел Брэм. – Я бы знал.

Милу покосилась на Лотту, которая задумчиво сдвинула брови. Фенна и Эг встревоженно поглядывали то на Милу, то на Эдду.

Сем придвинулся чуть ближе к Милу, не сводя глаз с управляющей польдером.

Несколько долгих минут ни Брэм, ни Эдда не шевелились. Они молчали и пристально смотрели на Милу.

В конце концов, Эдда протянула карманные часы Милу, после чего ласково повернула её голову налево, а потом направо, изучая каждую её чёрточку. Жжение в ушах девочки усиливалось, оно распространялось на шею и откатывалось обратно.

– Как я могла не заметить?

– Вы о чём? – спросил Сем.

Эдда не ответила, продолжая в упор глядеть на Милу. У девочки ком встал в горле, и она с трудом сделала вдох. Наконец Эдда убрала дрожащую руку и отступила на шаг.

– Ты так на него похожа.

Мир вокруг Милу закружился. Сем схватил её за локоть и не дал упасть.

– Но у тебя – её нос, – добавила Эдда.

Горячие ручьи слёз заструились по щекам Милу. Но губы всё ещё отказывались выговаривать слова.

– Чей нос? – удивился Эг.

– Лизель, – прошептала Лотта. – Её полное имя было Аннализа, в честь матери. Поэтому на её платке стоит инициал «А». Верно?

– Да, – тихо подтвердил Брэм, медленно поднявшись на ноги. Одной рукой он взял Милу за подбородок и вгляделся в её лицо. – Боже мой! Финкельштейн, ты права. Лизель – её… но… как она могла скрыть от меня?..

– Платья, – выпалил Сем. – Передники и рюши на талии. Может, Лизель шила их, чтобы скрыть растущий живот?

Брэм его как будто не слышал, но слова Сема эхом зазвенели в ушах Милу.

– Но Брэм бы узнал, что у неё был ребёнок! – вскричала Эдда, метнув на кукольника вопросительный взгляд. – Неужели вы?..

Брэм отпустил Милу.

– Я даже не догадывался.

– Может, Милу родилась в другом месте, – предположила Лотта. – Где-нибудь неподалёку…

– В театре! – воскликнул Эг. – Это всё объясняет! Вот почему в углу сцены лежали одеяла… Лизель в ту ночь покинула мельницу, несмотря на болезнь.

Голоса друзей становились громче, но Милу чувствовала, как ей всё сильнее сдавливает грудь и горло. Она хотела что-то сказать, но не сумела бы и кивнуть. Эдда и Брэм тоже лишились дара речи.

– А обручальные кольца! – продолжала Лотта. – Вероятно, молодые люди собирались пожениться после твоего рождения. Но Лизель оказалась слишком больна. Юноша, наверное, был убит горем, когда понял, что она…

– Кто… он? – спросила Милу едва слышно, но этого было достаточно, чтобы в кухне вновь наступила тишина.

Эдда утёрла слезу и встряхнулась. Когда она заговорила, её голос постоянно прерывался.

– Тринадцать лет назад мой двоюродный брат приехал сюда. Он и Лизель, они были… ну… они стали очень близки и… Милу, я никогда не подозревала, что они… а потом он исчез так внезапно, сразу вслед за Лизель и без всяких объяснений. Я просто решила, что он… твой отец… уехал искать её, куда бы она ни отправилась.

Отец.

Это слово стрелой пронзило сердце Милу, которое распалось на части и соединилось вновь, чуть более цельное, чем прежде, но всё равно не исцелившееся окончательно от ноющих пустот.

– Местные жители… – всхлипнула Эдда. – Они не утруждали себя размышлениями о неряшливом юноше с диковатым взглядом и побаивались его большую собаку, которая ела всё, до чего могла дотянуться. Им не был знаком тот добрый, немного странный парнишка, которого знала я. Только Лизель разглядела его как следует, потому что, как и в случае со мной, она оказалась единственной, кто готов был смотреть.

Милу сглотнула. Слёзы стали крупнее, они текли по подбородку. Покалывание в ушах теперь было ласковым, нежным, утешающим.

– Вот, – пролепетала Эдда, взявшись за свой медальон. – Он у меня здесь.

Дрожащими руками она сняла медальон с шеи. Милу взяла украшение и посмотрела на крышку, пальцы у неё тоже тряслись, и девочка боялась, что уронит его.

Сбоку появилась шестипалая ладошка и помогла справиться с крохотной защёлкой. Остальные друзья Милу тоже подошли ближе, но она спрятала медальон в кулаке. Окинула их обречённым взглядом, прерывисто выдохнула и только затем откинула крышку.

Внутри оказалась фотография юноши с волчьей ухмылкой. Волосы у него были темнее ночи, а глаза почти чёрные. У его ног лежала крупная серая собака, наверное, следы её лап достигали размера суповой тарелки. А в углу фотографии аккуратным почерком было выведено имя.

«Тибальт»

42

Милу смотрела на фотографию отца.

Следы когтей.

Карманные часы.

Её собственные диковатые черты.

Всё это она унаследовала от него.

Милу сжала в руке карманные часы.

«Под звёздами я тебя нашёл.

52.284040, 4.784040

Под луной я тебя потерял».

Её родители полюбили друг друга, сидя на вершине тиса и любуясь звёздами. А однажды ночью, при полной луне, её мать умерла.

Гравировка предназначалась не для Милу. Её посвятили Лизель.

– Я не знаю, почему он оставил тебя, – сказала Эдда. – Но я знаю, что он всегда поступал так, как считал нужным.

Милу закрыла медальон и вернула его Эдде. Ей нужны ответы, и теперь она их получила.

Её мать мертва. А отец пропал. В сердце воцарилась пустота.

– Простите, что прерываю вас, – произнесла Спельман, в голосе которой не слышалось ни малейшего намёка на извинения, – но я должна сегодня же ночью вернуть сирот в «Малютку-тюльпан».

Улыбнувшись Брэму широкой зубастой улыбкой, она кивнула на Милу.

– Полагаю, вы захотите оставить её у себя, верно?

Брэм моргнул.

– Отлично, – Спельман плюхнула учётную книгу ему на колени и сунула в руку перо. – Подпишите, пожалуйста, вот здесь… да, спасибо. Остальные четверо, идёмте.

– Нет, – проговорила Милу. – Вы не можете их забрать.

– Закон есть закон, милое дитя, – ответила Спельман, взяв фолиант.

Милу умоляюще посмотрела на Брэма.

– Вы не могли бы…

Её дедушка вздохнул.

– Милу, буквально несколько минут назад я был бездетным вдовцом. А сейчас у меня появилась внучка, о которой нужно позаботиться. Я не могу взять пятерых…

– Хорошо, – беззаботно сказала Спельман, – на том и порешим. Kindjes, собирайте вещи и прощайтесь. Побыстрее.

Милу загородила дверной проём, лихорадочно пытаясь что-то придумать.

– Пожалуйста, не…

– Стойте! – воскликнула Эдда.

Все выжидающе посмотрели на неё. Эдда покровительственно обняла Лотту. Спельман мрачно воззрилась на управляющую.

– Дети сами отлично могут о себе позаботиться, – заявила Эдда. – Они уже доказали это. Их целеустремлённость просто поражает. Думаю, мы можем решить вопрос здесь и сейчас.

Спельман вздохнула.

– Во-первых, у любого несовершеннолетнего при отсутствии биологических родителей и родственников должен быть законный опекун. Во-вторых, целеустремлённость не произведёт впечатления на органы опеки, в отличие от аккуратно заполненных документов. В-третьих, сиротам негде жить.

– Они вполне могут жить здесь, – будничным тоном произнёс Брэм. – Эдда, ты всё ещё готова купить мельницу?

На мгновение Эдда ошеломлённо застыла, потом кивнула:

– Да, но…

– Отлично, – сказал Брэм. – В качестве первоначального взноса я готов взять часы в форме лисицы, они ещё у тебя?

Бровь взлетела вверх.

– Да. Но…

– Лизель любила эти часы, – улыбнулся Брэм. – А мельница просто рухнет в канал, если за ней никто не будет следить. Несомненно, дети найдут ей применение. Лизель бы понравилась такая идея.

– Сиротам нужен опекун, – раздражённо перебила его Спельман. – Документы…

– Это глупая возня с бумагами, – добавила Эдда. – Можете записать меня в качестве их опекуна.

Милу слышала, как её друзья ахнули от удивления. Лотта широко улыбнулась Эдде. Другие просто молча смотрели на управляющую.

– Опекать их будет честью для меня, – призналась Эдда. – Если они согласны, чтобы я была с ними…

Четыре пары детских рук обвили её талию. А Милу обняла свои плечи.

– Ладно, – протянула Спельман, цокнув языком. – Тогда вопрос решён. У меня уже сил нет на новые сюрпризы, поэтому я просто заберу пошлину. Давайте покончим с этим. Мне ещё двоих преступников везти в тюремную больницу, прежде чем я смогу лечь в постель.

Лотта отсчитала пятьдесят гульденов, положила деньги в мешочек из плотной ткани и отдала его представительнице органов опеки, а Эдда тем временем поставила в ведомости свою подпись. Роуз Спельман бросила последний взгляд на папу-марионетку и на детей, недоверчиво покачала головой и скрылась в холодной ночи.

Брэм встал, взъерошив рукой волосы.

– Пойдём, Милу, – произнёс он. – Поехали домой.

– Но… разве это не наш дом? – спросила она. – Почему ты продаёшь мельницу? Зачем? Куда мы поедем?

– У меня есть плавучий дом в Антверпене. Там я провёл последние двенадцать лет. Я не могу жить здесь. Слишком больно вспоминать прошлое. Мне жаль, но пора отправляться в дорогу. Сегодня ночью.

Воцарившаяся тишина была громче зимней бури.

Самые разные эмоции отражались на лицах друзей Милу. Фенна была растеряна. Лотта недоумевала, а Сем лишь качал головой, как будто плохо расслышал Брэма.

Посмотрев на Эга, Милу почувствовала, как внутри у неё всё сводит от боли. Похоже, у него было разбито сердце.

– Попрощайся с ребятами, – добавил Брэм. – Я соберу твои вещи.

Милу топталась на месте, ощущая неловкость под оторопелыми взглядами друзей. Она поняла, что понятия не имеет, как прощаться. И они, вероятно, тоже.

Брэм вывел её из оцепенения.

– Готова? – спросил он.

Он сказал что-то учтивое Эдде, взял Милу за руку и направился в коридор, держа под мышкой корзинку в форме гроба. Девочка механически переставляла ноги, но её взгляд был прикован к четырём ошеломлённым физиономиям. Сем попытался ободряюще ей улыбнуться, но у него ничего не получилось, потому что губы сильно дрожали.

Такова участь сирот. Они обретали семьи и исчезали. Разве с Милу должно быть иначе?

Теперь и она покинула мельницу. Четверо друзей, которых она знала лучше, чем себя, остались здесь, а Милу ушла.

43

Милу механически шагала к экипажу, стоявшему за воротами. Брэм пристроил корзинку на сиденье, а девочка дрожащими пальцами расстегнула застёжки, чтобы положить внутрь тряпичную кошку.

Поверх одежды, на том же месте, что и всегда, лежали её сокровища: прядь кудрявых рыжих волос, перевязанных изумрудной лентой, портрет маленькой Милу углём, афиша Цирка де Люмьер и, конечно, «Книга теорий». Путь до Антверпена очень долгий. У неё будет время, чтобы заполнить чистые страницы новыми теориями о том, где может находиться отец.

Милу открыла книжку. В «Малютке-тюльпане» та всегда служила ей утешением, но теперь всё стало по-другому: прежнее тёплое чувство сгинуло.

Милу перевернула первую страницу, и ей в глаза бросилась одна строчка.

«Моя семья никогда бы не бросила меня…»

Сем отказался покинуть их, хотя ценой стала его заветная мечта.

Они все присоединились к Милу. Ушли из «Малютки-тюльпана» и добрались до мельницы Поппенмейкеров. Несмотря на риск, друзья остались здесь, чтобы заработать деньги и выплатить пошлину. Они вытащили её из ледяного канала и привезли домой. Потом опять появился Ротман: когда он схватил её за волосы, все четверо и не думали бежать врассыпную. А сейчас она, Милу, бросает их.

– Запрыгивай, – сказал Брэм, похлопав по передней скамье. – Дорога дальняя…

– Подожди, – пробормотала Милу.

Она потёрла уши, надеясь, что пощипывания или покалывания подскажут верное решение. Но интуиция молчала.

Девочка опять их потёрла.

Брэм удивлённо посмотрел на неё.

– Что у тебя с ушами?

Милу опустила руки и вздохнула. Ей вспомнились слова Эмельяны.

«Тень следует за тобой… мёртвая».

А вдруг это была её мать? Но почему Лизель не помогает ей, когда Милу так нужна подсказка?

Но девочка уже знала ответ. Только она одна и могла принять решение.

Она подняла взгляд на Брэма, который ждал, когда она заговорит.

– Мы могли бы остаться на мельнице, – произнесла она. – Вместе мы могли бы сделать театр таким, каким он был в мечтах Лизель.

– Милу…

– Ты прятался двенадцать лет. Ты почти забыл её.

Взгляд Брэма метнулся к дереву и могилам в саду. На мгновение он закрыл глаза.

– Забыть легче, чем помнить. Это не так больно.

– Моё место здесь, – продолжала Милу. – Я никогда её не знала, но всё равно хочу чтить её память… и ещё – быть с ними.

Она повернулась и указала на четыре лица, прижавшихся носами к окну кухни.

– Я их не брошу.

Брэм мрачно кивнул и вздохнул.

– Значит, тебе следует остаться.

– А ты?

Она прочитала его ответ по скорбным морщинам, избороздившим лоб. Милу понимала, что напоминает Брэму о дочери, которой он лишился… и о молодом человеке, который всё равно что украл Лизель у него. Не одно только пребывание на мельнице угрожало разбивать кукольнику сердце день за днём.

Единственное, что Брэм мог сделать, чтобы просто пережить горе, это забыть его.

Брэм Поппенмейкер не готов всё вспомнить. Возможно, он никогда не будет готов.

Милу взяла корзинку в форме гроба.

– Opa[14], прощай.

Он провёл рукой в перчатке по её щеке.

– Прощай, маленькая Милу. Пока что.

Она быстро кивнула ему и повернулась к мельнице.

Её друзья уже высыпали на улицу, они пребывали в полнейшем изумлении.

Эг покачал головой.

– Ты…

Лотта моргнула.

– Ты же не…

Сем открыл было рот, а потом икнул.

Милу поставила корзинку на землю.

– Я не могу уехать. Тут мой дом. А вы – моя…

Она не смогла договорить, потому что все четверо бросились к ней и задушили в отчаянных объятиях.

– Семья, – сказала Фенна: её личико затерялось среди свесившихся прядей волос Милу.

Когда Милу отстранилась, то улыбнулась друзьям, радуясь, что больше у неё внутри ничего не ноет и не скручивается от боли. Она знала, что сделала правильный выбор.

– Да. Вы – моя семья.

Оглянувшись, она заметила, что Брэм до сих пор наблюдает за ними. Он слегка улыбнулся ей, кивнул, а затем цокнул языком, подав сигнал лошади. Колёса затрещали, копыта застучали, и экипаж медленно покатил прочь, покидая мельницу.

Брэм Поппенмейкер уехал.

Снова.

44

Милу устроилась на нижней ветке тиса, а карета Брэма катила по дороге вдоль канала.

Друзья сидели рядом с Милу, свет фонариков, которые всё ещё висели на дереве, озарял их щёки и носы. Когда экипаж растворился в ночном сумраке и окончательно скрылся из виду, девочка долго и прерывисто выдохнула. Она крепко прижимала к груди тряпичную кошку, прямо к карманным часам, и вскоре ей стало казаться, что тихий постоянный пульс тикает в такт с её собственным.

– Что теперь? – прошептала она, глядя на созвездия, как будто ждала услышать от них ответ.

И услышала голос Сема.

– Спать.

Фенна громко зевнула.

– Весной я запущу мельницу, – заявила Лотта. – Я пока не узнавала у Эдды, но мне интересно, сможем ли мы получать ещё больше электричества для театра.

Сем оживился.

– У меня возникли кое-какие идеи насчёт кукол. У Брэма – красивые эскизы, но у меня появились свои задумки.

– И мы что-нибудь придумаем со свистом для Фенны, – проговорила Лотта. – Только представьте: истории, марионетки, электрические огни и наша собственная птичья певица.

Фенна тихо хихикнула, её глаза поблёскивали в свете фонариков.

– Как бы чудесно это всё ни звучало, – серьёзным тоном произнесла Милу, – но у нас с Эгом есть важная задача. Надо узнать происхождение платка. Нам потребуется время, чтобы постучаться во все двери в Амстердаме.

– Хорошо, что у меня уже имеется карта местности, – заметил Эг. – Мы можем вычёркивать каждый дом, который проверили.

Милу не видела его лица, но он растягивал слова, и она понимала, что мальчик улыбается.

– Это место – просто мечта, – добавила Лотта, непринуждённо болтая ногами в штанинах и постукивая башмаками с деревянными подошвами по стволу. – Я никогда не захочу отсюда уезжать. Здесь столько возможностей, столько всего можно сделать.

– А я, если честно, мечтаю поспать, – откликнулся Сем. – Как минимум неделю.

Скрипнула дверь, и из своего дома вышла Эдда. Она направилась прямо к ним по дорожке.

– Похоже, вы хотите, чтобы мы все лежали в кроватях, – вздохнула Лотта и спрыгнула с ветки. – Уже очень поздно. Нам давно пора спать.

– Э-э-э, – пробормотала Эдда и моргнула. – Да… Я согласна, это очень разумно, но сейчас мне нужно поговорить с Милу, хорошо?

Она адресовала вопрос Милу и смотрела немного настороженно. Девочка кивнула.

Эг и Фенна тоже слезли с тиса. Сем перекинул одну ногу через ствол и едва не упал. Лотта подхватила его прежде, чем он свалился на землю. Фенна поднесла пальцы к губам и пронзительно свистнула: Моцарт спикировал на её плечо с верхней ветки. Дети пересекли мостик и скрылись на мельнице Поппенмейкеров, превратившись в смутные силуэты за кисейными занавесками: кукольный спектакль про усталость, которая валит с ног.

Эдда молчала, устремив взгляд на сад, её лицо было скрыто в тени. Плечи женщины поднялись и опустились, а потом она забралась на ветку рядом с Милу.

– У меня никогда не получалось нормально залезать на этот тис, – пропыхтела она, усевшись и с опаской посмотрев вниз. Можно было подумать, что она сидит на краю утёса. – Лизель и Тибальт надо мной не смеялись, они даже спускались на нижнюю ветку. Когда я отправлялась спать, они снова забирались на верхушку и любовались звёздами.

– Знаю, – сказала Милу со слабой улыбкой. – Я нашла там их имена.

Неловкий момент прошёл. Завыл ветер.

– Вы подсматривали за нами в ту первую ночь, правда? – спросила Милу.

Эдда усмехнулась.

– Да. Но я совершенно точно не ожидала увидеть пятерых детей, мастерящих поддельного отца.

Она тяжело вздохнула.

– Мне жаль, если моё любопытство тебя встревожило, – Эдда помолчала, её лицо стало непроницаемым. – Ты не любишь меня, верно?

– Не любила, – призналась Милу и скорчила рожицу. – Я ведь думала, что вы можете оказаться оборотнем.

Бровь Эдды выгнулась, как натянутая тетива лука, и женщина громко рассмеялась.

– Согласна, что это безумие, – простонала Милу.

– Да уж, – произнесла Эдда. Она перестала смеяться и посерьёзнела. – Я считаю, что ты безумно чудесная. Все вы. Я могла наблюдать за вами и увидела, чего вы достигли. Вы усердно добивались своей цели. И как великолепно у вас это получалось, – Эдда вновь тепло улыбнулась. – В нашем мире нужно побольше такого безумия, которое есть у тебя. Пожалуйста, не меняйся.

Милу тоже хотелось улыбнуться, но она закусила губу.

Возможно, Эдда права. Они многого добились впятером, но Милу всё равно переживала: наверное, её друзья не подверглись бы стольким опасностям, если бы не её дикое воображение и глупые теории.

– То, что вы – оборотень, ещё не самое безумное предположение, в котором я себя убедила.

Она вытащила из рукава «Книгу теорий» и протянула Эдде. Та прочитала несколько первых записей, закрыла тетрадку, отдала её Милу и порылась в своём кармане.

– Кстати, я вот о чём хотела с тобой поговорить, – Эдда вытащила карточку и прижала к груди. – Я целых двенадцать лет не виделась с Тибальтом. К сожалению, я ничего не слышала про охотников на оборотней и секретных шпионов, но кузена всегда отчаянно тянуло к приключениям. Как и тебя.

Она протянула карточку Милу.

– Что это?

– Фотография, которую он прислал мне пару лет назад. Разумеется, никакого обратного адреса, но, думаю, таким образом он хотел сказать, что не забыл меня. Можешь взять её, если хочешь.

Милу сняла с ветки фонарик и поднесла карточку к свету. У девочки перехватило дыхание, она несколько раз моргнула, вглядываясь в изображение, но оно, конечно, не изменилось.

Фотограф запечатлел воздушный шар. Тот ещё не поднялся в воздух, но, похоже, мог вот-вот взлететь. А под круглым чёрным шаром находилась не гондола, а обычная плетёная корзина. Милу вглядывалась в изображение, понимая, что на заднем фоне расстилается снежный пейзаж.

В корзине стояли двое. У одного была копна иссиня-чёрных волос, очки гогглы скрывали глаза. Вторым пассажиром оказался крупный волкодав.

Милу перевернула карточку. На обратной стороне была только одна строчка.

«Видела бы ты здешнее небо».

Когда Милу снова перевернула фотографию, Эдда показала пальцем на уголок карточки. Там небрежным почерком были нацарапаны четыре слова и четыре цифры.

«Шпицберген, Северный полярный круг, 1890».

У Милу мурашки побежали по коже головы, а на губах расцвела лёгкая улыбка.

– Интересно, не подружился ли он там с белыми медведями?

– Я не удивлюсь, если глупая собака Тибальта не съела одного целиком.

Милу вздрогнула.

– Как думаете, он был на острове Ява?

Эдда пожала плечами.

– Понятия не имею. Когда-нибудь тебе придётся спросить об этом Тибальта. Уверена, у тебя уже накопилась куча вопросов.

– О да, – устало призналась Милу, вложив фотографию в «Книгу теорий». – Несколько очень серьёзных вопросов. Но прямо сейчас мне хочется чего-нибудь блистательно обычного, как во всех нормальных семьях. Например, попросить Сема научить меня ездить на велосипеде, наблюдать, как Фенна дрессирует Моцарта, помогать Лотте с электричеством, а Эгу… ну… Эгу действительно нужна моя помощь, и я собираюсь сделать для него всё, что только смогу.

– А Брэм?

– Дедушка знает, где я… на случай, если захочет со мной повидаться. А отец… возможно, ему стоит найти меня, а не наоборот. Им обоим решать, хотят они помнить прошлое или нет, но я всем сердцем, до последнего вздоха буду помнить маму, хоть и не видела её никогда. А вы можете помочь мне.

– Конечно, – дружелюбно ответила Эдда. – Я много могу о ней рассказать.

Милу спрыгнула на землю и протянула руку Эдде, чтобы помочь ей спуститься. Управляющая слезала почти с таким же трудом, как Сем, и хваталась руками за ствол дерева.

– Ох, – проворчала Эдда, посасывая пальцы. – Заноза.

Она с обидой посмотрела на тис.

– Ой!

Милу проследила за её взглядом. Там, где несколько минут назад сидел Эг, изящным почерком были вырезаны пять имён.

Фенна

Сем

Лотта

Эг

Милу

Её сердце затрепетало. Все мысли о воздушных шарах, белых медведях и опасных приключениях испарились, в груди затеплилось ликующее чувство, распространившееся по всему телу.

Милу на самом деле очутилась дома. Пусть он несовершенный и не совсем обычный, но это её дом. И у неё есть друзья, она их не бросит.

– Пойдём, – Эдда ласково сжала её руку. – Тебе давно пора спать.

Они направились к мельнице, но, пройдя несколько шагов, Эдда остановилась и нахмурилась. Впервые с тех пор, как Милу её встретила, девочка видела управляющую абсолютно растерянной.

– Что… в смысле… как… – Эдда встряхнулась. – Может, сначала мне лучше подогреть вам молока? И прочитать сказку на ночь? Это… это то, что мне надо сделать?

– Да, – ответила Милу, по-волчьи улыбаясь. – Это именно то, что вам стоит сделать.

Эпилог

Однажды холодной, пропахшей амброзией ночью сова облетала свои владения, и ничто не могло ускользнуть от её пристального взгляда. Разномастные крылья рассекали воздух под усыпанным звёздами небом, когда она парила над полями и каналами. Весна на цыпочках, медленно, но верно прокладывала себе путь всё дальше: вдыхала цвета в самые блёклые уголки, выманивала из-под земли робкие побеги тюльпанов и насвистывала тихие колыбельные трём пушистым, только появившимся на свет совятам, уютно спавшим в гнезде на вершине тиса.

Польдер постепенно пробуждался от долгого глубокого сна и зевал в преддверии новой жизни, новых чудес, новых начинаний.

В ту ночь даже месяц луны казался теплее и ярче, чем когда-либо прежде. В глянцевом жёлтом свете виднелись две цепочки очень разных, незнакомых следов, отпечатавшихся на рыхлой земле: сове не составило труда их различить.

Те, что длиннее и уже, были чёткими и ровными: их обладатель шёл по обочине дороги. Другие, покруглее, то и дело пьяно отклонялись от первой цепочки. Они приближались к берегу канала и удалялись он него, направлялись к воротам, убегали и снова возвращались… и так постоянно.

Следы заканчивались у подножия совиного тиса. С яростным клёкотом птица ринулась в гнездо, выпучив глаза и щёлкая клювом, она уставилась вниз, чтобы увидеть того, кто так нагло вторгся на её территорию. В качестве предупреждения она пронзительно закричала на человека, зловеще затаившегося у подножия дерева, с ног до головы окутанного тенью ветвей и первых листьев.

А потенциальный соглядатай сову не замечал совсем. Он стоял напряжённо, неподвижно и в мертвенной тишине наблюдал за мельницей, его лицо было скрыто во мраке.

Если бы птица хоть что-то понимала в человеческой моде, она бы обратила внимание, что человек одет в длинный плащ парижского покроя и цилиндр: вещи, которые могли сделать только в Лондоне. Перчатки у него были из перуанской шерсти, а ботинки – из баварской кожи. Вокруг шеи он повязал шёлковый платок с изящным узором, а в руке держал ветхую афишу.

Если бы сова умела читать, она бы заметила, что мужчина ярко-красными чернилами обвёл на афише три слова.

Не подозревая, что за ним наблюдают с высоты, мужчина снял цилиндр, обнажив копну волос чёрных, словно полночь, ниспадавших на почти чёрные глаза. За все годы, что он ездил по миру, он ещё ни разу не возвращался сюда. Это место могло причинить ему лишь боль, по крайней мере он так думал.

Его плечи поднялись и опустились, в то время как он продолжал наблюдать за шестью смутными силуэтами за кисейными занавесками на кухне: кукольное представление на радость всей семье, дымящиеся чашки и объятия… меньше всего он ожидал увидеть нечто подобное.

Из-за ствола дерева послышался шорох, и из мрака появился огромный серый волкодав, который подошёл к тису и встал рядом с мужчиной. В пасти он держал голову каменной горгульи, которую только что оторвал от главных ворот, и теперь довольно её грыз. Мужчина по-прежнему молчал, удручённый и очарованный тем, что он видел.

Словно ощутив отчаяние хозяина, волкодав бросил голову горгульи и завыл долго и тоскливо прямо на жёлтый серп луны. От этого воя разбилась ночная тишина, всполошилась совиная семья высоко в ветвях дерева, а мужчина пролил одинокую слезу, скатившуюся по его левой щеке, по подбородку и капнувшую на ботинок.

Вой разнёсся по округе, и в окне кухни появилось чьё-то лицо. Маленький, до невозможности знакомый нос прижался к стеклу, а почти чёрные глаза вперились во тьму. Пока девочка яростно чесала уши, мужчина осторожно шагнул из-под ветвей: он направился к мельнице и поманил пальцем воющего волкодава.

– Идём, Андромеда, – сказал он голосом суровым, точно арктический шторм. – Пришло время вспомнить.

Благодарности

Чтобы поставить на ноги моего книжного ребёнка, потребовалась целая деревня, поэтому передо мной – огромный список людей, которых я хочу поблагодарить (готовьтесь к нидерландским вставкам).

Во-первых, благодарю моего невероятного и wonderbaar[15] агента: Дженни Савилл заботилась о пятерых сиротах с младенчества и поделилась со мной бесконечной мудростью и вдохновением, которые помогли мне правильно их воспитать. Также я хотела бы поблагодарить всех в Andrew Nurnberg Associates за кураторство над этой книгой и усердные хлопоты, чтобы она нашла приют у всех моих чудесных международных издателей.

Мои редакторы по обе стороны Атлантики: Наоми Колтарст, Кендра Левин и Мэгги Розенталь. Hartelijk bedankt[16] за то, что помогли мне оформить эту историю, закрыть бесконечные дыры в сюжете, а ещё просто за то, что с вами очень здорово работать. Dank u[17] командам Puffin и Viking, благодаря которым я вошла в дружную семью издательства Penguin Random House и получила по-настоящему magisch[18] опыт. Отдельное огромное dankje wel[19] всем вам: Стефани Барретт, Джанет Паскаль, Джейн Тейт, Роз Хатчинсон, Лотти Хальстед, Люси Аптон, Кэт Бейкер, Зося Кнапп и Андреа Керни. А также спасибо Айше Рубио – за воплощение моих персонажей в prachtige[20] иллюстрациях, в том числе и на обложке.

Также не могу не выразить огромную dankbaarheid[21] всем преподавателям и слушателям MA Writing for Young People Community[22]. Кураторы – Элен Кальдекотт, Джулия Грин, Дэвид Алмонд, Стив Воак, Жанин Амос, Джо Надин и Люси Кристофер. Спасибо вам за непревзойдённую мудрость, за вдохновение и поддержку. И hele grote[23] спасибо С. Дж. Скуз: она первая разглядела потенциал этой истории и посоветовала мне бросить всё остальное и продолжать работать над книгой.

Перечислю моих kameraden[24] по перу. У Люси Кутью не только самые прекрасные на свете волосы, но ещё и самые зоркие глаза, самые добрые слова и бесконечные идеи для сюжета. Спасибо Вибке Брюггеман за сонные писательские сессии с кофе и «Твиксом», во время которых мы начали наши первые проекты. Выражаю признательность Ясмин Рахман: она терпеть не может литературные жанры, которые я выбираю для писательства, но всё равно с энтузиазмом читает мои произведения. Благодарю Низрану Фарук за чтение ранней версии и за подробные указания, связанные с совами, которые я внимательно выслушивала. Софи Кертли, Алекс Инглиш, Сью Бейли, Рэйчел Хаксли, Кейт Миллиган, все мои друзья по цеху, команда SWAG (сами себя узнаете) – я счастлива, что у меня есть вы! И спасибо Каролине Амброуз – она так рьяно защищала эту книгу.

Рэйчел Беттс – моя самая любимая нидерландка, она дёргала меня за волосы и веселила ещё с детского сада. Вера Тук – книжный научный ассистент, подельник по подделке фактов и de echte beste moeder in de hele wereld[25]. Мои гораздо более высокие братья / сёстры – вы только в физическом смысле смотрели на меня свысока! Вы сделали так, что писать о семейных узах стало намного легче, поэтому dankie dankie![26] И спасибо моему отцу: благодаря ему моё взросление прошло в атмосфере увлечённой и чудаковатой, которую я теперь могу воплощать в своих историях.

Дилан – любовь моей жизни и шеф-повар моих трапез (два факта просто «случайно» совпали). Не вполне уверена, достаточно ли этих слов. Без тебя я бы не прошла весь этот путь. И Феликс – мой прямолинейный критик, беспощадный вдохновитель и самый весёлый обитатель вселенной. Спасибо за то, что благодаря тебе я смеюсь каждый день.

И наконец, Мейзи Муп – она согревала мои колени и не давала вставать со стула, поэтому у меня не было иного выбора, кроме как продолжать писать.

От автора

Когда я только начала писать эту историю, некоторые говорили мне, что пять главных героев – это слишком много, мне стоит оставить трёх или в крайнем случае четырёх. Поначалу я согласно кивала, но Лотта, Эгберт, Фенна, Сем и Милу не спешили ко мне присоединяться. Как говорит Сем в девятой главе: «Либо мы убираемся отсюда все вместе, либо остаёмся» – я поняла, что у меня нет ни возможности, ни желания их разлучить. В центре моей истории – нерушимая верность пятерых друзей и их твёрдое желание явить себя миру во всем великолепии. Эта твёрдость передалась мне.

Когда в 1990-х я переехала из Нидерландов в Англию, я даже не предполагала, что мне придётся столкнуться с людьми, которым трудно понять и принять тех, кто отличается от них. Со своим иностранным именем, смешным акцентом и хромотой я слишком сильно выделялась. И хотя я встречала много доброжелательных людей, недоброжелателей было не меньше, так что к двенадцати годам, на пороге взросления, я (совсем как Фенна) страдала селективным мутизмом[27].

Набраться храбрости и поверить в себя я смогла благодаря окружавшим меня людям, которые любили меня и принимали такой, какая я есть. Благодаря им я нашла в себе силы не идти на поводу чужих ожиданий и развила в себе горячее стремление добиваться целей, какими бы недостижимыми они ни казались. Медленно, постепенно я вновь обрела голос, и тогда мне захотелось написать историю о детях – таких, которые обычно не становятся героями книжек.

Эпоха, в которой живут Лотта, Эгберт, Фенна, Сем и Милу, – это, с одной стороны, время тягостных лишений и предубеждений, а с другой – время расцвета новых идей и вдохновительных новых технологий. Здесь есть такие люди, как Гассбик и Ротман, которые не хотят, чтобы менялся существующий порядок вещей, потому что для них это средство претворять в жизнь свои жестокие намерения, а есть такие, как Эдда Финкельштейн, которые готовы заглянуть в светлое будущее при условии, что окружающие готовы открыть сердца навстречу новым возможностям.

Мне нравится погружаться в исторические описания – это замечательный способ увидеть, как далеко шагнул прогресс за это время, а ещё – возможность для нас подумать, сколько ещё нужно сделать, чтобы мир стал добрее и лучше для всех его обитателей. История Лотты, Эгберта, Фенны, Сема и Милу – это история о преодолении предрассудков и ложных ожиданий девятнадцатого века. Сейчас, в двадцать первом веке, нам следует быть такими же смелыми и стойкими, как они.

Лотта, Эгберт, Фенна, Сем и Милу отказываются верить клевете Гассбик, вместо этого они опекают и заботятся друг о друге. В итоге они не только оказываются в вихре приключений, но и сами ткут свою судьбу. Важно помнить: есть множество людей, которые полагают, что мир такой интересный в том числе благодаря нашим особенностям и различиям; к таким людям стоит прислушиваться.

Поэтому я закончу словами Эдды: «Я считаю, что ты безумно чудесная. Все вы. Этому миру нужно больше такого безумия, которое есть у тебя».

Примечания

1

Крупа из твёрдой пшеницы. (Прим. ред.)

2

Добро пожаловать (нидерл.). (Здесь и далее прим. пер.)

3

Дети (нидерл.).

4

Здравствуйте (нидерл.).

5

Здравствуй, малышка (нидерл.).

6

Добрый вечер (нидерл.).

7

Голландская монета. По размеру немного больше российской десятирублевой монеты (прим. ред.).

8

Браакензик и сын (нидерл.).

9

Литография – способ печати, получение отпечатка со специально обработанного камня на бумаге. В данном случае, скорее всего, тиражировали карты (прим. ред.).

10

Закрытая деревянная кровать со створками, напоминавшая шкаф или комод; тип мебели, распространённый в Европе вплоть до начала XX века. Такая закрытая со всех сторон кровать легче сохраняла тепло (прим. пер.).

11

Плодородный участок земли, который осушили и возделали; обычно расположен на побережье или на месте болота (прим. пер.).

12

Чахотка – старое название туберкулёза (прим. ред.).

13

Добрый день (нидерл.).

14

Дедушка (нидерл.).

15

Замечательного (нидерл.).

16

Сердечное спасибо (нидерл.).

17

Спасибо (нидерл.).

18

Волшебный (нидерл.).

19

Спасибо (нидерл.).

20

Чудесных (нидерл.).

21

Благодарность (нидерл.).

22

Курсы писательского мастерства авторов, пишущих для детей и юношества (англ.).

23

Огромное (нидерл.).

24

Товарищей, собратьев (нидерл.).

25

Самая лучшая мама в мире (нидерл.).

26

Спасибочки (нидерл.).

27

Селективный мутизм – серьёзное тревожное расстройство, при котором человек неспособен говорить в определённых социальных ситуациях.

Content

Хана Тук
Неправильные дети

0

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Эпилог

Благодарности

От автора

Примечания