Сергей Нечаев

Дуэли. Самые яркие, самые трагические и самые нелепые

© Нечаев С.Ю., 2021

© ООО «Издательство «Аргументы недели», 2021

Предисловие

Знаменитый русский лексикограф и автор «Толкового словаря живого великорусского языка», на составление которого у него ушло 53 года, В.И. Даль считал слова «дуэль» и «поединок» синонимами. Дуэлью же он называл «поединок с известными обрядами, по вызову». Современный «Толковый словарь» определяет дуэль так: это «поединок между двумя противниками по вызову одного из них, происходивший с применением оружия». В более широком смысле – это «состязание, борьба двух противоборствующих сторон».

По понятным причинам дуэль относится к разряду популярных исторических сюжетов, привлекающих внимание не только историков-профессионалов, но и широкой публики, знакомой с этой темой, в первую очередь, по историческим романам и фильмам. Последние (особенно романы Александра Дюма) и сформировали определенный стереотип восприятия дуэльного поединка, который в современном массовом сознании прочно ассоциируется с такими понятиями, как честь, благородство и справедливость.

На самом деле, дуэль, как и любое историческое явление, за свою многовековую историю претерпевала существенные изменения, а ее правила трансформировались в зависимости от времени и региона.

Вот, например, что было написано об этом в «Учебнике уголовного права» 1865 года:

«Дуэль или поединок есть правильный бой смертоносным оружием, условленный между двумя лицами в видах достижения удовлетворения за оскорбление чести.

Бой должен быть условленный. В этом отношении различают дуэль по предварительному уговору, в которой согласие на бой получено уже наперед, и так называемую rencontre [встреча – Авт.], при которой поединок начинается немедленно вслед за быстро воспоследовавшей взаимной на него решимостью. Rencontre носит на себе точно так же все признаки боя по уговору и должна быть поэтому рассматриваема как настоящая дуэль. Напротив того, совершенно не подходит под понятие дуэли так называемое внезапное нападение (attaque), то есть вооруженное нападение с вызовом на оборону. Защита аттакованного есть скорее защита себя на основании необходимой обороны; напротив того, аттакующий подвергает себя за употребление насилия суду обыкновенных законов о телесных повреждениях и убийстве.

Поединок без смертоносного оружия лишается добросовестного и благородного характера дуэли. Равным образом, дуэлянты выходят за пределы понятия дуэли, коль скоро дозволяют себе намеренное нарушение условленных правил боя. Стало быть, и нанесенные при таком неправильном поединке раны или причиненная смерть должны облагаться обыкновенными наказаниями этих преступлений.

Ежели основанием боя является не удовлетворение за действительное или мнимое оскорбление чести, то таковой бой не ради чести не может считаться поединком в техническом смысле слова, а дуэль имеет право на применение к ней особенных законодательных постановлений только потому, что она есть бой за честь».

Правильный бой… Добросовестный и благородный характер… Оскорбление чести… Бой за честь… На эти ключевые слова обращает внимание и культуролог Ю.М. Лотман, который считает, что «дуэль представляет собой определенную процедуру по восстановлению чести и не может быть понята вне самой специфики понятия «честь» в общей системе этики <…> дворянского общества».

Он же указывает на то, что «идеал, который создает себе дворянская культура, подразумевает полное изгнание страха и утверждение чести как основного законодателя поведения».

А вот как рассуждал в 1870 году публицист и теоретик народничества Н.К. Михайловский:

«Было время, когда люди выходили на поединок, как на «суд божий», для решения своих личных вопросов. Они верили, что «пуля виноватого найдет», что божественные деятели непременно снизойдут до их домашних дел и дрязг, примут в поединке сторону правого, дадут ему победу и поразят виноватого. Прошли года, и эта вера в возможность и необходимость ежеминутного вмешательства божества в человеческие дела исчезла. <…> Но история вложила новое содержание в старую форму. Поединок, как суд божий, исчез, но мы имеем поединок, как суд чести. Убедившись, что божество не следит за каждым их шагом, люди создали себе новое божество – честь. <…>

Что такое «дуэль, как суд божий»? Это, во-первых, испытание – кто прав и кто виноват, и современная дуэль, как суд чести, представляет то же самое: и там и здесь виноват погибший и прав уцелевший. Это, во-вторых, очищение греха перед божеством, как современная дуэль есть искупление греха перед честью. Но в первом случае дело предоставляется решению ясно и цельно представляемого сверхъестественного, но человекоподобного существа, тогда как во втором дело решается честью, то есть специализированной, обособленной, отвлеченной категорией, частицей психического механизма, оторванной от своего целого. Как чистая истина, чистое искусство, абсолютная справедливость, богатство для богатства, так и честь дуэлиста созданы одним и тем же процессом общественных дифференцирований. И, как все остальные отвлеченные категории, из которых пытаются вывести какое-либо практическое правило, честь, в дуэльном смысле, есть ни что иное, как возведение факта данной минуты в принцип, рабское поклонение эмпирическим формам общественности. Человек воображает, что он, идя на дуэль, отрекается от своих чувств, помыслов, от всей своей жизни, и перед ним, как одинокий маяк, блестит только одна честь. Но никакого отречения тут, очевидно, нет: в его понятии о чести, неведомо для него самого, сконцентрированы, сдавлены все те эмпирические условия жизни, среди которой он вырос и которую он, по-видимому, приносит в жертву чести».

Короче говоря, как писал Пьер Корнель, «я всякую беду согласен перенесть, но я не соглашусь, чтоб пострадала честь».

С другой стороны, графиня Евдокия Петровна Ростопчина утверждает в своих «Очерках большого света»:

«Поединок почитался безвинным средством доказать личную храбрость, благоприятным случаем заслужить известность, проучить друга и недруга, избавиться от соперника. Дуэлист был уважаем товарищами и хорошо принят в кругу женщин, особенно если дрался за женщину или за то, чтобы обесславить женщину. И многие из нас за счастье вменяли себе быть героями или, по крайней мере, свидетелями поединка. Я помню человека, который три года носил черную повязку на лбу после знаменитого поединка, где он был секундантом, хотя не был даже оцарапан. Большой краснобай, он рассказывал мастерски о своих мнимых ранах, своем великодушном посредничестве, гонениях, которым подвергся, и женщины со смешным легковерием воздвигли обелиск славы искусному уловителю их благосклонности! Спасительная строгость законов не удерживала новых рыцарей, искателей приключений – рубились и стрелялись беспрестанно, и когда дело кончалось худо, убитого хоронили с почестями. <…>

Поединок – это испытание, где сильный непременно попирает слабого, где виновный оправдывается кровью побежденного, где хладнокровие бездушия одолевает неопытную пылкость, ослепленную страстью и заранее обезорушенную собственным волнением, поединок – это убийство дневное, руководствуемое правилами!.. И на каких правилах, Боже мой, основан он, свирепый поединок!.. Какая страшная, какая чудовищная изысканность определила законы делу беззаконному, рассчитала возможности смертоубийства, назначила случаи, позволяющие человеку безупречно метить в свою жертву, обезоруженную, если ему выпадет выигрыш в этой безнравственной лотерее!..»

Безнравственная лотерея… Убийство по правилам… Наверное, эта женщина, жившая в первой половине XIX века, знала, о чем говорила.

Уже после ее смерти в журнале «Отечественные записки» за апрель 1876 года была приведена следующая трактовка:

«Оскорбление может быть вполне удовлетворено законным путем, а дуэль в тех только случаях и позволительна, когда наносится оскорбление такого свойства, которое или не может быть удовлетворено законным путем, или когда удовлетворение законным путем неизбежно подвергло бы огласке и компрометировало бы третьи лица».

Испытание, где сильный непременно попирает слабого? Но честный поединок обязательно предполагает более или менее равное искусство владения оружием. Если же человек опытный вызывает на дуэль человека, не умеющего владеть шпагой или пистолетом, то он, как отмечалось в журнале «Отечественные записки», «совершает дело, равносильное тому, как если бы он, вооруженный, напал на человека безоружного на улице и убил его без всякого вызова. А человек, принимающий при подобных условиях вызов на дуэль, должен быть прямо признан или идиотом, или помешанным».

Идиотом или помешанным?

К сожалению, такого человека или человека, слишком легко идущего на примирение, в большинстве случаев назвали бы трусом. Хотя это и не трусость вовсе. Плюс, как сказал кто-то из древних, «одинаково трусливы и тот, кто не хочет умирать, когда надо, и тот, кто хочет умереть, когда нет в этом надобности».

Ключевые слова тут – «умирать, когда надо».

А когда надо?

И кто это определяет?

Во всех государствах, независимо от того, признавалась там дуэль преступленим или нет, относительно дуэлянтов (в особенности же – бретеров) принимались соответствующие меры безопасности в виде предупреждения и пресечения дуэлей, как несомненного общественного зла. Там же, где дуэли были безусловно запрещены, исходили из тех соображений, что дуэль – это одна из форм самоуправства, посягательства на установленный порядок, сопровождающегося причинением вреда жизни и здоровью ближнего.

Независимо от этого указывалось, с одной стороны, на несогласие поединков с правилами христианской веры и вытекающими из нее правилами морали, а с другой стороны – на нецелесообразность их, так как при несправедливой обиде она может быть решена путем судебного преследования обидчика и любыми другими дозволенными средствами.

Защитники дуэли всегда ссылались на обычай, который якобы вытекает из установившихся понятий о чести и благородстве. Да, поединки являются наследием рыцарских времен, когда они были одним из необходимых элементов тогдашней общественной жизни. В судебных процессах доносчику приходилось доказывать свое обвинение, а обвиняемому доказывать свою невиновность посредством очистительной присяги, данной при свидетелях, которые подтверждали, что обвиняемый говорит правду. Но в случае, если обвиняемый таких свидетелей не находил, или обвинитель отводил их, тогда имел место Суд Божий, одна из форм которого заключалась в поединке. Следовательно, поединок был одним из средств восстановления поруганной чести. Но было и другая сторона – поединки в среде высшего сословия считались одним из выражений удальства.

По мере развития цивилизации дуэли все более и более приобретали значение нарушения общественного порядка и христианского благочестия, вследствие чего начали появляться более или менее строгие их запреты.

Возьмем для примера Францию. Там на дуэлях погибало больше дворян, чем в сражениях. «Из убитых на дуэлях можно составить целую армию», – отмечал писатель XVII века Теофиль Рено, а Мишель де Монтень говорил, что даже если поместить трех французов в ливийскую пустыню, то не пройдет и месяца, как они перебьют друг друга.

Еще Трентский собор, открывшийся по инициативе папы Павла III 13 декабря 1545 года, запретил государям устраивать судебные поединки под угрозой отлучения и объявил отлученными ipso facto[1] всех участников, секундантов и зрителей дуэлей. Однако во Франции положения Собора никогда не были признаны. Впрочем, французское духовенство все равно продолжало нападать на практику дуэлей, и громовые проклятья не стихали на протяжении XVI и XVII вв.

Считается, что государственные запреты во Франции приняли вид «суровости на словах и снисходительности на деле». Например, короли Генрих IV и Людовик XIII издавали не только эдикты против дуэлей, но и многочисленные помилования дуэлянтов (один Генрих IV даровал около семи тысяч таких помилований за девятнадцать лет).

В 1665 году папа Александр VII осудил положение о том, что будто бы принятие вызова на дуэль оправдывается опасением быть обвиненным в трусости. Но все равно дуэли повторялись чрезвычайно часто и нередко принимали характер маленьких сражений, ибо в бою участвовали и многочисленные секунданты, которых было порой до пятнадцати человек с одной стороны, причем поводы для дуэлей были в значительной части случаев самые ничтожные или даже нарочно созданные самими бретерами.

Во Франции при Генрихе IV в течение восемнадцати лет погибло от дуэлей до 4000 дворян, при Людовике XIII, несмотря на суровые меры кардинала де Ришелье, в течение десяти лет погибло от дуэлей 940 дворян.

Опыт Франции, равно как и других государств, свидетельствует, что для прекращения дуэлей одного лишь запрещения их (хотя бы и с угрозой самого тяжкого наказания) было недостаточно. Необходимы были еще и меры нравственного характера. Однако с этим долгое время имели место большие проблемы. Более того, так называемые «суды чести» рассматривали дела об оскорблении чести и достоинства, невзирая на общее запрещение поединков, и они очень часто признавали неизбежность дуэли. И получалось, что закон противоречил самому себе: он дозволял то, что запрещалось.

В России впервые дуэли начали практиковаться при Петре I, в военном сословии, и вызвано это было законодательным постановлением (артикул 145), в котором говорилось:

«Ежели кто кого ударит по щеке, оного пред всею ротою профос[2] имеет тако ж ударить».

В 1787 году Екатерина II издала манифест о поединках, в котором установила подобие судов чести из лиц, избираемых сторонами, но при этом поединки при ней были запрещены безусловно. Императрица недвусмысленно указывала на то, что поединки – это «предубеждения, не от предков полученные, но перенятые или наносные, чуждые». Это было сказано в том же 1787 году. А вот ее внук, император Николай I, высказывался еще резче: «Я ненавижу дуэли; это – варварство. На мой взгляд, в них нет ничего рыцарского».

Русский писатель, журналист, историк быта и публицист В.О. Михневич писал:

«Дуэль – глупый предрассудок, но очень удобный для «порядочных людей», потому что посредством его можно погашать самые запутанные и неопрятные счеты. Как это ни странно, но дуэль очищает в глазах известного слоя общества любого принадлежащего к нему негодяя, а в особенности, когда пуля-дура его оцарапает».

Он называл дуэль сортом «честных убийств». А еще он писал:

«Причины большей части дуэлей и герои этих последних одни и те же. <…> Рыцарского здесь очень немного и еще меньше простого человеческого смысла. Это просто трактирные скандалы, возникающие под влиянием винных паров, в неряшлевой обстановке, по крайне неблаговидным и глупым поводам, отнюдь не аттестующим их героев со стороны культурности и благовоспитанности. <…> Таков именно характер и такова завязка большинства совершающихся у нас дуэлей, которые притом практикуются почти исключительно в узком, обособленном мирке праздной, прожигающей жизнь молодежи, причисляющей себя к «сливкам общества». Дуэли между людьми солидными и серьезными происходят у нас очень редко».

Так и нужно ли было рисковать жизнью ради всего этого?

Литературовед Н.Л. Бродский уверяет нас, что дуэль – это «порожденный феодально-рыцарским обществом обычай кровавой расправы – мести», сохранявшийся в дворянской среде, «видевшей в этом способе защиты чести одну из форм, выделявших «благородное» сословие от прочих».

А вот Оноре де Бальзак считал, что дуэль – это «детская забава, дурость».

Ги де Мопассан устами одного из своих героев задавался вопросом:

«Неужели мерзавец перестает быть мерзавцем только оттого, что дрался на дуэли? И с какой радости честный человек, которого оскорбила какая-то мразь, должен подставлять свою грудь под пули?»

Ему вторил Эрнест Хемингуэй:

«По-настоящему храбрым людям незачем драться на дуэли, но это постоянно делают многие трусы, чтобы уверить себя в собственной храбрости».

Дуэль Евгения Онегина и Владимира Ленского.

Худ. И.Е. Репин (1899)

Актер же и поэт Леонид Филатов выражал свое отношение к данной проблеме несколько иначе:

Не важно то, что вас нечаянно задели,

Не важно то, что вы совсем не из задир,

А важно то, что в мире есть еще дуэли,

На коих держится непрочный этот мир.

Не важно то, что вы в итоге не убиты,

Не важно то, что ваша злость пропала зря,

А важно то, что в мире есть еще обиды,

Прощать которые обидчику нельзя.

Не важно то, что вас мутит от глупой позы,

Не важно то, что вы стреляться не мастак,

А важно то, что в мире есть еще вопросы,

Решать которые возможно только так.

Не важно то, что для дуэли нет причины,

Не важно то, что ссора вышла из-за дам,

А важно то, что в мире есть еще мужчины,

Которым совестно таскаться по судам.

Данная книга не имеет целью решить какие-то философские вопросы. И автор ее далек от того, чтобы навязывать кому-то свое мнение по данной проблематике. Он просто собрал несколько десятков историй о дуэлях, имевших место в разные эпохи, в разных странах и между совершенно разными по своему характеру и общественному положению людьми.

Ну, а выводы?

Это пусть каждый делает сам…

Глава первая

Дворянские дуэли

Удар Жарнака

В 1547 году при дворе короля Франциска I выделялись два молодых человека. Они были почти ровесники (один родился в 1520 году, а другой – в 1514-м) и в той местности, откуда приехали, жили по соседству. Обоих в свое время произвели в королевские пажи, а затем Его Величество принял их на рыцарскую службу, как когда-то их отцов. Они всегда были вместе, и отношения их нельзя было назвать иначе, как братскими.

Одним из них был Франсуа де Вивонн, сеньор де Ля Шатеньерэ, младший сын Андре де Вивонна, главного сенешаля Пуату. Им восхищались, уважая и ценя не только за то, что он был фаворитом короля Франциска I, а впоследствии и короля Генриха II, но и за его природную красоту, отличные манеры и величественную стать, а еще больше – за добросердечность, неукротимый дух и опыт в ратном деле.

Второго звали Ги Шабо де Сен-Желе. Это был второй сын барона де Жарнака, сеньора де Монлье и Сен-Желе, и при дворе он был известен как барон де Жарнак.

К сожалению, дружба этих молодых людей неожиданно прервалась из-за опрометчивого поступка Вивонна, передавшего королю сплетню, в которой затрагивалась честь Жарнака, а также честь дамы, уже почти связанной с ним узами брака. Франциск в эту сплетню не поверил, но, тем не менее, посчитал ее веселой шуткой, вполне уместной для того, чтобы поддеть Жарнака. Однако тот не увидел в этом ничего смешного и с возмущением потребовал осуждения Вивонна за клевету. Более того, он публично заявил, что кто бы ни пустил слухи про него и его даму, тот рано или поздно «подавится собственными словами, как последний из мерзавцев».

Франсуа де Вивонн, в свою очередь, был возмущен обвинением в клевете и стал настаивать на скорейшем поединке с Жарнаком. Он был уверен, что опыт бойца обеспечит ему победу, и подал королю Франциску прошение, чтобы тот разрешил им биться насмерть. Жарнак же, со своей стороны, тоже рвался в бой, дабы с оружием в руках защитить свое честное имя и имя своей прекрасной дамы. Но король, чувствуя, что часть вины за ссору лежит на нем самом, наотрез отказал юношам в их просьбе. Впрочем, прошло не так много времени, как король умер (31 марта 1547 года), и на смену ему пришел Генрих II из той же династии Валуа. Но Вивонн не забыл ссоры и вновь подал прошение уже новому королю, чтобы тот позволил им «уладить дело». И Генрих дал разрешение на бой, распорядившись, чтобы он прошел в его присутствии через тридцать дней. При этом он предупредил, что побежденный и все его наследники будут разжалованы, лишены благородных званий и всех дворянских прав и привилегий.

Итак, у противников был месяц на подготовку. Франсуа де Вивонн, полный уверенности в собственных силах, не особенно заботится о тренировках, Жарнак же, напротив, повсюду просил добрых людей молиться за себя и прибег к услугам искусного итальянского учителя фехтования.

По решению короля Генриха бой должен был состояться 10 июля 1547 года на должным образом подготовленной арене в Сен-Жермен-ан-Лэ, где находилась резиденция Его Величества. Старый барон де Жарнак, которому сообщили о поступке его сына, был весьма им доволен и заявил, что если бы молодой человек не решился на выяснение отношений, то он сам бы сразился с де Ля Шатеньерэ. Эти слова крайне воодушевили молодого Жарнака, который в указанное время прибыл в Сен-Жермен в сопровождении своего секунданта месье де Буаси. Прибыл и его противник, а с ним граф д’Омаль.

Арена была возведена рядом с парком Сен-Жермен. Герольд огласил обычное в таких случаях требование к зрителям: никто из присутствующих не должен подавать никому из участников поединка знаков, которые могли бы обеспечить тому преимущество.

Вивонн, уверенный в собственной победе, построил неподалеку от арены роскошный шатер, в котором был приготовлен великолепный стол, к которому уже заранее пригласили короля и весь двор, чтобы должным образом отпраздновать победу.

И вот он появился в сопровождении секунданта и трех сотен своих людей, одетых в его цвета – алый и белый. За ним появился и ответчик – Жарнак со своим секундантом и отрядом поддержки числом в сто двадцать человек.

Жарнак, как лицо, принявшее вызов, имел право выбора оружия и защиты в предстоящем поединке. И он выбрал все, как обычно. Плюс, по совету хитроумного итальянца, он назвал довольно редкий доспех для левой руки – «брассард» (brassard), прикрывавший руку от плеча до локтя и не имевший гибкого сочленения, так что рука в нем оставалась все время прямой. Это не мешало прикрываться щитом, но делало совершенно неприменимой борцовскую технику захватов и бросков. Друзья Вивонна возражали против использования «брассарда» на том основании, что это не общепринятая деталь доспеха, но высокомерие и гордыня не позволили долго спорить.

Оба участника поединка вышли на бой с одноручными мечами, обоюдоострыми и хорошо заточенными, с двумя большими кинжалами на боку и двумя маленькими кинжалами за голенищем сапога.

Бойцы начали сближаться. После обмена мощными ударами Жарнак метнулся в сторону, нанес противнику обманный удар в голову, и когда тот поднял щит, защищая голову, он вытянул руку с мечом так, что конец меча оказался за левым коленом соперника. Затем он быстрым возвратным движением взрезал тому нижнюю часть бедра. Этот несильный порез ошеломил Вивонна, и не успел он пошевельнуться, как Жарнак повторил движение уже с большей силой, и лезвие его меча прорезало ногу соперника до самой кости, рассекая все – сухожилия, сосуды, мышцы…

Сеньор де Ля Шатеньерэ упал на землю, а Жарнак, подойдя вплотную, громогласно потребовал:

– Верни мне мое доброе имя и проси прощения у Господа и короля за свое поведение!

А потом, будучи в полной уверенности, что встать раненый уже не сможет, Жарнак повернулся к королевской трибуне с вопросом, признан ли он теперь отстоявшим свою честь. Если признан, то он готов выдать Вивонна королю. Но, раздосадованный поражением своего любимца, король промолчал. Упавший же тем временем попытался встать на ноги, чтобы наброситься на Жарнака, но последний наставил на него острие меча и крикнул:

– Не двигаться, убью!

И Вивонн снова рухнул со словами:

– Так убей же!

Король, после недолгого обсуждения, согласился принять раненого, чья репутация в таком случае оставалась нетронутой, ибо он не сдался, но он вынужден был благодарить победителя за милосердие. После этого друзья могли подойти к раненому. И они перевязали ему раны, но Вивонн был настолько раздосадован поражением после всей своей похвальбы, что сорвал все повязки и в итоге умер от потери крови.

Во многих источниках утверждается, что удар, нанесенный Жарнаком, был не совсем честным приемом, поэтому любой подрез мечом ноги потом стали называть «ударом Жарнака». Это, конечно, неправда, и Ги Шабо де Сен-Желе никак не являлся изобретателем этого приема. На самом деле техника эта входила в арсенал всех тогдашних учителей фехтования, которые в большинстве своем были итальянцами.

Итак, Франсуа де Вивонн, сеньор де Ля Шатеньерэ, погиб 11 июля 1547 года. Ги Шабо де Сен-Желе, барон де Жарнак, прожил гораздо дольше. Он дослужился до чина генерал-лейтенанта, женился на Луизе де Писселе и у них родилось несколько прекрасных детей. Но он тоже был убит на дуэли 6 августа 1584 года (ему в тот момент было… семьдесят лет).

Дуэль, приведшая на эшафот

Во Франции в XVII веке королевская власть пробовала бороться с поединками, издавая декларации и эдикты о том, что оскорбленные дворяне вместо дуэли обязаны в течение месяца подать жалобу в специальный Суд маршалов. А вот эдикт 1624 года предоставил Парижскому парламенту (высшему суду) юридическое основание для заочного осуждения виновных на смерть.

Кардинал де Ришелье, несмотря на свою личную трагедию (его старший брат, Анри дю Плесси, был убит в 1619 году на дуэли), советовал Людовику XIII соизмерять наказание с виной и не карать всех дуэлянтов смертью, а ограничиться «административным взысканием». Он предлагал лишь в случае смерти одного из участников поединка отдавать второго под суд.

Новый эдикт, изданный в 1626 году, предусматривал следующие меры: за вызов на дуэль – лишение должностей, конфискация половины имущества и изгнание из страны на три года. За дуэль без смертельного исхода – лишение дворянства, осуждение или смертная казнь. За дуэль со смертельным исходом – конфискация всего имущества и смертная казнь. Дуэль с привлечением секундантов расценивалась как проявление трусости и подлости и каралась смертью вне зависимости от ее исхода.

Первым этот эдикт нарушил Роже де Шуазель-Прален, и его за дуэль с маркизом де Вардесом изгнали, несмотря на заслуги его отца, и лишили должностей королевского генерал-лейтенанта в Шампани и бальи Труа.

А потом пострадал Франсуа де Монморанси-Бутвилль, имевший дерзость устроить дуэль с двумя секундантами с каждой стороны на Королевской площади и средь бела дня.

Трагическая судьба этого графа заслуживает отдельного рассказа. Франсуа де Монморанси-Бутвилль дрался с 15-летнего возраста. Ко дню гибели на его счету было, как минимум, двадцать две дуэли, причем всякий раз он демонстрировал полное пренебрежение к каким бы то ни было законам.

В 1624 году он дрался с графом де Понжибо в день Пасхи, несколько раз сражался и в Христово воскресенье, в том числе и 1 марта 1626 года, в день, когда король подписал очередной эдикт, направленный против дуэлей.

Роковая для Монморанси-Бутвилля дуэль состоялась на Королевской площади 12 мая 1627 года. Вместе с кузеном, Франсуа де Ромадеком графом де Шапеллем, который выступал в роли секунданта, он бился против Ги д’Аркура графа де Беврона и маркиза Анри де Бюсси-д’Амбуаза.

Отметим, что граф де Шапелль, несмотря на незавидные физические данные, был крайне искусным фехтовальщиком и опытным дуэлянтом. Глубоко преданный де Монморанси-Бутвиллю, он выступал в качестве секунданта в большинстве дуэлей, в которых тот дрался.

Граф де Беврон очень хотел отомстить за недавнюю гибель де Ториньи, своего старого друга, лишенного жизни де Монморанси-Бутвиллем. И он отправился вслед за ним в Брюссель, который тогда был столицей Испанских Нидерландов, где правила регентша Изабелла. Когда ей доложили о прибытии двух заклятых врагов, она, опасаясь легко предсказуемых неприятностей, велела их арестовать. Дав ей в итоге слово не биться на дуэли во время своего нахождения в Испанских Нидерландах, де Монморанси-Бутвилль убедил королеву попросить Людовика XIII позволить ему вернуться во Францию. Но король Франции отказался дать разрешение на его возвращение. В ярости де Монморанси-Бутвилль поклялся, что все равно приедет в Париж и будет биться с де Бевроном, что являлось прямым вызовом авторитету монарха.

Де Монморанси-Бутвилль и де Шапелль вернулись в Париж тайно, переодетые и под вымышленными фамилиями. Накануне назначенной даты де Монморанси-Бутвилль и де Беврон встретились на Королевской площади, чтобы обсудить условия, в соответствии с которыми они будут драться на следующий день после полудня. Де Монморанси-Бутвилль назначил секундантом графа де Шапелля, а де Беврон сказал оппоненту, что его будет представлять маркиз Анри де Бюсси-д’Амбуаз.

На следующий день главные участники дуэли приехали на Королевскую площадь с третьим ударом часов и, не желая терять время, сбросили камзолы (они договорились драться в рубашках) и заняли позиции.

Одновременно с ними скрестили шпаги и секунданты.

Трудно сказать, как долго продолжалась дуэль: оценки тут довольно разнообразные – от нескольких минут до часа. В равной степени нелегко установить, какие именно раны нанесли друг другу основные участники. В одном рассказе утверждается, что они буквально падали от усталости, изнеможения и потери крови, в другом, напротив, говорится, что они прекратили дуэль все еще без единой раны после нескольких минут демонстрации парочки-другой приемов высокой техники фехтования.

Тем временем де Шапелль и Бюсси д’Амбуаз вели свой бой, представлявший собой фактически параллельную дуэль. Мы не знаем, как долго продолжался этот бой, но результат его известен: клинок де Шапелля вонзился в тело де Бюсси-д’Амбуаза, тот рухнул на землю и через несколько минут скончался.

Подчеркнем еще раз, что дуэлянты дрались ясным днем и на наиболее престижной тогда площади Парижа, а потому просто невозможно представить себе, что их поединок прошел незамеченным. И все понимали, что пора скрываться. Де Монморанси-Бутвилль и де Шапелль решили бежать в Лотарингию, тогда независимое герцогство, чтобы оказаться вне юрисдикции французского закона. Бретеры покинули Париж по дороге на Мо и после бешеной скачки поздно ночью достигли Витри-ле-Брюле, что в Шампани. Там они нашли комнату на постоялом дворе и легли спать.

А тем временем Людовику XIII донесли о нахальной дуэли, которая случилась прямо у него под носом. Взбешенный, он приказал схватить беглецов, особенно де Монморанси-Бутвилля. И беглецов схватили (графу де Беврону удалось скрыться), а потом их под усиленной охраной привезли в Париж и поместили в Бастилию.

Мало того, что дуэль происходила днем при большом стечении народа, она случилась накануне праздника Вознесения. Плюс она проходила на Королевской площади Парижа – прямо под носом у грозного кардинала, который жил там в особняке № 21. Это была блестящая дерзость и одновременно самая бессмысленная глупость. Это, по-видимому, и переполнило чашу терпения кардинала де Ришелье.

Не прошло и месяца, как суд вынес смертный приговор представителям двух знатнейших родов Франции. Ришелье, по его собственным словам, намеревался «перерезать горло дуэли». Точнее, он сказал королю так: «Мы перережем глотку либо дуэлям, либо эдиктам Вашего Величества». И хотя большинство дворянства требовало помилования, кардинал был неумолим. В результате дуэльная «звезда Франции» номер один и его кузен граф де Шапелль были казнены 22 июня 1627 года на Гревской площади.

Это произвело на общество сильное впечатление. И многие тогда говорили, что кардинал, сделавшись первым министром, «пробил» закон о строжайшем запрещении дуэлей лишь потому, что большая часть дворянства сочувствовала идеям Католической лиги и держала сторону Анны Австрийской, а посему сторонники кардинала постоянно подвергались публичным оскорблениям. Соответственно, они вынуждены были отвечать на оскорбления вызовами на дуэль, и многие после этого гибли от полученных ран. То есть утверждалось, что верных людей Ришелье было немного, и он просто решил так их защитить. Со своей стороны кардинал утверждал, что его желание упразднить столь варварский обычай было связано исключительно с тем, что из-за него ежегодно гибли сотни храбрых дворян, которые могли бы верой и правдой служить королю и Франции.

К сожалению, демонстративная казнь не дала ожидаемого эффекта. Дуэли на какое-то время прекратились, но затем сила привычки взяла свое, и уже в следующем году при осаде Ла-Рошели офицеры, не колеблясь, прибегали к привычному способу выяснения отношений. А общество и далее оставалось терпимым к этому «благородному преступлению».

Смертельная ссора

Барон Чарльз Мохэн, родившийся в 1675 году, был известен в Англии не только как политик, но и своими частыми дуэлями и страстью к азартным играм. Его отец, кстати, умер вскоре после его рождения и тоже после поединка. От отца остались одни долги, и из-за этого Мохэн не получил приличного образования и был вынужден обратиться к азартной игре, чтобы поддерживать соответствующий образ жизни.

Потом Мохэн женился на Шарлотте Орби, внучке графа Макклсфилда, но, к сожалению, он не получил обещанного приданого, и пара вскоре после того распалась. В конце 1692 года игорный спор привел Мохэна к его первому поединку с графом Кассилисом. Потом Мохэна обвинили в убийстве актера Уильяма Мунтфорта. Барон был схвачен, предстал перед судом Палаты лордов, однако в феврале 1693 года его оправдали в связи с отсутствием прямых улик.

Затем была служба в армии, новые дуэли и новый суд. И новое оправдание, после которого Мохэн оказался в дипломатической миссии в Ганновере. А в возрасте 37 лет он погиб, получив смертельные ранения на дуэли с герцогом Джеймсом Гамильтоном. Дуэль эта имела место в лондонском Гайд-Парке 15 ноября 1712 года.

Герцог Гамильтон был на семнадцать лет старше. Он был генерал-лейтенантом и первым пэром Шотландии, а еще он прославился своим упрямым сопротивлением объединению с Англией в 1707 году. И он тоже умер 15 ноября 1712 года в результате поединка в Гайд-Парке, а произошел он из-за спора по поводу наследования состояния умершего графа Макклсфилда, упомянутого выше. Эта тяжба велась очень долго, и в результате все завершилось ужасной личной ссорой. Эта история известна в нескольких версиях.

В частности, в своих показаниях лакей Мохэна под присягой заявил, «что в четверг 13 ноября его хозяин пошел к мистеру Орлбару, хозяину судебного архива лорда-канцлера, где встретил герцога Гамильтона», что он слышал, как они «разговаривали на повышенных тонах, поскольку дверь, у которой он ожидал, оставалась открытой», что далее слышал, как герцог, читая показания мистера Уитворта, сказал, что в этих показаниях «нет ни правды, ни справедливости», на что Мохэн ответил, что знает мистера Уитворта «как честного человека, не менее честного и справедливого, чем Его Милость, после чего дверь закрыли».

Такова была первопричина ссоры, а теперь обратимся к показаниям других очевидцев.

Джон Пеннингтон, извозчик, рассказал, что в субботу, 15 ноября, около семи утра, получил вызов, и в его экипаж «сели милорд Мохэн и еще один джентльмен». Мохэн попросил отвезти его в Кенсингтон, но, проезжая мимо Гайд-Парка, приказал свернуть туда. У ворот их остановили, но они сказали, что направляются в резиденцию принца и их пропустили. Затем Мохэн спросил у извозчика, где они могли бы найти «чего-нибудь горяченького, а то утро уж очень холодное». Он посоветовал им дом возле Ринга. Подъехав к дому, два господина вышли из экипажа и попросили извозчика принести им подогретого вина, а сами пока решили прогуляться.

Джон Пеннингтон отправился в дом и сказал официанту, чтобы тот подогрел для двух джентльменов вина. Однако официант отказался это делать, заявив, что в такую рань сюда приезжают только для того, чтобы драться на дуэли. Извозчик ответил, что эти два джентльмена выглядели вовсе не воинственными, но все же решил пойти проследить за ними.

Тут к извозчику подошел слуга и сообщил, что возле его экипажа стоят два джентльмена, которые ищут хозяина. Извозчик бросился обратно и увидел рядом с экипажем герцога Гамильтона с еще одним господином. Герцог спросил, кого извозчик привез сюда, и тот ответил – милорда Мохэна и еще одного человека. Последовал вопрос, куда они пошли, на что извозчик показал направление, а сам бросился в дом и сообщил официанту, что за милордом Мохэном с другом отправился герцог Гамильтон с другом и, похоже, действительно предстоит поединок.

Извозчик попросил официанта как можно скорее привести людей с палками, чтобы предотвратить возможное смертоубийство, а сам побежал вслед за своими пассажирами. Не добежав до них пятидесяти ярдов, он спрятался за дерево и видел, как герцог и милорд Мохэн сняли куртки, обнажили шпаги и начали яростно сражаться. А потом они оба рухнули замертво.

Джона Пеннингтона спросили: обнажили ли свои шпаги двое других джентльменов? Свидетель ответил: они обнажили шпаги, но не сражались. Они лишь бросились к дуэлянтам, как только те упали. Потом от дома прибежали двое с палками. Добежав до секундантов, они потребовали отдать им шпаги, что те и сделали.

Джона Пеннингтона спросили: знает ли он, кто были секундантами? Свидетель ответил, что одним из них был генерал Джордж Маккартни, и это сообщил ему лакей, когда они переносили барона Мохэна из экипажа в его дом на Марлборо-Стрит.

Вторым секундантом оказался полковник Гамильтон. 15 числа рано утром герцог Гамильтон послал к нему своего слугу с просьбой немедленно одеться и приехать. И при этом не забыть с собой шпагу. Потом они поехали в Гайд-Парк. Там они увидели экипаж наемного извозчика, но он оказался пустым. Найдя извозчика, они спросили его, где джентльмены, которых он привез. Тот указал направление, герцог с полковником и пошли по берегу пруда и вскоре встретили барона Мохэна и генерала Маккартни.

Подойдя поближе, герцог спросил, не опоздал ли он, а Маккартни ответил, что нет, он приехал точно ко времени. После этого герцог, повернувшись к Маккартни, сказал:

– Сэр! Вы тут ни причем, пусть же будет то, чему не миновать.

Маккартни ответил:

– Милорд, на то я и здесь!

Тогда уже барон Мохэн заявил:

– Этим джентльменам нечего тут делать!

Но Маккартни возразил и ему:

– Мы не пропустим свою долю!

Тогда герцог сказал, обращаясь к Маккартни:

– Тогда вот вам мой друг, он тоже поучаствует в наших танцах.

Все обнажили шпаги, и Маккартни тут же провел стремительную атаку против полковника Гамильтона. Тот парировал удар, но при этом сам себя ранил в подъем стопы. Затем он перешел в ближний бой с Маккартни и разоружил его со словами: «Ваша жизнь теперь в моих руках».

После этого он повернулся, увидел, как барон Мохэн упал, а герцог упал на него, и бросился герцогу на помощь. А Джордж Маккартни в это время удалился. Потом прибежали люди, и они, обнажив грудь герцога, обнаружили там рану: клинок вошел меж ребер, между левым плечом и соском.

В тот же день, 15 ноября 1712 года, доктор Ронджат, королевский хирург, получил вызов к герцогу Гамильтону, прибыл на вызов и обнаружил хозяина дома мертвым на постели. Герцог был одет. Доктор срезал одежду и, проведя осмотр тела, обнаружил, что артерия на правой руке перерезана, и именно это послужило непосредственной причиной смерти. Кроме того, было обнаружено еще две раны: одна – на левой стороне груди, вторая – в правую голень.

А что же Мохэн? Когда его привезли домой, его духовник отправился к господину Ля Фажу, известному хирургу, который, прибыв и осмотрев тело, обнаружил на нем три раны: одну – справа, прошедшую под углом через все тело насквозь и вышедшую над левым бедром; еще одну, очень большую – в паху справа (эта рана рассекла бедренную артерию, что и стало непосредственной причиной смерти), а еще три пальца на левой руке покойного были почти отрезаны.

Одна из ран герцога Гамильтона (на правой ноге) была глубиной в восемь сантиметров. Несмотря на страшные повреждения, герцог оказался в состоянии нанести три ранения своему противнику, включая одно в пах. Еще одна рана, сквозная, была нанесена в правый бок, причем клинок вошел по самую рукоять.

По результатам проведенного расследования, все четверо участников дуэли получили обвинения в умышленном убийстве. При этом Джордж Маккартни бежал на континент, в Ганновер. После попытки репатриации его осудили заочно и лишили командования.

Чарльз Теккерей в своей «Истории Генри Эсмонда, эсквайра» высказывает такую версию произошедшего:

«Нет, герцог Гамильтон час назад убит на дуэли Мохэном и Маккартни; у них вышла ссора сегодня утром, и герцогу не дали даже времени написать письмо. Он успел только послать за двумя друзьями, и вот теперь он убит и негодяй Мохэн тоже. Они дрались в Гайд-Парке перед заходом солнца, герцог убил Мохэна, и тогда Маккартни подскочил и кинжалом заколол герцога. Собаке удалось бежать».

А вот слова Джонатана Свифта:

«Нынче утром, в восемь часов, слуга сообщил мне, что герцог Гамильтон дрался с лордом Мохэном и убил его, а сам был доставлен домой раненым. Я тотчас же послал его в дом герцога на Сент-Джеймс-Сквер, но привратник едва мог отвечать из-за душивших его слез, а вокруг дома собралась большая толпа. Короче говоря, они дрались нынче утром, в 7 часов, и негодяй Мохэн был убит на месте, но в тот момент, как герцог наклонился над ним, Мохэн успел всадить в него шпагу чуть не по самую рукоятку и, пронзив ему плечо, попал прямо в сердце. Герцога попытались перенести к кондитерской, что возле Ринга в Гайд-Парке, где и происходила дуэль, но он скончался прямо на траве, прежде чем его успели туда донести, и в восемь часов, когда несчастная герцогиня еще спала, был уже привезен в своей карете домой. Секундантами были Маккартни и некий Гамильтон; они тоже дрались друг с другом, и оба теперь скрылись. Поговаривают, что будто бы герцога Гамильтона заколол лакей лорда Мохэна, но другие утверждают, что это дело рук Маккартни. Мохэн оскорбил герцога и, тем не менее, сам же послал ему вызов. Я бесконечно огорчен гибелью несчастного герцога…»

Понятно, что это художественные произведения, но все же…

Эта кровавая дуэль имела и еще ряд важных последствий. Повреждения, полученные двумя дуэлянтами, были настолько ужасающими, что правительство срочно переделало законодательство. Кроме того, широкие шпаги, больше похожие на мечи, в дуэльной практике в скором времени заменили более «гуманными» пистолетами.

За честь сестры

Кондратию Федоровичу Рылееву, русскому поэту, общественному деятелю и декабристу (одному из пяти казненных руководителей восстания 1825 года), нередко приходилось «разруливать» чужие проступки. В частности, известна такая история. В его доме жила его побочная сестра Александра Федоровна, девушка уже не первой молодости, легкомысленная и ветренная. С ней вошел в связь офицер Финляндского полка, князь Шаховской, еще совершенный юнец, и он начал афишировать эту связь. Рылеев вызвал его, а когда тот уклонился, Кондратий Федорович плюнул ему в лицо, заставив этим принять вызов. Во всяком случае, именно так рассказывал Александр Бестужев, который был секундантом Рылеева в последовавшей дуэли. «Стрелялись без барьера, – писал Бестужев. – С первого выстрела Рылееву пробило ногу навылет, но он хотел драться до повалу, и поверите ли, что на трех шагах оба раза пули встречали пистолет противника. Мы развели их».

Эта дуэль имела место в начале 1824 года. А в другой дуэли Рылееву пришлось участвовать уже в качестве секунданта. Обстоятельства, заставившие флигель-адъютанта Новосильцева и подпоручика Чернова стреляться, выяснены в собственноручной записке Рылеева, который приходился Чернову двоюродным братом.

Это произошло в 1825 году, в сентябре, и это событие взволновало весь Санкт-Петербург. На дуэли дрались подпоручик Лейб-гвардии Семеновского полка Константин Пахомович Чернов и аристократ «голубых кровей» флигель-адъютант императора Александра I граф Владимир Дмитриевич Новосильцев. Основанием для дуэли послужило то обстоятельство, что Новосильцев влюбился в сестру Константина Чернова.

Новосильецев встретился с Екатериной, дочерью генерал-майора Пахома Кондратьевича Чернова, летом 1824 года, в дворянском имении Черновых Большое Заречье близ села Рождествено (ныне это деревня Большое Заречье Гатчинского района Ленинградской области). Встретился, влюбился и добился ее согласия и согласия ее родителей на брак. Своих же родителей новоиспеченный жених уведомил лишь после обручения и огласки предстоящей свадьбы. Но

Новосильцевы, а особенно его мать, своенравная и желчная графиня Екатерина Владимировна Новосильцева (урожденная Орлова), запретили единственному сыну брать в жены представительницу хотя и дворянской, но совсем не знатной и, хуже того, бедной семьи.

– Я не могу допустить, – заявила эта спесивая барыня, возмущенная выбором сына, – чтобы мой сын, Новосильцев, женился на какой-то Черновой, да вдобавок еще и Пахомовне. Никогда этому не бывать.

И сын подчинился воле матери – старшей дочери графа Владимира Григорьевича Орлова, одного из пяти братьев Орловых, участвовавших в возведении императрицы Екатерины II на престол. Точнее, он начал всячески оттягивать свадьбу, фактически оставив невесту в неопределенном положении.

Что же касается невесты, то она была дочерью многодетных бедных помещиков. Ее предки не обладали ни знатностью, ни богатством, а свое дворянское достоинство они честно выслужили на государственной военной службе. Она была воспитанницей Смольного института благородных девиц, и у нее было несколько братьев.

Старший из них, Константин Пахомович Чернов, родился в 1804 году и воспитывался в Пажеском корпусе. 27 января 1820 года он был выпущен прапорщиком в Санкт-Петербургский гренадерский Его Величества короля Прусского полк. В январе 1821 года он был переведен в Лейб-гвардии Семеновский полк и в 1823 году возведен в чин подпоручика.

Несостоявшийся же жених принадлежал к высшей аристократии, имел большие связи в высшем свете и был сказочно богат. «Видный собою, красавец, очень умный и воспитанный как нельзя лучше», поручик Лейб-гвардии Гусарского полка, он был адъютантом главнокомандующего 1-й армии графа Ф.В. Сакена и флигель-адъютантом императора Александра I. Он в конечном итоге прекратил всякие отношения с нареченной невестой и ее семейством, чем, по понятиям того времени, обесчестил имя невинной девушки.

В декабре 1824 года братья Черновы – Константин и Сергей – приехали в Москву и застали там Кондратия Федоровича Рылеева, который после этого сообщил жене:

«Представь себе, я встретил здесь Черновых, <…> они приехали сюда стреляться с Новосильцевым, и уже чуть не было дуэли; наконец, все кончилось миром. <…> Скоро будет свадьба».

Однако прошло еще несколько месяцев, а до свадьбы дело не доходило, Новосильцев лавировал – то давая клятвенное обещание жениться, то забирая их. Чернов пробыл в Москве около месяца и отправился в Санкт-Петербург, куда поехал также и Новосильцев. Там Новосильцев сделал вызов Чернову – якобы за распространение слухов о том, что он принуждает его жениться на своей сестре. В ответ Чернов объяснил ему, что «не только никогда не распускал таких слухов, но и не имел к сему намерения». Новосильцев удовлетворился таким объяснением и объявил при посредниках, что дело их остается в том положении, «в коем оно в Москве находилось», то есть что он «женится в течение уреченного времени».

Рылеев принял участие в деле Черновых, вступившихся за честь сестры.

Как писал Александр Бестужев, «он хлопотал теперь о дуэли Чернова и, слава богу, смастерил хорошо. Принудил Новосильцева ехать в Могилев к отцу невесты для изъяснения».

Но Новосильцев не поехал к отцу Екатерины Черновой. А тот известил сыновей, что граф Сакен по просьбе Новосильцевой под угрозой больших неприятностей заставил его послать Новосильцеву письменный отказ. Как потом написали, «по сему случаю имел генерал-майор Чернов сильное огорчение».

И тогда Константин Чернов, активный член «Северного общества» декабристов, 8 сентября 1825 года сделал Новосильцеву вызов. При этом его братья единодушно выразили готовность поддержать его. В частности, Сергей Чернов написал брату: «Желательно, чтобы Новосильцев был наш зять; но ежели сего нельзя, то надо делать, чтобы он умер холостым». А старик-отец заявил сыновьям:

– Если же вы все будете перебиты, то стреляться буду я!

Секундантами Чернова были полковник Герман и Рылеев. У Новосильцева секундантами были ротмистр Реад и подпоручик Шипов.

Условия поединка были самые тяжелые: дистанция «восемь шагов с расходом до пяти»; раненый, если он сохранил заряд, может стрелять; сохранивший последний выстрел имеет право подойти к барьеру и подозвать к барьеру противника.

Перед дуэлью Чернов написал записку следующего содержания:

«Бог волен в жизни; но дело чести, на которое теперь отправляюсь, по всей вероятности, обещает мне смерть, и потому прошу господ секундантов моих объявить всем родным и людям благомыслящим, которых мнением дорожил я, что предлог теперешней дуэли нашей существовал только в клевете злоязычия и в воображении Новосильцева. Я никогда не говорил перед отъездом в Москву, что собираюсь принудить его к женитьбе на сестре моей. Никогда не говорил я, что к тому его принудили по приезде, и торжественно объявляю это словом офицера. Мог ли я желать себе зятя, которого бы можно было по пистолету вести под венец? Захотел ли бы я подобным браком сестры обесславить свое семейство? Оскорбления, нанесенные моей фамилии, вызвали меня в Москву; но уверение Новосильцева в неумышленности его поступка заставило меня извиниться перед ним в дерзком моем письме к нему и, казалось, искреннее примирение окончило все дело. Время показало, что это была одна игра, вопреки заверениям Новосильцева и ручательствам благородных его секундантов. Стреляюсь <…> как за дело семейственное; ибо, зная братьев моих, хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».

Дуэль произошла на северной окраине Санкт-Петербурга 14 сентября 1825 года. Противники сошлись в шесть часов утра, в уединенной аллее Лесного парка за Выборгской заставой (ныне это парк Лесотехнической академии), выстрелили одновременно, и оба были смертельно ранены. Точнее, Чернова, тяжело раненного в голову, Рылеев отвез на его квартиру в Семеновские казармы, а Новосильцева, смертельно раненного в бок, на руках перенесли в ближайший трактир. Доктор Н.Ф. Арендт (тот самый, что потом пытался спасти жизнь Пушкина), осмотрев раненого, констатировал, что с такой раной из тысячи выживает один. После четырехдневных мучений Новосильцев умер.

Несмотря на жестокие страдания, причиняемые ему ранением, его не оставляла в покое судьба Чернова, раненного им. Близкий друг семьи Новосильцевых Николай Прокопьевич Пражевский рассказывает в своем письме матери Новосильцева о том, как Владимир все время говорил окружающим его друзьям: «Ах, Боже мой! Пособите ему, удостоверьте нас, что он жив. <…> Каков Чернов? Ради Бога, узнайте. Невольно нанесенная мною ему рана терзает меня жестоко. <…> Ни смерти, ни страдания я ему не желал».

Мать Новосильцева, скорбя о сыне, провела остаток дней вдали от общества, посвятив себя делам милосердия. Она выкупила трактир, в котором умер Владимир, и весь участок бывшего здесь постоялого двора. На этом месте она (по проекту архитектора И.И. Шарлеманя) возвела церковь во имя Святого Владимира. При церкви, которую стали называть Новосильцевской, были устроены богадельня для престарелых и больных воинов и церковно-приходская школа.

Страдания Чернова продолжались около двух недель. Рылеев все это время дежурил у его постели. Умирающего навещали собратья по «Северному обществу», бывшие тогда в Санкт-Петербурге. Приходили и те, кто не был знаком с Черновым, например – князь Е.П. Оболенский. Потом он вспоминал:

«По близкой дружбе с Кондратием Федоровичем Рылеевым, я и многие другие приходили к Чернову, чтобы выразить ему сочувствие к поступку благородному, через который он вступился за честь сестры. <…> Вхожу в небольшую переднюю, меня встретил Кондратий Федорович; я вошел, и, признаюсь, совершенно потерялся от сильного чувства, возбужденного видом юноши, так рано обреченного на смерть».

22 сентября Чернов скончался. Произошло это в казарме Семеновского полка, а до этого он перенес тяжелую и мучительную операцию трепанации черепа. Его похороны состоялись в субботу, 26 сентября 1825 года. Они собрали уйму народу и превратились в политическую манифестацию (декабристы видели в гибели Чернова гражданский подвиг), первую в России.

К.Ф. Рылеев, который активно участвовал в этом деле в качестве посредника (он не столько искал пути к примирению соперников, сколько целенаправленно вел события к неизбежной и трагической развязке), написал стихотворение «На смерть К.П. Чернова»:

Клянемся честью и Черновым —

Вражда и брань временщикам,

Царей трепещущим рабам,

Тиранам, нас угнесть готовым.

Нет! Не Отечества сыны —

Питомцы пришлецов презренных.

Мы чужды их семей надменных:

Они от нас отчуждены.

Так, говорят не русским словом,

Святую ненавидят Русь.

Я ненавижу их, клянусь,

Клянуся честью и Черновым.

На наших дев, на наших жен

Дерзнет ли вновь любимец счастья

Взор бросить, полный сладострастья, —

Надет, Перуном поражен.

И прах твой будет в посмеянье,

И гроб твой будет в стыд и срам.

Клянемся дщерям и сестрам:

Смерть, гибель, кровь за поруганье.

А ты, брат наших ты сердец,

Герой, столь рано охладелый,

Взносись в небесные пределы:

Завиден, славен твой конец.

Ликуй, ты избран Русским Богом

Нам всем в священный образец.

Тебе дан праведный венец,

Ты чести будешь нам залогом.

Считается, что эта дуэль в определенной степени способствовала скорейшему разрешению заговора декабристов. В этой исторической трагедии на долю Рылеева выпала не последняя роль, хотя он примкнул к организаторам переворота сравнительно поздно. Он не принадлежал ни к «Союзу Спасения», ни к «Союзу Общественного благоденствия», возникшего взамен первому в 1818 году. В 1821 году и это общество распалось из-за внутренних несогласий. Тем не менее причины, вызвавшие появление этих тайных союзов, не исчезли. Образовались два новых общества: южное (на юге главным деятелем был П.И. Пестель) и северное (там во главе был Н.М. Муравьев). Так вот, похороны Чернова вылились в первую массовую демонстрацию, организованную «Северным обществом» декабристов.

До восстания на Сенатской площади оставалось два с половиной месяца…

Четыре выстрела на Крестовском острове

Крестовский остров в Санкт-Петербурге в конце XIX – начале XX вв. был излюбленным местом дуэлянтов. Сегодня на острове, загроможденном элитным жильем, ресторанами и бесконечными стройками, чудом сохранилось одно нетронутое место. Это парк бывшей усадьбы князей Белосельских-Белозерских на южной стороне, возле впадения в Малую Неву речки Чухонки.

Ранним утром 22 июня 1908 года здесь прогремели четыре выстрела. Последний из них оборвал жизнь князя Николая Феликсовича Юсупова.

Он был старшим сыном князя Ф.Ф. Юсупова и его супруги Зинаиды Николаевны. Он родился в 1883 году, и со временем именно он должен был унаследовать титул, имя и герб этого древнего рода. Его брат Феликс (тот самый, что потом принимал участие в заговоре против Григория Распутина) родился в 1887 году. Семейная легенда рассказывает, что, увидев впервые крошечного новорожденного младшего брата, Николай воскликнул: «Какой ужас! Его надо выбросить в окно». Разница в возрасте сначала препятствовала дружбе, но со временем они сблизились и понимали друг друга без слов. Безоблачное детство Николая и Феликса протекало в атмосфере любви и внимания старших, беспрекословного подчинения слуг, в роскоши окружающей обстановки.

От матери Зинаиды Николаевны Николай унаследовал музыкальность и артистический дар. Он превосходно играл на гитаре, обладал приятным баритоном, сочинял прозу и печатался под псевдонимом «Роков», руководил любительской комедийной труппой и был участником театральных представлений, вызвав однажды похвалу самого К.С. Станиславского.

Николай не захотел следовать по стопам отца и отказался от военной карьеры. Окончив школу, он поступил на юридический факультет Петербургского университета.

В студенческие годы Николай вел беззаботную светскую жизнь, проходившую в кутежах и костюмированных балах, посещениях ресторанов и театров. Участником своих похождений он сделал и младшего брата. Их любимым развлечением было переодевание Феликса в женское платье, после чего Николай и «прекрасная незнакомка» посещали общественные места, привлекая внимание петербургской молодежи. А еще они любили переодеваться в нищих, жить в ночлежке и наблюдать, по словам Феликса, «ужасный спектакль».

А потом судьбе было угодно, чтобы Николай встретил и полюбил дочь контр-адмирала Марину Александровну Гейден. Но та была помолвлена с поручиком Кавалергардского полка графом Арвидом Эрнестовичем Мантейфелем. Однако Юсупова это не остановило. Родители не одобрили поведение сына, и Марина вышла замуж за Мантейфеля. Однако их отношения с Николаем не изменились и стали предметом разговоров в свете.

В 1907 году семья Мантейфелей отбыла в Париж. А в те дни в Париже гастролировал выдающийся российский бас Федор Шаляпин. За семейным обедом Николай произнес: надо бы послушать Федора Ивановича. Родители тут же поняли, что под благовидным предлогом скрывается желание Николая повидаться со своей пассией. И они отправили в Париж Феликса.

Прибыв на место, он тут же отправился к великой прорицательнице – мадам де Феб (урожденной Анне-Викто-рине Савиньи), и ее ответ был ужасен: кто-то из родных в опасности и может быть убит на дуэли. Семейство Юсуповых было в отчаянии. Ведь по фамильной легенде, если в «семейном колене» будет более одного наследника, то все, кроме одного, проживут не более двадцати шести лет. А Николаю через полгода должно было исполниться двадцать шесть лет!

А тем временем Арвид Мантейфель успел объясниться с Николаем, заявив, что очевидцы сочли повод недостаточным для дуэли. Поэтому он во всем винит жену, будет хлопотать о разводе. Юсуповы немного успокоились. И вдруг – словно гром среди ясного неба: по наущению гвардейских приятелей поручик Кавалергардского полка граф Арвид Мантейфель вызвал на дуэль князя Николая Юсупова.

Событие должно было совершиться в Санкт-Петербурге. «Проклятие рода, проклятие рода!» – бормотала Зинаида Николаевна, бродя по многочисленным комнатам своего особняка. Николай вернулся домой, был грустен, немногословен. Родители тотчас призвали его к себе:

– Успокойтесь, дуэли не будет, – уверил он их.

21 июня Феликс Юсупов получил от брата записку, в которой тот извещал его о необходимой встрече в ресторане «Контан». Он поспешил туда, ждал брата. Но не дождался. Терзаемый дурными предчувствиями, он возвратился домой. А наутро он узнал: дуэль состоялась на Крестовском острове.

За несколько часов до дуэли Николай, обычно холодный и сдержанный, написал:

«Дорогая моя Марина! Мне страшно тяжело, что я не увижу тебя перед смертью, не могу проститься с тобой и сказать тебе, как сильно я люблю тебя…»

Дуэлянты стрелялись с тридцати шагов. Николай выстрелил в воздух. Его противник промахнулся и потребовал сократить дистанцию до пятнадцати шагов. И опять Николай выстрелил в воздух. Тогда граф прицелился и хладнокровно застрелил его.

Так погиб главный наследник огромнейшего состояния семьи Юсуповых, которая считалась самой богатой в Российской империи.

Николая Юсупова похоронили в фамильном склепе в Архангельском.

Граф Арвид Эрнестович Мантейфель дожил до 1930 года. После развода он вынужден был оставить полк. В 1910 году он повторно женился на Марии Михайловне Шрейдер, а умер он в эмиграции во Франции.

А вот Марина Александровна Гейден прожила восемьдесят пять лет и скончалась в Монте-Карло в апреле 1974 года. Ее вторым мужем был полковник лейб-гвардии Уланского полка М.М. Чичагов, которого она пережила на сорок два года, а ее единственный сын скончался в юном возрасте.

Глава вторая

Дуэли политиков и дипломатов

Дуэль с премьер-министром

В 1798 году Уильям Питт-младший, родившийся в 1759 году и впервые ставший премьер-министром Великобритании в возрасте двадцати четырех лет, стрелялся с видным политиком Джорджем Тирни.

Уильям Питт-младший был сыном Уильяма Питта-старшего, тоже премьер-министра в 1766–1768 годах. В 1782 году лорд Рокингем предложил Питту-младшему место вице-казначея Ирландии, с которого его отец начинал свою карьеру, но тот, несмотря на свои двадцать два года, нашел это предложение унизительным и отказался.

В феврале 1783 года очередное министерство пало, а в декабре уже Питт сформировал свой кабинет, продержавшийся до 1801 года. Так он стал самым молодым премьер-министром Великобритании за всю историю страны.

А в 1798 году в обеих палатах Парламента происходили оживленные дебаты, касавшиеся предложения партии тори ввести новый налог для содержания и развития флота. Если тори говорили «да», то партия вигов в английском Парламенте традиционно заявляла «нет». По этой причине законопроект о новых налогах «мусолили» несколько недель, а прийти к единому мнению так и не смогли. Страсти накалились, и в запале Уильям Питт-младший, выслушав речь своего оппонента Джорджа Тирни, раздраженно заявил:

– Очень похоже, что депутат от Саутуорка, уважаемый Джордж Тирни, всемерно стремится подорвать боеспособность флота, а значит – и всей нашей страны. Вести себя подобным образом может только изменник!

– Что вы сказали?! – взревел Тирни.

– Если уважаемый депутат еще и плохо слышит, я повторю: вы – изменник!

Объяснение. Британская карикатура XVIII века о дуэли Уильяма Питта-младшего с Джорджем Тирни

Тирни потребовал извинений, а Питт в ответ лишь пожал плечами. Тогда возмущенный депутат от Саутуорка и еще несколько его сторонников в знак протеста покинули заседание Парламента, а через некоторое время премьер-министр получил от оскорбленной стороны вызов на дуэль.

Необходимо отметить, что в то время в Англии, как и во всей Европе, дуэли осуждались – как действия, ведущие к истреблению элиты общества. Да и сам факт вызова на дуэль премьер-министра легко можно было квалифицировать как угодно. Например, как измену интересам родины. А в Парламенте, например, один из депутатов предложил блокировать даже возможность вызова на дуэль крупных политиков и государственных мужей.

Интересный аргумент выдвинул против дуэлей британский политик Уильям Уилберфорс: заявил, что если дуэль можно рассматривать как волеизъявление человека, противопоставленное воле Бога, то она, дуэль, должна быть подвержена запрету на все времена. Однако Уильям Питт-младший спокойно парировал:

– Я никогда не давал права Богу, государству и никому другому на вмешательство в мои личные дела.

В общем, премьер-министр принял вызов, а оскорбленная сторона выбрала в качестве оружия пистолеты – «на двенадцати шагах». И, как секунданты ни уговаривали дуэлянтов отказаться от своих намерений, дуэль все же состоялась.

Питт отличался худощавым телосложением, в то время как Тирни был достаточно толст. Двенадцать шагов постарались отмерить подлиннее, а кроме того секунданты заявили, что каждый имеет право сделать лишь два выстрела. Каждому дали по два пистолета и Джордж Тирни полностью подтвердил свою репутацию плохого стрелка: он дважды промахнулся. А вот Питт ухитрился еще раз поставить своего противника в глупое положение: он демонстративно стрелял в небо. Таким образом, никто на этой дуэли не был ни убит, ни даже ранен. Присутствовавший доктор облегченно вздохнул, секунданты пожали друг другу руки, а вот дуэлянты мириться отказались. Тем более, что премьер-министр громко заявил:

– И какого черта он полез стреляться? В конце концов, я же назвал его не трусом, а всего лишь изменником…

Самая громкая дуэль в истории США

Самая громкая дуэль в американской истории – это поединок между вице-президентом Аароном Берром и одним из «отцов-основателей» США Александром Гамильтоном.

Александр Гамильтон в Конгрессе вел борьбу за единство Союза, ибо, как он считал, только оно могло спасти американскую свободу и независимость. По его мнению, с отдельными штатами обсуждать было нечего. Каждый из них отстаивал только свои собственные интересы и не мог понять того, что интерес всего Союза стоит выше интересов отдельных территорий. При этом Гамильтон мечтал о твердой исполнительной власти, руководимой Народным советом или Сенатом. Он хотел, чтобы президент и сенаторы избирались на продолжительный срок, то есть на срок, пока они приносят стране действительную пользу. Он даже говорил о пожизненном сроке, и за это его обвиняли в монархизме.

После принятия союзной конституции Нью-Йорк избрал Гамильтона редактором для составления конституции своего штата. А когда Джордж Вашингтон был избран в президенты, для Гамильтона появилось новое поприще. Положение Вашингтона было очень трудным, и ему нужно было не только успокоить страсти, но и дать народу образец согласия и патриотизма. Вашингтон составил свой кабинет из людей самых противоположных мнений, чтобы по возможности примирить различные мнения и парализовать вредное влияние предводителей всевозможных партий. Вашингтон пригласил в свой кабинет Джеферсона, главу демократов, находившего, что конституция связала независимость отдельных штатов, и Гамильтона, поддерживавшего идею централизации и уверенного, что центральной власти конституция не дала достаточно силы.

Самое трудное положение в кабинете оказалось у Гамильтона. Ему было поручено финансовое управление. В стране не было ни денег, ни кредитов, и нужно было покончить с финансовым хаосом. Нужно было спасать страну от вполне вероятного банкротства.

Место министра финансов Гамильтон занимал до второго президентства Вашингтона. Приведя финансы в порядок, он посчитал свое дело конченным и вышел в отставку. Ему было тогда всего тридцать восемь лет. Но недолго пришлось Гамильтону оставаться вне общественной деятельности. В 1796 году между Францией и американским Союзом возникли большие проблемы. Командование армией, на случай войны, было снова предложено Вашингтону, но генерал объявил, что он примет это звание только в том случае, если Гамильтон будет сделан генерал-инспектором. В результате Гамильтон сформировал армию, а после смерти Вашингтона был назначен главнокомандующим.

К чести Франции, генерал Бонапарт, забравший власть в стране в 1799 году, уладил дело, и согласие между Францией и Америкой вновь восстановилось. И Гамильтон вновь оставил службу и занялся адвокатской деятельностью.

А в 1804 году полковник Аарон Берр, бывший вице-президентом, изъявил желание занять место губернатора штата Нью-Йорк. Гамильтон назвал его человеком опасным. Берр, оскорбленный этим отзывом, вызвал Гамильтона на дуэль.

А до этого он три месяца упражнялся в стрельбе из пистолета. А вот Гамильтон ненавидел дуэли, считая их варварским обычаем. Он предложил Берру объясниться, но получил отказ и отправился на место встречи, дав предварительно письменное обещание не отвечать на выстрелы противника.

Он написал:

«Мои религиозные и моральные принципы решительно против практики дуэлей. Вынужденное пролитие крови человеческого существа в частном поединке, запрещенном законом, причинит мне боль. <…> Если Господу будет угодно предоставить мне такую возможность, я выстрелю в сторону первый раз и, думаю, даже второй».

Дуэль состоялась 11 июля 1804 года. К этому времени дуэли в Нью-Йорке уже были объявлены вне закона, так что Гамильтон, Берр и сопровождавшие их лица тайно пересекли реку Гудзон и добрались до уединенного скалистого места в штате Нью-Джерси.

После того, как прозвучала команда, Берр поднял пистолет, но Гамильтон намеренно медлил. И он, как и обещал, так и не нажал на спусковой крючок. Роковой же выстрел Берра поразил Гамильтона в правый бок.

Уже на следующий день все местные газеты вышли с заголовками о том, что генерал Гамильтон смертельно ранен на дуэли. Потом стали ежечасно давать бюллетени о состоянии его здоровья, держа американцев в возбуждении. Обстоятельства дуэли пересказывались многократно, причем рассказы эти каждый раз обрастали все новыми и новыми подробностями. Естественно, нашлось множество «свидетелей», которые буквально на каждом углу тешили народ своими фантазиями.

А в это время врачи боролись за жизнь Гамильтона, но, к сожалению, они оказались бессильны. Он продержался всего тридцать один час. На дуэли дрались в среду утром, а в два часа дня в четверг Александр Гамильтон умер.

И тут же в газетах поместили заголовки: «Полковник Берр убил генерала Гамильтона на дуэли». Народ пребывал в шоке. Владельцы стали закрывать свои магазины, повсюду вывешивали флаги и готовились к 30-дневному трауру. Все хотели непременно присутствовать на похоронах, все посылали соболезнования вдове умершего.

Похороны состоялись в субботу. В тот день никто не работал. В траурном кортеже шли все видные люди города, пришли даже сторонники Берра, чтобы показать, что они разделяют всеобщее уважение к погибшему государственному деятелю и скорбят вместе со всеми.

Негодование американцев по этому поводу не поддается описанию. Некоторые даже утверждали, что Берр заявился на следующий день после дуэли на какую-то попойку и весело «извинился» перед друзьями за то, что не попал своей жертве прямо в сердце. Конечно же, такого не было и быть не могло, но кто в тот момент стал бы уличать «свидетелей» в клевете…

Также неправдой было и то, что Берр якобы до дуэли три месяца специально упражнялся в стрельбе из пистолета, и что он специально планировал вызов Гамильтона на дуэль.

На самом деле полковник Берр был не слишком опытным стрелком из пистолета. Да, он считал себя правым. Да, он проявил себя бесстрашным и хладнокровным, но большим специалистом в стрельбе он никогда не был.

Тем не менее общество воспылало негодованием против Берра. Как только его ни оскорбляли, какими словами ни называли… Короче говоря, для всех он стал чем-то вроде мстительного демона, утолившего жажду кровью своей невинной жертвы. И, естественно, все требовали возмездия. Было инициировано судебное разбирательство, было выдвинуто обвинение в предумышленном убийстве, генерал Пинкни, вице-президент Цинциннати, заявил, что общество должно решительно бороться с подобной злодейской практикой.

Аарон Берр оставался в Ричмонд-Хилле в течение одиннадцати дней после поединка. Он был совершенно не подготовлен к сложившейся ситуации. В самом деле, дуэли происходили достаточно регулярно, и общественность всегда смотрела на них вполне безразлично. Берр был уверен, что еще накануне поединка он был более популярным и более важным человеком, чем Гамильтон. В конце концов, а кто был вице-президентом? И за кого совсем недавно проголосовало столько людей? Но теперь, когда Гамильтон умер, все изменилось, и для Берра не оставалось ничего иного, кроме как удалиться на некоторое время с политической сцены.

В пятницу он написал своему зятю:

«Вчера генерал Гамильтон умер. Злостные федералисты объединились в своих усилиях взволновать общественное мнение в его пользу и вызвать негодование по отношению к его противнику. Распространяются тысячи абсурдных слухов. Самые невероятные средства пущены в ход, чтобы вызвать волнения, и, надо признать, им все это удалось. Я предпочитаю оставить город на нескольких дней, а может и на несколько недель, но куда я уеду, это пока не решено».

После этого политическая карьера Аарона Берра закончилась. А вот Александр Гамильтон вошел в историю, и сегодня его портрет можно видеть на купюре в десять долларов США.

Дуэль будущего президента Эндрю Джексона

Эндрю Джексон, появившийся на свет в 1767 году в Южной Каролине, стал седьмым президентом США в 1829 году. А родился он в семье колонистов, имевших ирландские корни (его два старших брата Хью и Роберт родились еще в Ирландии и переселились в США вместе с родителями).

После ярких приключений юности Джексон стал адвокатом. В 1788 году его назначили прокурором на территорию Теннесси. Потом Джексон участвовал в составлении основных законов нового штата, а затем был представителем его в Конгрессе США. В 1812 году, при объявлении войны Англии, штат Теннесси доверил ему командование милицией (ополчением) со званием генерал-майора. В 1821 году он стал первым губернатором Флориды.

Адо этого, 30 мая 1806 года, будущий президент убил на дуэли адвоката Чарльза Дикинсона. И это, кстати, была не первая его дуэль. Считается, что он за свою жизнь дрался более чем на сотне дуэлей (утверждается, что он убил на этих дуэлях двадцать шесть человек), ибо если его оскорблял кто-то, кого по формальным признакам можно было считать джентльменом, то он обычно прибегал именно к дуэльному кодексу, считавшемуся тогда классическим в «институте улаживания проблем» на Юге.

Дуэль с Дикинсоном состоялась в Нэшвилле, и на ней Джексон убил своего противника только за пренебрежительный отзыв о своей супруге. Точнее так – Джексон вызвал обидчика на дуэль после того, как тот обвинил его жену в аморальности: мол Рэйчел Донельсон Робардс стала житье Эндрю Джексоном, не разведясь с первым мужем. Эта самая Рэйчел, уроженка Нэшвилла, действительно до встречи с Эндрю Джексоном состояла в браке с капитаном Льюисом Робардсом, который обладал ревнивым характером и весьма иррациональным умом. Через несколько лет после своей женитьбы, Робардс подал на развод и исчез в неизвестном направлении, не подавая о себе никаких известий. Эндрю Джексон прибыл в Нэшвилл в 1788 году, и через шесть лет женился на Рэйчел. После бракосочетания супруги Джексон полагали, что заявление о разводе Робардса вступило в законную силу. Однако через какое-то время первый супруг Рэйчел неожиданно вернулся в Нэшвилл, и подал на развод уже во второй раз – только теперь на основании супружеской неверности своей жены. Соответственно, Эндрю Джексона стали обвинять в том, что он соблазнил замужнюю женщину.

В пуританской Америке это могло испортить репутацию любому политику. И противники Джексона уговорили 26-летнего Дикинсона оскорбить Рэйчел Донельсон Робардс, предполагая, что Джексон не выйдет из этой грязной истории живым. Почему? Да потому, что Джексон просто обязан был вызвать Дикинсона на дуэль, а тот по праву считался одним из лучших стрелков в стране.

Есть и другая версия причины этой дуэли. Говорят, что у Джексона была страсть к прекрасным лошадям. И он активно занимался ими, имел свою конюшню и, естественно, участвовал в соревнованиях. У него был свой фаворит по кличке Тракстон. И вот однажды мистер Эрвин и его зять, Чарльз Дикинсон, предложили Джексону пари на две тысячи долларов: чья лошадь окажется быстрее, их Плагбой или его Тракстон? Ставка была принята, но участники пари не смогли договориться об условиях соревнования. Мистер Эрвин предложил какие-то примечания к договору, но Джексон отказался, требуя включения в договор своих условий. Один обвинил другого в создании списка примечаний, отличающихся от того, о чем было договорено предварительно, другой ответил достаточно резко. И якобы именно это привело к вызову на дуэль.

Чарльз Дикинсон был храбр и беззаботен, ибо он по праву считался одним из лучших стрелков в стране. Ссора с таким человеком, как Эндрю Джексон, льстила его гордости. Плюс это не он, а Джексон, не колеблясь, вызвал его, Дикинсона, на дуэль. А уж в результате поединка он не сомневался…

Дуэль состоялась 30 мая 1806 года, на берегу реки Ред-Ри-вер, что в Кентукки. Противники стрелялись на дистанции в двадцать четыре шага. Джексон решил, что для его репутации будет лучше, если он даст возможность своему противнику выстрелить первым. Дикинсон не возражал, выстрелил, и его пуля застряла в полудюйме от сердца Джексона.

Удивленный Дикинсон сделал пару шагов вперед и спросил:

– Боже мой, неужели я промахнулся?

Секунданты вернули его на место. Истекающий кровью Джексон нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Однако он сумел вновь взвести курок и все же произвел свой выстрел.

Мужество, показанное Джексоном в этом случае, может быть предметом восхищения. Есть много храбрых мужчин, которые готовы смотреть опасности прямо в лицо, но немногие сумели бы сохранить твердость руки в момент, когда свинцовый «посыльный смерти» уже пробил грудь, едва не поразив сердце. Джексон понимал, что тяжело ранен, но ни одна мышца у него не дрогнула. Кстати, потом он так ответил одному из своих друзей, выразившему удивление его самообладанием:

– Сэр, я должен был убить его, а ему следовало бы прострелить мне мозг.

Пуля попала Дикинсону в артерию рядом с сердцем, и он умер вечером того же дня.

А вот Эндрю Джексону пришлось носить возле сердца кусок свинца всю оставшуюся жизнь, ибо хирурги так и не смогли извлечь его. Часто испытывая от этого сильные боли, дуэлянт, однако, никогда не сожалел о своем поступке.

– Я в него выстрелил, – говорил он. – И будь моя воля, я бы выстрелил в него вновь…

Но нападки на него и его супругу продолжились – особенно в период предвыборной кампании. Рэйчел скончалась 22 декабря 1828 года – еще до инаугурации Джексона. А вот сам Эндрю Джексон дожил до 1845 года, и сегодня его портрет можно видеть на купюре в двадцать долларов США.

Дуэль как метод политической борьбы

На рассвете 21 сентября 1809 года, на лондонской окраине Путни-Хит сошлись в поединке два джентльмена. Дуэль была в те времена явлением обыденным, почти что заурядным; стрелялись часто и не особенно заботясь о причине. И тем не менее на другой день газеты вышли с кричащими заголовками – уж больно высокие посты занимали вчерашние дуэлянты: Джордж Каннинг был министром иностранных дел Великобритании, а Роберт Стюарт, виконт Каслри и маркиз Лондондерри – военным министром.

Регент принц Уэльский (король Георг III тогда сильно болел и находился в невменяемом состоянии) прислал главе правительства резкое письмо: как же так, два министра – и не сдав печатей своих ведомств… лица, долженствующие показывать пример соблюдения закона – его нарушили… И самым вопиющим образом…

С одной стороны, причиной ссоры послужили из ряда вон выходящие злоупотребления в военном ведомстве и неудачи в боевых действиях против Наполеона, в причастности к которым Каннинг обвинял своего соперника.

С другой стороны, Каслри всегда свысока смотрел на Каннинга, а Каннинг презирал его за поддержку кабинета Генри Эддингтона, бывшего премьер-министром в 1801–1804 годах. Тем не менее им обоим пришлось занять места рядом в кабинете Кавендиш-Бентинка, где с 1807 года Каслри заведовал не только военным министерством, но и делами всех колоний. И именно он «протолкнул» неудачное вторжение в Нидерланды.

В январе 1809 года в Палате общин было выдвинуто обвинение против герцога Йоркского, главнокомандующего британской армией. Его обвиняли в торговле офицерскими должностями и в том, что из-за него корона оказалась причастной к страшной коррупции. Королевский брат подал в отставку. В апреле того же года (в немалой степени усилиями Каннинга) была создана Пятая антифранцузская коалиция. Австрия вступила в войну. В июле под Ваграмом армия эрцгерцога Карла уступила поле боя Наполеону. Чтобы предотвратить крах союза, англичане в августе высадились на острове Вальхерен с намерением захватить Антверпен.

Считается, что Вальхеренская экспедиция не удалась в значительной мере по вине Каслри. При назначении руководителя всей этой операции он, в силу своих аристократических симпатий, остановился на Джоне Питте, 2-м лорде Чатаме. Но это оказался более чем посредственный выбор. По недостатку заботливого отношения к людям вообще лорд небрежно отнесся к санитарным предосторожностям, столь необходимым при высадке на незнакомой местности.

В результате экспедиция, стоившая британской казне 8 миллионов фунтов, привела к катастрофе: 12 000 солдат заразились свирепствовавшей в этой болотистой местности малярией. Из 4000 солдат, потерянных Великобританией, лишь 106 человек погибли в бою, остальные же были кое-как выведены с Вальхерена, и многие из них остались инвалидами на всю жизнь.

Итоги произведенного по этому поводу расследования оказались весьма неблагоприятны для престижа Англии. Последствия этого дела расшатали правительство. Два подлинных вождя его, Каннинг и Каслри, «схлестнулись» не на шутку. Они не просто испытывали друг к другу антипатию, они были различного мнения даже насчет лучшего способа вредить Наполеону. Каннинг, сторонник развертывания военных действий не на побережье Северного моря, а в Испании, не щадил своего коллегу по кабинету ни в речах, ни в письмах.

Джордж Каннинг был представителем либерального крыла партии тори. С уходом Уильяма Питта (младшего) из правительства в 1801 году он стал в решительную оппозицию, доказывая необходимость возвращения Питта к власти. В новом кабинете Питта Каннинг занял должность казначея флота. С образованием в 1806 году кабинета Уильяма Гренвиля Каннинг стал одним из главных деятелей оппозиции, а в следующем (торийском) министерстве Уильяма Кавендиш-Бентинка занял пост министра иностранных дел и начал проводить курс на укрепление связей с сопротивлявшейся Наполеону Испанией.

Каннинг видел основной театр боевых действий на Пиренеях, а вот военный министр Каслри, консервативный политик ирландского происхождения, отстаивал необходимость открытия второго фронта именно в Нидерландах. Союзником Каннинга в этом споре выступил выдающийся полководец Артур Уэллсли, надеявшийся сменить Каслри на посту главы военного ведомства. Противоречия усиливались и парали-зовывали работу правительства.

И вот в сентябре 1809 года дело дошло до дуэли с Каслри на пистолетах, в которой Каннинг был ранен в бедро.

А накануне дуэли он написал следующее завещание:

«Такова есть последняя воля высокопочтенного Джорджа Каннинга из Бромтона, что в графстве Мидлесекском. Я отдаю и отказываю любезнейшей моей супруге, Джоан Каннинг, в полное и неограниченное владение всю свою движимую и недвижимую собственность, какого бы оная ни была рода и качества (разумеется, за уплатою известных моих долгов и за вычетом издержек на погребение). Сим избираю, назначаю и утверждаю ее, вышеназванную супругу мою, и достопочтенного Уильяма Генри Кавендиш-Бентинка, маркиза Тичфильдского (ныне герцога Портлендского), душеприказчиками завещания и опекунами моих детей во все продолжение их малолетства. <…> Во уверение чего я, Джордж Каннинг, у сего подписался и приложил свою печать в 20 день месяца сентября 1809 года».

Кстати, Кавендиш-Бентинк потом объявил, что все состояние министра не превышало 30 000 фунтов (при этом одно только приданое госпожи Каннинг простиралось до 100 000 фунтов). Как видим, женитьба на Джоан Скотт, дочери генерала Джона Скотта, принесла ему состояние. А заодно и родство с герцогами Портлендскими, ибо ее сестра Генриетта была замужем за упомянутым выше Уильямом Генри Кавендиш-Бентинком, маркизом Тичфильдским и герцогом Портлендским.

21 сентября 1809 года Каннинг отделался легким ранением. Гораздо серьезнее оказались нанесенные ему политические раны: он надолго лишился поста. Снова в Парламент его избрали лишь в 1816 году, а в министерство он возвратился еще годом позже.

А все потому, что дуэль вызвала очередной министерский кризис. Главой нового кабинета 4 октября 1809 года стал Спенсер Персиваль, но Каннинга в нем не оказалось. Забегая вперед, скажем, что он станет-таки премьер министром Великобритании в 1827 году, но всего на четыре месяца. Он умрет 8 августа 1827 года, а сменит его на этом посту… Артур Уэллсли, ставший к тому времени герцогом Веллингтоном и победителем Наполеона при Ватерлоо.

Что же касается Каслри, то он на протяжении десяти лет (1812–1822) занимал пост министра иностранных дел. После падения Наполеона именно он представлял Великобританию на Венском конгрессе. Там он выступал за территориальное расширение Пруссии, чтобы противопоставить ее России и Франции. Умер он 12 августа 1822 года.

Русско-французская дуэль в Неаполе

Непосредственно перед войной 1812 года вражда к России, до времени скрывавшаяся в Париже, дала повод к ссоре и поединку между французским и русским посланниками в Неаполе.

Русский посланник князь Сергей Николаевич Долгоруков, работавший до этого в Голландии, заметил на первой дипломатической аудиенции короля Иоахима (наполеоновского маршала Мюрата), что французский и австрийский послы хотят стать впереди него, не соблюдая очереди. И, естественно, он счел долгом отстоять свое право.

В первый день января 1812 года при входе в зал, где надлежало приносить поздравление королю Неаполя с Новым годом, князь Долгоруков, стоявший правее всех прочих дипломатических представителей, уже готов был переступить через порог, когда находившийся левее него французский посланник барон Жозеф-Александр Дюран де Марей кинулся вперед и толкнул его, сказав:

– Ну, уж этого не будет!

Князь Долгоруков, однако, успел удержать француза и первым представился королю, который, заметив шум, обратился к обоим послам со словами:

– Господа! Я не могу приписать этого ничему иному, кроме вашего желания меня видеть, остальное же меня не касается.

И потом он заговорил об извержениях Везувия.

По выходе от короля барон Дюран де Марей принялся доказывать, что он имел право воспользоваться преимуществами французского посла при дворе зятя Наполеона (Мюрат был женат на сестре императора Каролине Бонапарт), но князь Долгоруков поставил ему на вид, что при дворах находятся представители держав, а не члены чьих-то семей. Французский барон, сознавая слабость своих доводов, донес Мюрату, будто бы Долгоруков взялся за шпагу в присутствии Его Величества, и побудил короля Неаполя пожаловаться русскому царю на мнимую дерзость русского посланника. Тогда же барон Дюран де Марей вызвал князя на поединок.

Но к нему вдруг присоединился генерал Реми-Жозеф-Исидор Эксельманс, пользовавшийся неограниченным доверием Мюрата и вызванный в Неаполь для получения звания обер-гофмаршала двора. Этот человек сформулировал свой вызов на дуэль такими словами:

«Как французский генерал и подданный императора Наполеона, я преисполнен понятного негодования. <…> Имею честь немедленно просить у вас удовлетворения за оскорбление, нанесенное моему монарху».

Князь Долгоруков готов был принять вызов обоих французов, но он хотел сначала дождаться замены на посту русского посланника. Но тут состоявший секретарем при посольстве камер-юнкер Константин Бенкендорф (родной брат А.Х. Бенкендорфа, будущего шефа жандармов и начальника Третьего отделения Собственной Е.И.В. канцелярии), поссорясь с тем же Эксельмансом, вызвал его на дуэль, и противники положили решить дело неотлагательно. После этого Сергей Николаевич тоже счел должным немедленно дать удовлетворение своему противнику. Следствием того была одновременная встреча Долгорукова и Бенкендорфа с Дюран де Марейем и Эксельмансом. Она состоялась в семь часов утра в Поццуоли, у храма Святого Сераписа.

Дрались на шпагах. Секундантом русских был единственный русский путешественник, находившийся тогда в Неаполе. Это был Григорий Александрович Строганов. Секундантом французов стал барон де Форбен.

Перед поединком князь Долгоруков сказал барону Дюран де Марейю:

– Еще раз выражаю вам свое личное уважение, напоминая о том, что никакой лично вражды и неприязни к вам не имею.

– Благодарю, князь, – ответил француз. – Лучше приступим к делу…

Князь Долгоруков обнажил клинок, и первый же его выпад пришелся в грудь барона. Григорий Александрович Строганов сразу же вмешался:

– Кровь была, не хватит ли этого?

– Нет, продолжим, – отказался француз.

Шпаги снова скрестились, и вскоре барон Дюран де Марей, отбросив оружие, кинулся в объятия Долгорукова:

– Благодарю за честь! Я удовлетворен. Мы останемся друзьями, не так ли, князь?

Но в это время шел еще и второй поединок: это Бенкендорф с Эксельмансом яростно бились на церковной паперти. Вот там имела место настоящая бойня…

Раненый в плечо, Бенкендорф размахивал клинком, стремясь пронзить француза. Их попытались разнять, но Константин Христофорович нанес два удара подряд – в шею и в район уха. Эксельманс обливался кровью…

В этот момент прискакал генерал Караскоза и заявил от имени Мюрата, что он «не допустит дуэлей в пределах его королевства». Князь Долгоруков засмеялся:

– Какая дуэль? Здесь собрались добрые друзья!

К нему, шатаясь, подошел генерал Эксельманс:

– Князь! Отправляя вам вызов, я совсем упустил из виду, что вы, как официальное лицо, не могли принять его, пока не получите обратно верительные грамоты. Прошу извинить меня за оплошность и забыть о сделанном вызове.

Сергей Николаевич пожал ему руку, но при этом заметил:

– Я всегда к вашим услугам и готов скрестить оружие, когда вам будет угодно.

До начала войны, в которой ему пришлось скрестить оружие с наполеоновским генералом (будущим маршалом Франции), оставалось всего несколько месяцев…

Сэр, я прощаю вас…

Одной из самых известных дуэлей в американской истории считается дуэль, которая произошла в Сент-Луисе между Томасом Хартом Бентоном и Чарльзом Лукасом.

Бентон был одним из выдающихся политических деятелей, сенатором США от штата Миссури с 1821-го по 1851 год, сторонником территориального расширения США на запад. Он родился в 1782 году в небольшом городке Хартс Милл (неподалеку от ныне существующего Хиллсборо), что в штате Северная Каролина. Во время англо-американской войны он был адъютантом Эндрю Джексона. Потом в течение тридцати лет он был сенатором, а с 1849 года какое-то время возглавлял Комитет сената по международным отношениям. Его бюст в настоящее время стоит в галерее Вашингтонского Капитолия.

О втором участнике дуэли, Чарльзе Лукасе, следует рассказать подробнее. Его отец, Джон Лукас, приехал в Сент-Луис в 1805 году по поручению президента Джефферсона – для укрепления правопорядка и законности на вновь присоединенной к США территории. Он был юристом и оставался одним из известных людей Сент-Луиса на протяжении первой половины XIX века. Его сын Чарльз, родившийся в 1792 году, также получил юридическое образование.

Он был адвокатом и законодателем на территории штата Миссури.

Когда они столкнулись с Бентоном на выборах в августе 1817 года, 24-летний Лукас заявил, что Бентон не имеет права избираться. На это Бентон ответил, что когда-то владел рабами и заплатил налоги за них, а еще он назвал Лукаса, согласно одной из версий, «наглым щенком» (insolent puppy). Он, будучи на десять лет старше, якобы сказал судьям:

– Господа, если у вас есть какие-либо вопросы, я готов ответить, но я не собираюсь реагировать на обвинения, сделанные любым щенком, который может оказаться у меня на пути.

Лукас тогда бросил вызов Бентону. Произошло это 11 августа, в вызове было написано:

«Мне сообщили, что вы использовали в отношении меня эпитет «щенок». Раз так, я буду ждать от вас удовлетворение, которое просто обязано последовать от одного джентльмена к другому в случае подобного неуважения».

Этот вызов прибыл после того, как Бентон провел всю ночь в седле в связи со смертью его друга Эдварда Хемпстида. Бентон принял вызов, но заявил, что он хотел бы закончить похороны. По условиям поединка, они должны были встретиться, чтобы стрелять друг в друга с расстояния в тридцать футов (чуть больше девяти метров).

Они сошлись 12 августа 1817 года на «Кровавом острове». Этот остров на реке Миссисипи пользовался тогда большой популярностью у дуэлянтов, и связано это было с тем, что он находился между штатами Миссури и Иллинойс, и никто толком не знал, в чьей юрисдикции он находится, так что судить за убийство, совершенное там, было некому.

Противники, прибыв на остров, направили друг на друга длинные пистолеты и выстрелили. Лукас был ранен в шею, а Бентону пуля задела правое колено. В результате Лукас оказался неспособен продолжать дуэль, и Бентон освободил его от обязательства стрелять еще раз.

Однако уже 23 сентября Бентон призвал Лукаса к поединку-реваншу со следующим примечанием:

«Сэр, когда я освободил вас от вашего обязательства, я уступил чувству великодушия, возникшему в моей груди, а также чувству уважения к суждению других людей. Из разговоров, которые теперь ходят по стране, получается, что вы и некоторые ваши друзья связывают мое поведение с совсем другими побуждениями. Моя цель состоит в том, чтобы покончить с этой клеветой. <…> Полковник Лаулесс получит от вас ваши условия, и я ожидаю, что выбранное вами расстояние не превысит девять футов».

Лукас получил это письмо 26 сентября, и было решено провести повторный поединок 27 сентября 1817 года на том же печально известном острове. Оба, как и в прошлый раз, выстрелили практически одновременно. Лукас промахнулся, а выстрел Бентона оказался смертельным.

Чарльз Лукас умер в течение часа. Перед этим будущий сенатор протянул ему руку, и он прошептал холодеющими губами:

– Я могу вас простить… Сэр, я прощаю вас…

И что удивительно, секундантом Лукаса в обоих поединках был некий Джошуа Бартон, и он тоже вскоре погиб в поединке на этом же острове.

А потом дуэли в Сент-Луисе закончились, и произошло это, когда власти приняли решение любого дуэлянта или секунданта лишать права участвовать в какой-либо коммерческой деятельности на территории города. Как видим, деньги тут оказались сильнее бретерского гонора.

Случайный выстрел

Дэвид Бродерик из Калифорнии прославился тем, что стал единственным действующим сенатором, убитым на дуэли.

Демократ Бродерик был заметной фигурой на калифорнийском политическом горизонте: большого роста, прямолинейный, неподкупный, преданный людям, которым приходилось зарабатывать себе на жизнь, со «ртом, полным крепких белых зубов, с серьезной внешностью и пристальным взглядом серо-стальных глаз». Происхождение у него было весьма скромным: сын гранильщика камней на строительство Капитолия в Вашингтоне, он начал трудовой путь гранильщиком в Нью-Йорке. Еще мальчишкой он завоевал главенство среди ровесников с Кристофер-Стрит, потом стал начальником добровольной пожарной команды и, наконец, владельцем процветающего салуна.

Ему было двадцать девять лет, когда в 1849 году он отправился в Калифорнию с твердым намерением вернуться на Восток в качестве сенатора от Калифорнии. В Сан-Франциско Дэвид Бродерик, работая в пробирной палате, понял необходимость введения в качестве средства обмена монеты вместо золотого песка и начал выпускать золотые кругляши достоинством в пять и десять долларов. Его литейная фабрика превратилась в неофициальный монетный двор. Обеспечив себя таким образом, он снова вернулся к своей «первой и единственной любви» (он никогда не был женат) – к политике.

Он быстро поднимался по политической лестнице: сначала делегат конституционного конвента, затем сенатор штата, заместитель губернатора…

Мало кто относился к Бродерику равнодушно. Для друзей он был государственным деятелем, проделывающим сотни миль по горным приискам и заселенным фермерами долинам, произнося речи, завоевывая друзей и сторонников среди простого народа. А вот представители так называемых хороших семей порой называли его «чурбаном» и относились к нему с презрением, замечая за ним лишь отсутствие такта.

Когда законодатели Калифорнии собрались в январе 1857 года для избрания двух сенаторов Соединенных Штатов, они в большинстве своем были демократами и видели в Бродерике лидера. Бродерик сам предложил свою кандидатуру на пост сенатора, а затем настоял на переизбрании Уильяма Гвина. Это было роковой ошибкой: Гвин являлся сторонником рабства и стремился к расколу Калифорнии.

На калифорнийских выборах в 1859 году антагонизм между фракциями Гвина и Бродерика усилился. Во время кампании председатель Калифорнийского Верховного суда и союзник сенатора Гвина Дэвид Терри выступил с осуждением Бродерика, заявив, что тот – не истинный демократ. По мнению Терри, Бродерик пошел «не за тем Дугласом». А тот действительно оставил лидера Демократической партии Стивена Дугласа, отдав предпочтение лидеру «чернокожих республиканцев» Фредерику Дугласу.

Терри объявил на собрании демократов:

– Дуглас, за которого так распинается Бродерик, это вовсе не Стивен Дуглас – государственный деятель, а Фредерик Дуглас – мулат.

Слова эти были произнесены и восприняты как преднамеренное оскорбление.

Бродерик в ответ гневно заявил, что Терри – бесчестный судья и «жалкий негодяй». Завтракая в гостинице «Интернэшнл», он сказал сидевшим с ним за столом друзьям, что ранее считал Терри порядочным человеком, но теперь больше так не считает. Это замечание было услышано Перли, одним из приспешников Терри, сидевшим за соседним столиком.

За эти слова Терри вызвал Бродерика на дуэль, но последний отклонил вызов, заявив при ЭТОМ:

– Перли подослан махинаторами, которые стремятся избавиться от меня.

И все же им пришлось драться. Они встретились рано утром 13 сентября 1859 года у озера Лейк-Мерсед, что к югу от Сан-Франциско.

Бродерик был хорошим стрелком. Терри же больше привык действовать охотничьим ножом. Однако последний получил доступ к пистолетам, предназначавшимся для этой дуэли, и обнаружил, что у одного из них необычайно легкий спусковой крючок – «настолько легкий, что пистолет стрелял от легкого толчка или даже простого взмаха, без всякого нажима».

Конец недели Бродерик провел за приведением в порядок своих политических и личных дел, а в понедельник вечером поехал в «Лейк-Хаус» – постоялый двор на Миссионерской дороге, в двух милях от берега. Там он провел бессонную ночь, поднялся на рассвете и поехал к песчаным дюнам, где его дожидались секунданты. Выбор оружия достался Терри.

Пистолеты были заряжены, противники встали спиной друг к другу и сделали по десять шагов. Один из секундантов спросил:

– Джентльмены готовы?

Дуэлянты подняли оружие, и тут пистолет Бродерика случайно выстрелил. То есть он разрядился без нажатия на спусковой крючок. Раздался выстрел, и пуля вонзилась в землю. А что же Дэвид Терри? Он, как ни в чем не бывало, тщательно прицелился и хладнокровно прострелил Бродерику правую сторону груди.

Дэвид Бродерик получил тяжелейшее ранение и умер спустя три дня, 16 сентября 1859 года. Перед смертью он успел сказать:

– Меня убили за то, что я был против распространения рабства…

После смерти на сенатора водрузили корону великомученика. Когда Сан-Франциско узнал, что Бродерик мертв, город погрузился в траур. Учреждения и деловые конторы закрылись, вывесив черные флаги на дверях, тридцать тысяч человек собрались на площади, где на катафалке покоилось тело Бродерика.

Это событие ускорило приближение Гражданской войны. Это и понятно, ведь Терри был техасцем и среди своих предков имел южных рабовладельцев, а Бродерик был северянином и сторонником свободного труда.

Однако Дэвида Терри оправдали в суде, и он ушел служить к конфедератам. Спустя много лет, 14 августа 1889 года, его тоже застрелили, когда он пригрозил убить председателя Верховного суда Стивена Филда. Сделал это телохранитель Филда Дэвид Нигл, и суд потом признал, что он действовал в рамках своих служебных полномочий.

Дуэль министра-президента и ее последствия

25 сентября 1897 года дрался на дуэли с оскорбившим его депутатом Карлом Вольфом Казимир Феликс фон Бадени, австро-венгерский государственный деятель, министр-президент Цислейтании – части Австро-Венгерской монархии, включавшей в себя Австрию, Чехию, Моравию, Силезию, Галицию, Истрию, Буковину, Далмацию и ряд других областей.

Карл Вольф, похороненный сейчас на Центральном кладбище Вены, на пике своей политической карьеры был лидером-основателем Немецкой радикальной партии, то есть это был активный борец за права «немецкого народа» Австрии.

Это был человек находчивый и остроумный, подвижный, несмотря на хромоту, и очень уверенный в себе. Он любил украшать свои выступления цитатами из классических авторов, прекрасно чувствуя себя как перед студенческой, так и перед рабочей аудиторией.

Жизнь Вольфа протекала по большей части в регионах со смешанным населением или немецкими «языковыми островками». Он родился в 1862 году в Северной Богемии, в семье директора гимназии, изучал философию в Праге. В те годы национальные конфликты вспыхивали в основном в студенческой среде, и старинный Пражский университет был совершенно расколот. В 1884 году в полицию поступило заявление на Вольфа об оскорблении Его Величества, и он, спасаясь от суда, бросил учебу и сбежал в Лейпциг. Там он стал журналистом, призывая немцев «защищаться от наглости чехов», обороняться «против словенцев и фанатичных невежд», вести энергичную национальную самозащиту и т. п.

В 1889 году он приехал в Вену и стал работать редактором новой газеты «Ostdeutsche Rundschau» (Восточнонемецкое обозрение). Газета эта была чистой провокацией, ибо само ее название превращало Австрию в «Восточную марку», а вместо двуглавого орла в шапке газеты красовался одноглавый орел, и его следовало понимать как орла германского. В Вене Вольф быстро приобрел известность как публицист, но прежде всего как прирожденный оратор.

Политический кризис 1897 года, разразившийся вследствие политики кабинета графа Казимира Феликса фон Бадени, сделал Вольфа героем немецких националистов. А началось все с законопроекта об официальных языках, предложенного Бадени: согласно ему, все чиновники в Богемии через четыре года были обязаны представить документ о своей двуязычности – даже в чисто немецких областях. В Северной Богемии это означало бы увольнение большинства немецких чиновников: из них лишь единицы говорили по-чешски, а двуязычными были как раз чехи.

Волнения в Цислейтании продолжались несколько месяцев. Настрой протестовавших становился все более радикальным, причем даже у обычно умеренных христианских социалистов и социал-демократов. Правительство не справлялось с беспорядками, которые вспыхнули в Северной Богемии, а затем, перекинувшись на Прагу и Вену, переросли в настоящую революцию немецких националистов против многонационального государства Габсбургов. Короче говоря, в Богемии пришлось ввести чрезвычайное положение.

Бадени был государственным деятелем польского происхождения, и Вольф на всех углах кричал о диктатуре «польского» правительства. Его главный лозунг звучал так: «Немецким областям – немецких чиновников». И вскоре ситуация стала угрожающей, когда Вольф с его немногочисленной, но очень скандальной фракцией парализовал работу парламента. Он не скрывал своей цели – свержение правительства Бадени.

В ответ от графа Бадени прозвучала заносчивая фраза, что он не ответственен перед палатой депутатов и не обязан давать отчет о своей деятельности никому, кроме императора. Естественно, такие слова министра-президента вызвали в парламенте негодование, и не только среди оппозиции, но и среди поддерживавших правительство партий.

Вольф метил лично в графа Бадени. По свидетельству очевидца, «он вышагивал, прихрамывая, вдоль скамьи, где сидели министры, и таращился на него наглейшим образом, шипел в его сторону оскорбления и издевательски смеялся ему в лицо».

Министр-президент сначала старался быть хладнокровным, отворачиваясь в противоположную от Вольфа сторону, но потом он вышел из зала. Возвратился обратно он бледный от внутреннего волнения, которое обнаруживалось в его неспокойных движениях.

Граф Бадени попался в ловушку и вызвал депутата Вольфа на дуэль. Это известие поразило всех, а Вольф немедленно принял вызов, поставив тем самым министра-президента в дурацкое положение, чего, собственно, он и добивался.

Дуэль, с точки зрения закона, была преступлением, хотя ее и предписывал кодекс чести. Явившись на дуэль, министр-президент подписал бы себе смертный приговор в политике. Понимая это, граф Бадени подал императору прошение об отставке, однако Франц-Иосиф отказался ее принять и оставил его на посту.

В результате между министром-президентом и главным радикалом парламента состоялась дуэль на пистолетах. С каждой стороны – по три выстрела. Победителем вышел, как и ожидалось, известный дуэлянт Карл Вольф, ранивший графа Бадени в правое плечо и заставивший его поневоле учиться управлению левой рукой.

Поединок этот стал международной сенсацией, сильно навредив репутации монархии. А Вольф мгновенно сделался знаменитостью. При этом развязка дуэли привлекла личные симпатии многих на сторону графа Бадени. Однако после этого беспорядки и протесты против закона о языках продолжились. Карла Вольфа, как самого радикального, арестовали за насильственные действия и препроводили в тюрьму окружного суда, что стало причиной новых митингов. На улицах студенты братались с рабочими во имя общей борьбы с «польским» министром-президентом.

Вольфу и его сторонникам только того и нужно было, и они, не давая спокойно жить министерству графа Бадени, употребляли без разбора все доступные им средства, чтобы добиться падения кабинета, ненавистного австрийским немцам.

И кончилось все тем, что правительство Бадени сдалось и ушло в отставку. Престарелый и утомленный император Франц-Иосиф оказался не бойцом, и постановление о языках, вызвавшее такую волну возмущения, отменили. Но спокойствие так и не наступило. Теперь вместо немцев в оппозицию ушли обозленные чехи. И их конфликт с немцами в Богемии стал неразрешимым.

В Праге было введено чрезвычайное положение. На протяжении 1897–1900 годов сменилось шесть глав правительства. Деятельность парламента оказалась заблокирована. Попытки достижения компромисса с чехами продолжались и в дальнейшем, однако конфликт так и не был преодолен вплоть до распада Австро-Венгрии в 1918 году. Но Казимир Феликс фон Бадени до этого не дожил: он умер 9 июля 1909 года в Галиции, в возрасте шестидесяти двух лет.

Дуэль председателя государственной думы Гучкова и депутата графа Уварова

В середине ноября 1909 года имела место нашумевшая в столице «политическая дуэль». На поединок вышли два «думца» – председатель Государственной думы А.И. Гучков и депутат граф А.А. Уваров. Стрелялись они исключительно из-за политики.

Александр Иванович Гучков был личностью весьма примечательной. В 1905 году, после возвращения в Россию, он, придерживаясь либерально-консервативных взглядов, активно участвовал в земских и городских съездах. Он призывал к созыву земского собора с тем, чтобы император выступил на нем с программой реформ. Он поддержал Манифест 17 октября 1905 года и заявил:

– Мы, конституционалисты, не видим в установлении у нас конституционной монархии какого-либо умаления царской власти. Наоборот, в обновленных государственных формах мы видим приобщение этой власти к новому блеску, раскрытие для нее славного будущего.

В октябре 1905 года С.Ю. Витте предложил Гучкову пост министра торговли и промышленности, но тот, как и ряд других общественных деятелей, отказался от вхождения в правительство, министерство внутренних дел в котором возглавил убежденный консерватор П.Н. Дурново.

Осенью 1905 года Гучков стал одним из основателей либерально-консервативной партии «Союз 17 октября» (он ее возглавил в качестве председателя ЦК 29 октября 1906 года).

Он был сторонником правительства П.А. Столыпина, которого считал сильным государственным лидером, способным проводить реформы и обеспечивать порядок. Он активно выступал за решительную борьбу с революцией, в том числе с помощью военно-полевых судов. Вскоре он стал членом Третьей Государственной думы от города Москвы.

Его думская деятельность вызывала его на постоянные конфликты с другими депутатами. Он неоднократно дрался на дуэлях и заслужил репутацию бретера.

В частности, еще в 1899 году он вызвал на дуэль инженера, работавшего на строительстве КВЖД. После отказа последнего принять вызов он ударил его по лицу.

А в 1908 году он вызвал на дуэль лидера кадетской партии П.Н. Милюкова, заявившего в Думе, что Гучков по одному из обсуждавшихся вопросов «говорил неправду». Милюков вызов принял, но тогда пятидневные переговоры секундантов закончились примирением сторон.

И вот теперь он оскорбил графа Уварова, после чего тот вызвал его на дуэль.

Граф Алексей Алексеевич Уваров был членом Третьей Государственной думы от Саратовской губернии. Он был сыном графа Алексея Сергеевича Уварова и княжны Прасковьи Сергеевны Щербатовой. В 1883 году он окончил юридический факультет Московского университета, потом служил чиновником по особым поручениям при Варшавском генерал-губернаторе. В 1890 году он вышел в отставку и поселился в своем имении в Саратовской губернии, где посвятил себя ведению хозяйства и общественной деятельности. В 1900 году он был награжден орденом Почетного Легиона. В Госдуме он входил во фракцию октябристов.

Граф Уваров считался недругом и политическим соперником Гучкова. И вот 17 ноября 1909 года между ними состоялась дуэль. Причиной дуэли стала публикация в газете «Россия», где граф Уваров достаточно вольно пересказал свою беседу с премьер-министром П.А. Столыпиным. 23 октября в присутствии свидетелей Гучков заявил Уварову, ссылаясь на поручение Столыпина, а также от себя лично, что публикация Уварова в газете «Россия» – «грубая и тенденциозная ложь», которая порочит честь премьера. Затем, спустя два

дня, Гучков повторил сказанное письменно – в письме Уварову. Причем Гучков обвинил Уварова не просто в искажении слов Столыпина, а в преднамеренной лжи.

«Уже не раз за то время, как я имею возможность наблюдать за вашей деятельностью в Государственной думе, – утверждал Гучков, – я бывал свидетелем вашего беззастенчивого обращения с истиной: фабриковать и пускать в обращение лживые известия, рассчитанные на сенсацию, на то, чтобы посеять взаимное недоверие, раздор, тревогу и вместе с тем поднять шум вокруг своего имени, сделалось почти вашей специальностью».

На это письмо ответа не последовало, и тогда Гучков отправил графу Уварову второе письмо, прямо намекая ему о «долге». Дело явно клонилось к дуэли. 8 ноября начались переговоры сторон, однако Гучков категорически отказался писать опровержение. Теперь поединок был уже делом решенным. Именно на таком исходе настаивал Гучков, известный «флибустьерскими» чертами характера и приверженностью к дуэлям.

Поскольку оскорбленной стороной посчитали Уварова, то ему предоставили право предъявлять свои условия. И он выдвинул такие: стреляться с двадцати пяти шагов, дуэль прекращается после обмена выстрелами – по одному с каждой стороны.

Дуэль назначили на 17 ноября. Подготовку к дуэли не удалось сохранить в тайне, и секунданту Гучкова, отставному гвардейскому полковнику П.Н. Крупенскому, с трудом удалось уйти от преследований журналистов. Как говорили потом, слухи о дуэли пошли по Думе будто бы от Уварова, проговорившегося где-то не только относительно даты, но и о конкретном часе поединка.

Оторвавшись от преследователей, П.Н. Крупенский в условленном месте на Шпалерной улице посадил в свой автомобиль Гучкова, и они отправились к месту поединка. Второй секундант Гучкова, барон А.Ф. Мейендорф, к месту дуэли ехал на трамвае, а потом добирался пешком. Граф Уваров также принял меры предосторожности. Сутра он отправился на своем «моторе» на выставку в Академию художеств, а потом незаметно покинул ее и на поджидавшем такси поехал на дуэль.

Местом поединка стала большая равнина на берегу Финского залива за Старой Деревней, по дороге в Лахту. По уговору дуэлянты остались в сюртуках, вытащили из карманов все твердые вещи – кошельки, бумажники и даже записные книжки. Первым, на счет «раз», должен был стрелять Уваров, вторым, на счет «два», – Гучков. Однако Уваров почему-то не выстрелил на счет «раз». А на счет «два» грянул выстрел Гучкова, и только после этого стрелял Уваров, причем в воздух, так что его пуля пролетела высоко над головой его противника.

Гучков, искусный стрелок, не промахнулся: Уваров был ранен в правое плечо. К счастью, не очень опасно: пуля прошла навылет. Доктор хотел тут же сделать перевязку, но Уваров отказался, заявив, что пока не нуждается в медицинской помощи. Вскоре дуэлянты отправились в город. Секунданты отметили, что после обмена выстрелами противники не только не пожали друг другу руки, но даже не обменялись поклонами.

На следующий день о дуэли между Гучковым и Уваровым судачил весь светский Петербург. Вскоре промелькнула информация, что судебные власти решили привлечь к ответственности всех участников дуэли. Полиция искала ее место, но из-за сильного снегопада, скрывшего все следы, обнаружить ничего не удалось. Тем не менее, расследование отдали в руки не городской, а уездной полиции.

После этого граф Уваров вышел из состава фракции октябристов. Гучков же был приговорен к заключению в Петропавловскую крепость на четыре недели. В начале июня 1910 года газеты сообщали об отказе Гучкова от должности председателя Госдумы и сложении с него полномочий.

Он демонстративно подчеркивал, что не считает для себя возможным уходить от ответственности, поскольку закон должен быть одинаков для всех, а он, как бывший председатель Думы, всегда проводил идею о верховенстве закона. Естественно, что в тюрьме к Гучкову применялся самый мягкий режим, да и четыре недели ему отсидеть не довелось: по Высочайшему повелению срок заключения сократили до одной недели…

Но и после этого Александр Иванович не изменился. Уже в 1912 году он дрался на дуэли с подполковником С.Н. Мясоедовым, которого он обвинил в участии в создании в армии системы политического сыска. Мясоедов стрелял первым и промахнулся; Гучков сразу же после этого выстрелил в воздух. После дуэли Мясоедов был вынужден покинуть армию. В 1915 году он был признан виновным в шпионаже. Мясоедов пытался осколками пенсне перерезать себе вены: его спасли и повесили (согласно мнению большинства современных историков, «Дело подполковника Мясоедова» было сфабриковано, и был казнен невиновный).

Дуэль накануне президентских выборов

В 1952 году в Чили состоялась дуэль, в которой участвовали будущий президент страны Сальвадор Альенде и его коллега Рауль Реттиг, который позднее стал главой комиссии по расследованию нарушений прав человека в годы военной хунты генерала Пиночета.

Конфликт между ними произошел не на каком-нибудь светском рауте или вечеринке, а в сенате, во время острой политической дискуссии. Реттиг выступал от правящей радикальной партии, Альенде – от оппозиционной социалистической. Оба входили в число лучших ораторов страны и умели весьма убедительно отстаивать интересы своих единомышленников. Но до того момента политические разногласия не сказывались на их дружеских отношениях. Что же произошло в августе 1952 года? Все началось с того, что Альенде сделал ряд язвительных замечаний по ходу выступления Реттига. Последний не менее резко ответил своему оппоненту. Выдержка изменила обоим, они явно поддались эмоциям. Последовала словесная перепалка, и она завершилась взаимным вызовом на дуэль на глазах изумленных сенаторов и журналистов. После этого оба политика стремительно покинули зал заседаний, а многие из присутствовавших даже толком не поняли, что произошло.

Председатель сената Фернандо Алессандри попытался остудить пыл будущих дуэлянтов и примирить их, но у него ничего не получилось. Тогда президент Чили Габриэль Гонсалес Видела отдал распоряжение во что бы то ни стало предотвратить поединок. Стражи порядка установили усиленное дежурство у домов Альенде и Реттига, а также у домов их друзей. Но оба сенатора перехитрили полицейских и скрылись. Альенде пригласил в секунданты двух друзей-депутатов, Реттиг – двух близких ему сенаторов. Их имена держались в строжайшей тайне, равно как и место проведения поединка – небольшое имение Макуль Альто в предместье Сантьяго.

К тому времени дуэли в Чили были давно запрещены, однако иногда они все же случались среди представителей высших кругов общества. Существовал даже «Кодекс чести», подробно регламентировавший правила поединков.

Соперники договорились сделать по одному выстрелу. По первому хлопку в ладоши, сделанному секундантами, они стали расходиться, по второму – остановились и повернулись лицом друг к другу, по третьему – вскинули пистолеты, по четвертому – выстрелили. Пули пролетели мимо, и никто не пострадал. То ли оба промахнулись, будучи неопытными стрелками, то ли в последний момент каждый одумался – это так и осталось загадкой. Но потом, когда Реттига спросили, неужели они думали тогда стреляться насмерть, он ответил так: «Мы оба были настроены решительно».

Через полтора месяца Альенде и Реттиг были приглашены в дом общих друзей. Обоих заранее предупредили, кто будет присутствовать на вечеринке, но оба пришли, при встрече тепло поздоровались, как будто бы их отношения не были ничем омрачены. Прежняя дружба восстановилась.

Следует добавить, что в 1952 году Сальвадор Альенде баллотировался на пост президента Чили. Тогда левые силы (социалисты и коммунисты) впервые выдвинули его кандидатуру. В рядах коммунистов дуэль вызвала настоящую панику, ведь поддержанный ими кандидат в президенты рисковал своей жизнью за месяц до выборов. А если бы жертвой дуэли стал Реттиг? За этим неминуемо последовал бы арест Альенде. Кстати, выборы 1952 года Альенде проиграл, а победу он одержал в 1970 году. Когда Альенде стал президентом, он назначил Реттига послом в Бразилии.

А 11 сентября 1973 года чилийская армия совершила один из самых жестоких в Латинской Америке военных переворотов. Во время штурма президентского дворца Альенде погиб. По одной версии, он был расстрелян нападавшими. По другой версии, он покончил жизнь самоубийством, застрелившись из автомата Калашникова. В знак протеста Рауль Реттиг отказался от посольской должности, осудив хунту генерала Пиночета. Он пережил своего друга на 27 лет и умер в мае 2000 года, в возрасте 90 лет.

Глава третья

Генеральские дуэли

Дуэль на берегу Нила

Когда Наполеон Бонапарт бросил остатки своей армии в Египте, он забрал с собой всех своих самых близких сподвижников, но Андош Жюно остался в Суэце, и дело тут заключалось лишь в том, что искренне преданный ему генерал в этот момент лечился от раны, полученной в ходе дуэли с Франсуа Ланюссом – генералом, позволившим себе дурно отозваться о его кумире.

Жюно, прозванный в армии «Бурей», и Ланюсс давно ненавидели друг друга. Всем было известно, что генерал Клебер не любил генерала Бонапарта и выносил его превосходство с некоторым нетерпением. Ланюсс же был приверженцем генерала Клебера, считал Бонапарта выскочкой и вообще был плохого мнения о корсиканцах.

Лора д’Абрантес, жена генерала Жюно, в своих «Мемуарах» свидетельствует:

«Жюно пересказали однажды такие ужасные и даже страшные для благосостояния армии слова Ланюсса, что с этой минуты благоприятное предубеждение, которое внушал ему Ланюсс своей храбростью, исчезло в нем совершенно. «Я стал ненавидеть его», – говорил мне Жюно, рассказывая об их распрях».

Между ними еще сохранилась видимость дружбы, но сердца их были далеки одно от другого. Мюрат хотел помирить генералов и пригласил их к себе на обед вместе с Ланном, Бессьером и Лавалеттом – адъютантом главнокомандующего. Обед прошел тихо и мирно, затем сели играть в карты.

Разговор шел о положении в армии. Ланюсс начал в насмешливой форме высказываться на эту тему, не чураясь и совсем неприличных выражений. Игра шла своим чередом, и Ланюсс вдруг попросил у Жюно взаймы десять луидоров. Жюно сухо отказал, сказав, что у него нет денег. При этом перед ним лежала груда золотых монет.

– Как должен я понимать ответ твой, Жюно? – удивился Ланюсс.

– Как тебе угодно.

– Я спрашиваю, дашь ли ты мне взаймы десять луидоров из тех денег, которые лежат перед тобой?

– А я отвечаю, что деньги лежат передо мной, но не для такого изменника, как ты.

– И ты можешь повторить это?!

Разгорелась ссора. Дуэли, несмотря на строжайший запрет Наполеона, избежать было уже невозможно.

– Послушай, Ланюсс, – сказал Жюно тихим голосом, который странно противоречил его гневу. – Мы должны драться, и один из нас останется на месте. Я ненавижу тебя, потому что ты ненавидишь человека, которого я люблю, которым восхищаюсь. Нам надобно драться и сейчас же. И я клянусь, что не лягу сегодня вечером, покуда не покончу с этим делом.

Было уже десять часов вечера, насупала темная ночь. У Мюрата был большой сад, простиравшийся до самого Нила. Чтобы драться сейчас же, необходимы были факелы.

Секундантами стали Мюрат, Ланн и Бессьер – будущие маршалы империи. Сначала Ланюсс, как оскорбленный, выбрал пистолеты. Все страшно удивились такому выбору, ибо Жюно считался одним из лучших стрелков из пистолета не только во Франции, но и в Европе.

По свидетельствам его жены, «в двадцати пяти шагах он попадал в туз, и всегда пополам разрезал пулю, целясь в острие шпаги».

Но Жюно оборвал Ланюсса на полуслове:

– Я не стану стреляться с тобой на пистолетах… Ты не умеешь стрелять. Тебе не попасть и в открытые ворота… Бой должен быть равен. У нас есть сабли: пойдем!

Бессьер пытался отговорить Жюно, ведь все знали, что Ланюсс силен в фехтовании, но Жюно оставался непреклонным. Он сбросил с себя мундир и обнажил саблю. Ланюсс сделал то же самое.

Дуэль состоялась на самом берегу Нила. Жюно хорошо владел шпагой, сабля тоже отнюдь не выпадала из его рук. Сначала, улучив момент, Жюно нанес удачный удар, и Ланюсса спас от смерти лишь пышный плюмаж шляпы. Затем уже Ланюсс, воспользовавшись движением Жюно, которое открыло его, нанес удар противнику в живот.

Рана была так велика, что простиралась более чем на восемь дюймов в длину. Она была очень серьезной, особенно в таком жарком климате, где более всего следовало опасаться воспаления внутренних органов.

Когда Наполеон узнал о дуэли, он пришел в бешенство:

– Им что, не хватило арабов, мамелюков и чумы?

Он даже хотел арестовать Жюно, но когда ему доложили о причинах дуэли, растрогался:

– Мой бедный Жюно, сражался за меня! Но, глупец, почему он не дрался на пистолетах?

Покидая Египет, Наполеон написал Жюно, находившемуся в Суэце, очень теплое письмо, в котором объяснял, почему он не может взять его с собой.

Вот ЭТО ПИСЬМО:

«Оставляю Египет, мой милый Жюно. Ты далеко от того места, где я сажусь на корабль, и потому не могу взять тебя с собой. Но я отдаю Клеберу приказ отправить тебя в течение октября. Где бы ни был я, в каком бы положении ни находился, будь уверен, что я никогда не перестану положительно доказывать тебе мою нежную дружбу. Приветствие и дружба».

Это доброе письмо было написано рукой секретаря Бурьенна, и только последние слова «приветствие и дружба» – рукой самого Наполеона.

Уезжая, командующим армией Наполеон оставил генерала Жана-Батиста Клебера, которого в войсках не особенно жаловали. Офицеры и солдаты были подавлены случившимся. Настроение Жюно было не из лучших. Все мысли и так вертелись, особенно после уничтожения французского флота при Абукире, вокруг одного: как вернуться на родину, и удастся ли вернуться вообще? Теперь после отъезда Бонапарта Жюно совсем пал духом. В войсках крепло мнение, что покорение Египта – безумное предприятие, от которого надо как можно скорее отказаться.

Но Египет – страна здоровая, и раны там исцеляются очень скоро. В результате в начале января 1800 года более или менее оправившийся от раны Жюно вместе со своим адъютантом капитаном Лаллеманом отправился во Францию. По дороге он попал в плен к англичанам, господствовавшим в Средиземном море, и не смог принять участия ни в государственном перевороте, устроенном Наполеоном, ни в знаменитом сражении при Маренго. Впрочем, сражений в его короткой жизни будет еще очень много: он станет генерал-полковником гусар и герцогом д’Абрантес. А вот Ланюссу суждено было погибнуть там же, в Египте, 21 марта 1801 года.

Дуэль длиной в девятнадцать лет

Великая французская революция до такой степени увлекла всех, что эксцентрические дуэли на некоторое время прекратились. Но потом они вновь возобновились во времена империи.

Из множества «наполеоновских» дуэлей явно выделяется одна, интересная хотя бы тем, что она закончилась лишь 1813 году, продолжаясь девятнадцать (!) лет.

Франсуа-Луи Фурнье-Сарловез был очень импульсивным человеком, и он прибегал к шпаге при каждом удобном случае. Не останавливало его и то, что дуэли во Франции находились под запретом. Он родился в 1773 году в Сарла (отсюда, кстати, происходило его прозвище «Сарловез») в семье простого трактирщика. В 1791 году он приехал в Париж и уже со следующего года начал военную службу в чине младшего лейтенанта 9-го драгунского полка. Потом он перешел в гусары и стал, вероятно, самым непослушным и непредсказуемым офицером, когда-либо служившим во французской армии. Дисциплина с ее правилами и распорядком, казалось, была проклятием для него, и он считал ее требования совершенно ненужными. Плюс он виртуозно владел оружием и стал известным дуэлянтом, которого все боялись.

Фурнье, вероятно, приходил в еще больший восторг от своих кровавых «забав», потому что знал, что Наполеон строго осуждал дуэли и сурово наказывал и понижал тех, кто попадался во время поединка. Французский император считал, что «никто не имеет права рисковать своей жизнью ссоры ради, так как жизнь каждого гражданина принадлежит отечеству».

Фурнье обладал прекрасной фигурой, примерно 180 см роста (по тем временам это был рост гренадера), хорошо сложенной верхней частью тела, стройной талией и хорошо сформированными мускулистыми ногами. Его волосы были черными, как уголь, короткими и волнистыми. А глаза у него были ярко-синими, так что совсем неудивительно, что женщины обожали его.

В 1794 году Фурнье был гусарским капитаном, и он без всякого повода вызвал в Страсбурге на дуэль молодого человека по имени Блюмма. Конечно же, он одержал победу. При этом ловкость Фурнье была столь велика, что на это дело смотрели почти как на убийство. В день похорон Блюмма у генерала Моро был запланирован бал, и Фурнье попытался попасть туда, но его остановил полковник Пьер-Антуан Дюпон, который сообщил молодому человеку, что его присутствие на балу нежелательно.

Разумеется, последствием этого был вызов Дюпону, который с радостью его принял в надежде усмирить, наконец, дерзость закоренелого дуэлянта.

В ходе дуэли Фурнье был ранен, но не смертельно, и он тут же предложил реванш.

– Первый удар будет ваш, – в запале закричал он.

– Так вы хотите продолжать? – удивился Дюпон.

– Да, и надеюсь, что не заставлю себя долго ждать.

Месяц спустя пришла очередь Дюпона быть раненым. Фурнье предлагал пистолеты, но Дюпон отказался принять оружие, которое давало бы все преимущества его противнику. Отметим, что Фурнье с таким совершенством стрелял из пистолета, что часто, когда солдаты его полка проезжали верхом с трубками во рту, он пулей выбивал им трубки. С другой стороны, оба противника до такой степени искусно владели шпагой, что нельзя было предвидеть конца их борьбе, но они решили продолжать поединки до тех пор, пока один из них не признает себя побежденным.

Третья дуэль закончилась ранениями с обеих сторон.

В дальнейшем, чтобы определить порядок в своих битвах, они назначили следующие условия. Во-первых, где бы только они ни находились, в расстоянии тридцати лье (примерно 133 км) один от другого, каждый из них должен был проехать полдороги, навстречу друг к другу, чтобы сойтись со шпагой в руке. Во-вторых, если одна из двух договаривающихся сторон будет в тот момент задержана исполнением служебных обязанностей, то тот, который окажется свободен, обязан будет проехать все расстояние, чтобы дуэль все же состоялась.

В результате на протяжении девятнадцати лет эти двое сходились еще много-много раз. Об их поединках ходили легенды. При этом оба офицера считали друг друга заклятыми врагами, но они регулярно переписывались и даже иногда обедали вместе после очередной схватки.

Одновременно с этим они отважно воевали, и оба стали наполеоновскими генералами. Но при этом Фурнье постоянно оказывался замешанным в скандалах. Он имел привычку быть дерзким и грубым даже в присутствии императора и за это не раз бывал арестован, а один раз даже брошен в тюрьму Тампль.

А Дюпон «отличился» тем, что его армия капитулировала в Испании после сражения при Байлене, и взбешенный Наполеон лишил его наград и званий. Ав 1813 году уставший от всего этого и собиравшийся жениться Дюпон предложил своему противнику раз и навсегда покончить с придуманным ими безумством. И он предложил выбрать, вопреки договору, в качестве оружия пистолеты. Фурнье, естественно, согласился. Дуэлянты встретились в лесу, разошлись и спрятались за стволами деревьев. И тут Дюпон пошел на хитрость: он повесил свой камзол на ветку, и Фурнье разрядил в него оба пистолета. После этого вышедший из-за его спины противник сказал, что оставляет за собой право при следующей встрече дважды выстрелить первым.

Больше они не встречались.

Кстати, эта удивительная история легла в основу повести Джозефа Конрада «Дуэль», по мотивам которой Ридли Скотт в 1977 году снял один из своих первых фильмов «Дуэлянты». В этом фильме Дюпон был моделью для Армана д’Юбера, которого сыграл актер Кейт Кэррадайн. А его противника, Габриэля Феро, сыграл актер Харви Кейтель.

Не слепой случай, а суд божий

Князь Михаил Петрович Долгоруков и генерал Николай Алексеевич Тучков во время русско-шведской войны 1808–1809 годов не поделили главенство в армии. И свой спор они решили вынести «на случай судьбы».

Николай Тучков, родившийся в 1765 году, в 1797 году получил звание генерал-майора с одновременным назначением на должность шефа Севского мушкетерского полка.

В том же году он участвовал в Швейцарском походе А.В. Суворова (в составе корпуса А.М. Римского-Корсакова). И в том же году он стал генерал-лейтенантом. С лета 1806 года он возглавил 5-ю дивизию армии генерала Буксгевдена, во главе которой принимал участие в кампании 1806–1807 годов в Польше. А с января 1808 года в качестве командира все той же 5-й дивизии он участвовал в русско-шведской войне.

Михаил Долгоруков был на пятнадцать лет младше, и он был третьим сыном генерала от инфантерии князя П.П. Долгорукова. Он поражал всех своим разносторонним образованием, знанием многих языков и живым интересом ко всему новому. В 1805 году он был ранен в сражении при Аустерлице. Потом отличился в сражении под Пултуском, был произведен в генерал-майоры.

В конце лета 1808 года, когда началась война со Швецией, князь Долгоруков был назначен начальником Сердобольского отряда на место генерала Алексеева. Войска эти были подчинены генерал-лейтенанту Тучкову, который возлагал всю надежду будущих успехов на князя, предписав ему идти из Сердоболя к озеру Калавеси. Сам же Тучков имел намерение стоять в течение августа, не трогаясь, при Куопио.

6 августа князь Долгоруков выступил из Сердоболя (в его отряд входили 4-й егерский полк, Митавский драгунский полк, четыре эскадрона ямбургских и нежинских драгун и четыре орудия). Он остановился у Руссиала, получив известие о сборе вражеского ополчения у озера Пигоярви. Князь полагал, что это ополчение может захватить русские склады, собранные в Руссиале и Сердоболе, а потому счел нужным укрепиться до получения назначенных ему подкреплений. 19 августа подкрепления прибыли, и войска князя занялись усмирением бунтовавших местных жителей.

Так продолжалось до 1 сентября. В это время между князем Долгоруковым и Тучковым произошла крупная ссора. Причиной тому было требование Тучкова скорее двигаться вперед. Долгоруков же рапортовал, что болен, и сдал командование генералу Арсеньеву, который тоже не решился двинуться из Иоенсу. Но в это время пришло вторичное требование генерала Тучкова немедленно и во что бы то ни стало идти вперед. Тогда князь Долгоруков снова принял начальство, оставил незначительный гарнизон в Иоенсу и, наконец, 17 сентября прибыл в Маланьеми, находившееся в одном переходе от Тайвольской позиции. Двести шестьдесят верст были пройдены за месяц и одиннадцать дней! Узнав о приходе давно ожидаемого отряда, Тучков начал готовиться к переходу через озеро, для нападения на Сандельса с фронта.

А в это время граф Буксгевден, главнокомандующий русской армией в Финляндии, заключил с шведским генералом Клингспором перемирие, которое длилось целый месяц, с 17 сентября по 15 октября, и в это время русские войска оставались в бездействии.

Потом военный министр А.А. Аракчеев предписал графу Буксгевдену немедленно возобновить военные действия. Тогда Буксгевден приказал отряду генерала Тучкова двинуться из Куопио к Иденсальми. Там начался бой со шведами. Генерал Сандельс двинул против русских сильные колонны и штыками опрокинул егерей. Завидя отступление своих войск, князь Долгоруков кинулся вперед, хотел восстановить порядок, но был сражен вражеским ядром.

По этому поводу князь Н.С. Голицын потом рассказывал следующее:

«По прибытии князя Долгорукова, он сразу предъявил Тучкову притязания на начальствование войсками последнего в предназначенной им атаке, ссылаясь на данное ему, Долгорукову, самим государем полномочие в бланке, им собственноручно подписанном. Тучков возразил, что, начальствуя отрядом по воле и назначению главнокомандующего (Буксгевдена), он не считал себя вправе без ведома и разрешения последнего уступить начальство другому лицу, притом младшему в чине. Князь Долгоруков, в крайней запальчивости, слово за слово, наговорил Тучкову дерзостей – и вызвал его на дуэль! Тучков возразил, что на войне, ввиду неприятеля и атаки против него, двум генералам стреляться на дуэли немыслимо, и предложил вместо этого решить спор тем, чтобы им обоим рядом пойти в передовую цепь и предоставить решение спора судьбе, то есть пуле или ядру неприятельским. Долгоруков согласился, и шведское ядро сразу же убило его наповал!»

Такая вот у двух генералов получилась дуэль. Вполне в духе того времени…

И это было, как отметил князь Н.С. Голицын, «уже не судьба и не слепой случай, а явно суд Божий!»

Тело князя Михаила Петровича было привезено в Санкт-Петербург и с великими почестями предано земле в церкви Благовещения Александро-Невской лавры. Генерал Беннигсен потом написал о покойном князе так:

«Это важная и чувствительная потеря для нашей армии. Этот молодой человек имел все качества, необходимые для военного человека. При непрерывных занятиях военными науками, он обладал большим природным умом, здравым суждением, обдуманною рассудительностью, положительным, установившимся характером. Он был серьезен при необходимости, а также весел и оживлен, когда следовало ободрять и воодушевлять; он был предприимчив, но с осторожностью, и храбр без слишком большой отваги».

Через два дня после кончины князя Михаила Петровича курьер привез в Финляндию приказ о его производстве в генерал-лейтенанты. Ему было неполных двадцать восемь лет и перед ним открывалось блестящее военное будущее, которое он, наверняка, сумел бы оправдать.

Что же касается генерала Тучкова, то он погиб через несколько лет в Бородинском сражении. Точнее, во время боя за Утицкий курган он возглавил контратаку Павловского гренадерского полка и получил тяжелое пулевое ранение в грудь. Потом он был отправлен на лечение в Можайск, а три недели спустя скончался в Ярославле в возрасте пятидесяти одного года.

Дуэль накануне сражения при Ватерлоо

7 сентября 1816 года польская графиня Мария Валевская, бывшая любовница императора Наполеона, родившая от него сына, вышла в Брюсселе замуж за бывшего генерала наполеоновской гвардии, а ныне эмигранта Филиппа-Антуана д’Орнано.

Этот человек, родившийся в 1784 году на Корсике, приходился родственником Наполеону, и военную службу он начал в 15-летнем возрасте в драгунском полку. Потом он сражался в Италии, участвовал в экспедиции генерала Леклерка на Сан-Доминго. По возвращении в 1803 году он был зачислен в генеральный штаб армии, после чего Наполеон назначил его своим старшим адъютантом. После провозглашения империи Орнано участвовал во многих кампаниях Великой армии, отличился в сражениях при Аустерлице, Йене и Любеке. В 1807 году он уже был полковником, через год – графом империи, а в 1811 году прямо на поле боя его произвели в бригадные генералы. В это время ему было всего двадцать семь лет!

Во время похода в Россию он уже был дивизионным генералом, а во время Бородинского сражения после ранения генерала Латур-Мобура принял командование его кавалерийским корпусом.

В сражении под Красным генерал был окружен русскими казаками, изрублен ими и упал с лошади. В суматохе боя все решили, что он погиб. Лишь на следующий день генерала случайно обнаружили под толстым слоем снега. И граф д’Орнано был еще жив! Чтобы доставить тяжело раненого домой, нужна была повозка, но ее рядом не оказалось. Тогда товарищи потащили генерала по снегу на плечах. Совершенно случайно мимо проезжал Наполеон. Увидев, что один из лучших его кавалерийских генералов нуждается в помощи, император, не задумываясь, предложил ему свою карету. При этом он не смог сдержать слез и сказал:

– Я не желаю, чтобы мой лучший генерал остался в снегах этой чертовой страны! Я желаю, чтобы его доставили во Францию и обращались с ним со всеми почестями, которых он достоин!

Таким образом, Наполеон спас жизнь своему родственнику и… будущему мужу своей любимой женщины.

С Марией Валевской он случайно познакомился в Варшаве. Находясь в местном госпитале, он пошел на поправку и влюбился в молодую польскую графиню, так мило ухаживавшую за ним и так живо интересовавшуюся судьбой его коронованного родственника. Поначалу Марию привлекла в этом искалеченном генерале возможность получения информации о Наполеоне, потом ей стало жалко его, и она стала приходить к нему еще и еще раз. Постепенно они стали добрыми друзьями…

В ходе кампании 1813 года оправившийся от ранения генерал Орнано замещал убитого маршала Бессьера на посту командующего кавалерией императорской гвардии, сражался при Дрездене, Кульме, Лейпциге и Ханау. Через год он уже был командующим всеми войсками императорской гвардии, находившимися в Париже, а после первого отречения Наполеона в Фонтенбло – возглавлял эскорт гвардейцев, сопровождавших Наполеона в Сен-Тропез, откуда он отбыл на остров Эльба.

Попытки генерала Орнано добиться руки Марии начались сразу же после известия о кончине ее мужа, старого графа Валевского, умершего в Валевицах 18 января 1815 года.

В то время Орнано, верный принципу «военный служит родине, а не правительству», после отречения императора остался в армии и командовал королевским корпусом драгун в Туре. Переписка между Туром и Неаполем, где находилась Мария, велась очень оживленная. Генерал настаивал, чтобы Мария встретилась с ним в Париже, а в одном из писем даже сделал ей официальное предложение.

В связи с этим, семейный биограф приводит содержание письма военного министра от 11 февраля 1815 года, разрешающего «генерал-лейтенанту графу д’Орнано месячный отпуск в Париж для женитьбы».

Мария Валевская прекрасно понимала, что связь ее с Наполеоном окончательно оборвана, но она пока не могла решиться принять предложение Орнано. А потом начался период так называемых «Ста дней», во время которого генерал Орнано оказался одним из первых, кто вернулся под знамена возрожденной империи и по приказу Наполеона стал формировать новые отряды на юге Франции. К сожалению, нелепый случай помешал ему довести их до поля решающего сражения: накануне выдвижения на театр военных действий генерал был тяжело ранен на дуэли.

Причина для поединка была довольно необычной. Дело в том, что императорским приказом командующим южной группой войск назначался «старший из имеющихся генералов». Военный министр сначала выписал назначение для генерала Орнано, но потом изменил решение, сочтя дивизионного генерала Жана-Пьера Боне, который был на шестнадцать лет старше, более подходящим для этой должности.

Генерал Боне тоже был человеком весьма заслуженным. Он был бароном империи, воевал в Испании, был губернатором Сантандера, был ранен в сражении при Саламанке. В 1813 году он участвовал в сражениях при Люцене, Баутцене и Дрездене.

Тем не менее, для графа д’Орнано его замена стала оскорблением. Он не смог стерпеть подобного и предложил решить проблему в поединке.

Поскольку оба генерала очень хорошо стреляли, результат дуэли оказался катастрофическим: генерал Боне получил пулю в бедро, а Орнано – в грудь. Казалось, что рана смертельна, но Бойе, хирург Наполеона, смог спасти его. В любом случае, за несколько дней до решающего сражения при

Ватерлоо два командира столь высокого ранга покалечили друг друга так, что стали абсолютно непригодными для участия в военных действиях.

Мария Валевская позже писала:

«Два часа я умоляла его, чтобы он отказался от этой дуэли, оскорбительной моим принципам, да и его принципам противной. И что он мне на это ответил? Что этот господин заслужил себе урок, что их стычка произошла при свидетелях, что если известие о ссоре и ее последствиях дойдет до начальства, то оно все равно заставит вытащить шпагу. А совесть? А мои мольбы? Была хорошая возможность проявить ко мне уважение и доказать любовь. Он не сделал этого. Помешала гордость».

После дуэли Мария заботливо ухаживала за раненым в грудь графом. В последний раз она навестила его 28 июня, перед самой поездкой в Париж на последнее свидание с Наполеоном. Организм ее оказался настолько ослаблен двухнедельным бдением возле раненого, что он не выдержал, и из Парижа она вернулась совершенно больная.

После выздоровления она уехала в Голландию, где пробыла до конца октября 1815 года. Вернувшись в Париж, она не возобновила контактов с Орнано, более того – она даже пряталась от него. А уже успевший выздороветь генерал никак не мог понять этой неожиданной перемены в поведении любимой женщины и неоднократно пытался проникнуть в ее особняк на улице Победы, но каждый раз натыкался на запертую дверь. Биографы Валевской, опираясь на ее «Записки», объясняют ее столь странное поведение следующим образом: Мария уже тогда была неравнодушна к своему поклоннику, покорившему ее своей искренностью и преданностью. Еще в Варшаве, будучи совсем больным, он поразил ее своим мужеством и веселостью. Конечно же, он не мог не знать о ее отношениях с Наполеоном, но ни разу не задал ей ни одного вопроса на эту щекотливую тему. И эта его деликатность также не могла не привлечь к себе внимания.

А бонапартист Орнано тем временем, уже после окончательного падения Наполеона, был арестован, а потом выслан в Англию. После краткого пребывания в Лондоне он перебрался в Бельгию. Туда же приехала и графиня Валевская с сыном Александром.

Поженились они, как уже говорилось, 7 сентября 1816 года, а через год Мария умерла, успев родить еще одного сына, которого назвали Рудольфом. Ее муж дожил до 1863 года, а за два года до смерти его произвели в маршалы Франции. При этом он так и не пришел в себя, любой даже намек на влюбленность после смерти Марии он воспринимал как предательство и так и умер холостяком.

Смерть генерала Мордвинова

В 1823 году имела место нашумевшая дуэль между будущим графом и министром Павлом Дмитриевичем Киселевым и Иваном Николаевичем Мордвиновым, в ходе которой последний был убит. Эта «генеральская дуэль» стала результатом сложных армейских интриг и вызвала множество споров и разногласий, и вот почему. Приводим рассказ о ней поручика Н.В. Басаргина:

«В 1823 году случилось происшествие, породившее много толков и наделавшее много шуму в свое время. Это дуэль генерала Киселева с генералом Мордвиновым; я в это время был адъютантом первого и пользовался особенным его расположением. Вот как это происходило».

Дело было во 2-й армии. Одесским пехотным полком командовал подполковник Ярошевицкий, «человек грубый, необразованный, злой», сторонник аракчеевских реформ и бесконечной военной муштры. Офицеры полка, возненавидевшие своего командира, бросили между собой жребий, и тот, на кого пал жребий, штабс-капитан Рубановский, во время дивизионного смотра нанес Ярошевицкому публичное грубое оскорбление. Да что там оскорбление… Он просто публично избил Ярошевицкого. Это был бунт, событие исключительное – обычно, если между офицерами полка и командиром возникал конфликт, дело не доходило до публичных оскорблений, в крайнем случае, офицеры могли всем полком подать в отставку, сказаться больными, и после такого афронта заботой старших начальников было или убрать полкового командира, или образумить офицеров. Назначили следствие. Рубановского сослали в Сибирь, Ярошевицкого убрали (нельзя же было оставить во главе полка человека, которого перед строем подчиненный «бил по роже»!). При этом выяснилось, что командир бригады генерал Мордвинов знал о заговоре в Одесском полку, но «вместо того, чтобы заранее принять какие-то меры, он, как надобно полагать, сам испугался и ушел ночевать из своей палатки (перед самым смотром войска стояли в лагере) в другую бригаду».

Любимец царя генерал Киселев, бывший начальником штаба армии, «объявил генералу Мордвинову, что он знает все это, и что по долгу службы, несмотря на их знакомство, он будет советовать, чтобы удалили его от командования бригадой.

Так и сделалось: Мордвинов лишился бригады и был назначен состоять при дивизионном командире в другой дивизии. Тем дело казалось оконченным. Но враги Киселева, а он имел их немало, и в том числе генерала Рудзевича (корпусного командира), настроили Мордвинова, и тот полгода спустя пришел к нему «требовать удовлетворения за нанесенное будто бы ему оскорбление отнятием бригады».

Очевидно, что враги Киселева хотели поймать его в ловушку. Если бы он не принял вызов, то его положение было бы скомпрометировано и в армии, и Санкт-Петербурге (генералу грозила бы отставка). А если бы дуэль состоялась, император мог лишить Киселева должности, что было обычным наказанием за такой проступок в то время.

Далее поручик Н.В. Басаргин пишет так:

«Пришедши в гостиную, где находилась супруга Киселева и собрались уже гости, мы не нашли там генерала, но вскоре были позваны с Бурцовым к нему в кабинет. Тут показал он нам последнее письмо Мордвинова, в котором он назначал ему местом для дуэли местечко Ладыжин, лежащее в сорока верстах от Тульчина, требовал, чтобы он приехал туда в тот же день, взял с собою пистолеты, но секундантов не брал, чтобы не подвергнуть кого-либо ответственности.

Можно представить себе, как поразило нас это письмо. Тут Киселев рассказал нам свои прежние переговоры с Мордвиновым и объявил нам, что он решился ехать в Ладыжин сейчас, после обеда, пригласив Бурцова ему сопутствовать и поручив мне, в том случае, если он не приедет к вечеру, как-нибудь объяснить его отсутствие.

Войдя с нами в гостиную, он был очень любезен и казался веселым, за обедом же между разговором очень кстати сказал Бурцову, что им обоим надобно съездить в селение Клебань, где находился учебный батальон, пожурить офицеров за маленькие неисправности по службе, на которые жаловался ему батальонный командир.

Встав из-за стола, простясь с гостями и сказав, что ожидает их к вечеру, он ушел в кабинет, привел в порядок некоторые собственные и служебные дела и потом, простившись с женою, отправился с Бурцовым в крытых дрожках. Жена его ничего не подозревала.

Наступил вечер, собрались гости, загремела музыка и начались танцы. Мне грустно, больно было смотреть на веселившихся, и особенно на молодую его супругу, которая так горячо его любила и которая, ничего не зная, так беззаботно веселилась. Пробило полночь, он еще не возвращался. Жена его начинала беспокоиться, подбегала беспрестанно ко мне с вопросами об нем и, наконец, стала уже видимо тревожиться. Гости, заметив ее беспокойство, начали разъезжаться; я сам ушел и отправился к доктору Вольфу, все рассказал ему и предложил ехать со мной в Ладыжин. Мы послали за лошадьми, сели в перекладную, но чтобы несколько успокоить Киселеву, я заехал наперед к ней, очень хладнокровно спросил у нее ключ от кабинета, говоря, что генерал велел мне через нарочного привезти к нему некоторые бумаги. Это немного ее успокоило, я взял в кабинете несколько белых листов бумаги и отправился с Вольфом.

Перед самым рассветом мы подъезжали уже к Ладыжину, было еще темно, вдруг слышим стук экипажа и голос Киселева: «Ты ли, Басаргин?» И он, и мы остановились. «Поезжай скорее к Мордвинову, – сказал он Вольфу, – там Бурцов; ты же садись со мной и поедем домой», – прибавил он, обращаясь ко мне.

Дорогой он рассказал мне все, что произошло в Ладыжине. Они приехали туда часу в шестом пополудни, остановились в корчме, и Бурцов отправился к Мордвинову, который уже дожидался их. Он застал его в полной генеральской форме, объявил о прибытии Киселева и предложил быть свидетелем дуэли. Мордвинов, знавший Бурцова, охотно согласился на это и спросил, как одет Киселев. «В сюртуке», – отвечал Бурцов. «Он и тут хочет показать себя моим начальником, – возразил Мордвинов, – не мог одеться в полную форму, как бы следовало!»

Место поединка назначили за рекою Бугом, окружающей Ладыжин. Мордвинов переехал на пароме первый, потом Киселев и Бурцов. Они молча сошлись, отмерили восемнадцать шагов, согласились сойтись на восемь и стрелять без очереди. Мордвинов попробовал пистолеты и выбрал один из них (пистолеты были кухенрейтерские и принадлежали Бурцову)».

Дуэль происходила 24 июня 1823 года. Когда дуэлянты встали на места, Мордвинов сказал Киселеву:

– Объясните мне, Павел Дмитриевич…

Но тот перебил его и возразил:

– Теперь, кажется, не время объясняться, Иван Николаевич. Мы не дети и стоим уже с пистолетами в руках. Если бы вы прежде пожелали от меня объяснений, я не отказался бы удовлетворить вас.

– Ну, как вам угодно, – отвечал Мордвинов, – будем стреляться, пока один из нас не падет.

Они сошлись на восемь шагов (это была смертельная дистанция, во Франции, например, обычно стрелялись с тридцати – тридцати пяти шагов) и встали друг против друга, опустив пистолеты.

– Что же вы не стреляете? – спросил Мордвинов.

– Ожидаю вашего выстрела, – отвечал Киселев.

– Вы теперь не начальник мой, – возразил Мордвинов, – и не можете заставить меня стрелять первым.

– В таком случае, – сказал Киселев, – не лучше ли будет стрелять по команде. Пусть Бурцов командует, и по третьему разу мы оба выстрелим.

– Согласен, – ответил Мордвинов.

Они выстрелили по третьей команде Бурцова. Мордвинов метил в голову, и пуля прошла около самого виска противника. Киселев целил в ноги и попал в живот.

– Я ранен, – сказал Мордвинов почему-то по-французски.

Тогда Киселев и Бурцов подбежали к нему и, взяв под руки, довели до ближайшей корчмы. Пуля прошла навылет и повредила кишки. Тотчас же послали в местечко за доктором и по приходе его осмотрели рану – она оказалась смертельной.

И вот – окончание рассказа поручика Н.В. Басаргина:

«Приехавши в Тульчин, Киселев сейчас передал должность свою дежурному генералу, донес о происшествии главнокомандующему, находившемуся в это время у себя в деревне, и написал государю. Дежурный генерал нарядил следствие и распорядился похоронами. Следствие было представлено по начальству императору Александру.

Киселев в ожидании высочайшего решения сначала жил в Тульчине, без всякого дела, проводя время в семейном кругу. <…> И наконец, получил от генерала Дибича, бывшего тогда начальником Главного штаба, письмо, в котором тот извещал его, что государь, получив официальное представление его дела, вполне оправдывает его поступок и делает одно только замечание, что гораздо бы лучше было, если бы поединок был за границей».

Очевидно, что рассказ поручика Басаргина пристрастен, и в спорах об этой дуэли многие тогда защищали Мордвинова, считая его поступок вызовом честолюбивому карьеристу и выскочке. В частности, И.П. Липранди приводит один такой спор, в котором участвовали сам Липранди, А.С. Пушкин и его кишиневский сослуживец Н.С. Алексеев:

«Дуэль Киселева с Мордвиновым очень занимала его [Пушкина – Авт.]; в продолжении нескольких и многих дней он ни о чем другом не говорил, выпытывая мнения других: что на чьей стороне более чести, кто оказал более самоотвержения и т. п.? Он предпочитал поступок И.Н. Мордвинова как бригадного командира, вызвавшего начальника главного штаба, фаворита государя. Мнения были разделены. Я был за Киселева; <…> Н.С. Алексеев разделял также мое мнение, но Пушкин остался при своем, приписывая Алексееву пристрастие к Киселеву, с домом которого он был близок. Пушкин не переносил, как он говорил, «оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего священного», и пророчил Алексееву разочарование в своем идоле».

Отметим, что все участники этого спора очень неплохо разбирались в дуэлях, так что их разногласия отражают разнообразие прочтений поведения дуэлянтов, а вовсе не недостаточное понимание ими дуэльного ритуала.

Что же произошло?

А произошло дело совершенно необычное: командир бригады Мордвинов вызвал на дуэль начальника штаба 2-й армии. Большинство «знатоков чести» Мордвинова осуждали: эдак каждый подчиненный, недовольный начальником, станет с ним стреляться. Но тот же Пушкин находил в «генеральском поединке» другую сторону: ему нравилось, что никому почти не известный генерал смело вызвал на поединок «фаворита государя».

Генерал Мордвинов скончался, но перед смертью успел рассказать, что к дуэли его подталкивал генерал Рудзевич, а генерал Киселев сообщил о случившемся командующему армией П.Х. Витгенштейну. Плюс он написал письмо императору:

«Я считал своим долгом не укрываться под покровительством закона, но принять вызов и тем доказать, что честь человека служащего нераздельна от чести частного человека».

Затем он добился личного свидания с Александром I, был благосклонно принят и прощен. А потом он выплачивал вдове генерала Мордвинова денежное содержание до самой ее смерти. Он стал графом, управлял Дунайскими княжествами, находившимися под протекторатом России, под его руководством были приняты первые конституции Молдавии и Валахии. Он стал министром, почетным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии наук, потом был российским послом во Франции.

«Американская дуэль»

В августе 1861 года Александр II назначил Карла Карловича Ламберта на должность наместника Царства Польского. Император давно знал графа Ламберта и возлагал на него исполнение особых поручений. В 1857 году граф Ламберт был произведен в генерал-лейтенанты, а в 1861 году – в генералы от кавалерии. Одновременно с назначением в Польшу он стал командующим 1-й армией и членом Государственного совета.

А в октябре 1861 года в польских костелах были произведены демонстрации, и в некоторые места пришлось ввести войска. Было много арестованных, но затем граф Ламберт приказал отпустить примерно 1600 человек «по старости или малолетству». Эту разборку арестованных наместник приказал лично утром 4 (16) октября произвести полковнику Л.И. Левшину. Сортировку произвели очень быстро, и значительная часть арестованных была освобождена уже к одиннадцати часам дня.

Но об этом граф Ламбрет не известил генерал-губернатора Варшавы Александра Даниловича Герштенцвейга.

А тот с самого начала стоял за более энергичные и последовательные меры, и он по приказанию наместника лично присутствовал при аресте демонстрантов в костелах. Естественно, он был крайне раздражен тем, что граф Ламберт без его ведома отменил решения, исполненные им накануне. В результате между генерал-губернатором и наместником в кабинете последнего произошло бурное объяснение, в котором Герштенцвейг назвал графа Ламберта «изменником».

Н.В. Берг в своих «Записках о польских заговорах и восстаниях 1831–1862 годов» описывает это так:

«После этого генерал-губернатор принял еще несколько лиц и отправился в замок, где узнал все и имел с наместником глаз на глаз то крупное объяснение, о котором было столько различных предположений и толков, но которое до сих пор остается тайной.

Иные думают, что Герштенцвейг высказал наместнику неудовольствие на крайнюю бесхарактерность его распоряжений: «нарушив собственное свое постановление на том основании, что аресты были признаны делом неизбежным и неотвратимым, заставив его, Герштенцвейга, распорядиться этим в соборе, через несколько часов отдать приказ об освобождении арестованных! К чему же была вся эта ночная печальная комедия, свалка народа с войсками при звоне набатного колокола; к чему был соблазн нарушения собственного приказа?»

Тут же вылилось, вероятно, и все то, что затаено было в груди довольно давно, что накопилось в течение нескольких месяцев, привезено из Петербурга…»

Итогом этого, чтобы избежать скандала и наказания за классическую дуэль, стала «американская дуэль» (так тогда называлось самоубийство вытянувшего неблагоприятный жребий).

Секундантом с неохотой выступил генерал С.А. Хрулев, и жребий застрелиться пал на Герштенцвейга.

Н.В. Берг свидетельствует:

«В Петербурге <…> говорили, что со стороны Герштенцвейта это уж чересчур по-рыцарски. Выпади «пистолет» Ламберту, он бы не застрелился».

Как бы то ни было, генерал Герштенцвейг уехал из замка чрезвычайно расстроенный. В пять часов он обедал у себя дома с директором своей канцелярии Честилиным и одним из своих адъютантов Поленовым. Говорили мало. Всем было не по себе. Пообедав, Герштенцвейг лег в своем кабинете отдохнуть, не раздеваясь, в сюртуке, как был, и не велел никого принимать. Так пролежал он почти без движения весь тот вечер.

На другой день, 5 (17) октября 1861 года, встав с постели часов в семь утра, он зарядил револьвер и, подойдя к одному из окон кабинета, выстрелил себе в лоб два раза. Первая пуля, скользнув по черепу, прошла сквозь гардину и форточку. Другой выстрел произвел в черепе одиннадцать трещин, и пуля, пробив лоб и скользнув по внутренности черепа, остановилась в затылке. Несмотря на это, несчастный остался не только жив, но и сохранял все чувства. Дойдя снова до постели, стоявшей в другой комнате, он лег и позвонил.

Выстрелов никто не слышал. Вошедший по звонку человек увидел окровавленного генерала и бросился к дежурному офицеру. Когда тот вбежал, генерал улыбнулся и сказал:

– Вообразите себе, два выстрела, а я еще жив…

В девятом часу приехал граф Ламберт и, желая поговорить с умирающим наедине, дал знак адъютанту, чтобы он вышел, но тот объяснил, что без приказания своего генерала сделать этого не может.

– Прикажите! – крикнул Ламберт.

Генерал Герштенцвейг, по-видимому, неохотно дал знак. О том, что произошло дальше, никто не знает. Известно только, что несчастный умирал девятнадцать (!) дней. Смерть же последовала, когда попробовали вынуть пулю.

Генерал А.Д. Герштенцвейг был похоронен в Троице-Сергиевой пустыни под Санкт-Петербургом. Что же касается графа Ламберта, то он известил императора о самоубийстве Герштенцвейга и о своем нездоровье, которое заставляло его просить отставки.

21 апреля (3 мая) 1862 года граф Ламберт был официально уволен (по состоянию здоровья) с поста наместника и командующего 1-й армией, но с оставлением в званиях генерал-адъютанта и члена Государственного совета.

Я не называл вас трусом, но…

В армии Конфедерации во время гражданской войны в США было несколько генералов по фамилии Уокер. Один из них, Уильям Генри Тэлбот Уокер, был несколько раз ранен в боях и погиб 22 июля 1864 года в ходе битвы за Атланту.

Генерал Луциус Маршалл Уокер, родившийся в 1829 году, тоже был смертельно ранен 6 сентября 1863 года и скончался на следующий день. Но он погиб не в бою, а на дуэли. И стрелял в него из кольта его подчиненный – генерал Джон Мармадюк.

Причина дуэли?

Мармадюк обвинил своего начальника в трусости и в отсутствии на поле боя.

Мармадюк был родом из Миссури, а Уокер – из Кентукки. Он был племянником одиннадцатого президента США Джеймса Нокса Полка и окончил военную академию в Вест-Пойнте. А обвинение это последовало после боя у моста Рид’с-Бридж 26 августа 1863 года. Уокер утверждал, что противник вот-вот должен был обойти его позиции с фланга, а посему он и отвел свои войска после наступления темноты. Уокер считал, что Мармадюк несправедливо обвинил его в трусости, и формально это именно он вызвал Мармадюка на дуэль. «Я не называл вас трусом, – написал ему Мармадюк, – но я хочу сообщить вам, что ваше поведение в качестве командира было таким, что я больше не желаю подчиняться вам».

После этого Мармадюк попросил удалить Уокера от командования и заявил, что если в этом будет отказано, то он сам уйдет в отставку. Генерал Стерлинг Прайс, узнав о предстоящей дуэли, попытался предотвратить ее, однако по роковому стечению обстоятельств его адъютанты не смогли доставить его приказ Уокеру. А Мармадюк просто проигнорировал этот приказ.

На рассвете 6 сентября 1863 года Уокер и Мармадюк стрелялись из кольтов на северном берегу реки Арканзас, на плантации Годфри Лефевра, в семи милях от Литтл-Рока. Секундантом Мармадюка был капитан Джон Мур, а у Уокера секундантом был полковник Роберт Крокетт. При дуэли присутствовали также капитан Уильям Прайс и майор Джон Кинг.

Стрелялись с пятнадцати шагов, но первый выстрел у обоих получился неудачным. Затем Мармадюк выстрелил во второй раз и смертельно ранил Уокера в правый бок, чуть выше талии. Уолкер простил своего противника, когда тот предложил ему помощь. Он умер в пять часов вечера на следующий день, и его похоронили на Элмвудском кладбище в Мемфисе. Ему было всего тридцать три года.

Понятно, что генералу Мармадюку грозил арест и тюремное заключение, ибо закон 1820 года запрещал дуэли в Арканзасе. Генерал Прайс взял его под арест, но вскоре Мармадюка освободили, чтобы не провоцировать волнения среди солдат и офицеров. Больше Мармадюку никогда не предъявляли обвинений, но он сам испытывал огромное раскаяние из-за содеянного. В следующем году он попал в плен. В дальнейшем, в 1884 году, он был избран губернатором штата Миссури, а умер он в 1887 году.

Генерал Фок против генерала Смирнова

Если во второй половине XIX века число дуэлей в русской армии явно пошло на спад, то после официального разрешения в 1894 году их количество вновь резко возросло. Для сравнения: с 1876-го по 1890 год до суда дошло лишь четырнадцать дел об офицерских дуэлях, а в период с 1894-го по 1910 год состоялось 322 дуэли.

Ежегодно в армии происходило от четырех до тридцати трех поединков, и в них участвовали не только молодые и горячие офицеры, но и вполне заслуженные люди – четырнадцать штаб-офицеров и даже четыре генерала. В частности, в поединке до первой крови сошлись два весьма высокопоставленных участника обороны Порт-Артура.

Эта дуэль, случившаяся в марте 1908 года в манеже лейб-гвардии Конного полка, была уникальной: стреляли друг в друга два генерал-лейтенанта русской армии, а среди секундантов оказалась скандально знаменитая личность – думский крайне правый депутат монархист Владимир Митрофанович Пуришкевич.

Этот генеральский поединок стал отзвуком проигранной Россией русско-японской войны. Со времени подписания мирного договора прошло уже несколько лет, и теперь правительственные и военные круги безуспешно пытались найти виновных в том поражении.

Генерал-лейтенант Александр Викторович Фок фигурировал в качестве обвиняемого перед верховным военноуголовным судом по делу о сдаче Порт-Артура, но он себя виновным не считал и поэтому был оскорблен отзывами о своей служебной деятельности, которые дал на следствии и в суде генерал-лейтенант Константин Николаевич Смирнов.

Кстати, генерал Фок был участником русско-турецкой войны 1877–1878 годов. А во время русско-японской войны он был начальником 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, находившейся в Порт-Артуре. В октябре 1904 года он был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени. А в декабре того же года, после гибели генерала Р.И. Кондратенко, его назначили начальником сухопутной обороны крепости.

После сдачи Порт-Артура Александра Викторовича отдали под суд, но он был оправдан. Однако записка генерала Смирнова, который был в свое время комендантом Порт-Артурской крепости, стала достоянием гласности, и генерал Фок, защищая свою честь и достоинство, вызвал Смирнова на дуэль.

Генерал Фок выбрал своими секундантами лейтенанта Подгурского и штабс-капитана в отставке Ксидо, которые явились к генералу Смирнову и передали ему письмо с вызовом. Этот вызов Александра Викторовича был собственноручно изложен им в следующих выражениях:

«В докладной записке, поданной вами в следственную комиссию, а потом и перед Верховным судом, вы отозвались о моей служебной деятельности в выражениях, оскорбляющих мою честь и мое доброе имя, причем позволили себе извратить истину.

Прошу избрать двоих секундантов и передать моим представителям, где они могут с ними встретиться для переговоров о времени и месте поединка».

Прочитав это письмо, Константин Николаевич ответил секундантам, что примет вызов лишь с согласия на то высшего военного начальства. Согласие было получено, и генерал Смирнов выбрал секундантами члена Государственной Думы Пуришкевича и капитана 2-го ранга Шульца.

Между секундантами обеих сторон состоялось совещание, на котором обсуждались условия дуэли. Кстати, в этом совещании принимал деятельное участие генерал Александр Алексеевич Киреев – известный знаток дуэльных правил.

Поединок состоялся 5 марта 1908 года, примерно в десять часов утра. Командир лейб-гвардии Конного полка генерал-майор Гусейн Хан Нахичеванский предоставил для дуэли закрытый офицерский манеж на Ново-Исаакиевской улице (ныне это улица декабриста Якубовича – тоже, кстати, известного дуэлянта). Из ближайшего Благовещенского лазарета к месту дуэли прибыли полковые фельдшеры с носилками и перевязочными средствами. К началу дуэли в качестве зрителей явились некоторые офицеры лейб-гвардии

Конного полка и, как потом отмечал репортер, «некоторые дамы».

По договоренности, дуэлянты стрелялись с пятнадцати шагов по очереди, «до первой крови». Условия дуэли были очень тяжелые: на прицел давалось каждый раз по тридцать секунд, после каждого выстрела дуэлянты по жребию меняли пистолеты, и их каждый раз снова заряжали. Руководил дуэлью генерал Киреев.

Первым выстрелил генерал Фок, но безрезультатно. Затем последовал выстрел со стороны генерала Смирнова. Пуля пробила правую фалду в генеральском сюртуке Фока. Потом генералы обменялись тремя выстрелами, но безуспешно. Когда в четвертый раз выстрелил генерал Фок, генерал Смирнов приложил руку к правому бедру. Секунданты спросили его, что с ним.

– Кажется, я ранен, – ответил Константин Николаевич.

Его окружили все секунданты, а генерал Киреев пожал ему руку. Тогда только раненый почувствовал боль. Когда его усадили на носилки, он попросил достать ему папиросу.

Репортер «Биржевых ведомостей» потом описал происходившее так:

«Генерал Фок, весь бледный, с плотно сжатыми губами, видимо, подавленный случившимся, бросил свой дымящийся пистолет на пол и, пошатываясь, вышел из манежа вместе со своими секундантами. Генерала Смирнова положили в отдельную палату в офицерском отделении Благовещенского лазарета. Положение раненого неопасно».

Генеральский поединок вызвал неоднозначную реакцию в общественных кругах. Говорили, что генералам, вместо того, чтобы «после драки кулаками махать», надо было бы извлекать уроки из того позорного поражения, которое потерпела Россия в войне.

Тот же репортер «Биржевых ведомостей» задавался вопросом:

«Мы, право, затрудняемся понять, к чему понадобилось это торжественное кровопролитие? Неужели нельзя было обойтись без этого печального завершения печальной порт-артурской эпопеи? И неужели даже порт-артурская огненная баня не истребила в генералах их взаимного недоброжелательства, той розни, которая так тяжело отозвалась на защите Порт-Артура?»

Дальнейшая судьба генерала Смирнова незавидна. В 1908 году он вышел в отставку, а после Октябрьской революции эмигрировал в Югославию. Умер он в 1930 году от воспаления легких. Произошло это в Панчево, и его похоронили на местном кладбище.

А вот военная карьера генерала Фока продолжилась, хотя в 1908 году он был уволен со службы. В 1912–1913 годах он принимал участие в Балканских войнах в составе болгарской армии. После 1917 года он тоже эмигрировал – в Болгарию. Скончался он в 1926 году и был похоронен в братской могиле вблизи города Свиштова.

Глава четвертая

Групповые дуэли

Дуэль миньонов

Дуэль миньонов – так называется поединок, состоявшийся 27 апреля 1578 года между приближенными короля Франции Генриха III и сторонниками герцога де Гиза. Первых называли миньонами, вторых – гизарами. Современники сравнивали этот бой с легендарным поединком Горациев и Куриациев, но вот суть этого поединка и его обстоятельства были совсем другими.

Дело в том, что у Генриха III служили при дворе несколько молодых людей, чьи представления о морали были «до крайности гибкими». Король обожал их, а вот те, кто не входил в этот тесный круг, нелицеприятно именовали этих молодых людей миньонами. Чтобы было понятно, миньон (mignon – крошка, милашка) – это распространившееся в XVI веке во Франции обозначение фаворита, любимчика высокопоставленной особы.

Особенно покровительствовал король Жаку де Леви, графу де Келюсу. Он происходил из знатного рода, отцом его был Антуан де Келюс, сенешаль и один из самых славных рыцарей ордена Святого Духа. К сожалению, из всех добродетелей благородного отца сын унаследовал только храбрость в бою. И этот Келюс воспылал ревностью к Шарлю де Бальзаку, барону д’Антраг, известному при дворе под уменьшительным именем «красавчик Антрагет». А этот Антрагет, надо заметить, был одним из любимых фаворитов знаменитого «Меченого» – Генриха Лотарингского, 3-го герцога де Гиза. Между королевскими домами Гизов и Валуа имелись серьезные разногласия, что не могло не оказать влияния на чувства их приверженцев.

Оба этих молодых человека были влюблены в некую даму, которая была широко известна своей красотой. Однажды вечером Келюс застал Антрагета выходящим из дома этой женщины, а на следующий день он пошутил при свидетелях, что эта дама «в большей степени прекрасна, чем добродетельна». Ответ Антрагета не заставил себя ждать. Это было оскорбление, и его можно было смыть только кровью. Так что Келюс тут же побежал к двум другим миньонам – Луи де Можирону и Ги д’Арсу, барону де Ливаро.

Он рассказал им, как приспешник «проклятого де Гиза» посмел посягнуть на его честь, и что теперь надо бросить ему вызов. Друзей же он попросил поприсутствовать при дуэли, дабы не допустить нечестных действий с противной стороны.

Вызов был брошен и принят «красавчиком Антрагетом» с восторгом, поскольку тот оказался очень рад возможности обагрить свою шпагу кровью ненавистных Валуа, не говоря уже о том, что и сам он лично был обижен. В помощники он выбрал Франсуа де Риберака и Жоржа де Шомберга.

Место поединка – лошадиный рынок возле Бастилии, время – пять часов утра следующего воскресенья, чтобы вокруг не собралось слишком уж много зевак.

И вот обе стороны явились на дуэль. Как говорится, слово за слово, и в поединок вступили все шестеро. Но сначала Риберак попытался примирить противников, чем вызвал раздражение у Можирона. Так образовалась вторая пара сражающихся. И вот уже Можирон упал на землю, однако в падении он выставил вперед острие своей шпаги, и Риберак напоролся на него.

Дуэль миньонов

Келюс атаковал Антрагета и слегка задел руку противника, но его собственная левая рука оказалась жестоко покалеченной в попытке парировать один из оборонительных ударов соперника. Антрагет вовремя атаковал и вовремя уклонялся, не говоря уж о том, что наличие кинжала обеспечивало ему дополнительное преимущество. Это выглядит удивительно, но Келюс забыл свой кинжал дома. Многие потом посчитали такую «рассеянность» намеренной (по всей Европе входило в моду фехтование одной шпагой). Келюс рассчитывал на преимущество в таком виде боя, но для этого Антрагет, как благородный человек, должен был отбросить свой кинжал. А он этого делать не стал, предлагая графу самому выпутываться из сложившейся ситуации. Результат был плачевным – Келюс получил в общей сложности девятнадцать ударов, а барон д’Антраг отделался царапиной на руке.

Что же до двух оставшихся молодых людей, то, увидев, что все их друзья уже дерутся между собой, Шомберг обратился к своему визави:

– Дерутся уже четверо, а что нам делать?

На это Ливаро ответил:

– Значит, и мы должны драться, во имя нашей чести!

– Со всей душой, – согласился Шомберг, и они вступили в бой.

В результате Шомберг ранил противника в щеку, но Январе проткнул ему грудь, свалив его замертво. После этого он сам потерял сознание от потери крови.

Король Генрих III был в отчаянии: у него было два любимых фаворита, и вот Можирон убит, а Келюс – при смерти. И он пообещал тысячу монет врачу, который сможет исцелить его, а еще тысячу – самому Келюсу, дабы поднять его дух. Он сам кормил Келюса с ложечки бульоном. Но раны оказались смертельными, и 29 мая Келюс скончался.

Риберак умер от ранения в особняке де Гиза, куда его доставили после боя. Антрагет, отделавшийся легким ранением руки, предусмотрительно бежал от гнева монарха, который, несомненно, укоротил бы удачливого дуэлянта на голову, попадись тот ему в руки. Шомберг погиб на месте. А бедняга Ливаро, раненый в лицо, шесть недель лечился, но оказался начисто лишен былой красоты, и Генрих, который всегда предпочитал красавчиков, охладел к нему.

Итак, в результате дуэли погибли четверо из шести ее участников. Плюс, как оказалось, молодые люди нарушили многие дуэльные обычаи. Например, по общепринятым тогда правилам дуэлей, секунданты ни в коем случае не должны были вмешиваться в поединок. Они, наоборот, обязаны были сделать все для примирения противников. Но заступничество герцога де Гиза спасло барона д’Антрага от гнева короля. Тем не менее, Генрих III после этого запретил любые дуэли в своей стране под страхом разжалования и смертной казни.

Дуэль на десятерых

В 1652 году, вскоре после того, как Людовик XIV был признан совершеннолетним (для короля совершеннолетие наступало в тринадцать лет), состоялась жестокая дуэль между герцогами де Бофором и де Немуром. Первого звали Франсуа де Бурбон-Вандом, герцог де Бофор, второго – Шарль-Амадей Савойский, герцог де Немур. У каждого из них было по четыре секунданта.

Во время Фронды эти дуэлянты командовали войсками армии Конде, противостоявшей королю. Герцог де Бофор к командованию был совершенно непригоден, а герцог де Немур слыл храбрым человеком, но при этом был весьма посредственным стратегом. Постоянные свары и стычки между двумя военачальниками были губительны для армии, и ее спасло только вмешательство самого принца Конде, который вовремя взял руководство на себя.

С тех пор Бофор и Немур, состоявшие в родстве (Шарль-Амадей был женат на Элизабет де Бурбон-Вандом, родной сестре герцога де Бофора), возненавидели друг друга и постоянно искали случая выяснить отношения. Впрочем, к этому больше стремился Немур, отличавшийся вспыльчивым нравом и неуравновешенным характером. Наконец, Бофор оказался «приперт к стенке»: возможности отказаться от дуэли уже не было. Как говорят, тут была замешана 25-летняя герцогиня Элизабет-Анжелика де Шатийон.

И поединок состоялся за особняком Вандомов, на конском рынке.

Вместе с Немуром были маркиз де Виллар, шевалье де Ля Шер, а также господа Кампан и Люзерш, с Бофором – граф де Бюри, де Ри, Брийе и Эрикур.

Немур принес с собой шпаги и пистолеты, заряженные у него дома. Бофор попытался заключить мировую, сказав:

– Брат мой, какой стыд! Забудем прошлое, будем друзьями…

Но на это Немур вскричал:

– Ах, шельма! Убей меня или я убью тебя!

С этими словами он выстрелил из пистолета, промахнулся и выхватил шпагу. И он ранил Бофора в руку. Бофор был вынужден защищаться: он разрядил свой пистолет, попал противнику в грудь и убил его наповал. Шарлю-Амадею Савойскому, герцогу де Немуру, было всего двадцать восемь лет.

Однако дуэль на этом не закончилась: маркиз де Виллар бросил вызов Эрикуру, и они стали сражаться на шпагах с еще большим ожесточением, чем виновники поединка, а остальные шестеро последовали их примеру. Виллар нанес Эрикуру удар прямо в сердце, де Ри тоже был убит, граф де Бюри получил тяжелое ранение, остальные отделались небольшими царапинами.

Происходило все это 30 июля 1652 года, и архиепископ Парижский запретил устраивать публичное отпевание герцога де Немура в приходской церкви Сент-Андре. Он сказал, что Церкви запрещено молиться за людей, умерших таким образом.

Некоторые потом возмущались поведением Бофора, говоря, что он вполне мог бы избежать убийства соперника, что Немур был слаб после ранения, что он не мог нормально выстрелить. Но все эти разговоры не имели ровным счетом никакого смысла. «Кровожадность» дуэлей, как правило, осуждалась лишь теми, кто сам в них не участвовал. Дуэль в то время дошла до размеров эпидемии, одновременно смертоносной и соблазнительной. И Людовик XIV не мог оказать лучшей услуги дворянству, чем уничтожение столь гнусного обычая. В результате король даже не дождался для этого окончания Фронды: еще в 1653 году он издал эдикт против дуэлей, и граф д’Обижу, губернатор Монпелье, который сначала не обратил никакого внимания на запрет и дрался с бароном де Бриссаком 6 января 1654 года, был сослан, несмотря на заступничество всего двора.

Четверная дуэль из-за балерины Истоминой

Дуэль между двумя молодыми приятелями, кавалергардским штабс-ротмистром Василием Васильевичем Шереметевым и камер-юнкером графом Александром Петровичем Завадовским, в которой А.С. Грибоедов был секундантом, вызвала много толков и в тогдашнем обществе, и в литературе.

Обстоятельства этой дуэли будоражили умы современников, и все потому, что несколько блестящих мужчин России дрались из-за не менее блестящей женщины – танцовщицы Авдотьи Истоминой, воспетой самим Пушкиным. В конечном итоге дуэль оказалась уникальной – четверной, да плюс еще растянутой во времени. Результаты ее поразительны: гибель одного участника, позор другого, приход к движению декабристов третьего и… создание гениального произведения «Горе от ума» четвертым дуэлянтом.

Итак, дуэль эта произошла из-за Авдотьи (Евдокии) Ильиничны Истоминой, легендарной танцовщицы Санкт-Петербургского балета. Ее образ нетрудно найти у А.С. Пушкина в «Евгении Онегине»:

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина…

Надо сказать, что Истомина была предметом заботливых ухаживаний многих, в том числе и гвардейского офицера Василия Шереметева. Но она также нравилась и известному ловеласу 1820-х годов графу Александру Завадовскому.

Что же до Грибоедова, то он летом 1817 года поступил на службу в Коллегию иностранных дел, а зимой 1818 года он (Грибоедову в то время было двадцать два года, и он уже был известен по нескольким пьесам, написанным для театра) жил на одной квартире с молодым графом Завадовским.

Один из очевидцев тех событий пишет:

«Может быть, граф Завадовский имел прежде на Истомину какие-нибудь виды, но должен был уступить счастливому сопернику; Грибоедов же, не имевший на нее ровно никаких [видов – Авт.], пригласил ее как-то раз после спектакля к себе пить чай. Он сам бывал у Истоминой довольно часто, как друг, как близкий знакомый. Истомина согласилась, но, зная, что Шереметев за ней подсматривает, и не желая вводить его в искушение и лишний гнев, сказала Грибоедову, что не поедет с ним вместе из театра, а назначила ему место, где с ней сейчас же после спектакля встретиться – первую, так называемую Суконную, линию Гостиного двора, на этот раз, разумеется, совершенно пустынную, потому что дело было ночью».

Правда, граф Завадовский, известный бонвиван, давно пытался приударить за Истоминой. Но что за проблема, ведь там будет Грибоедов, почти брат. Ну, попьют они втроем чайку и всего-то. Васе это, конечно, не понравится. Ну, так что с того!

«Так все и сделалось, – продолжает очевидец, – она вышла из театральной кареты против назначенного места, встретилась с Грибоедовым и уехала к нему. Шереметев, наблюдавший издалека, все это видел. Следуя за санями Грибоедова, он вполне убедился, что Истомина приехала с кем-то в квартиру графа Завадовского; после же очень просто, через людей, мог узнать, что этот «кто-то» был Грибоедов».

А до этого Истомина два года была возлюбленной Шереметева. Но случилась ссора, и Истомина съехала к своей подруге. А 17 ноября Грибоедов, друживший с Шереметевым, повез балерину «на чай», и она задержалась в их с Завадовским квартире довольно надолго.

Домой Истомина вернулась поздно. Измученный ревностью Шереметев уже ждал ее. Она пыталась объясниться, рассказать, что не была с Завадовским наедине, что там присутствовал Грибоедов, что они просто пили чай… Но Шереметев уже ничего не слушал.

Взволнованный, точнее, взбешенный – он бросился к своему приятелю известному дуэлянту Александру Ивановичу Якубовичу с вопросом: «Что делать?». Якубович был лично храбрый, но беспокойный человек, с довольно странным взглядом на некоторые вещи.

– Что делать? – сказал он. – Это очень даже понятно: разумеется, надо драться. Но теперь вопрос в том: как и с кем? Возлюбленная твоя была у Завадовского, это раз, но привез ее туда Грибоедов, это два, стало быть, тут два лица, требующие пули, а из этого выходит, что для того, чтобы никому не было обидно, мы при сей верной оказии составим «ипе partie саггёе», то есть четверную дуэль.

Четверная дуэль – так тогда назывался поединок, в котором после противников стрелялись и их секунданты. В результате утром Якубович передал графу Завадовскому записку от Шереметева, который требовал удовлетворения. В записке, между прочим, говорилось:

«Третьего дня Истомина по приглашению Грибоедова, пила у вас чай и очень поздно возвратилась домой. Мне это не нравится, а потому, не угодно ли вам будет сообщить, где и когда и на чем согласны вы дать мне должное удовлетворение».

– За танцорку Истомину я не дерусь! – беспечно ответил граф. – Она Шереметеву не сестра, не дочь и тем более не жена. Да и я властен приглашать к себе в гости, кого мне угодно. Так и передайте вашему другу.

– Конечно, властны, – сказал Якубович. – Но ведь вам известны были отношения Шереметева к Истоминой?

– Мне до них нет никакого дела. Если бы Истомина была женой, сестрой или дочерью Шереметева – тогда святое дело! Я принял бы его вызов, но из-за сожительниц дерутся только пьяные солдаты да денщики, а мы – дворяне, нам стыдно подражать хамским отродьям.

– Я попросил бы вас, граф, дать письменный ответ, – настаивал Якубович.

– Извольте.

И граф Завадовский на почтовом листке бумаги написал: «За Истомину я не дерусь». И отдал его Якубовичу для передачи Шереметеву.

Со своей стороны, Шереметев, поняв, что Завадовский не будет драться с ним из-за Истоминой, спросил его:

– Если из-за Истоминой вы не хотите драться, находя причину дуэли слишком ничтожной, то, позвольте спросить, что может принудить вас дать мне удовлетворение?

– Да вот, например, – ответил граф, – вызовите меня на дерзость, а потом присылайте секунданта. Это будет хотя и мальчишество, но ваша танцовщица останется в стороне.

– Хорошо-с! Я найду благовидный повод к дуэли!

И вскоре, действительно, где-то в публичном месте, Шереметев вывел графа «на дерзость». И последний выплеснул мороженое из чашки в лицо первого.

А тем временем Якубович послал свой вызов Грибоедову, которого считал более виноватым. Гусарский поручик П.П. Каверин привез письмо от Якубовича, в котором говорилось:

«Грибоедов! Пригласив к себе Истомину, ты жестоко оскорбил Василия Шереметева, а я, как друг его, не могу относиться к этому равнодушно. Каверин – мой секундант. Уговорись с ним или, приискав себе такового же, назначь сам: когда, где и на чем».

Грибоедов принял вызов со словами:

– Если угодно Александру Ивановичу, так я к его услугам.

Четверная дуэль устроилась 12 (24) ноября 1817 года на Волковом поле в Санкт-Петербурге. В два часа пополудни начался первый поединок – Шереметева с Завадовским. Секундантами выступали Якубович и Грибоедов. Вторая дуэль – уже между ними – должна была состояться после первой.

Барьер был назначен на восемнадцать шагов – с тем, чтобы противникам пройти по шесть шагов и после этого стрелять. То есть условия были самые жестокие: стреляться надо было всего с шести шагов.

Когда участники первой дуэли начали сходиться, граф Завадовский, бывший отличным стрелком, шел тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева, или чувство ревности и злобы пересилило в нем рассудок, только он не выдержал и выстрелил в графа, еще не доходя до барьера. Пуля пролетела так близко, что оторвала часть воротника у сюртука, у самой шеи… Тогда, и это понятно, возмущение овладело Завадовским.

– Ah! – сказал он по-французски. – Il en voulait a ma vie, – a la barriere.

Четверная дуэль с участием А.С. Грибоедова

То есть: хотел лишить меня жизни, так вставай теперь к барьеру! Делать было нечего, и Шереметев подошел. Некоторые из бывших при дуэли стали просить Завадовского, чтобы он пощадил Шереметева.

– Я прострелю ему ногу для науки, – отвечал он.

Шереметев вслушался в эти переговоры и крикнул:

– Ты должен убить меня, или, рано или поздно, я тебя убью!

И тогда Завадовский выстрелил по-настоящему. Шереметев получил пулю в живот, что означало в те времена практически верную смерть. Шереметев упал навзничь и «стал нырять по снегу, как рыба». Это подлинное выражение доктора Тона, очевидца дуэли, рассказавшего потом все эти подробности.

Поручик П.П. Каверин, присутствовавший на дуэли, подошел к раненому и сказал ему:

– Что, Вася, репка?

Сказал он это иронически в смысле: «Что, не понравилась закуска?»

Якубович, специалист по дуэлям, вытащив пулю, протянул ее Грибоедову со словами:

– Это – для тебя.

Впрочем, из-за трагического исхода схватки первой пары вторая дуэль была отложена.

Умирающего Шереметева привезли на квартиру к Истоминой. Так он просил. Через три дня он умер. Ему было всего двадцать семь лет. Отец его, возмущенный «глупостию дуэли сына своего из-за танцорки», признал его виновным в собственной смерти и лично просил императора Александра I не наказывать графа Завадовского.

А в жизни Истоминой после этого произошел крутой перелом. Над кроватью ее появился медальон, подаренный когда-то Василием. И имя ее никогда больше не связывали ни с одним определенным поклонником. Более того, единственная из всех балерин, Истомина никогда не была больше ни у кого на содержании, и сцена стала ее единственной страстью.

Что же касается Якубовича, то он извинился перед Грибоедовым, что им теперь стреляться невозможно, и они отложили свои расчеты до «лучших времен». Однако такая возможность им в Санкт-Петербурге уже не представилась. Дело в том, что Якубовича, как главного зачинщика поединка, арестовали и потом выписали из гвардии и перевели прапорщиком на Кавказ – в Нижегородский драгунский полк.

Что же до Александра Петровича Завадовского, то он был тихо отправлен за границу. Однако по возвращении друзья-офицеры не приняли его. И единственным занятием графа стала карточная игра. И что удивительно: отец Завадовского оказался похоронен рядом с могилой Шереметева, так что, приходя к отцу, граф всегда натыкался на могилу убитого им кавалергарда.

Что же касается второй дуэли, то она состоялась лишь осенью 1818 года. Дело в том, что Якубович был переведен в Тифлис, и там же оказался проездом и Грибоедов, направляясь с дипломатической миссией в Персию.

Как уже говорилось, Александр Иванович Якубович был прапорщиком в Нижегородском драгунском полку, а этот полк считался привилегированным (его даже иногда называли «кавказской гвардией»). С одной стороны, в него традиционно вступали кавказские аристократы, а с другой – переводились проштрафившиеся столичные офицеры. Известный военный историк С.А. Панчулидзев говорил об этом полку как о месте сбора разжалованных за дуэли в 1810-1820-х годах. Но и позже Нижегородский полк сохранил эту свою репутацию: например, в нем оказался сосланный на Кавказ М.Ю. Лермонтов.

П.В. Анненков в своей книге о Пушкине описывает Якубовича так:

«Дуэли были тогда в полном ходу. Дуэлей искали. Кто тогда не вызывал на поединок, и кого тогда не вызывали на него?! Напрашиваться на историю считалось даже признаком хорошей породы и чистокровности происхождения, что помогало многим, употребляя один этот прием, скрывать долго ничтожество своего ума и характера. Человек, сделавший из дуэли свою специальность, известный Якубович, пользовался необычайной популярностью в свете и приобрел в воображении молодых людей размеры и очертания почти что эпического героя, хотя его малое понимание себя и своего времени, его наклонность к фразе в словах и поступках не давали ему особенного на то права».

Грибоедов понимал, что вольно или невольно, но именно он способствовал предыдущему трагическому поединку, закончившемуся гибелью Василия Шереметева, и теперь боялся стать причиной еще одной смерти. В своей «Оде на поединки» Грибоедов писал:

Доколе нам предрассужденью

Себя на жертву предавать,

И лживому людей сужденью

Доколе нами управлять?

Не мы ли жизнь, сей дар священный,

На подвиг гнусный и презренный

Спешим безумно посвятить

И, умствуя о чести ложно,

За слово к нам неосторожно

Готовы смертью отомстить?

Приди, прямое просвещенье,

Невежества рассеять тьму!

Сними с безумцев ослепленье

И дай могущество уму,

Чтобы, тобой руководимый,

Под свой покров необоримый

Он мог все страсти покорить;

Заставь сей мысли ужасаться:

Что должен робким тот считаться,

Кто извергом не хочет быть!

Рассуждая так, Грибоедов пытался вразумить Якубовича, но поскольку тот изобрел легенду о своей клятве отомстить за умершего друга и был решительно настроен на дуэль, Александр Сергеевич тоже был вынужден идти до конца.

На самом деле, трагедия молодого человека, получившего пулю в живот и корчившегося на снегу в страшных муках, случившаяся по его «вине», долго мучила Грибоедова. Но матерому бретеру Якубовичу, формально вообще не имевшему никакого отношения к ситуации с Истоминой, не достаточно было одной жертвы, и он стал, столько времени спустя, настаивать на продолжении четверной дуэли.

Стреляться с Грибоедовым Якубович собирался без секундантов. Это было явным нарушением дуэльного кодекса, но так «обустроить» смертельную дуэль в глазах общества было намного эффектнее. Однако секунданты все же появились. Сначала хотели стреляться на квартире Якубовича, но это условие было отклонено секундантом Грибоедова дипломатом А.К. Амбургером на том основании, что Александр Иванович уже мог приловчиться стрелять в данном помещении. Затем секундант Якубовича Н.Н. Муравьев (будущий военный губернатор Кавказской губернии) нашел местечко в овраге у Татарской могилы, по дороге в Кахетию.

По одной версии, Якубович выстрелил первым. По его же собственным словам, он не собирался лишать противника жизни, поэтому целил ему в ногу или в руку. Раненый Грибоедов теперь имел право подойти ближе к барьеру, чтобы произвести свой выстрел наверняка. С окровавленной левой рукой, которую он показал секундантам, Александр Сергеевич выстрелил, не используя этого преимущества. Пуля пролетела рядом с затылком Якубовича, причем так близко, что тот даже схватился за голову, считая себя подстреленным.

По другой версии, первым выпал жребий стрелять Грибоедову. Но он намеренно выстрелил мимо.

– Шалишь, дружище! – засмеялся Якубович. – Ты вот музыкант, любитель играть на фортепьянах… Ну, так больше играть не будешь!

И выстрелил в ладонь Грибоедову. Пуля задела мизинец.

Один из очевидцев дуэли пишет:

«Действительно, пуля попала Грибоедову в ладонь левой руки около большого пальца, но, по связи жил, ему свело мизинец, и это впоследствии мешало ему, музыканту, играть на фортепиано».

Позже Грибоедов разработал покалеченный палец, но играл он с тех пор редко. Да и не до игры стало, у него появился замысел «Горя от ума». Что же касается травмы, то именно по этому сведенному мизинцу и узнали в груде других обезображенных тел его труп после истребления фанатиками российского посольства 30 января 1829 года в Тегеране (Грибоедов, как известно, уехал в Персию в качестве секретаря русского посольства).

Что же до Александра Ивановича Якубовича, то на Кавказе он прославился отчаянной храбростью, безудержной отвагой и сделался любимцем генерала А.П. Ермолова (тот, кстати, только несколькими минутами не успел предупредить его дуэль с Грибоедовым, послав арестовать обоих). Он командовал конницей и совершал дерзкие набеги на горные стоянки врагов. Известно, например, что Якубович нагнал такого страху на местных черкесов, что они даже пугали им своих детей: «Якуб идет!». А потом он вдруг понял, что пора перестать «чудить», выказывая никому не нужную бесшабашную храбрость, и заняться «делом». Таким делом оказались события 14 декабря 1825 года.

На Кавказе Якубович был ранен и приехал в Санкт-Петербург летом 1825 года с повязкой на голове. Говорил он громко, весьма умно и красноречиво, и быстро вошел в контакт с К.Ф. Рылеевым. Как утверждают, в нем заговорщики «видели нечто идеальное, возвышенное. Это был Дантон новой революции».

Из донесения следственной комиссии видно, что Якубович лично не вступал в заговор, но обещал декабристам поддержку. Уже на Сенатской площади он предлагал свои услуги, чтобы убедить мятежников сдаться. Ему было сказано, что государь дарует прощение всем, кроме главных зачинщиков. Якубович пошел к декабристам и, воротясь, донес, что они не соглашаются. Согласно плану декабристов, в день восстания Якубович, командуя Измайловским полком и лейб-гвардии Морским экипажем, должен был захватить Зимний дворец и арестовать императорскую семью. Но непосредственно 14 декабря 1825 года он отказался выполнять намеченное. Видимо, у него не хватило духа. А вечером он приехал в дом генерал-губернатора, чтобы узнать, что с графом Милорадовичем. В это время к графу, лежавшему в конно-гвардейских казармах, ехал его адъютант, и Якубович предложил отвезти его в своей карете. Адъютант согласился, и, войдя в карету, почувствовал, что сел на пистолеты.

– Это что? – спросил он.

– Они заряжены, – ответил Якубович. – Бунтовщики хотели меня убить за то, что я не соглашался войти в заговор с ними.

Впрочем, это не избавило «кавказца» от наказания: он так же, как остальные участники восстания, был осужден и отправлен в ссылку.

Глава пятая

Дуэли Пушкина

И Кюхельбекерно, и тошно

В одной из своих лекций, прочитанных в университете города Турина в 1990 году, писатель М.И. Веллер характеризует Александра Сергеевича Пушкина так:

«Это был скандальный молодой человек, любитель выпить, любитель сыграть, любитель пройтись по бабам. Еще он писал стихи. Вот, в сущности, и все, чем он занимался».

Человеком Александр Сергеевич и в самом деле был сложным. Например, в 1819 году, едва окончив Царскосельский лицей, он умудрился оскорбить своего друга Вильгельма Кюхельбекера. И тот, как это было принято у дворян, вызвал его на дуэль. А причиной тому стали следующие шутливые стихи Пушкина:

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно.

Лицейский друг Пушкина был очень обижен этой эпиграммой. И состоялась дуэль, о которой издатель и публицист Н.И. Греч написал потом так:

«Кюхельбекер вызвал Пушкина на дуэль. Пушкин принял вызов. Оба выстрелили, но пистолеты заряжены были клюквою, и дело кончилось ничем».

С другой стороны, декабрист Николай Басаргин говорит о встречах с Пушкиным следующее:

«Как человек он мне не понравился. Какое-то бретерство <…> и желание осмеять, уколоть других. Тогда же многие из знавших его говорили, что рано или поздно, а умереть ему на дуэли».

Известно, что Пушкин носил с собой тяжелую железную палку. Дядя спросил его однажды:

– Для чего это, Александр Сергеевич, носишь ты такую тяжелую дубину?

Пушкин отвечал:

– Чтобы рука была тверже. Если придется стреляться, чтобы не дрогнула.

Да, как вспоминает М.А. Корф, «Кюхельбекер являлся предметом постоянных и неотступных насмешек целого лицея за свои странности, неловкости и часто уморительную оригинальность». Это был человек «с пылкими страстями» и «с необузданной вспыльчивостью», но все его очень любили и уважали. Пушкин тоже любил Кюхельбекера, но при этом жестоко над ним издевался. Дело в том, что в стихах «Кюхли» было много мысли и чувства, но много и приторности. А Пушкин терпеть этого не мог. Когда кто-то «писал стихи мечтательные, в которых слог не был слог Жуковского», он говорил, что ему «кюхельбекерно и тошно». И вот однажды он так надоел этим, что был вызван на дуэль.

Историк Н.А. Маркевич, поддерживавший личные отношения с Пушкиным, рассказывает:

«Они явились на Волкове поле и затеяли стреляться в каком-то недостроенном фамильном склепе. Пушкин очень не хотел этой глупой дуэли, но отказаться было нельзя. Дельвиг был секундантом Кюхельбекера, он стоял налево от Кюхельбекера. Решили, что Пушкин будет стрелять после. Когда Кюхельбекер начал целиться, Пушкин закричал: «Дельвиг! Стань на мое место, здесь безопаснее». Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и пробил фуражку на голове Дельвига. «Послушай, товарищ, – сказал Пушкин, – без лести – ты стоишь дружбы; без эпиграммы пороху не стоишь», – и бросил пистолет».

И не «оба выстрелили»… И никаких упоминаний о клюкве…

Согласно другой версии, Кюхельбекер промахнулся, а Пушкин не стал стрелять и сказал:

– Полно дурачиться, милый, пойдем пить чай.

Поединок был прекращен, и потом дуэлянты помирились.

Кстати, многие современники отмечали, что Пушкин часто бывал неправ. В частности, И.П. Липранди пишет так:

«Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертью, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью при полном сознании своей запальчивости, виновности, но не выражал ее. Когда дело доходило до барьера, к нему он являлся холодным, как лед».

Упоминание о «виновности» дано здесь неспроста. Иван Петрович, прекрасно знавший характер Пушкина, угадал важную психологическую черту его дуэльных историй. В жизни Пушкин часто бывал неправ, но его совесть была необыкновенно чутка. И, становясь к барьеру, он каждый раз сознавал свою виновность в происходящем. Вот почему из трех раз, когда он выходил на поединок с теми, кто вызвал его, он два раза мужественно выстоял под выстрелами противников, но сам не стрелял. Вот и на дуэли с Кюхельбекером он бросил пистолет.

Я жив, Старов здоров, дуэль не кончен…

Да, человеком Александр Сергеевич Пушкин и в самом деле был сложным. За это его и сослали – в Молдавию (в 1820 году), потом в Одессу (в 1823 году).

А потом, в августе 1824 года, поэт оказался в Михайловском, и там в первые же дни умудрился поссориться с отцом: Сергей Львович обвинил сына в безбожии, и тот остался в Михайловском один. Но он не особо расстроился и тут же сосредоточил свое внимание на соседнем селе Тригорском, где жила помещица П.А. Осипова со своими дочерьми. А потом в Тригорское приехала Анна Петровна Керн, племянница Осиповой… Та самая, которой очень скоро будет посвящено стихотворение «Я помню чудное мгновенье»…

Но до этого, в январе 1822 года, Пушкина вызвал на дуэль подполковник Семен Никитич Старов. Причина: не поделили ресторанный оркестрик при казино, где оба предавались азартной игре. Или другая версия: так и не смогли договориться, какую мелодию играть на балу – мазурку или кадриль. Итог: стрелялись, сделали по два выстрела, но из-за сильной метели оба промахнулись. Затем последовало примирение.

Тогда же Пушкин написал своему другу А.П. Полторацкому:

«Я жив, Старов здоров, дуэль не кончен…»

Если уж совсем точно, то все обстояло так. К новому году Пушкин возвратился в Кишинев, и его видели в толпе офицеров и чиновников 1 января 1822 года, на достопамятном празднике, которым генерал М.Ф. Орлов открывал устроенный им манеж своей дивизии. Кишинев по этому поводу оживился, и Пушкин не пропустил случая потанцевать и повеселиться. Но ему опять пришлось драться. На этот раз противником его стал человек достойный и всеми уважаемый. Это был командир 33-го егерского полка Семен Никитич Старов, известный в армии своей храбростью в Отечественную войну 1812 года и в заграничных битвах. Старов вступился за своего офицера, которого, по его мнению, оскорбил Пушкин.

На вечере в Кишиневском казино, которое служило местом общественных собраний, один молодой егерский офицер приказал музыкантам играть русскую кадриль, но Пушкин еще раньше условился с А.П. Полторацким и другими приятелями начать мазурку, и он захлопал в ладоши и закричал, чтобы играли ее. Офицер-новичок повторил было свое приказание, но музыканты послушались Пушкина, которого они давно знали. И мазурка началась. В этой мазурке егерский офицер не принял участия.

Подполковник Старов все это заметил и, подозвав офицера, посоветовал ему требовать, чтобы Пушкин, по крайней мере, извинился перед ним. Застенчивый молодой человек начал мяться и отговаривался тем, что он вовсе не знаком с Пушкиным.

– Ну, так я за вас поговорю, – возразил подполковник, и после танцев, несмотря на разность лет сравнительно с Пушкиным, подошел к поэту с вопросами, из-за которых на другой день положено было быть поединку.

Они стрелялись верстах в двух за Кишиневом, утром, в девять часов.

Секундантом Пушкина был Н.С. Алексеев, а одним из советников и распорядителей – полковник И.П. Липранди, мнением которого поэт дорожил в подобных случаях. Но погода помешала делу. Противники два раза принимались стрелять, но все равно вышло четыре промаха: метель с сильным ветром не давала возможности прицелиться, как следует. Договорились отсрочить поединок, и тут-то Пушкин, по дороге заехав к Алексею Павловичу Полторацкому и не застав его дома, написал экспромт, приведенный выше.

А на следующий день примирение состоялось очень быстро.

В своих воспоминаниях Иван Петрович Липранди, служивший в начале 1820-х годов в качестве чиновника по особым поручениям при генерал-губернаторе М.С. Воронцове, подробно рассказал о столкновении Пушкина со Старовым «на вечере в кишиневском казино». Узнав от Пушкина, что он будет стреляться со Старовым, он, будучи офицером весьма бывалым, встретил Пушкина поздравлением, что тот «будет иметь дело с благородным человеком, который за свою честь умеет постоять и не способен играть честью другого».

А потом он написал:

«В тот вечер я не был в клубе, но слышал от обоих противников и от многих свидетелей, и мне оставалось только сожалеть о моем отсутствии, ибо с 1812 года, будучи очень близко знаком с Старовым, я, может быть, и отсоветовал бы ему из пустяков начинать такую историю. Он сознался мне, что и сам не знает, как он все это проделал. <…> В семь часов я был разбужен Пушкиным, приехавшим с Н.С. Алексеевым. Они рассказали случившееся. Мне досадно было на Старова, что он в свои лета поступил, как прапорщик, но дела отклонить было уже нельзя».

Непосредственно дуэль И.П. Липранди описывает так:

«Первый барьер был в шестнадцать шагов; Пушкин стрелял первый и дал промах, Старов – тоже и просил поспешить зарядить и сдвинуть барьер; Пушкин сказал: «И гораздо лучше, а то холодно». Предложение секундантов отложить было отвергнуто обоими. Мороз с ветром, как мне говорил Алексеев, затруднял движение пальцев при заряжении. Барьер был определен в двенадцать шагов, и опять два промаха. Оба противника хотели продолжить, сблизив барьер; но секунданты решительно воспротивились, и так как нельзя было помирить их, то поединок отложен до прекращения метели. Дрожки наши, в продолжение разговора догребли в город. <…> Я отправился прямо к Старову. <…> Я спросил его, как это пришло ему в голову сделать такое дурачество в его лета и в его положении? Он отвечал, что и сам не знает, как все это сошлось; что он не имел никакого намерения, когда подошел к Пушкину. «Да он, братец, такой задорный», – присовокупил он».

А вот Владимир Петрович Горчаков, один из ближайших приятелей Пушкина, написал об этом так:

«Старов подошел к Пушкину, только что кончившему свою фигуру. «Вы сделали невежливость моему офицеру, – сказал Старов, взглянув решительно на Пушкина, – так не угодно ли вам извиниться перед ним, или вы будете иметь дело лично со мной». – «В чем извиняться, полковник, – отвечал быстро Пушкин, – я не знаю; что же касается до вас, то я к вашим услугам». – «Так до завтра, Александр Сергеевич». – «Очень хорошо, полковник». Пожав друг другу руки, они расстались».

А уже после дуэли, по его свидетельству, произошло следующее:

«Полторацкому вместе с Алексеевым пришла мысль помирить врагов, которые по преимуществу должны быть друзьями. И вот через день эта добрая мысль осуществилась. Примирители распорядились этим делом с любовью. По их соображениям, им не следовало уговаривать того или другого явиться для примирения первым; уступчивость этого рода, по свойственному соперникам самолюбию, могла бы помешать делу. Чтобы отклонить подобное неудобство, они избрали для переговоров общественный дом ресторатора Николетти, куда мы нередко собирались обедать, и где Пушкин любил играть на бильярде. Без дальнего вступления со стороны примирителей и недавних врагов примирение совершилось быстро».

– Я вас всегда уважал, полковник, и потому принял ваше предложение, – сказал Пушкин.

– И хорошо сделали, Александр Сергеевич, – отвечал Старов, – этим вы еще более увеличили мое уважение к вам, и я должен сказать по правде, что вы так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете.

Эти слова искреннего привета тронули Пушкина, и он кинулся обнимать Старова.

А вот окончание рассказа И.П. Липранди:

«Так называемая публика, всегда готовая к превратным толкам, распустила с чего-то иные слухи: одни утверждали, что Старов просил извинения, другие то же самое взвалили на Пушкина, а были и такие храбрецы на словах, <…> которые втихомолку твердили, что так дуэли не должны кончаться.

Дня через два после примирения Пушкин как-то зашел к Николетти и, по обыкновению, с кем-то принялся играть на бильярде. В той комнате находилось несколько человек туземной молодежи, которые, собравшись в кружок, о чем-то толковали вполголоса, но так, что слова их не могли не доходить до Пушкина. Речь шла об его дуэли со Старовым. Они превозносили Пушкина и порицали Старова. Пушкин вспыхнул, бросил кий и прямо и быстро подошел к молодежи. «Господа, – сказал он, – как мы кончили с Старовым – это наше дело, но я вам объявляю, что если вы позволите себе осуждать Старова, которого я не могу не уважать, то я приму это за личную обиду, и каждый из вас будет отвечать мне как следует»».

Много лет спустя, в 1854 году, И.П. Липранди, ставший уже генералом, однажды заговорил со Старовым о той самой дуэли с Пушкиным, и тот признался ему, что все «тридцать два года после поединка он искренне обвинял себя и говорил, что это одна из двух капитальных глупостей, которые он сделал в жизни своей».

На дуэль с фуражкой черешни

Во время пребывания Александра Сергеевича Пушкина в Кишиневе с ним вышел и еще один весьма неприятный случай. Играл он как-то в карты с прапорщиком Генерального штаба Александром Николаевичем Зубовым (сыном Николая Матвеевича Зубова), да проиграл. Проиграв, стал вслух обидно подначивать победителя. По другой версии, он уличил Зубова в шулерстве, а это всегда было страшнейшим из оскорблений. В итоге последовало объяснение, и Зубов вызвал Пушкина драться.

Дело было в июне 1823 года (а не 1822 года, как это иногда утверждается). Дуэль имела место на Малой Малине, в виноградниках близ Кишинева.

Пушкина нелегко было испугать, он был храбр от природы и старался воспитывать в себе это чувство. На поединок с Зубовым он пришел в сопровождении секунданта и… с полной фуражкой черешни.

Зубов пришел с братом Кириллом в качестве секунданта (они оба были офицерами Генерального штаба и вместе в 1823 году проводили топографическую съемку в Бессарабии).

Сговорились стреляться с двенадцати шагов. При этом Пушкин сказал:

– Понятно, мы стреляемся. Я вызов ваш принимаю. Попадете ли вы в меня или не попадете – это для меня равно ничего не значит, но для того, чтобы в вас было больше смелости, предупреждаю: стрелять я в вас совершенно не намерен.

Зубову выпало стрелять первым, но он промахнулся. Все это время Пушкин невозмутимо ел черешню.

И.П. Липранди написал потом об этом так:

«Присутствие духа Пушкина на этом поединке меня не удивляет».

Когда настала очередь стрелять Пушкину, он отказался. По свидетельству друга, поэта Владимира Горчакова, Пушкин подошел к Зубову и спросил:

– Довольны вы?

Вместо того чтобы требовать выстрела, Зубов бросился с объятиями.

– Это лишнее, – заметил Пушкин и удалился, не стреляя.

Впоследствии этот поединок лег в основу пушкинской повести «Выстрел». И вот как в ней описан эпизод с черешней:

«Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приблизился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его, наконец, была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства… Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. «Вам, кажется, теперь не до смерти, – сказал я ему, – вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать» – «Вы ничуть не мешаете мне, – возразил он…»

Вполне вероятно, что Пушкин не стрелял в Кюхельбекера и в Зубова, помимо осознания своей вины, еще и потому, что, считая себя хорошим стрелком (еще в лицее он учился стрельбе в цель, и в стенах кишиневской своей комнаты всаживал пулю в пулю), низко расценивал их боевые способности. А вот со Старовым он стрелялся, ибо тот слыл заправским дуэлянтом и храбрецом.

Последняя дуэль Пушкина

Как известно, Александр Сергеевич Пушкин очень тяготился очередной ссылкой и самовольно покинул Михайловское, решив, что пришла ему пора жениться. А раз так, он стал свататься к разным особам женского пола: и к молоденькой Анне Олениной, и ко многим еще. Но у Олениных в 1828 году он получил отказ: родители не хотели, чтобы их дочь вышла замуж за гуляку праздного, пусть и признанного поэта, который к тому же был под надзором полиции. Отказали ему и в других местах.

Писатель М.И. Веллер констатирует:

«Все, к кому он сватался, все ему и отказали. Вполне приличные невесты. Потому что он был развратник, он был игрок, он был голодранец, он был человек ненадежный, и ценность он имел только как все-таки известный талантливый поэт, <…> и, по отзывам, хороший любовник, хотя очень неверный, и верность там отсутствовала в принципе. Вот, собственно, и все достоинства, а что же еще?..»

В результате Пушкин посватался к бесприданнице Наталье Николаевне Гончаровой.

Он встретил Наталью в декабре 1828 года на балу. В апреле следующего года он попросил ее руки, но и тут не нашел понимания. Еще через год он вторично сделал предложение, и лишь теперь согласие на брак было получено. Ну, а венчание состоялось 18 февраля (2 марта) 1831 года. Оно произошло в московской церкви Большого Вознесения, что до сих пор стоит у Никитских ворот. Говорят, при обмене кольцами кольцо Пушкина упало на пол, а потом у него погасла свеча, а это, как известно, плохие предзнаменования…

Денег у молодых не было, и новоявленный глава семьи стал брать кредиты.

М.И. Веллер в связи с этим уже не просто иронизирует, он недоумевает:

«В советской историографии пропагандировалась та точка зрения, что проклятый царизм убил Пушкина. Ну, в общем, все, что было плохо, сделал проклятый царизм, а хорошее – это как бы вопреки.

Значит, проклятый царизм уплатил за Пушкина все его долги, а долгов было где-то там приблизительно 110–120 тысяч золотых рублей. Это, я затрудняюсь сказать, сколько миллионов долларов в пересчете на сегодняшние деньги. <…>

Если кто помнит несколько позднее происходившие события в романе Льва Толстого «Анна Каренина», так вот Вронский, представитель золотой молодежи империи, аристократ и богач, получал из дому на свою шикарную жизнь 20 000 рублей. Этого хватало и на то, чтобы держать несколько лошадей в конюшне, и на игру, и на пирушки, и на туалеты, и на выезд, и на шикарную квартиру и т. д. Двадцать тысяч – деньги к тому времени несколько помельчали, знаете, лет так примерно 30–40 прошло, а здесь более 100 тысяч было только долгов. В большой мере долгов карточных».

А потом, в 1837 году, имела место роковая дуэль с офицером-кавалергардом Жоржем-Шарлем Дантесом (правильное написание – Georges-Charles d’Anthes).

Этот человек родился в Эльзасе, учился в знаменитой Сен-Сирской военной школе, потом, после свержения Бурбонов во Франции, поступил на прусскую службу, а в 1834 году – на российскую. В светское общество Санкт-Петербурга он был введен голландским послом бароном Луи де Геккереном, с которым, как считается, он познакомился по пути в Россию. В 1836 году барон усыновил Дантеса, бывшего к тому времени поручиком Кавалергардского полка, и это удивительно, ибо мать его умерла в 1832 году, но отец-то был жив. Как бы то ни было, Жорж-Шарль «с благодарностью принял это совершенно необычное предложение», а 15 июня 1836 года последовал высочайший указ о разрешении «поручику барону Дантесу именоваться бароном Геккереном».

Очень часто это упускается из виду, но этот самый Дантес-Геккерен был женат на Екатерине Гончаровой, родной сестре Натальи! Но Пушкин был, как говорят, еще и «возмутительно ревнив», и он почему-то решил, что Дантес увлекся именно его женой.

В связи с этим, весьма интересны воспоминания о последних днях жизни Пушкина, написанные со слов его лицейского друга и секунданта Константина Данзаса А.Н. Амосовым. По его словам, по Санкт-Петербургу вдруг разнеслись слухи, что Дантес ухаживает за женой Александра Сергеевича.

«Слухи эти, – пишет А.Н. Амосов, – долетели и до самого Александра Сергеевича, который перестал принимать Дантеса. Вслед за этим, Пушкин получил несколько анонимных записок на французском языке; все они слово в слово были одинакового содержания, дерзкого, неблагопристойного.

Автором этих записок, по сходству почерка, Пушкин подозревал барона Геккерена-отца, и даже писал об этом графу Бенкендорфу. После смерти Пушкина многие в этом подозревали князя Гагарина; теперь же подозрение это осталось за жившим тогда вместе с ним князем Петром Владимировичем Долгоруковым.

Жорж-Шарль Дантес. Литография с портрета работы неизвестного художника (примерно 1830 год)

Поводом к подозрению князя Гагарина в авторстве безымянных писем послужило то, что они были писаны на бумаге одинакового формата с бумагой князя Гагарина. Но, будучи уже за границей, Гагарин признался, что записки действительно были писаны на его бумаге; но только не им. <…>*

Геккерен, между прочим, объявил Жуковскому, что если особенное внимание его сына к госпоже Пушкиной и было

* Специально занимавшийся этим вопросом ученый-филолог Л.М. Аринштейн доказывает, что автором анонимных записок на французском языке был Александр Раевский, «злой гений» Пушкина и сын героя войны 1812 года генерала Н.Н. Раевского.

принято некоторыми за ухаживание, то все-таки тут не может быть места никакому подозрению, никакого повода к скандалу, потому что барон Дантес делал это с благородной целью, имея намерение просить руки сестры госпожи Пушкиной Катерины Николаевны Гончаровой».

В некоторых источниках утверждается, что свадьба Дантеса с девицей Гончаровой была зимой 1836 года. На самом деле свадьба состоялась 10 (22) января 1837 года, а в ноябре 1836 года имела место их помолвка. Кстати сказать, официальной датой рождения их первой дочери считается 19 октября 1837 года. Однако некоторые исследователи утверждают, что влюбленная в Дантеса Екатерина Николаевна была уже беременна до объявленной в ноябре 1836 года помолвки, и рождение дочери зарегистрировали с таким расчетом, чтобы выдержать девятимесячный срок после состоявшегося в январе 1837 года венчания. Интересно, а знал ли об этой беременности Пушкин? Если знал, то это придает истории с дуэлью еще более отталкивающий оттенок.

А.Н. Амосов пишет о Пушкине так:

«Он очень любил и уважал свою жену, и возведенная на нее гнусная клевета глубоко огорчила его: он возненавидел Дантеса и, несмотря на женитьбу его на Гончаровой, не хотел с ним помириться. На свадебном обеде, данном графом Строгановым в честь новобрачных, Пушкин присутствовал, не зная настоящей цели этого обеда, заключавшейся в условленном заранее некоторыми лицами примирении его с Дантесом. Примирение это, однако же, не состоялось, и когда после обеда барон Геккерен-отец, подойдя к Пушкину, сказал ему, что теперь, когда поведение его сына совершенно объяснилось, он, вероятно, забудет все прошлое и изменит настоящие отношения свои к нему на более родственные. Пушкин отвечал сухо, что, невзирая на родство, он не желает иметь никаких отношений между его домом и господином Дантесом. Со свояченицей своей во все это время Пушкин был мил и любезен по-прежнему».

Как видим, ситуация складывалась нелепейшая, а главной причиной дуэли был исключительно дурной характер Пушкина.

В своих «Воспоминаниях» граф В.А. Сологуб рассказывает:

«Вечером я поехал на большой раут к австрийскому посланнику графу Фикельмону. На рауте все дамы были в трауре по случаю смерти Карла X. Одна Катерина Николаевна Гончарова, сестра Натальи Николавны Пушкиной (которой на рауте не было) отличалась от прочих белым платьем. С ней любезничал Дантес-Геккерен. Пушкин приехал поздно, казался очень встревожен, запретил Катерине Николаевне говорить с Дантесом и, как узнал я потом, самому Дантесу высказал несколько более чем грубых слов».

Дантес удивился и потом сказал, что не понимает, чего от него хочет Пушкин, что он поневоле будет с ним стреляться, если будет к тому принужден, но никаких ссор и скандалов не желает.

Как отмечает Л.М. Аринштейн, друзья и родственники Пушкина «как могли пытались отговорить его от поединка. Особенно энергично действовали Жуковский и Е.И. Загряжская, тетка Натальи Николаевны. Жуковский, забросив все другие дела, по нескольку раз в день встречался с Пушкиным».

Граф В.А. Сологуб свидетельствует:

«Все хотели остановить Пушкина. Один Пушкин того не хотел. <…> Пушкин обратился к Дантесу, потому что последний, танцуя часто с Н.Н., был поводом к мерзкой шутке. Самый день вызова неопровержимо доказывает, что другой причины не было».

В результате в петербургском обществе подавляющее большинство было за Дантеса и барона Геккерена. Одним только этим, по словам Данзаса, и можно было объяснить тот факт, что дуэль не была остановлена полицией. Жандармы якобы были посланы в Екатерингоф, якобы власти думали, что дуэль должна была происходить там, а она была совсем в другом месте.

Она состоялась 27 января (8 февраля) 1837 года в пять часов пополудни за Выборгской заставой, у Черной речки (притока Большой Невки).

В своих «Воспоминаниях» граф В.А. Сологуб пишет так:

«Погода была страшная, снег, метель. Я поехал сперва к отцу моему, жившему на Мойке, потом к Пушкину, который повторил мне, что я имею только условиться на счет материальной стороны самого беспощадного поединка, и, наконец, с замирающим сердцем отправился к д’Аршиаку [находившемуся при французском посольстве виконту, ставшему секундантом со стороны Дантеса – Авт.]. Каково же было мое удивление, когда с первых слов д’Аршиак объявил мне, что он сам всю ночь не спал: что он, хотя не русский, но очень понимает, какое значение имеет Пушкин для русских, и что наша обязанность сперва просмотреть все документы, относящиеся до порученного нам дела».

А вот что пишет по этому поводу М.И. Веллер:

«Они с Пушкиным были весьма близкими родственниками. Они были женаты на сестрах. Ну, некоторые считают такую ситуацию доказательством того, что Дантес все-таки имел роман не с Натали, а с ее сестрой, на которой женился. Тем более, что Дантес был красавец, Дантес был в свете, Дантес был, в сущности, юноша без средств. <…> И с чего бы ему было устраивать свои дела таким способом, чтобы ухаживать за Натали, а жениться на ее сестре?! Кстати, сестра была немногим богаче, чем Натали, как вы понимаете.

И вот сестры рыдали друг у друга на груди, не зная, как заставить Александра отказаться от дуэли! Потому что Дантес драться не хотел: во-первых, это его родственник, а во-вторых, Пушкин всю жизнь тренировался в стрельбе. Человек маленький, физически слабый, самолюбивый, преуспеть в фехтовании ему не светило, он укреплял руку – он то ходил с железной палкой, то занимался чем-то вроде гантелей, то брал уроки стрельбы, то тренировался в прицеливании. Короче, стрелял он действительно хорошо, по отзывам современников. А Дантес стрелял плохо. Понимаете, он был близорук, и руки у него дрожали. <…>

И престарелый отец Дантеса приезжал из Франции, и валялся у Пушкина в ногах, и умолял отказаться от дуэли. <…> И общие знакомые его и Дантеса делали все, чтобы хотя бы смягчить условия дуэли – и Пушкин категорически отказывался. Вот как дьявол какой-то тащил его на Черную речку под эту пулю!»

Что касается барона Геккерена, то он несколько раз писал Пушкину, встречался с ним.

У Л.М. Аринштейна читаем:

«Геккерен-старший, улучив момент, подошел к Пушкину и попробовал завести разговор, что вот-де теперь, когда они стали родственниками, Пушкин, как он надеется, забудет прошлое и изменит отношение к Дантесу».

Но в ответ он получил письмо совершенно недопустимого в общении между людьми благородного происхождения содержания:

«Поединка мне уже недостаточно, <…> и каков бы ни был его исход, я не почту себя достаточно отмщенным ни смертью вашего сына, ни его женитьбой. <…> Я хочу, чтобы вы дали себе труд самому найти основания, которые были бы достаточны, чтобы побудить меня не плюнуть вам в лицо».

Софья Карамзина, хорошая знакомая поэта и дочь выдающегося историка Н.М. Карамзина, в своем письме к брату писала:

«Пушкин скрежещет зубами и напускает на себя свое обычное выражение тигра».

Он, кстати сказать, не пожелал присутствовать на венчании Дантеса и Екатерины Гончаровой.

Л.М. Аринштейн делает вывод:

«Между Пушкиным и Дантесом накопилась такая масса отрицательной энергии, что отдельные фразы уже переставали иметь значение. Взрыв был неминуем».

При этом многие отказывались понимать, как сейчас говорят, «упертость» Пушкина. Даже император, которому, естественно, доложили о трагическом исходе дуэли, написал своему брату:

«С тех пор, как Дантес женился на сестре жены Пушкина, <…> надо было надеяться, что дело заглушено. <…> Но последний повод к дуэли… <…> никто его не постигает».

Ну, а о том, что произошло дальше, виконт д’Аршиак пишет в письме к князю Вяземскому так:

«В четыре часа прибыли мы на место дуэли. Весьма сильный ветер, бывший в то время, принудил нас искать прикрытия в небольшом сосновом леску. Глубокий снег мешал противникам, почему мы были вынуждены прорыть тропинку в двадцать шагов, на концах которой они стали. Когда барьеры были назначены шинелями и пистолеты взяты каждым из противников, подполковник Данзас [секундант со стороны Пушкина – Авт.] дал сигнал поднятием шляпы. Пушкин в то же время стал у барьера своего. Когда барон Геккерен сделал четыре шага из пяти, которые ему оставались до барьера, оба соперники приготовились стрелять. Спустя несколько минут раздался выстрел, и раненый Пушкин упал лицом к земле на шинель, которая была вместо барьера, и оставался без движения. Но когда секунданты приблизились, он, до половины приподнявшись, сказал: «Погодите». Оружие, которое он имел в руке, было покрыто снегом, и потому он взял другое. Я бы мог на это сделать возражение, но знак барона Геккерена меня остановил. Пушкин, опершись левою рукою в землю, прицелился твердою рукою и выстрелил, оставаясь неподвижным. После выстрела барон Геккерен был ранен и также упал. Рана Пушкина была слишком сильна, чтобы продолжать дело – оно было кончено. Снова упавши после выстрела, он имел раза два обмороки и несколько минут замешательство в мыслях, но вскоре совершенно пришел в чувства и более их не терял. В санях, будучи сильно потрясаем во время переезда более половины версты по самой дурной дороге, он мучился, не жалуясь. Барон Геккерен с моим пособием дошел до своих саней, в которых он ждал, пока совершилась переноска его соперника для того, чтобы я мог проводить его до Петербурга. В продолжение всего этого дела спокойствие, хладнокровие и благородство с обеих сторон были совершенны».

Уточним, что условия дуэли были следующие: приехать соперникам в начале пятого часа пополудни, стреляться на пистолетах, расстояние между соперниками назначить в двадцать шагов – с тем, чтобы каждый мог делать пять шагов и подойти к барьеру, означенному шинелями секундантов. Плюс постановили никому не давать преимущества первого выстрела, но чтобы каждый сделал по одному выстрелу когда угодно на означенных пяти шагах до барьера. Плюс, в случае промахов с обеих сторон, все начать снова на тех же условиях.

Рассказывают также, что слова Пушкина, когда он поднялся, опершись левой рукою, были следующие:

– Погодите, я чувствую еще себя в силах сделать мой выстрел.

Тогда действительно ему подали другой пистолет в обмен того, что был у него в руке, и ствол которого набился снегом при падении раненого.

После этого Дантес стал на своем месте правым боком вперед, прикрывши грудь рукой. Пушкин своим выстрелом ранил его в руку, отчего Дантес упал. Пушкин же, бросив свой пистолет в сторону, сказал:

– Браво!

Видя опасность раны Пушкина, Данзас с д’Аршиаком обратили на него все внимание. Они посадили его в сани и довезли до комендантской дачи. Оттуда, уже в карете, Данзас отвез Пушкина на его квартиру и немедленно отправился искать медиков.

М.И. Веллер пишет:

«Поскольку за Пушкиным оставалось право второго выстрела, то он устроился на земле поудобнее, прицелился и раздробил пулей Дантесу кисть правой руки, в которой он держал пистолет, каковой рукой с пистолетом прикрывал по праву дуэли этого времени свой правый бок, развернувшись боком к противнику, чтобы меньше пострадать. Всю свою остальную жизнь Дантес доживал с искалеченной рукой.

Дуэль Пушкина с Дантесом.

Худ. А.А. Наумов (1884)

Далее не стремятся писать, хотя это совершенно известно, что суд чести офицеров Кавалергардского полка рассматривал поведение поручика Дантеса и не нашел в нем чего бы то ни было порочащего честь офицера. Дантес полностью оправдан судом офицерской чести. А председательствовал этим полковым судом полковник Ланской, ветеран 1812 года, человек репутации безупречной».

Командующий отдельным гвардейским корпусом генерал-адъютант К.И. Бистром, получив сведения об этой дуэли, предписал предать Дантеса за произведенную им дуэль военному суду. А потом он донес обо всем императору, и тот повелел «судить военным судом как Геккерена и Пушкина, так равно и всех прикосновенных к сему делу».

Во исполнение сей высочайшей воли военный суд приговорил Дантеса и пушкинского секунданта Данзаса к смертной казни, но потом первого разжаловали в рядовые с лишением права русского дворянства и высылкой за границу, второго же, принимая во внимание его боевые заслуги (Константин Карлович отличился в войне с турками, был ранен под стенами Браилова и награжден золотой полусаблей с надписью «За храбрость»), просто продержали под арестом два месяца, после чего вернули на службу. Преступный же поступок самого камер-юнкера Пушкина, по случаю его смерти, было решено предать забвению.

Александр Сергеевич был смертельно ранен в верхнюю часть бедра, причем пуля, пробив кость, глубоко засела у него в животе. Два дня он боролся со смертью в ужасных мучениях и, наконец, 29 января (10 февраля) 1837 года скончался в своей квартире на Мойке.

В свою очередь, Дантес имел пулевую проникающую рану на правой руке «ниже локтевого состава на четыре поперечных перста; вход и выход пули в небольшом один от другого расстоянии». Обе раны были простые, чистые, без повреждения костей и больших кровеносных сосудов. Кроме боли в раненом месте, Дантес жаловался на боль в правой верхней части живота, где вылетевшая пуля причинила контузию. Эта боль обнаруживалась при глубоком вздохе, наружных же признаков контузии заметно не было.

Первые годы после отъезда из России Дантес жил в Сульце и Париже. В 1843 году он был избран членом Генерального совета департамента Верхний Рейн, позднее он стал мэром Сульца. После свержения Луи-Филиппа в апреле 1848 года его избрали в Учредительное собрание. В 1863 году Дантес получил звание офицера Почетного Легиона, а в 1868 году его повысили до командора. Он умер в ноябре 1895 года, в возрасте восьмидесяти трех лет.

А в 1844 году, тот самый П.П. Ланской (председатель полкового суда чести), ставший уже генералом, женился на пушкинской вдове, оставшейся с четырьмя детьми на руках. У них родилось еще трое детей, и они дожили свой век в полном мире и согласии (Петр Петрович умер в 1877 году и был похоронен в Александро-Невской лавре в одной могиле с Натальей Николаевной).

Глава шестая

Дуэли Лермонтова

Дуэль на Черной речке с Эрнестом де Барантом

После гибели Пушкина Михаил Юрьевич Лермонтов написал свое знаменитое стихотворение «На смерть поэта»:

Погиб поэт! – невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один как прежде… и убит!

Убит!., к чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор,

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь… – он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьется ровно,

В руке не дрогнул пистолет <…>

Написано это было в 1837 году, а в феврале 1840 года поручик лейб-гвардии Гусарского полка Лермонтов сам имел дуэль с Эрнестом Брюжьер де Барантом, молодым человеком примерно одного с ним возраста, сыном известного историка и французского посланника при русском дворе. Этого посланника звали Амабль-Гийом-Проспер Брюжьер де Барант, и был он выходцем из старинной аристократической семьи. При Наполеоне I он управлял разными префектурами в Западной Франции, а после его падения он занялся литературной деятельностью, написал несколько книг и обратил на себя внимание своей 13-томной «Историей герцогов Бургундских». В короткое время этот труд выдержал много переизданий, и это побудило Французскую академию принять де Баранта в 1828 году в число своих членов. После 1830 года он стал послом в Турине, а потом получил назначение в Санкт-Петербург. В России он был избран почетным членом Петербургской академии наук, познакомился с Пушкиным, предлагал ему перевести совместно на французский язык «Капитанскую дочку».

Сын барона де Баранта, Эрнест де Барант, прибыл вместе с ним в Санкт-Петербург, и это именно он одолжил пистолеты для дуэли с Пушкиным виконту д’Аршиаку, секунданту Дантеса.

Столкновение, поведшее к описываемой дуэли, произошло 16 февраля 1840 года, на балу у графини де Лаваль, в ее особняке на Английской набережной, где Лермонтов был вызван Эрнестом де Барантом за какие-то им будто бы сказанные слова, за которые Лермонтов не захотел извиниться. Якобы Лермонтов говорил о де Баранте какой-то особе что-то вредящее его честному имени, на что Лермонтов стал миролюбиво уверять его, что слухи эти не имеют под собой никаких оснований. Однако де Барант не удовольствовался этим и упрекнул поэта в дурном поступке, назвав этот поступок «сплетнями». Кстати, «особа», по поводу которой произошла ссора, и имени которой Лермонтов не захотел назвать на следствии, была великосветской дамой. Одни утверждают, что это была княгиня Мария Алексеевна Щербатова (урожденная Штерич). Другие уверены, что речь могла идти о другой женщине. В частности, А.Я. Булгаков, который потом занес в свой дневник все слухи об этой громкой дуэли, написал так:

«Говорят, что политическая ссора была токмо предлогом, а дрались они за прекрасные глазки молодой кокетки, жены нашего консула в Гамбурге, госпожи Бахерахт».

В самом деле, Тереза фон Бахерахт была дочерью русского министра-резидента в Гамбурге Генриха Антоновича фон Струве. Она родилась в 1804 году и выросла в Гамбурге, а в 1825 году вышла замуж за секретаря русского консульства Романа Ивановича фон Бахерахта. С тех пор она стала часто бывать в Санкт-Петербурге. Ее звали «Бахерахтша», и она принадлежала к числу общих знакомых М.Ю. Лермонтова и А.И. Тургенева.

На балу у графини де Лаваль Лермонтов ответил Эрнесту де Баранту, что выговоров не принимает, а поведение француза находит смешным и дерзким.

– Если бы я находился в своем отечестве, – возразил де Барант, – то знал бы, как кончить это дело.

– В России, – заметил ему Лермонтов, – следуют правилам чести также строго, как и везде. Не беспокойтесь, русские меньше других позволяют оскорблять себя безнаказанно.

После этого Эрнест де Барант вызвал его на дуэль и они расстались.

18 февраля 1840 года, в полдень, Лермонтов и де Барант встретились на Черной речке, то есть практически в том же самом месте, где в 1837 году имела место дуэль Пушкина с Дантесом. Со стороны Лермонтова секундантом был бывший гусарский поручик Алексей Аркадьевич Столыпин (по прозвищу «Монго»), со стороны де Баранта – французский подданный граф Рауль д’Англес.

Выбор оружия был предоставлен де Баранту, как считавшему себя обиженным, и он выбрал шпаги, привезенные его секундантом. Но в самом начале дуэли у шпаги Лермонтова переломился конец, и де Барант нанес ему легкую рану в грудь, которая заключалась исключительно в поверхностном повреждении кожи. После этого, по предварительному условию, противники взяли пистолеты, привезенные секундантом Лермонтова, – они должны были стрелять вместе по счету.

Эрнест де Барант выстрелил и промахнулся, а Лермонтов, опоздавши с выстрелом, выстрелил уже в воздух. Таким благоприятным исходом окончилась дуэль, и противники тут же помирились.

Позднее (в 1965 году) поэт Николай Рубцов написал в своем стихотворении «Дуэль»:

Напрасно дуло пистолета

Враждебно целилось в него:

Лицо великого поэта

Не выражало ничего!

Уже давно, как в божью милость,

Он молча верил в смертный рок.

И сердце Лермонтова билось,

Как в дни обыденных тревог.

Когда же выстрел грянул мимо,

(Наверно, враг не спал всю ночь!),

Поэт зевнул невозмутимо

И пистолет отбросил прочь…

В тот же день поручик Лермонтов отправился в полк и о дуэли начальству не донес – «единственно потому, как отозвался, что дуэль не имела пагубного последствия». Однако очень скоро разнесшиеся слухи об этой дуэли дошли до сведения полкового командира генерал-майора Плаутина. В тот же день Лермонтов был арестован и предан военному суду за «недонесение о дуэли».

Потом началось расследование, во время которого Лермонтов был арестован. На следствии Лермонтов показал, и секундант это подтвердил, что на дуэли он сделал свой выстрел в сторону. Это обстоятельство могло иметь влияние на меру наказания. Между тем, Эрнест де Барант, услышав об этом объяснении, из которого следовало, что он «не имел на дуэли никакого ущерба по великодушию Лермонтова», выразил свое неудовольствие этими показаниями. По сути, он стал отрицать, что Лермонтов стрелял в воздух. Друзья рассказали Лермонтову о поведении де Баранта, и 22 марта арестованный через графа Александра Владиславовича Браницкого пригласил своего недавнего противника к себе на Арсенальную гауптвахту, где он содержался до решения суда, для объяснений. При встрече он подтвердил де Баранту справедливость своих показаний, но при этом заявил, что если тот этим недоволен, то он предлагает ему другую дуэль по окончании своего ареста, за границей, куда Лермонтов хотел ехать с наступлением весны. Де Барант, довольствуясь объяснением, вызова не принял.

Тем не менее, Лермонтову это тайное свидание было также поставлено в вину при разборе дела (суд дополнительно обвинил Лермонтова в попытке вызвать де Баранта на дуэль вторично). Дело прошло «несколько инстанций различных военных начальств» (полковой и бригадный командир, начальник гвардейской кавалерии, корпусной командир и т. д.), и было принято решение: за сии противозаконные поступки лишить Лермонтова дворянского достоинства и разжаловать в рядовые. Но, «принимая в уважение, во-первых, причины, вынудившие подсудимого принять вызов к дуэли, на которую он вышел не по одному личному неудовольствию с бароном де Барантом, но более из желания поддержать честь русского офицера; во-вторых, то, что дуэль эта не имела никаких вредных последствий; в-третьих, поступок Лермонтова во время дуэли, на которой он, после сделанного де Барантом промаха из пистолета, выстрелил в сторону, в явное доказательство, что он не жаждал крови противника», было признано возможным передать участь подсудимого «на Всемилостивейшее Его Императорского Величества воззрение». В результате 13 апреля 1840 года последовала собственноручная императора Николая I резолюция: «поручика Лермонтова перевесть в Тенгинский пехотной полк тем же чином, а отставного поручика Столыпина и господина Броницкого (так его фамилия написана в документе) освободить от подлежащей ответственности, объявив первому, что в его звании и летах полезно служить, а не быть праздным».

Таким образом, Лермонтов был переведен из лейб-гвардии Гусарского полка тем же чином поручика в Тенгинский пехотный полк. Другими словами, кроме перевода в армейский полк, это означало новую ссылку на Кавказ.

Эрнесту де Баранту дуэль тоже не обошлась даром: он не только поставил крест на своей дипломатической карьере во французском посольстве в России, но и нанес ощутимый урон репутации отца. Эрнест де Барант покинул Санкт-Петербург 28 марта 1840 года. Тем не менее шеф жандармов А.Х. Бенкендорф потребовал от Лермонтова, чтобы он послал де Баранту в Париж письмо с извинением. 29 апреля Лермонтов обратился к великому князю Михаилу Павловичу с просьбой защитить его от этого оскорбительного требования Бенкендорфа. Просьба Лермонтова была доложена императору Николаю I, но никакой «высочайшей резолюции» не последовало. Однако Лермонтов отправился на Кавказ, так и не написав извинительного письма.

Дуэль с Николаем Мартыновым

Дуэль Михаила Юрьевича Лермонтова с Николаем Соломоновичем Мартыновым состоялась во вторник, 15 (27) июля 1841 года, близ Пятигорска, у подножия горы Машук. Лермонтов был убит выстрелом в грудь навылет. Многие обстоятельства этого трагического события остаются неясными, а начиналось все следующим образом.

Зимой 1840–1841 годов, оказавшись в отпуске в Санкт-Петербурге, Лермонтов пытался выйти в отставку, мечтая полностью посвятить себя литературе, но не смог сделать это, и весной 1841 года он был вынужден возвратиться в свой полк на Кавказ. Туда он отправился со своим родственником[3] и давнишним товарищем Алексеем Аркадьевичем Столыпиным (Монго) – тем самым, что был его секундантом в дуэли с Эрнестом де Барантом.

По приезде на Кавказ, Лермонтов взял отпуск по болезни и поселился в Пятигорске. Там вокруг него сформировался кружок близких приятелей, где кроме Столыпина были корнет Михаил Павлович Глебов (он восстанавливал здоровье после тяжелого ранения в сражении при Валерике), князь Сергей Васильевич Трубецкой и князь Александр Илларионович Васильчиков. Последнему принадлежит, наверное, наиболее достоверный рассказ об этом времени жизни Лермонтова и его последней дуэли. Он пишет:

«Мы жили дружно, весело и несколько разгульно, как живется в этом беззаботном возрасте, двадцать – двадцать пять лет. Хотя я и прежде был знаком с Лермонтовым, но тут узнал его коротко, и наше знакомство, не смею сказать наша дружба, были искренны, чистосердечны».

А вот как описывал князь Васильчиков характер Лермонтова:

«В Лермонтове (мы говорим о нем как о частном лице) было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой – заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых».

Из напечатанных рассказов и данных военного суда известно в общих чертах, что причиной дуэли была ссора Лермонтова с отставным майором Мартыновым, одним из его давних знакомых, но бесспорных сведений о том, что же именно послужило предметом ссоры, кто из них двоих был неправ, до сих пор нет. Например, князь А.И. Васильчиков (один из непосредственных свидетелей дела) отвергает рассказы, обвинявшие Мартынова. Он пишет так:

«Глубокое уважение к памяти поэта и доброго товарища не увлечет меня до одностороннего обвинения того, кому, по собственному его выражению, злой рок судил быть убийцею Лермонтова».

Николай Мартынов родился в 1815 году, получил прекрасное образование, был человеком весьма начитанным и с ранней молодости писал стихи. Он почти одновременно с Лермонтовым поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков, где все время учебы они были постоянными партнерами в фехтовании на эспадронах.

Воспитанники Школы каждую среду выпускали рукописный журнал «Школьная Заря», и в нем самое деятельное участие принимал Лермонтов (у него было прозвище «Маешка» – от Мауеих, горбатого и остроумного героя одного французского романа), рисовавший карикатуры и писавший стихи. Уже тогда Мартынов, отдавая должное таланту Лермонтова, говорил: «Если бы он не был великим писателем, то легко мог бы сделаться первоклассным живописцем». Творчество сблизило их настолько, что они стали близкими товарищами.

Если честно, то о характере Михаила Юрьевича Лермонтова в ту пору многие отзывались весьма нелестно.

Например, Александр Францевич Тиран, тоже учившийся в Школе гвардейских подпрапорщиков и постоянно подвергавшийся насмешкам Лермонтова за свою фамилию, писал о нем так:

«Мы любили Лермонтова и дорожили им; мы не понимали, но как-то чувствовали, что он может быть славою нашей и всей России; а между тем, приходилось ставить его в очень неприятные положения. Он был страх самолюбив и знал, что его все признают очень умным; вот и вообразит, что держит весь полк в руках, и начинает позволять себе порядочные дерзости, тут и приходилось его так цукнуть, что или дерись, или молчи. Ну, он обыкновенно обращал в шутку. А то время было очень щекотливое: мы любили друг друга, но жизнь была для нас копейка: раз за обедом подтрунивали над одним из наших, что с его ли фигурою ухаживать за дамами, а после обеда – дуэль…

Лермонтов был чрезвычайно талантлив, прекрасно рисовал и очень хорошо пел романсы, то есть не пел, а говорил их почти речитативом.

Но со всем тем был дурной человек: никогда ни про кого не отзовется хорошо; очернить имя какой-нибудь светской женщины, рассказать про нее небывалую историю, наговорить дерзостей – ему ничего не стоило. Не знаю, был ли он зол или просто забавлялся, как гибнут в омуте его сплетен, но он был умен, и бывало ночью, когда остановится у меня, говорит, говорит – свечку зажгу: не черт ли возле меня? Всегда смеялся над убеждениями, презирал тех, кто верит и способен иметь чувство…»

Лермонтов постоянно «тиранил» Тирана по очень простой причине: он был болезненно самолюбив и страшно бесился, когда его не приглашали на придворные былы. А вот А.Ф. Тирана приглашали, и за это ему доставалось: Лермонтов сочинял про него разные истории, рисовал карикатуры и раз даже написал целую поэму, в которой описывалась его смерть.

Поэт Е.А. Баратынский так писал о Лермонтове: «Человек, без сомнения, с большим талантом, но мне морально не понравился. Что-то нерадушное, московское».

А вот свидетельство Мартынова:

«Расскажу один случай, который происходил у меня на глазах, в нашей камере [комнате – Авт.], с двумя вновь поступившими в кавалергарды юнкерами. Это были Эммануил Нарышкин (сын известной красавицы Марьи Антоновны) и Уваров. Оба были воспитаны за границей; Нарышкин по-русски почти вовсе не умел говорить, Уваров тоже весьма плохо изъяснялся. Нарышкина Лермонтов прозвал «французом» и не давал ему житья; Уварову также была дана какая-то особенная кличка, которой не припомню. Как наступало время ложиться спать, Лермонтов собирал товарищей в своей камере; один на другого садились верхом; сидящий кавалерист покрывал и себя, и лошадь своею простыней, а в руке каждый всадник держал по стакану воды. Лермонтов называл это «Нумидийским эскадроном». Выждав, когда обреченные жертвы заснут, по данному сигналу эскадрон трогался с места в глубокой тишине, окружал постель несчастного, и, внезапно сорвав с него одеяло, каждый выливал на него свой стакан воды. Вслед за этим действием кавалерия трогалась с правой ноги в галоп обратно в свою камеру. Можно себе представить испуг и неприятное положение страдальца, вымоченного с головы до ног и не имеющего под рукой белья для перемены».

В те времена Мартынов оправдывал Лермонтова:

«Но зато – сколько юмора, сколько остроумия было у него в разговоре, сколько сарказма в его язвительных насмешках».

Знал бы он тогда, до чего доведет это «остроумие» его самого…

После Школы гвардейских подпрапорщиков пути Лермонтова и Мартынова разошлись: первый отправился 22 ноября 1834 года корнетом в Лейб-гвардии Гусарский полк, расквартированный в Царском Селе, а второй – в Кавалергардский полк. Но, бывая в Москве, Михаил обязательно навещал семейство Мартыновых. По свидетельству современников, он был влюблен в сестру Николая (юную Натали), но ее мать относилась к нему настороженно. В одном из писем она сообщала Николаю: «Лермонтов у нас чуть ли не каждый день. По правде сказать, я его не особенно люблю, у него слишком злой язык, и, хотя он выказывает полную дружбу к твоим сестрам, я уверена, что при первом случае он не пощадит и их… Слава Богу, он скоро уезжает, для меня его посещения неприятны».

Предстоящий отъезд, о котором сообщала Николаю Мартынову мать, – это была первая ссылка поэта – наказание за нашумевшее стихотворение «На смерть Пушкина».

Так Лермонтов оказался в Пятигорске. Там же в 1837 году служил добровольцем Мартынов. Он участвовал в экспедиции за Кубань и был награжден орденом Святой Анны 3-й степени с бантом. К моменту ссоры с Лермонтовым Мартынов имел чин майора и мечтал о генеральских погонах. Однако в феврале 1841 года он вынужденно подал в отставку – «по семейным обстоятельствам». В апреле он приехал в Пятигорск «для пользования водами» и поселился в надворном флигеле генерал-майора П.С. Верзилина, где уже квартировались друзья Лермонтова М.П. Глебов и Н.П. Раевский. По воспоминаниям последнего, Мартынов вызывающе одевался, брил по-черкесски голову и носил за поясом длинный кинжал. Лермонтов, прибывший в Пятигорск позже Мартынова, счел вид своего давнего товарища комичным, и он принялся подшучивать над ним: обзывал «Мартышем» и «Мартышкой», рисовал неприличные карикатуры, сочинял обидные эпиграммы.

Мартынов в долгу не оставался, отвечая Лермонтову эпиграммами собственного сочинения. Но куда там! Его открыто называли «графоманом» и «рифмоплетом», и конкурентная борьба постоянно проигрывалась.

В Пятигорске Лермонтов постоянно иронизировал над романтической «прозой» Мартынова и его стихами. Он совершенно извел его своими насмешками.

Живя в Пятигорске, Лермонтов часто встречался с Мартыновым в доме Марии Ивановны Верзилиной (жены генерал-майора П.С. Верзилина), которая жила там с тремя дочерьми. В их доме собиралась военная молодежь из числа приехавших на воды. На одном из таких вечеров Лермонтов, вообще никогда не сдерживавший своего «остроумия», сказал какую-то шутку относительно Мартынова. Сказал в присутствии дам. Это было уже не в первый раз, и Мартынов не выдержал и заявил Лермонтову, что подобные шутки ему совершенно не нравятся.

По слухам, одна из дочерей мадам Верзилиной, большая красавица, интересовала обоих мужчин, и она якобы кокетничала с Лермонтовым, но отдавала предпочтение Мартынову.

Василий Иванович Чиляев, служивший тогда в Пятигорской военной комендатуре, так описывал потом эту ситуацию в своих «Воспоминаниях»:

«Мартынов выделялся из круга молодежи теми физическими достоинствами, которые так нравятся женщинам, а именно: высоким ростом, выразительными чертами лица и стройностью фигуры. Он носил белый шелковый бешмет и суконную черкеску, рукава которой любил засучивать. Взгляд его был смел, вся фигура, манеры и жесты полны самой беззаветной удали и молодечества. Нисколько не удивительно, если Лермонтов, при всем дружественном к нему расположении, всей силой своего сарказма нещадно бичевал его невыносимую заносчивость. Нет никакого сомнения, что Лермонтов и Мартынов были соперники».

Итак, они были соперники. Они оба ухаживали за дочерью генеральши Верзилиной – за Эмилией Клингенберг (впоследствии Шан-Гирей). Чтобы было понятно, поясним, что генерал Петр Семенович Верзилин, будучи вдовым и имея дочку Аграфену Петровну, женился на вдове Марии Ивановне Клингенберг, у которой тоже была дочь – Эмилия Александровна. Потом у них от нового брака родилась еще одна дочь – Надежда Петровна. Так вот Мартынов и Лермонтов ухаживали за Эмилией, которой, кстати, и принадлежит следующее описание роковой ссоры:

«13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин. <…> Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л.С. Пушкин, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык. <…> Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его «montagnard au grand poignard» (горец с большим кинжалом) [Мартынов, как известно, носил черкеску и огромный кинжал – Авт.]. Надо же было так случиться, что когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово «poignard» раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом, весьма сдержанным, сказал Лермонтову: «Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах», и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову. <…> Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора».

Самое удивительное заключается в том, что конкретная причина дуэли до сих пор точно не известна. Одна из версий – ссора во время бала у Верзилиных. Якобы Эмилия танцевала с Лермонтовым, а Мартынов в это время разговаривал с ее младшей сестрой Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Якобы тут-то Лермонтов и начал острить, называя Мартынова горцем с большим кинжалом. Якобы получилось так, что князь Трубецкой резко прекратил играть, и слово «кинжал» разнеслось по всей зале. Мартынов сказал Лермонтову:

– Сколько раз просил я вас оставить свои шутки.

Потом он отвернулся и отошел в сторону. На замечание Эмилии Лермонтов рассмеялся:

– Это ничего, завтра мы опять будем друзьями.

Затем танцы продолжились, и все подумали, что тем ссора и кончилась.

Однако полное несоответствие между ничтожной причиной ссоры и ее трагическими последствиями породило ряд версий, основанных на уверенности в том, что существовали и иные, более глубокие побудительные мотивы действий Николая Мартынова. В частности, одни говорили, что истинной причиной конфликта послужило соперничество из-за женщины – Эмилии Клингенберг или Надежды Верзилиной. Другие утверждали, что, вызывая Лермонтова, Мартынов заступался за честь своей сестры Натальи, отношения с которой Лермонтов якобы имел в виду, когда рисовал в своем «Герое нашего времени» образ княжны Мери. Последние основывались на том, что Лермонтов посещал дом родителей Мартынова, что он активно общался с сестрой Мартынова Натальей Соломоновной, и она находила «большое удовольствие в его обществе».

А вот, например, что пишет Николай Павлович Раевский, служивший на Кавказе и близко знавший Лермонтова:

«Николай Соломонович Мартынов поселился в домике для приезжих позже нас и явился к нам истым денди а 1а Caucassienne. Он брил по-черкесски голову и носил необъятной величины кинжал, из-за которого Михаил Юрьевич и прозвал его poignard’oM. Эта кличка, приставшая к Мартынову еще больше, чем другие лермонтовские прозвища, и была главной причиной их дуэли, наравне с другими маленькими делами, поведшими за собой большие последствия. Они знакомы были еще в Петербурге, и хотя Лермонтов и не подпускал его особенно близко к себе, но все же не ставил его наряду с презираемыми им людьми. Между нами говорилось, что это от того, что одна из сестер Мартынова пользовалась большим вниманием Михаила Юрьевича в прежние годы, и что даже он списал свою княжну Мери именно с нее. Годами Мартынов был старше нас всех; и, приехавши, сейчас же принялся перетягивать все внимание belle noire, милости которой мы все добивались, исключительно на свою сторону. Хотя Михаил Юрьевич особенного старания не прилагал, а так… только вместе со всеми нами забавлялся, но действия Мартынова ему не понравились и раздражали его. Вследствие этого он насмешничал над ним и настаивал на своем прозвище, не обращая внимания на очевидное неудовольствие приятеля, пуще прежнего».

Согласно рассказу князя Васильчикова, другие, в том числе и он, не расслышали, что конкретно сказал Лермонтов Мартынову на вечере у генеральши Верзилиной, но, выходя из дома на улицу, тот подошел к Лермонтову и заявил ему по-французски:

– Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах.

На это Лермонтов ответил:

– А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения…

И затем между ними ничего больше не было ни в этот вечер, ни в последующие дни. Князь Васильчиков потом уверял, что ближайшие друзья Лермонтова считали эту ссору совершенно пустой и ничтожной, и до последней минуты все думали, что она кончится примирением.

Прибавляют к этому, что к постоянным шуткам Лермонтова Мартынов относился сперва вполне добродушно, но потом это ему, видимо, надоело.

Еще один рассказчик о Лермонтове, писатель, литературный критик и мемуарист И.И. Панаев близко его не знал, но видел его и много слышал о нем. Он, конечно, высоко ценил Лермонтова как литератора, но при этом подчеркивал, что тот был любим очень немногими, только теми, с кем он был близок, но при этом и с близкими людьми он не был безупречен. У Лермонтова проявлялась страсть отыскивать у каждого из своих знакомых какую-нибудь смешную сторону, и, отыскав ее, он упорно преследовал такого человека, пока окончательно не выводил его из себя своими насмешками.

У И.И. Панаева читаем:

«Я много слышал о Лермонтове от его школьных и полковых товарищей. По их словам, <…> у него была страсть отыскивать в каждом своем знакомом какую-нибудь комическую сторону, какую-нибудь слабость, и, отыскав ее, он упорно и постоянно преследовал такого человека, подтрунивал над ним и выводил его наконец из терпения. Когда он достигал этого, он был очень доволен.

– Странно, – говорил мне один из его товарищей, – в сущности, он был, если хотите, добрый малый: покутить, повеселиться – во всем этом он не отставал от товарищей; но у него не было ни малейшего добродушия, и ему непременно нужна была жертва, – без этого он не мог быть покоен, – и, выбрав ее, он уж беспощадно преследовал ее. Он непременно должен был кончить так трагически: не Мартынов, так кто-нибудь другой убил бы его».

Далее, упоминая слова В.Г. Белинского, что Лермонтов как будто нарочно щеголяет светской пустотой, И.И. Панаев замечал:

«И действительно, Лермонтов как будто щеголял ею, желая еще примешивать к ней иногда что-то сатанинское и байроническое: пронзительные взгляды, ядовитые шуточки и улыбочки, страсть показать презрение к жизни, а иногда даже и задор бретера. Нет никакого сомнения, что если он не изобразил в Печорине самого себя, то, по крайней мере, идеал, сильно тревоживший его в то время и на который он очень желал походить».

Когда все повторилось в очередной раз, Мартынов взял Лермонтова за руку и сказал, что уже не раз просил его прекратить эти несносные шутки и теперь предупреждает, что если он еще раз вздумает выбрать его предметом своей остроты, то он, Мартынов, заставит его перестать это делать. Лермонтов, не дав ему закончить, заявил, что ему тон этой проповеди не нравится, что Мартынов не может запретить ему говорить про него то, что он хочет. Вот его слова:

– Вместо пустых угроз ты гораздо лучше бы сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэли никогда не отказываюсь, следовательно, ты никого этим не испугаешь.

В это время оба они подошли к дому Лермонтова, и Мартынов сказал ему, что в таком случае пришлет к нему своего секунданта. Хозяйка дома потом показала под присягой, что неприятностей между Лермонтовым и Мартыновым у нее в доме она не слышала и не заметила. То же самое показали князь Александр Иларионович Васильчиков и Михаил Павлович Глебов, которые там же провели этот вечер, и которые были потом секундантами.

Понятно, что показания этих двух важнейших очевидцев (Глебова и Васильчикова) давались потом на следствии, когда участники дуэли были озабочены не столько установлением истины, сколько тем, чтобы приуменьшить собственную вину. Тем не менее, сопоставление их показаний с показаниями самого Мартынова представляет большой интерес.

Мартынов показал 17 июля 1841 года на следствии по делу о дуэли:

«С самого приезда своего в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное. Остроты, колкости, насмешки на мой счет, одним словом все, чем только можно досадить человеку, не касаясь до его чести. Я показывал ему, как умел, что не намерен служить мишенью для его ума, но он как будто не замечает, как я принимаю его шутки. Недели три тому назад, во время его болезни, я говорил с ним об этом откровенно; просил его перестать, и хотя он не обещал мне ничего, отшучиваясь и предлагая мне, в свою очередь, смеяться над ним, но действительно перестал на несколько дней. Потом взялся опять за прежнее. На вечере в одном частном доме, за два дня до дуэли, он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить этому конец».

А вот показания М.П. Глебова:

«Поводом к этой дуэли были насмешки со стороны Лермонтова на счет Мартынова, который, как говорил мне, предупреждал несколько раз Лермонтова».

А.И. Васильчиков свидетельствовал следующим образом:

«О причине дуэли знаю только, что в воскресенье 13 июля поручик Лермонтов обидел майора Мартынова насмешливыми словами; при ком это было, и кто слышал сию ссору, не знаю. Также неизвестно мне, чтобы между ними была какая-либо давнишняя ссора или вражда».

Все усилия Глебова и Васильчикова помирить противников остались напрасны, и дуэль произошла 15 (27) июля 1841 года.

Она происходила около семи часов вечера, на небольшой поляне у дороги, ведущей из Пятигорска в Николаевскую колонию вдоль северо-западного склона горы Машук, в четырех верстах от города.

Согласно показаниям Мартынова, подтвержденным секундантами, дуэль происходила так: барьер был отмерен в пятнадцать шагов и от него в обе стороны еще по десять шагов.

Н.П. Раевский потом писал:

«На другой день, 15 июля 1841 года, после обеда, видим, что Мартынов с Васильчиковым выехали из ворот на дрожках. Глебов же еще раньше верхом поехал Михаила Юрьевича встретить. А мы дома пир готовим, шампанского накупили, чтобы примирение друзей отпраздновать. Так и решили, что Мартынов уж никак не попадет. Ему первому стрелять, как обиженной стороне, а Михаил Юрьевич и совсем целить не станет. Значит, и кончится ничем».

Кстати, в официальных документах фигурируют имена двух секундантов – М.П. Глебова и А.И. Васильчикова. В действительности же на месте дуэли присутствовали четыре секунданта: как известно из воспоминаний, решено было скрыть от следствия участие в дуэли А.А. Столыпина (Монго) и князя С.В. Трубецкого. Почему? Да потому, что во время суда они могли поплатиться больше других (и Столыпин, и Трубецкой находились на Кавказе на положении сосланных, к тому же было известно, что их обоих терпеть не мог император Николай I). Это решение повлекло за собой и другие изменения в показаниях. Пришлось, например, перераспределить роли двух оставшихся секундантов: Глебов назвал себя секундантом Мартынова, а Васильчиков – секундантом Лермонтова.

В письме к Дмитрию Аркадьевичу Столыпину, брату Алексея Аркадьевича и товарищу Лермонтова, в 1841 году Глебов давал обратное распределение функций. Не исключается, однако, что секундантами Лермонтова были Столыпин и Трубецкой. Существует, впрочем, и предположение, что Столыпин и Трубецкой опоздали к месту дуэли из-за сильного ливня, и дуэль действительно состоялась при двух секундантах «по договоренности обеих сторон».

Через много лет князь Васильчиков, отвечая на вопросы писателя и историка П.В. Висковатова, назвал себя секундантом Лермонтова (так, собственно, он показал и на суде). На прямой вопрос Висковатова, кто был чьим секундантом, он отвечал: «Секундантами были: Столыпин, Глебов, Трубецкой и я. На следствии же показали: Глебов себя секундантом Мартынова, я – Лермонтова. Других мы скрыли».

В другой раз А.И. Васильчиков ответил на вопрос того же Висковатова еще более уклончиво: «Собственно, не было определено, кто чей секундант. Прежде всего, Мартынов просил Глебова, с коим жил, быть его секундантом, а потом как-то случилось, что Глебов был как бы со стороны Лермонтова».

Как бы то ни было, Мартынов и Лермонтов стали на крайних отмеченных точках. По условиям дуэли, каждый из них имел право стрелять, когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру.

Мартынов первый подошел к барьеру, подождал некоторое время выстрела Лермонтова, потом выстрелил. И Лермонтов был поражен насмерть. Пуля ударила в правый бок навылет, сам же Лермонтов так и не успел сделать выстрела.

Рассказывают, что в этот день еще с утра над Пятигорском и горой Машук собиралась туча и, как нарочно, сильная гроза разразилась ударом грома в то самое мгновение, как выстрел из пистолета повалил Лермонтова на землю.

А.И. Васильчиков потом рассказывал:

«Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде «марш». Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой – Лермонтову, и скомандовали: «Сходись!» Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные.

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом – сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие».

Дальнейшие показания все больше и больше расходятся.

Мартынов показал на следствии:

«По условию дуэли, каждый из нас имел право стрелять, когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру».

Но в черновике показаний Мартынова было сказано не так:

«Условия дуэли были:

1-е. Каждый имеет право стрелять, когда ему угодно.

2-е. Осечки должны были считаться за выстрелы.

3-е. После первого промаха <…> противник имел право вызвать выстрелившего на барьер.

4-е. Более трех выстрелов с каждой стороны не было допущено».

Прочитав черновик, Глебов прислал записку Мартынову:

«Я должен же сказать, что уговаривал тебя на условия более легкие, если будет запрос. Теперь покамест не упоминай об условии трех выстрелов; если же позже будет о том именно запрос, тогда делать нечего: надо будет сказать всю правду».

«Запроса» не последовало, и Мартынов «всей правды» не сказал: смертельные условия дуэли (право каждого на три выстрела с вызовом отстрелявшегося на барьер) были от следствия скрыты. Есть основания сомневаться, что расстояние между барьерами составляло пятнадцать шагов: Васильчиков позже говорил о десяти.

Существует версия, что непомерно тяжелые условия дуэли предложил Руфин Иванович Дорохов, сын героя Отечественной войны 1812 года генерала И.С. Дорохова, имевший опыт четырнадцати поединков. Этим он якобы пытался заставить Лермонтова и Мартынова вообще отказаться от поединка. То же обстоятельство, что на месте поединка не было ни врача, ни экипажа, позволяет предполагать, что секунданты до последней минуты надеялись на мирный исход.

Однако события развивались по-иному.

Мартынов показал на следствии:

«Я первый пришел на барьер; ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок».

Васильчиков показал:

«Расставив противников, мы, секунданты, зарядили пистолеты, и по данному знаку господа дуэлисты начали сходиться: дойдя до барьера, оба стали; майор Мартынов выстрелил. Поручик Лермонтов упал уже без чувств и не успел дать своего выстрела».

Следует отметить, что по существовавшим тогда в России правилам дуэли тот, кто сделал вызов, не имел права стрелять в воздух, так как тогда поединок считался бы недействительным, то есть фарсом. А если бы Мартынов умышленно целился мимо, его сочли бы трусом. Но факты – вещь упрямая: Мартынов направил пистолет в сторону Лермонтова и спустил курок. Раскат грома и выстрел разорвали тишину практически одновременно. Лермонтов упал, и тут же полил дождь. Глебов подбежал к поэту первым и услышал его слова: «Миша, умираю». Следом, как рассказывал потом Н.П. Раевский, подошел Мартынов, «земно поклонился» и сказал: «Прости меня, Михаил Юрьевич». Мартынов позже говорил, что не хотел убивать и даже не целился. Однако пуля, выпущенная из его пистолета, прошла навылет, пробив сердце и легкое. Оставив умирающего Лермонтова с Глебовым под проливным дождем, Мартынов и Васильчиков верхом поскакали в город: Васильчиков искал доктора и повозку, а Мартынов, «никому ни слова не сказав, темнее ночи, к себе в комнату прошел».

М.П. Глебов свидетельствовал:

«Дуэлисты стрелялись за горой Машуком, верстах в четырех от города, на самой дороге, на расстоянии пятнадцати шагов, и сходились на барьер по данному мной знаку. <…> После первого выстрела, сделанного Мартыновым, Лермантов упал, будучи ранен в правый бок навылет, почему и не мог сделать своего выстрела».

Н.П. Раевский потом написал:

«Целый день дождь лил, так Машук весь туманом заволокло: в десяти шагах ничего не видать. Мартынов снял черкеску, а Михаил Юрьевич только сюртук расстегнул. Глебов просчитал до трех раз, и Мартынов выстрелил. Как дымок-то рассеялся, они и видят, что Михаил Юрьевич упал. Глебов первый подбежал к нему и видит, что как раз в правый бок и, руку задевши, навылет».

А потом Раевский говорил, что Мартынов после дуэли говорил всем, что «не хотел убить его, и в ногу, а не в грудь целил».

Между тем в Пятигорске распространился слух, что Лермонтов категорически отказался стрелять в Мартынова и разрядил свой пистолет в воздух. На это указывают многие источники: записи в «Дневниках» А.Я. Булгакова и Ю.Ф. Самарина, письма из Пятигорска и Москвы К.К. Любомирского, М.Н. Каткова, А.А. Кикина и др.

Полковник Александр Семенович Траскин, неоднократно принимавший участие в походах против горцев и имевший возможность первым допросить Глебова и Васильчикова, писал 17 июля командующему войсками Кавказской линии и Черноморской области Павлу Христофоровичу Граббе:

«Лермонтов сказал, что он не будет стрелять и станет ждать выстрела Мартынова. Они подошли к барьеру одновременно; Мартынов выстрелил первым, и Лермонтов упал. Пуля пробила тело справа налево и прошла через сердце. Он жил только пять минут – и не успел произнести ни одного слова».

Вероятно, соответствует истине и слух о том, что Лермонтов выстрелил (или, по крайней мере, готовился выстрелить) в воздух. В акте медицинского осмотра трупа можно прочитать:

«При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны».

Но такой угол канала раны (от двенадцатого ребра до противоположного пятого межреберья уклон при нормальном положении туловища составляет не менее 35°) мог возникнуть только в случае, если пуля попала в Лермонтова, когда он стоял, повернувшись к противнику правым боком (классическая поза дуэлянта) с сильно вытянутой вверх правой рукой, отогнувшись для равновесия влево.

В пользу выстрела в воздух свидетельствует и тот факт, что пистолет Лермонтова после дуэли оказался разряженным. Но кто сделал этот выстрел? Напомним, что князь Васильчиков заявил: «Поручик Лермонтов упал уже без чувств и не успел дать своего выстрела», а потом он уточнил: «Из его заряженного пистолета выстрелил я гораздо позже на воздух».

Некоторые историки утверждают, что Мартынов стрелял в Лермонтова, «не только будучи уверенным, что тот в него не целится и не выстрелит, но именно в тот самый момент, когда Лермонтов поднял руку с пистолетом и, возможно, даже успел выстрелить в воздух». Другие говорят о том, что в Лермонтова вообще стрелял не Мартынов, а некто спрятанный в кустах на скале, нависающей над дуэльной площадкой. Версии эти (особенно последняя) никак не подтверждаются, и обсуждать их нет смысла.

В любом случае, М.Ю. Лермонтов скончался, не приходя в сознание, в течение нескольких минут.

Поэт Степан Щипачев потом написал:

Не знаю, как опишу

тот вечер, тот страшный июльский вечер?..

Ревела гроза у горы Машук,

и ливень был молниями просвечен.

Фуражка Лермонтова на траве

лежала, наполненная водою…

Сутулясь, гора уж не первый век

стоит, омраченная той бедою.

Князь Александр Илларионович Васильчиков поскакал в город за врачом, остальные секунданты остались у трупа. Васильчиков вернулся ни с чем: из-за сильного ливня никто не соглашался ехать. Затем Глебов и Столыпин уехали в Пятигорск, где наняли телегу и отправили с нею к месту происшествия кучера Лермонтова (Ивана Вертюкова) и «человека Мартынова» (Илью Козлова), которые и привезли тело на квартиру Лермонтова около одиннадцати часов вечера.

Потом Глебов явился к коменданту Пятигорска подполковнику В.И. Ильяшенкову (в некоторых источниках – Ильяшенко), чтобы рассказать ему о происшествии.

Василий Иванович сначала совершенно растерялся. Он схватился за голову и стал повторять: «Эх, мальчишки, мальчишки, что вы наделали, кого вы убили…». Потом он заплакал. Затем он, приказав арестовать Мартынова, якобы велел отвезти тело Лермонтова на гауптвахту. Но вскоре он сообразил, что телу там вовсе не место, и убитого повезли

к церкви Всех Скорбящих. Лишь после этого, уже под вечер, тело было отвезено на квартиру, где оно и было подвергнуто медицинскому освидетельствованию.

После гибели Лермонтова В.И. Ильяшенков доложил о случившемся императору и своему непосредственному начальству, а потом курировал работу созданной следственной комиссии.

В начале июня 1840 года «за отличие» он был произведен в полковники, а в мае 1842 года уволен со службы по болезни.

Кстати сказать, генерал Н.Н. Муравьев в своих «Записках» характеризовал В.И. Ильяшенкова следующими словами: «Человек честный, рассудительный, весьма усердный».

По тем временам дуэль со смертельным исходом – это была вещь неслыханная для провинциального тихого Пятигорска. Все были потрясены и из любопытства ходили смотреть на убитого поэта. Возле гроба переговаривались шепотом, будто боялись громкими словами разбудить его. «На бульваре и музыка два дня не играла», – вспоминала потом Эмилия Клингенберг (впоследствии Шан-Гирей).

Пятигорское духовенство затруднилось относительно погребения Лермонтова по христианскому обряду, как говорят, «потому что несколько влиятельных личностей, находившихся тогда в Пятигорске и не любивших Лермонтова за его злой язык, внушали, что убитый на дуэли – тот же самоубийца, и что едва ли высшее начальство взглянет благоприятно на похороны такого человека». В результате только настоятельные уговоры друзей Лермонтова помогли добиться того, что над ним был совершен обряд.

В «Воспоминаниях» декабриста А.С. Гангеблова об этом говорится так:

«Когда был убит Лермонтов, священник отказался было его хоронить, как умершего без покаяния. Все друзья покойника приняли живейшее участие в этом деле и старались смягчить строгость приговора. Долго тянулись недоумения. Дорохов горячился больше всех, просил, грозил и, наконец, терпение его лопнуло: он как буря накинулся на бедного священника и непременно бы избил его, если бы не был насильно удержан князем Васильчиковым, Львом Пушкиным, князем Трубецким и другими».

По словам князя А.И. Васильчикова, в Санкт-Петербурге, в высшем обществе, смерть Лермонтова встретили отзывом: «Туда ему и дорога». В своих «Воспоминаниях» П.П. Вяземский, со слов флигель-адъютанта полковника Лужина, отметил, что император Николай I отозвался об этом такими жесткими словами: «Собаке – собачья смерть». Однако после того, как великая княгиня Мария Павловна «вспыхнула и отнеслась к этим словам с горьким укором», император, выйдя в другую комнату к тем, кто остался после богослужения (дело происходило после воскресной литургии), объявил:

– Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит.

В самом Пятигорске общество разделилось на две части: одна защищала Мартынова, другая (более многочисленная) оправдывала Лермонтова. Было слышно даже несколько таких озлобленных голосов против Мартынова, что не будь он арестован, ему грозила бы опасность.

Лермонтов был похоронен на старом кладбище в Пятигорске, однако отпевание не проводилось, и в церковь гроб не допустили. Через несколько месяцев, по просьбе Е.А. Арсеньевой (бабушки поэта), гроб был перевезен в село Тарханы (Пензенской губернии), где 23 апреля 1842 года ее внук был погребен в фамильном склепе.

За эту дуэль Н.С. Мартынов был приговорен военно-полевым судом к разжалованию и лишению всех прав гражданского состояния. Однако, согласно окончательному приговору, утвержденному императором Николаем I, его приговорили к трехмесячному аресту на крепостной гауптвахте и церковному покаянию, а потом он в течение нескольких лет отбывал довольно суровую епитимию (вид церковного наказания) в Киеве.

Киевская духовная консистория определила Мартынову пятнадцать лет церковного покаяния. Он поселился в одном из флигелей Киево-Печерской лавры и ежедневно делал определенное количество земных поклонов, читая молитвы. Остальное время он гулял по парку.

Складывалось впечатление, что весь гнев, накопившийся в светском обществе по отношению к Дантесу, перешел теперь на Мартынова. Он стал изгоем. Прохожие без стеснения называли его убийцей, а один студент, говорят, даже плюнул ему в лицо. Мартынов все это терпел, терпел молча, безумно страдая оттого, что стал виновником смерти Лермонтова.

Когда Мартынов познакомился с дочерью предводителя киевского дворянства Софьей Иосифовной Проскур-Сущанской, она была замужем. Но у них начался роман, и Софья развелась. Но пожениться они не могли, ибо у него еще не закончилось покаяние. Чтобы избавить любимую женщину от двусмысленного положения, Николай обратился в Синод с просьбой сократить срок епитимии. И срок был сокращен до семи лет.

А в 1845 году Николай и Софья поженились с разрешения митрополита Киевского Филарета. От этого брака на свет появилось пять дочерей и шесть сыновей.

После окончания епитимии Мартыновы переселились в родовое имение Николая Иевлево-Знаменское (местные жители называли его по фамилии хозяев – Мартынове).

В родовом имении Мартынов с утра пораньше спешил в церковь Знамения Божьей Матери и заказывал панихиду по убиенному рабу Божьему Михаилу. Так продолжалось 35 лет подряд, до самой его смерти.

Его старший сын – Сергей Николаевич Мартынов – потом писал, что «отец при жизни всегда находился под гнетом угрызений совести своей, терзавшей его воспоминаниями». Когда в ноябре 1869 года издатель исторического журнала «Русская старина» Михаил Иванович Семевский попросил Мартынова изложить на бумаге обстоятельства дуэли, того прошиб холодный пот: «Нет, нет, ни за что!» И все потому, как он объяснил, что «считает себя не вправе набросить малейшую тень» на память Лермонтова. Однако через пару лет, вернувшись из церкви, Н.И. Мартынов вдруг сам взялся за перо и начал писать свою исповедь. Дело продвигалось с огромным трудом, и начинался текст такими словами:

«Сегодня минуло ровно тридцать лет, как я стрелялся с Лермонтовым на дуэли. Трудно поверить! Тридцать лет – это почти целая жизнь человеческая, а мне памятны малейшие подробности этого дня, как будто происшествие случилось только вчера. Углубляясь в себя, переносясь мысленно на тридцать лет назад и помня, что я стою на краю могилы, что жизнь моя окончена, и остаток дней моих сочтен, я чувствую желание высказаться, потребность облегчить свою совесть откровенным признанием <…> по поводу этого несчастного события…»

Мартынов писал, переписывал, все перечеркивал, чувствуя, что не может сформулировать то, что действительно хотел бы сказать. Он нервно комкал бумагу и начинал все сначала. В общем, «Исповедь» так и не состоялась.

Историки отмечают, что Мартынов всю оставшуюся жизнь был уверен, что если бы Лермонтов извинился перед ним или «попросту протянул руку», до дуэли бы не дошло. Слишком поздно он узнал, что Лермонтов говорил своему секунданту А.И. Васильчикову: «Я сознаю себя настолько виноватым перед Мартыновым, что чувствую, рука моя на него не поднимется». А Н.П. Раевский потом вспоминал, что, собираясь на дуэль, Лермонтов несколько раз повторил, что «целить не будет, на воздух выстрелит, как и с Барантом».

Николай Соломонович Мартынов умер в шестьдесят лет, 25 декабря 1875 года. Он завещал похоронить себя в Знаменском (в деревне Иевлево – ныне Солнечногорского района), но не в фамильном склепе, а в отдельной могиле, и попросил не ставить на ней надгробие, и вообще не делать никаких надписей, чтобы память о нем побыстрее исчезла. Но, вопреки воле покойного, родные все же похоронили его в фамильном склепе.

После революции 1917 года в усадьбе сначала находился Дом отдыха, а затем – Алексеевская школьная колония для беспризорников. Узнав, что в склепе похоронен человек, убивший на дуэли Лермонтова, колонисты разорили склеп, и останки всех Мартыновых утопили в ближайшем пруду.

Завершая эту историю, отметим, что князь Васильчиков через много лет после дуэли написал о «странно игривом» и «заносчивом нраве» Лермонтова. И вот еще его свидетельство:

«Положа руку на сердце, всякий беспристрастный свидетель должен признаться, что Лермонтов сам, можно сказать, напросился на дуэль и поставил своего противника в такое положение, что он не мог его не вызвать».

Глава седьмая

Необузданные дуэлянты

Тридцать дуэлей графа Федора Толстого («Американца»)

В 1809 году был убит на дуэли блестящий офицер Лейб-гвардии Егерского полка Александр Иванович Нарышкин, сын обер-камергера и сенатора Ивана Александровича Нарышкина. Дуэль эта случилась после ссоры, возникшей за карточной игрой в Парголове (под Санкт-Петербургом) с известным задирой и дуэлянтом графом Федором Ивановичем Толстым, получившим вскоре прозвище «Американец».

Последний родился в 1782 году в Москве, и был он одним из самых неоднозначных представителей русской аристократии первой половины XIX века. Происходил он из графской ветви рода Толстых[4] и отличался необыкновенным темпераментом. Толстой прославился картежным азартом. По воспоминаниям современников, в игре он не любил полагаться на фортуну, а предпочитал путем шулерства «играть наверняка», так как «только дураки играют на счастье», как он сам любил говорить. В результате Толстой часто выигрывал крупные суммы денег, которые, как правило, весьма быстро и легкомысленно тратил. А иногда он и сам становился жертвой шулеров и оказывался в серьезном проигрыше.

Плюс Толстой был знаком со многими знаменитыми авторами своей эпохи (с Баратынским, Жуковским, Грибоедовым, Батюшковым, Вяземским, Денисом Давыдовым, позднее – с Гоголем и Пушкиным) и послужил некоторым из них прототипом для персонажей их произведений.

С.Л. Толстой в своей книге 1926 года «Федор Толстой Американец» пишет о нем так:

«Федор Иванович был среднего роста, плотен, силен, красив и хорошо сложен, лицо его было кругло, полно и смугло, вьющиеся волосы были черны и густы, черные глаза его блестели, а когда он сердился, говорит Булгарин, страшно было заглянуть ему в глаза.

Остроумный, страстный и живой, он был привлекателен не только для женщин, но и для тех своих товарищей, с которыми дружил или отношениями с которыми дорожил. Наоборот, люди ему не симпатичные или не нужные не любили его и боялись. Самолюбивый, дерзкий и смелый, он не только не прощал обиды, но сам вел себя вызывающе. Последствием этого являлись дуэли, бывшие в то время в моде».

Участвовал Толстой в русско-шведской войне, и он был дружен с князем Михаилом Петровичем Долгоруковым. Эта дружба помогла графу устроиться к нему адъютантом. Долгоруков, по воспоминаниям И.П. Липранди, обращался с Толстым по-приятельски, называл его «дядей Федей», слушал бесконечные рассказы и приберегал для самых отчаянных военных операций. На войне Толстой оказался в своей стихии: он активно участвовал в боях, в том числе в сражении под Ийсальми, в котором 15 октября 1808 года погиб 27-летний генерал Долгоруков. Чуть позже он возглавил разведывательный отряд при операции на берегу Ботнического залива, благодаря которой армии под начальством М.Б. Барклая-де-Толли удалось без потерь перейти по льду пролив Кваркен и занять город Умео. Эти подвиги, способствовавшие победе России в войне со шведами, привели к тому, что 11 августа 1809 года Толстой был произведен в штабс-капитаны.

Что же касается дуэлей, то этот авантюрист провел их около тридцати и убил на них одиннадцать человек. Впрочем, точное количество дуэлей «Американца» неизвестно. Одни историки говорят о тридцати, другие – даже о семидесяти дуэлях, но ни те, ни другие не могут составить их полный список.

Но одно очевидно – во всех своих дуэлях Толстой выходил победителем. Как отмечает А.М. Поликовский, автор книги о графе Ф.И. Толстом, «он попадал всегда, а в него – никто». И при этом «Американец» был больше, чем хороший стрелок, «он был профессионал жизненных противоборств, умевший подавлять волю других». По мнению А.М. Поликовского, «дуэль для него была, конечно, не просто соревнованием в меткости, а соревнованием в том, у кого нервы сильнее. Он эту тонкую психологическую игру освоил в совершенстве».

Фаддей Булгарин писал про него:

«Он был опасный соперник, потому что стрелял превосходно из пистолета, фехтовал не хуже Севербека (общего учителя фехтования того времени) и рубился мастерски на саблях. При этом он был точно храбр и, невзирая на пылкость характера, хладнокровен и в сражении, и в поединке».

Дуэлей «Американец» провел множество, и они были любимейшим времяпровождением неугомонного графа. Например, он стрелялся с капитаном генерального штаба Бруновым, который заступился за честь сестры. По воспоминаниям современников, Толстой сказал о даме что-то такое, над чем спустя немного времени просто посмеялись бы или даже не обратили внимание. Но Брунов счел необходимым ответить обидчику выстрелом и был поддержан в этом своим другом Александром Нарышкиным. «Американец» убил их двоих по очереди. Вначале он был вызван капитаном, а затем его другом, Нарышкиным, который твердо намеревался прикончить «кровавого бретера».

Произошло это в октябре 1809 года. Капитан Брунов был смертельно ранен, а через несколько дней последовал поединок с юным Александром Нарышкиным.

Филипп Филиппович Вигель в своих «Записках» рассказывает об этом так:

«У раненого Алексеева, несколько времени жившего в Або, каждый день собиралась гвардейская молодежь, между прочим – старый знакомый его Толстой и молодой Нарышкин. Оба они были влюблены в какую-то шведку, финляндку или чухонку и ревновали ее друг к другу; в один из этих вечеров сидели они рядом за большим карточным столом, шепотом разбранились, на другое утро дрались, и бедный Нарышкин пал от первого выстрела своего противника».

Военный историк Иван Петрович Липранди оставил нам другую версию:

«Столкновение их произошло за бостонным столом. Играли Алексеев, Ставраков, Толстой и Нарышкин. Разбранки между ними не было, тем еще менее за ревность; в этом отношении они были антиподами. Несколько дней перед тем Толстой прострелил капитана генерального штаба Брунова, вступившегося по сплетням за свою сестру, о которой Толстой сказал словцо, на которое в настоящее время не обратили бы внимания, или бы посмеялись и не более, но надо перенестись в ту пору. Когда словцо это дошло до брата, то он собрал сведения, при ком оно было произнесено. Толстой подозревал (основательно или нет, не знаю), что Нарышкин, в числе будто бы других, подтвердил сказанное, и Нарышкин знал, что Толстой его подозревает в этом. Играли в бостон с прикупкой. Нарышкин потребовал туза такой-то масти. Он находился у Толстого. Отдавая его, он без всякого сердца, обыкновенным дружеским, всегдашним тоном присовокупил: тебе бы вот надо этого – относя к другого рода тузу. На другой день Толстой употреблял все средства к примирению, но Нарышкин оставался непреклонен и через несколько часов был смертельно ранен в пах».

Граф Федор Иванович Толстой по прозвищу «Американец». Портрет работы неизвестного художника.

Музей Л.Н. Толстого

А вот версия участника русско-шведской войны Фаддея Булгарина:

«Преображенский полк тогда стоял в Парголове, и несколько офицеров собрались у гр. Ф.И.Т. на вечер. Стали играть в карты. Т. держал банк в гальбецвельфе. Прапорщик лейб-егерского полка А.И.Н., прекрасный собою юноша, скромный, благовоспитанный, пристал также к игре. В избе было жарко, и многие гости по примеру хозяина сняли свои мундиры. Покупая карту, Н. сказал гр. Т-му: «Дай туза». Гр. Т. положил карты, засучил рукава рубахи и, выставя кулаки, возразил с улыбкой: «Изволь». Это была шутка, но неразборчивая, и Н. обиделся грубым каламбуром, бросил карты и, сказав: «Постой же, я дам тебе туза!» – вышел из комнаты».

Прервем рассказ Булгарина и поясним: в те времена фраза «дать туза» означала – ударить, отсюда происходило слово «тузить». Таким образом, слова Толстого можно было понять так: «Тебя бы я оттузил». Но это – при очень большом желании понять именно так. Наверное, дело тут было не просто в каламбуре, а еще и в репутации Толстого, в его жесте, в его ухмылке…

А вот продолжение рассказа Фаддея Булгарина:

«Мы употребили все средства, чтобы успокоить Н. и даже убедили Ф.И. извиниться и письменно объявить, что он не имел намерения оскорбить его, но Н. был непреклонен и хотел непременно стреляться, говоря, что если бы другой сказал ему это, то он первый бы посмеялся, но от известного дуэлиста, который привык властвовать над другими страхом, он не стерпит никакого неприличного слова. Надобно было драться. Когда противники стали на место, Н. сказал Т-му: «Знай, что если ты не попадешь, то я убью тебя, приставив пистолет ко лбу! Пора тебе кончить!» – «Когда так, так вот тебе», – ответил Т., протянул руку, выстрелил и попал в бок Нарышкину. Рана была смертельна; Н. умер на третий день».

За это «Американец» был на несколько месяцев заключен в гауптвахту в Выборгской крепости, а 2 октября 1811 года его уволили из армии в чине рядового и сослали в Калугу, где он стал жить в своем имении.

Есть версия, что после дуэли с Нарышкиным Толстой бежал, был в Сибири и на Камчатке. Про него А.С. Грибоедов в комедии «Горе от ума» написал так:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом

И крепко на руку не чист;

Да умный человек не может быть не плутом.

Кстати, сам «Американец» потом утверждал, что никогда не был сослан на Камчатку. Кроме того, он упрекал Грибоедова в том, что по его строкам можно было подумать, будто Толстой «ворует табакерки со стола». Грибоедов на это возразил:

– Но ты же играешь нечисто!

На что Толстой ответил:

– Только-то? Ну, ты так бы и написал…

Некоторые историки считают, что фраза Грибоедова про то, что «умный человек не может быть не плутом», была лестной для Толстого. Якобы подобные «отзывы» о себе он слушал с удовольствием.

С другой стороны, известно, что собственная сатира Толстого против А.С. Пушкина однажды послужила поводом к дуэльной истории. Накануне южной ссылки Александр Сергеевич узнал о неприятных слухах, которые якобы распускал о нем «Американец». Толстовскую эпиграмму, отправленную им в журнал «Сыны Отечества», редакция не напечатала, но Пушкин как-то узнал о ней и решил, что должен стреляться с «Американцем». Соперником поэта в этот раз должен был быть матерый бретер, дуэлянт-убийца, поэтому, живя в тот момент в Михайловском, Пушкин неутомимо тренировался в стрельбе. При этом, как утверждается, в отношении «Американца» Александр Сергеевич был спокоен: «Этот меня не убьет, колдунья говорила, что убьет белокурый».

Но затем случилась ссылка, и дуэль оказалась отложенной. Позднее, в 1826 году, Пушкин вернулся и повторно потребовал сатисфакции у Толстого, но потом вдруг произошло неожиданное примирение соперников. Причем, по желанию самого «Американца». И тут историки решают загадку, что именно стало мотивом для Толстого – понимал ли он масштаб поэта Пушкина или просто не хотел «автоматической ссоры»?

Как бы то ни было, дуэли не было, а «Американец» и Пушкин стали друзьями, причем последний в 1829 году даже поручил Толстому сватать за него Наталью Николаевну Гончарову. Это сватовство было не совсем удачно, но не по вине «Американца». В то время Наталья Николаевна, или, лучше сказать, ее мать, еще не решилась принять предложение Пушкина.

До нас дошли подробности еще нескольких дуэлей «Американца».

Его сомнительные шутки, нечистая игра в карты, нарушение дисциплины и, конечно же, дуэли начались для Толстого еще в ранней юности. Учеба в Морском кадетском корпусе давалась ему легко. Юноша отличался крепким здоровьем, был ловким и выносливым, прекрасно стрелял и обожал фехтование. Затем Толстой поступил на службу в Преображенский полк, но долго там не продержался. 20 июня 1803 года в Санкт-Петербурге состоялся первый в России полет на воздушном шаре, наблюдать за которым Федор Толстой отправился вместо того, чтобы присутствовать на смотре полка. Обратно он вернулся с опозданием, за что был отчитан полковником Егором Васильевичем Дризеном. Почувствовав себя уязвленным, молодой человек обиду не стерпел и прилюдно плюнул командиру Преображенского полка в лицо. Конфликт этот привел к дуэли, в которой последний получил тяжелое ранение. Что касается молодого графа, то ему, естественно, грозил суд. Но избежать наказания Толстой смог весьма неожиданным способом. В августе 1803 года из Кронштадта отправились в кругосветное путешествие шлюпы «Надежда» и «Нева». На «Надежду» капитана И.Ф. Крузенштерна попал и Толстой, выдал себя за собственного двоюродного брата-тезку, имевшего прекрасные рекомендации.

Кругосветное плавание имело место в 1803–1806 годах, и на корабле И.Ф. Крузенштерна Толстой умудрился со всеми перессориться, и его в 1805 году высадили на Камчатке. Его «невозможное поведение» заключалось в непозволительных шалостях, которые «Американец» устраивал дорогой. До нас дошел, например, эпизод с обезьяной, которую Толстой закрыл в каюте капитана, и которая перепачкала чернилами все бумаги капитана. Известно также, что Толстой в этом кругосветном плавании почти целиком покрыл себя татуировками, что составляло впоследствии предмет его гордости и хвастовства в свете (он называл татуировки «американской живописью»).

А свою первую дуэль будущий бретер имел в семнадцать лет, то есть в 1799 году. Это была дуэль с офицером, который отчитал его за какое-то нарушение. Последствия этой дуэли для обоих соперников неизвестны.

А вот еще одна дуэльная история Федора Ивановича, позже ставшая легендой. Один из его приятелей, С.В. Гагарин, как-то проиграл Толстому в Английском клубе 20 000 рублей. Гагарин отказался платить. Тогда Толстой запер двери и, положив на стол пистолет, сказал:

– Между прочим, эта штука заряжена, так что заплатить вам все равно придется. Даю на размышление десять минут!

Гагарин вынул из кармана часы и бумажник, положил их на стол и ответил:

– Вот все мое имущество. Часы могут стоить 500 рублей, в бумажнике – 25. Только это тебе и достанется. А если ты меня убьешь, ты должен будешь заплатить не одну тысячу, чтобы скрыть преступление. Будешь ты в меня стрелять после этого? Даю на размышление десять минут.

– Молодец! – воскликнул восхищенный Толстой.

С тех пор они стали друзьями, а вскоре С.В. Гагарин даже попросил «Американца» быть его секундантом. Дуэль была назначена на одиннадцать часов утра следующего дня. Но когда Гагарин заехал к Толстому в назначенное время, тот еще спал. Разбудив «Американца», Гагарин раздраженно спросил:

– Разве ты забыл? Ведь сегодня…

– Да этого уже не нужно, – перебил его Федор Иванович, зевая, – я твоего приятеля убил…

Как оказалось, накануне Толстой сам вызывал этого соперника на дуэль и, расправившись с ним в шесть утра следующего дня, вернулся домой и спокойно лег спать. Тем самым Гагарину уже не с кем было драться.

Это удивительно, но вопрос дружбы для Федора Ивановича Толстого никогда не стоял. По характеристике поэта Жуковского, он был надежен и предан друзьям. Про историю со сватовством Пушкина мы уже знаем, а упомянутый выше С.В. Гагарин вообще поручил «Американцу» ведение своих дел. И, кстати, из-за дружбы с последним Толстой заложил свое собственное имение за Гагарина, когда у того начались финансовые проблемы.

По свидетельствам современников, Ф.И. Толстой был «очень видный, красивый мужчина и большой кутила». По возвращении из ссылки или бегства, когда немного позабыли про его дуэль и другие «грешки» его молодости, «он некоторое время в Москве был в большой моде, и дамы за ним бегали».

В качестве простого ратника московского ополчения Толстой участвовал в войне 1812 года, был ранен в Бородинском сражении, получил орден Святого Георгия 4-й степени. По окончании войны он окончательно уволился из армии и поселился в Москве.

Екатерина Владимировна Новосильцева, публиковавшаяся под псевдонимом Т. Толычева, отмечала, что у Толстого «было несметное число дуэлей», и он «был разжалован одиннадцать раз». Про эту сторону его жизни она писала так:

«Чужой жизнью он дорожил так же мало, как и своей. За одну дуэль или какую-то проказу, как рассказывает Вяземский, он был посажен в Выборгскую крепость. Спустя несколько времени показалось ему, что срок его ареста миновал, и он начал бомбардировать рапортами и письмами коменданта. Это, наконец, надоело последнему, и он прислал ему выговор и строгое предписание не докучать начальству пустыми ходатайствами. Малограмотный писарь, переписывавший эту бумагу, где-то совершенно неуместно поставил вопросительный знак. Толстой обеими руками ухватился за этот неожиданный знак препинания и снова принялся за перо. <…> Толстой имел свои погрешности, о которых можно сожалеть, но нельзя не сказать, что он был человек ума необыкновенного».

Принято считать, что авантюрист Толстой провел около тридцати дуэлей и убил на них одиннадцать человек.

Имена своих жертв «Американец» записывал в специальный «синодик». Когда он в 1821 году женился на Авдотье Максимовне Тугаевой, с которой до этого жил на протяжении нескольких лет, она родила ему двенадцать детей, однако зрелого возраста достигла лишь дочь Прасковья Федоровна, которая потом стала супругой московского губернатора В.С. Перфильева и дожила до 1887 года.

А.С. Пушкин в своем «Евгении Онегине» написал, подразумевая Толстого, так:

…Некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный,

Теперь же добрый и простой

Отец семейства холостой,

Надежный друг, помещик мирный,

И даже честный человек:

Так исправляется наш век!

У Екатерины Владимировны Новосильцевой читаем: «Толстой умер в подмосковном своем имении в начале сороковых годов».

На самом деле, умер Федор Иванович Толстой («Американец») 24 октября (5 ноября) 1846 года, и похоронили его на Ваганьковском кладбище.

Рассказывают, что к концу жизни Толстой стал человеком чрезвычайно набожным и считал смерть одиннадцати своих детей Божьей карой за смерть одиннадцати человек, убитых им на дуэлях.

В «Воспоминаниях» Марьи Федоровны Каменской приводится следующая информация:

«Федор Иванович сделался мало того, что богомолен, а просто ханжой. И все-таки эти новые религиозные чувства не помешали ему завести в Москве страшную картежную игру и сделаться ярым дуэлистом. Убитых им он сам насчитывал одиннадцать человек. И он, как Иоанн Грозный, аккуратно записывал имена их в свой синодик. <…> Довольно оригинально Американец Толстой расплачивался со своими старыми долгами: по мере того, как у него умирали дети, он вычеркивал из своего синодика по одному имени убитого им на дуэли человека и ставил сбоку слово «квит».

Когда же у него умерла прелестная умная 12-летняя дочка, по счету одиннадцатая, он кинулся к своему синодику, вычеркнул из него последнее имя и облегченно вскрикнул: «Ну, слава тебе, Господи! Хоть мой курчавый цыганеночек будет жить!»»

Почему цыганеночек? Да потому, что в 1821 году Толстой женился на цыганской танцовщице Авдотье Тугаевой, и она родила ему двенадцать детей, из которых зрелого возраста достигла лишь дочь Прасковья (все остальные дети либо родились мертвыми, либо умерли в младенческом возрасте, а дочь Сарра умерла в семнадцать лет).

Двадцать дуэлей Отто фон Бисмарка

Отто фон Бисмарк, будущий первый канцлер Германской империи, осуществивший план объединения Германии и прозванный «железным канцлером», родился в 1815 году в семье мелкопоместных дворян, в Бранденбургской провинции (ныне – земля Саксония-Анхальт).

С 1822-го по 1827 год Отто учился в школе Пламана, в которой делался особый упор на физическое развитие. Но молодой Бисмарк не был этим доволен, о чем часто писал родителям.

В 12-летнем возрасте Отто оставил школу Пламана, но из Берлина не уехал, продолжив учебу в гимназии имени Фридриха Великого, а когда ему исполнилось пятнадцать, перешел в гимназию «У Серого монастыря». Там он показал себя средним, совершенно не выдающимся учеником. При этом он имел желание учиться в Гейдельбергском университете, основанном в 1386 году. Университет этот находился в Пфальце, и на момент основания он был четвертым по старшинству после болонского, пражского и венского университетов на территории Священной Римской империи.

Но мать воспротивилась этому, потому что неизвестно по какой причине думала, что именно в этом университете ее сын может получить дурную привычку потреблять в непомерном количестве пиво. И вот, по совету одного родственника, который в «ученых вещах» был для нее в некотором роде авторитетом, она выбрала Геттингенский университет, где этот родственник сам некогда учился. Этот университет находился в короле Ганновере и был основан в 1734 году, а открыт в 1737 году.

Бисмарк согласился на такую перемену, мечтая о предстоящей свободной студенческой жизни, о которой, впрочем, он не имел ни малейшего понятия по той причине, что в Берлине студенчество было довольно слабо развито и почти не проявлялось. Нет, конечно, в Берлине имелась студенческая жизнь, но она не была шумна, и кроме того Бисмарк держался совершенно вдали от студенческих кружков.

Тем не менее еще до отъезда в Геттинген он имел в Берлине небольшую дуэль с неким Вольфом. В результате его противник бежал, но Бисмарк оказался легко ранен в ногу, а сам он успел сбить Вольфу очки.

Когда Бисмарк прибыл в Геттинген, он, как мы уже сказали, не имел ни малейшего понятия о студенческой жизни. Он оказался в неизвестной ему среде, но вскоре познакомился с обществом мекленбургских студентов, которые, не составляя особенной корпорации, жили довольно разгульно.

Что касается студенческих корпораций, то их членов называли «буршами». Эти корпорации строились по национально-земляческому принципу, и студенты в них устраивали постоянные пирушки, эпатировали «филистеров» (немецких обывателей), чуть ли не ежедневно провоцировали ссоры с представителями других корпораций. Воинственный дух в них всячески поощрялся. Бурши регулярно тренировались в фехтовальном искусстве, и если возникало «дело чести» между буршами, то поединок считался единственным способом удовлетворения взаимных обид и претензий. Соответственно, бурши гордились своими поединками и шрамами, полученными в них. Иногда небольшую царапину даже специально растравляли химическими веществами, превращая ее в уродливый, но зато такой «мужественный» шрам через все лицо.

Бисмарк совершил с новыми друзьями небольшое путешествие по горам Гарца. По возвращении был дан завтрак, на котором до того «погудели», что стали бросать бутылки из окна. На другой день Бисмарка потребовали в университет к ответу. Он не замедлил явиться в круглой черной шляпе, высоких охотничьих сапогах и пестром коротком халате, в сопровождении большой собаки, которая навела страх на университетского судью. Тем не менее, Бисмарк был приговорен к дисциплинарному штрафу в пять талеров (за собаку недозволенной величины), а затем начался допрос о выбрасывании бутылок. Судья не мог удовольствоваться простым объяснением Бисмарка, что бутылка была выброшена в окно, он хотел непременно знать, как это случилось, и удовлетворился только тогда, когда обвиняемый ему ясно показал, как он держал бутылку в руке и движением мускулов дал ей «надлежащий полет».

Вероятно, допрос этот сильно раздосадовал юного студента, потому что он рассердился, когда на обратном пути домой встретился с четырьмя студентами из корпорации ганноверцев, смеявшимися над его костюмом, на который и нельзя было смотреть без смеха.

– Вы смеетесь надо мной? – спросил Бисмарк одного из студентов и получил в ответ:

– Конечно, разве вы не видите?

В своей неопытности Бисмарк не знал, как ему далее поступить. Он чувствовал, что ему представился прекрасный случай устроить дуэль, но ему не доставало для этого необходимого знания формальностей, и он, боясь обнаружить это, просто обозвал одного из студентов «дураком» и был крайне доволен, когда в заключение они все четверо вызвали его на поединок.

Однако из четырех дуэлей не состоялась ни одна, потому что один хитрый поверенный ганноверцев, который жил в одном доме с Бисмарком, узнал, что померанский юнкер сделан «из такого дерева, из которого делаются настоящие корпорационные студенты», убедил своих четырех товарищей по корпорации отказаться от поединка и представить приличные извинения. После этого Бисмарк заключил дружбу с ганноверцами и сделался членом их корпорации.

Факт перехода Бисмарка к ганноверцам возмутил брауншвейгцев, и старший из них вызвал Бисмарка на дуэль, во время которой был ранен.

За этой первой дуэлью последовали еще до двадцати других, и все они окончились благополучно для Бисмарка. Только в одной он был ранен в лицо отскочившим обломком шпаги своего противника, и рубец этот стал виден с тех пор на щеке будущего первого канцлера.

При той бурной жизни, какую Бисмарк вел в Геттингене, он, понятно, не находил времени на посещение лекций, но несмотря на это он получал прекрасные аттестаты о своем прилежании. Только старый Густав фон Гуго заметил, что он никогда не видел господина фон Бисмарка на своих лекциях. Бисмарк понадеялся, что лекции знаменитого юриста будут посещаться так усердно, что его отсутствие пройдет незамеченным, но, к сожалению, он ошибся в своих расчетах, потому что у старого профессора оказалось только три слушателя.

В результате Бисмарк не завершил свое образование в Геттингене. Жизнь на широкую ногу оказалась обременительной для его кармана, и, под угрозой ареста со стороны университетских властей, он осенью 1833 года покинул город. Целый год потом он числился в Новом столичном университете Берлина, где защитил диссертацию по философии. На этом университетское образование любителя дуэлей закончилось. Естественно, Бисмарк сразу же решил начать карьеру на дипломатическом поприще, на что возлагала большие надежды его мать.

Двадцать два поединка Поля Гранье де Кассаньяка

Поль Гранье де Кассаньяк родился в 1842 году в заморской Гваделупе, и его отец, Адольф Гранье де Кассаньяк, был известным французским публицистом, журналистом и историком.

Кассаньяк-младший был не только пробонапартистским журналистом, но еще и прославился двумя десятками дуэлей, причиной которых стал насмешливый и агрессивный тон его публикаций. Точнее, дуэлей было двадцать две, и ни в одной из них Кассаньяк не получил ни царапины.

Одна из дуэлей была с Орельеном Шоллем, журналистом, редактором и романистом, родившимся в Бордо в 1833 году. Орельен Шолль, по отзывам современников, был «блестящий представитель чисто парижского бульварного ума». С семнадцати лет работая в парижской прессе, он выдвинулся в ряды наиболее видных хроникеров, сотрудничал с «Фигаро», сам основал газеты «Вольтер» и «Событие». Он легко и изящно рассуждал обо всех предметах от политики до моды, от искусства до спорта, но подчас выступал злым и опасным полемистом – там, где дело касалось его идей или его личности. Это не могло не закончиться дуэлью, и Кассаньяк тяжело ранил его.

Также он ранил на дуэли Анри де Рошфора (об этом будет рассказано ниже) и журналиста Жоржа де Лябрюйера.

А еще в 1842 году Кассаньяк напечатал в своей газете статью, оскорбительную для памяти покойного контр-адмирала Жана-Батиста Раймон де Лакросса. И сын адмирала, депутат Теобальд де Лакросс, вызвал журналиста на дуэль. Они стрелялись на пистолетах, и Лакросс-младший* был тяжело ранен в бедро (ему перебило кость).

* Этот человек окончил кавалерийское училище в 1813 году, воевал, участвовал в битве при Краонне, где получил семнадцать ранений. Его поведение принесло ему орден Почетного Легиона и звание капитана.

В сентябре 1868 года Кассаньяк сильно покалечил на дуэли республиканца-социалиста Проспера-Оливье Лиссагарэ. Последний получил тяжелое ранение в грудь и пролежал больше месяца в постели. Едва придя в себя, он снова послал секундантов к своему противнику, чтобы возобновить поединок. Но Кассаньяк ему ответил так:

– Нет, месье! Я мог бы согласиться быть вашим противником, но профессия мясника вызывает у меня отвращение.

Кстати, за дуэль с Лиссагарэ Кассаньяк был приговорен к шестидневному тюремному заключению, а четыре секунданта вынуждены были заплатить по 50 франков штрафа.

В июле 1869 года Кассаньяк ранил шпагой в живот Гюстава Флуренса, политика, который потом, в 1871 году, будет убит в Париже солдатами-версальцами. Он, кстати, был военным обозревателем газеты «Марсельеза», издававшейся Анри де Рошфором.

Или вот еще такой пример. Однажды Кассаньяк обвинил Александра Дюма (отца) в том, что одна из сцен его пьесы «Генрих III и его двор» почти дословно позаимствована у Шиллера. В своей статье он также привел фрагменты из текстов других писателей, перекликавшиеся с текстами Дюма. И он сделал вывод: «Дюма ворует. Ему не нужно перо, ему хватает ножниц».

Друзья романиста ожидали, что тот вызовет Кассаньяка на дуэль. Однако Дюма придумал более остроумный способ самозащиты. Вскоре после появления враждебной статьи в театре Пор-Сен-Мартен состоялась премьера его новой пьесы «Анжела». Дюма послал Кассаньяку билеты в ложу. Пьеса имела огромный успех: сам Кассаньяк увлекся и аплодировал вместе со всеми. Дюма же, убедившись в несомненном триумфе своего нового произведения, послал в ложу к Кассаньяку нескольких слуг, которые отнесли критику огромные ножницы и полное собрание томов «Зарубежного театра». К этому странному подарку было приложено письмо, в котором Дюма вежливо предложил Кассаньяку, если он такой умный, вооружиться ножницами и составить из фрагментов известных пьес других авторов пьесу не менее удачную, нежели «Анжела».

Говорили, что Кассаньяк не принял вызова, и это вполне понятно. Неизвестно, правда, имел ли место в действительности случай с этой необычной дуэлью на ножницах…

Дуэли журналиста Анри де Рошфора

Граф Виктор-Анри де Рошфор-Люсэ, сын маркиза де Рошфор-Люсэ, более известный как Анри де Рошфор, родился в Париже в 1830 году. Он был выше среднего роста, худощав, строен, смугл, с выдающимся лбом, с небольшими черными усами и короткими курчавыми волосами. Общее впечатление, которое он производил, было гордое и вызывающее.

В обращении с приятелями он был прост и смел до безумия. А еще о нем говорили, что он игрок, но, вероятно, это были сплетни, хотя, по сути, не было такого порока, в котором кто-нибудь уже не успел бы его обвинить. При том интересе, который он сумел возбудить в публике, конечно же, он постоянно был окружен соглядатаями, стремившимися поведать о нем что-либо эдакое. Поэтому не мудрено, что стоило ему только приблизиться к игорному столу, как все вокруг начинали говорить про его «репутацию отъявленного игрока, проматывающего все, да к тому же еще и шулера».

Граф поступил на службу в Парижскую городскую думу, где в 1851 году имел своим сослуживцем знаменитого Жоржа Османна, перекроившего в скором времени уличную сеть Парижа. Неизвестно, долго бы он там прослужил, но он начал отлынивать от своих служебных обязанностей, а потом сам попросил, чтобы ему отказали от места, так как он «не хотел обременять собою городской бюджет». Но в 1863 году он снова оказался на службе, на месте, представлявшемся ему более соответствовавшим его наклонностям. Это было место инспектора изящных искусств. А для иллюстрированной газеты «Шаривари» он писал театральные рецензии. С 1865 года он перешел в «Фигаро», где получал

2000 франков ежемесячного жалованья до тех пор, пока не занялся изданием «Фонаря». Там он уже высказывал свои политические взгляды, которые оказались радикальными, националистическими и даже экстремистскими.

А еще известности Анри де Рошфора немало способствовали его многочисленные дуэли и связанные с ними судебные дела. В связи с этим он даже получил прозвище «человек двадцати дуэлей и тридцати процессов».

Одной из самых известных его дуэлей был поединок с принцем Ашиллем Мюратом, о котором много писали в тогдашних газетах.

Принц, родившийся в 1801 году, был старшим сыном маршала Мюрата и Каролины Бонапарт, то есть по матери он приходился племянником императору Наполеону I. В его послужном списке было несколько войн (он дослужился до чина полковника) и несколько дуэлей, и за несколько лет он прокутил почти два миллиона.

Рошфор дрался с принцем на шпагах и был ранен.

Сам Рошфор потом написал об этом так:

«Вызов мне был сделан принцем Ашиллем Мюратом по поводу статьи, где я только использовал свое несомненное право, комментируя публичные прения, в которые он сам дал повод вмешать свое имя. Мне было бы поэтому совсем легко не принять вызов. Но я только что начал становиться известным, и я не хотел отказаться от такой громкой рекламы: дуэль с собственным кузеном императора!»

Мюрат послал к Рошфору двух секундантов: знаменитого фехтовальщика барона Антонио де Эспелета и месье Жерома Бонапарта-Паттерсона. Секундантами Рошфора были Таксиль Делор, его бывший сотрудник по «Шаривари», и директор театра «Пале-Рояль», который до этого сам имел несколько дуэлей.

Борьба была непродолжительной. Рошфор получил рану в бедро. Но проблема заключалась в том, что дуэль видели, и один офицер тут же помчался сообщить об этом Наполеону III, на беду охотившемуся неподалеку. Кончилось все тем, что Рошфор оказался в тюрьме, но для публициста это действительно была реклама, лучше которой и не придумать.

Второй известной дуэлью Анри де Рошфора был поединок с упомянутым выше Полем де Кассаньяком, и в ней граф снова был ранен. Инициатором этого поединка был Кассаньяк, и отказаться было невозможно.

10 января 1870 года произошел ужасный инцидент, в ходе которого принц Пьер-Наполеон Бонапарт убил журналиста-республиканца Виктора Нуара.

Настоящее имя Виктора Нуара было Иван Сальмон, а Пьер-Наполеон Бонапарт был сыном Люсьена Бонапарта, младшего брата Наполеона I. То есть последний был двоюродным братом тогдашнего императора Наполеона III.

Пьер Нуар явился в дом Пьера-Наполеона Бонапарта в качестве секунданта оппозиционного журналиста Паскаля Груссе. Но он и сопровождавший его журналист Ульрик де Фонвиль не представились секундантам принца, как того требовали традиции. Вместо этого, вооружившись револьверами, они прибыли на квартиру Пьера-Наполеона Бонапарта и потребовали встречи с хозяином. Хозяин отказался принять доставленный Нуаром вызов, заявив, что «не будет стреляться с лакеями Рошфора», предпочитая получить вызов от него самого (Паскаль Груссе работал на Анри де Рошфора, которого принц считал вдохновителем газетной травли, направленной против себя). Нуар и де Фонвиль завязали перебранку с принцем, во время которой Нуар в порыве гнева ударил Пьера-Наполеона Бонапарта по лицу. В ответ на это принц достал из кармана револьвер и застрелил журналиста.

Потом на суде Ульрик де Фонвиль пытался утверждать, что потасовку начал принц Бонапарт, но суд не принял этот аргумент и оправдал последнего.

По версии Анри де Рошфора, Бонапарт, ожидая самого издателя, вызов которому он уже послал, не выбрал секундантов, но зато положил в карман халата десятизарядный револьвер последней модели. Анри де Рошфор полагал, что принц надеялся в ходе встречи разозлить и спровоцировать его на пощечину, а потом убить. Но секунданты Паскаля Груссе успели раньше, и Бонапарт убил Пьера Нуара, который его и пальцем не тронул.

Поясним, чтобы все стало понятно. Анри де Рошфор отметился в своей «Марсельезе» критической репликой в адрес Наполеона I, результатом чего стал присланный Пьером-Наполеоном Бонапартом вызов на дуэль. Так вот, в качестве секундантов к принцу были отправлены два журналиста, одним из которых и был Виктор Нуар.

А Паскаль Груссе, сотрудничавший с Анри де Рошфором, был человеком очень радикальных убеждений и кипучей энергии. Он был корсиканцем, но при этом он писал остроумные памфлеты, направленные против «бонапартистской клики». Он тоже вызвал на дуэль Пьера-Наполеона Бонапарта, желая привлечь внимание общественности к «негодяю-принцу». Паскаль Груссе предполагал, что Бонапарт не примет вызова на дуэль, но зато он рассчитывал после этого нанести ему чувствительный удар в печати.

На следующий день после убийства Виктора Нуара «Марсельеза» вышла в траурной рамке со статьей-прокламацией Анри де Рошфора, где содержались такие слова: «Вот уже восемнадцать лет, как французский народ находится в окровавленных руках этих разбойников. Французский народ, разве ты не считаешь, что пора этому положить конец?»

В день похорон Нуара в парижском предместье Нейи собралась громадная демонстрация. Тысячи полицейских и солдат оцепили центр города, чтобы не допустить демонстрантов к кладбищу Пэр-Лашез. С большим трудом властям удалось восстановить порядок. Но оправдание Пьера-Наполеона Бонапарта Верховным судом вызвало новую манифестацию. Это была почти революция…

Что же касается «Марсельезы», то тираж газеты был арестован, а Анри де Рошфор оказался в тюрьме.

А на суде все было построено так, будто Пьер Нуар действительно ударил принца Бонапарта, а Ульрик де Фонвиль затем попытался застрелить Пьера-Наполеона, однако оружие дало осечку, и незадачливый второй секундант выбежал из квартиры, бросив по дороге револьвер, который якобы был найден полицией.

Позднее, 3 июня 1880 года, у Анри де Рошфора была дуэль с Жоржем Коэшленом, сыном известного промышленника Альфреда Коэшлена-Стейнбаха. Коэшлен-млад-ший был офицером кавалерии, и в этой дуэли Рошфор в очередной раз был ранен. И, что интересно, в этой дуэли секундантом Рошфора был отчаянный дуэлянт Жорж Клемансо – персонаж следующей главы этой книги.

Плюс у Рошфора была еще одна дуэль с одним испанским офицером, ставшая результатом его статьи об испанской королеве.

А до этого он успел посидеть в тюрьмах и ссылках. Его, в частности, в 1873 году выслали в Нумеа (Новая Каледония), и он оказался единственным, кому удалось успешно бежать оттуда. Точнее, бежало несколько человек, и это был единственный случай удачного побега.

Писатель А.И. Куприн характеризует его так:

«Он ничего не оставил, кроме долгов, в продолжение своей шестидесятилетней журнальной работы. Этот умеренный, трезвый человек, никогда не отступающий перед дуэлью или перед пощечиной врагу, был подло оклеветан прислугою Наполеона III. Если эти строки прочтет журналист, он, конечно, поймет, какую борьбу выдержал Рошфор за свободу печати».

Двенадцать дуэлей Жоржа Клемансо

Будущий премьер-министр Франции Жорж Клемансо родился в 1841 году в самом центре департамента Вандея. Его отец был известным в округе врачом, и в 1858 году Жорж поступил в Нантскую медицинскую школу, а в 1860 году продолжил учебу на медицинском факультете Сорбонны. В Париже Клемансо сблизился с деятелями республиканской оппозиции. 14 февраля 1862 года за организацию республиканской демонстрации он был арестован и семьдесят три дня провел за решеткой.

В мае 1866 года Клемансо защитил диссертацию и получил степень доктора медицины. Можно было приступать к медицинской практике, но вместо этого он отправился в США и провел там четыре года. Молодой человек много читал, стал завсегдатаем клубов, посещал заседания Сената, принимал участие в митингах и демонстрациях.

Плюс Клемансо устроился преподавателем французского языка и верховой езды в учебное заведение для девушек в Стэмфорде, что под Нью-Йорком. Там он влюбился в 19-летнюю Мэри Пламмер, в мае 1869 года они поженились и переехали в Вандею.

Там Клемансо занялся врачебной практикой, а 1 сентября 1870 года он отправился в столицу и активно включился в политическую борьбу. Утром 4 сентября сбылась мечта Клемансо – Франция стала республикой. А на следующий день друг его отца Этьен Араго, ставший новым мэром Парижа, назначил его главой 18-го (Монмартрского) округа.

Парижскую коммуну Клемансо не принял. О ней он отзывался так: «Это было одно из самых безумных безумств за всю историю. Люди убивали, бросались под пули, давали себя убивать, проявляли подчас подлинное величие духа, не зная, во имя чего».

В 1871 году началась парламентская деятельность Клемансо, причем с триумфа: никогда еще ни один кандидат, баллотировавшийся в 18-м округе, не получал столь массовой поддержки.

Клемансо за жесткий характер и непримиримость к политическим противникам прозвали «Тигром». Первым употребил этот эпитет публицист Ален Тарже, который сказал:

– Депутат от Монмартра преследует и убивает свою жертву, как тигр, ударами своих внушающих ужас лап.

В политике Клемансо выступал за социальную справедливость, при этом в частной жизни он вел себя как богатый аристократ. Он стал коллекционировать японские гравюры и фарфор, не пропускал ни одной театральной премьеры, обедал и ужинал в шикарных ресторанах, заводил романы с красотками.

В начале 1890-х разразился скандал, связанный со строительством Панамского канала. Среди главных участников «аферы века» оказался близкий друг Клемансо Корнелиус Герц.

Обвинили тогда многих: и председателя палаты депутатов Шарля Флоке, который якобы получил взятку в 300 000 франков, и министра финансов Мориса Рувье, и многих депутатов, которые якобы получали деньги от барона Жака Рейнака, посредника в делах уполномоченной строительной компании.

Была создана специальная комиссия. Она установила виновность многих депутатов, но все они ушли от ответственности за исключением бывшего министра общественных работ Шарля Байо, который сам сознался в получении взятки. Однако Флоке лишился поста председателя палаты.

Клемансо же вообще был по всем статьям признан невиновным. Но националисты и монархисты развернули против него уже чисто политическую кампанию, обвинив его в связях с иностранными службами и иностранными агентами, среди которых назывался близкий знакомый «Тигра» Корнелиус Герц, предприниматель, скрывшийся с начала разоблачений панамской аферы в Англии.

Поль Дерулед, лидер так называемой «Лиги патриотов», выступая в палате, заявил, что иностранный агент Герц мог процветать во Франции исключительно потому, что ему удалось подкупить одного из крупнейших политических лидеров страны.

– Этого пособника, этого неутомимого посредника, – заявил он, – все вы прекрасно знаете.

В палате стояла мертвая тишина.

– Ни один из вас его не назовет, ибо страх сковывает уста. Вы боитесь его пистолета, его шпаги и его языка. Я же пренебрегаю этими тремя опасностями и называю его. Это месье Клемансо!

Председатель встал, чтобы прервать оратора, но побледневший Клемансо остановил его.

– Я прошу дать возможность месье Деруледу закончить, – хриплым голосом сказал он.

– Господин Герц сказал мне в 1885 году, что дал Клемансо не четыреста, а два миллиона франков…

Палата загудела, но в этом гуле Дерулед почувствовал некоторое облегчение, смешанное с разочарованием: цифра была явно взята «с потолка», и никто в нее не поверил. Всем даже показалось, что речь Деруледа – это чистый блеф, который не будет иметь последствий. И последний бросился вперед, стремясь вновь завладеть инициативой:

– Что связывало этих двух людей? Немец вкладывал деньги без всякой выгоды? Кто вам поверит, месье Клемансо?

Зал вновь затих. Многие уже угадали, куда клонит Дерулед, но еще не могли в это поверить.

– А не возможно ли, что он ожидал от вас, месье Клемансо… Нет, он требовал, чтобы вы делали именно то, чем вы так отличились, то есть свержения правительств, постоянных нападок на людей, находящихся у власти… Вы посвящаете все силы разрушению. Скольких людей вы сломили! Весь ваш путь покоится на руинах…

В аплодисментах, которыми разразилась палата, чувствовалась признательность депутатов Деруледу за то, что он высказал наболевшее, то, что давно было на уме у многих. Когда поднялся на трибуну Клемансо, все стихли в ожидании продолжения драматического спектакля.

– На какую клевету я должен отвечать? На оскорбление, будто я предал интересы Франции, изменил своей родине? На это может быть только один ответ…

Клемансо сделал паузу, и вдруг он словно бросился в зал вслед за вытянутой вперед рукой, да так, что сидевшие впереди отпрянули.

– Вы – лжец, месье Дерулед!

Это было равносильно вызову на дуэль.

И она состоялась 22 декабря 1892 года в парке замка Сент-Уэн, на северной окраине Парижа.

Секундантами со стороны Клемансо были Гастон Томсон и Поль Менар-Дориан, а со стороны Деруледа – Леон Дюмонтей и Баррес.

Условия дуэли были убийственными: три выстрела с двадцати пяти метров. Большая толпа людей сопровождала депутатов, чтобы стать свидетелями того, как люди умирают «за честь и достоинство». И каждый выстрелил по три раза, но все пули прошли мимо. Клемансо, как посчитали многие, просто побоялся убить своего противника. Почему так подумали? Да потому, что если бы Дерулед был убит или ранен, Клемансо разорвала бы толпа, ожидавшая исхода дуэли у ворот парка. С другой стороны, Клемансо был лучшим стрелком из пистолета в Париже, и у него имелся очень богатый опыт участия в дуэлях, так что если бы он захотел победить, он бы непременно победил.

Всего Клемансо за свою жизнь провел двенадцать поединков. В частности, в феврале 1876 года его избрали в палату депутатов от Клиньянкура. Однако ему постоянно приходилось отстаивать свою репутацию, скомпрометированную убийством в 1871 году своими же солдатами генералов Леконта и Тома. В свое время на проходившем суде убийц генералов его обвинили в преступной халатности. После суда майор Пуссарг, схваченный вместе с генералами, но избежавший казни, продолжал настаивать на причастности Клемансо к убийству. Клемансо вызвал его на дуэль и ранил в бедро.

А 15 декабря 1888 года Клемансо дрался на дуэли с депутатом-радикалом Огюстом Морелем. Тогда он дрался на шпагах, и Морелю удалось легко ранить его в правое плечо. После этого дуэль тут же была прекращена по требованию врачей.

Стреляясь на пистолетах, Клемансо был настолько уверен в себе, что однажды, следуя к месту очередной дуэли, заказал билет на поездку по железной дороге в один конец.

– Не слишком ли это пессимистично? – спросил его провожающий друг.

– Вовсе нет, – ответил Клемансо. – Я всегда использую для поездки назад обратный билет моего визави.

Но поединок с Полем Деруледом имел продолжение. На выборах 1893 года Клемансо проиграл, его не выбрали в палату. Тогда неугомонный Дерулед начал распространять мнение, что он – английский шпион, ибо Клемансо свободно говорит по-английски…

Бред, конечно, но этого оказалось достаточно. И тогда Клемансо заявил:

– Во Франции царит чувство…

– Всеобщего презрения к Клемансо, – закончил за него Дерулед.

Вслед за этим последовал новый вызов на дуэль, но Дерулед демонстративно отказался принять его. Клемансо же смог ответить ему лишь через свою газету: «Этот тип хорошо известен как лжец. Теперь он показал себя еще и трусом».

А еще одна дуэль имела место 27 июля 1894 года. В ней Клемансо дрался с депутатом Полем Дешанелем. Дрались на шпагах, и Клемансо ранил своего противника (кстати, будущего президента Франции в феврале-сентябре 1920 года) в лицо. И, между прочим, на президентских выборах 1920 года Дешанель победил… Жоржа Клемансо.

А 26 февраля 1989 года Жорж Клемансо имел дуэль с Эдуардом Дрюмоном, журналистом и основателем газеты «Свободное слово». Дрюмон, кстати, был яростным антисемитом, и это именно он ранил на дуэли Альфреда Дрейфуса, французского офицера еврейского происхождения, обвиненного потом в шпионаже, из-за чего вся Франция раскололась на «дрейфусаров» во главе с Эмилем Золя и «антидрейфусаров», лидером которых стал Эдуард Дрюмон. Ну, а в поединке с Клемансо участники дуэли сделали по три выстрела – и все безрезультатно.

Жорж Клемансо прожил 88 лет (до 24 ноября 1929 года), и на старости лет он как-то признался: «У меня были в жизни только те дуэли, которых я сам искал».

Четырнадцать дуэлей Отто Скорцени

Диверсант Отто Скорцени родился в 1908 году в Вене, и был он, как известно, оберштурмбанфюрером СС, получившим широкую известность в годы Второй мировой войны своими успешными спецоперациями. Самая знаменитая его операция – это освобождение из заключения свергнутого Бенито Муссолини.

Отто Скорцени был человеком очень высокого роста (192 см), из-за чего его не взяли добровольцем в Люфтваффе. После гимназии, в 1926 году, он был зачислен в Высшую техническую школу в Вене, которую ранее окончил его брат Альфред. Еще во время учебы он серьезно заинтересовался идеями национал-социализма и вступил в организацию «Добровольческий корпус», а затем – в «Союз защиты родины», отличавшийся крайним национализмом и имевший откровенно фашистский характер. В 1930 году Скорцени вступил в Национал-социалистическую рабочую партию Германии, а затем сильно сблизился с австрийскими эсэсовцами, среди которых видную роль играл Эрнст Кальтенбруннер.

С 1939 года Скорцени служил в полку личной охраны Гитлера, а в 1943 году возглавил специальный отдел в структуре 6-го управления РСХА, руководителем которого был Вальтер Шелленберг.

В сентябре 1943 года Скорцени получил от Гитлера задание освободить Муссолини, арестованного в июле 1943 года и помещенного в один из отелей в горном массиве Гран-Сассо в Абруццо. С группой парашютистов Скорцени высадился в непосредственной близости от отеля, без единого выстрела освободил итальянца и доставил его в Германию. За эту операцию, получившую кодовое название «Дуб», фюрер наградил Скорцени Рыцарским крестом.

Но большой шрам на его левой щеке – это не боевое ранение в этой или какой-то другой спецоперации, а результат одного из студенческих поединков на шпагах. Дело в том, что в те годы приобрели крайнюю популярность дуэли между студентами, при которых знаком мужественности считалось получить царапину шпагой на лице, после чего оставался шрам. Чем больше шрамов, тем храбрее считался студент, а в зрелом возрасте такого мужчину уважали и опасались, как человека, способного отстаивать свои позиции до конца, невзирая ни на что.

В своих воспоминаниях Скорцени потом писал:

«Меня привлекала деятельность студенческого союза «Schlagende Burschenschaft Markomannia», к которому я принадлежал. Такие корпорации, как «Саксо-Боруссия», «Бургундия» или «Тевтония» известны в Германии и Австрии со времен революции 1848 года, в которой они сыграли важную роль, что само по себе было необычно. Среди старинных обычаев этих студенческих союзов были и дуэли на шпагах, называемые Paukboden».

В Высшей технической школе, как и в других университетах Австрии и Германии, существовал свой студенческий союз-братство – так называемый «бурш», a «Schlagende Burschenschaft Markomannia» можно перевести так – Фехтующее братство Маркоманния. Это братство было создано в 1920 году, а Скорцени был принят в него в 1927 году. Члены «Маркоманнии» имели свою униформу – круглые белые шапочки и черно-желто-белые (цвета старой Австро-Венгрии) шарфы, носившиеся через плечо.

Биограф Скорцени К.К. Семенов уточняет:

«Братства имели строгую внутреннюю иерархию. В состав братства входили следующие категории членов: новички – т. н. фуксы (Fuchs), студенты старших курсов (Fuchsmajor), активные члены бурша (Aktiver Bursch), неактивные члены бурша (Inaktiver Bursch) и почетные члены (Alter Herr).

Братства славились своими традициями, в том числе и совсем не мирными. Среди их участников были популярны дуэли, поэтому все братства подразделялись на фехтующие и нефехтующие, к последним относились в основном религиозные братства. Нередко дуэли возникали из-за сущих пустяков, но длились до первой крови. Лицо, не принявшее вызов, исключалось из братства».

В студенческой среде дуэли назывались еще и мензурным фехтованием. Это название происходит от немецкого словосочетания «Mensurfechten» – фехтование в ограниченном пространстве.

К.К. Семенов пишет:

«Дуэлянты перед поединком располагались таким образом, чтобы обмениваться ударами, не сходя со своего места. Отступать на этих дуэлях считалось не позволительным. Более того, дуэлянты сражались, наклонив голову вперед, навстречу рапире противника, правда, на тело при этом надевались защитные доспехи – стеганый жилет и небольшой стеганый фартук, доходивший до середины бедра. Вооруженная рука дуэлянта защищалась стеганым рукавом и накладным кожаным нарукавником, а другая рука, защищенная лишь небольшим наплечником, закладывалась за спину. Голова при этом оставалась незащищенной, за исключением глаз, на которые надевались особые металлические очки с сеткой и шеи, которую закрывал стеганый шарф.

Бурши уделяли особое внимание обучению своих членов искусству фехтования. Для этой цели выделялись особые фехтовальные часы. Как правило, за обучение отвечал профессиональный преподаватель либо вице-президент бурша. Негласным правилом большинства буршей было требование, чтобы каждый член бурша хотя бы раз участвовал в поединке.

В начале XX века поединок состоял из раундов (партий). Дуэль членов бурша состояла из сорока раундов для членов братства и пятнадцати для новичков-фуксов. На протяжении каждого раунда дуэлянты наносили друг другу от четырех до шести ударов. По окончании всех раундов производился подсчет попаданий и оглашался результат дуэли. При ранении одного из дуэлянтов бой прекращался. Участник дуэли, отметившийся клинком на лице своего противника, признавался победителем».

Клинок для дуэли назывался «шлегер» (Schlager или Mensurschlager). Этот шлегер представлял собой острую саблю, точнее – рапиру. Она имела прямой длинный клинок (около 85 см). Ширина клинка составляла примерно 1 см. Кончик клинка срезался под прямым углом. В зависимости от местных традиций рапиры имели разные гарды и украшения.

Если в других странах непременным итогом встречи двух оскорбленных являлась смерть или серьезное ранение одного из соперников, то в мензурном фехтовании летальный исход был практически исключен.

В книге Скорцени читаем:

«Правила предписывали никогда не отступать перед противником и не отклонять лица от удара – дуэлянты сражались, наклонив головы вперед. По моему мнению, это была школа мужества, хладнокровия и сильной воли. Конечно, мы не были «кроткими ягнятами», я сам участвовал в дуэли на шпагах четырнадцать раз, о чем свидетельствуют многочисленные шрамы. Это традиционные шрамы, осмелюсь даже сказать почетные, смысла которых не поняли журналисты, называя меня «Искромсанный» <…> или Scarface».

Если говорить конкретно о Скорцени, то у него было четырнадцать студенческих дуэлей, и на лице его после этого «красовались» четырнадцать шрамов. Будучи бретером и дуэлянтом, он еще в студенческие годы получил прозвище «Нарбенгезихт» (Narbengesicht – лицо со шрамами). Впрочем, большой шрам, что рассекал левую щеку Скорцени от уха до самого подбородка, не портил его. Он считался символом доблести и говорил о врожденном авантюризме этой действительно неординарной личности. Кстати, практически такой же шрам был и у Кальтенбруннера.

Что же касается студенческих союзов, то они были ликвидированы в Германии в 1935 году по предложению тогдашнего руководителя гитлерюгенда и будущего гаулейтера Австрии Бальдура фон Шираха. Как презрительно пишет Скорцени, «возможно, это была его месть за давнее исключение из родной студенческой корпорации после того, как он отказался принять участие в дуэли».

Для самого Скорцени подобное было невозможно, и его возмутила демагогическая речь, произнесенная по этому случаю руководителем гитлерюгенда, в которой тот сказал, что «кучка снобов и фанфаронов пьянствует и болтается без дела в то время, когда остальные немцы работают». Скорцени был уверен, что «не все члены братств и корпораций были снобами и пьяницами», и они «тоже работали на благо отчизны». Он считал, что старинные студенческие корпорации должны возродиться, а реформа фон Шираха «не внесла ничего позитивного в образование австрийской молодежи».

Глава восьмая

Женские дуэли

Дуэль двух неаполитанок

Любопытно, что в те далекие времена русская литература и живопись обходили женские дуэли молчанием, тогда как в Европе им посвящали романы и картины. Наибольшую известность получило полотно «Женская дуэль», созданное валенсийским художником Хосе де Рибера в 1636 году. Оно сейчас выставлено в мадридском музее «Прадо».

А сама дуэль произошла задолго до создания картины – в 1552 году. Это неаполитанки Изабела де Карацци и Диамбра де Петтинелла, претендовавшие на любовь молодого повесы Фабио де Зересола, решили выяснить отношения путем поединка на мечах.

Считается, что неаполитанские мечи были ненамного тяжелее шпаг, и многие дамы искусно ими владели. И все равно, это было неординарное событие: две дамы дрались на дуэли из-за мужчины в присутствии испанского наместника маркиза Франческо Фердинанда дель Васто.

Этот поединок так потряс неаполитанцев, что молва о нем не утихала долгое время. А до нас эта история дошла благодаря картине упомянутого Хосе де Риберы.

Поединок между Изабеллой де Карацци и Диамброй де Петтинелла. Худ. Хосе де Рибера (1636)

Сцена дуэли изображена на картине в великолепном стиле «барокко». Все персонажи разбиты на две группы, резко отличающиеся друг от друга. На переднем плане – две сражающиеся насмерть дамы, вооруженные мечами и щитами.

На картине мы видим кульминационный момент поединка. Одна из участниц дуэли только что была ранена в шею и оказалась на земле. Другая держит в боевой готовности свой меч, которым она только что ранила соперницу, и которым собирается нанести решающий удар. Лежащая дама ранена, она слабеет и постепенно выпускает из рук свой меч, который виден на картине только частично, что, по-видимому, должно означать, что она уже не сможет его использовать. Тем не менее, она держит перед собой щит, надеясь отразить следующий удар соперницы.

Поверженная дама вызывает глубокие симпатии – она женственна и прекрасна. Ее соперница, хладнокровно взирающая на раненую, выглядит менее женственной и более физически крепкой. И все-таки, в отличие от множества полотен батального жанра, эта дуэль не выглядит слишком свирепо.

На самом деле, это была не обычная дуэль, ведь дуэли проводились приватно или в присутствии одних секундантов. Этот поединок, скорее, напоминает бой гладиаторш в присутствии многочисленных зрителей.

Это дуэль не была результатом оскорбления. Это был поединок двух женщин, влюбленных в одного мужчину.

Что же касается картины Хосе де Риберы, то она содержит загадку: почему маркиз согласился играть роль секунданта, и почему он и остальные зрители спокойно наблюдают за смертным боем двух молодых женщин, хотя причина их кровавого спора – сугубо личая?

Впрочем, в XVI веке женские дуэли были распространены не меньше мужских. Известно, например, что еще одна дуэль произошла в Милане 27 мая 1571 года. В женский монастырь Святого Бенедикта прибыли две знатные сеньоры и попросили предоставить им комнату для совместной молитвы. Вскоре монахини сбежались на шум и увидели двух женщин, израненных кинжалами и истекающих кровью. Обе дуэлянтки умерли.

Д’Артаньян в юбке

Жюли д’Обиньи, родившаяся в 1673 году и более известная как Ля Мопен, была популярной оперной певицей и еще более знаменитой фехтовальщицей и дуэлянткой. Она пела в диапазоне женского контральто и выступала на самой знаменитой в Европе сцене – в парижской Опера. При этом, как говорили, она участвовала в бесчисленных любовных приключениях, а также спровоцировала множество драк и дуэлей, убив или тяжело ранив на поединках не менее десяти мужчин. Говорили также, что она «родилась с мужскими наклонностями», а также воспитывалась как мальчик и юноша. Она часто одевалась в мужскую одежду, в которой было трудно распознать ее истинный пол. И женщины привлекали ее не меньше мужчин.

Естественно, столь бурная жизнь была предметом слухов, сплетен и колоритных историй, и она вдохновила многих деятелей искусства. В частности, Теофиль Готье в 1835 году создал знаменитый роман «Мадемуазель де Мопен».

Ее отцом был Гастон д’Обиньи, главный шталмейстер (конюший) короля Людовика XIV и секретарь Луи Лотарингского, графа д’Арманьяка, одного из семи ведущих офицеров королевства. Управляя королевскими конюшнями, он не упускал возможности обучить свою маленькую дочь искусству давать обидчикам сдачи, в том числе с помощью шпаги. Он тренировал юную Жюли точно так же, как придворных юношей, и она быстро научилась верховой езде, игре в азартные игры и нанесению ударов тем, кто стоит у нее на пути.

Мадемуазель д’Обиньи являла собой исключение для своего пола: она напоминала сумасбродного героя-любовника и была одной из лучших фехтовальщиков своего времени. Подтянутая, мускулистая, как юноша, она обладала атлетическим телосложением, каштановыми кудрями, красивым лицом, орлиным носом и чувственным ртом. В шестнадцать лет она могла одолеть любого мужчину, приходившего в фехтовальный зал ее отца. Вскоре граф д’Арманьяк сделал ее своей любовницей и ввел ее в высшее общество. Однако юная Жюли быстро показала графу, что она слишком горяча, и его пылкости для нее не хватает. И он выдал ее замуж за некоего весьма бесцветного господина, который жил в одной из заморских колоний и редко посещал Францию. Естественно, с таким мужем Жюли очень редко виделась, и он практически не играл никакой роли в ее жизни.

Единственное, что дал ей муж – это титул, немного денег и обручальное кольцо. Все это позволяло Жюли вести такой образ жизни, какой был бы для нее заказан, будь она незамужней. Статус замужней женщины освобождал ее от многих условностей, даря ей практически неограниченную свободу.

Систематически посещая фехтовальные залы, Жюли встретила там барона де Серрана, с которым у нее завязались романтические отношения. Серран был опытным фехтовальщиком, и он тренировал ее – да так, что она быстро превзошла в этом искусстве его самого.

Жюли было всего восемнадцать лет, когда эта любовная пара попалась на глаза генерал-лейтенанту полиции Габриэлю-Николя де ля Рейни. Этот полицейский строго следил за соблюдением законов, запрещавших дуэли, и он возбудил уголовное дело против Серрана, обвинив его в участии в поединке, приведшем к смерти противника. Чтобы избежать наказания, Серран бежал из Парижа в Марсель, взяв с собой Жюли.

Но денег совсем не осталось, и Жюли нашла себе в Марселе два вида занятий – пение и фехтование. Они зарабатывали на жизнь тем, что устраивали в тавернах фехтовальные поединки – друг с другом и с любым, кто отважится бросить им вызов. Плюс Жюли пела. С этих пор она завела обычай одеваться, как мужчина. Она так искусно управлялась с холодным оружием, что у зрителей возникали сомнения в том, что она на самом деле женщина, и как-то один из зрителей заявил, что она в действительности юноша. Взбешенная этим заявлением, Жюли бросила шпагу и задрала рубаху, так что вся публика смогла сама судить, к какому полу она принадлежит.

Оказалось, что она обладает красивым контральто (самым низким из женских голосов), и вскоре ее взяли в оперу, несмотря на отсутствие специального образования. И уже через три месяца мадемуазель д’Обиньи превратилась из неопытной уличной певички в звезду, выступавшую под своей девичьей фамилией во вполне приличной оперной труппе. Серран теперь отошел на второй план, и она закрутила серию любовных романов – как с мужчинами, так и с женщинами.

Затем она покинула Марсель и направилась в Париж.

Оказавшись в Париже в 1690 году, Жюли направилась к своему старому любовнику, графу д’Арманьяку, и тот сделал все, чтобы ее под псевдонимом Ля Мопен взяли в парижскую Опера.

Зрители обожали Ля Мопен, они бурно аплодировали ей, но это вызывало еще и зависть. И вот однажды некий Луи-Голар Дюмени, бывший повар, ставший тенором, благодаря изумительному голосу, нагрубил ей. Ля Мопен заявила, что «это дело не закончится здесь». Позже, облачившись в одежды знатного господина, она подкараулила Дюмени на улице и вызвала его на поединок на шпагах, но тот отказался. Тогда она крепко избила его тростью и отняла у него часы и табакерку. На следующий день побитый Дюмени рассказывал всем, что на него напали трое грабителей. На это как раз и рассчитывала Ля Мопен, получив возможность опозорить его публично. Она заявила:

– Дюмени, ты лжец и подлый трус! Это я одна тебя побила. Ты испугался со мной драться, поэтому я тебя хорошенько отдубасила. Вот доказательство!

И она под хохот окружающих вернула ему часы и табакерку.

А 11 сентября 1693 года Ля Мопен играла роль Дидоны в опере «Дидона и Эней». После выступления на сцене она переоделась в парадный костюм знатного джентльмена, прихватила шпагу и направилась на бал в королевский дворец. Теперь трудно точно установить, кто устроил этот бал – король Людовик XIV или его брат, герцог Орлеанский. В любом случае, Ля Мопен устроила там скандал: она стала флиртовать с молодой знатной девушкой, пригласила ее на танец, после которого скрепила их «отношения» страстным поцелуем в губы. Трое знатных господ, оскорбленные таким вызывающим поведением, окружили эту пару и стали протестовать против недостойного поведения Ля Мопен, естественно принимая ее за наглого мужчину.

Дуэль Ля Мопен с тремя мужчинами

По одной из версий, трое джентльменов потребовали он нее сатисфакции, на что она незамедлительно ответила, как полагалось в таких случаях:

– К вашим услугам, господа.

После этого все четверо вышли в сад. Что там произошло, можно судить по малодостоверным слухам. Считается, что в саду Ля Мопен обнажила шпагу и напала на одного из дворян, сумев заколоть его почти мгновенно. Двое других вступили с ней в бой, но тоже были безжалостно заколоты недрогнувшей женской рукой.

Так или иначе, все видели, что она вышла в сад в сопровождении троих мужчин, а вернулась на бал одна и без единой царапины. Но, на ее беду, на это обратил внимание король. Он подозвал ее к себе, и она сняла парик, распустив свои длинные роскошные каштановые волосы.

– Это опять ты, негодница Ля Мопен? – грозно спросил король. – Я наслышан о твоих проделках! Ты разве не слышала о моем запрете дуэлей в Париже?

Она не стала отпираться, а упала на колени перед королем, моля о прощении. Людовик был настолько удивлен смелостью молодой женщины, что приказал выдать актрисе охранную грамоту. Но впредь навсегда запретил ей пускать в ход шпагу, заметив, что будет вполне достаточно и женских чар.

Тем не менее, Ля Мопен вынуждена была отправиться в Брюссель, чтобы переждать скандал. Потом она перебралась в Испанию, а в 1698 году ее вновь можно было увидеть в Париже в роли Минервы в опере «Тесей».

Ее яркая жизнь завершилась 2 июля 1707 года. Ей было всего тридцать семь лет.

Дуэль между виконтессой де Полиньяк и маркизой де Нель

В 1718 году небезызвестный герцог де Ришелье стал причиной беспрецедентной женской дуэли между виконтессой де Полиньяк и маркизой де Нель, которые поспорили о том, кто должен обладать им.

К сожалению, в некоторых «источниках» утверждается, что дуэль эта имела место из-за знаменитого кардинала де Ришелье, только что получившего пост первого министра короля. И при этом даже делаются такие вот замечания: «Наверное, святостью кардинал себя особо не утруждал, так как дуэль стала результатом явно не теологических споров». На самом деле, это полная ерунда, и кардинал к этому поединку не имеет ни малейшего отношения. Он, как известно, был ярым противником дуэлей даже в свои ранние годы.

На самом деле, речь тут идет о родившемся в 1696 году Луи-Франсуа-Армане де Виньеро дю Плесси, герцоге де Ришелье, маршале Франции (с 1748 года). Он был внучатым племянником великого кардинала, дедом премьер-министра Франции и всем известного «одессита» дюка де Ришелье.

С юных лет он прославился своими выходками и любовными похождениями, и его отец сам выхлопотал приказ о заключении сына в Бастилию, где тот в результате провел четырнадцать месяцев.

Ав 1716 году герцог вновь попал в Бастилию, но теперь из-за того, что, как пишут, убил на дуэли графа де Гасэ. Но это не так. На самом деле они лишь легко ранили друг друга, но новость об этом быстро разошлась по Парижу, и дуэлянты оказались на четыре месяца в Бастилии.

Герцог, ставший «яблоком раздора», многократно бросал Франсуазу де Майи, виконтессу де Полиньяк, но это не помогало. С присущим ей азартом она все равно обожала его ветренную галантность и, соответственно, испытывала ревность ко всем дамам, у которых он пользовался успехом, а последнее, надо сказать, случалось весьма часто.

Виконтесса прощала «ветренику» его измены, но не намерена была прощать дамам, с которыми герцог ей изменял или намеревался изменить. И вот однажды, переполненная ревностью, она встретила маркизу де Нель. Чтобы исключить путаницу, назовем ее полное имя: Арманда-Фелиция де Ля Порт Мазарен, маркиза де Нель.

Так вот именно ее и вызвала на поединок виконтесса де Полиньяк, предложив драться на пистолетах в Булонском лесу. Будучи одержима теми же чувствами, что и ее противница, маркиза приняла вызов. Она рассчитывала либо убить соперницу и заполучить любовника в свое полное владение, либо славной смертью увековечить силу своей страсти к нему.

Дамы встретились и стали стреляться. Маркиза стреляла первой и промахнулась, после чего виконтесса ранила ее в плечо. А по другой версии, она отстрелила маркизе мочку уха с брильянтовой сережкой. В любом случае, крови было очень много. И при этом виконтесса прокричала:

– Я научу тебя, как красть любовника у такой женщины, как я! Если бы мне отдали эту вероломницу, я бы съела ей сердце и прожгла бы мозг…

А когда собравшиеся зрители спросили лежащую на земле маркизу, достоин ли этого тот любовник, во имя которого она подвергала себя такому риску, она ответила:

– О, да, он достоин того, чтобы пролить еще больше крови, чем та, что циркулирует в моих венах. Он самый славный человек во всем свете. Все дамы находятся у него в ловушке, но я надеюсь, что этим я доказала свою любовь и могу рассчитывать на полное обладание его сердцем. Я в вечном долгу перед тобой, герцог де Ришелье – сын бога войны и богини любви.

Вот такая несуразная дуэльная романтика. Подробности этой пикантной истории потом еще долго смаковались в аристократических кругах Парижа. А тогдашний регент Франции при малолетнем Людовике XV, герцог Филипп Орлеанский, пожал плечами и сказал:

– Ну, не сажать же дам за мужское преступление.

Конечно, можно было наказать виновника дуэли, и регент даже якобы заявил:

– Если бы у месье де Ришелье было четыре головы, мне нетрудно было бы найти, за что отрубить все четыре…

Но он все же предпочел просто закрыть на все это глаза.

Впрочем, позднее ему все же пришлось посадить герцога в Бастилию – то ли за участие в заговоре князя Челламаре (испанского посла во Франции), то ли за обольщение Шарлотты Орлеанской… его собственной дочери. Но Ришелье было не впервой. А позже, благополучно пережив герцога Орлеанского, он вернулся ко двору, стал дипломатом, а потом – маршалом, не проигравшим за всю карьеру ни одного сражения.

Маркиза де Нель после дуэли стала придворной дамой. Она умерла в 1729 году, в возрасте всего тридцати восьми лет, а из пяти ее дочерей четверо стали потом любовницами короля Людовика XV.

Виконтесса де Полиньяк продолжила свои любовные похождения. А в 1726 году ее старший брат Луи-Александр де Майи-Рюбемпре женился на Луизе де Нель, старшей дочери той самой маркизы, с которой его сестра дралась на дуэли. Умерла же любвеобильная и ревнивая виконтесса в 1767 году, ей тогда было семьдесят два года.

Дуэль между княгиней Дашковой и герцогиней Фоксон

А вот еще одна женская дуэль – на этот раз с участием россиянки. Она произошла в 1770 году между любимицей императрицы княгиней Екатериной Романовной Дашковой и герцогиней Фоксон. Произошел этот поединок, правда, не в России, а в Лондоне.

Княгиня Дашкова (урожденная Воронцова) появилась на свет в 1743 году. Она была дочерью генерал-аншефа графа Романа Илларионовича Воронцова, и императрица Елизавета Петровна лично воспринимала ее от купели. В самой ранней молодости она обнаружила необыкновенный ум и получила обширные познания; она любила проводить время в кругу иностранных министров и, вопреки тогдашней моде, никогда не румянилась, хотя не отличалась особой красотой.

Однажды князь Михаил Иванович Дашков слишком свободно начал выражать ей комплименты. И пылкая 15-летняя девушка обратилась к своему дяде, канцлеру графу Михаилу Илларионовичу Воронцову:

– Дядюшка, князь изъявил желание получить мою руку.

В результате Дашков обвенчался с ней. Вскоре Екатерина Романовна вступила в тесную дружбу с Великой княгиней Екатериной и приняла деятельное участие в государственном перевороте 1762 года. А в день вступления на престол императрицы Екатерины II княгиня Дашкова получила орден Святой Екатерины и была возведена в достоинство статс-дамы.

После смерти мужа Екатерина Романовна жила в подмосковной деревне, в 1768 году предприняла поездку по России, а потом уехала за границу. За три года она посетила Англию, Францию, Пруссию и Швейцарию. Во время этой поездки она была принята при иностранных дворах, а ее литературная и научная репутация обеспечила ей доступ к обществу ученых и философов. В частности, в Париже она заложила крепкую дружбу с Дидро и Вольтером.

Однажды, будучи в Лондоне в гостях у графини Мусиной-Пушкиной, жены российского посла Алексея Семеновича Мусина-Пушкина, княгиня вступила в интеллектуальный спор с герцогиней Фоксон, одной из образованнейших женщин Англии. После получасовой беседы обстановка накалилась до предела. Дошло до повышенных тонов.

Всем было известно, что княгиня Дашкова, бесспорно, была женщина очень умная, образованная и весьма энергичная. В частности, английский посол граф Джордж Макартни писал о ней так:

«Эта женщина обладает редкой силой ума, смелостью, превосходящей храбрость любого мужчины, и энергией, способной предпринимать задачи самые невозможные для удовлетворения преобладающей ее страсти».

А мисс Уилмот, путешествовавшая по России, говорила о ней так:

«Мне кажется, что она была бы всего более на месте у кормила правления или главнокомандующим армией, или главным администратором империи».

Сама Екатерина II не могла отказать Дашковой в большом уме, хотя и прибавляла при этом, что она тщеславна и склонна к интригам.

Дидро же отмечал:

«Она так же решительна в своей ненависти, как и в дружбе…»

Герцогиня Фоксон, видимо, ничего этого не знала. Не ожидая обнаружить в даме из далекой России ум ученого, она вспылила и позволила себе оскорбительное высказывание. Наступила зловещая тишина. Дашкова медленно поднялась и жестом пригласила герцогиню встать. Та так и сделала. Княгиня, отличавшаяся решительным нравом, вплотную подошла к обидчице и влепила ей пощечину. Та, недолго думая, дала сдачи. Хозяйка дома опомнилась и попыталась примирить разбушевавшихся женщин, лишь когда соперницы потребовали оружие. Но безуспешно: дамы вышли в сад, и зазвенели шпаги.

Поединок длился недолго и закончился колотой раной Дашковой в плечо.

Кстати, эта дуэль не была единственной на счету у княгини. В 1787 году она попыталась заменить своего юного сына Павла (будущего московского губернского предводителя дворянства) в предстоящей дуэли с офицером Лейб-гвардии Преображенского полка Петром Ивановичем Иевлевым.

Дело было так. Князь Дашков танцевал с Татьяной Васильевной Потемкиной, а Иевлеву вздумалось занять такое место, что он лишил танцующую пару свободного пространства. Дашков учтиво попросил его сойти с того места, но Иевлев, посмотрев на просителя гордым взглядом, с места не тронулся. Князь Дашков, продолжая танец и столкнувшись с Иевлевым, взял того за плечи и с места сдвинул. И тогда Иевлев начал на князя нападать и язвительными словами требовать от него неукоснительной сатисфакции.

Об этом узнала Екатерина Романовна. В своих «Записках» М.А. Грановский потом написал так:

«Зная нрав сей статс-дамы, легко вы себе вообразить можете положение ее, в кое она приведена была, услышав происшествие сие. Находясь в отчаянии, написала она к Александру Матвеевичу письмо, наполненное воплем, рыданием и мщением, изъяснив в оном, между прочим, и то, что для спасения жизни сыновния не пощадит она собственную свою и готова сама биться с Иевлевым на шпагах».

Александр Матвеевич – это граф Дмитриев-Мамонов, один из фаворитов Екатерины II. Он вмешался и принудил Иевлева просить у князя Дашкова прощения. Примирение происходило в присутствии князей Гагарина и Шаховского и многих других господ. Иевлев приветствовал Дашкова по-французски:

– Прошу прощения за нанесенное вам оскорбление.

А князь Дашков тоже по-французски ответстил ему так:

– Принимаю ваши извинения и надеюсь, что все будет забыто.

Интересно отметить и такой факт: упомянутый граф А.С. Мусин-Пушкин был женат дважды. Так вот его вторая жена Елизавета Федоровна (в девичестве Шарлотта-Амалия-Изабелла фон Вартенслебен) имела сестру, а та являлась по материнской линии бабушкой… Жоржа Дантеса – человека, смертельно ранившего на дуэли А.С. Пушкина.

И еще один достойный внимания факт: временем расцвета женских дуэлей в России стал период правления Екатерины II. А все потому, что будущая российская императрица в 15-летнем возрасте сама билась на шпагах со своей троюродной сестрой. Девочки отделались легким испугом – все обошлось. Однако потом Екатерина не возражала против такого способа выяснения отношений. Правда, она всегда настаивала на сражении только «до первой крови». Историки подсчитали: только в 1765 году состоялось двадцать женских дуэлей, в восьми из них государыня сама была секунданткой.

«Двухсерийная» дуэль

В XIX веке модное веяние под названием «дуэль» продолжало кружить головы русским дамам. Говорят, что в петербургском салоне госпожи Востроуховой только в 1823 году состоялось семнадцать дуэлей.

Маркиза де Мортене по этому поводу писала:

«Русские дамы любят выяснять отношения между собой с помощью оружия. Их дуэли не несут в себе никакого изящества, что можно наблюдать у француженок, а лишь слепую ярость, направленную на уничтожение соперницы».

Не отставали и провинциалки. Например, в Орловской губернии жили по соседству и годами не могли наладить отношения две помещицы: Ольга Петровна Заварова и Екатерина Васильевна Полесова. После очередной крупной ссоры, в июне 1829 года, соперницы вспомнили, что они дворянки, и решили встретиться на нейтральной территории с целью решающего поединка. В присутствии 14-летних дочерей и их гувернанток-француженок в качестве секундантов дамы скрестили сабли своих мужей.

Но предварительно, согласно правилам, гувернантки предложили дамам помириться, однако те начали оскорблять друг друга, а потом кинулись в атаку. Дуэль была не долгой: Ольга Петровна получила серьезную травму головы, но успела ткнуть соперницу саблей в живот. В результате Ольга Петровна скончалась на месте, а Екатерина Васильевна умерла днем позже.

Казалось бы, эта нелепая и трагическая история на этом и закончится. Но орловская действительность была не только жестока, но и злопамятна. Прошло пять лет, и в той же березовой роще встретились повзрослевшие дочери соперниц – Анечка Полесова и Сашенька Заварова. Секундантами стали все те же гувернантки-француженки. И вновь печальный итог: смерть Анны Полесовой. А оставшаяся в живых Александра Заварова поведала потомкам об этой трагической «двухсерийной» истории в своем девичьем дневнике.

Оправдание Розы Кросби

В Англии также имели место дуэли между женщинами. В частности, вошла в историю дуэль, происходившая в 1833 году, и она хорошо характеризует британские нравы и британское судопроизводство.

6 декабря 1833 года две дамы – Роза Кросби и вдова Маргарита Сильвиан – публично поссорились, да так, что одна из них дала другой пощечину. Через четыре дня после этого был найден труп Маргариты Сильвиан: она была поражена шпагой точно в сердце. Естественно, что подозрение пало на Розу Кросби, которая немедленно созналась и была предана суду присяжных.

Ниже описание этого суда, приведенное по информации английских журналов того времени.

Председатель: Сколько вам лет?

Обвиняемая: Вопрос неприличен.

Председатель: Дело не в приличиях, отвечайте!

Обвиняемая: Закон дает мне право не отвечать на вопросы, когда я не нахожу этого нужным, и потому позвольте мне воспользоваться этим правом.

Председатель: Итак, вы не хотите сказать, сколько вам лет?

Обвиняемая: Я не прочь сказать вам, но я не хочу, чтобы это слышали все любопытные, которые здесь находятся. Пошлите мне секретаря, я скажу ему на ухо, а он передаст вам.

Председатель суда удовлетворил этот женский каприз, и допрос продолжился.

Председатель: Чем занимается ваш муж?

Обвиняемая: Ничем. Если, впрочем, вы не считаете за занятие мучение жены и ухаживание за другими женщинами.

Затем председатель суда спросил мужа обвиняемой о поводах, которые тот подавал ее ревности. Муж отказался отвечать. Суд решил, что его молчание законно, потому что он – близкий родственник обвиняемой.

Подсудимую увели, и начался допрос свидетелей.

Один из них, человек по фамилии Диксон, сказал:

– Я знаю, что супруги Кросби давно жили неладно. Муж развратничал, а жена ревновала. Шестого числа этого месяца, проходя по рынку, я увидел, что госпожа Кросби горячо говорит с вдовой Сильвиан. Любопытствуя знать их разговор, я подошел к ним незаметно и стал за мешком с пшеницей. «Вы сделали меня самой несчастной женщиной, – говорила Роза, – он отвергает меня и детей. Я не могу более переносить этого, и я вам предлагаю или уехать из Дублина, или я вас убью!» – «Я не принимаю ничьих приказаний, – отвечала Сильвиан, – а о ваших угрозах донесу полиции». – «Послушайте, – сказала Роза, – есть средство кончить это дело, если вы не хотите оставить моего мужа. Вы умеете отлично фехтовать, а я никогда не брала шпаги в руки, но надеюсь, что небо пошлет мне мужество и победу за правоту моего дела. Решайтесь. Завтра рано утром я буду ожидать вас в поле около Лейпмена. Я вас умоляю на коленях согласиться на поединок и избавить меня от убийства, потому что я чувствую, что не владею рассудком и готова на всякую крайность».

После этого важнаго показания вновь ввели обвиняемую. Ее глаза были красны. Видно было, что она много плакала, и ей помогли успокоиться.

Председатель: Скажите нам, какие средства употребили вы, чтобы избавиться от своей соперницы?

Обвиняемая: Я сначала хотела убить ее на улице, а потом убить и себя, но я оставила это намерение.

Председатель: По каким причинам?

Обвиняемая: Потому что это покрыло бы позором моих детей.

Председатель: На что же вы потом решились?

Обвиняемая: На дуэль. Мужчины, думала я, дерутся часто по самым пустым причинам, почему же женщинам не драться тоже, особенно по важным обстоятельствам? У нас нет недостатка в храбрости, нас только удивляет способ. При этом дуэль казалась мне менее ужасным средством, чем убийство.

Председатель: Умеете ли вы фехтовать?

Обвиняемая: Нет.

Председатель: Отчего же вы избрали дуэль на шпагах, а не на пистолетах? Для дуэли последнего рода достаточно иметь верный взгляд, а на шпагах этого мало.

Обвиняемая (сконфузившись): Я… я… не люблю оружия, которое… огнестрельного оружия.

Председатель: Странно! Вы не боитесь смерти, а боитесь пистолета! Кто из вас начал?

Обвиняемая: Я не помню, я была слишком взволнована. Мы начали в одно время. Сердце мое сильно билось, глаза помутились, но, получив сильную рану в левое плечо, я ободрилась и яростно кинулась на противницу, которая успела нанести мне еще рану в правую руку. Я удвоила усилия и нанесла удар, который, впрочем, не мог быть решающим, но, к несчастью, она хотела его отпарировать и привела острие шпаги прямо к своему сердцу. Она страшно закричала и упала навзничь… я убежала, не оглядываясь…

Прокурор потребовал наказания обвиняемой, как убийцы с обдуманным заранее намерением. Ведь Роза Кросби сама созналась, что решилась, во что бы то ни стало, избавиться от соперницы и долго обдумывала свой план.

Адвокат в своей речи привел все те доводы, которые смягчали вину Розы Кросби. Затем он стал доказывать, что ее нельзя обвинить в умышленном убийстве, потому что она не только подвергала себя такой же опасности, но еще и большей, имея против себя опытную в фехтовании противницу. Плюс он говорил, что наказание за дуэль не может быть приложено к Розе Кросби, ибо законы говорят только о наказании за дуэли между мужчинами.

Присяжные, после долгого обсуждения, объявили Розу невиновной. Толпа схватила ее и под крики «Ура!» с триумфом понесла по городу.

Дуэль топлес

А еще одна интересная женская дуэль состоялась в 1892 году. В поединке на шпагах сошлись две австрийские дворянки: княгиня Паулина фон Меттерних и графиня Анастасия Кильмансегг. Удивительно, но эти женщины поспорили по поводу расстановки цветочных композиций на Венской музыкальной театральной выставке.

Княгиня фон Меттерних была известной светской львицей (она была супругой австрийского посла в Париже Рихарда фон Меттерниха, внучкой знаменитого канцлера Меттерниха и подругой императрицы французов Евгении).

Княгине было пятьдесят шесть лет, а графине – тридцать два года.

Княгиня была почетным президентом выставки, а графиня Кильмансегг – председателем оргкомитета. Кстати, графиня происходила из очень богатой русской семьи, и в девичестве она была Лебедевой, а ныне она была женой графа Эриха фон Кильмансегг, штатгальтера (наместника) Нижней Австрии.

И вот у этих двух уважаемых дам возникли некоторые разногласия по поводу декораций – что-то связанное с цветами. После короткой словесной перепалки они решили урегулировать конфликт при помощи дуэли.

Дуэль имела место в городке Вадуц, столице княжества Лихтенштейн. Драться было решено на шпагах. За боем наблюдали секунданты – княжна Шварценберг, графиня Кински, а также баронесса Любинская, специально ради этого вызванная из Варшавы. Последняя имела ученую степень в области медицины и предложила дуэлянткам драться… топлес. Баронесса заметила, что если кусок грязной одежды попадет в рану, он может вызвать инфекцию. Поэтому разумнее было бы снять одежду, чтобы рапиры касались только обнаженной кожи. Дуэлянтки прислушались к совету и разделись перед схваткой до талии. Всем слугам-мужчинам было приказано отойти и отвернуться.

Почтовая открытка «Женская дуэль топлес в Булонском лесу»

Дуэль началась двумя безрезультатными схватками; в третьей же схватке яростный выпад княгини фон Меттерних достиг носа графини Кильмансегг. Княгиня, увидев кровь, выронила шпагу и бросилась на помощь графине, но та – по-видимому неверно оценив ситуацию – ударила соперницу шпагой в руку. Княгиня вскрикнула. Услышав крик, к месту дуэли бросились кучера и лакеи, ожидавшие в некотором отдалении (повернувшись спиной к происходящему – ведь дамы были топлес). Увидев двух полуобнаженных женщин, мужчины… остолбенели и тут же были названы похотливыми тварями, а через миг отступили под градом ударов, нанесенных зонтиком баронессы Любинской.

Последняя оказала пострадавшим необходимую медицинскую помощь – благо оба ранения оказались легкими. Придя в себя, дуэлянтки обнялись и помирились, а победительницей была признана княгиня фон Меттерних.

Художник Эмиль Байяр потом изобразил эту дуэль на своей картине, и если кого интересует, кто есть кто на ней, то знайте: княгиня фон Меттерних – брюнетка, графиня Кильмансегг – блондинка, а баронесса Любинская – в черном платье.

После этого, кстати, идея топлес-дуэлей захватила воображение многих людей. Изображения женщин с обнаженной грудью со шпагами в руках стали массово тиражироваться на картинах и эротических фотографиях той эпохи.

Глава девятая

Писательские дуэли

Сервантес – морской пехотинец и дуэлянт

В биографиях автора знаменитого романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса говорится, что учился он урывками, а потом, не найдя средств к существованию в Испании, отправился в Италию, где определился на службу к кардиналу Аквавива.

В тот момент ему было неполных двадцать два года. Его отец, Родриго де Сервантес, был скромным лекарем, а мать, Леонор де Кортина, дочерью дворянина, потерявшего все свое состояние.

Причины, которые сподвигли Сервантеса покинуть Кастилию, остаются предметом споров историков. Может быть, он уехал учиться? А может быть, бежал от правосудия?

В некоторых источниках говорится, что осенью 1569 года Сервантеса разыскивали, подозревая в убийстве на дуэли знатного дворянина. А кто-то утверждает, что его даже не подозревали, что приговор уже был вынесен…

На самом деле, никто никого не убил. Да, Сервантес дрался на дуэли с неким Антонио де Сигура. Последний был ранен, а Сервантеса приговорили к десяти годам изгнания, квалифицировав его поведение как «andante en esta corte». Перевод этого термина тоже является предметом споров. В частности, одна из версий говорит о том, что термин этот относился к офицерам юстиции на службе у короля. Плюс добавляется, что запрещалось вынимать шпагу из ножен в резиденциях короля, и за этим очень строго следили. Видимо, вот она и разгадка: в Испании тоже боролись с дуэлями и наказывали дуэлянтов.

В любом случае, в декабре 1569 года Сервантес уже прибыл в Рим, и в Италии он занимался тем, что так или иначе делали и другие молодые испанцы. В городе, изобилующем древними руинами, он открыл для себя античное искусство, а также сконцентрировал свое внимание на искусстве эпохи Возрождения, на архитектуре и поэзии.

Но не только. Еще он вел жизнь типичного искателя приключений. Например, уже в 1570 году Сервантес был зачислен солдатом в полк морской пехоты Испании, расположенный в Неаполе. Он пробыл там около года, а в октябре 1571 года он даже участвовал в морском сражении с Оттоманской флотилией при Лепанто. Несмотря на то, что Сервантес в тот день болел лихорадкой, он рвался в бой. По словам очевидцев, он сказал:

– Я предпочитаю, даже будучи больным и в жару, сражаться, как это и подобает доброму солдату, а не прятаться под защитой палубы.

И он сражался, и получил три огнестрельных ранения – два в грудь и одно в предплечье.

После боя Диего де Урбина, его командир, подошел к Мигелю и поинтересовался его состоянием, помня о его болезни. Согласно легенде, Сервантес, зажимая здоровой рукой рану в плече, ответил:

– Великолепно!

И капитан, восхищенный этими словами, наградил его за бой и за ответ четырьмя золотыми дукатами. А потом Сервантес получил в роте шутливое прозвище «Мапсо de Lepanto» – однорукий или искалеченный при Лепанто.

Кстати, ранение лишило левую руку Сервантеса подвижности. Потом в своей поэме «Путешествие на Парнас» он написал, что «потерял дееспособность левой руки ради славы правой». Это говорит о том, что Сервантес всегда гордился участием в этом сражении: он верил, что пролил кровь в событии, которое определило ход истории Европы.

Дуэль из-за строчки в поэме

Французский поэт романтического направления Альфонс де Ламартин, родившийся в 1790 году, был воспитан отцом в духе преданности законной монархии, а любимым его поэтом был Расин. А еще он изучал классических авторов, восхищался Руссо и с увлечением воспринимал новые литературные веяния. Особенную роль в жизни Ламартина играла любовь к молодой женщине, воспетой им под именем Эльвира. Но она рано умерла, и грустные мечты об утраченном счастье наложили на поэзию Ламартина печать меланхолии.

В 1820 году вышел его первый сборник стихов «Медитации», имевший сразу громадный успех. Потом Ламартин был избран в члены Французской академии, а критика единогласно признала его одним из величайших поэтов Франции. Да что там Франции… Двух книг оказалось достаточно для укрепления за Ламартином прочной славы одного из поэтов, принадлежащих всему человечеству.

В молодости Ламартин служил в королевской гвардии, а с 1823 года он был секретарем посольства в Неаполе.

Считается, что Ламартин был моралистом в политике. На обстоятельства и людей он смотрел не с точки зрения потребностей страны и возможностей момента, а с «заоблачной высоты безусловной морали». И надо отдать ему должное: побуждения его всегда были чисты, а действия – безукоризненно благородны, но результатом всего этого часто оказывались пустяки, потому что, как говорили, «одного благородства и морали недостаточно, даже чтобы хлеб печь, а не только, чтобы управлять страной».

В 1824 году Ламартин был переведен секретарем посольства во Флоренцию. Там он напечатал свою «Последнюю песнь Чайльд-Гарольда» – пьесу, которая не идет ни в какое сравнение с могучим полетом Байрона. Несколько стихов из этой пьесы вызвали оскорбительные отзывы в печати, написанные полковником Габриэлем Пепе.

Этот самый Пепе родился в 1783 году. Он с честью служил во время наполеоновских войн и в 1820 году содействовал получению Неаполем конституции. Сделанный тогда главнокомандующим, он не мог бороться против превосходящих сил Австрии, которая двинула на Неаполь свои войска. Принужденный бежать, Пепе потом долго находился в изгнании, мечтая вновь вернуться на политическое поприще.

Так вот, в 1826 году Ламартин был вызван этим полковником на дуэль. С позиций современного человека, все это выглядит полным бредом. Ламартин написал: «Пойду искать в другом месте (прости, римская тень!) – Людей, а не людскую пыль…» (Je vais chercher ailleurs (pardonne, ombre romaine!) – Des hommes, et non pas de la poussiere humaine). И неаполитанский полковник обвинил поэта в том, что он сравнил гордых итальянцев с пылью. И делать было нечего: вызов был брошен, и дворянин обязан был дать оскорбленному сатисфакцию.

Дуэль состоялась 19 февраля 1826 года в саду посольства Франции в Риме. Она велась на шпагах, и Ламартин был ранен в руку. Когда он поправился, ему предложили место главного секретаря министерства иностранных дел, но Ламартин отказался, так как не разделял реакционных взглядов тогдашнего кабинета.

Дуэль между литераторами А.Ф. Жоховым и Е.И. Утиным

Эта дуэль в свое время возбудила большие толки в российском обществе, главным образом потому, что действующими лицами в ней были литераторы, то есть представители, казалось бы, самой что ни на есть мирной профессии. Точнее, оба участника этой дуэльной истории – адвокат и публицист Евгений Исаакович Утин и журналист Александр Федорович Жохов – были все же «среднего пошиба» дворянами, однако мировоззрения их (впрочем, как и поведение) отличались в значительной степени оттенком «разночинства».

В любом случае, дворянская составляющая не играла основной роли в их решении обратиться к дуэли. Причиной поединка послужила работа Утина: он защищал в суде интересы радикально настроенного молодого человека по фамилии Гончаров, который обвинялся в распространении прокламаций политического характера. А Жохов принадлежал к числу постоянных сотрудников «Санкт-Петербургских ведомостей», и он написал в газете ряд обвинительных статей против действий этого самого Гончарова. Утин, естественно, опровергал их и, в свою очередь, распространял мнение, будто эти публикации имеют влияние на суд и способствуют осуждению подсудимого. Кроме того, распространялась информация и о том, что сам Жохов занимается этим делом в «корыстных целях», поскольку имеет незаконную связь с женой обвиняемого и оговаривает его с целью устранения «конкурента».

За неделю до поединка Жохов прислал Утину, позволившему себе некоторые выражения, которые Жохов счел за личное для себя оскорбление, письмо, в котором потребовал объяснения по поводу распространяемых неблагоприятных слухов. В результате, как это обычно и бывает, «грязь» перевесила, и Утин получил вызов на дуэль, которая и состоялась 14 мая 1872 года.

Секундантами были: со стороны Утина – присяжный поверенный Сергей Михайлович Неклюдов и критик Виктор Петрович Буренин; со стороны Жохова – переводчик и журналист Эрнест Ватсон и Валентин де Роберти. Все эти лица также были причастны к литературе. Они приняли все меры к окончанию дела миром, но у них ничего не получилось.

По свидетельству секундантов, Жохов по дороге к месту дуэли был чересчур эмоционален. Говорили даже об истерике, ибо журналист то плакал, то смеялся. Затем бесконечно вмешивался в саму процедуру – перемерял шаги секундантов, отмерявших барьеры, игнорировал советы друзей. Это, конечно, не было прямым нарушением, но демонстрировало неподобающее статусу поведение дуэлянта. Плюс Жохов небрежно и бездумно отнесся к выбору одежды на поединок и принятию защитной позы: журналист демонстрировал и свою неосведомленность в основах этого ритуала. Он был одет в светлые брюки, открытый жилет, снял пальто перед поединком и не встал в положенную позу вполоборота к сопернику.

Его визави Утин, напротив, появился в черном пальто (это уменьшало точность прицеливания) и не подставил себя под пули, став к противнику боком.

В своем «Дневнике» журналист и издатель А.С. Суворин рассказывает:

«Жохов никогда не стрелял и не умел ни держать пистолета, ни становиться полуоборотом; хотя его перед дуэлью учили этому, но он ничего не исполнил и стал прямо, выставив весь корпус en face».

Эрнест Ватсон подбежал к нему и крикнул:

– Станьте же, Жохов, как следует!

Но тот не обратил на это никакого внимания. По слову «раз» Утин поднял пистолет по линии верно и умеючи, Жохов поднял его без правил, по своему соображению, как делает человек, отроду не обращавшийся с оружием.

Валентин де Роберти подошел к Утину и спросил не хочет ли он помириться.

– На месте? – переспросил Утин. – Теперь уже не время. Естественно, и Жохов на такой вопрос отвечал:

– Нет, не хочу.

В результате на поединке Жохов получил ранение в голову.

А.С. Суворин рассказывает:

«Только что миновал я Александровскую колонну, как встречается мне Буренин, на извозчике. Мы оба сошли с дрожек. Буренин был бледен, с измятым, расстроенным лицом.

– Вы ничего не знаете? – спросил он.

– Ничего. А что?

– Жохов убит.

Я был поражен. По лицу его я видел, что это не шутка, и не находил слов для выражения моего изумления и горя.

– Это ужасно, – продолжал Буренин. – Теперь ни за какие блага в мире не соглашусь быть секундантом. Тот момент, когда стреляли они, – это было что-то невообразимо страшное. Я слышал выстрел, потом видел, как Жохов упал, а вслед за ним Утин. Без памяти, как в чаду я бросился сначала к одному, потом к другому. С Утиным сделались конвульсии, он плакал и рыдал, как ребенок, как женщина в истерике.

– Боже мой! Боже мой! Бедный Жохов! Как же вы допустили до этого! Неужели, нельзя было остановить их?

– Знать, сама судьба вмешалась в дело. Мы употребили все средства. Достали пистолеты самые простые, положили в них ползаряда, дистанция была 20 шагов, оба они не умели стрелять, и вот пуля попадает как раз в середину лба, в ленту шляпы, у краев, пробивает череп – и конец.

– Он умер?

– Нет. Но доктор сказал, что он умрет через несколько часов. Он совершенно в бессознательном состоянии. Доктор сказал, что у него поражены чувствительные нервы, и даже если он останется жить несколько дней – это бывает – то ничего не будет чувствовать».

Александр Федорович Жохов умер 21 мая 1872 года в Петропавловской больнице. Согласно медицинскому освидетельствованию, смерть последовала от огнестрельной раны, которая, проходя в средине лба, поразила левую половину мозга.

Соответственно, Утин и секунданты с обеих сторон были преданы суду. Он проходил в Санкт-Петербургском окружном суде, и защитником Утина там выступил известный юрист-правовед В.Д. Спасович.

В результате Утин был приговорен к двум годам заключения в крепости, но фактически от наказания его избавили.

Во время процесса жена Гончарова, замученная всяческими пересудами, покончила жизнь самоубийством. Это, в свою очередь, толкнуло ее сестру на несостоявшуюся месть Утину, а потом и на собственное самоубийство.

Следует отметить, что все это дело раскололо тогдашние литературно-общественные круги Санкт-Петербурга на два лагеря – сторонников Жохова и защитников Утина.

В.О. Михневич в своей книге «Язвы Петербурга», изданной в 1886 году, написал об этой дуэли так:

«Повод для этой дуэли, весьма сложный и запутанный, не вполне выяснился на суде. Кровавой развязке предшествовал ряд взаимных уколов самолюбия, шепот каких-то неблаговидных сплетен и пересудов. Не обошлось и без романической прикосновенности к интриге женщины, которая вообще присутствует весьма часто (в той или другой роли) в убийствах рассматриваемой категории. В интриге, предшествовавшей дуэли Жохова с Утиным, участие женщины было косвенное и только подразумевалось прозорливцами, сочинивними такого свойства сплетню, что распутать ее уже нельзя было иначе, как на барьере. Г. Утин вел дело одного замешанного в политическом преступлении лица, с молодой женой которого Жохов был близок. Желая будто бы жениться на этой особе, Жохов стал путем софизмов уговаривать г. Утина повести так дело своего клиента, чтобы последний был признан кругом виноватым… Было ли точно такое коварное подущение – следствием не разъяснено, но оно сделалось сказкой дня в кругу знакомых Утина и Жохова, и постепенно разрослось в отвратительную «сплетню, не имеющую человеческого смысла», как выразился фигурировавший в качестве свидетеля в этом деле г. Суворин. Однако подобные сплетни, не имеющие смысла, тем и ужасны, что они, не поддаваясь опровержению ни логикой, ни судом, пятнают человека и бьют его по самому чувствительному месту».

Дуэли поэта-символиста Рудольфа Дарзанса

Рудольф Дарзанс родился в 1865 году в Москве. По происхождению он был баском, а в России он появился на свет потому, что его отец занимался коммерцией, поставляя в Россию французские вина.

Но учился Дарзанс уже во Франции, в Париже, а в восемнадцать лет он ушел в армию, но был демобилизован через восемь месяцев из-за травмы глаза. И он стал известным поэтом, одним из создателей символизма, а еще он прославился тринадцатью дуэлями, которые провел в период с 1887-го по 1893 год.

Одной из них была дуэль с поэтом Жаном Мореасом, настоящее имя которого звучало так: Иоаннес Пападиаман-топулос. Кстати, Мореас тоже был символистом, и именно ему принадлежит сам термин «символизм», получивший теоретическое обоснование в его «Манифесте символизма» 1886 года.

Этот поединок проходил 20 мая 1888 года, и велся он на шпагах. Удивительно, но он проходил всего через два дня после еще одной дуэли Дарзанса – с писателем Альбером Селлариусом. На этот раз причиной дуэли стала красавица Элизабет Дэйр, возлюбленная Дарзанса, симпатизировавшая греку по происхождению. Дарзанс несколько раз отправлял «обидчику» секундантов, и тот, наконец, согласился драться.

Соперники сделали несколько выпадов, а потом Мореас рефлекторно схватил левой рукой шпагу Дарзанса. После этого дуэль была прервана.

Вторым известным соперником Дарзанса был Жюльен Леклерк. Эта дуэль состоялась 31 декабря 1890 года, и она тоже велась на шпагах. Причина? Леклерк попросил руки сестры Дарзанса, но его в ответ попросили принести справку о том, что он не является лицом нетрадиционной ориентации.

Дуэли после этого было не избежать, и Леклерк на ней вел себя нервно. Он улыбался и наносил удары в пустоту, а вот Дарзанс орудовал шпагой, как иголкой, тыкая противника, но несильно, словно издеваясь. Леклерк чуть ни плакал от досады и беспомощности.

Секундантами Леклерка, кстати сказать, были писатель Жюль Ренар и художник Поль Гоген. Жюль Ренар сам готов был встать к барьеру. А Поль Гоген спросил:

– Но ведь мы же секунданты, почему мы тоже не деремся?

Жюль Ренар потом сделал в своем дневнике такую запись:

«Жюльен Леклерк пришел просить меня быть его секундантом в поединке против Дарзанса. Он решил с ним покончить. Он требовал дуэли жестокой, с пятнадцати метров, потом – с двадцати, потом – с двадцати пяти, с тремя пулями, потом – с двумя. <…> Романтичный, он любил…»

Дуэль между Марселем Прустом и Жаном Лорреном

В 1896 году Марсель Пруст, получивший затем всемирную известность как автор семитомной эпопеи «В поисках утраченного времени» (одного из самых значительных произведений мировой литературы XX века), издал сборник новелл «Утехи и дни». Это было его первое серьезное произведение, в котором нашли отражение наблюдения писателя за великосветскими снобами. Предисловие к этой книге написал Анатоль Франс, а иллюстрации выполнила Мадлен Лемэр. При такой поддержке можно было рассчитывать на успех издания, но не тут-то было: поэт, прозаик и литературный критик Жан Лоррен встретил книгу разгромной рецензией, написанной в свойственных ему оскорбительных тонах. К тому же, критик назвал самого автора «мягкотелым» и позволил себе сделать замечания о его личной жизни (рецензия содержала нескромные намеки на интимную связь писателя с Люсьеном Доде, вторым сыном романиста Альфонса Доде).

Надо сказать, что сорокалетний Жан Лоррен (его настоящее имя – Поль Дюваль) часто оказывался в центре различных скандалов и охотно шел на конфликт. Например, в одном из своих романов он оскорбительно представил Ги де Мопассана (в детстве они были товарищами) и едва избежал дуэли с ним. А еще Лоррен употреблял наркотики (эфир). Он несколько раз оперировался в связи с язвами кишечника, а причиной его преждевременной смерти стал сифилис.

Что же касается описываемой дуэли, то ее назначили на 5 февраля 1897 года. Местом дуэли стал юго-западный пригород Парижа – Медон. Секундантом со стороны Пруста был его друг, художник-импрессионист Жан Беро. Единственной просьбой Пруста было не начинать поединок до полудня, так как он был ярко выраженным «совой».

Стрелялись с двадцати пяти шагов. Оба литератора выстрелили, и оба промахнулись. Тогда секунданты согласились с тем, что честь восстановлена, и продолжать нет смысла.

Стоит сказать, что столь бурная реакция на рецензию все же была чрезмерной, но с помощью дуэли оба литератора смогли урегулировать свои разногласия. Хорошо еще, что оба они оказались неважными стрелками (хотя с ноября 1889 года Пруст в течение года проходил военную службу в Орлеане). В противном случае, литература сильно бы обеднела.

Биографы писателя отмечают следующий подтекст дуэли: оба дуэлянта придерживались нетрадиционной сексуальной ориентации. Пруст, как предполагается, имел продолжительную связь с композитором и дирижером Рейнальдо Аном, с которым он познакомился в салоне упомянутой Мадлен Лемэр, а в годы Первой мировой войны субсидировал содержание публичного дома для гомосексуалистов. Что же касается Жана Лоррена, то его гомоэротические увлечения были известны настолько, что один из биографов назвал его впоследствии «посланником Содома в Париже конца XIX века».

Глава десятая

Курьезные дуэли

Дуэль на… ногтях

Известная в свое время писательница Мари-Катрин-Софи де Флавиньи (в замужестве – графиня д’Агу), родившаяся в 1805 году, ради великого музыканта Ференца Листа оставила мужа, свет… Она даже дралась на дуэли… Увы…

Эта женщина родилась во Франкфурте-на-Майне, где ее отец, виконт де Флавиньи, находившийся в эмиграции, женился на вдове из известного банкирского дома, которую звали Элизабет Бетман-Бусман. С детства Мари поражала окружающих яркой внешностью, глубиной суждений и наблюдательностью. Повзрослев, она стала еще привлекательнее, поэтому неудивительно, что вокруг эффектной девушки постоянно кружилась масса поклонников. Одному из них, графу Шарлю д’Агу, будущая писательница ответила согласием. Двое детей, наряды, выезды, необременительные обязанности великосветской четы – что еще нужно для того, чтобы достойно встретить старость?

Но на свою беду на одном из званых вечеров, в 1833 году, молодая графиня познакомилась с Ференцем Листом. И она потеряла голову. Но ее страсть отнюдь не стала поводом для ответного чувства. Тем не менее графиня проявила настойчивость и все же добилась своего. А когда Лист покидал Париж, она бросила семью и свет и укатила вместе с музыкантом в Швейцарию.

Естественно, граф и графиня д’Агу развелись, и в Швейцарии некоторое время Мари и Ференц были счастливы. Он даже стал отцом ее младших детей (кстати, одна из их дочерей – Козима – стала потом женой Рихарда Вагнера). Но потом начало нарастать напряжение. Слишком уж разными были эти люди. А летом 1836 года Лист и Мари д’Агу пригласили к себе веселую компанию знакомых, предводительницей в которой была Жорж Санд. Настоящее имя этой дамы было Амандина-Аврора-Люсиль Дюпен, и была она самой популярной писательницей Франции той поры.

Жорж Санд вела себя вызывающе, пугала гулявших английских туристов, курила странные сигареты и настоятельно предлагала их друзьям. Один из вечеров закончился в опиумном дыму…

Короче говоря, Жорж Санд и Мари д’Агу стали подругами. Точнее, даже не подругами – их просто связала не совсем искренняя светская дружба. Но имело место и откровенное соперничество. Жорж Санд всегда и во всем стремилась быть первой, а тут такой конфуз: подругой гения, очаровательного Ференца Листа, о котором грезили тысячи женщин, стала не она, а Мари. И тогда, желая уравновесить ситуацию, Жорж Санд начала «охоту» на другую звезду музыкального Олимпа той поры – польского композитора и пианиста Фредерика Шопена. Однако бурный темперамент «охотницы» оказался столь велик, что ее старания рикошетом задели и Листа. Узнав об этом, Мари, возмущенная вероломством подруги, приревновала и предложила разобраться во всем на дуэли.

К сожалению, подробностей этого поединка история не сохранила. Известно лишь, что соперницы сошлись в одной из комнат дома Листа, а сам он в ужасе заперся в другой, подальше от этих разъяренных фурий.

Право выбирать оружие досталось вызывающей стороне, то есть Мари д’Агу, и она выбрала дуэль… на ногтях. То есть, по сути, это была обыкновенная драка. Женская драка. Суровая и беспощадная. И такая же удивительная, как женская логика и женская интуиция. В итоге была зафиксирована «боевая ничья», но Жорж Санд после этого предпочла больше не встречаться с темпераментной графиней.

А Ференц Лист бросил несчастную, оставив ее с разбитым сердцем, детьми на руках и исковерканной судьбой. И тогда она, чтобы хоть как-то досадить бывшему возлюбленному, написала роман «Нелида». Мужской псевдоним Даниэль Стерн не смог обмануть публику – слишком уж очевидны были все аналогии.

Для ранимого и слабого духом музыканта книга экс-возлюбленной стала серьезным ударом. Мари же ликовала: она не только расставила свои точки над чужими «Ь>, но и обрела литературный успех. Ее скандальный роман критики сравнивали с лучшими произведениями Жорж Санд, так что свое получила и «сердечная подруга».

Дуэль на… сосисках

Мы уже рассказывали выше, каким ярым дуэлянтом был молодой Отто фон Бисмарк. Не изменился он и став постарше. В частности, в 1865 году, уже будучи председателем правительства Пруссии с самыми широкими полномочиями, он вызвал на дуэль Рудольфа-Людвига-Карла Вирхова, тогдашнего лидера Либеральной партии.

Вирхов родился в 1821 году в Померании, и был он известным ученым, врачом, физиологом, одним из основоположников клеточной теории в биологии и медицине. Плюс он стал видным парламентским деятелем. Этот ученый и оппозиционер считал, что Бисмарк излишне раздул военный бюджет Пруссии, в результате чего страна погрузилась в нищету.

Бисмарку, естественно, не понравились некоторые выражения в докладе Вирхова, и он возразил:

– Господин докладчик посвятил большую часть своей длинной речи критике моего личного поведения. На этой почве я не последую за ним во всех его рассуждениях.

Я весьма мало нуждаюсь в похвалах и отношусь с достаточным равнодушием к критике. Что же касается нашего поведения, то я, в свою очередь, позволю себе критику одной фразой, употребленной докладчиком. Он упрекает нас в том, что мы повернули руль, когда ветер переменился. Но я спрашиваю, можно ли поступать иначе, когда находишься в плавании, как поворачивать руль, смотря по ветру, если только сам не хочешь бросать слова на ветер? Мы это предоставляем другим. Впрочем, я не для того просил слова, но чтобы ответить на нападение чисто личного свойства, направленное против меня. Докладчик сделал замечание, что он не знает, что думать о моей правдивости. Докладчик достаточно жил на свете, чтобы знать, что он употребил по отношению ко мне такой оборот фразы, который служит средством для того, чтобы перенести спор на почву чисто личную и заставить того, правдивость которого подверглась сомнению, требовать известного удовлетворения. Господа! Поставив вопрос ребром, куда мы придем, продолжая наши дебаты в таком тоне? Желаете ли вы, чтобы мы решали наши политические споры на манер Горациев и Куриациев? Если вы этого желаете, мы можем об этом потолковать. Если же нет, то что же мне остается, как только отвечать на грубое слово, употребляя еще более грубое? Это единственное средство, так как мы не имеем права привлекать вас в суд, но я бы не желал, чтобы вы поставили меня в необходимость прибегать к такому средству.

В этом ответе Бисмарка мы находим все его достоинства. Этот ответ резок, сжат, силен и далеко не лишен остроумия, перемешанного с пренебрежением. Политик не только не отступает перед натиском противника, но делает еще шаг вперед, говоря, что его нисколько не интересует, какого мнения будут о нем люди.

Вирхов же на слова Бисмарка ответил, что он не берет назад слов, сказанных им в его речи. Тогда Бисмарк встал и, повторив еще раз, что Вирхов обвиняет его в недостатке правдивости, прибавил:

– Мне было бы желательно не встретить этого оскорбления в стенографическом отчете.

Вирхов не согласился изменить свои слова, и Бисмарк в тот же день послал к нему своих секундантов. При этом политик великодушно предоставил своему противнику выбрать оружие. Но Вирхов поступил нестандартно. Он был уверен, что Бисмарк отлично владеет любым оружием, и решил сражаться с помощью… сосисок.

Дуэль должна была проходить так: на тарелке подаются две сосиски, Бисмарк съедает одну, Вирхов – другую. Но при этом никто не знает, в какую из сосисок положен яд. Точнее – не яд, а личинки Trichinella spiralis, паразита, вызывающего лихорадку, отек лица, кожную сыпь, а при тяжелом течении болезни – поражение внутренних органов и центральной нервной системы. По другой версии, одна из сосисок должна была быть инфицирована холерой.

Бисмарк, спрашивая, не желают ли покончить распри на подобие Горациев и Куриациев, вовсе не шутил. Его смелость была такова, что свое слово он всегда готов был поддержать делом, даже рискуя жизнью. Имея большой дуэльный опыт, он прекрасно понимал, что при использовании холодного или огнестрельного оружия у Вирхова просто нет шансов. А вот сосиски уравнивали возможности. И тогда Бисмарк заявил, что герои не имеют права наедаться до смерти, и отменил дуэль.

История эта только на первый взгляд кажется забавной. На самом деле, она примечательна тем, что глава страны вызвал на дуэль оппозиционера. Обычно все случается, как говорится, с точностью до наоборот.

Странная дуэль между Николаем Гумилевым и Максимилианом Волошиным

Название «Черная речка» прочно ассоциируется в нашей памяти с роковой дуэлью А.С. Пушкина с Дантесом. О ней практически все известно в мельчайших деталях. Примерно в этом же месте (на Парголовской дороге) дрались М.Ю. Лермонтов и барон де Барант. А вот о дуэли на Черной речке двух русских поэтов, Николая Степановича Гумилева и Максимилиана Александровича Волошина, известно разве что в узком кругу литературоведов-филологов.

Во все времена главным яблоком раздора у мужчин были прекрасные дамы. Первая дуэль на Черной речке произошла из-за Натальи Гончаровой. Из-за кого же стрелялись Гумилев с Волошиным? Из-за Анны Горенко, принявшей псевдоним «Ахматова» и позже ставшей женой Гумилева? Нет. Дрались поэты из-за молодой поэтессы, но ее звали не Анна, а Елизавета. Елизавета Ивановна Дмитриева, известная читателям своего времени под псевдонимом Черубина де Габриак.

Считается, что весной 1909 года у Гумилева с Елизаветой Дмитриевой завязался роман. Позднее сама она призналась, что у нее был роман с двумя поэтами одновременно: оба были влюблены в нее, и она была влюблена в обоих. Но Волошина она встретила на несколько лет раньше, питала слабость к его поэзии, посылала ему свои стихи, переписывалась с ним и обожествляла его, считая недосягаемым для себя идеалом. Гумилева она встретила в июне 1907 года в Париже, но та встреча последствий не предполагала. А весной 1909 года они увиделись вновь, и об этом Дмитриева потом написала так:

«Это был значительный вечер в моей жизни. <…> Мы много говорили с Гумилевым об Африке, почти с полуслова понимали друг друга. <…> Он поехал провожать меня, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это была «встреча» и не нам ей противиться».

Какое-то время они были неразлучны, встречаясь ежедневно и проводя вместе много времени. Гумилев подарил ей альбом и надписал: «Не смущаясь и не кроясь, я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей». По свидетельству Дмитриевой, она безоглядно бросилась в этот роман, хотя была в то время невестой Всеволода Васильева, отбывавшего тогда воинскую повинность. Сердце Гумилева также не было вполне свободно. Начиная с 1903 года, он был влюблен в гимназистку Аню Горенко, сестру своего гимназического друга Андрея Горенко. Но к 1909 году Гумилев получил от нее уже не менее семи отказов на предложения выйти за него замуж. Его мучила ревность и угнетали эти отказы. Он знал, что у нее был возлюбленный (будущая Анна Ахматова с зимы 1905 года испытывала нежные чувства к своему репетитору по математике Владимиру Викторовичу Голенищеву-Кутузову, но ее любовь к нему была несчастливой). И вот тогда, измученный влечением к Ане Горенко и ее постоянными отказами, Гумилев сделал предложение Елизавете Дмитриевой, но получил отказ. Во всяком случае, есть такая версия, и никто не знает, как все обстояло на самом деле. Наверное, так Дмитриева решила сохранить верность Васильеву, женой которого она станет в 1911 году. А пока же она предпочла Гумилеву его коллегу по редакции «Аполлона» Максимилиана Волошина. В ответ разъяренный Гумилев позволил себе нелестно высказаться о поэтессе, а Волошин, в свою очередь, нанес ему публичное оскорбление.

Сам он потом описывал это так:

«В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к «Орфею». Все были уже в сборе. Гумилев стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел «Заклинание цветов». Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилеву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос И.Ф. Анненского: «Достоевский прав, звук пощечины – действительно мокрый». Гумилев отшатнулся от меня и сказал: «Ты мне за это ответишь» (мы с ним не были на «ты»). Мне хотелось сказать: «Николай Степанович, это не брудершафт». Но я тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос: «Вы поняли?» (То есть: поняли ли – за что?)»

А вот версия главного редактора «Аполлона» С.К. Маковского:

«Волошин казался взволнованным. Вдруг, поравнявшись с Гумилевым, не говоря ни слова, он размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу своей могучей ладонью. Сразу побагровела щека Гумилева, и глаз припух. Он бросился было на обидчика с кулаками. Но его оттащили – не допускать же драки между хилым Николаем Степановичем и таким силачом, как Волошин. Вызов на поединок произошел сразу же».

Н.К. Чуковский пишет об этом так:

«При оскорблении присутствовали посторонние, в том числе и Бенуа, и поэтому решено было драться на дуэли. Местом дуэли выбрана была, конечно, Черная речка, потому что там дрался Пушкин с Дантесом».

Дуэль Волошина и Гумилева состоялась 22 ноября 1909 года, через семьдесят два с лишним года после дуэли Пушкина. Разумеется, у каждого из противников были секунданты: у Гумилева – поэт М.А. Кузмин и шахматист Е.А. Зноско-Боровский, у Волошина – князь А.К. Шервашидзе-Чачба и граф А.Н. Толстой, будущий автор «Петра I», «Хождения по мукам», «Аэлиты», «Гиперболоида инженера Гарина» и т. д.

Это была очень странная дуэль. Во-первых, оба дуэлянта опоздали к месту поединка. Гумилев отправился на дуэль в собственной машине. И одет он был по-барски: в дорогой шубе и цилиндре. Но его машина застряла в снегу. Во-вторых, Волошин, ехавший на обыкновенном извозчике, тоже застрял в сугробе и решил идти к месту дуэли пешком, но по дороге он потерял калошу. Без нее стреляться он не хотел, и секунданты бросились искать волошинскую калошу. Наконец, пропажа была обнаружена и возвращена владельцу.

Н.К. Чуковский пишет:

«Гумилев, озябший, уставший ждать, пошел ему навстречу и тоже принял участие в поисках калоши. Калошу не нашли, но совместные поиски сделали дуэль психологически невозможной, и противники помирились».

На самом деле, все обстояло несколько иначе.

Гумилев желал драться с шести шагов, и по дуэльному кодексу он мог настоять на своем, но секунданты очень не хотели крови. Конечные условия были такими: двадцать пять шагов (по словам Шервашидзе) или пятнадцать шагов (по словам Толстого и Волошина), выстрелы по команде сразу. За пистолетами отправились к Борису Суворину, сыну знаменитого издателя, но у него оружия не оказалось. Тогда отправились к юристу А.Ф. Мейердорфу, и у того пистолеты нашлись: гладкоствольные, чуть ли не пушкинской эпохи. По утверждению Никиты Алексеевича Толстого, его отец тайком засыпал в пистолеты тройную порцию пороха – чтобы усилилась отдача и уменьшилась точность стрельбы. Потом граф Толстой отсчитал шаги, разделявшие дуэлянтов. Бесстрашный Гумилев сбросил с плеч шубу и остался в смокинге и цилиндре. Напротив находился растерянный Волошин: широкий в плечах, толстоватый, с гривой волос на голове, в шубе, без шапки, но в калошах. В глазах его стояли слезы, а руки дрожали.

А.Н. Толстой описывает этот поединок так:

«Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесенные снегом. <…> Меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилев, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. <…> Гумилеву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нем был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоявшего, расставив ноги, без шапки. Передав второй пистолет В., я по правилам в последний раз предложил мириться. Но Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно: «Я приехал драться, а не мириться». Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: раз, два… (Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов)…три! – вскрикнул я. У Гумилева блеснул красноватый свет, и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилев крикнул с бешенством: «Я требую, чтобы этот господин стрелял». В. проговорил в волнении: «У меня была осечка». «Пускай он стреляет во второй раз, – крикнул опять Гумилев, – я требую этого». В. поднял пистолет, и я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему. Выдернул у него из дрожащей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилев продолжал неподвижно стоять. «Я требую третьего выстрела», – упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Гумилев поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к автомобилям».

По одной версии, Гумилев промахнулся, по другой версии – выстрелил вверх. Позднее секунданты показали в суде, что Гумилев «не то промахнулся, не то стрелял в воздух». Во всяком случае, он явно особенно не прицеливался. А Волошин признался, что не умел стрелять. Короче говоря, дуэль завершилась без кровопролития.

В газетах потом этот поединок назвали водевильным. Полиция раскрыла это дело, обнаружив на Черной речке галошу одного из секундантов. Так несостоявшаяся трагедия превратилась в фарс. Надо сказать, что журналисты вволю поиздевались над обоими участниками дуэли: публиковались язвительные стихи и карикатуры (в одной из них изображалась дуэль двух поэтов, читающих друг другу свои стихи, после чего и они оба, и их секунданты, не выдержав, падают замертво). А газета «Биржевые ведомости» поместила на своих страницах следующую эпиграмму:

На поединке встарь лилася кровь рекой,

Иной и жизнь свою терял, коль был поплоше,

На поле чести нынешний герой

Теряет лишь… галоши.

Согласно приговору окружного суда, Гумилев получил за дуэль семь дней домашнего ареста (как формальный инициатор поединка), а Волошин – одни сутки домашнего ареста. Но едва ли дуэлянты отбывали это наказание на самом деле.

Потом дуэлянты надолго остались врагами. Время от времени им приходилось встречаться в различных редакциях, но они делали вид, что незнакомы. Гумилев, по свидетельству Ахматовой (она вышла замуж за Гумилева в 1910 году), «старался вовсе не упоминать об этом человеке». Потом началась война, Гумилев принял в ней участие и даже был награжден Георгиевским крестом. Потом была революция, а в 1921 году они встретились вновь. Существуют воспоминания Волошина об этой встрече:

«Я сказал: «Николай Степанович, со времени нашей дуэли произошло столько разных событий такой важности, что мы можем, не вспоминая о прошлом, подать друг другу руки». Он нечленораздельно пробормотал что-то, и мы подали друг другу руки».

Несмотря на благополучный исход дуэли, вина за нее, похоже, была на совести Дмитриевой и, по-видимому, это мучило ее. В 1926 году, уже после гибели Гумилева, расстрелянного Петроградским ГубЧК в августе 1921 года, Елизавета Ивановна (Лиля) написала свою «Исповедь», завещав опубликовать ее только после своей смерти.

Она умерла в 1928 году, а посему истинная причина дуэли на многие годы оставалась затуманенной, хотя очевидцы и современники немало писали об этом. Волошин в своем «Дневнике», описывая событие, явно приукрашивал свою роль защитника оскорбленной девушки. Он утверждал:

«Он стал рассказывать, что Гумилев говорит о том, как у них с Лилей в Коктебеле был большой роман. Все это в грубых выражениях. Гюнтер даже устроил Лиле «очную ставку» с Гумилевым, которому она принуждена была сказать, что он лжет. Гюнтер же был с Гумилевым на «ты» и, очевидно, на его стороне. Я почувствовал себя ответственным за все это и <…> через два дня стрелялся с Гумилевым».

Он – это немецкий поэт и переводчик Иоганнес фон Гюнтер, имевший широкий круг знакомств среди петербургских писателей и ставший в 1909 году сотрудником «Аполлона». К этому имени мы вернемся чуть позже, а пока отметим, что истинная роль Волошина в этой истории была далеко не такой благородной, и он был не менее Дмитриевой повинен в случившейся дуэли. Почему? Да потому, что, согласно дуэльному кодексу, право заступиться за женщину имел либо ее близкий родственник (а Дмитриева имела родного брата и официального жениха), либо мужчина, в присутствии которого оскорбление было нанесено. Лишь при отсутствии таковых женщина могла обратиться за заступничеством к постороннему лицу. Но Волошин не вызвал Гумилева на дуэль в ответ на оскорбление, нанесенное им даме (формально Волошину совершенно посторонней), он сам нанес ему тяжкое оскорбление, спровоцировав вызов на дуэль.

Считается, что Гумилев рассказывал всем о «большом романе», который был у него с Дмитриевой, «в самых грубых выражениях». Но это именно Дмитриева изложила своему другу Волошину такую версию событий.

С.К. Маковский, уже находясь в эмиграции, переписывался с Гюнтером, и он получил от него следующие сведения:

«Гюнтер был (случайно) свидетелем того, как Гумилев, друживший с ним тогда, действительно грубо оскорбил Дмитриеву, защищая себя от ее притязаний выйти замуж за него, Гумилева, с которым она была в любовной связи. <…> Она пожаловалась Максу. <…> Остальное становится понятным».

Это свидетельство коренным образом меняет всю картину произошедшего. Оказывается, это не Гумилев уговаривал Дмитриеву выйти за него замуж, а Дмитриева хотела женить на себе Гумилева. А сам Волошин в это время совсем не спешил делать ей предложение. При этом тогда в самом разгаре была мистификация с Черубиной де Габриак, и Волошин, придумавший эту историю, опасался, что Гумилев может раскрыть истинное лицо Дмитриевой и предать огласке роль Волошина в этой мистификации. Получается, что Волошин судил о дворянине Гумилеве по себе, по-мещански, а Николай Степанович при всех своих недостатках все-таки был джентльменом и о своих галантных похождениях не рассказывал даже близким людям. Получается также, что Дмитриева вольно или невольно стравливала Волошина и Гумилева, а Волошин принял на веру ее слова о нанесенном ей оскорблении. Что же касается Черубины де Габриак, то разоблачение состоялось в конце 1909 года, но Гумилев к этому не имел никакого отношения. Правду узнал упомянутый поэт Михаил Кузмин, и это обернулось для Дмитриевой тяжелейшим творческим кризисом: после разрыва с Гумилевым и Волошиным и после скандальной дуэли между ними она надолго замолчала.

Глава одиннадцатая

Последняя официальная дуэль xx века

21 апреля 1967 года в коммуне Нейи, что находится неподалеку от Парижа, состоялась последняя официальная дуэль в Европе. Участниками поединка были мэр Марселя, член Национального собрания Франции Гастон Деффер и голлист Рене Рибьер, депутат от Валь-д’Уаза, который публично оскорбил во время дебатов Деффера.

56-летний Гастон Деффер во время войны был участником Сопротивления, потом стал членом социалистической партии и впервые был избран мэром Марселя в августе 1944 года. Потом, после небольшого перерыва, в 1953 году, он снова занял кресло мэра и уже находился в нем до самой смерти.

Парижанин Рене Рибьер был на двенадцать лет моложе. 20 апреля 1967 года он несколько раз перебил Деффера во время выступления, и тогда тот, потеряв терпение, крикнул ему в ответ:

– Замолчите, болван!

Затем, уже в коридоре, Деффер отказался забрать свои слова обратно, и Рибьер отправил к нему секундантов, требуя сатисфакции.

Дуэль между Гастоном Деффером и Рене Рибьером

Дуэль состоялась на следующий день, и главным распорядителем на ней был депутат-голлист Жан де Липковски. Драться решили на рапирах со снятыми защитными головками, но при этом Деффер не согласился останавливаться при появлении первой крови.

Очевидно, что шансов у Рибьера практически не было. Во-первых, он не имел никакого опыта в фехтовании (его дед, депутат Марсель Рибьер, дрался на дуэли в 1910 году, но теперь этот семейный опыт вряд ли мог оказаться полезен). Во-вторых, по характеру он был совершенно не бретер. С другой стороны, Деффер был уверенным в себе забиякой, и он уже имел дуэльный опыт (в 1947 году он стрелялся с неким Полем Бастидом). Но главное заключалось в том, что у Рибьера на следующий день была назначена свадьба, и ему было уж точно не до дуэлей. В результате Рибьер был ранен в первой же атаке, но мужественно продолжил поединок. Потом он продержался еще четыре минуты, но был ранен во второй раз, после чего секунданты вмешались и остановили эту игру «в одни ворота».

Библиография

1. АРИНШТЕЙН Л.М. С секундантами и без… Убийства, которые потрясли Россию. Грибоедов, Пушкин, Лермонтов. – Москва, 2010.

2. БАСАРГИН Н.В. Записки. – Москва, 1872.

3. БОЛГАР, Франц фон. Правила дуэли. – Санкт-Петербург, 1895.

4. БРОНЗОВ А.А. К вопросу о дуэли // Христианское чтение. 1897. -Выпуск 12. С. 785–794.

5. БУРОБИН В.Н. Дуэль Лермонтова и Мартынова. – Москва, 2017.

6. БУРМИСТРОВА Л.М. Дуэль: судьбы великих людей России. – Москва, 2001.

7. ВАЖИНСКИЙ С.Ф. Правила поединка. – Санкт-Петербург, 1912.

8. ВАСИЛЬЧИКОВ А.И. Несколько слов о кончине М.Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н.С. Мартыновым // Русский архив. – 1872. – № 1.

9. ВВЕДЕНСКИЙ Д.И. Должно ли и можно ли оправдывать дуэль? // Вера и церковь, 1899. № 2. С. 54–68.

10. ВОСТРИКОВ А.В. Книга о русской дуэли. – Санкт-Петербург, 2004.

11. ВОСТРИКОВ А.В. О некоторых исключительных способах разрешения конфликтов чести в России начала XIX века // В честь 70-летия профессора Ю.М. Лотмана. – Тарту, 1992. С. 57–70.

12. ГАМИЛЬТОН, ДЖОЗЕФ. Оружие и правила дуэлей (перевод с английского). – Москва, 2008.

13. ГОРДИН Я.А. Право на поединок. – Ленинград, 1989.

14. ГОРДИН Я.А. Русская дуэль. – Санкт-Перербург, 1993.

15. ГОРДИН Я.А. Дуэли и дуэлянты: панорама столичной жизни. – Санкт-Перербург, 1996.

16. Дуэль Лермонтова с Мартыновым: по материалам следствия и военно-судного дела 1841 года. – Москва, 1992.

17. Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном: подлинное военно-судное дело 1837 года. – Москва, 1993.

18. ЗАХАРОВ В.А. Загадка последней дуэли. – Москва, 2000.

19. ЗАХАРОВ В.А. Дуэль и смерть поручика Лермонтова. – Нальчик, 2006.

20. КАЛИНИН П. Дуэли в офицерской среде (по поводу закона 13 мая 1894 года) // Военный сборник. 1894. № 8. 0. 329–351.

21. КАЦУРА А.В. Поединок чести. Дуэль в истории России. – Москва, 1999.

22. КУЛИНСКИЙ А.Н. Дуэли. Оружие, мастера, факты. – Санкт-Петербург, 2008.

23. КУРНАТОВСКИЙ ГВ. Дуэль, историко-догматическое исследование. Санкт-Перербург, 1898.

24. ЛОТМАН Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). – Санкт-Перербург, 1994.

25. МАХОВ М. Дуэль, ее происхождение и современный характер. – Санкт-Перербург, 1902.

26. МИРОНОВ В.Ф. Дуэль в жизни и творчестве А.С. Пушкина. – Москва, 2003.

27. МИРОНОВ В.Ф. Все дуэли Пушкина. – Москва, 1999.

28. МИХНЕВИЧ В.О. Язвы Перебурга. – Санкт-Петербург, 1886.

29. М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – Москва, 1989.

30. НОВОСЕЛОВ В.Р. Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI – начале XVII столетия. – Санкт-Перербург, 2005.

31. Новые материалы о дуэли и смерти Пушкина: сборник научных трудов. – Петербург, 1924.

32. ПОЛИКОВСКИЙ А.М. Граф Безбрежный. Две жизни графа Федора Ивановича Толстого-Американца. – Москва, 2018.

33. РАЕВСКИЙ Н.П. Рассказ о дуэли Лермонтова (в пересказе В.П. Жениховской) // М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – Москва, 1989. С. 411–429.

34. РЕЙФМАН, ИРИНА. Ритуализованная агрессия. Дуэль в русской культуре и литературе. – Москва, 2002.

35. Русские дуэлянты: документы, свидетельства очевидцев, исповеди, судьбы. – Москва, 2003.

36. СЕМЕНОВ Н.К. Скорцени. Загадки «человека со шрамами». -Москва, 2014.

37. СКОРЦЕНИ, ОТТО. Неизвестная война (перевод с французского). – Москва, 2012.

38. ТАРАСЕВИЧ О.И. Последняя тайна Лермонтова. – Москва, 2019.

39. ТОЛСТОЙ С.Л. Федор Толстой-Американец. – Выпуск 5. – Москва, 1926.

40. ХАНДОРИН В.Г Дуэль в России // Родина. 1993. № 10. С. 87–93.

41. Четыре известные дуэли, случившиеся из-за женщин // Самозащита без оружия. 2011. № 2(49). С. 28–29.

42. ШЕЛКОВНИКОВА Е.Д. Дуэли. Честь и любовь. – Санкт-Петербург, 2008.

43. ЩЕГОЛЕВ П.Е. Дуэль и смерть Пушкина. – Москва, 1987.

44. BALDICK, ROBERT. The DueL A History of Duelling. – London, 1965.

45. BANKS, STEPHEN. Duels and Duelling. – Oxford, 2012.

46. BANKS, STEPHEN. Killing with Courtesy: The English Duelist, 1785–1845 // Journal of British Studies. Volume 47. July 2008. P. 528–558.

47. BEAUMONT, EDOUARD DE. Lepee et les femmes. – Paris, 1881.

48. BlLLACOIS, FRANQOIS. Le duel dans la societe frangaise des XVIe-XVIIe siecles. – Paris, 1986.

49. CAVINA, MARCO. Storia del duello. – Roma-Bari, 2005.

50. CHAIGNON, PIERRE. Le duel sous I’ancien regime. – Le Mans, 1936.

51. CHATEAUVILLARD, LOUIS-ALFRED DE. Essai sur le duel. – Paris, 1836.

52. CLINE-RANSOME, LESA & RANSOME, JAMES. Joseph Boulogne, chevalier de Saint-George. – New York, 2010.

53. CUENIN, Ml CH ELI N E. Le Duel sous I'Ancien Regime. – Paris, 1982.

54. DUMEZIL, GEORGES. Horace et les Curiaces. – Paris, 1942.

55. FONPUDIE, LI LIAN E. Sur le pre: Le duel en France du Moyen-Age a nos jours. – Paris, 2004.

56. FOUGEROUX DE CAMPIGNEULLES. Histoires des duels anciens et modernes (reedition abregee de I’edition de 1835). – Paris, 2012.

57. FREVERT, UTE. Men of honour: a social and cultural history of the duel. – Cambridge (MA), 1995.

58. GUILLET, FRANQOIS. La mort en face: histoire du duel de la Revolution a nos jours. – Paris, 2008.

59. GUILLET, FRANQOIS. L’honneur en partage. Le duel et les classes bourgeoises en France au XIXe siecle // Revue d’histoire du XIXe siecle. № 34. 2007. P. 55–70.

60. HERGSELL, GUSTAV. Duell-Codex. – Wien, Pest, Leipzig, 1891.

61. HUFF, LEO E. The Last Duel in Arkansas: The Marmaduke-Walker Duel// Arkansas Historical Quarterly. № 23 (Spring 1964). P. 36–49.

62. JEANNENEY, JEAN-NOFL. Le duel: une passion frangaise (1789–1914).-Paris, 2004.

63. KIERNAN, VICTOR GORDON. The Duel in European History. Honor and the Reign of Aristocracy. – Oxford, 1988.

bh. LE ROUX, NICOLAS. Le point d’honneur, la faveur et le sacrifice. Recherches sur le duel des mignons d’Henri III // Histoire, economie et societe. XVI-4. 1997. P. 579–595.

65. MONESTIER, MARTIN. Duels: histoires, techniques et bizarreries du combat singulier des origines a nos jours. – Paris, 2005.

66. RIBBE, CLAUDE. Le Chevalier de Saint-George. – Paris, 2004.

67. STEINMETZ, ANDREW. The Romance of Duelling in All Times and Countries. – London, 1868. – 2 vol.

68. VAUX, CHARLES-MAURICE, BARON DE. Les duels celebres. – Paris, 1884.

69. WOOD, LARRY. The Civil War Duel of Confederate Generals Marmaduke and Walker // Gateway Heritage: The Magazine of the Missouri Historical Society. № 22 (Winter 2001–2002). P. 14–19.

Для работы над этой книгой также были использованы материалы интернет-сайтов http://en.wikipedia.org, http://fr.wikipedia.org, http://es.wikipedia.org и других.

Примечания

1

В силу самого факта.

2

В Воинском уставе Российской империи, изданном Петром Великим 30 марта (10 апреля) 1716 года, профосам было предписано исполнять полицейские обязанности.

3

А.А. Столыпин (Монго) был не двоюродным братом, как это иногда утверждается, а двоюродным дядей Лермонтова.

4

Граф Федор Иванович Толстой приходился двоюродным дядей великому русскому писателю Л.Н. Толстому.

Content

Сергей Нечаев
Дуэли. Самые яркие, самые трагические и самые нелепые

Предисловие

Глава первая Дворянские дуэли

Удар Жарнака

Дуэль, приведшая на эшафот

Смертельная ссора

За честь сестры

Четыре выстрела на Крестовском острове

Глава вторая Дуэли политиков и дипломатов

Дуэль с премьер-министром

Самая громкая дуэль в истории США

Дуэль будущего президента Эндрю Джексона

Дуэль как метод политической борьбы

Русско-французская дуэль в Неаполе

Сэр, я прощаю вас…

Случайный выстрел

Дуэль министра-президента и ее последствия

Дуэль председателя государственной думы Гучкова и депутата графа Уварова

Дуэль накануне президентских выборов

Глава третья Генеральские дуэли

Дуэль на берегу Нила

Дуэль длиной в девятнадцать лет

Не слепой случай, а суд божий

Дуэль накануне сражения при Ватерлоо

Смерть генерала Мордвинова

«Американская дуэль»

Я не называл вас трусом, но…

Генерал Фок против генерала Смирнова

Глава четвертая Групповые дуэли

Дуэль миньонов

Дуэль на десятерых

Четверная дуэль из-за балерины Истоминой

Глава пятая Дуэли Пушкина

И Кюхельбекерно, и тошно

Я жив, Старов здоров, дуэль не кончен…

На дуэль с фуражкой черешни

Последняя дуэль Пушкина

Глава шестая Дуэли Лермонтова

Дуэль на Черной речке с Эрнестом де Барантом

Дуэль с Николаем Мартыновым

Глава седьмая Необузданные дуэлянты

Тридцать дуэлей графа Федора Толстого («Американца»)

Двадцать дуэлей Отто фон Бисмарка

Двадцать два поединка Поля Гранье де Кассаньяка

Дуэли журналиста Анри де Рошфора

Двенадцать дуэлей Жоржа Клемансо

Четырнадцать дуэлей Отто Скорцени

Глава восьмая Женские дуэли

Дуэль двух неаполитанок

Д’Артаньян в юбке

Дуэль между виконтессой де Полиньяк и маркизой де Нель

Дуэль между княгиней Дашковой и герцогиней Фоксон

«Двухсерийная» дуэль

Оправдание Розы Кросби

Дуэль топлес

Глава девятая Писательские дуэли

Сервантес – морской пехотинец и дуэлянт

Дуэль из-за строчки в поэме

Дуэль между литераторами А.Ф. Жоховым и Е.И. Утиным

Дуэли поэта-символиста Рудольфа Дарзанса

Дуэль между Марселем Прустом и Жаном Лорреном

Глава десятая Курьезные дуэли

Дуэль на… ногтях

Дуэль на… сосисках

Странная дуэль между Николаем Гумилевым и Максимилианом Волошиным

Глава одиннадцатая Последняя официальная дуэль xx века

Библиография

Примечания