Бёрк Шон

Мадрид Хуан

Винн Гревил

Черкашин Николай Андреевич

Детектив и политика 1991 №1(11)

Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации «Детектив и Политика» (МАДПР)

Главный редактор Юлиан СЕМЕНОВ

Первый зам. главного редактора Артем БОРОВИК

Зам. главного редактора Евгения СТОЯНОВСКАЯ

Редакционный совет: Виктор АВОТИНЬ, поэт (СССР) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (СССР) Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Мигель БОНАССО, писатель (Аргентина) Дональд ВЕСТЛЕЙК, писатель (США) Владимир ВОЛКОВ, историк (СССР) Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия) Павел ГУСЕВ, журналист (СССР) Рышард КАПУСЦИНСКИИ, писатель (Польша) Вальдо ЛЕЙВА, поэт (Куба) Роже МАРТЕН, писатель (Франция) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. генерального секретаря ООН (Швеция) Аидреу МАРТИН, писатель (Испания) Иштван НЕМЕТ, публицист (Венгрия) Раймонд ПАУЛС, композитор (СССР) Иржи ПРОХАЗКА, писатель (Чехо-Словакия) Роджер САЙМОН, писатель (США) Роберт СТУРУА, режиссер (СССР) Олжас СУЛЕЙМЕНОВ, поэт (СССР) Микаэл ТАРИВЕРДИЕВ, композитор (СССР) Володя ТЕЙТЕЛЬБОЙМ, писатель (Чили) Масака ТОГАВА, писатель (Япония) Даниэль ЧАВАРРИЯ, писатель (Уругвай)

Издается с 1989 года

ББК 94.3 Д 38

Редактор Морозов С.А.

Художники Бегак А.Д., Прохоров В.Г.

Художественный редактор Хисиминдинов А.И.

Корректор Агафонова Л.П.

Технические редакторы Денисова А.С., Лагутина И.М.

Технолог Володина С.Г.

Наборщики Благова Т.В., Орешенкова Р.Е.

Сдано в набор 11.12.90. Подписано в печать 8.02.91.

Формат издания 84x108/32. Бумага книжно-журнальная 50 г/м^2. Гарнитура универс. Офсетная печать.

Усл. печ. л. 18,48. Уч. — изд.л. 22,85.

Тираж 400 000 экэ. (1-й завод 1 — 100 000 экз.)

Заказ № 4001. Изд. № 8814. Цена 6 р. 90 к.

Издательство «Новости»

107082, Москва, Б.Почтовая ул., 7

Московская штаб-квартира МАДПР 103786, Москва, Зубовский б-р, 4

Типография Издательства «Новости» 107005, Москва, ул. Ф.Энгельса, 46

В случае обнаружения полиграфического брака просьба обращаться в типографию Издательства «Новости».

Детектив и политика. — Вып. 1. — М.: Изд-во «Новости», 1991 — 352 с.

ISSN 0235—6686

© Составление, перевод, оформление.

Московская штаб-квартира Международной ассоциации «Детектив и Политика» (МАДПР) Издательство «Новости», 1991

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Хуан Мадрид

ПОДАРОК ФИРМЫ

Лоле Сальвадор Мальдонадо, Розе Монтеро и Кармеле Мадрид, трем сильным и решительным девушкам

Жизнь как лестница в курятнике: коротка и полна дерьма.

(Из разговора в мужском туалете на площади Пуэрта-дель-Соль в Мадриде)

© Juan Madrid, 1986.

1

В тот теплый солнечный день, в самом начале осени, я сидел на скамейке на площади Дос-де-Майо, наслаждаясь неожиданно хорошей погодой. Она села рядом.

Худенькая девчушка с чувственным ртом и слишком большой грудью, к которой она прижимала синюю полиэтиленовую папку.

Внимательно посмотрела на меня и улыбнулась, обнажив зубы. Двух передних не хватало.

— Я люблю тебя, — заявила она вдруг.

Я резко повернулся и положил руки на истертую спинку скамейки. Полуденное солнце светило ей прямо в лицо, глаза блестели.

— Люблю тебя, — повторила девушка. — Очень люблю тебя. Тебя. Да-да, тебя.

Я оглянулся. Старушка в темно-сиреневом шерстяном пальто кормила голубей крошками хлеба. Больше никого поблизости не было. Прием хорошо известный: девушка отвлекает вас под любым предлогом, а сзади кто-то упирает вам нож в шею и отбирает бумажник и часы. Я невольно сжал и разжал кулаки. У нее тоже мог быть нож. Если она захочет им воспользоваться, я успею, вероятно, схватить ее за запястье. Хуже, если у нее пистолет. Вроде не похоже. Когда девица разгуливает с пистолетом, она не пытается подцепить типа вроде меня, греющегося в полдень на солнышке. Впрочем, все может быть.

— Сигареты у меня кончились, мелочи на метро нет, разговаривать мне не хочется, — предупредил я ее.

— Мне ничего не надо. Я только хочу тебя любить. Ты знаешь, что такое любовь?

Я снова незаметно оглянулся. Старушка по-прежнему кормила голубей, приговаривая ласковые слова. Мимо прошел мужчина в синем комбинезоне с сумкой, из которой торчали инструменты. Он спугнул голубей.

— Не по адресу обратилась, крошка. Я пустой, совершенно пустой, без гроша в кармане. Понимаешь?

Она снова улыбнулась. Протянула руку, сжала мои пальцы и стала гладить мою ладонь, как гладят маленького зверька. Рука ее 'была горячей и мягкой.

— Я у тебя ничего не прошу. Мне нужны не деньги, а любовь. Мне хочется обнять тебя… приласкать. В мире так не хватает любви. Мы больше любим животных, чем людей. Разве мы не ласкаем собак, не целуем детей? Все должны любить и целовать друг друга. Все люди — ты, я, все. Не важно, кто.

— И давно ты так любишь людей?

Она энергично кивнула.

— Мир был бы другим, если бы мы любили друг друга, как учил Иисус Христос. Не так, как учит церковь, а по-настоящему, лаская друг друга. Разве ты не ласкаешь собак?

— Про собак ты уже говорила.

— Можешь положить голову мне на грудь. Я сделаю все, что ты захочешь. Честное слово. Если у тебя горе, расскажи мне. Я тебе помогу. Если у тебя нет дома и нечего есть, пойдем со мной в наш Дом, и там ты обретешь любовь, еду и кров.

— Рекламируешь какой-нибудь не совсем обычный отель?

— Не совсем обычный?

— Ну… ты понимаешь, что я хочу сказать.

Она убрала руку и откинула волосы. Ей от силы было лет двадцать. А может, и того меньше.

— Нет, это ты меня не понимаешь. Ведь я не прошу, чтобы ты любил меня. Я хочу, чтобы ты позволил любить себя. Я реализуюсь только в любви.

— И давно ты так реализуешься?

— Уже три месяца. И счастлива, очень счастлива. Для счастья только и нужно, что уметь любить. По-настоящему, без притворства и жеманства. Как велел Бог.

— Прекрасно, но у меня нет желания. Просто сижу и греюсь на солнышке. Я полагал, за это платить не надо, но, как видно, ошибался.

Девушка тряхнула головой, как бы отгоняя дурные мысли. Лицо ее выражало досаду. Она вытащила из папки и молча протянула мне брошюру, напечатанную на розовой бумаге. На обложке было написано: «Я тебя люблю».

Вверху нарисовано огромное солнце, лучи которого освещали слова: «Свет Мира».

— Что это такое?

— Почитай, тебе будет полезно. «Свет Мира» откроет тебе истину… Почитаешь, а потом, может, и позволишь любить себя.

— Почему бы тебе не сделать воистину благое дело и не оставить меня в покое? Уходи, это будет доказательством твоей бесконечной любви к ближнему.

Она встала и разгладила юбку. Сейчас она казалась еще моложе, совсем девочка.

— Извините, — голосок у нее стал тоненьким и дрожащим. — Можете оставить себе наш журнал. Прочитайте его, пожалуйста. Захотите позвонить, там есть телефон нашего Дома. Попросите Марию, меня позовут.

Я заглянул в журнал. «Любовь — единственная живая субстанция мироздания…» — прочитал я и протянул ей брошюру.

— Отдай лучше кому-нибудь еще, Мария, может, ему пригодится.

— Нет, оставьте себе. И простите за беспокойство.

— Сколько это стоит? — спросил я и тут же пожалел.

— Ему нет цены. Не хотите платить, можете взять так. Ну а если…

Я вынул монету в сто песет, подержал ее какое-то мгновение в руке, ласково поглаживая, а потом все же протянул девушке. Она быстро спрятала деньги.

— Выпей кофейку.

— Спасибо, — сказала она и ушла.

Я смотрел, как она шла через площадь, прижимая к груди папку. Легкий ветерок шевелил ее распущенные волосы. Потом она скрылась на улице Даоис.

Брошюру я скомкал и выбросил. Желание погреться на солнышке пропало. Я закурил и пошел домой. Что еще можно было делать при полном отсутствии денег?

Это произошло в конце сентября. Был на редкость солнечный день. А потом погода в Мадриде испортилась.

2

Бывают истории, о которых не скажешь точно, когда они начались и когда закончились, если они вообще когда-нибудь кончаются. Эта, возможно, началась примерно через месяц после того, как начальник службы безопасности компании «Транссегур» вызвал меня и объявил, что очень доволен моей службой и обязательно позвонит, когда у них снова появится вакансия.

Всего три месяца я носил хорошо отглаженную синюю форму с дешевым пистолетом системы «габилондо» калибра 9 мм на поясе. Наша группа охранников имела в своем распоряжении машину типа «фургон», на которой мы объезжали в конце дня десятка полтора небольших фирм, забирали у них дневную выручку и развозили по банкам. Моей зарплаты хватало на еду и даже на уплату кое-каких старых долгов.

Вот почему, собственно говоря, в тот день, когда в половине двенадцатого раздался звонок в дверь, я еще лежал в постели.

Накинув старый шелковый халат времен моей боксерской молодости, я отправился открывать.

Он вошел и крепко меня обнял. Волнистые, как и прежде, каштановые волосы, широкая улыбка, отличный костюм.

— Тони, старик! Сколько лет!..

Следом за ним молча переступил порог какой-то тип, медленно закрывший за собой дверь. Худой, жилистый, одетый с продуманной элегантностью, свидетельствующей о наличии собственного портного. Ему было лет шестьдесят. Бледное лицо казалось напудренным фиолетовым тальком и светилось каким-то фосфорическим мертвым светом, придававшим ему выражение ледяного спокойствия.

Другой все еще обнимал меня за плечи.

— Ты прекрасно выглядишь, старик. Как я рад нашей встрече! Ну-ка, дай посмотреть на тебя!

Красивое загорелое лицо без единой морщины, довольная улыбка, немного напоминающая домашнего кота, закормленного цыплятами.

— Луисито Роблес, — наконец произнес я.

— Тони! — повторял он, хлопая меня по спине. — Совсем не изменился, дружище… разве что чуть-чуть располнел. Не следишь за собой, а? Что же мы стоим! Можно войти?

— Ты уже вошел.

Он выпустил меня и огляделся.

— Твоя квартира? Неплохо, совсем неплохо. Небольшая, конечно, но уютная. Мне нравится, правда-правда, очень нравится. Может, предложишь нам чашечку кофе? Если, конечно, мы не помешали…

— Не помешали. Пора вставать.

— Дон Луис… — произнес незнакомый тип хриплым голосом. — Надеюсь, мы не опоздаем на Совет? — Он все еще стоял в дверях и оглядывался. На меня он смотрел так, как будто хотел спросить, что я тут делаю.

— Я, кажется, вас не представил?

Я отрицательно покачал головой.

Мужчина вперил в меня глазки, похожие на обсосанные ледышки.

— Дельбо… мой друг Антонио Карпинтеро. — Он похлопал меня по плечу. — Отличный парень.

Мужчина слегка наклонил голову, я сделал то же самое.

— Зови меня Тони Романо, Луис.

— Ха-ха-ха! Ну да! — Он снова похлопал меня по плечу. — Конечно, я буду тебя так звать! Совсем забыл… Тони Романо!

— Дон Луис, простите, но я вынужден напомнить, что мы не можем опаздывать на заседание Совета акционеров. — Он взглянул на часы. — Через двадцать минут начало.

— Десять минут, Дельбо. Всего десять минут на чашечку кофе, идет?

— Я тебе его сварю за четыре минуты.

— Вот видишь, Дельбо? Не будь вредным, поезжай сам… Скажи хозяйке, что я скоро подъеду, это займет совсем немного времени. Кроме того, они всегда чуть-чуть запаздывают, ты же знаешь.

Мужчина по имени Дельбо внимательно посмотрел на Луиса глазами-ледышками и кивнул.

Он вышел, не попрощавшись, так же бесшумно, как вошел. Резким движением я откинул кровать, превратив ее в софу. Луис спокойно сел и закурил, мурлыкая себе под нос старую мелодию.

Я пошел на кухню варить кофе.

— Кто он, этот твой приятель? — крикнул я оттуда.

— Дельбо? — Казалось, он задумался на мгновение. — Шеф нашего отдела безопасности… очень компетентный человек… тупица, каких мало… иногда он воображает себя моей нянькой. — Вдруг он громко спросил: — Слушай, как давно мы не виделись?

— Больше двадцати лет.

— Я много думаю о нас… о том времени… Надо встречаться почаще… Ты должен прийти к нам поужинать, я тебя познакомлю с женой. — Я кивнул. Он откинулся на софе и снизу посмотрел на меня: — А ты как живешь?

— Сам видишь: постарел, пополнел.

— Животик отрастил.

Я пощупал свой живот через халат. Вот уж не предполагал, что это так заметно.

Вода вскипела, я вылил ее в кофейник. Потом поставил поднос с чашками и сахарницей на столик и сел в единственное в моем доме кресло.

Кофе мы выпили молча.

— Знаешь, кого я часто встречаю в последнее время? — вдруг спросил он, усмехаясь. — Паулино. Помнишь его? Совсем не изменился, такой же, как прежде… Тебя он уважает. Все еще не забыл, как ты однажды спас его от гауптвахты.

— Паулино… — я напряг память. — Паулино…

— Ну, старик, постарайся вспомнить…

— А волосы у него выросли?

Он рассмеялся.

— Так и знал, что ты вспомнишь. Да нет, по-прежнему тратит уйму денег на докторов, лечится от облысения… Надо бы почаще встречаться. Тони… Иногда мы с ним бываем в баре «Рудольф» на улице Пелайос… Собственно говоря, только там и встречаемся.

Я развел руками и молча кивнул. Кофе был выпит. Воцарилась мертвая тишина, как в аквариуме.

— У тебя найдется что-нибудь покрепче? — неожиданно спросил он.

— Джин. Будешь?

— Пожалуй. Один глоточек, не больше.

Я принес бутылку и чистый стакан. Он опрокинул его залпом без льда, даже не поморщившись. Только языком прищелкнул.

— Прекрасный джин.

— Как-нибудь расскажу, где я его беру. Не хуже английского.

Он снова откинулся на софе. Надо же, совсем не изменился. Если и изменился чуть-чуть, то в лучшую сторону. Когда мы были молодыми, девушки оглядывались ему вслед, даже когда он носил форму. Сейчас Луис и вовсе напоминал красавца с рекламы косметического кабинета для мужчин.

Он расслабился, взгляд блуждал где-то далеко. Внезапно он заговорил.

— Мне бы хотелось, чтобы ты познакомился с моим сыном. Тони… Ему сейчас столько, сколько нам было в ту пору… Только он другой, понимаешь? Я хочу сказать, что он… ну как бы это лучше выразиться… он не похож на нашу семью… Сейчас он в Калифорнии… путешествует… хочет стать художником, человеком искусства. Его не интересуют деньги и вся эта ерунда. — Глаза моего друга светились странным светом, что-то среднее между надеждой и любовью. — Он очень независимый и культурный парень с прогрессивными взглядами… Прости, Тони, тебе скучно?

— Нет.

— Мне тяжело, я очень скучаю по нему. Взял и уехал, как бы ушел из дома… Ему было противно, понимаешь? Деньги его не интересуют.

— Это я понял. Когда он уехал?

— Три месяца назад, — произнес он упавшим голосом.

— Рано или поздно дети уходят из дома, не надо так переживать.

— Конечно… Ну а ты так и не женился? Детей у тебя нет?

— Насколько я знаю, нет.

Он рассмеялся.

— Уже прошло десять минут. Тебя будут ругать, — сказал я в шутку.

Его как пружиной подбросило. Он взглянул на часы и ужаснулся.

— Бог мой! И правда… мне так хорошо у тебя.

Потом направился к двери и открыл ее. Я шел следом.

— Мне нужно много чего рассказать тебе. Тони. Много разных вещей.

— Мне тоже, но в другой раз. У тебя ведь совещание…

— Пошли они со своим совещанием и со своим Советом акционеров… Лучше защищайся, старик!

Он выставил вперед левую ногу, слегка наклонился и поставил руки, как я его когда-то учил. Потом начал наносить мне удары в голову и в печень. Отражать его атаку было трудно. Двигался он хорошо, раскачиваясь и пританцовывая в стиле Касиуса Клея. Глаза у него блестели.

— Давай, давай… прикрывайся.

— Спокойно, Луис, спокойно… — Я отступил к софе. — Мне не хочется причинить тебе боль.

Отступив к софе, я сделал обманный выпад, наклонился, как бы готовясь к апперкоту левой, известный прием Перико Фернандеса, а сам нанес короткий и не очень сильный удар правой в солнечное сплетение. Он замычал и сел на пол.

— Ох, черт возьми! — Пощупал грудь и начал с шумом вдыхать и выдыхать воздух. На его красивых губах застыла гримаса боли. — Ты достал меня, старик.

— Прости, Луис, не люблю, когда меня бьют.

Он легко вскочил на ноги и привел в порядок свой костюм.

— Не сердись, пожалуйста.

— Да что ты, Луис.

— Ты не обиделся?

— Нет.

— Правда?

Он широко улыбнулся и похлопал меня по спине.

— Очень рад, что мы повидались. Теперь будем встречаться чаще. Я уже говорил, что должен многое рассказать тебе. Позвоню на днях, идет?

— Договорились, только телефон запиши.

Он вынул ручку с золотым пером и записную книжку из натуральной крокодиловой кожи, и я продиктовал номер своего телефона.

Прежде чем уйти, Луис снова похлопал меня по спине. Я стоял и слушал, как затихают на лестнице его шаги.

Потом закрыл дверь и прошелся по комнате. Пустые чашки, сигаретные окурки. Призрак, вернувшийся из двадцатилетней разлуки. Потом пощупал свой живот. Значит, я стал старым и толстым.

Прежде чем выйти из дома, я тридцать раз отжался и почувствовал, как заныли мышцы брюшного пресса.

Когда мы с Лоисом были друзьями, я отжимался по восемьдесят раз подряд.

Несколько дней спустя я проснулся ночью от каких-то странных зеленых сполохов, отражавшихся в стеклах балконных дверей. Сев в кровати, я сильно потер глаза. Склонность к мистике и галлюцинациям за мной не водится, но зеленые огни то зажигались, то гасли, как будто кто-то посылал мне тайные кодированные сигналы.

Я подошел к балкону и открыл двери. На углу площади Пуэрта-дель-Соль на крыше высокого дома, того, где находится кондитерская «Пастелерия Мальоркина», монтировали новую неоновую рекламу: длинный ряд зеленых огней, а над ними лицо женщины, улыбавшейся мне через определенные промежутки времени. Женщина была красивой — короткие черные волосы, обворожительная белозубая улыбка. В руках она что-то держала, но я не понял, что именно, в том месте еще не подключили огни. Я закрыл балконную дверь. Кодированные сигналы внезапно прекратились.

Луис Роблес так мне ничего и не рассказал. Он не позвонил.

3

Старик Драпер когда-то имел частное сыскное агентство в одном из престижных районов Мадрида и временами давал мне подработать. Но агентство разорилось, и он стал хозяином конторы по взыскиванию невыплаченных долгов и кредитов. В конторе работали сам старик, его сын Херардо, уже более десяти лет пытавшийся получить диплом юриста, и секретарша по имени Пурита, которая в конце концов вышла замуж за сына хозяина. Контора находилась на улице Конде-де-Хиксена в старой квартире, принадлежавшей раньше двоюродной бабушке хозяина.

На вид Драпер был упитанным старикашкой с аккуратно зачесанными назад волосами и претензией на элегантность. Но стоять рядом с ним было совершенно невозможно, потому что у него изо рта вечно несло какой-то тухлятиной. Он уволился в свое время из полиции в должности старшего комиссара одного из полицейских участков Барселоны. Поговаривали о какой-то грязной истории, связанной с четырнадцатилетней девочкой. Историю так и не удалось полностью распутать.

Старик сидел в своем кабинете за письменным столом под красное дерево и поигрывал перочинным ножиком.

— Сейчас с работой туго. Тони, сам знаешь. Люди предпочитают не взыскивать долги, лишь бы не ввязываться в тяжбу. Врожденная леность испанцев, вот как я это расцениваю. В нашей стране теперь никого не сажают в тюрьму. Нам не хватает духа свободного предпринимательства, в современном смысле слова, а без этого страна не может развиваться. Хочешь, я тебе скажу одну вещь? Мы перепутали возврат к свободе с развратом.

— Интересная мысль, Драпер, — сказал я. — Благодарю за лекцию. Какая-нибудь работа для меня найдется?

— Какая-нибудь работа всегда найдется, но в штат я тебя взять не могу, слишком дорого обходятся социальные выплаты.

— Я не прошусь к тебе в штат, Драпер. Мне нужна работа.

— Понимаю… Давай посмотрим, может, что-нибудь и найдем.

Он порылся в бумагах, наваленных на столе, и извлек пачку счетов. Внимательно полистал их и сказал:

— Только ты сможешь провернуть это дело.

— Что за дело?

— Некая Мария Луиса Санчес не выплатила семь взносов за шикарный кухонный гарнитур последней модели, купленный в рассрочку два года назад в магазине фирмы «Эладио». Она оправдывается тем, что муж остался без работы, но ты же понимаешь, компанию это мало волнует. Ну а раз компанию это не волнует, то конторе Драпера тем более наплевать. Сложность заключается в том, что эта дамочка знает назубок все законы, и нам ничего не удается выжать из нее. Херардо уже пытался, — старик вздохнул. — Не могу же я его бросить только на это дело. Знаешь, он… — Драпер замялся, — он скорее законник, ну а ты…

— Сколько задолжала сеньора?

— Двести тысяч.

— Разве бывают кухонные гарнитуры в такую цену?

— Ты как с луны свалился, право же. Тони… за двести кусков сейчас купишь разве что дровяную плиту. Этой дамочке гарнитур обошелся в полмиллиона, сумма немалая, но зато туда входят холодильник, морозилка, электроплита, полный набор мебели, подвесные полки… Если бы ты знал, сколько мой сын заплатил недавно за микроволновую печь… — Он тяжело вздохнул.

— Микроволновая печь — другое дело, без нее не обойтись. Ладно, сколько с этого дела буду иметь я?

— Десять процентов, как всегда. Но ты должен выбить из нее не меньше ста тысяч, иначе мне невыгодно. Запомни: не меньше ста тысяч.

— Согласен.

— Твои расходы я не оплачиваю.

— Я сказал, что согласен. Где она живет?

— Район Сиудад-де-лос-Анхелес, квартал «Г», улица Уррутия, 22, третий этаж, квартира «Ф». Как ты намерен действовать?

— Подумаю по дороге. — Я записал адрес. — Можешь дать мне тысячу песет аванса?

Какое-то время его одолевали сомнения, но потом он все же решился. Открыл ящик стола, вытащил металлическую коробку, извлек из нее зеленую купюру с изображением поэта и политического деятеля Эчегарая и протянул ее мне с таким отвращением, как будто это была живая крыса, вместе с пачкой счетов, аккуратно разложенных по месяцам.

— Я ценю тебя, Тони, и всегда относился к тебе, как к сыну. Если бы Херардо… если бы у Херардо дела шли получше, я бы снова открыл агентство. Сейчас, при демократии, работы хватает. Но сам знаешь…

— Знаю.

— В нашей профессии, да и в любой другой тоже, секрет успеха в том, чтобы экономить на зарплате. Ты знаешь, во что обходится выплата зарплаты? Социальное страхование, оплаченный отпуск, болезни… ты себе представить не можешь, в какую копеечку это влетает.

— Почему же? Вполне представляю, Драпер. — Я встал.

— Закончишь это дело, постараюсь подыскать еще что-нибудь… Какая-нибудь работа всегда найдется, вот увидишь.

Я уже собирался попрощаться, но в этот момент дверь распахнулась, и в кабинет ввалился сын Драпера, Херардо, франтоватый блондин лет тридцати.

— Там за тобой пришли. Тони! — выпалил он. — Сидят и ждут в вестибюле!

— Кто ждет? Говори толком! — прикрикнул на него Драпер.

— Полиция!

— Полиция? — Я посмотрел на Херардо. — Ты уверен, что они ищут именно меня?

— Да, они только что пришли. Я им сказал, что ты никакого отношения к нашей конторе не имеешь. Мы тебя предупреждали, чтобы ты нас в свои дела не впутывал. — Он разбушевался не на шутку, даже погрозил мне толстым пальцем. — Нас с тобой ничего не связывает, запомни!

— Успокойся, Херардо, — прервал его Драпер, не отрывая в то же время от меня внимательного взгляда. — Не нервничай. Будь это что-то серьезное, они бы не стали ждать. Что случилось. Тони?

— Насколько я знаю, ничего. Сейчас выясним.

— Наверняка что-нибудь сотворил, — ехидно заметил Херардо.

— Откуда они узнали, что ты здесь? — спросил Драпер.

Вопрос показался мне очень уместным.

— Из дома я вышел в десять и зашел позавтракать в «Барбиери». — О том, что мне там отпускают в кредит, я говорить не стал. — Это один из двух-трех баров, куда я заглядываю, и почти все мои друзья знают об этом. Возможно, они справились у Баско Рекальде. Я ему сказал, что собираюсь зайти к тебе.

— Баско Рекальде, — заметил Драпер, — я думал, он еще в тюрьме.

— Ему и в баре неплохо, только официантов меняет часто. — Я помахал им рукой и направился к двери. Херардо сжал зубы и плюхнулся в кресло.

— Дай Бог, чтобы обошлось, — пожелал Драпер. — Извини, что не провожаю. Сейчас другие времена, у меня не осталось друзей в полиции.

— Завтра или послезавтра принесу счета.

Я вышел в вестибюль.

Среди полицейских, как и среди садовников, продавцов лотерейных билетов, финансовых инспекторов, встречаются разные типы. Те, что ожидали меня, перелистывая старые журналы, представляли собой современный тип блюстителей порядка, то есть они совсем не были похожи на полицейских.

Один — высокий и бородатый — носил очки. На вид ему не было и тридцати. Одет он был в желтый свитер и джинсы. Второй — без очков и бороды — был пониже и покрепче. Даже манеры у них были не как у полицейских.

Очкастый поднялся мне навстречу, второй продолжал сидеть. Он внимательно наблюдал за мной, не выпуская из рук журнала.

— Сеньор Карпинтеро? — поинтересовался очкастый.

— Он самый.

— Полиция, — сказал тот, что сидел. Потом бросил на стол журнал и встал. Этот действительно был крепким парнем: широкие плечи, узкая талия. — Пройдемте с нами, пожалуйста.

— Куда?

— Потом узнаете. Мы вас ищем все утро и очень спешим.

— Прекрасно. Ничего не имею против сотрудничества с полицией. Вас не затруднит предъявить удостоверения?

Они показали свои жетоны, которые не вызвали у меня подозрений.

— Пошли, — приказал бородатый и открыл дверь. Второй пропустил меня вперед. Парни были хорошо обучены.

Зеленый «Сеат-127» был припаркован вторым рядом напротив фирмы «Гадес». Они уселись впереди, оставив мне все заднее сиденье. Бородатый включил мотор, крепыш занялся рацией.

— Омега-два, омега-два, — произнес он. — Сообщите комиссару, что мы нашли сеньора Карпинтеро и возвращаемся. Конец связи.

Мы проехали мимо Главного управления безопасности на Пуэрта-дель-Соль, и я понял, что представления не имею, куда они меня везут.

— Если это не государственная тайна, хотелось бы знать, куда мы направляемся, — спросил я.

— Вас ждет комиссар Фрутос, — ответил бородатый.

— Фрутос? Кажется, мы с ним знакомы.

— Кажется, да.

— Я думал, он уже на пенсии.

— Ничуть не бывало, — ответил бородач с известной долей иронии. — Такие, как он, не уходят на пенсию. Выхлопотал себе продление срока службы и стал старшим комиссаром.

— Вот как!

— И это называется перемены! Новая политика министерства. Чем старее, тем лучше!

— Старина Фрутос! Стало быть, он сейчас начальник уголовной полиции?

— Совершенно верно.

— Значит, дело серьезное. Старший комиссар обычно сиднем сидит у себя в кабинете, даром вставать с кресла не любит.

Тот, что вел машину, резко обернулся и в упор посмотрел на меня.

Шутки кончились. Полиция не любит, чтобы чужие совали нос в ее дела. Сработала «честь мундира».

— Он из наших, Висенте… комиссар меня предупредил, — пришел мне на помощь второй. — Его уволили пять лет назад.

— Шесть, — уточнил я. — И не уволили. Я вышел в запас по собственному желанию на неопределенное время.

Бородач снова повернулся ко мне и сказал серьезно:

— Правильно сделали. Если бы можно было найти другую работу, я бы большего добился в жизни.

— Что нужно от меня Фрутосу?

— Он сам скажет. Наше дело доставить вас.

4

Дом был трехэтажным. Вдоль литой решетки, обвитой плющом, росли ели. У ворот стояли две полицейские машины белого цвета, «скорая помощь», темный фургон и четыре частных автомобиля, в двух из них сиденья были обтянуты настоящей кожей.

Бородатый притормозил рядом с частными машинами и указал мне на калитку с блестящей медной пластинкой, на которой были выгравированы всего два слова: «Вилла Кристина». Мы вошли в сад.

Несколько полицейских курили, болтали, ходили по тщательно ухоженным, замысловато подстриженным газонам. В центре сада виднелся пруд, возможно даже с рыбками. Повсюду росли цветы, в уютных уголках стояли каменные скамейки. Полицейские внимательно смотрели, как мы шли по дорожке к белой мраморной лестнице, ведущей в дом. Поднявшись по ней, мы попали в просторный остекленный холл, обставленный легкой металлической мебелью, выкрашенной в белый цвет.

Бородатый кивнул в направлении огромной комнаты рядом с холлом. Я вошел, они остались. В комнате было полно людей, все говорили шепотом. Хорошо одетые, тщательно выбритые люди. Обстановка была выдержана в строгом стиле. На стенах висели картины, кругом стояли и даже свисали с потолка какие-то странные скульптуры. В глубине виднелась дверь, слева и справа еще две. Все двери были закрыты. Лестница с перилами из красивого старого дерева вела наверх. Я поднял голову и увидел человека, внимательно смотревшего на меня. В его скрипучем голосе сквозило нетерпение.

— Наконец-то ты явился. Поднимайся.

Это был Фрутос, комиссар Фрутос, в окружении своих сотрудников.

Я стал подниматься, держась за перила и ощущая себя намного ниже ростом.

Фрутос стоял на лестничной площадке, покрытой ковром и тоже увешанной картинами. Вдоль стен стояли витрины с экзотическими безделушками. Мы прошли в коридор со множеством дверей из толстого дерева. Два офицера национальной полиции сделали вид, что не замечают меня. Два других типа в форме, охранявшие, очевидно, вход в одну из комнат, напротив, внимательно посмотрели на меня.

— Ты почему так долго не появлялся? — спросил Фрутос.

— Я работаю, а не служу в полиции.

Он скривился. Шутки были не по его части. Фрутос совсем не изменился: короткий вздернутый нос, зеленовато-желтое лицо, помятая форма, как будто он спал не раздеваясь. Изменилось только качество формы: добротная ткань, все пуговицы на месте.

— Весьма остроумно, Карпинтеро, весьма.

— Зови меня Тони Романо, Фрутос.

— Не будем терять времени. — Он взял меня за локоть и повел к двери, охраняемой двумя полицейскими, почтительно открывшими ее перед ним.

Мы вошли в очень просторный кабинет. Простенки между высокими окнами были полностью заставлены шкафами с книгами в солидных переплетах. По углам стояли мягкие кресла, на стенах висели образцы старинного оружия. Ноги утопали в толстом ковре. Фрутос остановился в центре кабинета. Кругом царила мертвая тишина. Тишина смерти.

В глубине комнаты на большом столе красного дерева рядом со старинным письменным прибором лежала куча бумаг. Высокая спинка кресла поддерживала обмякшее тело мужчины. Голова его была слегка наклонена. На нем был полурасстегнутый синий шелковый халат, из-под которого виднелась бежевая пижама. Казалось, он улыбается, но это была не улыбка.

Пуля размозжила челюсти и превратила в месиво всю заднюю часть головы. Пол и спинка кресла были буквально усеяны мелкими осколками костей вперемешку с волосами и кусочками мозга.

В комнате стоял тошнотворно-сладковатый запах крови. На полу рядом с креслом, очень близко от руки, затянутой в тонкую черную перчатку, лежал серебристый «смит-вессон». Я медленно обогнул стол и подошел поближе. Это был Луис Роблес.

— Ну как? — спросил Фрутос.

— Что как? — переспросил я.

Фрутос собирался что-то сказать, но в этот момент распахнулась дверь, и в комнату вошли двое мужчин, направившихся прямо к столу.

Одного я сразу узнал, хотя мы давно не встречались: худой, с лицом, слепленным из одних острых углов и с быстрым взглядом, свойственным сообразительным людям. Это был Курро Овандо, заведующий баллистической лабораторией. Его помощника, серьезного парня родом из Малаги, звали Кармело. Он отпустил усы, и в первый момент я его не узнал. Оба поздоровались со мной наклоном головы. Я сделал то же самое.

— Окончательные выводы делать рано, комиссар, — заявил Овандо. — Могу только сказать почти с полной уверенностью, что выстрел был произведен с очень близкого расстояния. Использован специальный бронебойный патрон. — Он помолчал. — Именно этим объясняется характер повреждений черепа.

— Спасибо, Овандо, — сказал Фрутос.

— Полный доклад я вам представлю в самое ближайшее время. — Они снова молча поклонились и направились к двери. Фрутос повернулся ко мне.

— Вот какие дела. — Он посмотрел мне в глаза. — Самоубийство.

— Луис, — прошептал я.

— Ты должен рассказать мне кое-что. — Фрутос буквально впился в меня взглядом. — Слышишь, Карпинтеро, ты должен мне кое-что рассказать.

Я снова посмотрел на Луиса. Мне приходилось видеть немало трупов, я бы сказал, даже слишком много, все они отличаются необыкновенным спокойствием и невозмутимостью. Живому человеку не под силу изобразить такое спокойствие.

В этот момент я заметил, что на другой руке у него не было перчатки.

— Когда наконец кончится этот театр, комиссар? — неожиданно прорычал кто-то у нас за спиной. Мы обернулись. Коренастый мужчина с отечным лицом в красных прожилках рассерженно размахивал руками. Голос у него был натужным и грубым. — Сколько мы еще должны ждать, чтобы унесли труп? Ответьте мне, комиссар, и я буду знать, идти ли домой обедать или возвращаться в суд.

Фрутос крепко сдавил мой локоть — привычка, приобретенная в результате многолетней практики задержания преступников, — и вывел из комнаты. Он ничего не ответил сердитому мужчине, и тот посторонился, пропуская нас.

— Спасибо, комиссар, — прорычал он.

— Не за что, судья.

— Немедленно унести труп! — приказал судья мужчинам в белых халатах, стоявшим поблизости с носилками.

Мы с Фрутосом спустились по лестнице. Он все еще держал меня за локоть. В холле было полно полицейских и людей в штатском. Увидев Фрутоса, все они вытянулись по стойке «смирно». Через холл прошли санитары с носилками, на которых лежал покрытый простыней труп Луиса. Вскоре послышалась сирена «скорой помощи». Я не понимал, почему так торопятся увезти Луиса в морг.

Фрутос прервал мои размышления.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Дня два-три назад, он заходил ко мне. Немного… нервный, но, как всегда, очень симпатичный. Обещал позвонить, да так и не позвонил.

— Нервный?

— Все чиновники мне кажутся нервными, Фрутос, а Луис был чиновником. Единственное, что могу сказать тебе с уверенностью: никак не ожидал, что он покончит с собой. Впрочем, разве можно быть в чем-нибудь полностью уверенным?

— Вот уж никогда бы не поверил, что ты друг дона Луиса Роблеса. Чего только не бывает в жизни, Карпинтеро.

— Мы с ним отбывали вместе воинскую повинность, служили в одной роте. Потом какое-то время встречались. Вот и все. Я не видел его больше двадцати лет.

— Не совсем так. В сентябре тысяча девятьсот шестьдесят восьмого вы встретились во время студенческой демонстрации на улице Принцессы. Зашли в бар и выпили что-то, возможно, пиво. — Фрутос изобразил некое подобие улыбки. Зубы у него были все такие же большие и зеленые, как прежде. Я не смог скрыть удивления. — Через полчаса вы разошлись.

— Верно… я забыл. Он убегал от полиции и чуть не налетел на меня. Не помню, куда я шел.

— На тренировку.

Я внимательно посмотрел на него.

— Ну и дошлые же вы ребята! А сейчас, Фрутос, я хочу домой.

Он пропустил мои слова мимо ушей, вынул из кармана пачку табака «Идеал», папиросную бумагу и стал скручивать сигарету.

— В тот день мы следили за Луисом Роблесом. У нас есть фотографии, много фотографий. На некоторых запечатлен и ты. Пришлось тебя опознавать. Наш человек проводил тебя до спортзала, узнал твое имя, потом мы… некоторое время… следили за тобой, пока не выяснили, что ты не связан с подрывными элементами… Кстати, когда ты поступил на службу в полицию?

— В шестьдесят пятом.

— Если бы не полковник Кортес, тебя бы не приняли. На тебя завели карточку.

— Скучаешь по тем временам, Фрутос?

— Ошибаешься, но это неважно. Сейчас меня интересует дон Луис Роблес. Мы знаем, что в свое время он был студенческим вожаком. В феврале тысяча девятьсот шестьдесят седьмого он вступил в компартию, а в семьдесят втором, после ареста активистов в Алькобендас[1], вышел из нее. — Он вздохнул, закурил сигарету и выпустил дым.

А я в это время вспоминал полковника Кортеса из Национальной федерации бокса и моего отца, который чистил лаковые туфли полковника, пока тот пил кофе в «Немецкой пивной».

Фрутос еще что-то говорил, но я его не слушал. Полицейские, агенты в штатском, судебные чиновники начали расходиться. Слышно было, как они заводят машины и отъезжают. Невольно я снова обвел, взглядом картины, скульптуры, высокие потолки.

— До Центрального Комитета партии он, конечно, не дотянул, но все же был членом Национального студенческого руководства. Дело, заведенное полицией на твоего друга, потолще тома энциклопедии. Он был видным активистом студенческого движения.

— Вы все еще храните дела на «неблагонадежных», Фрутос?

— Кончай шутить. У моих коллег из политической полиции хорошая память, а сеньор Роблес был очень заметной фигурой.

— Сам он из бедной семьи, Фрутос. Отец его, по-моему, почтальон. В армии Луис был самым бедным из нас, у него даже на пиво не хватало, как сейчас помню.

— С 1963 по 1967-й он преподает в университете, читает лекции по организации предприятия на экономическом факультете. С тех пор дела его пошли в гору. В шестьдесят четвертом он женится на Кристине Фуэнтес. Медовый месяц они проводят в США, а потом остаются там учиться в аспирантуре. В Штатах он защищает диссертацию и становится руководителем «мозгового центра» АП ЕСА.

— АПЕСА?

— Ты что, не знаешь, что это такое?

— Не знаю, меня такие вещи не интересуют. Скажи лучше кому-нибудь из твоих людей, чтобы меня отвезли домой. Мне нужно работать.

— У полиции нет такси… АПЕСА — акционерная компания, производящая продукты питания… Целая сеть супермаркетов в Мадриде, Барселоне и других городах. Перспективный план развития предусматривает организацию супермаркетов еще в шести крупных городах. Кроме того, у компании несколько консервных заводов и много другой собственности.

Я кивал головой, не вслушиваясь в его слова. В памяти всплывал Луис Роблес, которого я знал когда-то, во времена службы в армии. Парень из нашей компании, любивший говорить о новой жизни, без богатых и бедных. Я поднял голову и опять окинул взглядом роскошный холл, погруженный сейчас в тишину. Стильная, не бросающаяся в глаза роскошь, все сделано не напоказ. Уютная обстановка, располагающая к счастью. По крайней мере, у Луиса был хороший вкус.

— И он покончил с собой, — сказал я вслух.

— Вот именно, — ответил Фрутос. — Пустил себе пулю в лоб часов в шесть утра. Обнаружил его слуга, когда принес в девять часов завтрак.

— Но почему, Фрутос?

— Может быть, ты можешь ответить на этот вопрос? — Он посмотрел на меня, прищурившись.

— Ладно, ты знаешь, я не люблю загадок. Спасибо за то, что предоставил мне возможность увидеть труп друга. Уникальную возможность увидеть все в мельчайших подробностях. Ну а сейчас я поехал обедать.

Он снова взял меня за локоть.

— Потерпи еще чуть-чуть. Тони. Мы не закончили. Я тебя подброшу потом куда хочешь, но прежде нам следует повидаться с семьей.

5

Он вежливо постучал в дверь, и мы вошли в комнату, кабинет или библиотеку, с двумя высокими, от пола до потолка, окнами, затянутыми белыми шторами, которые смягчали яркий свет, лившийся из сада.

В комнате сидели трое. Две женщины, одна из них в возрасте, и судья с рычащим голосом, что-то внушавший собеседницам. При нашем появлении он удивленно поднял брови.

— Что случилось, комиссар?

— Ничего. Я хотел бы выразить сеньорам соболезнование, — ответил Фрутос.

Женщина помоложе обернулась, и мягкий свет упал на ее лицо. Она была не так уж молода, лет тридцати пяти, возраст, в котором большинство женщин начинают ощущать себя в роли собственных матерей. У нее были высокие, красиво очерченные скулы и нежный, правильной формы рот. На лице мелькнула слабая улыбка, длинные пальцы, лежавшие на спинке кресла, слегка дрогнули, как бы приглашая нас войти.

На ней был английский костюм зеленоватых тонов без всяких украшений. Обе женщины походили друг на друга как две капли воды. Старшей могло быть лет шестьдесят, но на мраморно-белом лице не было ни одной морщины. Она разглядывала меня внимательным и твердым, как птичий клюв, взглядом. Потом сказала хрипловатым голосом:

— Спасибо, комиссар, вы очень любезны. Столько хлопот…

— Ну что вы, это минимум того, что я мог сделать, сеньоры.

— У семьи Фуэнтес сегодня ужасный день, комиссар, — заявил раздраженно судья. — Почему вы не отправите своих людей? Они заполонили весь дом!

— В доме не осталось ни одного полицейского, судья. — Фрутос обнажил зубы в некоем подобии улыбки, предназначавшейся судье, потом слегка наклонился и поцеловал дамам руку. — Ваш покорный слуга… Если что-нибудь понадобится, обязательно звоните.

— Спасибо, комиссар, — ответила та, что постарше.

— Кстати, — сказал Фрутос и снова взял меня за локоть. — Сеньор Карпинтеро был большим другом дона Луиса.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Я поклонился дамам.

— Для Луиса Роблеса я был Тони Романо. Мы дружили лет двадцать назад. Вместе служили в армии.

Я почувствовал скорее, чем увидел, как еле заметно дрогнули губы молодой женщины. Может быть, это мне только показалось, но ее рука сильнее сжала спинку кресла.

— Итак, сеньоры… — прохрипел судья.

Фрутос снова поклонился, и мы удалились.

Две служанки в одинаковых платьях молча подметали холл.

Дойдя до лестницы, ведущей в сад, Фрутос резко остановился.

— Ну как? — спросил он меня.

— Не темни, Фрутос. Ты ведь зачем-то вызвал меня. Давай выкладывай.

— Не темнить, говоришь? Не люблю твоей манеры разговаривать. Я тебе уже, кажется, говорил.

— Да, говорил. Давай покончим с этим делом. Время обедать.

Я спустился по лестнице в пустынный сад и направился к калитке, возле которой стояла служебная машина Фрутоса. Он догнал меня и взял под руку. Мы остановились.

— Тебя не удивляет поведение жены и тещи человека, несколько часов назад пустившего себе пулю в лоб? А? Тебе это кажется нормальным?

Фрутос был не дурак. Он курил самокрутки из дешевого табака, мылся раз в месяц и не знал, что такое зубная щетка. Но дураком он не был.

— Нет, не кажется.

— Постарайся вспомнить, Карпинтеро. Тогда у тебя дома, может, он был озабочен… встревожен чем-то… напуган?

— Я тебе уже сказал. Он был такой, как всегда. Постаревший, конечно, но зато шикарно одетый, очень богатый и поэтому более нервный. Но напуганным он не выглядел. Естественно, я тоже могу ошибаться.

— Ну так знай, он был напуган, очень напуган… В ящике его стола я нашел клочок бумаги, на котором он кое-что написал.

Фрутос вынул из внутреннего кармана и протянул мне листок календаря, на котором было написано карандашом: «Тони мне поможет. Надо ему все рассказать».

Внизу был записан номер моего телефона.

Я вернул Фрутосу листок.

— Чего он боялся? — снова спросил он.

Но у меня не было ответа на этот вопрос. По крайней мере тогда.

6

Фрутос подвез меня до улицы Сан-Бернардо и высадил у Министерства юстиции. Чтобы подкрепиться пиццей в ресторанчике «Кошка Флора», нужно было только перейти через дорогу и пройти немножко вперед. Зал оказался полупустым. У меня было достаточно времени, чтобы спокойно подумать о последних двадцати годах моей жизни. Вообще-то я не люблю думать о прошлом, потому что копание в памяти ничего не проясняет. Бесполезное и даже вредное занятие. Но труп Луиса с разбрызганными по ковру мозгами не шел у меня из головы, эта картина действовала на нервы, как звук капающей из испорченного крана воды. Время было позднее, официанты приводили в порядок зал, ставили стулья на столы, подметали пол, всячески давая мне понять, что я им мешаю. Так что пришлось быстро выпить кофе, расплатиться и уйти.

Я шел вниз по улице сам не зная куда. Пересек Сан-Бернардо и вышел на Пальма. Лола жила в доме номер шестьдесят. Вот уже полгода, как я держал у нее в квартире халат, домашние туфли и бритвенные принадлежности. Среди «артистической» братии, промышлявшей в районе улицы Бальеста, Лола была известна под именем Перлита Кариока или Жемчужина Бразилии. На первых порах она сердилась, когда я называл ее Лолой: «Зови меня Перлитой, в крайнем случае Перлой, милый. Мне не нравится имя Лола». Но потом привыкла.

Она так долго выдавала себя за уроженку Бразилии, что в конце концов сама в это поверила и даже придумала легенду о своей семье и проведенных в Рио-де-Жанейро годах. При любом удобном случае она начинала рассказывать эту историю. В то время, о котором идет речь, Лола исполняла получасовой номер в клубе «Нью-Рапсодия» на улице Дезенганьо. Номер заключался в том, что она открывала рот под фонограмму и танцевала самбу, если то, что она делала, можно было назвать танцем.

У пьяных текли слюни, а трезвые чувствовали, как у них что-то обрывается внутри, когда Лола медленно раздевалась под звуки барабанной дроби. Музыка смолкала, и Лола оказывалась совершенно голой, если не считать крошечных трусиков, которые вполне можно было упаковать в почтовую марку. В такие моменты атмосфера в зале сгущалась до такой степени, что ее можно было резать садовыми ножницами. Потом она одевалась, спускалась в зал, и начинались беседы с клиентами и раскупоривание бутылок. Любопытные клиенты пытались выяснить, каким образом ей удавалось уместить столь роскошные формы, способные служить прекрасной иллюстрацией анатомии женского тела, в столь мизерное количество ткани. И пока они выясняли этот вопрос, вино текло рекой.

Я открыл дверь своим ключом и увидел мужчину, сидевшего на диване с бокалом в руке и напевавшего вполголоса модную мелодию: «Милая моя, я уже не дитя». Он резко оборвал свое мурлыканье и встал, изобразив робкую улыбку. Это был крупный, очень смуглый тип с длинными баками и толстыми губами, одетый в двубортный синий костюм в белую полоску. Он слабо пожал мне руку. Я успел заметить по меньшей мере три кольца, блеснувшие на его толстых пальцах.

— Меня зовут Хесус Маис, — заявил он улыбаясь.

— Тони Романо, — ответил я в том же тоне. — Сидите, пожалуйста, и не обращайте на меня ровно никакого внимания.

Я прошел в спальню. Лола стояла перед зеркалом в трусиках, старательно орошая себя огромным количеством дорогих духов. Подобно завсегдатаям клуба «Нью-Рапсодия», аплодировавшим ей каждый вечер, кроме понедельника, я в который раз спросил себя, как ей удается сохранить столь безупречную форму груди явно неординарного размера. Бюстгальтеров Лола никогда не носила.

— Привет, милый, — сказала она, не прерывая своего занятия.

Я облокотился о косяк двери. Лола собиралась надеть черное платье, предназначенное для самых торжественных случаев.

— Как жизнь? Что новенького?

— Ничего особенного. Помоги застегнуть молнию.

Я помог. Платье было узким и сильно декольтированным с разрезом справа. При ходьбе открывалась вся нога. Было заметно, что под платьем ничего нет. Это сразу бросалось в глаза. Я подумал, что, не подвернись я, молнию застегивал бы тип, сидящий в гостиной.

— Собралась погулять?

— Да. Он меня пригласил на пирожные с кремом. Ты же знаешь, как я люблю пирожные с кремом. — Она поцеловала меня в губы и присела на кровать надеть туфли, напевая ту же мелодию: «Милая моя, я уже не дитя!".

— И ради пирожных с кремом ты надела это платье?

— При чем тут платье?

— Ни при чем. Платье очень красивое.

Она продолжала напевать.

— У него четыре концертных зала в Гуадалахаре.

— У кого?

— Как это у кого? У дона Хесуса, глупый.

— Вот как!

— Он собирается ставить ревю. Подготовка уже началась. Есть либретто и все прочее. Называется „Я и пять женщин“.

— Твой агент в курсе?

— Висенте стал невыносимым. Полный идиот. Ничего не знает и не умеет. Единственное, чему он научился, так это жить за мой счет. Я ошиблась, сделав его своим агентом. Сидит на моей шее!.. Мне необходимо сменить обстановку, Тони, завести новые знакомства, а Висенте в этом мне не помощник. Подумай только, что он предлагает мне на январь! Ты даже представить себе не можешь!

— Что же?

— „Ты и я“. Понимаешь, о чем идет речь?

— Вполне.

— Ну вот. Я его послала куда подальше. До черта надоели все эти кабаре. Хочется выступить в ревю, попробовать себя в других жанрах.

Она вздохнула и встала.

— Ладно, милый. Как я тебе?

— Неотразима.

Лола потрепала меня по щеке.

— Ты прелесть. Тони. Пошли, я тебе его представлю.

— Мы уже познакомились с доном Хесусом.

— Не иронизируй, он порядочный человек, импресарио, а ты уже бог весть что вообразил.

— Ничего я не вообразил.

— Знаю я тебя… Он два вечера подряд ходил к нам в клуб только затем, чтоб увидеть меня. Ведет себя как джентльмен: тратит на меня уйму денег и при этом пальцем не трогает. Представляешь, Мари и Плюсес пристали к нему, пытались увести, а он на них ноль внимания. Все время хочет быть со мной. Вот как.

— Он, конечно, уже говорил, что у тебя артистический темперамент? Угадал?

— Ну и что? А ты разве не считаешь, что у меня артистический темперамент? — Она пристально посмотрела на меня, и я подтвердил эту мысль кивком головы. — Ну все. Пошли. — Прежде чем выйти из спальни, Лола успела шепнуть мне: — Выпивка обошлась ему больше тридцати тысяч. Антонио говорит, что он богат, как Онассис.

Мы вышли в гостиную. Импресарио встал, широко улыбаясь.

— Дон Хесус, я хочу представить вам моего большого друга, который…

— Мы уже познакомились, — он поставил стакан на столик. — Ну что, пойдем?

— Я готова, дон Хесус.

— Пожалуйста, Перлита, обращайся ко мне на „ты“, просто Хесус и все. Я ведь тебя просил.

Лолин смех был не более естествен, чем декорации из папье-маше или улыбка уличенного в мошенничестве финансиста Руиса Матеоса, позирующего в момент выхода из тюрьмы для обложки популярного журнала.

— Не хочешь ли пойти с нами, Тони?

— Я пойду домой.

Закрыв за ними дверь, я подождал, пока не затихли шаги на лестнице, вышел из дома, пересек улицу и зашел в бар „Погребок Риваса“.

Хозяина не было. Клиентов обслуживал его помощник Пепе.

— Вермут, — попросил я.

Пепе не большой любитель поговорить. Он принес мой вермут и продолжал обслуживать других посетителей. Я отпил глоток. В этот момент кто-то положил мне руку на плечо.

Это был Хавиер Валенсуэла по прозвищу Мавр и по профессии всезнайка. Он всегда был в курсе всех дел и не умел делать из своих сведений тайну.

— Тони, дружище, где ты пропадаешь! — Его умные, живые глазки блестели. Одет он был в узкий черный пиджак и брюки, перешитые по моде. Никто не знал, чем он занимается на самом деле. — Я тут видел Лолу с… решил, что это ты, и даже подошел, но…

— Выпьешь вермута?

Вермут был его слабостью.

— Один вермут, Пепе, — закричал он, глаза его еще больше заблестели. — И поменьше тоника!

Пепе принес вермут. Мавр выпил его залпом и прищелкнул языком.

— Его зовут Хесус Маис, ловкий тип, говорят, у него много денег, очень много. Ходят слухи, что он хочет открыть современную дискотеку, знаешь, с мерцающими цветными огнями и прочее… — он помолчал. — Еще говорят, что он компаньон известного импресарио Ромеро Помбо, они якобы задумали ставить шоу по всей Испании… ты ведь знаешь, сейчас это опять в моде…

— Пепе, еще один вермут для сеньора!

— Спасибо, Тони! — На этот раз он не стал его пить залпом, а решил продлить удовольствие. Каждый глоток подолгу держал во рту, производя звуки как при полоскании. — Этот тип только на вид сильный… Не бери в голову, Тони… Все это только фасад, одна вывеска… Ты же знаешь женщин…

Я положил деньги на стойку, потом дал ему еще пятьдесят песет.

— Выпей еще один за мое здоровье.

— Ты большой человек. Тони! — Он проводил меня до дверей. Я уже шел по улице Пальма, а он все стоял и кричал мне вслед: — Этот тип обычно бывает в баре „Иберия“ на улице Пелигрос… по вечерам, часов в восемь… хозяин — его земляк!

Он помахал мне рукой, и я тоже.

7

Открыв двери обоих балконов, выходящих на улицу Эспартерос, я занялся уборкой. На это занятие ушло полчаса, но не потому, что квартира большая — кухня, ванная, коридор со встроенным шкафом и довольно просторная комната, совмещающая функции спальни, столовой и гостиной, — а потому, что пыли накопилось не меньше, чем в заброшенном замке.

Потом я закрыл балконные двери, зажег светильник над диваном и включил приемник. У меня оставалось еще две бутылки джина: одна початая, другая полная. Я поставил на журнальный столик обе, принес чистый стакан, лед и пачку сигарет.

Декорация была готова.

Тогда я открыл нижний ящик комода и вытащил коробку из-под обуви. Рядом лежал мой „габилондо“ калибра 9 мм, хорошо смазанный и завернутый в мягкую тряпочку. Прикосновение к нему холодило пальцы.

Потом отпил глоток и открыл коробку. Она была набита фотографиями, в основном черно-белыми, пожелтевшими от времени. Под ними лежали мой военный билет, паспорт, разрешение на ношение оружия, членский билет Испанской федерации бокса и несколько газетных вырезок.

Итог моей жизни.

Одна из вырезок представляла собой интервью, взятое у меня, когда я еще был восходящей звездой испанского бокса. Это было после того, как я выиграл армейский чемпионат в легком весе. Во второй, более поздней заметке анализировались мои шансы на победу над Басилио Аренасом на чемпионате страны. Басилио выиграл по очкам, и после той встречи я не собирал газетных вырезок.

Что касается фотографий, то их было очень много. Они относились к самым разным периодам моей жизни: в спортзале, на каком-то празднике с моей первой девушкой, на воскресной прогулке в окрестностях Мадрида, единственной, которую мы совершили вместе с родителями… а вот я с друзьями в форме пехотинца во время прохождения службы в Учебном центре № 2 по подготовке призывников, расположенном в Алкала-де-Энарес. Первым, кого я узнал на фото, был Луис Роблес.

По воскресеньям к нам в лагерь приходили фотографы и предлагали сняться на память для матерей и невест. В одно из таких воскресений и был, вероятно, сделан этот снимок. На фотографии нас шестеро. Первый слева — высокий сутулый парень, его я не помнил… следующий, кажется, Лоло, он жил в районе Чамбери, у его отца была мастерская по ремонту велосипедов; рядом с ним стоял Ингаусти, точно, он еще прекрасно подражал мяуканью котов, между ним и Луисито стоял я, крайний справа — Паулино по прозвищу Лысый, голова у него блестит, как лампочка, без единого волоска, он перенес какую-то болезнь.

Луис, Луисито Роблес. Вот он стоит: кулак поднят вверх, улыбка во все лицо. Очень характерная для него поза. „Армия — паразит на теле общества, ударная сила капитализма“, — любил повторять он. Он вообще много говорил. Ему нравилось говорить. И иногда он говорил умные вещи.

Я подвинул обувную коробку и опрокинул стакан, не отрывая глаз от фотографии. Так я ему и не сказал, какой он хороший парень. Типично мужская черта. Мы боимся, стесняемся, что ли, говорить такие вещи. Закончилась служба в армии, и каждый пошел своей дорогой. Я пытался пробиться в боксе, он решил продолжать учебу. Думаю, именно эта стеснительность и была причиной того, что мы не звонили друг другу и не встречались.

Так мне кажется.

Я снова наполнил стакан, бросил в него оставшийся лед и опять выпил залпом.

Так я и не сказал Луису, как мне нравилось бывать с ним. Мне нравились его ум, ирония, культура. Его способность мгновенно схватывать сущность вещей. Я учил его боксу в пустом лагерном ангаре, показывал, как надо двигаться, наносить удар. А он заставлял меня продолжать учебу в школе. Однажды он принес учебники и сам составил программу моих занятий. Он мне помогал, но так, как это делают люди его типа, не придавая этому никакого значения, я даже не замечал, что он мне помогает. Мне так и не удалось поблагодарить его за помощь.

По радио звучал бодрый голос диктора.

— …ствуйте, дорогие радиослушатели… программу ведет Эмилио Лаэра. Предлагаем вашему вниманию „Вечер болеро“.

Я сразу же узнал „Когда я снова буду с тобой“ в исполнении Эди Гормета и трио Лос-Панчос.

Первую женщину, мечтавшую выйти за меня замуж, звали Монолита Саседон, она пахла свежими яблоками и работала прислугой в городе Луго у финансового инспектора, тщетно пытавшегося выдержать конкурс на замещение должности нотариуса. Монолита приезжала навестить меня летом в воскресные дни, когда на стадионе устраивали спортивные соревнования, и привозила в судках вкусные жареные перцы и тортилью[2]. Садилась где-нибудь недалеко от ринга, и я, даже не глядя в ее сторону, знал, что она молча льет слезы, пока мы дубасим друг друга. Сейчас, наверное, стала прилежной читательницей двух-трех иллюстрированных женских журналов.

Тихонько напевая мелодию болеро, я снова налил себе джина. На этот раз я пил медленно, маленькими глотками, глядя, как через балконные двери в комнату входит ночь.

Внезапно я рассмеялся, сам не знаю почему.

В этот момент раздался телефонный звонок, взорвавший темноту. Я не сразу сообразил, что это телефон. Потом зажег свет. Звонила женщина. В такой вечер можно было ожидать что угодно.

— Сеньор Карпинтеро? — приятный, слегка хриплый голос, привыкший командовать.

— Да, кто говорит?

— Кристина Фуэнтес.

— Кто?

— Жена Луиса Роблеса, сеньор Карпинтеро. Вы были у нас сегодня утром… Мне необходимо поговорить с вами.

— Я тут сегодня кое-что праздную.

Молчание.

— Это очень срочно… Вы не могли бы уйти с этого праздника?

— Нет.

— Тогда я приеду к вам. Где вы живете?

Она записала мой адрес и сказала, что будет через полчаса.

8

Я не помог ей снять белое шерстяное пальто. Но ведь и она не извинилась за поздний визит.

Небрежно бросив пальто на кресло, она кинула оценивающий взгляд вокруг, как это обычно делают женщины, попав в квартиру одинокого мужчины.

На ней были дорогие вельветовые брюки цвета топленого молока и такого же тона блузка с высокими плечами. Ни макияжа, ни драгоценностей, впрочем, эта высокая худощавая женщина не нуждалась в таких вещах. Бывает особый тип худощавости, не являющейся следствием плохого питания, а достигаемой диетой, гимнастикой и прочими ухищрениями: узкие бедра, маленькая высокая грудь, изящно облегаемая шелковой блузкой.

Внимание ее привлекли висевшие в рамках фотографии.

— Это вы?

— Это встреча Рокки Марчиано и Джо Луиса.

— Мне очень нравятся боксеры. У меня никогда не было знакомого боксера.

— Немного джина? — предложил я, указывая на бутылку.

— Не уверена, что смогу пить его неразбавленным. У вас не найдется тоника?

— Вы меня не предупредили.

— А кока-колы?

— В моем доме такие жидкости не водятся. Не хотите джин, могу предложить воду. В Мадриде прекрасная, свежая вода. Весьма способствует пищеварению. Выбирайте.

— Выпьем джина.

Она села рядом со мной на софу, а я пошел на кухню, ополоснул еще один стакан, взял лед и поставил все на столик перед ней. По радио все еще звучали мелодии болеро: „… с тобой и без тебя…“ пел Лоренсо Гонсалес. Я закурил и налил ей полстакана. Она вынула хорошие американские сигареты, которыми торгуют промышляющие контрабандой спекулянты. Элегантно выпустила дым и спросила, подняв стакан:

— За что пьем?

— Я сегодня пью за Луиса Роблеса.

— За Луиса, — и отпила глоток. Лицо ее не дрогнуло. Рука, державшая стакан, была красивой, тонкой, с длинными пальцами. — За бедного Луиса.

Потом она посмотрела стакан на свет.

— Что это у вас за марка?

— Мой джин не марочный. Я беру его в погребке у Хусто, на углу Корредера-Баха. Если нравится, могу замолвить за вас словечко. Хусто вам продаст бутылочку. У него бывает и виски, но я предпочитаю джин. Вы даже представить себе не можете, какие ликеры готовит наш Хусто. Литр джина мне обходится в сорок песет. Вам он дешевле, чем за сто, не уступит.

Она рассмеялась, закинув голову. Волосы у нее были светло-каштановые, подстриженные „под мальчика“. Утром они показались мне темнее. У них был какой-то странный оттенок. Она сидела, вытянув скрещенные ноги, как обычно сидят мужчины, глядя на меня с улыбкой. Что-то ее явно развлекало.

— Большое спасибо, что вы готовы замолвить за меня словечко вашему другу Хусто, — она смотрела мне прямо в глаза. — Мне очень хотелось познакомиться с вами, Карпинтеро.

— Хорошо вымытый и выбритый, я произвожу лучшее впечатление. Не называйте меня по фамилии. Просто Тони. Этого вполне достаточно.

— Тони Романо, да?

— Вот именно.

— Ты под этим именем выступал на ринге?

— Разные были имена: Кид Романо, Тони Романо… и другие.

— Говори мне тоже „ты“.

— Хорошо, Кристина.

Она откинулась на спинку софы и о чем-то задумалась. Робкой она явно не выглядела. Наверно, слуги, окружавшие ее с детства, и все эти супермаркеты и заводы, владелицей которых она стала в более зрелом возрасте, прекрасно лечат от робости. Я наблюдал, как она, не поморщившись, отпила большой глоток джина, изготовленного Хусто. Вот бы ему на нее посмотреть! Надо будет рассказать старине Хусто.

— Восхитительно, — промолвила наконец она. — Просто восхитительно.

— Что именно?

— Да все это, — она обвела рукой комнату. — Я сижу здесь с боксером, слушаю сентиментальные болеро и пью жидкость для чистки металлических изделий. Полный восторг. Сколько лет я не слушала болеро! Мне казалось, что они уже давно не существуют.

— Манолита Саседон очень любила болеро. Она была романтичной.

— Кто такая Манолита Саседон?

— Одна приятельница, которая прекрасно готовила жареные перцы. Без оливкового масла, очень нежные. Если тебе не хочется слушать болеро, я выключу приемник.

— Нет, почему же? Мне нравится… болеро, приемник, твой дом… джин… Жаль только, что я не люблю жареные перцы. Выпьем за это.

Мы подняли стаканы и выпили. Я снова налил себе. Сам не знаю почему, но в эту минуту я подумал о Луисе Роблесе. Представил себе ее и его в любовном экстазе, за обеденным столом, обсуждающими свои семейные проблемы. Но он был мертв, а она пила со мной джин дона Хусто.

Подавшись чуть-чуть вперед, она поставила на столик пустой стакан.

— Плесни мне еще немного своего джина.

Я плеснул, она сама положила лед, встряхнула стакан и отпила немного.

— Знаешь, я тебя представляла совсем другим.

— Каким же?

Она пожала плечами.

— Луис часто рассказывал о тебе. Стоило собраться друзьям, как он тут же начинал рассказывать о своей службе в армии, о своем друге, который учил его боксу. Настоящий боксер! Я все эти ваши истории знаю наизусть. Вот мне и захотелось познакомиться с тобой… Слушай, вы, кажется, недавно виделись с Луисом?

— Он заходил пару дней назад. Посидел минут пятнадцать — двадцать и ушел. Больше я его не видел.

— Луис тебе что-нибудь рассказывал?

— Да нет, ничего особенного… сказал, что хочет снова встретиться.

— Луис был очень странным… Иногда мне кажется, что я так и не сумела понять его до конца.

— Мне он никогда не казался странным.

— Есть вещи, о которых друг ничего не знает и даже не подозревает и которые знает только жена. Понимаешь?

— Что же тут не понять? Куда ты клонишь?

— Как ты думаешь, сколько мне лет?

— Понятия не имею.

— Сорок четыре. В прошлом месяце исполнилось двадцать пять лет, как мы женаты… двадцать пять лет и тридцать дней…

— Выпьем за это.

Мы чокнулись. Она спросила:

— Ты все еще служишь в полиции?

— Ушел шесть лет назад.

— Луис всегда говорил, что ты служишь в полиции. Его друг — настоящий полицейский и настоящий боксер! Он тобой гордился… Тебе неприятно, что я говорю о Луисе?

— Нет.

— Мне кажется, тебе неприятно.

— Еще и дня не прошло, как он раздробил себе череп. Ты его вдова. Не просто вдова, вдова моего лучшего друга.

— Вдова… — Глаза у нее блестели. Она криво улыбнулась и опрокинула стакан. Слишком уж она лихо пила, даже для такой женщины лихо… — Смешно… я уже давно вдова, очень давно… Последние шесть лет мы с ним не жили, вернее, жили в одном доме, но спали в разных комнатах, и у каждого была своя жизнь. Тот Луис, которого ты знал, ничего общего не имел с Луисом, которого знала я, которого я постепенно стала узнавать… А сейчас налей мне еще.

Я налил ей и себе. Мы выпили, не глядя друг на друга.

— Он стал импотентом, — вдруг сказала она. — Импотентом.

Я поднял стакан и выпил до дна. Она слегка улыбнулась мне и принялась за джин. Мы молчали.

По радио звучало болеро „Ты моя“ в исполнении Мансанеро. Оно очень нравилось Манолите Саседон.

— У нас было общее дело, но не было семьи, — продолжала она, как бы разговаривая сама с собой. — Фирме нужны были мы оба, фирме всегда нужны все: он, я, все. Мы вынуждены были оставаться вместе… Но я не испытываю к нему ненависти, никогда не испытывала, поверь мне. Я была его студенткой в университете и влюбилась с первого взгляда. Еще бы, такой способный, умный, культурный и очень красивый… революционные взгляды… Ты себе не можешь представить, каким он был тогда левым… Влюбилась, вышла замуж по любви и потом еще продолжала по-своему любить его. Луис был… не знаю, как сказать… он был необыкновенным человеком, очень обаятельным, что ли.

— А ну-ка, давай выкладывай все.

Она посмотрела на меня в упор.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты пришла сюда не за тем, чтобы поговорить со мной о своем муже. Ты хочешь узнать, почему Луис сделал такую запись на календаре. Меня уже спрашивал об этом комиссар Фрутос, сеньора де Роблес, и я ответил, что не знаю.

— Не зови меня, пожалуйста, сеньорой де Роблес. Мое имя Кристина, Кристина Фуэнтес. Я очень волнуюсь и нуждаюсь в помощи.

— В какой именно?

Глаза ее блестели, впрочем, она много выпила.

— С Луисом происходило что-то странное, он был не такой как всегда, последние шесть месяцев он много пил, напивался почти ежедневно, по ночам не бывал дома, раньше такого не случалось. Он нервничал… был взвинчен, раздражался по пустякам.

— Не вижу ничего особенного в том, что мужчина иногда выпьет лишнего.

— Дело не в этом. В последние полгода Луис совершенно забросил дела, ни разу не переступил порог своего кабинета. То он говорил, что собирается развестись и вернуться в университет, то начинал нам читать бесконечные политические проповеди… мы узнали, что он связался с плохой компанией… скажем так.

— Что ты понимаешь под плохой компанией?

— Ну… с этими… кто шатается по притонам… ведет распутную жизнь… ты понимаешь, о чем я говорю.

— Откуда вы узнали?

— У фирмы есть служба безопасности, и моя мать — я об этом не знала — приказала следить за Луисом. Выяснилось, что он бывает в одном притоне, кажется, бар „Рудольф“ или что-то в этом роде. Там собираются гомосексуалисты и „травести“, ну… те, кто сделал себе операцию и стал женщиной. — Она замолчала. Я воспользовался паузой, чтобы снова наполнить стаканы. Мы выпили. Никогда бы не подумал, что такая изящная женщина способна так много выпить. — Ужасное место. Я до сих пор не знаю, что там делал Луис и почему он так часто бывал в этом баре… Однажды вечером он очень сильно разругался с мамой… я пришла к концу их ссоры, но кое-что успела услышать. Луис что-то кричал о фотографиях. Не знаю… Ты в курсе дела?

— Нет.

— Он ничего не говорил тебе о фотографиях?

— Я уже сказал, что нет.

Балконные двери начали медленно раскачиваться. Я погасил сигарету и тут же закурил новую. Двери вернулись на место, но на стеклах заиграли зеленые блики. Огромные зеленые огни то вспыхивали, то исчезали. Они показались мне знакомыми, но я никак не мог вспомнить, где видел их раньше.

— Ты меня слушаешь?

— Стараюсь, — ответил я. — Создается впечатление, что у Луиса была любовница. Обычное объяснение в таких случаях, не правда ли?

— Или любовник. Бар „Рудолвф“ посещают гомосексуалисты. Наши люди сообщили, что его часто видели в компании высокого худого мужчины по имени Паулино Пардаль, когда-то он работал у нас на фирме. Известный педераст. Он постоянно выкачивал из Луиса деньги, бывали случаи, когда Луис тратил двадцать — тридцать тысяч песет за вечер, а иногда и больше.

Я задумался.

— Паулино, — наконец произнес я. — Ты говоришь, он работал в вашей фирме?

— Кажется, да. Ты, конечно, понимаешь, я не могу знать всех наших служащих, но этот, похоже, ушел от нас с год назад. Тебе что-нибудь говорит его имя? — вопрос ее явно интересовал.

— Лысый, как бильярдный шар?

— Нет, я видела его фото: высокий, худой, с крючковатым носом, очень волосатый, такая пижонская прическа… ха-ха-ха! Какое красивое болеро! Ну, как его?..

— Понятия не имею.

— Я о бо…бо…ле…ро…

— Ах, о болеро! „Если бы я встретил тебя“.

— Ты все болеро знаешь… Ох, не могу! Ха-ха-ха!..Ну-ка, плесни еще глоток.

Я налил чуть-чуть в оба стакана. Вдруг меня осенило, и я стукнул себя по лбу.

— Вот оно что!

— Что?!

— Зеленые огни. — Я показал на балконные двери. Она посмотрела без всякого интереса.

— Новая неоновая реклама на Пуэрта-дель-Соль.

— Пожалуй, я выпью за это.

— А я за Луисито Роблеса.

— Как у тебя хорошо!..Уф!

— Тебе должны нравиться пирожные с кремом. Угадал?

Она не ответила, потому что в этот момент была занята копанием в сумочке. Вытащила толстый белый конверт и протянула мне. Я взял.

— Пирожные с кремом действуют возбуждающе, особенно когда много крема… О чем ты?

— … Найди этого Паулино… найди его… Я уверена, что он шантажировал Луиса… У нас нет его адреса.

— Шантажировал?.. Почему тебе не приходит в голову что-нибудь другое? С таким же успехом можно предположить, что они задумали поставить шоу или бой быков. Иди знай!

— Не шути такими вещами. У нас записан телефонный разговор Луиса, последний телефонный звонок… в ночь, когда он покончил с собой… — Я хотел кое-что сказать ей и взял ее за локоть. Дело в том, что в конверте лежала куча денег, много купюр по пять тысяч песет. — Подожди, не перебивай меня. Кто-то требовал у него денег, мол, если он не даст, они напечатают фотографии. Луис смеялся, смеялся как сумасшедший Пожалуйста, говорит, сделайте одолжение, публикуйте эти фотографии, ему наплевать. Понимаешь?.. На рассвете он пустил себе пулю в лоб, конечно, ему уже было все равно, напечатают они эти фотографии или нет!

Я сильно сжал ее локоть. Она встала, и я поднял голову. Ее маленькие груди, казалось, проткнут ткань блузки.

— Найди этого ублюдка Паулино и отбери у него фотографии, пока не поздно. Он ведь был твоим лучшим другом.

— Я не частный детектив. Расскажи все как есть полиции. Фрутос тебе поверит… и забери свои деньги.

Она стояла рядом и смотрела на меня сверху. Гладкий живот, бедра, запах женщины. Знакомый запах.

— Полиция! — процедила она сквозь зубы и расхохоталась. — Не смеши меня! Мы не желаем, чтобы кто-нибудь узнал, что у Луиса Роблеса, дона Луиса Роблеса, экономического советника и члена Административного совета компании АПЕСА, был жених, с которым он снимался в неприличных позах. Да ты с ума сошел! Этот вонючий комиссар, может, и промолчит, ну а его сотрудники? Ты работал в полиции и прекрасно знаешь, что расследование требует участия многих людей, а люди любят болтать… Пресса сразу же разнюхает… Нет, это должен сделать ты.

Она резко опустилась на колени и уперлась руками в мои ноги. Я взял ее за волосы, короткие и жесткие, как грива лошади, и наклонился.

— Сказано тебе, я не буду этим заниматься, — процедил я сквозь зубы. — И хватит разговоров.

— Наконец-то ты решился, негодяй, — успела произнести она хриплым голосом, прежде чем я впился ей в губы.

9

Скупой, блеклый свет, лившийся с улицы Эспартерос, только начинал растворяться в шуме просыпавшегося города, когда я открыл глаза. Она стояла посередине комнаты и одевалась. Ее голое тело на фоне балконной рамы казалось блестящей бронзовой скульптурой.

В комнате ощущался дурманящий запах возбужденной женщины. Насколько я помню, ни одна женщина не оставляла после себя такого сильного запаха.

— Не вставай, — сказала она, застегивая брюки. — Я знаю, где выход.

— Здесь недалеко продают свежие пончики. Свари кофе, я быстро сбегаю.

— Ты совсем помешался на этих сентиментальных болеро, — улыбнулась она. — Зачем нам завтракать вместе?

Потом направилась к двери, открыла ее и только тогда накинула на себя пальто.

— Чао. До скорого.

И ушла.

10

— Ах ты подонок! Свинья! Что это такое? Не прикидывайся спящим! Отвечай сейчас же!

Я с трудом приоткрыл глаза, не в силах пошевелиться. В голове работал отбойный молоток, язык был как наждачная бумага.

Лола стояла посреди комнаты и чем-то размахивала. Знойные лучи полуденного солнца лились в комнату через обе балконные двери и больно резали глаза. Джин Хусто, среди прочих поистине великолепных качеств, обладал и таким эффектом.

— Чем ты тут занимался, подлец? — Лола все еще размахивала каким-то предметом. — Бог мой, что здесь происходит?

— Не кричи, — еле слышно прошептал я. — Я тебя прошу, не кричи. Ты же видишь, что у меня голова раскалывается с похмелья.

— С похмелья, сукин сын? Мало тебе! Кого ты сюда приводил, бандит? Отвечай!

— Ты не могла бы кричать потише?

— С кем ты провел ночь, мерзавец?

Наконец мне удалось открыть глаза и сесть. Предмет, которым Лола размахивала как знаменем, представлял собой маленькие белые трусики, ушитые кружевом.

— Отвечай немедленно! — вопила Лола. — Отвечай мне!

— У меня голова трещит, я плохо соображаю. Почему бы тебе не помолчать, пока я не придумаю какое-нибудь приличное оправдание?

В доме у меня было всего две пепельницы: одна из красной керамики — реклама марочного вермута, другая из стекла. Лола запустила мне в голову обе, вместе с окурками и пеплом. Мне удалось увернуться, но окурки вперемешку с осколками красной пепельницы рассыпались по постели. Внезапно Лола успокоилась и села в кресло.

— Свинья, — с чувством сказала она.

— Хватит.

— Сукин сын.

— Я тебе говорю: достаточно.

Она бросила трусики на пол.

— Интимное свидание? Птичка, залетевшая сюда, оставила тебе на память небольшую деталь своего туалета!

— Я сейчас встану и сварю кофе. Хочешь?

— Пошел ты со своим кофе…

— Договорились. — Я начал с трудом подниматься. — Кстати, как тебе пирожные с кремом?

Она вскочила, бросилась к журнальному столику, схватила бутылку из-под джина и замахнулась. Остававшийся на донышке джин вылился прямо ей на голову. Бутылка ударилась об пол, издав глухой звук. Лола снова села в кресло. Лицо ее пылало. Мне наконец удалось встать, закурить последнюю остававшуюся в доме сигарету и накинуть халат.

Лола стояла у балкона и смотрела на улицу. Легкий ветерок трепал ее волосы. Назойливый визг машин, проносившихся п, о Пуэрта-дель-Соль, врывался в комнату как непрошеный гость. На ней была мини-юбка цвета натуральной кожи, едва прикрывавшая крутые бедра. Я подошел к ней поближе.

— Лола…

Она обернулась.

— Все кончено, Тони.

— Не будь дурочкой, Лола.

— Твое барахло я оставлю у „Риваса“. А сейчас дай мне ключи от квартиры.

— Сама возьми. Они лежат в верхнем ящике.

Она осторожно открыла и закрыла ящик, как будто боялась разбудить спящего ребенка.

— Давай поговорим спокойно, Лола.

— Мне нечего сказать тебе. Да и не хочется. Ни сейчас, ни завтра, никогда. Ты меня понял, Антонио Карпинтеро?

— Зови меня Тони.

Она пересекла комнату и открыла дверь. Потом пошарила в сумочке и бросила на пол ключ от моей квартиры.

— Я совершила ошибку, связавшись с тобой. Ты голодранец, пустое место.

Дверь с шумом захлопнулась. Удар эхом прокатился по всему дому. Я раздавил пальцами сигарету и выбросил окурок на улицу. В этот момент мое внимание привлек какой-то предмет, валявшийся на кресле. Толстый, белый. Лола села прямо на него.

Это был конверт, оставленный Кристиной. В нём лежали десять новеньких купюр по пять тысяч песет каждая.

11

На старушке было легкое серое пальто с подложенными плечами и такого же цвета шляпка, напяленная на макушку. Она поглощала консервированные креветки, усердно работая челюстями. Бар назывался „Да здравствует Пепа“ и находился на улице Руис, недалеко от площади Дос-де-Майо. Днем там подавали наскоро приготовленные дежурные блюда и бутерброды, вечером он превращался в сомнительное заведение с оглушительной музыкой. Содержали бар две женщины, и обеих звали Пепа. Одна — темноволосая, маленькая, в очках, издали ее можно было принять за школьницу, но стоило подойти поближе и присмотреться к ее ногам, едва прикрытым мини-юбкой, с сухой, как рыбная чешуя, кожей, похожим на ноги старых рыбаков, как это впечатление улетучивалось.

Вторая была блондинкой. Она как-то странно кривила рот, когда разговаривала, и, казалось, выплевывала каждое слово в отдельности. Лицо ее всегда выражало такое безнадежное отчаяние, что у клиентов появлялось невольное желание утешить бедняжку.

— Нет, нет, донья Росарио! Не надо, хватит!

— Но у меня прекрасно получается, сама посуди. — Старушка сложила ладони рупором и закричала фальцетом: — Испанцы! С этой исторической площади, свидетельницы нашего былого величия, я хочу…

— Отлично, отлично! Хватит!

— Тебе, правда, нравится, дочка?

— Очень.

Я медленно пил двойной карахильо[3], сидя у стойки напротив первой Пепы, сдвинувшей очки на лоб и крутившей в руках деревянную зубочистку.

— … туда ходят педерасты и эти сумасшедшие… ну, как их… травести. Все они приходят по своим делам и ни во что не вмешиваются.

— Случаются драки? — спросил я.

— Нет, все спокойно. У них свои интересы, я же тебе говорю.

Старушка дожевала последнюю креветку и расплатилась.

— Я подражаю Хесусу Эрминда', и у меня очень забавно получается, очень.

— Прекрасно, расскажешь в другой раз.

Старушка ушла, а Пепа-блондинка присоединилась к нам.

— Пристала, сил нет. Никак не отвяжешься.

— Она нас достала, — объяснила Пепа-брюнетка. — Решила на старости лет вернуться на сцену и выступать в пародийном жанре.

— Надоела до чертиков. А ты что здесь делаешь? Что ты у нас забыл?

— ….. Ему нравятся артисточки, — внесла ясность черная Пепа. — Вот в чем его проблема. Правда, Тони?

— Я тут спрашивал у Пепы насчет „Рудольфа“.

Только этого не хватало! Еще один ненормальный. Решил связаться с травести? Боже мой, разве сейчас есть мужчины!

— В первый раз слышу, что там собираются травести. Ты случайно не перепутала?

— Хватит заливать… видать, захотелось попробовать. Нечего прикидываться.

— Я не прикидываюсь.

— Это сейчас в моде, — заверила меня черная Пепа. — Все ищут острые ощущения.

— Ничего нового в этом нет. У меня был двоюродный брат, который выступал на сцене, наряженный под итальянскую певицу Глорию Лассо. Однажды ему даже удалось победить на конкурсе песни. Как-нибудь расскажу вам эту историю.

— Врешь ты все, только у тебя не очень получается.

— Ладно, давайте всерьез. В „Рудольфе“ собираются только травести?

— За это я ручаюсь. Еще один карахильо?

— Нет.

Я достал сигару и стал медленно ее раскуривать.

Послушай, Тони, — сказала блондинка, — ты, кажется, работаешь на Драпера?

— Выполняю иногда его поручения.

— А наше ты не мог бы выполнить?

Пепа-брюнетка прервала ее.

— Ты знаешь Артуро Гиндаля, хозяина кафе „Пекин“, здесь, за углом?

— Гиндаль? Что-то знакомое, может, и сталкивался с ним, когда работал в полиции, но точно сказать не могу.

— Ладно, я тебе объясню, в чем дело. Это тот еще тип, подонок и сутенер. Когда-то он считался моим женихом, понимаешь? Мы с ним порвали, но он остался нам должен около ста двадцати пяти тысяч за все, что здесь выпил и съел. Платить он не желает.

— Свинья такая, — подтвердила блондинка.

— Ты бы не взялся?..

— Назовите точную сумму долга. Десять процентов мои.

— Ура! — завопила блондинка.

Брюнетка положила мне руку на плечо.

— А ты не врешь?

— Это моя работа.

Блондинка пошарила под прилавком и вытащила целую пачку счетов. Я спрятал их в карман.

— Ровно сто двадцать пять тысяч.

— Договорились. В ближайшее время займусь вашим делом. Сколько с меня?

— Нисколько, — поспешно ответила брюнетка. Блондинка посмотрела на нее и скривила рот. — Куда ты так торопишься?

— Делаю тут одну работенку для Драпера.

— Счастливо тебе.

Я направился к выходу.

Какой-то толстый тип с тремя подбородками, в грубой замшевой куртке, толкнул меня.

— Вы сеньор Карпинтеро? спросил он. У него были несоразмерно большие десны и очень маленькие зубы. — В „Барбиери“ мне сказали, что вы должны быть здесь.

Через кафе „Барбиери“ я обычно держал связь с друзьями.

— Да, это я.

— Я вас ищу все утро. — Он сунул руку, похожую на подушку, во внутренний карман куртки, вытащил мятый конверт и помахал им перед моим носом. — Паулино хочет видеть вас.

Толстяк так и остался стоять в дверях, разглядывая меня своими хитренькими глазками, пока я открывал конверт и читал записку, написанную почерком ученика, часто пропускавшего занятия.

Записка гласила: „тони старик сегодня в семь у Рудольфа пожалуйста приходи твой друг паулино“.

— Скажите, что я буду.

Записку я сложил и положил в карман пиджака.

Толстяк похлопал меня своей лапой по плечу.

— Прекрасно, друг. Обязательно скажу, если увижу.

Я вышел из бара, а толстяк направился к стойке. Его громовой голос был слышен на улице. Он заказал коктейль „соль-и-сомбра“.

12

Женщина была пухленькой и маленькой. Бросалось в глаза, что она принарядилась в свой лучший костюм из розовой шерсти в мелкий цветочек. В руках она держала пятикилограммовую пачку стирального порошка „Флаш“. Глаза блестели.

Впустив меня в дом, она отступила на шаг и визгливо запела:

— флаш, Флаш, Флаш… нет чище белья, чем наше! — Перевела дух и снова затянула: — Флаш, Флаш, Флаш!

— Вы победили, сеньора, — прервал я ее визг. — А теперь покажите, где тут у вас кухня.

Песенное настроение как рукой сняло.

— Кухня?

— Да-да, кухня. Нужны доказательства.

— Ах, пожалуйста! Проходите сюда! — Она шла по коридору с огромной пачкой стирального порошка. — Скажите, пожалуйста, сколько я выиграла? Я так счастлива!

— Красивая кухня. Очень красивая, сеньора.

— Вам нравится?

— Конечно.

Все предметы кухонного гарнитура стояли чистенькие и блестящие вдоль стенки, тесно прижавшись друг к другу. Слишком дорогая и громоздкая мебель для такой маленькой кухни. Я вытащил пачку счетов и положил их на красивую салфетку, покрывавшую стол.

— Что это так… такое? — заикаясь промолвила она.

— Вы не платили за кухню ровно год, сеньора. На сегодняшний день вы задолжали компании „Эладио“ ровно двести двадцать пять тысяч.

Пачка „Флаша“, так чисто стирающего ее белье, упала на пол.

— Кто… кто вы такой?.. Мне позвонили с радио, программа „Наш быт“, и сказали, что я получу премию, если покажу коробку стирального порошка и спою какой-нибудь куплетик… я не понимаю…

— Представления не имею, кто вам звонил, — соврал я, не моргнув глазом. — Лично я представляю контору Драпера, ведущую дела компании „Эладио“. Это ваша последняя возможность выплатить долг, сеньора. Если вы отказываетесь, я звоню в полицию. Ваше поведение преступно.

— Мне только что звонили с радио и сказали, что выбор пал на меня… то есть, что я должна показать сеньору, который ко мне зайдет, пачку порошка „Флаш“, и мне заплатят выигрыш… Знаете, я всегда пользуюсь порошком „Флаш“, телевидение его постоянно рекламирует. Но… о, боже мой… значит, вы… не тот, не с радио!

— Я вам уже сказал, что нет, — снова соврал я. — Я представляю контору Драпер. — Насилу сдержался, чтобы не выдать ей: „Контора Драпер, чтобы ты не драпанула“, но вовремя прикусил язык. — И одновременно фирму „Эладио“, которой вы задолжали за целый год, не считая процентов и штрафа за просрочку. Итак, будете платить или вызывать полицию?

Она расплакалась. Первыми симптомами надвигающихся рыданий были учащенное колыхание огромного бюста и красные пятна на лице. Ее плач напоминал звуки, издаваемые при полоскании горла. Но растрогать меня ей не удалось, во всяком случае, никаких ассоциаций с моей мамой она не вызывала. Моя мать никогда не плакала, по крайней мере, я не видел. Только один раз в жизни ее глаза увлажнились. Это было много лет назад, когда отец как-то вечером сообщил ей, что спустил с друзьями в пивной весь свой заработок чистильщика обуви. Услышав эту новость, мама несколько мгновений смотрела на отца твердым, немигающим взглядом, и по ее щекам скатились две слезы. Потом быстро вытащила из кармана своей черной юбки большой кухонный нож, который всегда держала при себе, и ударила отца. Он мгновенно протрезвел при виде крови, проступившей на плече. Удар был нацелен в сердце. С тех пор отец приносил маме всю зарплату, а на выпивку оставлял себе только чаевые.

— Прекратите плакать. Вы этим ничего не добьетесь. И не пытайтесь разжалобить меня разговорами о том, что ваш муж остался без работы, потому что это неправда. Я навел справки. Он слесарь и зарабатывает в четыре раза больше, чем раньше, когда работал в строительной компании „Агроман“, откуда его уволили по сокращению штатов. Так что выкладывайте, на что вы употребили деньги, предназначенные на оплату купленной в кредит кухни.

— Это все ради моей дочери, — всхлипнула она. — Приданое для Лолы, она выходит замуж и…

Глупости. Сейчас не принято давать приданое. Дети не способны оценить такие жертвы. Пусть сама наживает.

— Вы не понимаете, я…

— Я прекрасно понимаю, сеньора, только одну вещь: если вы не заплатите сейчас, то сядете в тюрьму, а ваш муж все равно вынужден будет заплатить потом. Никто вас не освободит от оплаты. Вы представляете, что вас ждет? Вы в тюрьме, а ваш муж пьет каждый день и приводит сюда друзей играть в карты. Не говоря уже о том, что ваша Лола так и не выйдет замуж. Какой зять захочет иметь тещу, сидящую в тюрьме?

Рыдания стали громче.

— Сколько стоит эта кухня? — Я окинул взглядом многочисленные шкафчики, полки, стойки, занавески, электроприборы и открывалки.

— Полмиллиона, это самая лучшая модель… моя кухня, — всхлипнула она. — Самый дорогой кухонный гарнитур… микроволновая печь… электронное управление…

— Полмиллиона, — в ужасе произнес я шепотом. — Вам не кажется, что это слишком дорого, сеньора?

— Здесь можно… дарить цыплят. — Она подошла к электрической плите, нажала кнопку, и конфорки сразу же раскалились докрасна. — Видите, здесь есть шампуры, чтобы жарить цыплят, сигнализация, звоночек… ой, боже мой!..часы и все такое.

— Мне очень жаль, но в тюрьме вы не сможете жарить цыплят, вам не понадобятся ни звоночек, ни часы. Вас оденут в грубую рубаху и поместят в одну камеру с воровками и извращенками. Вы ведь слышали о женских тюрьмах, не правда ли? Это ужасно, поверьте. Всевозможные болезни, извращения. Так что…

Я вздохнул. Женщина все еще плакала. Слезы с необыкновенной легкостью катились по ее лицу, свидетельствуя о хорошей тренировке.

— Ох, боже мой! Господи, боже мой!

Я решил подкрутить гайки.

— Представляю себе вас в тюрьме, сеньора. Учтите, это будет не моя вина. Лично мне вы симпатичны, вы мне напоминаете маму, пусть земля ей будет пухом.

— Пожалейте меня… я не хочу в тюрьму… Если мой Лорен узнает, что я не платила за кухню… О боже! Он ведь ничего не знает, думает, я уже выплатила, представляете?… Я копила деньги для Лолы… она собирается замуж, прекрасный парень, техник… Мой муж не знает… Святой Боже! Пресвятая Богородица!

— Подождите, сеньора. Сколько у вас отложено в банке на приданое Лолы?

Слезы мгновенно высохли.

— Что вы сказали?

— Сколько у вас в банке?

— Сто пятьдесят тысяч.

— У вас должно быть больше, я уверен. Ну да ладно, я пойду вам навстречу. Вы мне напоминаете мою бедную маму. — В порыве великодушия я стукнул кулаком по счетам. — Если вы сейчас заплатите сто тысяч, всего сто тысяч, я прощу вам вторые сто тысяч, то есть проценты и штраф за задержку. Сам не знаю, зачем я это делаю, чистое сумасшествие с моей стороны…

— Сто тысяч? — тихо произнесла она. Я понял, что у нее в уме работает калькулятор: взвешивает все „за“ и „против“.

— Всего сто тысяч, и вы не попадете в тюрьму, ваш Лорен не будет пить и приводить в дом дружков, которые только и знают, что играть в карту и плевать на пол, а ваша Лола выйдет замуж с более скромным приданым, но зато выйдет замуж, что в наше время уже немало. Итак?

— Сто тысяч, и вы мне простите другие сто, — казалось, она стала успокаиваться. — Мне придется пойти в банк.

— Я пойду с вами.

— Вы ведь не потребуете другие сто тысяч?

— Да, но только поторопитесь. Я могу передумать и раскаяться в своей доброте.

Всю дорогу мы прошли молча. В маленьком вестибюле районного отделения банка она отсчитала и вручила мне сто купюр по тысяче песет. В обмен я отдал ей все счета и справку об аннулировании долга, подписанную компанией „Эладио“.

Обратно я ехал на такси и думал о том, что это был мой первый заработок после месяца бесплодных поисков работы. Появился повод отметить событие обедом в ресторане „Семь дорог“ на улице Сан-Висенте-Феррер, неподалеку от дома Лолы.

Ресторан изысканный, и цены в нем недоступны такому человеку, как я, но если уж праздновать, то стоит потратиться. Держали ресторан две подруги, Алисия и Мария по прозвищу Галисийка, которая любила говорить, что могла бы стать актрисой. Я застал только Алисию, высокую женщину, имевшую привычку ломать пальцы во время разговора. Она посоветовала мне взять треску. Молоденькая официантка родом из Эстремадуры с внешностью мавританской принцессы и восточным именем Зораида сказала, что белое вино из Кольменара очень хорошее и не слишком дорогое.

Когда я кончил обедать, табачные киоски уже открылись, и я позволил себе роскошь: сигару „монтекристо“, которая стоила так дорого, что поводов для веселья оставалось немного: деньги улетучивались очень быстро. Размышляя на эту тему, я все же взял такси и поехал к Драперу.

У него в кабинете я выложил на стол сто купюр, и старик так растрогался, что даже обнял меня и похлопал по спине, такой довольный, как если бы мы с ним сорвали крупный выигрыш в лотерею. Потом он сказал, что у него для меня есть работа и чтобы я зашел к нему через два дня по очень важному делу.

Стараясь убить время до семи часов, я решил выпить кофе по-ирландски в „Новом Оливере“, где обычно собираются интеллектуалы-полуночники и куда должен был заглядывать Луисито Роблес.

Я спросил о нем у одного из официантов, и тот ответил, что дон Луис Роблес давно у них не бывал. По меньшей мере год.

Швейцар бара „Рудольф'' был наряжен не хуже, чем укротитель львов в австрийском цирке. Яркие огни у входа падали на него золотым дождем, ослепительная улыбка казалась нарисованной пурпурной краской. Время приближалось к семи, когда я поздоровался с ним и вошел в длинный просторный бар, битком набитый одинокими мужчинами, одетыми так, как если бы конец света уже наступил. Попадались и женщины, все с прокуренными хриплыми голосами и в париках.

Я сел на единственное свободное место рядом с установкой искусственного освещения. Каскад зеленых огней падал с потолка прямо на мой столик. На стенах висели какие-то фотографии, но с моего места я не мог их разглядеть. На той, что висела рядом со мной, был запечатлен Том из Финляндии, мускулистый волосатый тип, демонстрировавший всему миру свой прибор, сильно смахивавший на муниципальный водопроводный шланг.

Официант был одет в широкий блузон.

— Что желаете? — Мягким движением он прошелся тряпкой по столу.

— Джин с тоником и орешки.

— Миндаль?

— Давайте миндаль, все равно.

Казалось, все здесь друг друга знают. Возраст клиентов приближался к тридцати, хотя попадались и томные юноши, и старые педерасты, из тех, что обычно толпятся в общественных туалетах, озираясь украдкой, как голодные волки. Но большинство составляли сильные мужчины с крепкими бицепсами и тонкой талией, завсегдатаи культуристских клубов. Они громко разговаривали, стараясь перекричать друг друга. Кругом стоял адский шум, в котором тонули пронзительные звуки музыки.

Принесли джин, и я отпил глоток. В этот момент к моему столику подошла смуглая женщина с полными губами, одетая в длинную юбку с разрезами по бокам и сильно декольтированную блузку. Черные волосы были распущены до пояса.

Она села рядом, и я заметил на ее лице следы бритвы. Голос был хриплым, но она даже не пыталась изменить его.

— Одиночества нужно избегать, милый, — сказала она.

— Ты права.

— Что ты пьешь?

— Джин с тоником.

— Угостишь?

— Конечно, детка. Закажи себе что хочешь.

Я поманил официанта в блузоне, и он бегом кинулся к нашему столику.

— Куантро со льдом, Фернан, — сказала она и, повернувшись ко мне, добавила: — обожаю этот ликер, оставляет приятное ощущение на губах, и целоваться вкусно.

Она рассмеялась, официант поклонился и отошел. Я заметил, что у нее сильные, привычные к работе руки.

— Часто заходишь сюда?

— Первый раз.

— Я так и думала. Мы все здесь большие друзья, одна компания, понимаешь? Но иногда хочется познакомиться с кем-нибудь со стороны. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Можно взять одну миндалинку?

Она загребла целую пригоршню, кинула в рот и начала громко жевать.

— Меня зовут Аманда, а тебя?

— Тони.

— Тони? Какое красивое имя…

— Я всегда считал, что у меня вульгарное имя.

— Все зависит от человека. Тебе очень идет это имя, сразу видно, что ты человек с характером.

Я взглянул на часы. Паулино запаздывал.

— Кого-нибудь ждешь?

— Друга.

— Понятно.

Она снова высыпала на свою жесткую ладонь остатки миндаля и принялась его грызть. Официант принес куантро, она отпила половину и облизнула губы.

— М-м-м, какая прелесть… Скажи, милый, ты пришел сюда по рекомендации друга?

— Да.

— Может быть, я его знаю. Как его зовут?

— Паулино.

— Паулино? Ты хочешь сказать, что Паулино твой друг?

— Именно это я и хочу сказать. Но что с тобой?

— Ничего. Он здесь хозяин. Значит, тебя интересуют карты?

— Меня интересует только одна карта, скажем так.

— Он обычно приходит в это время.

Она тряхнула головой, откидывая назад волосы. Парик был явно дешевый.

— Я с ним не разговариваю. Он мерзкий тип… Видишь вон ту девушку?

Она показала пальцем на худую женщину в черных бархатных брюках.

— Это его невеста… Ванесса… Раньше мы с ней были подругами, очень близкими подругами, понимаешь? Но потом она связалась с Лаулино… я ей все выложила начистоту. В жизни и так много страданий… к чему мне эти неприятности… я права?

— Абсолютно.

У той, которую звали Ванесса, было узкое, какое-то стертое лицо, тонкие губы и брови вразлет. Волосы она начесывала под Бриджит Бордо.

— Паулино — порядочная свинья, — вздохнула моя собеседница и залпом допила свой бокал. Потом положила руку мне на ширинку. — Пойдем наверх, милый?

— Ты слишком торопишься, Аманда.

— Пойдем, не пожалеешь, вот увидишь.

— Амандита…

— Что, милый?

— Держи ручки при себе, как хорошая девочка. Не обижайся. Дело в том, что я очень робкий.

— Ты мне очень нравишься, честное слово. Может, все-таки поднимемся наверх на минутку? Это будет великолепно.

— Не сомневаюсь, но у меня свидание с Паулино, пойми же ты, наконец. Лучше выпей еще куантро.

— Большое спасибо, милый. — Она громко окликнула официанта, который в этот момент в противоположном конце зала пошел танцевать с каким-то пузатым и бородатым дядей. — Ты не можешь себе представить, какие они тут все скупые.

Блузон подошел к нам походкой изнуренного человека.

— Еще один куантро, Фернан. — Официант вопросительно посмотрел на меня. — Он платит. Быстренько, одна нога тут, другая там.

— Послушай, Амандита, ты не помнишь, не приходил сюда вместе с Паулино высокий красивый мужчина?

— Дон Луис.

— Он самый… Скажи, пожалуйста, они здесь часто бывали?

— Почти что каждый вечер… Ты ведь знаешь Паулино, он не может жить без карт.

Я вспомнил. В армии у Паулино была кличка Шулер. Никто не мог обыграть его в покер.

— А где они играют?

— Вон там, — она показала на тяжелую портьеру бледно-лилового цвета, полностью закрывавшую дверь в глубине зала. — Это его кабинет… Они там проводят ночи напролет, играют в карты и пьют… Я не люблю, когда мужчины напиваются… противно… А ты?

— Я тоже.

Появился блузон с куантро и поставил его возле Аманды. Пузатый бородач терпеливо поджидал своего партнера.

Она снова опрокинула залпом полстакана.

— Паулино тебе близкий друг?

— Не очень, скорее знакомый.

— Он совсем забросил заведение, все это в конце концов лопнет… Виновата Ванесса… Раньше здесь дела шли прекрасно, приятно было зайти.

— Они что, только играли в карты?

— Как тебе сказать… дон Луис иногда выходил… Он очень щедрый, настоящий джентльмен… Пил, конечно, много, но меру знал, никогда не напивался… Однажды он подарил мне целую бутылку куантро, подумай только… Вот уж несколько дней, как он не приходит. — Она рассмеялась. — Они собирались вчетвером: дон Луис, Паулино, еще один его дружок по кличке Псих и здешний управляющий Мононкле. Соберутся и часами подряд дуются в карты. Тоже мне развлечение…

— Сегодня они, кажется, не придут, — сказал я, бросив взгляд на часы.

— Наверно, Паулино возится со своими грузовиками.

— Какими грузовиками?

— Ты что, не в курсе дела? Он часто ездит… — Она внимательно посмотрела на меня. — Послушай, какие же вы друзья, если ты ничего не знаешь о грузовиках? Ты случайно не из легавых?

— Не говори глупостей.

Она положила руку мне на колено и чуть-чуть наклонилась.

— Я с первым встречным дела не имею.

— Это я сразу усек.

— Милый, тебе будет хорошо со мной. Пойдем. Всего три куска.

Держи ручки при себе, крошка.

— Пошли, с тебя я возьму два.

— Нет.

— Тогда угости еще одним куантро.

— Амандита, ты очень добрая и хорошая девушка, но три куантро — это слишком. Тебе не кажется?

Аманда отвлеклась на какое-то время, глядя на двух типов, целовавшихся с таким остервенением, как будто бы они вылавливали друг у друга муравьев во рту и тут же их убивали.

— Знаешь, я не способна сидеть здесь просто так и ничего не пить. Честное слово.

— Попроси стакан воды.

Она встала и одернула юбку на костлявых бедрах. Силиконовые инъекции и гормональные препараты накачали ей грудь не хуже, чем у хозяйки солидного пансиона. Кончиком языка она провела по губам.

— Я обычно бываю в „Танжере“, его содержит мой деверь. Сюда я прихожу повидаться с друзьями. Я не какая-нибудь дешевка, просто… нужны деньги… на операцию. Но я не продаюсь.

Гордой походкой, напоминающей движения пасодобля, она отошла от моего столика, чтобы присоединиться к толпившимся у стойки друзьям.

Я медленно потягивал все тот же джин с тоником. Часы пробили десять, мне надоело наблюдать этот бедлам, я расплатился и вышел.

13

На улице меня поджидали двое. Один — высокий, грузный, с неожиданно короткими ножками. Он напоминал бочку пива. Жидкие белобрысые волосы были тщательно распределены по огромному черепу. Второй — сухопарый, подобранный, выглядевший элегантно в своем темно-синем пальто. Он все время делал какие-то хватательные движения руками, сжимая и разжимая пальцы, как будто ловил мух. Лицо у него было холодным и невыразительным… Я узнал его. Это был Дельбо. Он приходил ко мне в то утро с Луисом.

Оба не производили впечатления моих друзей.

Тип на коротких ножках схватил меня за локоть.

— Сеньор Карпинтеро? Мы хотим поговорить с вами. — Я тщетно попытался освободиться от его клешни, которая жгла меня, как горячая грелка. — Это не займет много времени.

— Сожалею, но не имею обыкновения разговаривать с незнакомыми людьми. Кто знает, чего от них можно ждать.

Мужчина в синем пальто медленно приблизился ко мне.

— Донья Ортенсия желает поговорить с вами. Будьте добры…

Он указал на большой „мерседес“, припаркованный на противоположной стороне улицы.

— Кто такая донья Ортенсия? Она работает в баре „Рудольф“? Я, кажется, с ней незнаком.

На бесстрастном лице мужчины в синем пальто появилось какое-то подобие эмоций: ноздри раздулись, тонкие губы скривились.

— Это теща дона Луиса, — процедил он сквозь зубы.

— Мне будет очень приятно встретиться с ней.

Тип на коротких ножках по-прежнему сжимал мой локоть.

— Не будете ли столь любезны?.. — обратился я к нему.

— Сорли, — приказал Дельбо, и тот отпустил меня.

— Благодарю. — Я потер руку. Она совсем онемела.

Мы перешли улицу. Коротконогий по имени Сорли открыл дверцу машины, подождал, пока я сел, и захлопнул ее.

Мать Кристины курила сигарету, запах дорогого табака смешивался с ароматом тонких духов. Она сидела, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, и даже не взглянула в мою сторону. На ней был белый кожаный пиджак, надетый поверх очень короткого черного платья, открывавшего ноги намного выше колен. На голове нечто вроде белой чалмы, на шее сверкающая нитка такого крупного жемчуга, что он казался не менее фантастичным, чем мечты примадонны из кордебалета.

Лицо у нее было гладкое, кожа натянутая, без морщин и пятен. Она мягко покачивала ногой, которая вполне могла принадлежать балерине.

Заднее сиденье было изолировано от переднего стеклянной перегородкой. Дельбо опустил стекло и просунул голову.

— Куда прикажете, донья Ортенсия?

Женщина медленно повернулась ко мне.

— Если вы не против, мы вас подбросим до дому. Где вы живете?

— Они знают, — сказал я. — Они даже знают, в каких кафе и барах я бываю, что заказываю. Может быть, вас также интересует размер моего костюма или вы и это знаете?

— Пожалуйста, Дельбо, к нему домой.

Элегантный мужчина в синем пальто закрыл перегородку, и машина тронулась.

— Извините за столь необычно обставленную встречу, но у меня мало времени, я спешу. Мне не хотелось бы откладывать выяснение некоторых вопросов, сеньор… Карпинтеро.

Я молчал. Пусть выкладывает все.

— Я не люблю ходить вокруг да около, поэтому постараюсь изложить свою мысль предельно четко. Смерть Луиса ужасно отразилась на моей дочери, да и на всех нас… Луис всегда был… я бы сказала, несколько неуравновешенным человеком. Прекрасный экономист, но большой фантазер. Моя дочь точно такая же, сеньор Карпин-теро. — Она внимательно посмотрела на меня. Я хранил молчание. — Немного не в себе и с большими причудами. Вчера вечером она была у вас и наговорила много всякой всячины, вполне понятное состояние женщины, долго страдавшей от неудачного брака. Вы меня понимаете, сеньор Карпинтеро?

— Вы очень ясно излагаете свою мысль.

Она кивнула головой и сбросила пепел на пол. Кто-нибудь потом уберет.

— Она росла без отца, а я слишком много работала, чтобы пробиться в жизни. Это было нелегко, очень нелегко. — Голос ее стал проникновенным. — Я, наверно, не уделяла достаточно внимания ее воспитанию. Сейчас уже не поправишь. Кристина вполне сложившаяся женщина, и у нее есть свои обязанности. Мы все много работаем, и она в этом смысле не исключение. До сих пор она всегда была на высоте своего положения, но вчера совершила непростительную ошибку, придя к вам домой. Она мне все рассказала, мы с ней очень близки, сеньор Карпинтеро, очень близки. У меня никого нет, кроме нее.

— И кроме ваших предприятий, не так ли?

Она раздавила сигарету в пепельнице и слегка повернулась ко мне. Юбка поднялась еще выше. Тон резко изменился, теперь она говорила, как бы выплевывая каждое слово.

— Вы вульгарны. Надеюсь, у вас нет никаких глупых иллюзий относительно моей дочери.

— Вы как раз тот тип матери, которую каждый мужчина мечтает иметь своей тещей. Послушайте, что я вам скажу: мне до вас нет никакого дела. Единственный человек, до которого мне было дело, — это Луис, муж вашей дочери. Все.

Она наклонилась вперед, потом с силой откинулась назад и сжала руки на коленях.

— Я не потерплю ваших оскорблений!

— Это вы меня оскорбляете. У вас все?

Ее распирало от злости. Но постепенно она взяла себя в руки и отвернулась к окну, как бы не желая дышать со мной одним воздухом. Потом снова медленно заговорила, не глядя в мою сторону.

Выбросьте из головы дикую мысль о том, что вы якобы должны расследовать какую-то историю, связанную с бедным Луисом. — Она повернула голову, глаза ее были похожи на мокрые рыболовные крючки. — Если нам потребуется дополнительное расследование, а оно нам не потребуется, мы прибегнем к услугам полиции, но не к вашим. Понятно?

— Почему бы вашей дочери не сказать мне самой все это?

— Моя дочь очень занята. Поэтому с вами говорю я. Ясно? Забудьте все, что между вами произошло, и занимайтесь своими делами.

Машина пересекла Пуэрта-дель-Соль, проехала по улице Карретас, на площади Бенавенте мы свернули на Аточу, доехали до Санта-Крус, потом спустились по Эспартерос и остановились у моего дома. Она смотрела в окно. Я вышел. Тип, похожий на пивную бочку, тоже вышел. Он опять схватил меня за локоть своей клешней.

— Давай лучше по-хорошему, слышишь? Башли можешь оставить себе на память.

Носок моего правого ботинка пришелся прямо по его лодыжке. Раздался хруст. Он издал утробный вой, выпустил мой локоть и схватился за ногу. Я раскачался и нанес ему апперкот правой. Его подбросило кверху, и он рухнул прямо на машину, ударившись головой о кузов.

Дельбо открыл дверцу, вышел и остановился посреди тротуара. Движения его были строго рассчитаны. В руках у коротконогого появился автоматический пистолет, судя по размерам, „вальтер“. Внезапным ловким движением ноги Дельбо ударил его по руке. Пистолет отлетел в сторону.

— Идиот, спокойно сказал Дельбо и врезал ему пощечину.

— Извините… виноват, сеньор Дельбо.

— Подбери.

Тот нагнулся и поднял пистолет, все время прося прощения у Дельбо. Потом, не глядя по сторонам, сел в машину.

Вскоре поток транспорта поглотил „мерседес’' и они исчезли.

14

В то утро я звонил уже в третий раз, и все время один и тот же голос отвечал:

Извините, но сеньоры нет дома. Кто говорит?

— Тони Романо.

Вы хотите что-нибудь передать?

— Да. Скажите сеньоре Роблес, что, поскольку она не подходит к телефону, я буду вынужден прийти к ней домой. Не забудьте, пожалуйста, передать.

В голосе появились колебания.

— Да, да… обязательно передам.

Трубку повесили, и я растянулся на софе. Оба балкона были открыты, в комнату врывался уличный шум вперемежку с пылью и лучами полуденного солнца. Я медленно раскурил сигару. Мой "габилондо", недавно вычищенный, казался совсем новеньким на блестящей поверхности столика.

Через несколько минут зазвонил телефон. Я отсчитал пять звонков и только тогда снял трубку.

— Да?

— Что тебе нужно? — В ее голосе звучало легкое пренебрежение.

— Ничего особенного… Просто поговорить с тобой.

— Господи! — воскликнула она. — Ты что, вообразил себе, что мы жених и невеста?

— Я еще слишком молод, чтобы иметь невесту. — Было слышно, как она смеется.

— Послушай, оставь себе деньги и не беспокойся по этому поводу. Как-нибудь я позвоню. Сейчас уйма дел. Мы готовим важную рекламу. Договорились, Тони?

— Итак, Луис совсем не нервничал в последнее время, не правда ли? Ничто его не волновало, никто его не шантажировал. Именно это ты пытаешься мне внушить. Я тебя правильно понял?

Она помолчала немного, прежде чем ответить. Ее голос доносился до меня, как шум спускаемой в унитазе воды.

— Я была не в себе… и многое преувеличила, наговорила лишнего. Во всем виноват твой джин. Извини. Я должна была позвонить тебе сама, но мама… ты ведь знаешь, что значит мама.

— Послушай меня внимательно, Кристина. У меня дома кое-что лежит. Это мне не принадлежит, и я не желаю хранить это у себя. Я хочу вернуть тебе это. Когда мы можем встретиться?

Было слышно, как она вздохнула.

— Ладно. Послезавтра я буду во второй половине дня в нашем супермаркете на улице Толедо. Приходи часам к шести. Договорились?

Я собирался ответить, но она повесила трубку.

15

Насколько мне известно, в Мадриде два бара под названием "Танжер". Один на улице Сан-Блас, около кино. Такси мне обошлось в шестьсот песет. Бар специализировался на шашлыках "по-мавритански", там всегда было людно, но никто не слышал о девушке по имени Аманда. Другой "Танжер" находился на улице Барко, рядом с китайским рестораном "Шанхай". Здесь даже спрашивать не пришлось. Через окно я увидел Аманду, склонившуюся за стойкой.

Тесное, вытянутое в длину помещение было окрашено в розовый и голубой цвета. Арабское название бара перекликалось с несколькими картинками и фотографиями одалисок и караванов верблюдов.

Я сел на высокий табурет у пустой стойки. Аманда подняла глаза от раковины, в которой мыла посуду. На ней была голубая блузка с закатанными до локтя рукавами и другой парик.

— Черный кофе, пожалуйста.

Она скользнула по мне взглядом, опустила глаза и вынула руки из раковины. Потом начала медленно вытирать их тряпкой.

— Как жизнь? — улыбнулся я ей.

— Сам видишь.

— Хорошо погуляла вчера?

— Как обычно.

Поставив на стойку блюдце с ложечкой и сахаром, она повернулась ко мне спиной. Бюстгальтер врезался ей в тело и сзади был очень заметен.

Наконец кофе был готов. Очень плохой кофе, слишком много цикория. Я закурил маленькую сигару.

— Паулино приходил?

Она не сразу ответила. Посмотрела на меня и отвела глаза.

— Нет.

И снова принялась за стаканы.

— Мы много лет не виделись, Аманда, мне нужно очень срочно поговорить с ним. Скажи, где я могу его найти.

— А мне какое дело! — вдруг закричала она. — Почему ты не спросишь у Ванессы, а? Почему ты у нее не спрашиваешь? Я не имею ничего общего с этим мерзавцем.

— Я знаю, Амандита, что у вас с ним нет ничего общего, но я представления не имею, где искать Ванессу, а мне нужно срочно повидаться с Паулино.

— Чего проще: сходи вечером в "Рудольф", она там будет.

— Амандита, детка, мне нужно поговорить с Паулино сейчас.

— Я ничего не знаю, спроси у этой шлюхи Ванессы. — Она поджала губы и стала яростно мыть стаканы. — С двенадцати ночи она промышляет в районе улицы Рис-каль, на углу Кастельяна… И оставь меня в покое.

Я попытался изобразить обворожительную улыбку.

— Послушай, детка, будь умницей, скажи, где находится контора Паулино по грузовым перевозкам?

— Оставь меня в покое, я тебе сказала! Ты что, не понимаешь? Что ты ко мне пристал, идиот! Сколько раз тебе надо говорить!

Я обернулся. В дверях кухни, потирая руки, стоял какой-то субъект с перебитым носом и следами оспы на лице. По виду он был выходцем из Северной Африки. Вьющиеся волосы росли почти что от самых бровей, похожих на раздавленную летучую мышь. На нем была когда-то белая майка, натянутая на квадратные плечи. Грудные мускулы напоминали два огромных батона.

Он медленно двинулся в мою сторону с мерзкой улыбочкой на лице, свойственной пижонам, проводящим целые дни в спортзалах. Этот был у них, наверно, королем. Обойдя стойку, он остановился, скрестив руки на груди. Никогда не видел таких бицепсов.

Я слез с табуретки.

— Что-нибудь случилось, Аманда? — спросил он, не спуская с меня глаз.

— Этот идиот не дает мне покоя!

— Мы с ней друзья, — сказал я, положив сигару на блюдце и пытаясь снова изобразить обворожительную улыбку. — Все в порядке. Аманда, наверно, плохо выспалась. Я справлялся у нее о нашем общем знакомом.

— Валяй отсюда поскорее, а то врежу по твоей дерьмовой роже.

Я вздохнул.

— Врежь ему. Карим, врежь, пожалуйста. — У Аманды заблестели глаза. — Он все время пристает ко мне.

— Не стоит заводиться с утра пораньше, — сказал я и на всякий случай сделал шаг назад.

Этот шаг спас меня от хромоты. Кудрявый атлет слегка наклонился и повел бедрами. Я не успел заметить его ногу. Он ударил меня по коленке, раздался глухой хруст, и я свалился на пол, как тряпичная кукла. Не отступи я на шаг, он бы сломал мне ногу. С большим трудом мне удалось подняться.

Второй удар, нанесенный левым каблуком, тоже оказался для меня неожиданным. Прием называется "мельница". Он целил в челюсть, а попал в плечо. Я снова упал, попытался встать, но правая нога не распрямлялась.

Он продолжал мерзко улыбаться. Потом встал в позу каратиста: расставил ноги и вытянул вперед руки.

Амандита была в восторге. Она смеялась и аплодировала герою.

— Дай ему, Карим, дай!

Мне удалось встать на ноги и согнуть колено. Лицо у меня пылало. Я медленно снял пиджак, положил его на стол, ослабил узел галстука. У Карима сверкали глаза. Я сжал зубы и вспомнил советы моего бывшего тренера Рикардо по прозвищу Тигр с улицы Аточа.

Главное расслабиться. Чувство ненависти стало улетучиваться. Я посмотрел на него как на пустое место и стал сгибать и разгибать колено.

— Он убьет тебя! У него "черный пояс"[4]! — Аманда легла грудью на стойку и снова стала аплодировать. — Вот это кино!

— Ладно, попроси прощения у Аманды и убирайся. У меня много дел. Понял?

Кровь снова прилила к лицу. Мне стало жарко.

— Я тебя проучу, парень. Ты плохо воспитан. Ты просто кусок дерьма, кусок собачьего дерьма, даже хуже. Ясно, сукин сын?

Он издал холодящий кровь клич и бросился на меня, вытянув вперед ногу. В спортивном зале ему бы поставили высший балл. Отлично выполненное упражнение.

Но не для такого маленького и узкого помещения.

Его резкие повороты требовали пространства, я же в нем не нуждался: отступил чуть влево, наклонился, и его нога просвистела рядом с моим ухом. Прежде чем он успел стать на обе ноги, я ткнул ему пальцами в глаза. Он закричал от боли. Этому меня Тигр не учил. Этому меня научила улица.

Из глазных яблок у него сочилась кровь, он закрыл лицо руками, естественный жест в подобной ситуации для любого человека, каким бы сильным он ни был. Человек всегда хочет выжить. Карим кричал, кричал, не переставая.

Потом я нанес ему удар в пах. Хорошо рассчитанный, точный удар, поваливший его на колени. Примерившись, я еще раз ударил, на этот раз в левый висок, и отступил на шаг. освобождая место на полу. Он свалился как мешок и застыл.

Я медленно подошел к стойке. Амандита стояла белая как мел, опершись о стеллажи с бутылками, прикрыв рукой рот. Глаза у нее готовы были выскочить из орбит.

— Нет, нет, не надо! — всхлипнула она.

Я протянул руку и схватил ее за блузку.

— Где? — задал я только один вопрос.

— Кон… контора "Загородные перевозки"… проспект Вирхен-де-Африка… в Карабанчеле… Вы найдете… в конце улицы.

Я отпустил ее.

— Спасибо, Амандита.

Она удивленно уставилась на меня.

— Не… не за что.

Я с размаху влепил ей пощечину. Она пошатнулась, свалила несколько бутылок и стаканов и уселась на пол среди битого стекла.

Я медленно надел пиджак, поправил рубашку, подтянул узел галстука. Парень по имени Карим все еще лежал, закрыв ладонями лицо. Его рвало.

16

"Загородные перевозки" производили впечатление процветающего предприятия. В огромном гараже было шумно, вокруг больших грузовиков носились какие-то люди. Я подошел к худому мужчине, стоявшему у стены и тщательно пережевывавшему, как корова жвачку, свой бутерброд.

— Мне нужно поговорить с Паулино.

— С шефом?

— Да. Не знаете, где его можно найти?

Он отрицательно покачал головой.

— Я его сегодня не видел. Спросите лучше у его брата Элиодора. Он в конторе. — Рукой с бутербродом он указал на дверь в глубине гаража. — Выйдете на пустырь и увидите контору.

Я поблагодарил, обошел гигантский грузовик, который ремонтировали два механика, открыл дверь и очутился на пустыре. Вернее, это была свалка металлолома, целые горы искореженных металлических предметов. Кабины грузовиков, остатки автобусов, автомобильные рамы… Я с трудом пробирался среди этого хлама, похожего на выветренную горную породу, по направлению к серому зданию, стоявшему в центре металлического хаоса и напоминавшему каземат.

Идти было трудно, правая нога распухла. Внезапно до меня донеслись ритмичные удары. Казалось, кто-то методично бьет чем-то тяжелым по металлу.

У дверей каземата я увидел маленького человечка, почти что карлика, с силой бившего кувалдой по кузову машины без колес. На нем были синие брюки и такого же цвета свитер на молнии. Ручка кувалды была длиннее, чем он сам, и толще его маленькой головки.

— Эй! — окликнул я его. — Мне нужен Паулино.

Создавалось впечатление, что он меня не слышит. Удар. Кувалда описывает круг над его головой. Снова удар. Прежде чем опустить кувалду, он каждый раз поднимался на цыпочки. Я подошел поближе. У худенького карлика были необыкновенно длинные и толстые руки, свисавшие ниже колен. Вблизи он был похож на паука.

— Паулино здесь?

Никакого внимания. Снова удар. Крыша машины проломилась с резким скрежетом. Кувалда описала новую кривую и опять опустилась на кузов. Как заведенный, даже дыхания не переводил и пот не вытирал.

Я перенес тяжесть тела на здоровую ногу и закурил сигарету. Хотелось есть, чувствовалась усталость, колено ныло, следовало его растереть. Кроме того, я был сыт по горло драками.

— Простите, что я вас прерываю. — Я слегка похлопал его по плечу. — Паулино у себя?

Карлик медленно повернулся ко мне, держа кувалду над головой, как если бы это был букет цветов. Лицо его покрывали мелкие морщинки. Сухое лицо, обтянутое пергаментной кожей. Мутно-зеленые, холодные глаза, в которых было не больше жизни, чем в луже после ночного дождя.

Несколько секунд он молча смотрел на меня. Потом кувалда стала двигаться в моем направлении, сначала медленно, а затем вдруг очень быстро. Я кинулся в сторону.

— Эй, послушайте! Что вы делаете?

Кувалда врезалась в землю как раз в том месте, где я только что стоял. Карлик снова поднял ее над головой, сделал несколько шагов вперед и бросился на меня.

— Стойте! Подождите! Послушайте!

Я отскочил назад. Кувалда глухо ударилась о землю. Казалось, карлик ничего не понимает. Он медленно наступал, не отводя от меня своих маленьких мутных глазок. Шаг, еще шаг. Я отступил к дверям каземата.

— Послушай, орешков у меня нет, может, закурить хочешь? — Я вынул пачку сигарет и протянул ему. — Хочешь сигарету?

Прыжок. Кувалда снова врезалась в землю. Я посмотрел вокруг. Ни живой души, только скелеты машин и отдаленный шум улицы. Позади была дверь каземата. Дальше идти некуда. Я наклонился и поднял с земли камень побольше моего кулака. С силой сжал его и изготовился.

Карлик тоже приготовился к новому удару. Я прицелился, и в это мгновение сзади открылась дверь. Я был вынужден отскочить в сторону.

— Что здесь происходит?

В дверях стоял толстый мужчина с тройным подбородком, в грубой замшевой куртке. Он жадно заглатывал бутерброд. По запаху я определил, что это маринованная макрель. Масло стекало по подбородку и оседало в складках жира. Я узнал его. Это он принес мне записку от Паулино в бар "Да здравствует Пепа".

Карлик держал кувалду над головой.

— Мальчик принял меня за гвоздь. — Я ткнул пальцем в карлика. — Почему вы не держите его на цепи?

— Ты опять за старое, Индалесио? Зачем ты это делаешь, а? Хорошие дети так не поступают. — Карлик опустил кувалду и уставился на типа в куртке пустым взглядом. — Еще раз увижу, не будешь смотреть "Раз, два, три"[5], клянусь богом, не подпущу тебя к телевизору! Ты мне надоел, Индалесио… — Толстяк откусил бутерброд, масло снова потекло по подбородку, разговаривал он с полным ртом: — Пойди поиграй с машинами. Ну иди, иди.

Карлик, явно недовольный поворотом событий, поволок кувалду к машине и снова принялся наносить по ней ритмичные удары. Я выбросил камень.

Мужчина с бутербродом оперся о дверь.

— Бедняжка, — произнес он, не глядя в мою сторону. — Можете себе представить, он был самым способным ребенком в школе, потом вдруг что-то случилось, какая-то болезнь, и вот что с ним стало. Только и делает, что ломает машины. И так целый день.

— Вы говорите, он был самым способным ребенком в школе? — спросил я. — В какой именно школе?

Он посмотрел на меня, собираясь ответить, но вдруг наморщил лоб и свел густые брови.

— Послушайте, вы случайно не?..

— Он самый… Антонио Карпинтеро или Тони Романо. Вчера вы передали мне записку от Паулино. Помните?

— Да… да… — Он кивнул. — Помню… как же… помню.

— Слава богу, хоть один человек нашелся, который что-то помнит.

Он опять кивнул.

— У меня хорошая память. — Потом внимательно посмотрел на меня. — Что вам нужно?

— Я хотел бы поговорить с Паулино. Вчера он не пришел на нашу встречу.

— Его нет.

— Не знаете, где его можно найти? Он вам что-нибудь говорил?

Очевидно, вопросов было слишком много. Проглотив, не жуя, кусок бутерброда, он снова уставился на меня, держа в руках остатки своей трапезы и явно не зная, что сказать.

— Можно войти? — Я кивнул на дверь каземата. — Там мы спокойно поговорим.

— Конечно. Там будет удобнее. — Он пропустил меня вперед. — Проходите, сеньор Кар… Кар…

— Карпинтеро, но все зовут меня Тони, — помог я ему, входя в контору. Толстяк с бутербродом вошел следом и закрыл дверь. Грохот от ожесточенных ударов кувалдой по металлу стал намного слабее.

Мы находились в большой комнате, метров тридцати, уставленной тесно прижавшимися друг к другу столами. заваленными бумагами. На стенах висели ящики для каталожных карточек. В углу стоял допотопный холодильник.

— Значит, вы Карпинтеро?

— Зови меня Тони.

— Слушай, Тони, нам не нужен столяр', понимаешь? Всю работу мы с братом делаем сами, никто не жалуется.

Я снова закурил. Наш разговор обещал быть очень содержательным. Разубеждать его относительно моей профессии явно не имело смысла.

— Как тебя зовут?

— Элиодоро, попросту Доро. Меня все так зовут.

— Все?

Он обвел рукой помещение.

— Здесь, у нас в конторе.

— Скажи мне, Доро, с твоим братом что-нибудь случилось?

На лице у него отразилось полное недоумение.

— Он что, попал в аварию? — спросил он.

— Не думаю. Но вчера он не пришел в "Рудольф" на нашу встречу, я надеялся, ты в курсе. Слушай, ты хоть помнишь, что приносил мне от него записку?

Доро помолчал, но потом ответил:

— Помню.

— Ну вот.

— Что?

— Бог мой!

— Что с вами? Живот болит? Газы? Вы не стесняйтесь… Я всегда говорю, что лучше показаться невоспитанным, чем навредить собственному здоровью. Не хотите? — Он протянул мне бутерброд.

— Нет. спасибо.

— Напрасно. Попробуйте. Объедение.

— Нет, спасибо. Где я могу найти Паулино?

— Паулино большой человек. А что вы изготовляете: мебель, рамы?

— Буфеты.

— Ага.

— Буфеты с музыкой.

— Черт возьми!

— Открываешь дверцу, и звучит популярная мелодия, например "Дикий кот".

— Надо же! — Он мечтательно закатил глаза. — Дорого, наверно, берете?..

— Ерунда, почти что даром.

’ Carpintero — столяр (исп.).

— Во сколько же обходится такой буфетик?

— Триста песет.

Он перестал жевать. Индалесио все еще упражнялся с кувалдой на пустыре. Это было похоже на метроном. От таких звуков можно было сойти с ума. Я подумал, что нечто подобное вполне могло произойти с Доро.

— Не могли бы вы изготовить для меня парочку буфетиков? Только я бы хотел с фламенко. Можно?

— Это обойдется дороже.

Он снова откусил бутерброд и долго его пережевывал. Я бросил окурок на пол.

— Насколько дороже? — наконец спросил он.

— Послушай, Доро, мне нужно повидаться с твоим братом Паулино, а мы все время перескакиваем на другие темы. Скажи мне, где он, и я тебе сделаю любой буфет.

— Я тебе заплачу пятьсот песет, идет?

— Договорились, пятьсот песет за один буфет.

Он откинулся на спинку стула. Последний кусок бутерброда, пропитанного маслом, исчез в его глотке, и он прикрыл глаза, казалось, сосредоточился на какой-то мысли. Вдруг он громко рыгнул.

— Очень вкусный бутерброд.

— На здоровье.

— Спасибо… Послушайте, когда будут готовы буфеты?

— Как только повидаюсь с твоим братом.

— Иногда его здесь не бывает по три дня. — Он подмигнул. Проказник Паулино…

— Забавляется с невестой?

Он скривил рот.

— Паулино часто ездит в Португалию на нашем большом "пегасе". — Он почесал свой жирный подбородок. — Но в этот раз он не брал грузовик…

— Может быть, взял другой?

— Нет, он всегда ездит на одном и том же. У него особая работа. Три дня на дорогу — туда и обратно.

— Значит, в этот раз он не брал "пегас"?

Доро отрицательно покачал головой.

— Может…

— Что может?

— Видите ли… — Он снова почесал подбородок. — У него есть квартирка, понимаете?… Холостяцкая квартира… ну вот… иногда он… значит… проводит там несколько дней. Адреса никто не знает… даже я… — Он улыбнулся, обнажив грязные зубы……Но… это…

— Что?

— Я ж говорю… у него есть квартира… — Он посмотрел на меня. — Однажды… это… я слышал, как он говорил, что с его балкона… это… видна площадь Дос-де-Майо… Паулино очень любит эту площадь… ну вот… кажется, он говорил, что рядом есть бар, который называется… называется…

— Вспомни, Доро, вспомни, я тебя прошу.

— Нет, не помню.

— Ну что ж ты, в самом деле!

— Постойте… — Он опять скривил рот и почесал лоб. — Постойте, сейчас вспомню, подождите… "Марагато", точно, "Марагато"… Так он и сказал… у нас тут работает один парень, ну вот, он еще сказал, что там делают самую лучшую тортилью с картошкой и луком, а Паулино и говорит, что правда, что он часто заходит туда и что там готовят такую тортилью, пальчики оближешь…

— "Марагато", — повторил я. — Ты уверен, Доро?

— Да.

Я встал.

— Спасибо, я тебе сделаю буфет с Шестой симфонией Бетховена.

— Вы что, нарочно меня злите? Сделайте с фламенко. Мы ведь договорились…

— По рукам.

Я вышел на свалку. Карлик все еще бил кувалдой по бывшему кузову машины, давно превратившемуся в бесформенную гору лома.

17

"Марагато" находился прямо на площади Дос-де-Майо, напротив таверны Пако. Это был маленький бар, выкрашенный в фиолетовый цвет. На дверях висела цепь с замком. На листке бумаги, прикрепленном кнопками, было написано: "Среда — выходной".

Я съел бутерброд с тортильей и выпил бутылочку пива у Пако. Когда наша шарага, которую мы называли полицейским участком, находилась на улице Даоиз, мы часто забегали к Пако выпить кофе или пива. Оперативная группа, которую тогда возглавлял Мельяда, тоже приходила сюда каждый день перекинуться в картишки.

Но с тех пор много воды утекло. Улица Маравильяс превратилась в модный район, здесь шатаются торговцы наркотиками, живут молодые художники, артисты. Не знаю, куда сейчас ходят выпить кофе полицейские, работающие в новом комиссариате, расположенном в современном здании на улице Луна. В свое время мы вдесятером ютились в маленькой душной каморке, а сейчас, насколько я знаю, в оперативной группе больше сорока человек, у них даже есть свои машины с рацией и гражданскими номерами.

Пако меня не узнал. Наверно, принял за одного из многих клиентов, покупающих у него кокаин или героин. А может быть, и за старого педика, ищущего знакомства с худенькими мальчиками, готовыми на все ради пакетика белого порошка.

Таверна была полупустой. В глубине четверо пенсионеров играли в карты, громко разговаривая. Пако смотрел маленький черно-белый телевизор. Он еще больше полысел, волосы стали совсем седые, зато не потолстел. А вот я, наверно, сильно изменился. В свое время у него долго висела на стене афиша боксерского матча, организованного клубом "Фронтон-Мадрид". Я тогда выиграл по сумме очков у итальянца Мендоччи, на которого возлагали большие надежды.

Я попросил кофе и сигару. В этот момент в лавку вошел высокий мужчина с животиком и тщательно ухоженной бородкой, придававшей его лицу хитроватое выражение.

Мужчина пристроился за стойкой рядом со мной.

— Привет, Пакито. Как жизнь?

— Да никак, сам видишь. Что будешь пить, Артуро?

— Рюмочку хорошего коньяка. Только не вздумай подсунуть мне разливной!

Обижаешь. Я не держу разливной.

Где-то я видел этого человека. На нем был дорогой костюм, разговаривая, он как-то по-особенному кривил губы.

— Не заводись, Пако, налей-ка лучше коньячку.

Тот налил ему рюмку дорогого коньяка, и мужчина сразу же ее опрокинул. Потом вынул из кармана брюк толстую пачку денег и протянул Пако купюру в тысячу песет.

— Все процветаешь? — заметил хозяин таверны.

— Не жалуюсь, — ответил тип с бородкой. — Хочешь заработать деньги, надо все переделать в современном стиле… сделать все, как в этих пабах[6], понимаешь? Можно грести в три раза больше. Нарисуешь на дверях какое-нибудь экзотическое название, повесишь пару картинок, поставишь старые столы, и будь здоров.

— Сам-то ты не торопишься сменить название своего заведения, Артуро.

— А зачем менять? "Пекин" звучит очень хорошо, мне нравится… Кафе-паб "Пекин". Чем плохо?

Пако не ответил. Протянул сдачу и снова стал смотреть телевизор, опершись о стойку. Я вспомнил. Это был Артуро Гиндаль, бывший жених Пепиты, хозяйки бара "Да здравствует Пепа" с улицы Руис.

— Вас зовут Артуро Гиндаль? — спросил я.

Он обернулся и взглянул на меня свысока, с весьма наглым видом. Я заметил у него за поясом рукоятку пистолета.

— Да. Что случилось?

— Ничего особенного. Просто я вас ищу.

— Меня?

Пако оторвался от телевизора и внимательно посмотрел в мою сторону.

— Извините, вы случайно не?.. — Он не был уверен. — Очень уж похожи на…

— Это я, Пако, — заверил я его, — ты не ошибся. Я самый, только чуть-чуть постарел.

— Черт возьми, Тони, как я рад!.. — Пако протянул мне руку через стойку, и я крепко пожал ее. Лицо его расплылось в улыбке.

— Как живешь, Тони? Говорили, ты ушел из полиции, но… — Бородатый пижон насторожился и кашлянул.

— … люди любят чесать языками, ты же знаешь…

— Я работаю с Драпером.

— Комиссаром Драпером?

— Он уже не комиссар. У него свое дело.

— Ну ладно, — сказал бородатый. — Я пошел.

Я слегка сжал ему локоть.

— Минуточку. — Он отступил на шаг и резко сбросил мою руку.

Мне не о чем с тобой разговаривать, Тони Романо. Ты уже не служишь в полиции. Я тебя узнал. Так что давай разойдемся.

— Я работаю в конторе Драпера, которая занимается взыскиванием неоплаченных долгов. В присутствии свидетелей, — тут я кивнул в сторону Пако, слушавшего наш разговор с явным удовольствием, — вы должны признать, что являетесь должником доньи Хосефы Пардо, хозяйки бара "Да здравствует Пепа".

Он расхохотался, обнажив большие желтые зубы.

— Сколько шума из-за такого пустяка! Японский бог! Что за дела! Я не отказываюсь от этого долга. Что тебе еще нужно?

— Ты должен ей сто двадцать пять тысяч.

Он снова улыбнулся. Распахнул пошире пиджак и стал поглаживать левой рукой пистолет.

— Сто двадцать семь тысяч четыреста сорок песет, если уж быть точным. Так вот, слушай, я тебе кое-что скажу, потому что ты мне понравился. Я не собираюсь платить ни копейки этой девке. Ты меня понял или надо повторить, легавый? — Он хлопнул ладонью по пистолету. — Не волнуйся, у меня есть разрешение на пушку, в нашем районе развелось много ворья. А теперь сматывайся отсюда.

Он не успел сделать и шага к двери, как трость, брошенная Пако, описав кривую в воздухе, попала ему прямо в голову. Я даже не заметил, только услышал резкий звук удара. Артуро было открыл рот, но так и не произнес ни слова и рухнул на пол, хватаясь руками за воздух. Упал как бык, сраженный ударом в затылок.

Я наклонился, вытащил у него из-за пояса пистолет "астра" калибра 9 мм образца 1947 рода, впрочем, отлично сохранившийся, прикинул на руке его вес и спрятал в карман.

Четверо пенсионеров прервали игру в карты и смотрели без особого интереса на распластавшегося на полу Артура Тиндаля.

— Что случилось, Пако? — спросил один из них.

— Ничего, — ответил хозяин таверны. — Этот тип стал себя плохо вести. Сеньор из полиции.

Я улыбнулся.

Пенсионеры вернулись к своим картам, а Пако перегнулся через стойку.

— Я, кажется, чуть-чуть перестарался, а?

— Похоже на то. Помоги мне довести его до "Да здравствует Пепа". У меня с ногой не все в порядке.

Вдвоем мы дотащили его до улицы Руис, метрах в пятидесяти от заведения Пако. Всю дорогу бородатый пижон стонал.

Войдя в бар, мы усадили его на стул подальше от дверей. При виде крови, капавшей на пиджак Артуро, Пепа-брюнетка закричала не своим голосом.

— Что это такое? Боже мой! Что они с тобой сделали, Артуро?

— Ничего, Пепита, не волнуйся… — пытался успокоить ее Пако. — Он себя вел как пижон, и я… понимаешь, мы…

Пепа подошла к Артуро и подняла двумя руками его голову.

— Что вы с ним сделали, звери… дикие звери… вы его убили!

— Они меня отделали под орех, Пепита, — еле слышно пробормотал Артуро.

Девушка громко плакала и утирала ему кровь. Я подошел и вытащил у него из кармана пачку денег.

— Твои деньги, Пепита. — В пачке оказалось сто пятьдесят тысяч ровно. Я так и думал, увидев, как он вытаскивал деньги у Пако. Положив деньги на стойку, я сказал Пепе: — Возьми свою долю. Он признался при свидетелях, что должен тебе сто двадцать семь тысяч четыреста сорок песет, немножко больше, чем ты говорила. Мне причитается десять процентов, то есть где-то тринадцать тысяч.

— Пепи, — всхлипнул Артуро, — они отбирают у меня все деньги, отложенные на налог. Сделай же что-нибудь.

Отсчитав свои деньги, я показал их Пепе и хотел было спрятать в карман, но рука наткнулась на пистолет Артуро. Я вытащил из него магазин и патроны. Патроны положил в карман вместе с деньгами, а пистолет вернул Пепе. Она взяла его, глядя на меня невидящими глазами.

— Ладно, Тони, только… зачем же вы так обошлись с моим Артуро… посмотри, что вы с ним сделали.

— Пепи! Мои деньги! — завопил он.

— Но ведь мы с тобой договаривались. Разве нет?

— Да, но…

— Делай что хочешь со своими деньгами. Хочешь — сожги, хочешь — верни ему, мне все равно. Но эти тринадцать тысяч мной заработаны честно. — Я хлопнул себя по карману. — Надеюсь, ты понимаешь.

— Пепи! — снова закричал Артуро.

— Я вылечу тебя, милый, успокойся.

— Мне нужно возвращаться, Тони, — сказал Пако. — Там никого не осталось.

Мы вышли вместе. Вслед нам неслись стоны Артуро и сюсюканье Пепы. У входа в таверну я протянул Пако пять тысяч.

— Мог бы быть и пощедрее. Тони, — сказал он. — Всю работу сделал я. Давай пополам?

Я внимательно вгляделся в его лицо и вдруг ощутил огромную усталость, как будто бы долго поднимался по крутой лестнице с распухшей ногой.

Потом дал ему еще две купюры по тысяче и медленно пошел по направлению к Сан-Бернардо.

На прощание Пако сказал, что со мной приятно иметь дело.

Дома я долго лежал в горячей ванне, потом приложил к колену компресс из мелко нарубленной картошки и распаренной ромашки. Уснул я сразу.

Проснулся в десять часов вечера. В комнате было холодно. Опухоль спала. Мы всегда делали себе такие компрессы после ринга, когда ныло все тело и воспалялась кожа.

Я встал и взял в руки свой "габилондо". Он был хорошо смазан, вычищен, заряжен смертельными зарядами. Потом опять положил на столик. Через балкон в комнату проникали зеленые огни неоновой рекламы. Они то зажигались, то тухли.

Зеленые огни. Ах, эти зеленые огни.

18

Я нашел ее в полвторого ночи. Она стояла под фонарем на углу Пасео-де-Кастельяна и Мария-де-Молина, одетая в длинную белую юбку с разрезами по бокам, полностью обнажавшими худые бледные ноги, и в блестящую черную блузку с вырезом чуть ли не до пояса. Казалось, она только что сбежала из шумной, пьяной компании.

Заметив, что я направляюсь в ее сторону, она взбила волосы нервными пальцами, унизанными кольцами. Какое-то мгновение она прикидывала в уме мои финансовые возможности и характер моих ночных желаний, но, судя по всему, оба вопроса остались для нее загадкой.

— Ванесса? — спросил я.

— Ты меня знаешь? — Ее кокетство было доведено до полного автоматизма и напоминало движение пикадоров вокруг быка. Разговаривая, она слегка наклоняла голову, вероятно, это тоже входило в арсенал ее излюбленных приемов.

Ночь была прохладной, насыщенной электричеством, дышалось трудно. На противоположной стороне улицы группа женщин, похожих на Ванессу, приставала к владельцам роскошных автомобилей. Одна из них громко смеялась.

— Мы виделись с тобой вчера в "Рудольфе". Я ждал там Паулино.

— Разве?

— Но он не пришел. Мне нужно повидаться с ним.

— А ты кто такой, котик? Полицейский?

— Нет, я друг Паулино еще со времен армии.

— Понятия не имею, где он. — Она взяла меня под руку и прижалась, обдав густым запахом сладких духов. — Но мы ведь можем поехать ко мне, а? Я замерзла, ночь такая длинная. — Она пощупала мои бицепсы. — Ух, какой ты сильный! Как тебя зовут?

— Тони Романо.

— Тони? Тони Романо? — Она смотрела на меня так, как будто я сказал что-то забавное. — Кажется, Паулино называл твое имя. Ты и в самом деле Тони Романо?

— Единственное, за что я могу полностью поручиться.

— Знаешь, а ведь мы расстались с Паулино.

— Как жаль.

Она кивнула.

— Свинья он порядочная… Но что же мы стоим? Холодно! Значит, ты Тони Романо?.. Надо же.

— Мне не хочется, чтобы ты даром теряла из-за меня время. Жизнь нас не балует, Ванесса. Я тебе заплачу.

— Люблю таких понятливых мужчин. Поехали ко мне. У тебя есть машина?

— Предпочитаю такси.

— Поехали. Дома будет уютнее… мы там согреемся.

— Неплохая мысль.

— И ты мне дашь много денежек, да, милый?… Вот увидишь, останешься доволен. — Она провела большим толстым языком по губам.

— Ванесса, милая, мне от тебя нужно только одно — поговорить о Паулино. Так что давай потом без обид.

— Поехали. Я тебе такое расскажу о Паулино, что у тебя волосы встанут дыбом. — Голос ее звучал угрожающе. — Он мне за все заплатит, подонок, он меня еще плохо знает, я его за решетку упеку, там ему и место… и ему, и этой сволочи, его дружку. Они думают, я дура и ничего не понимаю.

— Чем же он так провинился перед тобой?

— Он меня надул, — сказала она тихо. Потом громко добавила: — Едем?

Ванесса помахала таксисту, медленно двигавшемуся по улице. На шее у шофера был намотан голубой шарф. Ухмыляясь, он высунул голову в окно машины.

По дороге Ванесса не сказала ни слова, но всякий раз, когда ее прижимало ко мне на поворотах, я чувствовал, что она напряжена. Она была моложе, чем казалась на первый взгляд. В ее худом остром лице было меньше невинности, чем в мизинце у нотариуса. Жизнь в Мадриде тяжела, и если ты хочешь есть три раза в день горячее, одеваться, да еще платить за квартиру, приходится много раз за ночь совершать подобные поездки в такси. Молодые люди с гормональными проблемами, подобные Ванессе, должны обладать твердым характером и изрядной изворотливостью, чтобы продержаться в этом городе.

Такси остановилось на улице Мигель-Анхель у белого дома, фасад которого был буквально усыпан таким количеством маленьких балкончиков, что они казались замысловатым архитектурным украшением. Она открыла подъезд своим ключом, и мы вошли в большой стерильно чистый вестибюль, типичный для домов без консьержки, которые чаще используются под различного рода конторы.

— Тебе что-нибудь говорит имя Луис Роблес?

— Луис Роблес? — Она нажала кнопку лифта, и мы услышали глухой звук электромотора. — Конечно, он часто заходил к Паулино. Очень симпатичный, но странный. У меня с ним были прекрасные отношения.

В кабине лифта ощущался острый запах дешевых духов и мыла. Ванесса нажала на седьмой этаж.

— Почему странный?

— Он был из другой среды… богатый, хорошо воспитанный человек, настоящий джентльмен… Знаешь, он любил плохо одеваться, специально плохо одевался, понимаешь, что я хочу сказать? В "Рудольф" он приходил в старых джинсах и куртке. Выпьет и начнет говорить о всяких непонятных вещах… философия… капитализм… фашизм… Любил поговорить, язык у него был хорошо подвешен. Но это был очень воспитанный человек, сеньор в полном смысле слова. Всегда приносил мне подарки и относился с уважением. Паулино говорил, что он покончил с собой. Это правда?

— Когда Паулино сказал тебе?

— Сначала я узнала от Висена, официанта в "Рудольфе". Он нас предупредил: если кто-нибудь будет спрашивать о Луисе Роблесе, мы ничего не знаем… Ясно? Ну а вчера позвонил по телефону Паулино.

— Ясно.

— Я очень расстроилась… Такой симпатичный! Ты его тоже знал?

— Паулино, он и я служили в одной роте. Это было в молодости.

— Паулино обдирал его как липку, наживался на нем самым наглым образом. Он на всех наживается. — Она улыбнулась. — Но со мной это дело больше не пройдет. Я о нем знаю такие вещи… такие… в общем, вполне достаточно, чтобы упечь его за решетку.

Лифт резко остановился, и мы вышли на площадку, оклеенную серыми обоями. По обе стороны от лифта было по двери. Ванесса подошла к правой и открыла ее.

Маленький холл с тремя мягкими стульями и вешалкой из лакированного дерева вполне мог сойти за приемную скромного зубного врача.

— Пойдем в гостиную, там удобнее. У меня еще осталось немного коньяка. Можно включить отопление.

Она толкнула небольшую застекленную дверь и протянула руку, чтобы включить свет. Но кто-то ее опередил. В комнате стало светло.

Какой-то тип в черной куртке с пистолетом в руках пристально смотрел на нас. Он был среднего роста, смуглый, худой, с тщательно причесанными светлыми волосами. На лице его нельзя было уловить ни малейшего удивления.

Пистолет был марки "баретта" с глушителем, красивая дорогая игрушка.

— Ты! — воскликнула в испуге Ванесса, привалившись к стене. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. — Ты! — повторила она, тяжело дыша.

Я поднял руки. Пистолет едва заметно сдвинулся с места, всего на несколько миллиметров.

— Ты, кажется, не рада нашей встрече, детка? — сказал тип и осторожно закрыл дверь. — К стенке. Живо.

В комнате стоял низенький стол, покрытый голубой скатертью, на нем пустая цветочная ваза, рядом два дешевых кресла и софа, обтянутая искусственной кожей. Две закрытые двери вели в другие комнаты. Я встал лицом к стене. Прямо перед моим носом висела картина, изображавшая лошадь, бегущую по кромке моря.

— Послушай!.. Я не имею ничего общего с Паулино!..Ради бога, это чистая правда!.. Я ничего не знаю! — В словах Ванессы чувствовался страх, животный страх. Голос ее звучал прерывисто, она вся дрожала.

Я слышал ее тяжелое дыхание. Тип в черной куртке произнес:

— Заткнись и молчи, пока тебя не спросят. Ты меня поняла?

— Да, да, — еле слышно прошептала она.

— А ты, шаг назад. — Я подчинился. — Ноги пошире, руки на стенку.

Он подошел сзади и вполне профессионально обыскал меня. Потом открыл мой бумажник.

— Карпинтеро… Кто ты такой?

— Друг Паулино, — ответил я, не двигаясь. — Я его ищу.

— Да?.. Как удачно. Передашь ему привет от Дельбо. Он очень обрадуется, вот увидишь.

— Не знаю никакого Дельбо, впервые слышу это имя, — соврал я. — Мы с Паулино друзья еще со времен службы в армии. Вместе служили в Учебном центре № 2 в Алкала-де-Энарес. Вчера я получил от него записку, просил меня прийти в "Рудольф", но сам не пришел. Я его ищу. Вот почему я оказался здесь.

Было не жарко, но я начал потеть. Капли пота стекали по лбу. Я услышал, как он бросил мой бумажник на пол.

— Мне безразлично, кто ты такой.

— Если ты знаешь Паулино, может, слышал от него когда-нибудь обо мне. Он меня знал как Тони Романо.

Тишина сгустилась.

— Тони Романо? — произнес он наконец.

— Да.

— Я не верю в стечение обстоятельств… А ты?

— Я никак не связан с делами Паулино.

— Может быть, ты и говоришь правду… но мне все равно. Считай, что сегодня не самый счастливый день в твоей жизни.

Стены недавно красили. Они еще пахли свежей краской. Рядом с картиной стоял торшер.

— Послушай… — Ванесса заикалась. — Паулино не обманывает тебя… Это он меня обманул, а тебя — нет, местное слово. Просто…

— Ты мне надоела, шлюха. Я устал от твоих разговоров. Замолчи! Ты меня что, за дурака держишь?

— Я могу… могу позвонить ему… А ты меня отпустишь… Хорошо?.. Если я позвоню, он… придет, вот увидишь, придет.

Снова тишина. Удары моего сердца стали столь же частыми, как тиканье часов. Пот заливал и больно резал глаза.

— Позвони ему, — наконец произнес тип.

— А ты меня отпустишь?

— Если не будешь делать глупостей.

— Конечно… конечно… я ничем не обязана Паулино, со мной он обошелся намного хуже, чем с тобой…

— Звони. Скажи ему, чтобы пришел. Но если ты будешь себя плохо вести или скажешь что-нибудь не то, я тебя убью.

— Да-да… сейчас.

Я слышал, как Ванесса набирает номер. Телефон, наверно, стоял около софы. С моего места его не было видно.

Голос ее стал совершенно естественным, даже кокетливым.

— Паулино? Это ты?.. Мне нужно поговорить с тобой… да, я у себя… Нет, что ты, я не сержусь… честное слово… Завтра я уезжаю в Марбелью… сама не знаю, насколько… да… мне бы хотелось проститься с тобой, кто знает, может, больше не увидимся. — Она короткий нежно рассмеялась. Настоящая актриса. — Жду тебя… не задерживайся.

Потом повесила трубку. Теперь она стала немного спокойнее.

— Он сейчас придет. Я могу уйти?

— Не торопись.

— Но ведь ты сказал, что…

— Спокойно, крошка, спокойно. Я скажу тебе, когда можно будет идти.

— Ты ошибаешься… честное слово… Паулино ничего плохого против тебя не замышлял, просто…

— Заткнись!

Снова тишина. Долгая тишина. Целая вечность. Время от времени Ванесса вздыхала. Я слышал методичные, размеренные шаги по комнате. Автора картины звали Пепе Флорес, под его подписью стояло: "Севилья, 1986". Волны и дождь получились у него очень хорошо. Подпись была перечеркнута прямой чертой.

Снова шаги по комнате. Раз, два, три… Туда-сюда, туда-сюда. Я перестал чувствовать собственные руки и плечи, они стали чужими. Попытался прислониться лицом к стене, чтобы отдохнуть. Мне удалось это сделать. Тип подошел сзади. Ствол пистолета уткнулся мне в затылок.

— Устал?

— Чего тянешь? Кончай.

В голове у меня что-то взорвалось. Я упал на колени, сразу став очень тяжелым. Наверно, я весил триста килограммов. Мои глаза уперлись в его брюки и туфли. Хорошие туфли, дорогие мокасины.

Что это? Кажется, кто-то звонит в дверь? Я попытался поднять голову, и снова внутри что-то взорвалось и блеснуло. А потом наступила темнота. Очень глубокая темнота.

19

Луисито Роблес смотрел на меня. Его койка находилась прямо над моей, и он разговаривал со мной, свесив голову, когда поблизости не было дневальных. Он мог долго лежать в этой позе летучей мыши и говорить без умолку. В чем-в чем, а в этом деле он был неутомим. Сейчас я уже не помню, что именно он говорил, наверно, что-то очень важное, потому что на лице у него застыло напряженное выражение, он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

Мы находились в ротной казарме в Алкала-де-Энарес. Было темно, по стенам ползли дрожащие тени, кругом ни звука. Тишина. Только ряды солдатских коек и голова Луисито Роблеса, свисающая надо мной.

Я попытался шевельнуться и не смог. Тогда я понял, что мне очень холодно, надо бы укрыться, но я был слишком слаб. Какая-то непонятная сила приковала меня к кровати. Я хотел сказать Луисито, что мне холодно, попросить помочь мне, шевелил губами, но ничего не мог произнести, ни звука. Я закричал что было сил, как загнанный зверь.

Из головы Луиса Роблеса начала капать кровь, капля за каплей. Кровь заливала постель, капала прямо на меня, я был весь в холодной липкой крови. Я открыл глаза и услышал свой собственный крик. Кругом было совершенно темно, я лежал в постели. Но где?

Несколько раз моргнул, стараясь пошире открыть глаза. Голова раскалывалась на части, любое движение причиняло немыслимую боль. Попытался сориентироваться на ощупь. Я лежал в кровати совсем голый. Что произошло? Наклонился немного влево и упал на пол. С большим трудом встал на ноги. Кругом было тихо, только с улицы доносился отдаленный шум транспорта.

Вытянув руки, я сделал несколько шагов, пока не наткнулся на что-то, очевидно, на стену. Я начал ее ощупывать, сначала сверху вниз, потом в горизонтальном направлении, параллельно кровати.

Наконец я наткнулся на дверь. Застекленная дверь. Я прислушался. Ни звука. Снова стал ощупывать стену и нашел выключатель.

На кровати, с которой я только что встал, лежала Ванесса. Она тоже была полностью обнажена. Одна рука лежала на животе, другая бессильно свисала с кровати. Лицо какого-то бледно-голубого цвета искажено гримасой боли, рот застыл в безмолвном крике. В вене левой руки на уровне локтя раскачивался шприц, полный крови. Светлые широко открытые глаза уже ничего не выражали.

Обе руки до локтей были покрыты красноватыми линиями, повторявшими рисунок вен. Одни линии были бледными, давнишними, другие совсем свежими. Они напоминали дорожки на страшном пути, пройденном долгими бессонными ночами, полными дрожи и холодного пота, удушья, смертельной тоски и страха, от которых приходится спасаться белым порошком, для того чтобы потом снова начать все сначала.

Вот и все, что осталось от мальчика, который в детстве, быть может, больше любил играть с девочками, чем стрелять из рогатки по птицам. Его маленький, сморщенный детородный орган свидетельствовал о том, что судьба была к нему беспощадна. Он пытался бороться с ней, принимая гормональные препараты, от которых перестает расти борода, зато растет грудь.

В Мадриде немало таких мальчиков.

Я вышел из спальни и зажег свет в гостиной.

Здесь трупов не было. Только моя одежда, аккуратно сложенная на стуле, часы и бумажник.

Вторая дверь вела в небольшую, но кокетливую ванную комнату. Мне потребовалось пять минут, чтобы принять душ и вымыть ванну. Потом я повесил на крючок чистое полотенце, а мокрым постарался уничтожить все следы, которые мог оставить на стенах гостиной, в спальне и на дверях.

Через пятнадцать минут я уже был на улице. Полотенце я вложил в полиэтиленовый мешок и унес с собой. Такси довезло меня до вокзала Аточа. Там я тщательно завязал мешок с полотенцем и выбросил его в мусорный ящик. На другом такси я доехал до дому.

Часы на площади Пуэрта-дель-Соль пробили полночь. Меня стошнило.

20

В десять минут одиннадцатого я сидел напротив Драпера в его конторе на улице Конде-де-Хиксена.

— У тебя такой вид, будто ты всю ночь катался на чертовом колесе, — заметил он. — Как ты себя чувствуешь?

— Восхитительно. Я нашел дома твою записку. Что случилось?

— Тебя невозможно застать. Вчера я названивал целый день.

Я заметил, что он внимательно рассматривает поношенные борта и штопку на моем пиджаке. Такие вещи от него не ускользают.

— Я безработный, Драпер, дома мне сидеть скучно. У тебя что-нибудь появилось?

— Кое-что есть. Но дела идут из рук вон плохо, сам знаешь…

— Знаю, знаю. Налоги, социальное страхование… Все это мы слышали… Если у тебя есть работа, давай ближе к делу. Я очень занят.

Он поерзал на стуле.

— Знаешь, ты здорово провернул то дельце, ребята из "Эладио" очень довольны, они не верили, что нам удастся получить с этой сеньоры за кухню. Конечно, такие вещи повышают наш престиж, сам понимаешь… На этот раз дело в высшей степени важное. Я бы сказал, сложное и весьма деликатное… Кстати, что нужно было тем полицейским?

— Фрутос хотел, чтобы я кое-кого опознал. Ничего особенного.

— Рад за тебя. Фрутос очень въедливый тип. Я ведь с ним давно знаком, еще со времен войны.

— В первый раз слышу.

— Мы с ним служили в жандармерии и вели себя не слишком примерно. Так что попасть в полицию нам было не просто. Слава богу, что мой дядя Рамон, он был подполковником, кажется, я тебе рассказывал про него, похлопотал за меня. Все компрометирующие документы изъяли, и меня приняли… но Фрутос… В полиции его считали "розовым", но раньше, во время войны… Не знаю, как ему удалось… кажется, помог приходской священник из его деревни, точно не знаю.

Я раздавил окурок сигары в пепельнице и встал.

— Ты куда? — спросил Драпер.

— До свидания.

— Минуточку, Тони, ну что ты в самом деле! — Он вздохнул. — Ты же знаешь, что меня иногда заносит.

— Ты очень занят, я тоже. Как-нибудь забегу, и мы поболтаем, но сегодня у меня нет времени.

Он показал на стул.

— Сядь, пожалуйста. — Я сел. — У меня есть для тебя очень серьезная работа… Правда, что мой сын даже слышать о тебе не хочет. Я всегда нервничаю по этому поводу. Не знаю, почему он тебя невзлюбил. Грозится отделиться, создать собственное дело, ну а я слишком стар, чтобы все начинать с нуля… Раньше Херардо был другим, во всем виновата его жена, эта безмозглая курица… Сейчас они помешались на видео, купили приставку и крутят целыми днями.

— Пройдет, — успокоил я его. — Такие увлечения быстро проходят.

— Надеюсь. — Он снова вздохнул. Потом открыл один из многочисленных ящиков стола, вынул пачку бумаг, несколько фотографий и аккуратно все сложил, не глядя на меня.

— Мы ведем это дело почти год.

Затем он протянул мне увеличенную черно-белую фотографию молодого коренастого парня, поднявшего вверх обе руки, как будто он кого-то приветствует. Лицо у парня было полное, крупное. Рот круглый, похожий на сток в умывальнике дешевого пансиона.

— Его зовут Нельсон Роберто Крусес, но все его называют Боби. Он кубинец, вырос в Соединенных Штатах. В Испанию приехал как беженец в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, но гражданство получил только три года назад. Двадцать восемь лет, холост. Здесь он создал своего рода секту под названием "Свет Мира". Официально она зарегистрирована как благотворительное общество с религиозными целями, занимающееся помощью обездоленным, наркоманам, матерям-одиночкам, сиротам и тому подобное… Их штаб-квартира находится недалеко от Мадрида, в Фуэнлабрада. Там у них трехэтажный дом и два торговых центра. Начинали они в снятой напрокат каморке, а теперь кроме дома в Фуэнлабрада и двух торговых центров имеют поместье в сто гектаров в Толедо, которое называется "Божье царство". Там они выращивают экологически чистые овощи, фрукты и все такое прочее. Улавливаешь?

— Да. Продолжай.

— Так вот, этот жук еще спасает сбившихся с пути девушек. Малышами он сейчас интересуется меньше, потому что Отдел защиты малолетних в Министерстве образования что-то пронюхал и не дает ему покоя… Он снабжает девушек и парней наркотиками, дает им крышу над головой и еду, и все это бесплатно, не требуя якобы ничего взамен. Вот брошюры, которые издает брат Нельсон.

Брошюры были тоненькие, всего четыре страницы, и разных цветов — розовые, голубые, оранжевые — и назывались они по-разному: "Божий свет дойдет до тебя", "Не отчаивайся", "Он с тобой", "Пойдем со мной, брат". На обложках были изображены горизонт и восходящее солнце, которое освещало своими лучами слова "Свет Мира".

— Однако, — продолжал Драпер, — пробыв пару дней в Доме, как они называют это заведение, молодые люди принимаются за работу. Одни отправляются в поместье копать землю и пасти скот, другие в типографию или столовую, некоторые продают на улице эти брошюры. На этом, собственно говоря, и держится все предприятие. — Он сделал паузу, внимательно глядя на меня, как бы проверяя, слежу ли я за его изложением. — Каждый день целые толпы девушек и парней выходят на улицы. Они предлагают прохожим брошюры, получая за них кто сколько даст. Мы подсчитали, что ежедневная выручка брата Нельсона составляет около миллиона песет. Сечешь? Это самое процветающее издательство из всех, что я когда-либо знал. Они выезжают в деревню, в столицы провинций. И самое главное — они все это делают из любви к искусству, не получая никакой зарплаты. — Это обстоятельство было особенно по душе Драперу. Он глубоко вздохнул. — Одна адвокатская контора подсчитала, что братец Нельсон зарабатывает порядка двадцати миллионов в месяц.

— Любопытно, — заметил я.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Сказать можно многое, но пока я предпочитаю слушать. Ты кончил?

— Нет… На законном основании этот везунчик Нельсон владеет только поместьем в Толедо и трехэтажным зданием в Фуэнлабрада, которое, кстати, заложено. Теоретически он беден как церковная крыса. Кроме того, он великий альтруист. Одно из помещений в Фуэнлабрада приспособлено под бесплатную столовую для бедных, умирающих от удушья наркоманов, сбежавших из дому детей и тому подобное. Продукты поступают из толедского поместья. В другом помещении находится типография, где печатают эти брошюры. Типографией занимается он лично. Все работают бесплатно, и невозможно доказать, что это мошенничество чистой воды. История с брошюрками напоминает мне сказку о курице, несущей золотые яйца. Все, что он зарабатывает, идет в прибыль, расходов почти нет, и при этом наш друг Нельсон никому ничего не платит. Он задолжал приблизительно четырнадцать миллионов различным поставщикам и двум банкам.

— Четырнадцать миллионов? Интересно. — Я невольно отодвинул в сторону бумаги. — Как это ему удается?

— Ловкач. В течение четырех лет покупает у разных поставщиков, выплачивая им небольшие суммы за счет банковских кредитов. Поскольку сначала он все-таки что-то платил, фирмы продолжали поставки, а банки по-прежнему предоставляли кредиты и отсрочки платежей. И так др тех пор, пока не сообразили, что же представляет собой в действительности это альтруистическое общество. Тогда прозревшие кредиторы собрались все вместе, это было с год назад, и решили предъявить братцу обвинение в мошенничестве. Именно на этом этапе к делу подключилась наша контора…

— Подожди, Драпер, — прервал я его. — Какая адвокатская контора ведет дело?

— Двое молодых парней. Контора находится на улице Ла-Пэс. Почему это тебя интересует?

— Хочу знать, исчерпаны ли все законные средства.

— Естественно… Но к братцу Нельсону так просто не подступишься. У него все заложено: поместье, трехэтажный дом, торговые центры… Судиться с ним — значит потерять как минимум два года на рассмотрение дела в разных инстанциях, составление всяких бумаг, продажу собственности с аукциона и прочее… Хорошая канитель. Я думаю, нужно действовать иначе. — Он улыбнулся. — Найти более быстрый и эффективный путь.

— Например?

— Понимаешь, нам удалось узнать, что этот мошенник весьма удачно вкладывает капитал, нажитый на брошюрках. Он скупает квартиры на побережье и в Мадриде на имя своей матери, некой Аделы Крусес, живущей в Майами и иногда приезжающей в Мадрид, чтобы проведать сыночка и проверить, как у него идут дела. Есть подозрение, что именно она и является хозяйкой предприятия. У сеньоры слава респектабельной и умной финансистки, имеет свое дело в Майами, связи в Испании, которые мы не смогли до сих пор установить, но, очевидно, это влиятельные связи. Учти, что двадцать миллионов дохода в месяц, причем дохода, не облагаемого налогом, поскольку он занимается благотворительной деятельностью, — большие деньги. Вполне возможно, что в настоящее время мамочка находится в Испании и даже в Мадриде. Сеньоре, наверно, не понравятся кое-какие подробности о поведении ее драгоценного сыночка. А мы такими подробностями располагаем… Уже больше недели братец Нельсон не ночует в Фуэнлабрада. Херардо выследил его и обнаружил, что у него есть квартирка на улице Альберто Алькосера, 37,11-Б. Гнездышко записано на имя мамаши. Вот где мы и должны припереть его к стенке. Мальчик проводит все ночи с какой-то женщиной.

— Вот что ты задумал. — Драпер нервно пригладил волосы и посмотрел на меня. В его взгляде сквозило тревожное ожидание. — Ты, значит, хочешь, чтобы кто-то проник в квартиру, застал там его с поличным и путем шантажа вынудил заплатить долги. Я тебя правильно понял?

— Ну что ты… При чем тут шантаж?

— Это настоящий шантаж, Драпер.

— Триста тысяч за пленку, на которой будет запечатлен Нельсон, застигнутый на месте преступления.

Я положил разноцветные брошюрки и фотографию толстого парня на стол и закурил сигарету.

— Триста тысяч, Тони. Кроме тебя, это дельце никто не провернет. — Я выпустил дым в потолок.

— Мне не все здесь ясно. — Драпер удивленно поднял правую бровь. — Этот парень весьма убедительно доказал, что он не дурак. Дело у него на мази, под него не подкопаешься, прибыли огромные, налоги он не платит. Что для него значит такая мелочь, как четырнадцать миллионов, при его-то доходах? Вместо того чтобы заплатить, он ведет себя как идиот, предпочитает сражаться с банками, с кучей кредиторов, с адвокатами, с таким тертым калачом, как ты, наконец. Проще было бы заплатить. Почему он не платит? Этого я не понимаю.

— Ты в своем репертуаре, Тони… Откуда я знаю? Факт, что этот подонок Нельсон не хочет платить, и наше дело его заставить. Остальное не должно тебя волновать.

Я продолжал пускать дым в потолок.

— И все же это странно, Драпер, что бы ты ни говорил. Расскажи мне подробнее про эту Аделу Крусес. Что вам удалось узнать о ней?

— Не много. Мы больше занимались сыном. Кажется, она родом из Луго. На Кубу уехала совсем ребенком с матерью и младшей сестрой. Мы не знаем, чем они там занимались, но после победы революции они вернулись в Испанию, судя по всему, при деньгах. Мы вышли на нее только после того, как заинтересовались Нельсоном. Живет она в Майами, занимается финансовыми операциями, капиталовложения и прочее. Иногда приезжает в Мадрид.

— А вторая сестра?

— Представления не имею. Наверно, тоже в Майами.

— Меня волнуют два вопроса: почему он не платит… и вторая сестра.

— Какого черта тебе далась вторая сестра? Нас интересует Нельсон. Если удастся заснять мальчика с его курочкой, я тебе заплачу. Можешь не сомневаться.

— Мне нужен маленький, легкий в управлении фотоаппарат со вспышкой и чувствительная пленка. Фотоаппарат можно взять напрокат, это все не проблема. Кроме того, мне потребуется помощник, лучше всего подрядить какого-нибудь "домушника" или "медвежатника", специалиста по открыванию замков.

— Прекрасно, Тони! Делай как знаешь.

— Для этого мне потребуется еще сто тысяч, не считая пятидесяти тысяч на фотоаппарат и прочее, плюс еще пятьдесят на накладные расходы. Итак, всего это будет стоить тебе полмиллиона, Драпер.

— Ты с ума сошел? Полмиллиона? Что ты такое плетешь? — Я встал. Затянулся в последний раз и раздавил сигарету в хрустальной пепельнице. Драпер тоже встал. — Погоди, куда ты? Не дури! Откуда я возьму тебе полмиллиона? Сам подумай.

— Мне надоело торговаться, я устал от всего этого. Твоя контора получает тридцать пять процентов от общей суммы долга, то есть больше четырех миллионов. Если, конечно, ты сказал правду по поводу четырнадцати миллионов. Лично я тебе не верю.

— Сядь, Тони, пожалуйста, сядь.

— Нет, я пошел обедать. Я устал от сидения с тобой.

Он вышел из-за стола и обнял меня за плечи. Как я и ожидал, у него изо рта несло тортильей из дохлых крыс.

— Ладно, пусть будет полмиллиона. Не заводись. Слишком многим я должен платить, не забывай про адвокатов и прочих…

— Сколько он задолжал в действительности, Драпер?

Старик отступил на шаг. Лицо его побледнело, черты расплылись, как будто подул ледяной ветер. Потом прокашлялся и пожевал губами.

— Двадцать два миллиона, — голос его звучал неуверенно.

— Так. Мне нужны двадцать пять тысяч аванса. Своих денег у меня нет.

— Конечно, конечно…

— Наличными.

Я стоял у дверей и смотрел, как он копается в ящиках. Наконец он вынул конверт, отсчитал пять билетов по пять тысяч, вложил их в конверт и нехотя протянул мне.

Новенькие, хрустящие купюры. Я положил деньги во внутренний карман пиджака.

— Спасибо, Драпер. Теперь ты мне остался должен ровно полмиллиона. Считай, что двадцать пять тысяч ты заплатил за то, что пытался навесить мне лапшу на уши. По рукам?

Он смотрел на меня, не моргая.

— Ладно. Сколько времени тебе нужно?

— Дай мне несколько дней. Я тебе сообщу.

— Ты ведь сумеешь сработать это дельце, Тони, правда?

— Да, — ответил я, открывая дверь.

В коридоре никого не было.

Драпер молча наблюдал за мной. Взгляд у него был какой-то странный.

Он даже со мной не попрощался.

21

Супермаркет "Идеальный очаг" занимал весь угол площади Пуэрта-Серрада и улицы Толедо. Огромные красные буквы были видны издали. По обе стороны от входа висели увеличенные фотопортреты матери Кристины в полный рост. В руках она держала хозяйственную сумку с продуктами компании Фуэнтес. В глаза бросались яркие этикетки на банках мясных консервов. Сеньора улыбалась. Одета она была как домашняя хозяйка, выскочившая из дому за продуктами в ближайший магазин.

Я толкнул двери с табличкой "Администрация". Столы стояли в два ряда, как парты. За каждым столом виднелась голова, склонившаяся над бумагами. Никто не обратил на меня никакого внимания.

Я прошел в глубину, где за отдельным столом сидела женщина лет пятидесяти с сильно накрашенным бледным и узким лицом. Она что-то быстро печатала на машинке. На мой вопрос, могу ли я видеть Кристину Фуэнтес, она вообще не отреагировала, даже головы не подняла. Спустя некоторое время женщина все же спросила:

— Вы записаны?

— Думаю, что да. Меня зовут Антонио Карпинтеро.

Она открыла большой блокнот в красном переплете.

— Извините, — тонкие губы, тронутые морщинками, презрительно скривились, — вашей фамилии здесь нет.

— Мы договорились о встрече. Сообщите, пожалуйста, сеньоре, что я жду.

— Донью Кристину нельзя беспокоить. Она очень занята. Если вы по делу, я могу вас выслушать.

— Мне нужно поговорить с сеньорой лично. Она могла забыть о нашей договоренности. Бывает, не правда ли?

Женщина оглядела меня с ног до головы с явным неодобрением и отвернулась, хотя я специально надел лучшее, что у меня было: темно-коричневый пиджак, купленный за пять тысяч песет в последний день распродажи, устроенной фирмой "Ариас" по случаю ликвидации магазина, брюки цвета корицы и накрахмаленную белую рубашку с коричневым галстуком.

— Зайдите в другой раз, — скрипучим голосом произнесла она и снова положила пальцы на клавиши машинки. Пальцы ее были похожи на когти большой хищной птицы, в которых зажата кость. — Я очень занята, извините, — и принялась стучать на машинке еще быстрее, чем раньше. Я положил руку на каретку.

— Позвоните ей по внутреннему телефону. Если сеньора не захочет принять меня, я тут же уйду. Хорошо?

Бледное лицо женщины, покрытое густым слоем макияжа, стало пурпурным.

— Вы не записаны на прием, сеньор… Вас сегодня не ждут. Немедленно покиньте помещение или…

В этот момент двери за спиной секретарши открылись. Из кабинета вышел высокий атлетического сложения парень без пиджака, с черными вьющимися волосами и смуглым жуликоватым лицом. В руках он держал какие-то бумаги и делал вид, будто внимательно в них вчитывается.

Мимо нас он прошел, не поднимая глаз.

— Мы закончили, — произнес он отрывисто, выплевывая слова. На его мелких зубах были следы помады. — Ваша очередь, проходите.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Вам бы почаще давать птичий корм, заливали бы убедительней. В следующий раз принесу, посмотрим, что вы будете петь.

Помахав ему рукой, я подошел к двери и постучал. Хрипловатый голос Кристины пригласил меня войти.

Так и не услышав за спиной стука машинки, я прошел в кабинет мимо застывшей секретарши.

На Кристине была узкая бледно-сиреневая юбка с разрезами по бокам, которую она с рассеянным видом разглаживала, стоя посреди кабинета.

Лицо ее выразило удивление.

— Тони, — сказала она. — Извини. Я совсем забыла, что мы условились на сегодня. Как тебе удалось пройти?

— Я подкупил твою секретаршу.

Она направилась к большой черной софе в углу кабинета. Рядом стояли два кресла и столик с множеством журналов. Взяла лежавший на софе легкий жакет с подложенными плечами, встряхнула его и надела. Потом подошла к большому письменному столу, села в откидывающееся кресло, закурила сигарету и небрежно выпустила дым.

Кабинет был очень большой, с высоким окном, затянутым белыми гардинами. В одном углу стояла мягкая мебель, в другом — стенка из светлого дерева с книгами, фотографиями в рамках и образцами рекламы. Стены кабинета украшали еще два портрета матери Кристины, на полу лежал серый палас.

— В тот вечер у тебя дома я несколько перебрала. — Она откинулась в кресле и посмотрела на меня невидящими глазами. — Понимаешь, я нервничала. Все эти глупости, подозрения в связи со смертью Луиса… — Она сделала жест рукой, как бы отгоняя надоевшую муху, — Фотографии… В общем, я вела себя как девчонка. Слишком тяжелый был день, я потеряла контроль над собой. Меня нетрудно понять, не правда ли? До сих пор никак не могу оправиться. Трудно свыкнуться с мыслью, что Луис покончил с собой.

— Покончил с собой, Кристина?

— Да, Тони. Он застрелился. Наш сын до сих пор ничего не знает. Он не смог приехать на похороны. Мы отправили ему телеграммы в разные места, где, по нашим расчетам, он мог в это время находиться, но до сих пор от него ничего нет. Я очень скучаю по нему.

— Вполне понятно, у вас такая дружная семья. Твоя мать рассказывала мне об этом вчера вечером. Я виделся с ней и с вашим служащим Дельбо. В высшей степени приятный человек.

Она раздавила сигарету в пепельнице из горного хрусталя. На это у нее ушло довольно много времени. Потом вздохнула.

— Ты ведь знаешь, что такое мать. Она все еще опекает меня, как будто мне пятнадцать лет. Я думаю, все матери одинаковы… В тот вечер, когда я была у тебя, мне нельзя было оставаться одной, а тут подвернулся ты, понимаешь? — Она улыбнулась и облизнула кончиком языка губы. Короткая стрижка молодила ее и в то же время придавала ей какую-то твердость. — Но я не раскаиваюсь. Знаешь, обычно у меня не бывает такого с первым встречным.

— Понятно. Я был исключением. Минутный порыв.

— Не надо иронизировать. Конечно, я должна была сама позвонить тебе, не допустить, чтобы мама говорила с тобой вместо меня… но, понимаешь, после смерти Луиса на меня свалилось столько дел. Ну да ладно, все утряслось. Я позвоню тебе как-нибудь, и мы увидимся, хорошо? Но только без этого джина.

Я бросил на стол трусики, которые лежали в кармане моего пиджака.

Она взяла их кончиками пальцев и подняла над столом.

— Ты забыла это у меня дома.

— Вряд ли, я не ношу нижнего белья. — Резким и точным движением руки она швырнула их в корзину для бумаги и снова откинулась в кресле. — У меня много работы, извини… Я позвоню. — Улыбка не сходила с ее лица, но взгляд стал намного холоднее. Кресло было откинуто, она полулежала, и мне хорошо были видны мягкие очертания ее упругого тела с таким специфическим запахом. Узкая юбка обтягивала бедра. Я медленно вытащил из другого кармана толстый белый конверт и положил его на стол рядом с хрустальной пепельницей.

— Ты все-таки дурак, Тони.

— Вполне допускаю.

— Они тебе нужны. Возьми деньги.

— Они мне не нужны. Я не нуждаюсь в подачках.

— Ну что ты, право же… бери. Сменишь обивку на софе.

— Я сменю обивку, когда сам этого захочу.

— Ну… тогда купи шторы на балконные двери.

— Я не люблю шторы.

В дверь робко постучали два раза. Кристина прикусила губу, положила руку на конверт и раздраженно крикнула:

— Что там еще?

Заискивающий голос за дверью произнес:

— Извините, донья Кристина, но это срочно.

— Входите!

Дверь приоткрылась, и просунулась тщательно причесанная голова мужчины, улыбавшегося во весь рот.

— Ну что ж, Кристина, — сказал я.

— Минуточку. Не уходи. Что у вас, Морено? — обратилась она к мужчине, нерешительно топтавшемуся у дверей.

— Ничего, донья Кристина… недоразумение улажено, я только хотел… но, если я не вовремя, тогда лучше завтра… кхе-кхе-кхе… когда вы сможете.

— Да входите же, наконец!

Мужчина был высокий, но заметно сутулился и казался ниже своего роста. Отлично сшитый двубортный костюм из тонкой английской шерсти цвета маренго скрадывал животик. Загар он явно приобрел, лежа под кварцевой лампой. Густые черные волосы, покрытые лаком, были уложены столь тщательно, что его мастер мог бы по праву получить первую премию на конкурсе парикмахеров в мадридском салоне Сандоваля, где меня в молодости стригли бесплатно в качестве модели. Он остановился на полпути между столом и мной. В руках у него была папка из тисненой кожи. Улыбка как бы застыла на его загорелом лице.

— Сеньор Карпинтеро, друг нашей семьи. Сеньор Морено… отдел сбыта, — представила нас Кристина.

— Очень рад познакомиться с вами, сеньор Карпинтеро!

Мы протянули друг другу руки. Его пожатие было слишком сильным. Положив папку на стол, он обратился к Кристине.

— Все улажено, донья Кристина…

— Все улажено, все улажено! — Она небрежно листала папку, не сводя негодующего взгляда с заведующего отделом сбыта. У него, по-видимому, пересохло в горле. — Как вам это нравится! Все улажено!.. Да вы ни к черту не годитесь. Морено… Только и знаете, что пить и загорать. Кретины! Бездельники!

— Во всем виноват Нуньес, донья Кристина… кхе-кхе-кхе. Я уже принял меры… Он не поставил меня в известность…

— Я вам ясно сказала: никаких дел с платными колледжами. Наша продукция предназначена для бедных. Ты что, слов не понимаешь? В чем, собственно, заключается твоя работа? Что ты делаешь как заведующий отделом сбыта?

— Я уже говорил, донья Кристина… это не моя вина… Нуньес…

— Хватит кивать на Нуньеса… Заладил как попугай: Нуньес, Нуньес! Надоело! Конфликт улажен?

— Все в полном порядке, донья Кристина… Мы выбрали школу для бедных детей в пригороде Мадрида… восемьдесят учеников от семи до четырнадцати лет и сто пятьдесят преподавателей… Я лично переговорил с директором. Никому ничего нельзя поручить, вы ведь знаете. В пятницу приедут старшие классы, и то не все, а только те, кого отобрали. Всего шестьдесят детей и десять преподавателей во главе с директором и завучем…

— Как ты намерен их доставить?

— В туристском автобусе, донья Кристина, все обговорено… На фабрике в курсе дела. Завтра все будет готово… кхе-кхе-кхе. Мы подготовили подарки для детей, каждый получит красивый пакет, очень хорошо оформленный… банку мясных консервов, календарь, тетрадь с ручкой, все это из наших супермаркетов. Преподавателям мы кладем сверх того нашу рекламную зажигалку. У нас их полным-полно. Все предусмотрено до мельчайших деталей.

— Я хочу, чтобы ты тоже был там и сам показал нашу фабрику. Ни на шаг от них не отходи.

— Конечно, донья Кристина.

— Полдник пусть подадут рабочие, одень их в белые пиджаки с бабочкой… Это впечатляет.

— Прекрасная мысль, донья Кристина… Великолепно.

Она отодвинула от себя папку, которую едва просмотрела.

— Подумать только! Пригласить на фабрику католический колледж "черных монахинь"… Очень остроумно! "Черные монахини" не покупают консервированное рубленое мясо! Можешь ты это понять или нет, Морено?

— Конечно, донья Кристина, но это не моя вина, я вам уже говорил…

— Да, да, во всем виноват Нуньес… Можешь идти.

Он снова пожал мне руку, на этот раз еще сильнее. Лицо его напоминало маскарадную маску.

— Очень приятно было познакомиться, сеньор Карпинтеро. Если вам что-нибудь понадобится… всегда к вашим услугам.

Он колебался, не решаясь подать руку Кристине. В конце концов решил не подавать, поклонился и молча вышел.

— Идиот, — произнесла она, как только закрылась дверь. — Как мне надоел этот клоун.

— Ладно, Кристина. У меня много дел.

— Подожди, Тони. Не хочешь брать деньги, не надо. У меня есть другое предложение, думаю, оно тебя заинтересует. — Встав из-за стола, она очень близко подошла ко мне и остановилась, опершись рукой о спинку стула. — У нас прекрасный отдел безопасности. Дельбо знает свое дело, но его на все не хватает, слишком много работы… супермаркеты… фабрики… Мы имеем дело с большими суммами денег, и поэтому нам нужен заместитель заведующего по оперативной работе, способный и опытный человек. Ты самая подходящая кандидатура. Само собой разумеется, ты не будешь носить форму с пистолетом, твое дело только руководить работой. Дельбо неплохой человек, и вы поладите, вот увидишь. Он отличный работник. Зарплата очень хорошая, тебе и не снилось получать столько денег… двести тысяч в месяц. Ну, как?

— Восхитительно. Возможно, я даже начну начесывать волосы и пользоваться услугами лучших парикмахеров, совсем как этот тип, что только что заходил сюда. Верно?

— Тони, я хочу тебе помочь. Луис очень любил тебя. Нельзя так жить, как ты живешь.

— Жаль, Кристина, что тебе не нравится мой образ жизни. Ты даже не представляешь себе, как мне жаль.

— Слушай, Тони, зайди ко мне в следующий понедельник. Я отвезу тебя в главную контору, подпишем контракт, договорились?

— Нет.

Она взяла меня под руку. Ее прикосновение жгло сквозь рукав пиджака, как горячие угли.

— Тони!

— Нет. Спасибо за предложение.

— Луис попросил бы тебя об этом одолжении.

— Но Луис мертв.

Она сильно сжала мой локоть.

— Да, он мертв, он покончил с собой! Он сам убил себя! Ты понял?

Я освободился от ее руки. Моя рука горела.

— Он не покончил с собой, Кристина. И ты это прекрасно знаешь.

Я направился к двери. Она сделала несколько шагов вслед за мной, но потом остановилась. Я слышал за спиной ее тяжелое дыхание, но оборачиваться не стал.

22

На площади Пласа-Майор бритый наголо парень обнимался с девушкой. Ее короткие, выкрашенные в красный цвет волосы торчали в разные стороны. Оба были в черном, у девушки была ввинчена в нос жемчужина.

— Дядя, подкинь немного деньжат. Поесть не на что, — обратился ко мне парень. Ему было лет шестнадцать, не больше.

Я очень не люблю, когда меня зовут "дядя".

— На еду не подаю.

Оба с удивлением уставились на меня.

— Тогда дай на бутылочку пива, — сказала девушка.

Она была красивой, стройной, с чистой эластичной кожей.

— Двести песет хватит?

— Годится, дядя.

— Не зови меня дядей. Какой я тебе дядя?

Я протянул ему монету в двести песет. Они улыбнулись. Какими глазами эти двое смотрели на человека, которому недавно стукнуло сорок? На человека, стоящего на пороге старости. Быть старые все равно что ехать с ярмарки. Сорок лет. Старая телега.

Девушка обвила руками шею парня и стала его целовать. Когда мне было шестнадцать, мы не целовались на Пласа-Майор, да и вообще на улице. Это было немыслимо. Разве что где-нибудь в безлюдном месте под покровом темноты. Как-то раз в юности меня застал с девушкой охранник, стороживший исторические развалины казармы Монтанья, где шли бои республиканцев с франкистами. Он решил оштрафовать меня. Девушка расплакалась. А ведь мы только целовались. Беги отсюда, сказал я девушке. Она мигом улетучилась. Охранник уставился на меня злыми глазами, я, не мигая, смотрел на него. В то время во мне было всего шестьдесят три килограмма, и я выступал как любитель в легком весе под именем Кид Романо, двенадцать побед в отборочных соревнованиях, две ничьих и пять поражений. Охраннику было примерно столько же, сколько мне сейчас. Никогда мне не забыть его взгляд. Чего только не сделаешь в шестнадцать лет! Вздумай он тогда приставать ко мне или даже сделать какое-нибудь неосторожное движение, я бы ему врезал! Ведь я был Кид Романо! Кид Романо звучало не хуже, чем Рокки Марчиано, который в ту пору был моим кумиром. Не было в мире охранника, способного запугать меня. Хорошо еще, что он оказался разумным человеком, не менее разумным, чём я сейчас. Он ни к месту рассмеялся и ушел. Надо сказать, что для охранников и сторожей это был своего рода приработок. Времена тогда были тяжелые для всех. Девушку я больше не видел. Она даже слышать не желала обо мне. Лицо охранника я запомнил намного лучше, чем лицо той девушки.

А теперь к тебе приходит в гости сорокалетняя женщина, пьет твой джин, рассказывает всякие сказки о только что умершем муже, оставляет в твоем доме трусики и… вроде бы ничего особенного не произошло. "Я тебе как-нибудь позвоню" — и все тут. А Кид Романо возвращает ей деньги, которые она дала, чтобы он расследовал некоторые странные обстоятельства, связанные с ее покойным мужем, бывшим, кстати сказать, твоим лучшим другом. Прелестно. Плохо только, что я уже не Кид Романо. И весовая категория у меня другая. Теперь я Антонио Карпинтеро, и мне, пожалуй, не выстоять трех раундов даже против чемпиона приюта Сан-Рафаэль для престарелых. А может, все-таки выстою?

Я пощупал живот и разгладил новый пиджак. Нет, пожалуй, я еще ничего. Я бы даже сказал, элегантный мужчина. Молодые люди вдоволь нацеловались и теперь шли обнявшись по площади.

А я направился на улицу Постас.

Росендо Мендес по прозвищу Ришелье открыл рот от удивления, увидев меня около кинотеатра. Он еще больше постарел? Росендо тридцать лет работал билетером в этом старом кинотеатре, он начинал задолго до того, как здесь стали крутить только порнофильмы. У Ришелье были водянистые глаза в красных прожилках и все тот же крючковатый нос. В молодости он служил в городской полиции.

— Разрази меня гром! Тони, дружище, совсем нас забыл!

Мы пожали друг другу руки. На его форменной куртке не хватало трех пуговиц.

— Росендо, я ищу Дартаньяна.

— Но ведь он… он уже давно не…

— Брось ты, в самом деле. У меня для него есть работа. Я тоже уже давно не полицейский, так что успокойся.

Росендо вздохнул с облегчением.

— Он больше этим не занимается. Тони.

— Ты уверен?

— Да.

— Где его можно найти?

— Он захаживает в бары в районе Лавапиес. Ты ведь его знаешь.

Я взглянул на афишу. В тот день шли две кинокартины. Одна называлась "Влажные секретарши", другая — "Общая кровать".

— А у тебя как дела?

— Да так себе. — Он взглянул на часы. — Сейчас начнется самое интересное. Хочешь зайти? Я с тебя ничего не возьму.

У Росендо Мендеса по прозвищу Ришелье был свой бизнес. Точно зная, какие кадры стоит смотреть, он предупреждал своих постоянных клиентов, и те забегали всего на пятнадцать — двадцать минут на самые пикантные сцены. Много он с них не запрашивал, всего сто песет.

— Нет, Росендо, спасибо.

— Как хочешь. Сейчас начнется. Эта секретарша такое вытворяет со своим шефом…

Из магазина тканей напротив вышел толстый потный мужчина, воровато посмотрел по сторонам и направился прямо в кинотеатр. Его звали Басилио, он работал управляющим. Вероятно, сказал продавцам, что идет выпить кофе. Молча протянув Росендо сто песет, он вошел в зал.

— Времена изменились, Тони… складывается впечатление, что клиента больше не интересуют пикантные подробности и обнаженные женщины. Трудно поверить, но мужчины повально становятся жертвами процесса феминизации, чтобы не сказать хуже… У меня бывало в день по двадцать клиентов… а сейчас сам видишь… всего три. Это притом, что картины стали намного откровеннее. Показывают абсолютно все. Может, зайдешь, а?

— Нет, Росендо, спасибо. Я спешу.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел вниз по улице Постас. Росендо крикнул мне вдогонку:

— Заходи как-нибудь в другой раз!

Я помахал ему рукой. Мимо прошли двое прилично одетых мужчин. Они торопились в кино.

Там, где раньше был магазин канцелярских принадлежностей "Папелерия Алемана", сейчас торговали гамбургерами. Бар "Небраска" переоборудовали под игровые автоматы. Все меняется, что толку сожалеть о прошлом, но я все равно никогда не пойму тех, кто предпочитает гамбургеры настоящей еде. Впрочем, это никого не интересует. Старинный бар "Флор" на площади Пуэрта-дель-Соль тоже больше не существует, сейчас на его месте расположился "Макдональдс". Никогда бы не подумал, что такое может произойти.

23

В вестибюле Управления безопасности сидела девушка лет двадцати. Ее манера обращения с посетителями мало чем отличалась от поведения продавщицы в шикарном магазине мужской одежды.

— Добрый день, сеньор. Что желаете?

— Я хотел бы поговорить с комиссаром Фрутосом.

— Вам назначено?

— Нет.

— Минуточку. Сейчас узнаю, может ли он принять вас. Как доложить?

— Антонио Карпинтеро.

Она набрала номер и назвала мою фамилию. В свое время работу этой девушки выполнял старая развалина Сальвадор с дрожащими руками и усыпанным перхотью воротником мундира. Управление явно выиграло в результате подобной замены. Девушка повесила трубку и мило улыбнулась:

— Он вас ждет. Будьте любезны, предъявите удостоверение личности.

Она тщательно записала мои данные и вернула удостоверение вместе с пропуском. Я поблагодарил и пошел к лифту. Столь вежливое обращение с посетителями в полицейском управлении произвело на меня не меньшее впечатление, чем выигрыш в лотерею.

Двое упитанных, хорошо одетых мужчин вошли в лифт вместе со мной. С первого взгляда было видно, что они из тех, кто на работе не потеет. Один жевал с безразличным видом жвачку, другой внимательно рассматривал свои туфли.

На втором этаже я вышел. Здесь ничего не изменилось: обшитые старыми деревянными панелями стены, тяжелые портьеры, светильники в стиле деревенской таверны и даже бюст Франко в углу.

Я толкнул третью дверь слева, на которой висела медная табличка "Главный полицейский комиссар".

Полноватая женщина лет пятидесяти в очках накидывала на плечи темно-сиреневую шерстяную шаль. Она посмотрела на меня так, как если бы я застал ее на толчке.

— Извините, но я уже ухожу, мне нужно домой, — нервно заявила она, хватая со стола огромную сумку. — Мы работаем до шести, а сейчас уже… Конечно, у него-то семьи нет, — она кивнула в сторону красивой резной двери, какие бывают в церквах. — Он проводит здесь все время… но у меня, извините, уйма дел. Бывают дни, когда я вынуждена оставаться допоздна, и это считается в порядке вещей.

Женщина прошла мимо, обдав меня запахом кухни, и хлопнула дверью. В тот же момент резная дверь приоткрылась и появилась голова Фрутоса.

— Ушла?

— Да.

Он вздохнул с облегчением и распахнул дверь.

— Слава богу… проходи.

Я шагнул на толстый ковер, такой старый, что он вполне мог сойти за военный трофей XIX века, времен войны Испании с Филиппинами. Стоявший в глубине кабинета письменный стол казался маленьким на фоне государственного флага и портрета короля в полный рост. Единственным новшеством, кроме портрета короля, был выключенный в данный момент телевизор. Все те же громады архивных шкафов, те же кожаные кресла и то же ощущение остановившегося времени.

Фрутос подошел к столу и сел в кресло. Его традиционная сигарета была уже наполовину скручена, и он продолжил это занятие.

— Самое спокойное для меня время. — Он снова вздохнул. — Марухита — неплохая женщина, но она здесь работает еще со времен Камило Алонсо Вега[7] и считает себя главнее всех начальников… Целый день учит меня — что и как надо делать.

Внезапно дверь распахнулась, и просунулась голова женщины в темно-сиреневой шали. Фрутос вздрогнул.

— Я могу еще немножко задержаться, — прокричала она.

— Нет, нет… большое спасибо, Маруха, не надо, правда, не надо.

— Сварить вам кофе? Брат не обидится, если я чуть-чуть задержусь.

— Спасибо, Маруха, не надо. Вы можете идти.

Женщина что-то пробурчала себе под нос.

— Но мне нетрудно приготовить кофе, — не отставала она.

На лице Фрутоса появилась гримаса, которая обычно изображала улыбку. Указательным и большим пальцами левой руки он зажал еще не склеенную сигарету.

— Большое спасибо, можете идти домой.

— Не забудьте открыть окна. А то потом здесь так воняет табачищем, что невозможно войти.

— Не беспокойтесь, Маруха, все будет в порядке. Пока, до завтра.

Дверь с шумом захлопнулась. Фрутос в сердцах бросил сигарету в корзину для бумаг, сопроводив свой жест неким междометием.

Я сел в кожаное кресло по другую сторону стола и закурил.

Фрутос вынул табак "Идеал" и начал аккуратно свертывать новую самокрутку. Делал он это очень ловко, полностью сосредоточившись на своем занятии. Потом высунул длинный белесый язык, при этом его курносый нос вздернулся еще больше, облизнул край сигареты, склеил ее, тщательно разгладил и сунул в рот. Прикурил он от допотопной бензиновой зажигалки "ронсон", которыми пользовались солдаты еще во времена сражения республиканцев с франкистами при Брунете.

О моем присутствии он вспомнил только после того, как затянулся и выпустил дым.

— Что тебя привело ко мне, Карпинтеро?

— Да так, мелочи… Прошлой ночью мне приснился тяжелый сон о Луисе Роблесе, вот я и решил узнать, как продвигается расследование.

— Расследование? Он снова выпустил дым и посмотрел поверх моей головы куда-то вдаль. — Не понимаю, о чем это ты?

— Что тут не понимать, Фрутос. Я спрашиваю, есть ли у вас какие-нибудь новые данные о деле Луиса Роблеса.

— Конечно. Кое-какие данные есть. Только дела нет. Обыкновенное самоубийство.

Он сосредоточенно курил. Я тоже. Комната быстро наполнялась дымом. Некоторое время мы молчали.

— Вы получили результаты вскрытия?

Он кивнул головой.

— Когда твой друг Луис Роблес решил свести счету, с жизнью, он был пьян в стельку… Опустошил целую бутылку виски… кажется, мне даже сообщили марку… Точно не помню, но это было шотландское виски… из дорогих. Если тебя интересует марка, я могу поискать отчет о вскрытии.

— Очень любезно с твоей стороны, Фрутос, но марка виски меня не интересует. К каким выводам пришла баллистическая экспертиза?

Заведующий баллистической лабораторией Курро Овандо был хорошим специалистом. Его отчеты всегда отличались добросовестностью и точностью.

Фрутос охотно объяснил:

— Он засунул пистолет в рот и выстрелил. Правда, наблюдается некоторое отклонение траектории. Пуля вышла через левое ухо. В отчете содержится куча подробностей, ты ведь знаешь Овандо, но это — главное.

— А перчатка?

— Обширные следы пороха. Ее тщательно исследовали.

— Здесь что-то не так. Но что именно, Фрутос?

— Все так. Твой друг покончил с собой. Длительное время он пил, забросил все дела, систематически напивался и… — внезапно Фрутос замолчал. Потом продолжил —…он находился в подавленном состоянии, глубокая депрессия, вот почему он застрелился. Мы сталкиваемся с такими вещами на каждом шагу. Знаешь, сколько самоубийств зарегистрировано в Мадриде только в этом месяце? Одиннадцать: семь женщин и четверо мужчин… Не считая тех, кто вколол себе слишком большую дозу наркотика. В последнее время в Мадриде многие кончают жизнь самоубийством.

— Давай все-таки разберемся, Фрутос. Луис Роблес пьет у себя дома всю ночь… кстати, в котором часу наступила смерть?

— В десять минут шестого утра, если быть точными. Возможны колебания в одну минуту.

— Значит так: он пьет всю ночь, а в пять часов утра надевает одну перчатку, открывает ящик стола, вынимает пистолет и производит выстрел. Тебе это не кажется несколько странным?

— Нет, а что здесь странного?

— Если он находился в состоянии депрессии, зачем ему нужно было надевать перчатку, прежде чем спустить курок? Какой смысл?

— Я видел самоубийц, у которых на голову были натянуты женские трусики. Мало ли какие бывают причуды. На перчатке обнаружены следы пороха, он действительно стрелял в перчатке. Почему он поступил именно так, я не знаю, и для меня это не имеет значения.

— Вы нашли вторую перчатку?

— Мы не такие дураки, Карпинтеро, как ты думаешь. Конечно, мы ее нашли. Она лежала в одном из ящиков стола.

— Итак, он пьет всю ночь напролет, в пять утра открывает ящик стола, видит перчатки, надевает одну, берет пистолет и убивает себя. И все это тебе не кажется странным.

— Совершенно верно. Мне это не кажется странным.

— А записка, где он упоминает меня?

— Написана за два дня до смерти. У нас есть эксперты, ты не думай. По почерку установлено, что он был очень подавлен, в тяжелом психическом состоянии. Имеется отчет каллиграфической экспертизы. Расследование было проведено самым тщательным образом, Карпинтеро. Мы тут зря хлеб не едим.

— Когда покойник богат, вы из кожи вон лезете, это верно.

Крошки табака прилипли к его желтым зубам. Он с досадой сплюнул.

— Не выношу твоих шуточек. Они мне никогда не нравились.

— Он был моим другом, Фрутос.

— Брось. Вы не виделись больше двадцати лет. Он возглавлял Административный совет процветающей компании с множеством предприятий. Богатый финансист. А ты кто? Человек без определенных занятий. Совместная служба в армии еще ни о чем не говорит. Я со многими служил в армии.

— Версия самоубийства намного удобнее, чем подозрение в убийстве.

Лицо его побагровело. Он стукнул кулаком по столу и наклонился ко мне.

— Терпеть не могу твоих шуток! Я работаю в полиции около сорока лет и свое дело знаю! Так что нечего меня учить, как следует проводить следствие!

Внезапно он успокоился и откинулся на спинку кресла. Сигарета была почти докурена, она уже жгла пальцы, но он ее не выбрасывал, любил выкуривать до самого конца, как будто опасался, что кто-то потом подберет окурок. Наконец все же положил его в пепельницу. Жесты Фрутоса были подчеркнуто размеренными.

— Я служу уже сорок лет, — тихо произнес он. — Сорок лет. Чего только не повидал за эти годы! Знаешь, мне бы хотелось быть сельским учителем. Учить детей. Какая прекрасная работа! У меня был бы садик, огород, куры. Каждый год забивал бы свинью. Все бы меня уважали. Вот идет сеньор учитель, говорили бы в деревне.

— Ты бы женился и имел сейчас пятерых детей.

— Не можешь обойтись без своего похабного юмора? Послушай, Карпинтеро, я знаком с твоим личным делом. Ты себя прекрасно зарекомендовал… за исключением, конечно, некоторых пижонских выходок… Я знаю, ты был в свое время хорошим полицейским… Мне понятны твои чувства по отношению к приятелю, с которым вы вместе служили. Но я тоже хороший полицейский, всю жизнь только этим и занимаюсь, так что дело я знаю. Со мной работают хорошие ребята, конечно, не все… — он замолчал.

— Что ты хотел сказать? Договаривай.

Фрутос снова тяжело вздохнул и принялся скручивать очередную сигарету. Прежде чем ответить, он покачал головой.

— Ты всегда будешь таким. Тебя уже не изменишь.

— Знаешь, что я тебе скажу, Фрутос? У нас получился очень странный разговор. Что с тобой происходит?

— Ничего. Почему ты решил?..

— Ты вдруг стал слишком любезным.

— Просто тебе повезло, у меня хорошее настроение. А сейчас, с твоего разрешения, я займусь делами. — Он стукнул рукой по куче папок, лежавших на столе. — В это время я обычно занимаюсь нераскрытыми преступлениями. Никто мне не мешает, все спокойно.

— Последний вопрос, Фрутос. — Я раздавил сигарету в пепельнице и встал. Он по-прежнему был поглощен самокруткой. — Вы расследовали его личную жизнь? Интересовались членами семьи? Делами компании?

— Расследование было проведено безупречно.

— До свидания, комиссар, вы были очень любезны.

Я уже подошел к двери, когда он меня окликнул.

— Минуточку! Ты, кажется, говорил, что видел во сне Луиса Роблеса. К чему ты это сказал?

— Это был глупый сон, сеньор комиссар. Жена Луиса Роблеса говорила мне во сне, что кто-то его шантажировал, что существовали какие-то компрометирующие фотографии.

— Ерунда какая-то!

С такого расстояния я не мог разглядеть выражение его лица, но мне показалось, что он напрягся.

— Ведь это только сон. Не смотри больше такие сны.

— Я видел еще один сон. Заведующий отделом безопасности компании АПЕСА и очень властная теща Луиса Роблеса проявили большую заинтересованность в том, чтобы я не совал свой нос в это дело.

Он закурил. Теперь его лицо окутывал дым.

— Я покупаю мясные консервы фирмы Фуэнтес. Очень хорошие консервы, особенно для холостяков, таких, как ты и я. Настоятельно рекомендую, они напоминают русскую тушенку времен войны.

— Не люблю гамбургеры и мясные консервы, — ответил я и мягко закрыл за собой дверь.

Женщина в темно-сиреневой шали и очках снова сидела за столом. Она робко улыбнулась.

— Я тут приготовила комиссару кое-что на ужин, — сказала она.

24

Гарридо сидел, положив ноги на стол, в крошечной конторке со стеклянной перегородкой, смахивающей на каморку консьержки, и читал газету "Эль-Алькасар". В одном углу стояла вешалка, оказавшаяся, видимо, лишней в приемной провинциального нотариуса, в другом — каталожный шкаф с множеством ящичков и очень старый радиоприемник.

Все подвальное помещение было уставлено длинными рядами металлических полок от пола до потолка, на которых хранились архивные материалы. Свет неоновых ламп придавал всему оттенок нереальности, еще больше подчеркивая царившую в подвале тишину. Увидев меня, Гарридо помахал рукой.

Это был худой человек лет шестидесяти, с удлиненным желтым лицом и большими темными мешками под глазами, одетый, как музейный манекен. Он носил такие тонкие усики, что они казались нарисованными кисточкой китайского художника. Когда-то давно он был непревзойденным танцовщиком, партнером богатых посетительниц казино в Сан-Себастьяне. Я его помнил по тем временам, когда он служил заместителем начальника политической полиции и был правой рукой комиссара Йагуэ.

Лицо Гарридо казалось совершенно неподвижным. Он подвинул мне стул с блестевшей от времени спинкой и закурил "честерфильд" без фильтра. Желтые от никотина пальцы были длинными и тонкими, седые волосы аккуратно зачесаны назад.

— Что тебя привело ко мне, Карпинтеро? Визит вежливости?

— Мне нужны твои бумаги, Гарридо. Хотелось бы получить сведения об одном наемном убийце, имени его я не знаю. Кроме того, меня интересует все, что есть о Паулино Пардале, владельце или совладельце транспортной конторы. Возможно, в полиции на него не заведена карточка.

— На всех заведены карточки, это не проблема. Но ты ведь знаешь, что все это, — он обвел широким жестом шкаф и полки, — устарело. Архивы не обновлялись с 1977 года, то же относится и к фотографиям. Ты что, открыл агентство?

— Нет, у меня даже нет разрешения на работу частным детективом. Это вопрос личного характера.

— Перед сыщиками сейчас открываются блестящие перспективы. Весь мир одержим идеей безопасности. Поэтому сыскное агентство без работы не останется. Нет предприятия, которому не требовались бы советники по вопросам безопасности, телохранители, охранники… не говоря уже об отелях и крупных магазинах. Кроме того, сейчас наставляют больше рогов, чем когда бы то ни было, девушки убегают из дома… Уйду на пенсию, обязательно открою сыскное агентство, Карпинтеро. Тебе тоже следовало бы заняться этим делом.

Дым окутывал его лицо, но глаза казались двумя блестящими черными шариками, которые никуда не смотрели.

— У меня дома завалялась коробка сигар "монтекристо", из самых дорогих. Не знаю, что с ними делать, мне их подарили, а я курю тонкие. Завтра принесу.

Он погасил "честер" в стеклянной пепельнице, тщательно раздавив окурок.

— Спасибо. Пойду посмотрю дело Паулино Пардаля. Не думаю, чтобы на него было много материала. Он что, подставное лицо?

— Нет, вполне законный владелец транспортного агентства.

Гарридо обошел стол и вышел из каморки. У него была такая легкая походка, что казалось, он бесшумно летит в душном подвальном помещении.

Ждать пришлось недолго. Он принес целую гору желтых папок и положил их передо мной. Въевшаяся в папки пыль оставила на них черные пятна, которые образовывали причудливые рисунки, окаймленные следами крысиных зубов. Гарридо снова уселся на свое место с газетой в руках, только ноги не стал класть на стол.

Папок было шестьдесят четыре и на каждой значилось: "Пардаль". Я просматривал все подряд, одну папку за другой, вглядываясь в лица на фотографиях. На одних читались испуг и попытка скрыть его твердой линией рта, у других были глаза убийц; некоторые походили на школьника, застигнутого в момент, когда он пытается украсть у товарища коробку цветных карандашей.

Паулино Пардаля Кастро я нашел в папке под номером тридцать восемь. Выглядел он точно так же, как во времена нашей службы в армии. Фотографий было три: одна анфас и две в профиль, справа и слева. На груди стояла печать с номером дела. Только нос, может, был чуть-чуть побольше, да во взгляде вместо юношеского блеска появилось что-то хищное. Зато голова оставалась такой же голой, как прежде, отсутствие волос придавало ему не то игривое, не то хитроватое выражение.

Паулино. Парень, рассказывавший нам анекдоты, писарь-каптенармус, торговавший хлебом мешками в сговоре с капитаном и старшим по кухне. Если кому-нибудь из нас хотелось прикупить еду подешевле и повкуснее, чем в войсковой лавке, мы обращались к Паулино. Он всегда что-нибудь продавал или покупал: часы, приемники, увольнительные на одну ночь, ножницы, нитки, презервативы.

Вот он: три фотографии, наклеенные над отпечатками пальцев. Дело числится за Главным управлением безопасности. Родился в 1940 году в одной из деревень провинции Луго. Родители — владельцы пансиона "Мечта туриста" в городе Луго, столице провинции. После их смерти Паулино с братьями Индалесио и Элиодоро основали таксомоторный парк.

В 1965 году был осужден на шесть месяцев за азартные игры, три года спустя уголовное дело против таксомоторного парка братьев Пардаль, обвинявшихся в контрабанде и незаконной перевозке в Испанию и Францию португальских рабочих, прекращено. Сведения обрываются на 1974 году. Контора загородных перевозок в деле вообще не упоминается. С тех пор дела братьев Пардаль пошли, вне всякого сомнения, в гору. Единственное, чего Паулино не сумел добиться, судя по фотографиям, — это отрастить волосы.

— Установить личность второго типа, профессионального убийцы, о котором ты говорил, будет чуть-чуть труднее, Карпинтеро, — сказал Гарридо. — Знай мы, что он француз, итальянец или негр, задача значительно бы упростилась.

— Он не похож на иностранца. Худой блондин среднего роста, лет сорока, настоящий профессионал в своем деле. Не любитель. Это единственное, в чем я уверен.

— Может, он латиноамериканец? Сейчас здесь много аргентинцев, чилийцев, колумбийцев…

— Не думаю. Пожалуй, в его манере говорить есть что-то от галисийца.

— Подумай сам, чего ты от меня хочешь. Ты что думаешь, мы систематизируем фотографии по автономным областям? Это несерьезный разговор.

Он встал, сложил газету и посмотрел на часы.

— Ты мог бы дать мне фотографии самых опасных преступников-профессионалов? У меня есть время, я не спешу.

Он пожал плечами.

— Пожалуйста… Только ты ослепнешь, разглядывая все эти фотографии, — и добавил, направляясь к выходу. — Дам тебе их чуть позже, сейчас я намерен что-нибудь выпить. Пойдешь со мной? — предложил он, поколебавшись.

Выйдя на площадь Понтехос, мы молча спустились по улице Коррео, вошли в кафе "Риск" на углу Калье-Майор, сели за столик у окна, который абонировал Гарридо, и заказали джин с тоником.

Неожиданно к нам подошел тучный мужчина с багровым лицом, в толстом свитере. В руках у него была тарелка со сбитыми сливками.

— Черт меня побери! Кого я вижу! Гарридо и Тони! — завопил он и похлопал каждого из нас по спине. Это был Винуэса, служивший уже, наверно, лет двадцать в Главной полицейской инспекции. — Скажи мне кто-нибудь, что я вас встречу вместе, никогда бы не поверил! Наверно, замышляете что-нибудь? Бандиты вы этакие.

Я поздоровался. Гарридо пробурчал нечто нечленораздельное, продолжая смотреть на улицу. На лице у него было написано презрение.

Винуэса поглощал сливки, громко чавкая.

— Мне тут рассказали одну историю… помрешь со смеху, — произнес он с полным ртом. — Рамирес рассказал, ну тот, что работает в Генеральной инспекции гражданской гвардии на улице Эскуадра… обсмеешься… Вы знаете Рамиреса? А? Знаете?

Гарридо не ответил, я сказал, что не знаю.

— Так вот… он рассказывал… помрешь со смеху, он рассказывал, что недавно задержали одного адвоката, специалиста по разводам, который разослал всем мужчинам в своем квартале надушенные открытки с одной фразой: "Я много думаю о тебе, позвони" и подпись: "Ты знаешь, кто тебе пишет". — Винуэса расхохотался на весь зал. Губы у него были вымазаны сливками. — Ну прямо уписаться можно! Представляете себе эти семейные скандалы!.. Силен адвокатишка!

Девочка с грязным лицом, от силы лет десяти, одетая в пестрые лохмотья, подошла к Винуэсе с протянутой рукой. У нее были большие черные глаза.

— Я не даю милостыни, черт возьми! — заорал он. Подошел официант с подносом, на котором стояла тарелка с яичницей и сосисками, и тоже закричал:

— Я тебе запретил входить сюда! Пошла вон!

Он толкнул девочку, но она крепко вцепилась в рукав свитера Винуэсы, и ее невозможно было оторвать. Винуэса начал медленно разжимать ее пальчики один за другим.

— Возьми, — сказал Гарридо и протянул ей монету в сто песет. Девочка прижала деньги к груди, посмотрела на всех нас и пулей вылетела из кафе.

— Пролезают всюду как крысы, — сказал официант. — Сегодня я уже три раза вышвыривал ее.

Винуэса продолжал поглощать свои сбитые сливки.

— Она португалка. Португальская цыганка, — уточнил Гарридо.

Официант отошел со своим подносом с яичницей и сосисками, неодобрительно покачивая головой.

— Они даже хуже испанских цыган, — произнес Винуэса с полным ртом. — Попрошайки все как один… Приезжают сюда целыми семьями, у них это называется "делать Испанию". Живут здесь три-четыре месяца, поднакопят деньжат, все на этой самой милостыне и… чао! Возвращаются домой. Вы не представляете, сколько у них денег… Вся семья ходит с протянутой рукой: отец, мать, дети, дедушка, бабушка… вот им и удается сколотить приличный капиталец. Эти цыгане — настоящее бедствие… Я вам расскажу одну историю о португальском цыгане, забавный был парень. Продал моему тестю много лет тому назад в Саламанке трех мулов. На вид прекрасные мулы, приятно посмотреть, но этот подонок, оказывается, предварительно подкрасил их и выдрал несколько старых зубов. На самом деле мулы оказались старее Мафусаила. — Винуэса тщательно подобрал ложкой остатки сливок, закурил дорогую сигару и откинулся в кресле. — Вы себе не представляете, что творилось с моим тестем. Дело было вскоре после моей женитьбы, мы тогда жили в Саморе. Тесть велел мне приехать. Пришлось отправиться на поиски этого цыгана. Настиг я его в Эспэха, на самой границе с Португалией. Знаете, что мне сказал этот козел? Я, конечно, ткнул его пистолетом в висок, подонок задрожал как осиновый лист и говорит: "Не убивайте меня, сеньор полицейский, сжальтесь, я ведь специально сделал этих мулов красивыми, чтобы угодить вам…" Каково?… Проклятое племя.

— И ты его убил? — спросил Гарридо.

— Зачем? Взял у него еще двух мулов, просто так, задаром. Мой тесть был в восторге. Уплатил за трех мулов, а получил пять!

Гарридо залпом выпил остаток джина и встал.

— Я пошел, а ты, Карпинтеро?

— С меня тоже достаточно, — ответил я.

С фотографии на меня смотрел португалец: светлые волнистые волосы, холодные глаза, хищный нос. Материал на него собирала бригада по делам иностранцев. К суду не привлекался. Имя — Хосе Тантало Соуса Лопес, родился в Эворе, возраст сорок два года. Испанское гражданство получил в мае 1974 года, женившись на Маргарите Морено Гарсия, через два месяца после пересечения границы.

Служил сержантом-инструктором в политической полиции диктатора Салазара. Папка лежала на полке с табличкой "Профессионалы". Домашний адрес: улица Пэс, 18, квартира 3, левая сторона.

Я сразу же позвонил по телефону. Это был пансион. Там не помнили человека с такой фамилией. В этом пансионе всегда останавливалось много португальцев.

Оставив администратору свой телефон, я вышел на улицу с намерением поужинать. Почему португалец не убил меня? Это трудно было объяснить. Он профессионал, а профессионалы не оставляют свидетелей. Он мог расправиться со мной как с Ванессой, но что-то ему помешало. Что-то или кто-то. Но кто? Паулино?

Над зданием, где располагалась кондитерская "Пастелерия Мальоркина", уже зажглась реклама. Ортенсия, мать Кристины, улыбалась, держа в руках дешевую банку рубленого мяса фирмы Фуэнтес.

Я повернул назад и пошел по направлению к улице Эспос-и-Мина. Какие-то подозрительные личности посмотрели на меня и отвернулись. На улице кипела жизнь.

Бар "Дунай" был переполнен.

— Твой столик, Тони? — спросил племянник хозяина Антонио. Он все больше толстел и багровел.

— Да, и налей мне "морилес". Что у вас на ужин?

— Пальчики оближешь, — ответил Антонио, — рубленое мясо, ты такого не пробовал.

— Ни в коем случае. Давай лучше яичницу с помидорами.

25

Фаустино, швейцар клуба "Нью-Рапсодия", стоял у входа, опершись о косяк, и что-то внушал с недовольным видом низенькому горбатому мужчине, все время кивавшему головой в знак согласия. Создавалось впечатление, что швейцар сообщает ему нечто очень важное.

Фаустино и сам был невысокого роста, худой, но мускулистый, с мутными глазами и темными мешками под ними. Он укладывал волосы с помощью мокрой расчески и носил длинные бакенбарды, доходившие до подбородка.

Поговаривали, что он сутенер и живет за счет двух женщин, одна из которых его сестра.

После каждого слова Фаустино забывал закрыть рот. Увидев меня, он так и остался стоять с открытым ртом. Зато горбун весь сжался и стал совсем маленьким. У него было длинное, заостренное книзу лицо. Разговаривая, он не поднимал глаз, но при этом все время улыбался. У него была кличка Шанхайский горбун, но все звали его просто Шанхай.

— Привет, Шанхай, — сказал я, раскуривая сигару. — Давно гуляешь на свободе?

Горбун работал в паре с одним "домушником". Он проникал в квартиру через маленькие окошки или шахту лифта. В полиции говорили, что он не человек, а обезьяна. Чтобы вскарабкаться на гладкую стену, ему достаточно было снять туфли. Сейчас Шанхай выглядел постаревшим и каким-то побитым.

— Скоро будет три месяца, шеф, — ответил он, не поднимая глаз.

— Мы тут толкуем о том, как бы ему поставить на улице лоток с сигаретами и обслуживать наших клиентов. Но Антонио на это смотрит косо, — пояснил Фаустино.

— У меня есть разрешение. Хотите посмотреть? — Он начал шарить в карманах.

— Не надо. Я уже не служу в полиции.

— Он здесь никому не мешает, но ты же знаешь Антонио, вобьет себе в голову…

Шанхай поднял глаза и посмотрел на меня влажным взглядом.

— Вы уже не начальник? — спросил он мягким голосом.

— Я ушел из полиции.

— Я и не знал.

— Вот так-то, Шанхай.

Он вытер длинными костлявыми пальцами рот и вздрогнул, как если бы его свела судорога.

— Знаете, сеньор Тони… мне неудобно беспокоить вас, но если вы уломаете дона Антонио, я буду давать вам каждый день пачку американских сигарет.

— Посмотрите на этого Ротшильда! — воскликнул Фаустино. — Не дури, парень. Будешь раздавать всем американские сигареты, разоришься, не начав торговлю.

— Сеньор Тони — особая статья, дон Фаустино. Вы не беспокойтесь, на вашу долю тоже хватит.

— Ты хоть понимаешь, во что тебе станут три пачки сигарет в день?

Огни клуба "Нью-Рапсодия" рассыпались веселыми искрами по улице Десенганьо, освещая витрину с фотографиями участников представления и афишу, сообщавшую, что по пятницам будет разыгрываться честь оплатить ужин примадонны. Ее звали Патриция, на фотографии она сидела на стуле совершенно обнаженная, в огромной ковбойской шляпе, надвинутой на глаза, прижимая к груди гитару. Подпись гласила: "От Лас-Вегаса до Мадрида".

Патриция — ее настоящее имя, и она действительно была американкой из штата Юта, но последние двадцать лет жила в Мадриде, в мансарде над баром "Корнишоны". Все звали ее Патри, а девочки из клуба — Бляюта. Я несколько раз видел ее номер, и он показался мне довольно экзотичным. Выступления Патриции придавали клубу определенный шик.

Раздавив окурок сигары, я направился к входу. Судя по доносившейся через закрытые двери музыке, Лола заканчивала исполнение самбы. Фаустино и Шанхай продолжали обсуждать интересовавшую их тему.

Я уже собирался раздвинуть портьеры и войти в зал, но в этот момент меня догнал горбун и крепко сжал локоть.

— Сеньор Тони… — он запыхался и тяжело дышал, — сделайте так, чтобы дон Антонио позволил мне торговать сигаретами у входа.

Я не ответил ни да, ни нет, но он не отпускал меня, пока я наконец не вошел в зал. В нос ударил знакомый запах плохо проветриваемого помещения, пота и дыма, напомнивший о тех временах, когда я приходил сюда каждый вечер на выступления Лолы.

Когда-то здесь было очень светло, уютно и, я бы даже сказал, приятно. На стенах красовались рисунки с пальмами и мулатками, красная обивка кресел перекликалась с костюмами девушек из кордебалета. Сюда захаживали повеселиться богатые повесы с маленькими усиками, спекулянты, важные чиновники. Тогда клуб назывался просто "Рапсодия".

Но новый хозяин клуба Антонио все переделал в соответствии со своими представлениями о шике и оригинальности. В результате получилось нечто среднее между фойе провинциального театра и кафе, расположенным на обочине шоссе.

Шесть артистов состояли в штате, две девушки работали по контракту: Жемчужина Бразилии и Патри, которая уже пятнадцать лет жила с Антонио.

В зале было десятка полтора мужчин. Они не очень громко разговаривали и смеялись. За пустой стойкой стояли Антонио и старый официант по имени Сеспедес, служивший некогда в военной жандармерии и уволенный за связь с контрабандистами, промышлявшими в Испании "честерфильдом".

Выступал знаменитый Рокки Болеро в своем неизменном сером двубортном костюме. Он пел"… я увидел тебя и безумно влюбился…", закатывая глаза и жестикулируя. Рокки Болеро исполнял в свое время песни протеста. В новом амплуа он мне нравился больше, никто лучше него не пел болеро.

Я облокотился на стойку, и ко мне сразу же подошел Антонио, высокий грузный мужчина, не производивший тем не менее впечатления толстого человека. Он носил такой ровный прямой пробор, что провести его можно было только с помощью линейки. Пухлые щечки напоминали детскую попку.

— Смотри, кто к нам пришел, — сказал он, проводя по стойке салфеткой. — Налить тебе что-нибудь?

— Джин с тоником, но только тот, что ты держишь для друзей. Боюсь ослепнуть или стать паралитиком.

— Вечно ты со своими шуточками, юморист.

Он налил мне джина из бутылки с этикеткой "гордонс". Я отпил глоток этой отравы и отодвинул стакан.

Антонио прищурил глаза.

— Никто еще не умер, что ты из себя строишь.

— Правильно, они не умирают, их разбивает паралич.

Волоча ноги, подошел Сеспедес, поставил на стойку другую бутылку с точно такой же этикеткой, деликатно кашлянул и удалился. Антонио притворно вздохнул и спрятал мой недопитый стакан под прилавок. У таких, как он, ничего даром не пропадает. Потом вытащил еще один стакан со льдом и налил из новой бутылки. Я причмокнул языком и помахал Сеспедесу рукой.

— Теперь доволен? — спросил Антонио.

— Да.

— За этот джин тебе придется заплатить, а тем я тебя угощал.

— В любом случае я бы заплатил, Антонио. Кстати, ты не знаешь, как зовут нового комиссара полиции вашего района?

— Сентено, Хулиан Сентено.

— Он мой друг, ты в курсе?

— Да.

Он снова протер стойку, хотя она была совершенно чистой. Глазки его сузились. Я отпил еще глоток.

— У меня к тебе просьба.

— Все, что могу…

— Там у входа стоит мой приятель, его зовут Шанхай. Ему бы хотелось поставить табачный лоток у входа в твое заведение. Кажется, ты против?

— Не говори мне об этом мерзком горбуне! Многие клиенты, подходя к дверям, спохватываются, что забыли дома сигареты. Если они будут покупать у него, я понесу большие убытки. Ни в коем случае, пошел он к черту!

— Очень жаль, Антонио. Твои служащие не имеют социального обеспечения, ты закрываешь заведение на три часа позже, чем положено, и не выполняешь элементарные правила пожарной безопасности, даже для виду не держишь какой-нибудь плохонький огнетушитель.

Я отпил еще глоток. Лола должна была уже заметить меня. Антонио продолжал вытирать стойку. Потом поднял глаза.

— И ты это сделаешь? Ты?

Я улыбнулся.

— Хочешь убедиться?

— Ты мне за это заплатишь.

— Шанхай не подорвет твою торговлю.

Я положил на стойку пятьсот песет и в этот момент услышал позади стук каблучков.

— Ты уже уходишь? — спросила Лола.

Черные шелковистые волосы, перехваченные зеленой лентой, доходили ей до пояса. Декольтированное платье было такого же цвета, как лента. Кожа на груди была упругой, эластичной, от нее исходил нежный аромат лимона, ее любимых духов, смешанный с каким-то легким запахом кислого молока. Кристина была худой, мускулистой, с маленькой грудью. У Лолы была идеальная фигура, такой фигуре могла позавидовать любая женщина.

— Выпей что-нибудь, Лола, — предложил я.

— Ментоловый со льдом, Антонио, — попросила она. Антонио пошел колоть лед.

— Зачем ты пришел, Тони? — Она облокотилась на стойку рядом со мной, потом подняла руки, чтобы откинуть спадавшие на лоб волосы.

Спокойно смотреть на это я не могу. Лола не брила волосы под мышками, она их подрезала, а я с четырнадцати лет при виде женщины с закинутыми за голову руками начинаю ощущать признаки тахикардии. Чуть-чуть отодвинувшись от нее, я взял со стойки пятьсот песет.

— Ты мне не ответил Тони. Зачем ты пришел?

— Сам не знаю.

— Не знаешь?

— Думаю, что нет.

— Я работаю в этом притоне последнюю неделю. Через три дня уезжаю. — Мягкая улыбка слегка тронула ее губы. — Репетирую очень хорошее шоу.

Подошел Антонио со стаканом зеленого ликера, в котором плавал мелко нарубленный лед. Его кривая улыбочка давала понять, что он в курсе наших с Лолой дел.

— Налей еще джину.

Он пошарил под прилавком и вытащил тот самый стакан.

— Ладно, — сказал я и отпил глоток. Лола потягивала ментоловый ликер.

— Сейчас он тебе уже кажется хорошим, а? — спросил Антонио.

— Исчезни, у нас личный разговор.

— Исчезаю, — ответил он и ушел. Ситуация его явно развлекала.

— Знаешь, после шоу я хочу попробовать себя в театре, в комедии например. Беру уроки дикции и мастерства у одного очень умного и элегантного молодого человека. Талантливый парень, его зовут Гильермо Эрас. Не слыхал?

— Нет.

— Он директор крупного театра.

— Очень рад.

— Тебе все равно, хочу я стать актрисой или не хочу. Тебя такие вопросы никогда не волновали, Тони. А ведь я всегда мечтала быть актрисой, с самого детства.

— А твой новый импресарио тоже дает тебе уроки?

— Совсем не остроумно. Тони. Ты всегда считаешь себя очень остроумным. Можешь смеяться над ним сколько хочешь, но он меня действительно любит. И мы скоро поженимся. Он серьезный, солидный человек, а ты кто? Никто. Голодранец, вот ты кто.

— У вас уже есть квартира?

— Да, и квартира есть.

Она отпила еще глоток.

— Что ж, в добрый час.

— Почему мы должны обижаться друг на друга? Почему ты не как все люди? У нас с тобой все было прекрасно, ты был… Но мне нужно другое… Знаешь, сколько мне лет?

— Тридцать пять.

Она нежно улыбнулась.

— Сорок.

— Мне ты говорила, что тридцать пять.

— Мне сорок лет, я хочу иметь детей, дом с садиком и человека, который бы меня уважал… я хочу гулять с сыном в парке, кормить его сладостями, ожидать у дверей колледжа, когда он подрастет. Ты думаешь, есть такая женщина, которой все это было бы по душе? — Она обвела рукой зал.

Я посмотрел вокруг. Вошли еще двое мужчин с небрежно повязанными галстуками и сели за столик в углу. Мануэла, болтавшая за другим столиком с тремя женщинами, которых я со своего места у стойки разглядеть не мог, встала и подошла, улыбаясь, к новым клиентам. Рокки Болеро пел "Если бы я встретил родную душу".

— Ты что, думаешь, есть женщина, которой бы это нравилось? Выходить полуголой на сцену перед всеми этими мужчинами, которые смотрят на тебя маслеными глазками, возбуждаются, а потом приглашают выпить? И это жизнь, Тони? Брось. Меня тошнит от всех мужчин. Вы совсем не понимаете, что нужно женщине, о чем она думает, чего хочет.

— То ты говорила о театре, сейчас уже речь идет о доме с садиком.

— Ты никогда ничего не поймешь. Тони.

— Но ты уже не в том возрасте, когда рожают детей.

— Вот как! Ты так думаешь… Ну так вот что я тебе скажу: моя мама родила Густавито в пятьдесят два года. В конце концов, мне все равно, я могу и усыновить ребенка. Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю.

Подошел Антонио. До этого он обслуживал у другого конца стойки трех мужчин, непрерывно хлопавших друг друга по спине. Один из них, в маленьких круглых очках, был лысым и с животиком.

— Лола, тебе не хочется немного поработать? Или ты намерена весь вечер трепать языком?

— Иду. — Она положила руку мне на плечо, потом нежно погладила волосы за ухом. Взгляд ее блуждал далеко. — Трусики той девушки были очень красивыми и дорогими… она их покупала в Париже… Может быть, это у тебя серьезно. Ты ее любишь?

— Ты читаешь слишком много дешевых романов.

— Вот как? Если бы она была тебе безразлична, ты бы не позволил мне уйти в тот раз. Значит, это не просто так, что-то с тобой произошло. Женщина сразу замечает такие вещи. Сколько времени прошло, а ты только сегодня выбрался меня проведать. Она красивая?

— Да, красивая. Но совсем на тебя не похожа.

— Все женщины друг на друга не похожи.

Она резко убрала руку с моих волос и поправила платье. Потом вздохнула и бросила взгляд на мужчин, сидевших за стойкой.

— Ладно, пора работать, — сказала она. — Так и быть, пусть они меня немного пощупают.

— Слава богу, — обрадовался Антонио. — Я даже растрогался. Вы не поцелуетесь на прощание, детки?

Лола посмотрела мне прямо в глаза, не обращая на Антонио никакого внимания.

— У меня лежат твои вещи, Тони, я их не стала выбрасывать. Приходи, когда хочешь, за ними. Мы всегда… всегда будем друзьями, ладно?

— Ладно. Я знал, что ты не выбросишь мое барахло. Ты хорошая девочка, Лола. Лучшая из всех… я…

— Молчи… не надо ничего говорить… Пока. Счастливо тебе, Тони.

— И тебе тоже. — Я залпом выпил отраву, которую Антонио называл джином, и посмотрел вслед Лоле, направлявшейся к трем мужчинам у стойки. Они раздвинулись и усадили ее в середину. Смех стал громче. Она прижалась к одному из них. Ее грудь, обтянутая зеленым шелком, четко вырисовывалась на фоне его пиджака.

— Очень трогательно, Тони. Я с трудом сдерживаю рыдания. Тебе бы на телевидении работать.

— Антонио, — сказал я, — нагнись-ка ко мне на минуточку.

Он перегнулся через стойку. От него пахло дешевым одеколоном. Я тоже нагнулся, как будто собирался сказать ему что-то на ухо. Потом схватил за узел галстука и резко рванул вниз. Он издал какой-то утробный звук. Видно было, что он задыхается.

— Слушай внимательно, повторять я не стану.

Он попытался освободиться, но я держал крепко. Его поросячье лицо стало пурпурным.

— Шанхай поставит лоток у входа в твое заведение. Не слышу ответа.

— Ты с… аггг-агг, ты меня задушишь…

— Да или нет?

— Да… да.

Я резко отпустил галстук, и Антонио свалился на спину. Он сразу же схватился руками за горло и стал его растирать. У Сеспедеса в глазах блеснули странные огоньки, выражавшие удовлетворение.

Я вышел из "Нью-Рапсодии". За спиной у меня звучал смех Лолы. Естественный смех, бархатистый, красивый. Смех человека, еще не разучившегося смеяться.

26

Свет неоновой рекламы, наверно, падал ему прямо в лицо, потому что глаза у него слезились.

— Вы в этом уверены, шеф?

— Да, — ответил я.

— И я не должен буду давать ему пачку сигарет каждый день?

— Никаких пачек сигарет, Шанхай. Ни Антонио, ни Фаустино.

Швейцар, ковырявший зуб ногтем мизинца, всполошился.

— Ты чего лезешь не в свое дело, умник? Кто ты такой, чтобы указывать Шанхаю? Ты уже не служишь в полиции, так что не вмешивайся не в свое дело, давай мотай отсюда.

— Что ты сказал, Фаустино? Я плохо расслышал. Повтори еще раз.

Я подошел к нему поближе. Он совсем вжался в дверь.

— Но, Тони, мы ведь договорились о пачке в день!..

— Ну и что?

— А ты говоришь, чтобы он мне не давал…

— Захочет — даст, не захочет — не даст. Все будет зависеть от его желания. Понял? Ты тут погоду не делаешь, Фаустино. Эта улица — не твоя собственность. Ни твоя и ни Антонио. У Шанхая есть разрешение на торговлю сигаретами.

— Вот именно, — сказал горбун. — Официальное разрешение, начиная с сегодняшнего дня. Все законно.

— Заруби себе на носу, Фаустино, я больше повторять не стану. Он поставит здесь свой лоток, а если ты его хоть пальцем тронешь, я тебя заставлю проглотить твою фирменную фуражку. Ясно? Скажи, что тебе все ясно, Фаустино.

— Мне все ясно.

— Так-то лучше.

— Вы идете домой, сеньор Тони? — спросил горбун.

Я сказал, что да.

— Можно пригласить вас что-нибудь выпить?

— Пошли.

Шанхай скрипнул зубами, выражая столь странным способом удовлетворение результатами переговоров. Жизнь не приучила его улыбаться, но губы сами растягивались в улыбке, обнажая редкие черные зубы. Рот был похож на гнилой помидор, в который воткнули Черные ножики. Мы пошли с ним вниз по Десенганьо по направлению к улице Луна. Шанхай шел, ритмично раскачиваясь на своих кривых ножках, глядя в землю. Горб остро топорщился, казалось, он хочет прорвать пиджак.

Недалеко от полицейского участка он свернул на улицу Писарро.

— Простите, не могу спокойно ходить мимо полиции, плохо на меня действует. Если вы не против, я знаю тут один бар на улице Пэс…

— Далеко идти, Шанхай. Давай выпьем пива где-нибудь здесь.

Бар назывался "Арена". Когда-то он принадлежал известному бандерильеро[8] Чакарте, выступавшему под именем Ниньо де ла Томаса. Умер он от делириум тременс, то есть от белой горячки, после трех дней беспробудной пьянки. Теперь бар держала его сестра. В прежние времена, когда я еще служил в полицейском участке на улице Даоиз, мы захаживали сюда сыграть партию-другую в домино. Сейчас тут нечего было делать.

Мы присели за столик в углу. Клиентов было не густо. Усатый тип в узком костюме в полоску грыз земляные орехи, держа их кончиками пальцев. Двое пьяных, похоже братьев, о чем-то мрачно шептались.

Сестра бандерильеро подошла к нашему столику с таким же горячим желанием, с каким приговоренный подходит к виселице, и облокотилась пухлой рукой о спинку стула Шанхая. Она была низенькой, толстой и старой. Под носом у нее расплылась помада.

— Бар закрывается, — проворчала женщина хриплым голосом.

— Два пива, пожалуйста. Только очень холодного, — попросил горбун.

— Мы вас не задержим, — добавил я.

— Через пять минут закрываю и иду домой. Так и знайте… Хватит уже. Торчишь тут с семи утра, и все без толку. Хватит.

— Конечно, сеньора, — сказал я. Шанхай вытащил из недр своего пиджака пачку длинных "пэл-мэл" и с важным видом обратился к женщине: — Не желаете ли сигарету, сеньора?

— Отчего же… — Она решительно засунула длинную сигарету в рот, как будто болт ввернула. Потом прикрыла глаза, скривила рот и наклонила голову, ожидая, чтобы ей дали прикурить.

Выпустив дым, она умиротворенно изрекла:

— Уф, прекрасные сигареты… высший класс…

— Вам нравится?

— Очень.

— Возьмите себе всю пачку, я вам дарю.

Быстрым движением она схватила сигареты.

— Мне?

— Да, сеньора. Если вы, конечно, разрешите сделать вам этот маленький подарок.

— Надо же. Большое спасибо.

— Принесете нам пивка, сеньора?

— Холодненького, да?

— Если можно, сеньора, — сказал он.

— У меня есть в холодильнике. Сию минуту принесу.

Она принесла пиво, мы отпили прямо из бутылок, не прибегая к помощи стаканов. Женщина стала у стойки, зажав пальцами длинную сигарету, похожую в ее руках на бандерилью покойного братца.

— Неплохо бы давать Фаустино иногда пачку сигарет. С ним следует поддерживать хорошие отношения, Шанхай. Пусть он будет на твоей стороне.

— Да, сеньор Тони, я уже думал об этом.

— Ты хорошо знаешь этот район, Шанхай, в курсе всех здешних дел. Много лет прожил в этих краях и изучил каждый уголок. Я хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Одолжении?

— Вот именно, одолжении.

— К вашим услугам, сеньор Тони.

Я допил пиво и закурил свою сигарету. Усатый тип, поглощавший арахис, затянул низким голосом фламенко, отбивая ладонями такт. У него неплохо получалось. Голос был резкий, хриплый и надрывный.

— Мне нужно знать, где живет Хосе Тантало Соуса.

Шанхай подавился пивом. Длинное лицо исказил кашель.

— Извините.

Он вытер рот тонкими костлявыми пальцами.

— Что натворил Псих Соуса? — спросил он тихо.

— Это касается только меня.

— Шеф, этот человек ненормальный. Настоящий сумасшедший. — Горбун наклонился ко мне и заговорил еще тише. — Псих способен на что угодно, он очень опасен.

— Где он живет?

— Не знаю, шеф, честное слово, не знаю. — Он покачал головой. — Никто не знает. Псих все время разъезжает. Сегодня здесь, завтра там… Бог его знает.

— Он водит дружбу с Паулино Пардалем, владельцем конторы загородных перевозок. Говорят, их можно встретить в районе площади Дос-де-Майо.

Он кивнул.

— Я тоже слышал, шеф. Но о Психе я ничего не знаю, клянусь вам.

— Не клянись так часто. — Я вынул ручку и записал свой адрес и номер телефона на клочке бумаги. — Не клянись так часто, дурная привычка.

Потом протянул ему клочок бумаги, и он его спрятал в карман пиджака.

— Узнай, где живет Соуса, и сообщи мне. Если я не снимаю трубку, забеги ко мне домой. Это очень срочно. Понял?

— Шеф…

— Шанхай, в твоем положении нужны друзья. Не будь идиотом.

Он посмотрел на меня своими хитренькими глазками, холодными, как крысиный помет.

— Я отошел от дел, шеф, возраст не тот, чтобы работать по-прежнему. Табачный киоск — вот все, что у меня осталось. Если Псих узнает, что я распустил язык, он способен меня убить. Вы его не знаете, шеф.

— Никто ничего не узнает. Но если тебе вздумается надуть меня, будет хуже. Тогда тебе придется торговать сигаретами в богадельне.

Исполнитель фламенко неожиданно оборвал пение. Женщина ударила кулаком по столу и скрестила руки на груди.

— Хватит с меня пения, мать вашу! Вон отсюда! Я закрываю! Убирайтесь все!

Пьяные клиенты, похожие на братьев, все время что-то мрачно бормотавшие, встали и безропотно покинули бар. Исполнитель фламенко, кажется, слишком перебрал, чтобы понять приказ с первого раза. У него были большие воспаленные глаза и доброе лицо с глубокими морщинами, как бы пересекавшими усы по диагонали.

Женщина снова повысила голос. Мы встали.

— Сколько с нас, сеньора? — спросил я.

Женщина посмотрела на горбуна.

— Мне было приятно угостить вас.

— Сеньора, я хочу заплатить, — сказал горбун.

— В другой раз, — ответила хозяйка бара. — Заходите еще, тогда и заплатите. Хорошо?

Певец медленно, с чувством собственного достоинства встал, пожелал всем спокойной ночи и размеренным шагом, не качаясь, вышел из бара.

— Можно помочь вам убрать стулья, сеньора?

— Буду очень благодарна, только не зовите меня сеньорой, мое имя Асун.

— Асун — красивое имя.

— А вас как зовут?

— Констансио Мелеро, к вашим услугам.

Я встал из-за стола и направился к выходу, предварительно сказав Шанхаю:

— Не забудь, о чем я тебя просил. Не вздумай забыть.

— Не беспокойтесь, шеф, — ответил он.

На улице дул легкий ветерок, жара спала. Я пошел вверх по улице до угла Писарро и Луны. На этот раз я решил обойти стороной клуб "Нью-Рапсодия", свернул на Гран-Вия и дошел до площади Кальяо.

В ушах у меня все еще звучал бархатистый смех Лолы.

27

На следующий день в десять часов вечера я отыскал Рикардо Конде по прозвищу Дартаньян в маленьком баре "Ступенька" в районе Лавапиес. Он был со своей собакой Румбо-Норте. В баре шел оживленный спор. Посетители внимательно слушали Дартаньяна.

Он, как и раньше, был худым, смуглым, тщательно выбритым. Тонкие седые усы и голубые глаза молодили его. Впрочем, мошенники и шулеры почти всегда молодо выглядят.

— Не верите, — говорил Дартаньян, — давайте поспорим на что хотите. Я никого не обманываю. Этот пес — чудо, другого такого во всем мире нет.

Я устроился у стойки и попросил пива.

Дартаньян жестикулировал, клиенты и хозяин недоверчиво смотрели на собаку, растянувшуюся на полу и как будто спавшую.

— Я хотел бы увидеть это собственными глазами, — сказал хозяин, ставя передо мной бутылку и даже не глядя в мою сторону.

— В любой момент.

Хозяин налил белого вина "морилес" и протянул стакан Дартаньяну.

— А сейчас налейте еще один стакан чего угодно… ром, виски, все равно, — сказал Дартаньян.

— "Вальдепеньяс" подойдет?

— Пожалуйста, любой алкоголь. — Дартаньян явно входил в роль. — Сеньоры, пора делать ставки, — обратился он к присутствующим. — Минимум тысяча песет.

Какой-то мужчина с брюшком, в больших очках положил на стол зеленую купюру.

— Итак, — сказал он, — собака найдет оба стакана, выпьет "морилес" и не станет пить "вальдепеньяс". Правильно?

— Все верно, — подтвердил Дартаньян. — Стаканы будете прятать сами.

— А у вас есть деньги на случай проигрыша? — вмешался другой клиент, мужчина зрелого возраста в довольно грязном плаще. — Я бы хотел увидеть ваши деньги.

Рикардито Конде, он же Дартаньян, вытащил из кармана пачку денег. Клиенты с жадностью уставились на них. Один я знал, что из всей пачки настоящими были только верхняя и нижняя купюры. Хозяин бара открыл ящик кассы, вынул бумажку в тысячу песет и положил ее рядом с первой.

— Вот моя ставка. Посмотрим, на что способен этот пес.

Клиент в плаще колебался. Он почесывал затылок, не зная, решиться ему или нет.

— Давай ставь, — подбадривал его другой. — Не волнуйся, я сам спрячу стаканы. Так что все будет в порядке.

— Ладно, — он положил купюру. — Ставлю тысячу.

Дартаньян повернулся ко мне, приглашая принять участие в споре. Какое-то мгновение он смотрел на меня, и в глазах его весело поблескивали озорные огоньки.

— Не желаете ли поставить, сеньор? — спросил он.

— К сожалению, у меня с собой только сто песет, — ответил я. — Какова минимальная ставка?

— Не годится, — возразил он и опять внимательно посмотрел на меня. — Значит, у вас нет тысячи?

— Нет.

— Ладно, шутки в сторону, — заявил клиент в очках. — Я сам спрячу стаканы, а собака пусть их найдет, — он обратился к типу в плаще, — пусть выпьет "морилес" и не тронет другой стакан. Правильно я говорю?

— Все верно, — подтвердил Дартаньян.

Очкастый снял пиджак и накрыл им голову Румбо-Норте. Пес даже не шевельнулся.

— Так будет надежнее.

Он взял оба стакана и вышел из бара, но вскоре вернулся и снял пиджак с головы собаки. Лицо его сияло.

— Попробуй теперь найди, дружок.

— Не дадите ли мне еще "морилеса"? — обратился Дартаньян к хозяину. Он взял протянутую ему рюмку под внимательными взглядами присутствующих. Потом понюхал ее, отпил глоток, наклонился и поставил рюмку перед собакой.

Румбо-Норте поднял уши и медленно встал. В нем было килограммов восемьдесят весу, он был такой огромный, что казался помесью собаки и лошади. Потом пес зевнул и посмотрел на хозяина человеческими глазами. Дартаньян поднес ему рюмку, тот высунул большой белесый язык и вмиг вылакал ее содержимое.

Потом удовлетворенно тявкнул, помахал хвостом и легкой рысью, раскачивая огромной головой, направился к двери. Клиенты и хозяин последовали за ним.

— Что тебе надо? — спросил меня Дартаньян.

— Поговорить с тобой, Рикардо.

За дверью послышались возгласы и громкий лай Румбо-Норте.

— Он тебя никогда не подводит?

— Никогда.

Собака и трое мужчин вернулись в бар. Мужчина в плаще выглядел обескураженным.

— Здесь что-то нечисто, черт возьми! Невероятно! — Дартаньян взял со стойки три бумажки по тысяче песет и не торопясь положил их в карман своего элегантного пиджака и приласкал собаку. Раздраженный субъект не отставал.

— В чем заключается ваш трюк? Расскажите нам.

— Нет здесь никакого трюка. Вы проиграли пари. Вот и все.

— И вы мне будете говорить, что здесь нет обмана? Мать вашу!..

Хозяин бара взял сердитого клиента под руку.

— Послушай, Висенте, все видели, как эта чертова псина нашла стакан и выпила его. Делать нечего.

— Никто мне не поверит, если я расскажу, клянусь матерью, — сказал второй. — Я спрятал стаканы за почтовым ящиком, а пес их учуял.

— Сеньоры… — произнес Рикардо, делая знак собаке. — Спокойной ночи.

Я заплатил за пиво и вышел следом. Трое мужчин продолжали спорить.

Мы молча пересекли площадь и пошли по улице Хесус и Мария. Шли мы медленно, потому что у собаки была одышка. У лавки скобяных изделий "Двадцатый век" мы остановились. Дартаньян снял решетку с двери, потом отпер висячий и врезной замки, и мы вошли внутрь.

В лавке было темно и тихо. Деревянный прилавок тянулся от стены до стены, едва различимые в темноте полки были уставлены старинными и бесполезными предметами, которые очень нравились Дартаньяну.

Жил он в просторной комнате, расположенной прямо позади прилавка. Комната была чистой и приятной: кровать, стол с двумя стульями, электрическая плита, холодильник, посудомоечная машина, полки с множеством книг и бумаг. На стене напротив кровати висел ее портрет в красном платье. Она улыбалась. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, она казалась мне красивой: задумчивая, спокойная красавица.

Дартаньян сел на кровать и сжал руки, переплетя длинные нервные пальцы.

— Я уже не работаю, Тони, ты ведь знаешь. Давно не работаю. Что тебе от меня нужно?

Я сел на стул спиной к портрету и закурил.

— Я тоже уже не в полиции, Рикардо, так что нечего мне задавать дурацкие вопросы типа "что тебе от меня нужно?".

— Кое-что я о тебе слышал, но слухи меня не интересуют. Кроме того, я почти не бываю на людях.

— Мне нужен ты, Рикардо. Платят очень хорошо.

— Нет.

Я медленно повернул голову и посмотрел на женщину в красном. Художнику удалось схватить сходство и вселить жизнь в ее черты.

Она стояла у погасшего камина, облокотившись о полку, и, казалось, собиралась пройтись по комнате. Я довольно долго смотрел на нее.

— Ты подонок, — сказал он тихо.

— Может быть.

— Ты не имеешь права. Тони… не имеешь права.

— Кроме тебя, в Мадриде нет человека, способного выполнить эту работу. Таких взломщиков как ты, Рикардо, сейчас уже нет.

— Взломщик, взломщик… — Он вскочил и начал нервно бегать по комнате. — Я уже не тот, что прежде. И ты это прекрасно понимаешь. У меня дрожат руки… я незнаком с современными замками, появились совершенно новые конструкции…

— Глупости.

— Нет, Тони, это не глупости. Со мной все кончено.

— Я хорошо помню, что она мне сказала в тот вечер, Рикардо.

Он резко остановился.

— Ты единственный человек, которому я разрешаю входить сюда… и смотреть на нее. — Он поднял глаза на портрет и сделал шаг назад, как будто чего-то устыдился. — Прошу тебя, не… я хочу сказать, что…

— Оставь, Рикардо.

— Ты… конечно, я понимаю, ты… много сделал для нее…

Он снова стал бегать по комнате, время от времени останавливаясь и вглядываясь в ее портрет. Я знал, что он вот-вот начнет говорить о ней.

— … я никогда не был достоин ее. Тони. В этом все дело… — Он сел на кровать, опустив голову. Я погасил окурок и снова закурил. — Она была… настоящей сеньорой, ее манера говорить, двигаться… И она меня любила, Тони. Больше всего на свете она любила меня… любила меня, ты понимаешь? Меня, и никого больше… считала меня необыкновенным человеком, смотрела на меня глазами, полными любви. Тони, в ее глазах было столько любви, что я терял рассудок, пьянел от ее любви, все сокровища мира были ничто по сравнению с этой любовью… Если бы… если бы я был богат, Тони, если бы я мог дать ей все, что она заслуживала… но, увы, я не мог. У меня ничего не получалось, я так и не дал ей ничего, ровным счетом ничего. — Он вскочил с кровати так резко, что заскрипели пружины, и подбежал ко мне. — Скажи мне, ты знаешь, что значит любовь такой женщины? Ты понимаешь, что значит чувствовать себя любимым такой женщиной?

— Нет, не знаю.

Он покачал головой.

— Никто этого не знает, потому что в мире нет второй такой женщины, как Мерседес… И я оказался не на высоте… я ничего не смог ей дать.

Я не стал его разубеждать и говорить, что ей ничего и не надо было. Что она была счастлива с ним. Что богатство ее не интересовало, ей было вполне достаточно его любви и гениальности. Но всего этого Рикардо не знал. Он этого не понимал тогда, а сейчас и подавно не мог понять, бесполезно объяснять ему такие вещи. Мы никогда ничего не понимаем в нужный момент. Ни один мужчина.

Рикардо вышел из оцепенения, широко улыбнулся и стукнул меня по плечу.

— Мне кажется, что, если я тебе не помогу, она мне этого никогда не простит. — Он подмигнул портрету. — Правда, Мерседес? Она мне часто рассказывала, что ты для нее сделал в свое время, Тони. Ну, говори, какую дерьмовую работу нужно сделать.

Я поерзал на стуле.

— Нужно войти в квартиру 11-Б на улице Альберто Алькосера, 37 и сфотографировать одного мошенника по имени Нельсон Роберто Крусес. Другого способа заставить его заплатить миллионные долги, кажется, нет. Этот жеребец устроил себе там конюшню и развлекается с какой-то кобылицей. Ты получаешь двести тысяч песет, не считая расходов на изготовление ключей, фотоаппарат со вспышкой, который мы возьмем напрокат, и прочее. Кстати, у тебя нет такого аппарата?

— Его нетрудно достать. — Он задумался. — Для кого ты делаешь эту работу?

— Для Драпера.

— Мне не нравится шантаж.

— Я тоже не специалист по таким делам.

— Кто такой этот Нельсон?

— Парень, создавший своего рода религиозную секту, которую он использует в целях наживы. При этом он не платит кредиторам и поставщикам… Я бы сделал эту работу сам, Рикардо, но здесь нужны две пары рук.

— Когда?

— Сроки никто не устанавливал, но чем скорее, тем лучше.

— Понятно… ладно… значит, так: нужны ключи от подъезда… пойдем туда, само собой разумеется, ночью… потом ключи от квартиры, фотоаппарат, лучше всего автомат со вспышкой… Такие стоят двадцать пять тысяч, я могу достать за двадцать.

Он замолчал, я погасил вторую сигарету. Подумав немного, он вдруг сказал:

— Я хочу провернуть это дельце как можно быстрее, Тони… Завтра же схожу на улицу Альберто Алькосера и посмотрю замки. — Он улыбнулся. — Предъявлю свое разрешение на установку бронированных дверей… разберусь с замками… на изготовление ключей мне потребуется один день, не больше… Послезавтра мы туда войдем. К этому времени у меня будет аппарат и все прочее.

— А у меня деньги. Двести тысяч плюс накладные расходы.

Я встал.

— Я это делаю не ради денег.

— Знаю.

Он смотрел на портрет. Я вышел из лавки. Румбо-Норте спал, свернувшись калачиком. Наверно, ему тоже кто-то снился, он нежно всхлипывал во сне.

28

Я открыл дверь ключом и вошел в квартиру. Через оконные стекла в комнату проникали огни рекламы рубленого мяса фирмы Фуэнтес. На софе сидела, скрестив ноги, какая-то тень. Зеленые сполохи разрисовывали ее лицо и светлый костюм затейливым узором, похожим на татуировку.

— Добрый вечер, сеньор Карпинтеро, — произнесла тень.

Зажегся верхний свет. Стоявший за дверью толстый субъект с вросшей в плечи головой, одетый в синюю нейлоновую куртку, кашлянул. В руках он держал нацеленный на меня автоматический пистолет с длинным стволом.

Я застыл с ключами в руках. Тенью в светлом костюме оказался Дельбо, а целившийся в меня толстяк был тот самый тип, что сопровождал его во время моей встречи с матерью Кристины.

— Извините, что мы позволили себе войти, но вы очень задержались. — Дельбо встал. — Обыщи его, Сорли.

Толстяк сделал мне. едва заметный знак пистолетом, я повернулся спиной и уперся руками’в дверь.

Он меня тщательно обыскал.

— Чистый, шеф, — сказал он.

— Можно опустить руки?

— Конечно, вы у себя дома.

— Очень любезно с вашей стороны, Дельбо. А сейчас выкладывайте, зачем пришли, и убирайтесь отсюда. Я хочу спать.

— Рано еще ложиться спать, Карпинтеро. Вы вообще очень мало спите. Не желаете ли присесть?

Он указал на кресло.

— К черту, Дельбо. Садиться не стану. Вы мне провоняли весь дом.

Движения пистолета я не заметил. Удар пришелся прямо по виску, и я упал. Толстяк приподнял мою голову за воротник пиджака и засунул ствол пистолета мне в рот. Хромированный пистолет "беретта" последней модели с глушителем "маркус", где-то я его уже видел, совсем новенький, как будто недавно изготовили, блестящий, пахнущий смазкой и очень холодный.

— Что ты сказал, сволочь? Я плохо расслышал. — Толстяк пошевелил пистолетом у меня во рту. — Отвечай, подонок, нам хочется услышать твой голос.

Я уперся руками в пол. Толстяк ударил меня ногой по ребрам, и я вернулся в прежнее положение. Меня стал душить кашель. Каждый раз он вынимал пистолет и вытирал его о штанину. Ситуация его очень забавляла.

— Сукин сын! — выплюнул я и снова закашлялся.

Он поднял пистолет. Снизу его глаза казались мне двумя монетами, блестевшими в грязи.

— Сорли, — сказал Дельбо. Движение пистолета прекратилось.

— Дайте мне свести счеты с этим птенчиком, сеньор Дельбо…

— Еще не время, Сорли… — Он помолчал. — Не желаете ли встать и присесть на минутку, сеньор Карпинтеро? Или вы предпочитаете, чтобы Сорли вам помог?

Я встал и поправил пиджак. Нижняя губа немного кровоточила. Языком я ощупал зубы, все были целы. Добравшись до кресла, я сел. Дельбо протянул мне американские сигареты, но я закурил свою.

Вблизи на его загорелом лице можно было разглядеть множество мелких морщинок. Короткие, почти что белые волосы и искусственный загар придавали ему спортивный и очень моложавый вид. В действительности ему было лет шестьдесят, а то и больше. Холодные бесцветные глаза смотрели не моргая и, казалось, ничего не видели. Он вынул мундштук из черепашьей кости, вставил в него сигарету, засунул в узкую щель рта и выпустил дым, не сводя с меня глаз. Лицо его оставалось все время совершенно неподвижным. Над этим лицом явно потрудился с эстетическими целями хирург.

На нем был тщательно отглаженный шерстяной костюм мраморно-белого цвета и туфли ручной работы.

— Мне жаль вас, Карпинтеро. Очень жаль, — сказал он. — Вы весьма высокого мнения о себе, но в действительности вы самый обыкновенный неудачник.

— Вы пришли специально затем, чтобы сказать мне об этом, Дельбо? Если в этом заключается данное вам поручение, я готов заплатить чаевые.

Его реакция была почти что незаметной. Он сжал челюсти, и в глазах мелькнул холодный блеск.

— Не испытывайте судьбу, Карпинтеро. До сих пор вам везло. Я мог бы убить вас в любой момент, так и знайте. Но любому везению приходит конец, учтите это. Чтобы уничтожить вас, мне достаточно пошевелить пальцем. Вы решили перехитрить всех и погреть на этом деле руки, не так ли? Ну так вот. Больше вам делать нечего. Фотографии у меня.

Он погладил внутренний карман пиджака.

— Все кончено, — продолжал он. — Вам незачем больше играть роль клоуна, ваш друг Паулино отдал нам фотографии. Не так-то просто нас шантажировать, ясно?

— Значит, фотографии у вас в руках.

— Совершенно верно.

— И вы знаете, кто убил Луиса?

— Вы еще больший кретин, чем я предполагал.

— Зачем вы пришли? Просто решили прогуляться или вам надо было выяснить, что я знаю? Скажите откровенно, Дельбо. Вас что-то беспокоит. Если эти проклятые фотографии у вас в руках, почему вы не хотите оставить меня в покое?

— Не знаю, что в вас нашла Кристина, просто удивительно.

— Ревнуете, Дельбо?

— А вы продолжаете искушать судьбу, Карпинтеро, но, учтите, моему терпению приходит конец.

— Дерьмовый хвастун.

Он вскочил, руки у него сжались в кулаки, тело напряглось и изготовилось к прыжку, вены на шее вздулись, как спицы зонтика.

Толстяк сделал несколько шагов вперед, держа пистолет на уровнё вытянутой руки.

— Разрешите мне, сеньор Дельбо. Ну пожалуйста, у меня большое желание добраться до этого птенчика.

Нас разделял маленький столик. Дельбо толкнул его ногой и отшвырнул на середину комнаты. Судя по движению ноги, он владел каратэ лучше, чем мне бы хотелось.

Я невольно сжался. Ситуация складывалась не в мою пользу. Шевельнуться я не мог. Попробуй я встать, толстяк нажмет на курок. При наличии глушителя "маркус" звук выстрела прозвучал бы не громче, чем плевок.

Прошло несколько довольно долгих мгновений.

Вдруг раздался телефонный звонок. Он показался мне странным, как будто кто-то рвал руками мокрую ткань.

Еще один звонок.

После третьего звонка толстяк протянул руку, снял трубку и поднес к уху.

— Да? — сказал он. — Что?.. Нет, нет, это я, Сорли… Да, да. — Разговаривая, он не сводил глаз со своего шефа. — Тут со мной сеньор Дельбо, да, сеньора, раз вы хотите…

Он приложил трубку к груди и сказал:

— Она хочет поговорить с ним, сеньор Дельбо.

Я медленно встал с кресла и подошел к Сорли. Он сделал шаг в сторону и протянул мне трубку.

— Тони Романо, — сказал я и сразу же услышал взволнованный голос Кристины.

— О, Тони, слава Богу!.. Ты… ты в порядке?

— Конечно в порядке. — Я посмотрел на Дельбо. Лицо его побледнело, нет, даже позеленело. — Разговариваю тут с твоими служащими. Очень симпатичные люди. Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, нет… просто я… хотела услышать твой голос. Ты в самом деле хорошо себя чувствуешь?

— Прекрасно, только спать хочется. Может быть, завтра встретимся?

— Завтра?.. Я очень занята… Позвоню, когда освобожусь. Ладно?

Я сказал, что согласен, и повесил трубку. Сорли спрятал свой пистолет и теперь стоял у дверей. Дельбо закурил новую сигарету и сделал шаг в мою сторону.

Он снова обрел вид невозмутимого человека.

Посмотрев на меня в упор, он повернулся и направился к выходу. Толстяк вышел вслед за ним, закрыв за собой дверь. Я стоял и слушал, как затихают на деревянной лестнице их шаги. Потом вышел на балкон.

Реклама фирмы Фуэнтес приветствовала меня зелеными огнями. Мать Кристины снова улыбалась мне, сжимая в руках банку рубленого мяса. Наваждение какое-то. Меня тошнило от вида этих банок, как тошнит от выпитого натощак ликера.

Толстяк и Дельбо вышли из дома и остановились. От противоположного тротуара тут же отъехала черная машина и притормозила у подъезда. Они сели, машина резко рванула вниз по улице Эспартерос по направлению к Пуэрта-дель-Соль.

Я тщательно закрыл балкон, чтобы защититься от проклятых зеленых огней, и выдвинул нижний ящик комода. За обувной коробкой с фотографиями лежал мой "габилондо", хорошо смазанный, холодный на ощупь, завернутый в мягкую тряпочку. Я прикинул на руке его вес, а потом прилег, положив пистолет рядом. Мысли о фотографиях не давали мне покоя. Я посмотрел на часы. Половина второго ночи. Кто дал Дельбо эти фотографии? Паулино?

Наскоро приведя в порядок комнату, я стал под душ, сначала горячий, потом холодный. Сварил кофе и снова сел на софу, рассеянно поигрывая пистолетом. Кое-какие предположения у меня появились, но, чтобы проверить их, нужно было чуть-чуть везения. Нет, пожалуй, нужно было большое везение. Прежде всего следовало повидаться с Паулино. Я встал, скинул прямо на пол свой старый боксерский халат и подошел к шкафу. Надел вельветовые брюки, рубашку, свободную серую куртку, засунул в кобуру пистолет и приладил ее к поясу.

У меня появилась идея.

Я тщательно запер дверь, на этот раз на все три замка. Чтобы войти, придется выбить дверь. Хотя, подумал я, если им надо будет войти, такая мелочь их не остановит.

29

Горбун сидел на плетеном стульчике. Его маленькая птичья головка едва виднелась над табачным лотком. Огни клуба "Нью-Рапсодия" все еще ярко горели, по улице расхаживали женщины, иногда они присаживались отдохнуть прямо на бордюр. По их виду было ясно, что от сегодняшней ночи ждать больше нечего.

Я закурил и оперся о стену углового дома на улице Вальверде. Со стороны можно было подумать, что еще один сутенер ждет возвращения своих женщин, чтобы пойти с ними перекусить. То тут то там попадались негры, торговавшие героином, и вьетнамцы, предлагавшие пиво в банках. Негры сопровождали клиента до машины, стоявшей в трех-четырех кварталах ниже по улице, там им вручал товар уже другой человек. Цена одного пакетика колебалась от тысячи пятисот до двух тысяч песет. В пакетике, как правило, была десятая доля грамма наркотика, смешанного с сухим молоком или тальком.

Когда я работал в полиции, наркотики встречались редко. Вернее, их употребляли богатые люди и кучка снобов из интеллигенции. Героин и кокаин. Кокаин, разведенный шампанским. Кокаин, который нюхали в загородных виллах известных танцовщиц и высокомерных, расфуфыренных в пух и прах герцогинь. В то время проблемы наркотиков еще не существовало. Забавы богачей, не более. Проблема возникла тогда, когда стали колоться бедняки.

Один грамм наркотика можно купить не дешевле, чем за шестнадцать тысяч песет. Тот, кто колется ежедневно, потребляет от одного до двух с половиной граммов. Но кто может себе позволить каждый день тратить как минимум тридцать тысяч на удовлетворение таких прихотей? Для этого нужно воровать, нарушать закон, идти на панель. Слишком тяжело достаются эти пять-шесть уколов в день.

Самое плохое в этом деле то, что для среднего торговца наркотиками сто миллионов — не деньги, но эти сто миллионов способны заставить замолчать кого хочешь: полицию, судью, прокурора. За сто миллионов хороший полицейский может согласиться стать плохим стражем порядка, он себе купит домик в таком прекрасном месте, как Марбелья, или откроет лавочку на имя жены и зятя, а уж тогда отмыть деньги не проблема. Меня очень удивляло, что мадридская мафия, в которую кроме испанцев входят марроканцы и иранцы, отдала на откуп неграм такой доходный участок, как угол улицы Вальверде.

Но я уже не был полицейским. Давно уже не был. И все же мне было ясно, что если по-умному повести дело, если задержать кого нужно, то за пару часов на этом участке можно выйти на заправил наркобизнеса.

Нужно было быть слепым, чтобы не видеть всего этого. Совершенно слепым. Наших стражей порядка ослепили деньги, которые они получали еженедельно и которые были им весьма кстати, потому что жизнь стала трудной, на зарплату не проживешь, и вообще зарплата не компенсирует риск, связанный с работой полицейского.

Я бросил сигарету и наступил на нее ногой. Молоденькая девушка схватила за рукав проходившего мимо мужчину, надеясь заполучить клиента. Для этих женщин самое страшное время наступает тогда, когда они уже валятся с ног после десяти часов непрерывной работы. В такие моменты они начинают подводить итоги и спрашивать себя, стоило ли сегодня выходить на панель и что их ждет завтра. Именно в эти часы сутенеры не скупятся на утешения и приглашают своих женщин выпить и закусить на ими же заработанные деньги.

Шанхай не сдавался. Улица была совсем пустынной, но он по-прежнему сидел за своим лотком. Иногда выходил Фаустино и перебрасывался с горбуном парой слов. Зазывать в клуб было некого.

Рядом со мной остановилась молоденькая проститутка, в глазах которой сквозило отчаяние. Худенькой, как лапка цыпленка, ручкой она сжала мой локоть.

— Пойдем со мной, красавчик. Всего две тысячи.

Девушка была смуглой. Очень короткая юбка обнажала худые ноги.

— Слишком дорого.

— Ладно, полторы тысячи. — Она положила руку мне на ширинку, но слишком нажимать не осмелилась.

— Мы прекрасно проведем время.

— Тысяча.

Тяжело вздохнув, она убрала руку.

— Ну что за мужчины… Ладно, пусть будет тысяча. А что я должна делать, милый, за тысячу песет?

Шанхай уже складывал свой лоток и прощался с Фаустино. В сложенном виде лоток представлял собой плоский чемодан, к которому крепился складной стульчик.

— Знаешь, я немного странный.

— Странный?

— Да, именно странный.

— Странный и скупой. Что же я должна делать, по-твоему, за тысячу песет?

— Погулять со мной.

— Погулять? Подожди, ты что…

— Тысячу песет за небольшую прогулку, я тебе скажу, куда мы пойдем. Без обмана… Прогулка минут на пятнадцать.

Я вынул купюру достоинством в тысячу песет, краем глаза наблюдая за Шанхаем, который медленно побрел вниз по улице Десенганьо.

Она быстро схватила деньги и спрятала в сумочку. Потом внимательно посмотрела на меня.

— Ты случайно не псих, а? Если ты…

— Кончай глупости.

Я взял ее под руку, и мы перешли на другую сторону улицы. Народу было очень мало. Шанхай шел теперь по улице Луна, я следовал за ним под руку с девушкой. Нам пришлось ускорить шаг. Несколько раз горбун останавливался, ставил чемодан со стулом на землю и озирался по сторонам. В такие моменты я наклонялся к девушке.

— Как прошел день?

— Дерьмовый день, что еще можно сказать. Послушай, еще далеко идти?

— Я ведь тебе дал тысячу песет.

— Мог бы взять такси.

Шанхай свернул на Писарро, и я понял, что он направляется в бар "Арена". Тогда я выпустил руку девушки.

— Пришли.

— Уже все?

— Да, — ответил я на ходу.

— Ты чокнутый, честное слово. Слушай, не хочешь ли…

Я помахал ей рукой и бросился бегом догонять горбуна. Он поставил чемодан на землю и стал утирать пот со лба. Бар уже был закрыт, но под дверью виднелась полоска света. Увидев меня, он вздрогнул.

— Привет, Шанхай, — сказал я.

— А! Это вы!..

— Я самый. Как себя чувствуешь?

— Хорошо, хорошо, — ответил он, не глядя в мою сторону. — Вот хочу зайти выпить пивка.

— Мне нужно поговорить с тобой, но не здесь.

— Может, как-нибудь в другой раз… — Улыбка его была жалкой и липкой, как будто он набрал полный рот сиропа и никак не мог его проглотить.

— …Когда скажете, всегда к вашим услугам.

Я взял чемодан со стулом в одну руку, а другой схватил его за локоть. Кости у него были тоненькие как спички. Дотащив горбуна до ближайшего подъезда, я втолкнул его внутрь. В подъезде было темно и пахло кошками. Он прислонился к стене и весь сжался.

— Я тебе живо позвоночник выправлю, подонок ты этакий! Слушай внимательно, повторять не буду! Где живет Псих Соуса?

Он со страхом смотрел на меня снизу. Сердце его так билось, что, казалось, оно сейчас выпрыгнет из засаленной рубахи.

— Сеньор Тони… не надо, сеньор Тони…

— Распустил свой проклятый язык и наговорил лишнего людям, которые, мягко выражаясь, моими друзьями не являются! — Я сделал шаг в его сторону. — Ты чего молчишь, дрянь, отвечай или…

Этого я не ожидал. Он оказался твердым орешком, проклятый горбун. Вытащив неизвестно откуда нож, он запустил им в меня. Я только успел заметить, как в темноте что-то блеснуло, и откинулся назад.

Кончик ножа уколол меня в живот, но не сильно. Почти что бессознательно я схватил его за руки и нанес удар правой в лицо. Бил я от всего сердца.

Он рухнул на пол. Нож порвал мне рубаху, из раны текла кровь, но сама по себе рана была неглубокой.

Откинув ногой нож, я склонился над горбуном. Глаза его были закрыты, казалось, он мертв. Мертвый ребенок, валявшийся на полу бесформенной кучей тряпья.

Мне пришлось долго хлопать его по щекам, прежде чем он открыл глаза. Зато спрашивать его больше ни о чем не пришлось. Еле ворочая языком и брызгая кровью, он сказал адрес Паулино и Психа Соусы.

30

Лестница была скрипучей, грязной, с липкими перилами. Я медленно поднимался, вслушиваясь в доносившиеся с площади Дос-де-Майо голоса торговцев наркотиками. Пахло кошками и пригоревшей пищей. Ступеньки скрипели. Дойдя почти что до второго этажа, я остановился и вынул пистолет. Приятно было ощущать рукой его тяжесть.

До меня не доносилось ни звука, создавалось впечатление, что в доме жили призраки. Какие-то пьяные, громко распевая, прошли мимо дома по направлению к площади, их голоса постепенно затихли. Я преодолел последние ступеньки, стараясь не шуметь. Дерево было старым, изношенным и так скрипело, будто я наступал на живых сверчков.

Остановившись у двери, выкрашенной в ярко-зеленый цвет, я прислушался. Изнутри доносился какой-то глухой звук, как будто кто-то осторожно волочил по полу мешок.

Дверь была закрыта, но очень надежной не казалась. Под воздействием времени, жары и влажности она прилично рассохлась. Отступив на два шага, я согнул правую ногу.

Удар пришелся прямо по замку. Послышался щелчок, но дверь не поддалась. Тогда я сделал глубокий вдох, отошел подальше и с разбегу навалился на нее всем телом, забыв о предосторожностях, которым нас обучали на случай подобной ситуации в полицейской школе.

Дверь распахнулась, и я приземлился на холодном полу темной прихожей. Несколько секунд я оставался в этом положении, целясь из пистолета в темноту. Если бы кому-нибудь захотелось меня убить, сделать это было бы нетрудно. Комиссар Рекена, преподававший нам практику, и комиссар Викейра, читавший теоретический курс, поставили бы мне "двойку" на экзамене за подобные действия. Но это был не экзамен. Рекена умер два года назад, а Викейра сейчас работает в музее Главного полицейского управления.

Я медленно встал, отступил чуть-чуть назад и прикрыл дверь, В квартире ощущался какой-то странный запах. Густой сладковато-кислый запах.

Я зажег свет.

Обои пытались содрать, и они висели клочьями. Пол был усыпан осколками битой посуды вперемешку с набивкой тахты и двух дорогих кресел. Сорванные со стен картины с разбитыми стеклами тоже валялись на полу. Чувствовалось, что квартира была обставлена с претензией на элегантность, весьма неожиданную для такого дома.

Открытая застекленная дверь, оказавшаяся не разбитой, вела в комнату, отделенную от прихожей небольшим коридором. Пол коридора был покрыт паласом.

— Паулино? — позвал я.

Никто не ответил. Я шагнул к двери. В коридоре у стены лежал Паулино и смотрел на меня. На нем была рваная, покрытая пятнами засохшей крови рубаха. Лицо опухло, почернело и было в кровоподтеках. С рассеченных бровей свисали темно-коричневые струпья.

— Воды, — еле слышно прошептал он, и на распухших губах вздулся кровавый пузырь.

Я подошел и попытался приподнять его, прислонив к стенке. Лицо Паулино исказилось от боли. На нем не было живого места.

— Паулино, это я, Тони Романо.

— Воды, — повторил он.

Вряд ли он узнал меня. Глаза были открыты, но подернуты какой-то красной пленкой. Мне тоже стоило труда узнать его в подобном виде.

Прислонив его к стенке, я пошел на кухню. Войти туда было очень трудно. Осколки тарелок, чашек и прочей кухонной утвари покрывали пол слоем в несколько сантиметров. Кто-то не пожалел сил и злости, чтобы превратить в груду мусора кухню, бывшую когда-то чистенькой и даже кокетливой. Я пошарил ногой и с большим трудом нашел среди осколков эмалированный бело-голубой половник, украшенный двумя красными сердечками. Налив в него воды, я вернулся к тому, что осталось от Паулино.

Он снова сполз на пол. Я наклонился, подсунул ему под голову руку и поднес к губам воду. Паулино жадно глотнул, закашлялся и выплюнул мне на пиджак воду, смешанную с кровью. Кашель сопровождался конвульсиями, голова его моталась, как у тряпичной куклы.

Я вливал в него воду маленькими глотками, кое-что ему все же удалось проглотить. Когда вода кончилась, я снова посадил его, прислонив к стенке.

Теперь глаза были закрыты набухшими веками, грудь не шевелилась. Я попытался нащупать пульс, но так и не смог. Сердце останавливалось, было ясно, что он умирает.

Следы крови на паласе вели к дверям другой комнаты. Я пошел туда. Кровь была всюду: на стенах, на голубом матрасе, на полу. Все было разбито, изуродовано. Те, кто орудовал здесь, были одержимы слепой яростью.

Я прислонился к косяку двери и опять посмотрел на Паулино, лежавшего на полу бесформенным мешком. Глаза его снова были открыты, казалось, он смотрит на меня.

— То… ни, — с трудом произнес он.

— Паулино, дружище, — ответил я. — Сейчас вызову "скорую".

— Нет, — он хрипел, как будто внутри у него что-то ломалось. Я наклонился пониже. — То… ни. Тони, Португалец… Португалец… и…

— Не говори, если не можешь, успокойся. Сейчас вызову врача.

Я уже собирался выпрямиться, но он ухватился за рукав моего пиджака.

— Он ушел с Дельбо, Тони… с Дельбо.

Я снова наклонился.

— Понятно, Паулино, понятно. Я знаю. Португалец ушел с Дельбо.

— Как давно… мы не виделись… как давно… друг…

— Да, Паулино, давно.

Странный слабый огонек мелькнул у него в глазах. Он попытался сжать мне руку.

— Я сказал Португальцу… что ты… должен работать с нами…

— Хорошо, Паулино. Не надо говорить, отдохни немного.

— Фотографии… сволочь, он отдал фотографии этому… этому…

— Дельбо.

— Да. — Изо рта у него снова потекла кровь.

— Я знаю. Фотографии у Дельбо, не надо об этом думать.

Паулино кивнул и закрыл глаза. Потом снова открыл.

— Луис… Луис сказал, что…

— Да, Луис. Он умер… точнее, его убили. Ты знаешь, кто его убил, Паулино?

— Да… — Он открыл и закрыл рот.

Я наклонился совсем близко.

— Кто?

Как только он пытался заговорить, с губ стекала красная слюна, рот открывался и закрывался, как у большой рыбы, выброшенной на берег.

— Я… я ему… говорил, что ты мой друг, а… Ванесса… Ванесса…

— Ее убил Португалец. Кто убил Луиса?

— …тебя нет… я ему говорил… тебя нет…

— Я знаю, Паулино. Ты сказал Португальцу, чтобы он меня не убивал. Ванессу он прикончил, введя ей в вену героин, а меня не стал убивать, потому что ты не велел. Я знаю.

Подобие улыбки скривило его кровоточащий рот.

— Паулино, я хочу знать, кто убил Луиса Роблеса, Луисито. Ты помнишь Луисито Роблеса?

— Луисито… да… Сначала он сказал "да", потом "нет"… и…

Большой сгусток черной крови мягко скатился изо рта на его подбородок, потом на грудь, окрасив рубашку в новый тон. Он широко открыл и сразу же закрыл глаза. Сильные конвульсии свели тело, затем он обмяк. Голова скатилась набок, между ног стало растекаться темное пятно.

Я выпрямился. Не очень-то приятно наблюдать агонию человека.

Возможно, Дельбо и Сорли застали его в спальне и там избили. Паулино не был слабаком, он, конечно, защищался, но они его били со знанием дела и добили. А потом оставили медленно умирать. Они даже не попытались вызвать врача. Паулино добрался ползком от спальни до середины коридора. На это у него ушли последние силы.

Я поднял уцелевший стул и сел. Закурил сигарету. Было четыре часа утра. Усталость свалилась на меня, сил не было.

Наверно, я сидел так около часа, выкурив за это время пять сигарет. Успокоившись немного, я встал и подошел к Паулино. Тело уже начало остывать.

Только тогда я заметил, что у Паулино были волосы. Красивый темно-каштановый парик сдвинулся немного набок. Он ему очень шел. Как это я раньше не обратил внимания. Ведь у Паулино не было волос, в армии его звали Лысый.

Он не должен умереть со сдвинутым набок париком. Это было бы смешно.

Одной рукой я осторожно приподнял его за шею, а другой поправил красивый парик. Мечта всей его жизни. Из-под парика что-то торчало. Это что-то находилось между уже безжизненной головой и париком. Я потянул за край. Клочок сложенной вдвое, пропитанной потом бумаги.

Положив голову Паулино на пол, я встал, держа в руках клочок бумаги. Потом развернул его.

Это была квитанция фотолаборатории на улице Монтеро.

Срок исполнения завтра. То есть сегодня. Паулино должен был получить сегодня пленку.

Дельбо унес не все фотографии.

31

Цвет грузовика на фотографии был неопределенным. Задний борт кузова опущен, к нему приставлен скат, по которому спускаются коровы. Все затянуто облаком пыли, придававшей фотографии несколько фантастический вид. Коровы большие, старые и испуганные.

Всего снимков было двенадцать, большая часть нечетких, плохо сфокусированных. На фотоконкурс их бы не взяли. На десяти были видны те же коровы и тот же грузовик, и только два показались мне интересными. На одном можно было разглядеть группу людей, с улыбкой позировавших фотографу на фоне великолепных, чистых загонов для скота, в которых стояли толстые, гладкие телята, похожие на откормленных детей из обеспеченных семей. Другой снимок был сделан в том же месте, но уже в другое время, и люди были иные.

Вместо откормленных телят на земле валялись разные животные: ослы, старые козы, вялые овцы, коровы, у которых уже не было сил подняться. Двое мужчин со смазанными лицами улыбались, сидя на ограде загона.

Я перемешал фотографии, как колоду карт, и снова разложил их на столике. Рядом лежали негативы.

Зазвенел телефон, прервав мои размышления о коровах, ослах, Луисе и Паулино.

Звонил Дартаньян. У него был отлично поставленный голос.

— Это надо сделать сегодня ночью, Тони. У меня все готово.

— Сегодня? Послушай, Рикардо, деньги еще у Драпера и…

— Отдашь в другой раз, — перебил он меня. — Чем раньше сделаем, тем лучше.

— У тебя есть ключи?

— Да.

— Аппарат?

— За кого ты меня принимаешь?… Слушай, Тони, я не хочу тянуть… Или сегодня ночью, или забудь обо мне.

— Ну что ты обижаешься, Рикардо. Учти, тебя ждет куча денег. Как тебе удалось?

Он помолчал.

— Выдал себя за поставщика бронированных дверей, что, впрочем, не так уж далеко от истины. — Он рассмеялся. — Дверь в квартире — высший класс, круглый французский замок фирмы "Дорадо Пассо" с двойной блокировкой. В подъезде замок ерундовый, его можно открыть пилочкой для ногтей. Но план придется все же изменить. Мы должны встретиться.

— Хорошо. Когда тебе удобно?

— В полчетвертого.

— Я зайду.

— Мне не хочется, чтобы ты приходил ко мне. Тони… Лучше я к тебе приду ровно в три.

— Как хочешь.

— И еще одно. Это будет последняя услуга, которую я тебе оказываю… Я не хочу тебя больше видеть.

— Понятно.

Он бросил трубку. Было семь часов вечера, еще не стемнело. Я снова уселся на софу перед столиком, на котором были разложены фотографии.

Кое-какие мысли по поводу фотографий и роли Паулино в этом деле у меня были. Псих Соуса в последний момент переметнулся на другую сторону, с ним все более или менее ясно. Но какова роль Луисито Роблеса? Были и другие неясные вопросы. Я решил прекратить это бесполезное занятие и засунул фотографии вместе с негативами в ящик комода. Потом включил приемник и настроил на средние волны. Болеро в исполнении Эмилио Лаэра начнут передавать только в десять. Так что пришлось выключить. Щелчок приемника как бы подводил черту под еще одним прожитым днем. Через балконные двери в комнату стали медленно проникать тени. Они тихо кружили вокруг меня. Я прилег, окруженный этими тенями.

Во сне я увидел Луисито Роблеса и Кристину. Наша рота проходила строевую подготовку в Учебном центре № 2 в Алкала-де-Энарес. Мы выполняли команды с точностью швейцарских часов. Я все видел как бы сверху, планируя над ротой. Вот я в строю, во мне на двадцать килограммов меньше веса, рядом шагают Луисито, Паулино, Ингаусти, Лоло, Ромеро… а вот и Кристина, она мне улыбается.

Никого не удивляет, что вместе с нами в строю идет женщина. На плече у нее автомат, улыбка постепенно превращается в гримасу. Я шагаю рядом с Луисито Роблесом. Надо предупредить его, что Кристина позади нас, она готовится выстрелить.

Я знал, что она будет стрелять. Сухие щелчки выстрелов прокатились эхом по плацу. На зеленой гимнастерке Луиса проступили красные пятна, они расплываются, расплываются. Я хотел предупредить его, но не смог произнести ни слова.

Выстрелы продолжались.

32

Я подскочил на софе и сел. В дверь яростно колотили. Зажег свет и посмотрел на часы. Три часа утра.

— Кто там? — крикнул я.

— Открывай! — голос Рикардо Конде по прозвищу Дартаньян звучал сердито.

Я встал весь в поту с привкусом машинного масла на языке и пошел открывать дверь.

Рикардо рвал и метал.

— Что ты тут делал? Я чуть дверь не вышиб.

— Смотрел сон.

На нем было элегантное пальто английского покроя с меховым воротником, кожаные перчатки, гладко выбритое лицо блестело. Расстегнув пальто, он медленно снял перчатки и сел, положив ногу на ногу.

— Надеюсь, сон был приятным?

— Нет.

— Жаль, мне снятся только приятные сны.

Я знал, кто ему снится. Только Мерседес. Он видел сны наяву, он их видел постоянно, днем и ночью. Не будь этих снов, он давно бы покончил с собой.

— Я сварю кофе. Выпьешь что-нибудь?

— Ты все еще держишь этот противный джин?

— Он стал намного лучше, мне нравится.

— Если у тебя нет ничего другого, я обойдусь без выпивки.

— А кофе?

— Давай.

Я сварил на кухне кофе и поставил перед ним на столик, а сам встал под душ. Вода смыла последние воспоминания о том, как Кристина стреляла в Луиса. Они утекли в сточную трубу.

Потом я побрился, надел старый, но хорошо сохранившийся коричневый пиджак и бежевую рубашку с черным галстуком в тон брюкам. Было еще не так холодно, чтобы надевать пальто, впрочем, пальто у меня все равно никогда не было. Я довольствовался плащом.

— В доме четырнадцать этажей, много контор, остальное — меблированные квартиры разной площади, — голос его оставался совершенно бесстрастным, как будто он читал аннотацию к какому-то лекарству. — Твой друг Нельсон живет на одиннадцатом этаже, квартира "Е". — Он поднял голову от листка бумаги, на котором был нарисован план, и посмотрел на меня. — У него квартира в сто пятьдесят квадратных метров с двадцатиметровым балконом… Платит он за нее восемьдесят тысяч в месяц плюс двадцать тысяч за коммунальные услуги. Но есть одна проблема.

— Я думаю, проблем много. Какая из них тебя беспокоит?

— Я изготовил пять комплектов ключей со всеми возможными вариациями, встречающимися в замках фирмы "Пассо". — Он откинул полу пальто и показал мне нашитые на подкладку карманы. Там же лежали разборные отвертки и другой инструмент. — Но за последние годы изготовление замков сильно шагнуло вперед, Тони… они изобретают каждый день новые комбинации, а я уже давно не у дел… Замки "пассо" очень надежные, французская фирма, их отмычки не берут.

— И что же?

— Нужно предусмотреть дополнительное время на возню с замком.

— Ты лучший из всех, Рикардо. Если ты не откроешь дверь, никто не сможет ее открыть.

Он улыбнулся, и я наконец понял, почему он согласился на эту работу. Не ради денег, не ради нее, и даже не потому, что я когда-то оказал услугу женщине, которую он любил. Он это сделал потому, что чувствовал себя старым, потрепанным жизнью, и ему необходимо было доказать самому себе, что он еще способен на нечто большее, чем обводить вокруг пальца простаков своими трюками с собакой.

— Там есть охранник, Тони, — сказал он тихо.

Я сел на софу.

— Вот об этом я не подумал.

— Я тоже… это жилой дом, а не банк, и все же… Люди заботятся о своей безопасности. Охранник обычно сидит в каморке портье. Мне он показался профессионалом, какая-нибудь специальная служба безопасности.

— У меня есть "габилондо" образца 1938 года.

— Я знаю, но это не лучший выход. Ты все еще мыслишь категориями полицейского. Постарайся встать на место обывателя.

— Ты, кажется, что-то придумал. Выкладывай.

Он поерзал в кресле.

— Замок в подъезде такой простой именно потому, что там сидит охранник… Но я узнал, что на девятом этаже есть две скромные квартирки, где без лишней рекламы делают этакий "массаж" мужчинам…

— Так-так, продолжай.

— Ну вот… там открыто всю ночь. Какие возражения у охранника может вызвать наше желание сделать себе подобный массажик? Он откроет дверь, мы ему дадим, как полагается, на чай, и он нас проводит до лифта.

— Надеюсь, ему не придет в голову проводить нас на массаж?

— Будем надеяться.

— Нас сегодня ждет веселая ночка, Рикардо.

— Да, — ответил он.

Казалось, это его радует.

33

Охранник оказался молодым человеком с худым бледным лицом и острым вздернутым носом. Он сидел в застекленной каморке. Мы постучали, он поднял голову и внимательно посмотрел на нас через дверное стекло.

Потом медленно подошел, покачивая плечами, с гордостью демонстрируя свою хорошо отглаженную синюю форму. В нем чувствовалась та особая уверенность, которую дает оружие и право на его ношение. У дверей он остановился, вглядываясь в наши лица, положив руку на черную кобуру "габилондо" образца 1938 года, который выглядел поновее, чем мой.

— Что вам нужно? — спросил он.

Парадная дверь была застекленной. Мы не только услышали его вопрос, но и уловили сквозившие в нем нотки недоверия.

Рикардо робко улыбнулся.

— Нам на девятый этаж, — сказал он.

Глаза охранника ощупали нас с головы до ног, потом он открыл левой рукой замок и распахнул дверь, которая слабо скрипнула. Правую руку он не снимал с кобуры.

— Там закрыто.

— O! — воскликнул Рикардо. — Разве? А мне говорили…

— Закрыто.

— Мы всего на несколько минут, — сказал я, вытаскивая из кармана две купюры по тысяче песет и протягивая ему.

Какое-то мгновение он колебался, но потом решительно взял деньги, опасаясь, как бы они не исчезли, и спрятал в карман. Лицо его оставалось невозмутимым. Закрыв входную дверь, он обратился ко мне:

— Подождите минуточку.

В стеклянной каморке он снял трубку стоявшего на столе черного телефона. Было видно, как он шевелит губами, разговаривая с кем-то.

На полу в вестибюле лежал зеленый палас, по обеим сторонам от двери стояли гарнитуры мягкой мебели — софа и два кресла, обитые черной тканью, на которые, возможно, никто никогда не садился. Над ними висело несколько картин, отмеченных печатью серийного производства. На одной был изображен тирольский домик, на другой — буря на море. Напротив дверей висела еще одна картина, изображавшая крестьян на телеге. Крестьяне выглядели очень веселыми.

Три ступеньки вели к застекленной каморке портье, позади нее виднелся длинный коридор с лифтами и панелями почтовых ящиков, похожих на урны в крематории.

Охранник закончил разговор, повесил трубку и снова подошел к нам.

— Вас ждут, — сказал он и провел рукой по губам. — Они уже закрыли, но вас примут. В другой раз приходите пораньше.

— Обязательно, — ответил Рикардо, — большое спасибо.

— Первый лифт, — показал охранник рукой. — Остальные уже не работают.

— Спасибо, — снова сказал Рикардо.

Охранник повернулся и пошел к себе в каморку. Мы направились к лифту, открыли дверь и вошли внутрь. Он следил через стекло за каждым нашим шагом.

Рикардо нажал на девятый этаж, и лифт бесшумно заскользил вверх.

— Не нравится мне этот тип, — сказал он.

Мне он тоже не нравился, но я промолчал.

Лифт остановился с мягким урчанием, мы вышли на тихую лестничную площадку. Пол здесь тоже был покрыт зеленым паласом. Двери квартир, расположенных по обе стороны лифта, напоминали бодрствующих часовых.

Одна из дверей приоткрылась. Появилось лицо, обрамленное светлыми завитыми кудряшками, и раздался шепот:

— Сюда, только потише.

Открывший дверь тип был в голубом шелковом халатике, оставлявшем открытыми розовые ноги без волос, похожие на окорок. Лицо у него было настолько гладким, почти без выпуклостей, что напоминало поверхность перстня, украшенного белыми камешками ровных зубов.

В небольшом холле, погруженном в полутьму, пахло сгущенным молоком и пирожными. На полу лежал белый ковер, в углу стоял низкий столик с журналами и два кресла. На стенах висели литографии, изображавшие лежащих на мягких подушках мужчин. Все они были голыми и волосатыми.

— Извините за столь поздний визит, — сказал Рикардо, — но нам сказали, что у вас в это время еще открыто.

Тип в голубом халатике еще шире улыбнулся, демонстрируя великолепные зубы.

— Ничего страшного, я мало сплю.

— Прекрасно, — сказал я.

— Итак… — Он прижал руки к груди. — Вы ведь у нас раньше не бывали?

— Нет, — ответил Рикардо. — Нам вас порекомендовал Рамирес из "Агромана".

Блондин в голубом халатике поднял брови.

— Он такой забавный, — ввернул я.

— Ах, да! Рамирес! Как же, как же.

— Мы немножко выпили для храбрости и вот решились, — продолжал Рикардо. — Нам бы хотелось… — он оглянулся, — нам бы хотелось попробовать "четверку"… Никогда не пробовали.

— Никогда, — подтвердил я.

— "Четверку" в это время?..

— Если мы сейчас не решимся, то в другой раз и подавно.

— Ну пожалуйста, — настаивал Рикардо.

— Видите ли… это дорого стоит… У нас не забегаловка… Сюда приходят только очень, очень близкие друзья, вы меня понимаете?

— Как жаль! — воскликнул я и вытащил из кармана пачку фальшивых купюр, собственность Рикардо. Пересчитав деньги, я сказал: — Здесь всего пятьдесят тысяч. Этого хватит?

Голубой халатик широко открыл глаза и еще сильнее прижал ручки к груди.

— Хорошо… конечно, этого вполне достаточно, конечно. О чем разговор. — Он посмотрел на меня. — Как тебя звать?

— Хуан, — ответил я. — Но ты можешь звать меня Хуа-нито.

— Хуанито Вальдеррама, — заявил Рикардо. — Вот как его зовут.

— Ах, какое красивое имя! Меня зовут Игнасио. А твоего друга? — Он указал на Рикардо.

— Деограсиас, — ответил тот. — Но для тебя просто Део, а я тебя буду звать Начо.

— Ах, как вы мне нравитесь! Мы будем большими друзьями!

Он взял деньги длинной белой рукой, похожей на крыло гусыни, и с ловкостью кассира пересчитал их.

— Все точно, Начо?

— Да, все прекрасно… проходите. Может, выпьете что-нибудь?

— Послушай, Начо, ты не мог бы предупредить этого противного парня внизу, что мы немного задержимся у тебя… часика на два, а?

— Но Гаспар никогда не возражает… Он бывает немного невежлив с незнакомыми людьми, теперь у вас не будет проблем.

— В любом случае позвони ему, пожалуйста. Считай, что это мой каприз.

Начо поморщился, но все же снял трубку внутреннего телефона, висевшего у входа.

— Гаспар? Это я, Игнасио… Нет, нет, все в порядке… ты был слишком строг с нашими друзьями… Ну что ты, я не обижаюсь, дурачок… Послушай, они у нас задержатся подольше… не знаю точно… — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Часа два… не больше, — сказал я.

— Подольше… да, часа два… Я тебе позвоню, и ты зайдешь… Конечно, конечно, дурачок.

Игнасио повесил трубку и посмотрел на нас. Потом вильнул задом, как если бы на нем был не короткий халат, а длинная юбка, и танцующей походкой, зажав в кулаке деньги, направился в глубь коридора.

— Пошли в спальню.

Я догнал его раньше, чем он вошел в полуосвещенную комнату, в центре которой стояла большая кровать, покрытая белым атласным одеялом.

— С тобой кто-нибудь живет?

В глазах его мелькнуло удивление и легкий испуг, который он тут же погасил.

— Мой друг, но…

— Нельзя ли его тоже пригласить? Так будет интереснее…

— Моего друга? Нет… нет, милый… Он спит, и, кроме того, он не любит… Я очень ревнив… Ну вот, устраивайтесь поудобнее. Туалет там. — Он показал дверь, на ручке которой висела табличка WC. — Я сейчас… принесу только шампанское.

— Эта квартира имеет ход в соседнюю?

— Послушай, Хуанито, ты…

— Как туда пройти?

На этот раз в его глазах появился настоящий испуг, я бы даже сказал страх. Сигнал тревоги.

— Через… эту спальню. Зачем тебе?

В спальне было полутемно. Я огляделся. В глубине виднелась красная портьера, за ней вполне могла быть дверь.

— Сюда?

— Да… но…

— Извини, пожалуйста, лично против тебя я ничего не имею.

— Я не… понимаю…

Одной рукой я прижал его к стенке, другой нанес короткий удар чуть повыше правого виска. Не могу сказать, что при этом я себя хорошо чувствовал, гордиться было нечем.

Он так и не успел крикнуть. Сразу же стал оседать, сползая по стенке. Голубой халатик распахнулся. Под ним ничего не было. Худое, вялое тело, как у большого ребенка.

— Ну и любитель ты поговорить! — сказал Рикардо, опускаясь на колени, чтобы связать его. — Надеюсь, ты его не слишком сильно?

— Думаю, что нет.

Он вынул из кармана пальто широкий лейкопластырь и веревку.

— Поторопись? — сказал он и начал резать лейкопластырь. — Займись вторым.

Я вытащил пачку купюр, которую Начо зажал в правом кулаке, взял лежавшие сверху пять тысяч и положил ему в карман халата. Деньги были влажными от пота.

Дружок блондина в голубом халатике, огромный, как кит, толстый и бородатый, спал в белой пижаме с вышитой на груди монограммой. Он решил, что мы воры, а я не стал его разубеждать, просто притащил в коридор, где нас ждал Рикардо. Толстяк даже не пикнул, безмолвно позволив себя связать и заклеить рот.

Мы отволокли их в спальню и уложили рядом на кровати. Рикардо действительно был крупным специалистом. Он протянул веревку от столбиков в изголовье кровати и связал их, чтобы они не могли двигаться. Я вынул из кобуры, заткнутой за пояс, свой "габилондо" и поднес ко лбу типа в голубом халатике. Глаза у него готовы были выскочить из орбит.

В заключение Рикардо наложил им на глаза повязку, намотав сверху для надежности пластырь.

— Слушайте внимательно, — сказал я, — если вы будете вести себя как послушные дети и не будете двигаться, с вами ничего не случится. Если же вы попытаетесь вести себя плохо, вам обоим крышка. Поняли? Кивните соловками.

Оба яростно затрясли головами.

— Прекрасно, будьте паиньками. Мы вернемся через час.

В дверях Рикардо обернулся, посмотрел на лежавших кровати дружков и улыбнулся во весь рот.

— Смотри. Тони, какая работа. Ни один хирург не сделал бы лучше.

34

Рикардо стоял на коленях перед дверью. Его ловкие костлявые пальцы пытались повернуть ключ. Я светил ему маленьким фонариком в форме карандаша. Мы оба были похожи на служителей какого-то странного культа.

Ключ заело.

Он что-то тихо пробурчал себе под нос, вытащил ключ и взял второй из четырех, лежавших рядом с ним на полу. Ключи были тонкие, длинные, с неким подобием лопатки на конце. Он поднес новый ключ к глазам и стал медленно его вращать, внимательно разглядывая.

Потом мягким и нежным движением пальцев пощупал замок так деликатно, будто боялся разбудить спящую богиню, и вставил ключ в отверстие. Прошептал нечто нечленораздельное, дотронулся пальцами до ключа и начал его медленно поворачивать то вправд, то влево, пока он полностью не вошел в замок. Потом повернул вправо, и я услышал щелчок. Повернул еще раз, и дверь открылась.

Рикардо встал. Пот ручьями катился у него по лбу, но выглядел он моложе, чем обычно, как будто кожа на лице разгладилась и стала эластичной.

Я поднял ключи с пола и подал ему, не говоря ни слова. Он положил их во внутренний карман пальто, не отрывая взгляда от двери.

Я прошептал:

— Хорошая работа.

— Замок "Дорадо Пассо" с двойной блокировкой, — пробормотал он. — Великолепный замок. Впервые вижу такой.

— Фотоаппарат, — шепнул я ему на ухо. — Пошли.

Он вынул аппарат из кармана, автомат "чинон" со встроенной вспышкой, размером чуть больше пачки сигарет.

В правой руке у меня был пистолет, в левой фонарь. Я толкнул дверь, и мы вошли.

Было абсолютно темно. Постепенно глаза стали привыкать к темноте и различать контуры предметов.

Квартира была большой. Слабый свет с улицы, проникавший через балкон, в глубине комнаты напротив очерчивал темные пятна мебели. Я зажег фонарь и прикрыл его рукой.

Мы пересекли холл и направились к раздвижной стеклянной двери, которая оказалась открытой. Блеклый свет фонарика вырвал из темноты стол, уставленный грязной посудой и остатками еды, рюмками и пустыми бутылками. Еще одна дверь, тоже открытая, вела из столовой в другую комнату.

Внезапно оттуда послышался громкий храп, который постепенно стал нарастать, достиг высшей точки и рассыпался, превратившись в звуки, похожие на бульканье грязной воды. Я погасил фонарик и застыл, но ничего не произошло. Храп снова перешел в басовый регистр.

Взяв Рикардо за локоть, я подтолкнул его туда, где по моим расчетам должна была находиться спальня. Сам я тоже двинулся вперед, осторожно переставляя ноги и ориентируясь по храпу. Рука нащупала стену. Где дверь? Справа или слева? Где-то рядом была спальня. Чувствовался едкий запах пота и плохо проветриваемого помещения, типичный запах стойла.

Вглядываясь в темноту, я тщетно пытался обнаружить Рикардо или, по крайней мере, услышать какой-нибудь шорох. Отодвинувшись от стенки на несколько шагов, я стал искать дверь на ощупь. Дартаньян как сквозь землю провалился.

Внезапно позади меня вспыхнул свет. Рикардо нашел выключатель и теперь щелкал аппаратом, стоя в дверях спальни.

— Иди скорее сюда, Тони, — прошептал он. — Тут есть на что посмотреть!

Два высоких окна были затянуты шторами из красного бархата, во всю ширину комнаты тянулся бело-красный шкаф, у другой стены стоял туалетный столик с овальным зеркалом, рядом телевизор с приставкой. Потолок был облицован зеркалом, в нем отражалась круглая кровать немыслимых размеров.

На кровати лежали двое мужчин и одна женщина. Все были обнажены. Одним из мужчин был Нельсон. Яркий свет никого из них не разбудил.

Второй мужчина, худой, мускулистый, смуглый, лежал лицом вниз в ногах кровати. Его левая рука бессильно свисала, правой он прикрывал голову. На плече виднелась татуировка "Portugal nao е pequeno"[9].

Нельсон лежал на спине, широко раскинув ноги. Он оказался намного толще и грузнее, чем на фотографии, которую мне показывал Драпер. Грудь у него была совсем как у женщины, складки живота свисали на детородный орган длиной не менее двадцати пяти сантиметров с толстыми, переплетенными, как корни деревьев, венами, прикрепленный кожаными ремешками к бедрам. Это был резиновый протез, имитировавший член снежного человека.

Голова его свалилась набок, рот был открыт, он казался мертвым. При каждом выдохе изо рта у него вытекала какая-то белесая кашица, падавшая на подбородок и грудь.

У женщины были светлые крашеные волосы, закрывавшие лицо. Это она так храпела. В молодости, много лет назад, она, наверное, была красива. Теперь тело ее было дряблым, кожа — увядшей, форма груди явно достигалась с помощью силиконовых инъекций.

Пока Рикардо щелкал аппаратом, я осматривал комнату. На полу валялись вперемешку мужская и женская одежда, бутылки из-под дорогого шампанского. На тумбочке около кровати сверкал серебряный поднос, на нем лежали две маленькие лопаточки, тоже серебряные. Остатки белого порошка прилипли к подносу и напоминали помет морских свинок.

— Они еще долго не проснутся, слишком сильно набрались, да и кокаина приняли немало.

— Убери волосы у нее с лица, Тони, я уже кончаю. Кто бы мог подумать, что все окажется так просто.

Я засунул пистолет за пояс и подошел к кровати. Простыни были такими грязными и мокрыми, будто их долго полоскали в свином корыте. Повсюду виднелись следы рвоты и срыгнутой пищи.

Я убрал волосы с ее лица и почувствовал, как в голове у меня что-то щелкнуло. Лицо женщины было намного красивее тела. Высокие скулы, гладкая кожа — результат искусных косметических операций, тонкий, красиво очерченный рот. Я ее видел раньше. Но где?

— Отойди, — сказал Рикардо. — Последний снимок.

Я поднял голову. Смуглый мускулистый мужчина, лежавший в ногах, сделал резкое движение и скатился на пол.

Я отскочил в сторону и, выхватив свой "габилондо", закричал:

— Не двигаться!

Он что-то искал в куче наваленной на полу одежды, но, услышав мой окрик, замер. Я подошел поближе и сразу же узнал его.

— Одно движение, и, клянусь, я убью тебя, Соуса.

Рикардо вынул пленку из аппарата и спрятал ее в карман пальто.

— Что случилось? Кто этот тип? — спросил он. — Пошли отсюда.

— Подожди, тут один мой старый знакомый, не правда ли, Соуса? — Я пошевелил пистолетом. — Подними руки, давай пошевеливайся, да повыше.

— Я не собираюсь оказывать сопротивление, — ответил Португалец вялым голосом. — Спокойно.

Он поднял руки, напомнившие мне змей, завороженных звуками флейты заклинателя.

— Тебе платят за подобного рода услуги, Соуса?

— У меня с ними нет ничего общего, — спокойно ответил он, не отводя хитрых глазок от дула пистолета. — Я здесь всего лишь гость, недавно познакомились.

— Ты мне должен еще кое-что объяснить, Соуса. Паулино ничего уже не смог мне сказать. Когда я его увидел, он был не в состоянии много говорить. Избитый до полусмерти, он пытался ползком выбраться из вашего любовного гнездышка. Ты вел двойную игру, подлец.

— Я тебе все объясню. — Он улыбнулся. — Не стреляй, а? Пожалуйста, не надо стрелять.

— Пошли… — Рикардо стоял в дверях и ждал меня. — Нам нужно идти, Тони… Они могут проснуться…

Он не договорил. Сначала я услышал шевеление на кровати у меня за спиной, а потом страшный, звериный вой.

Я обернулся.

Женщина обнимала Нельсона и пыталась натянуть на себя простыню. Толстяк смотрел на нас выпученными глазами, не понимая толком, что происходит.

— Берегись, Тони, — крикнул Рикардо.

Я увидел руку Соусы, сжимавшую пистолет. Он нашел его в куче одежды и сейчас целился в меня. Сработал рефлекс. Я дважды нажал на курок, и Соуса упал на спину, раскинув руки. Звуки выстрелов сотрясли комнату.

Внезапно наступила полная тишина, как будто мы очутились на дне моря.

Псих Соуса все еще сжимал свой вальтер, который я однажды видел в квартире у Ванессы. Больше он ему не понадобится. Одна пуля прошила верхнюю губу, и рот его стал намного больше. Казалось, он смеется. Вторая пуля пробила левую ключицу и попала в легкое.

Я ощутил сладковатый запах человеческой крови.

— Кто-нибудь еще живет на этом этаже? — спросил я женщину.

Она отрицательно покачала головой.

— А внизу?

— Не знаю, там… кажется, конторы.

— Чего мы ждем, Тони? Пошли отсюда. — Рикардо потянул меня за рукав.

— Мы с вами раньше не встречались?

Женщина прикусила нижнюю губу и снова покачала головой.

Я сделал несколько шагов по комнате с пистолетом в руке, старательно обходя лужу крови, растекавшуюся по ковру. Дойдя до туалетного столика, я стал рассеянно перебирать флаконы духов, дезодоранты и баночки кремов. Рядом стояли в рамках фотографии.

— Вы здесь живете? — снова спросил я женщину, не оборачиваясь.

Она не сразу ответила. Я взял в руки одну фотографию. Это был семейный снимок, сделанный на лоне природы. Все казались очень счастливыми и смотрели в объектив улыбаясь.

— Да, — тихо ответила она. — Я здесь живу.

Фотография меня заинтересовала, и я стал внимательно ее рассматривать. Узнал Нельсона и женщину, лежавшую с ним в постели, а также двух других женщин. Все три женщины были очень похожи. Рядом с ними сидел Луис Роблес.

Стекло я разбил о край тумбочки, а фотографию вынул из рамки и спрятал во внутренний карман пиджака. Потом рассмеялся и посмотрел на себя в зеркало. Подбородок и щеки были синими от пробившейся щетины. Мне бы следовало побриться. Глаза были красными.

— Идиот, — сказал я своему отражению в зеркале. — Ты кретин, Тони.

Рикардо кашлянул.

— Оставайся, если хочешь, я смываюсь.

Сделав жест рукой, я попросил Рикардо подождать еще минуту и приблизился к кровати. Женщина прижалась к Нельсону. Нет, она не искала у него защиты. Она его защищала.

— Что… вы намерены сделать? Ради бога… — взмолилась она. Я остановился у края кровати и внимательно посмотрел на нее. — Скажите сеньору Драперу, что я завтра же зайду к нему, и мы обговорим все вопросы, связанные с долгами… не надо ничего предпринимать. — Она еще крепче обняла Нельсона.

— Сволочь… — пролепетал Нельсон. — Все вы сволочи, убийцы. — В глазах у него стояли слезы. — Вы не имеете права находиться здесь… Вы… вы…

— Слушай, парень, — прервал я его. — Все эти песни хорошо известны, и, если ты намерен сейчас распространяться о любви, неуважении к личности и все такое прочее, я тебе все зубы пересчитаю. Понял? Оставь эти сказки для тех, кому ты продаешь свои брошюрки.

Он заткнулся.

— Передайте привет Дельбо, сеньора. Он очень исполнительный работник и сумеет позаботиться о трупе. — Я направился к двери. — И не пытайтесь уверить меня, что незнакомы с Дельбо. Никто вам не поверит.

Когда я уже был в дверях, она повторила:

— Завтра я зайду к этому Драперу. Передайте ему. Передо мной снова была деловая женщина.

35

В лифте я снял пиджак и перекинул его через руку, спрятав таким образом пистолет.

Охранник ждал нас в вестибюле и явно нервничал. Улица, видневшаяся через застекленные двери подъезда, была окрашена в темно-голубые предрассветные тона.

— Этот парень — просто чудо. Мы теперь будем заглядывать каждую неделю, — сказал я охраннику и обернулся к Рикардо, улыбавшемуся во весь рот. — Верно?

— Это восхитительно, — подтвердил он.

— Вы очень задержались, — процедил сквозь зубы охранник. — Я звонил четыре раза, но никто не брал трубку.

— Как же мы могли взять трубку? — парировал Рикардо. — Никак не могли. — Он рассмеялся.

— Кстати, — добавил я. — Игнасио просил передать, что он вас ждет.

— Моя смена скоро заканчивается, — ответил охранник.

— В другой раз придем пораньше, — не унимался я.

— Он неутомим, — подыграл мне Рикардо.

— Приходите до трех. Запомните, если придете позже, я не пущу.

— Больше этого не будет, честное слово. Правда?

— Мы будем здесь в двенадцать или даже раньше, — заверил его Рикардо.

Он широко улыбнулся и распахнул перед охранником дверь лифта. Тот немного поколебался, но все же вошел. Я закрыл за ним дверь, засунул за пояс "габилондо" и надел пиджак. Мы вышли на улицу.

Через несколько минут такси мчало нас по проспекту Кастельяна. Появились первые прохожие.

Рикардо расслабился.

— Ты мне вернул молодость, Тони. Давно я так не развлекался.

— Завтра получишь деньги. Я уверен, что эта сеньора заплатит все долги.

— Она? Я думал, должник — Нельсон.

— Теоретически да, но в действительности все дело принадлежит не Нельсону, а этой женщине. Она его мать.

— О, господи! — воскликнул он.

Таксист обернулся.

— Вы что-то сказали?

— Нет, — ответил Рикардо. — Это я сам с собой.

36

Молоденькая служанка в наколке и синем форменном платье подметала у входа на виллу "Кристина". Ей было лет двадцать, не больше, круглое лицо, покрытое веснушками, выглядело испуганным.

— Доброе утро, у меня дело к хозяевам, — сказал я с улыбкой, толкая неплотно прикрытую калитку.

Утро казалось мне восхитительным.

— О, нет, нет, нельзя, сеньор!.. Нельзя! — закричала она, хватаясь за метлу, как за средневековую шпагу. — Еще очень рано!

Я шагнул в сад с аккуратно подстриженными газонами. Щебетали птички, небо в этом районе Мадрида было чистым. Девушка кинулась бежать вслед за мной.

— Сеньор, сеньор, пожалуйста… нельзя! Они еще спят!

Я обернулся, улыбка не сходила с моего лица.

— Не беспокойтесь, мы свои люди.

— Но…

Наконец она остановилась, прижимая к груди метлу. Прилежная служанка, поднялась чуть свет, чтобы все сделать к пробуждению хозяев: приготовить ванну, завтрак, убрать дом и даже подмести в саду.

Я поднялся по мраморной лестнице и позвонил. Звук колокольчика сюда не доносился, вероятно, звонок был связан с кухней. Сеньоры никогда сами не открывают дверь.

Мне открыл субъект среднего возраста в черной рубашке, черном галстуке и полосатом жилете. Именно таким я представлял себе мажордома. У него были квадратные челюсти и густые сросшиеся брови. Он производил впечатление сильного человека.

— Что вам нужно? — спросил он, оглядев меня с головы до ног. Одного взгляда оказалось достаточно, опыт у него был. — Вам следует пройти с черного хода, с другой стороны дома.

— Я ничего не продаю. Мне нужна донья Кристина. Дело очень срочное.

Он попытался захлопнуть дверь, но я успел просунуть ногу и одновременно сильно толкнуть его. Сейчас я уже не утруждал себя улыбкой. Он сел на пол, глаза его выражали немыслимое удивление. Я вошел в дом.

— Эй… что вы делаете? Вы что, с ума сошли? — Он вскочил и, широко раскинув руки, преградил мне дорогу, громко крича:

— Хайме, Хайме, иди скорее сюда!

Я оттолкнул его и тут же заметил, что он изготовился для удара левой. Движения его были размеренными. Выставив плечо, чтобы блокировать его левую, я нанес ему короткий апперкот в подбородок. Он покачнулся, и я уже собирался ударить его в солнечное сплетение, но в этот момент послышались голоса.

Из дверей в глубине холла вышли две женщины в форменных синих платьях. Они в ужасе поднесли руки ко рту и стали вопить, не решаясь сдвинуться с места. Вбежала девушка с метлой и присоединилась к их крикам.

— Ни с места, а то я вас убью! — приказал кто-то у меня за спиной.

Я выпустил мажордома, который тут же упал на пол, и обернулся. В дверях стоял молодой парень в джинсах и рубашке с закатанными рукавами и целился в меня из охотничьего ружья. Он очень нервничал.

— Спокойно, — сказал я, держа руки над головой. — Я не вор, мне нужно видеть сеньору. Мы с ней знакомы.

Он заколебался, но ружья не опустил. Мажордом стоял на коленях на белых, чисто вымытых плитках холла. Изо рта у него текла кровь. Наверно, прикусил губу.

— Стреляй, Хайме… стреляй, он вор! — кричал он.

— На вашем месте я не стал бы этого делать, — обратился я к парню с ружьем. — Чего доброго, пол испортите.

Появились еще какие-то служанки в форме, все они стояли кучкой у дверей. Теперь их было по меньшей мере пять.

— Что здесь происходит? — произнес кто-то негромким, но повелительным голосом. Владелице этого голоса не приходилось говорить громко, ее и так слушались. Я поднял глаза. Мать Кристины перегнулась через перила первого этажа. — Можно узнать, что здесь происходит?

Я опустил руки и закурил сигарету. Мажордом встал и вытер ладонью кровь.

— Вор, сеньора… — Он указал на меня пальцем. — Вошел в дом и… Сейчас вызовем полицию.

— Добрый день, — сказал я, выпуская дым в потолок.

— Что вы здесь делаете?

— Пришел показать вам фотографии и немного поболтать.

Рядом с женщиной появился некто высокий и худой. Несмотря на разделявшее нас расстояние, я увидел, как сверкнули его стальные глаза. Это был Дельбо. С самого утра он был одет так, как если бы собрался идти устраиваться на работу в министерство.

Парень, целившийся в меня, опустил ружье, а служанки мгновенно умолкли. Мажордом стоял с опущенной головой, потирая подбородок и недоумевая, какого рода отношения могут связывать меня с хозяевами.

— Не слишком ли вы рано, сеньор… сеньор? — запинаясь, произнесла Ортенсия.

— Карпинтеро, — уточнил Дельбо ледяным тоном.

— Насколько я знаю, вы коллекционируете фотографии. Я принес вам еще несколько штук. Возможно, у вас таких нет.

Дельбо быстро сбежал по лестнице. Стук его каблуков прозвучал оглушительно громко, как будто бежала рота солдат. На последней ступеньке он на мгновение остановился, но потом все же сделал несколько шагов в мою сторону.

Я расстегнул пиджак и положил руку на пояс, рядом с "габилондо".

— Может быть, вы все же объясните, что вам угодно, прежде чем мы позвоним в полицию?

Держась за перила, Ортенсия медленно и величественно спустилась в холл. На ней был длинный, до пола зеленый халат. Выглядела она отдохнувшей, только уголки губ досадливо кривились.

— Этот человек сказал, что ему надо, Дельбо?

— Нет еще, — солгал тот, сделав вид, что не слышал моих слов.

— Фотографии, сеньора, — повторил я. — Было бы неплохо, чтобы вы на них взглянули.

— Где ты шатался, Хайме? — спросил Дельбо у парня с ружьем.

— Понимаете, сеньор Дельбо, я возился с машиной в гараже и…

— Вы меня поняли, Ортенсия? — продолжал я наступать, — у меня с собой кое-какие снимки…

Несколько мгновений она колебалась, губы ее неслышно шевелились, как бы творя молитву, потом сказала, бросив взгляд на мажордома:

— Мы будем в гостиной, Лукас. Сеньор Карпинтеро скоро уйдет. Сеньор Дельбо завтракает с нами.

— Слушаюсь, сеньора. — Мажордом поклонился и повернулся к служанкам, которые смотрели на все происходящее, как на театр.

— Пошли. — Он ударил в ладоши. — Работать, работать, быстро!

— Сеньор Дельбо… — начал было парень с ружьем.

— Убирайся, кретин, — ответил Дельбо. — Иди мой машину.

Ортенсия направилась к двери справа. Дельбо обогнал ее и, открыв дверь, пропустил даму вперед.

— Я войду последним, Дельбо.

Очутившись в комнате, я медленно закрыл за собой дверь. Она села на один из светлых стульев, стоявших вокруг овального стола. В комнате царили мягкие тона, на стенах висели яркие картины. По обе стороны высокого окна, доходившего почти до пола, стояли удобные кресла с подлокотниками, между ними — низкий столик, заваленный журналами. Из этого окна сад выглядел очень нарядно. Дельбо продолжал стоять.

— Садитесь, Дельбо.

— Мне так удобнее, — ответил он.

— Я предпочитаю, чтобы вы сели и положили руки на стол. Мне так хочется.

— Как угодно. — Он обошел вокруг стола и сел рядом с Ортенсией. — Выкладывайте поскорее, что вы продаете.

— Где Кристина?

— Моя дочь отдыхает… и вообще я не обязана давать вам объяснения. Прошу вас, говорите побыстрее, что вы хотели сказать. Вы меня раздражаете своей вульгарностью и невоспитанностью.

— Вполне возможно, — сказал я, бросая на стол фотографии Паулино. — Но в отличие от вас я не обманываю людей, продавая им дерьмо вместо мясных консервов.

Фотографии рассыпались по столу, но она пальцем не шевельнула, чтобы их собрать. Дельбо смотрел на них так, как смотрит на карты игрок, уверенный, что эту партию он выиграл.

— Больной скот, не проходящий даже ветеринарного контроля… Вот из чего изготовляются продукты фирмы Фуэнтес, — сказал я. — Вам не удалось забрать у Паулино все фотографии, Дельбо.

— Вы еще больший кретин, чем я думал, Карпинтеро. Вы нас недооценили. Мы успели полностью перестроить наши бойни, изменить все до неузнаваемости. — Он постучал пальцем по фотографиям. — Все эти снимки не стоят ни гроша. Так что ваша работа — коту под хвост.

— Не пытайтесь меня убедить в том, что эти фотографии не имеют для вас никакого значения. Их значение очень велико. Они многое доказывают, и даже если в суде они будут иметь относительную ценность, то пресса — совсем другое дело, не правда ли? Кроме того, эти фотографии стоили жизни двум людям.

Он вскочил со стула, будто его пружиной подбросило. Я продолжал:

— Вы убили моего товарища Паулино. Он был не ахти каким хорошим человеком, но он был моим товарищем. Вы избили его до полусмерти и оставили одного умирать. Теперь я уверен, что Паулино и Псих Соуса шантажировали Луиса этими фотографиями. В их функцию входило доставлять из Португалии больной скот. У них было транспортное агентство. Или я ошибаюсь, Дельбо?

Женщина высокомерно спросила:

— Что-нибудь еще?

— Да, мой друг Луис, ваш зять. Один из вас убил его, он не покончил с собой. Я в этом уверен.

— Убирайтесь отсюда, — голос Дельбо звучал так, как будто слова рождались у него в животе и вылетали изо рта наподобие рвоты. — Убирайтесь немедленно.

Я положил руку на пистолет и продолжал:

— Вы меня выслушаете до конца, хотите вы этого или нет… Возможно, Луис всегда знал, из чего изготовляются столь популярные продукты фирмы Фуэнтес, но до поры до времени это его не трогало, потому что по утрам он пил апельсиновый сок и слушал пение птиц в саду. Однако случилось так, что в один прекрасный день, неважно по какой причине, ему стало противно, он больше не мог терпеть, в нем заговорила совесть, и тогда он стал пить… Потом он узнал, что транспортировкой больного скота и шантажом занимался один и тот же человек и что этот человек — его старый товарищ по армии, то есть Паулино, сумевший вкрасться к нему в доверие и ставший в конце концов его собутыльником. Вероятнее всего, именно тогда он и подписал свой смертный приговор. Вы не могли допустить, чтобы дон Луис Роблес, экономический советник АПЕСА, оказался жертвой шантажа со стороны каких-то подонков, вернее, вас раздражало, что Луису на все наплевать… Мне хочется верить, что поведение Луиса объясняется решением бросить эту жизнь и стать таким, как прежде, но этого я уже никогда не узнаю… Однако я твердо знаю, что он вам мешал, он был для вас опасен… и вы убили его, так же как убиваете этих больных и старых животных. В ту ночь он был сильно пьян, выстрелить ему в висок из его же пистолета, предварительно надев его же перчатку, особого труда не представляло. Вот почему на перчатке следы пороха. Ну а потом вы натянули перчатку на руку трупа и выдали все за самоубийство.

— Забавная история, Карпинтеро, — заявил Дельбо. — Очень складная. — Он принялся медленно рвать фотографии, складывая клочки аккуратненькой горкой. — Эти фотографии абсолютно ничего не доказывают, а история, которую вы рассказали, — чушь собачья. Мне вас жаль. Вы самый неумелый шантажист, которого мне приходилось встречать.

Я вынул фотографию, взятую в доме у Нельсона, и протянул Ортенсии. Она взглянула на нее и сильно побледнела. Лицо ее стало как бы опадать, будто из него вынули кости и осталась одна мякоть.

— Эту рвать не надо, Дельбо. Семейная реликвия.

— Где вы?.. — невнятно произнесла Ортенсия.

— В доме у вашей сестры Аделы. У меня есть и другие, намного более интересные фото вашего племянника Нельсона, лежащего в кровати с мамочкой и их дружком Португальцем Соусой… Вы же не станете отрицать, что это ваша сестра, не правда ли, Ортенсия? Достаточно посмотреть на фото, вы похожи как две капли воды. Я уверен, что вы еще с ней деловые партнеры и по этому богоугодному заведению для сбившихся с пути подростков, и по АПЕСА, и по производству знаменитых мясных консервов фирмы Фуэнтес. Чтобы убедиться в этом, достаточно полистать регистр торговых операций.

— Послушайте… послушайте… сеньор… сеньор Карпинтеро… миллион, я вам даю миллион песет.

— Замолчи! — закричал Дельбо и сразу же улыбнулся. Он похлопал женщину по руке. — Я сам буду вести с ним переговоры, сеньора Фуэнтес.

— Нам не о чем вести переговоры, я не шантажист. Скажите своей дочери, когда увидите ее, что я уже знаю, кто, почему и как убил ее мужа.

Я направился к двери. Оба они встали почти одновременно.

— Минуточку, сеньор Карпинтеро… я…

Я обернулся.

— Да?

— Я хотела сказать вам, что…

— Ортенсия! — Дельбо крепко сжал ей руку. Она грубо оттолкнула его и резко повернулась, презрительно скривив губы.

— Ни один человек в мире, и ты в том числе, не имеет права указывать мне, как я должна вести дела. Ты меня понял, Дельбо? Или тебе надо напомнить, что ты всего-навсего мой служащий?

Я улыбнулся Дельбо. У него заходили желваки. Со мной Ортенсия разговаривала в высшей степени любезно.

— Пожалуйста, сеньор Карпинтеро, давайте лучше поговорим о делах. Сколько вы хотите за молчание и за фотографии сестры с ее сыном? Если вас не устраивает миллион, я дам больше. Назначьте свою цену.

— Ортенсия… молчи… — Дельбо попытался изобразить улыбку, но у него ничего не получилось. — Разреши мне самому заняться этим человеком.

— Что ты себе вообразил, Дельбо, а? Ты думаешь, что чего-то стоишь? Так вот что я тебе скажу: ты ничтожество. Я тебя увольняю, понял?

— Перестань, Ортенсия… успокойся.

— Не смей обращаться ко мне на "ты", кретин.

Дельбо тяжело опустился на стул, взгляд его был устремлен вдаль, куда-то очень далеко. Лицо стало неподвижным и серым, цвета замазки.

Ортенсия снова повернулась ко мне. Она все еще стояла и была похожа на карточную королеву.

— Сеньор Карпинтеро, никому нет дела до того, что происходит в семье. Моя сестра Адела… имеет свои странности…

— Ваша сестра Адела, сеньора, — прервал ее Дельбо, — позвонила мне сегодня утром, прежде чем вы, сеньора, изволили встать, и попросила меня, Дельбо, помочь ей в одном деликатном деле, связанном с уборкой квартиры. — Он было рассмеялся, но тут же оборвал смех. — …У нее возникла небольшая проблема, которая уже улажена. Двое наших людей все убрали… Мы годимся только на то, чтобы убирать… убирать за вами дерьмо… А вы платите мне за это таким образом. — Он поднял на меня глаза. — Его убила она, Карпинтеро. Это сделала она. Она убийца. Надела перчатку и убила.

Он открыл рот, как бы собираясь рассмеяться, и тут же закрыл его. Потом с вызовом посмотрел на женщину.

Ортенсия скрестила руки на груди. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, пока она говорила с Дельбо. Глуховатый голос был ровным, без модуляций.

— Ничтожества… вы ничего не способны понять, — изрекла она. — Низшая раса, крысы. — На лице у нее появилась гримаса отвращения. — Ты мало чем отличаешься от того, кто в недобрый час стал моим зятем… Сначала я верила, что он может измениться, стать человеком высшей расы. Но нет. Это невозможно, такого не бывает… Кто родился мразью, всю жизнь проживет пресмыкаясь, купаясь в помоях… Да, я его убила. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Убила, как убивают крыс, давят тараканов. Вы что-то хотели сказать, сеньор Карпинтеро?

— Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.

— Я буду предельно краткой… Если вам взбредет в голову шантажировать нас этими фотографиями моей сестры Аделы, которыми, по вашим словам, вы располагаете, я вас раздавлю, сеньор Карпинтеро. Можете не сомневаться. Вам прямой смысл договориться со мной. Даю два миллиона песет за негативы. Это мое последнее слово.

Дельбо все еще смотрел в никуда.

— Карпинтеро, вы слышите? Вас устраивают два миллиона? Думаю, мне не следует объяснять, что, подав на меня в суд, вы поставите себя в исключительно смешное положение. Луис покончил с собой. Ясно?

— Да, он покончил с собой, женившись на вашей дочери, сеньора. Согласившись войти в эту семью, закрыв глаза на многие вещи.

— Я не могу тратить на вас все утро. У меня дела.

Я разорвал на две части фотографию и положил на стол.

— Что вы делаете, Карпинтеро?! — Дельбо в ужасе заломил руки. — Не будьте идиотом, вы можете получить больше! У нее куча денег, куча! Просите десять, двадцать миллионов! Послушайте моего совета!

— Десять миллионов и партию консервов компании Фуэнтес, подарок фирмы, не правда ли? Нет, большое спасибо…

— Что же вы хотите? — спросила она.

— Что я хочу? Чтобы вы убрали рекламу своих консервов на площади Пуэрта-дель-Соль. Она мне мешает спать.

Я открыл дверь и вышел в холл, ощущая себя очень старым и усталым. Из гостиной доносился голос Дельбо, молившего Ортенсию о прощении. Она громко смеялась. В холле никого не было, даже мажордома, который бы раскланялся со мной и проводил до выхода.

В саду ничего не изменилось, только птички уже не щебетали…

37

Через несколько дней зеленые блики исчезли. Я вышел на балкон. Реклама мясных консервов погасла. Неделю спустя ее заменили на другую, расхваливавшую коньяк "Ветеран". Новая реклама не мерцала и не отблескивала, она не действовала на нервы, и, если мне не хотелось видеть ее, достаточно было не смотреть в ту сторону.

Пару дней я был очень занят, менял обивку на софе и на кресле и вешал оранжевые шторы на балконные двери. Драпер заплатил за дело Нельсона, испытывая при этом смешанное чувство: нечто среднее между презрением ко всей истории и радостью по поводу ее счастливого завершения, которую он не мог скрыть.

Донья Адела Крусес оказалась совладелицей АПЕСА, в силу чего была признана в высшей степени кредитоспособной. Она сразу же начала переговоры с Драпером об уплате долгов.

Драпер пришел к выводу, что она "в сущности, настоящая сеньора. И очень красивая". Он сообщил мне это конфиденциально.

Однажды вечером я проходил мимо клуба "Нью-Рапсодия" и не увидел на афише имени Лолы. Вместо нее выступал дуэт крашеных блондинок, которые афишировали себя весьма экстравагантным образом: "Сестры Паласиос. Смех, секс и испанские песни".

Шанхайский горбун по-прежнему сидел у входа в клуб. Мы помирились, пожав друг другу руки. Он подарил мне две сигары "фариас" — я их курю, когда не могу позволить себе "монтекристо", — и кое-что рассказал.

— Они мне угрожали, сеньор Тони. Сказали, что "возьмут на перо", у меня не было выхода, я был вынужден сказать, где живет Пардалес… этот ваш приятель Паулино Пардалес… У меня не было выхода.

Я ему не поверил. Не исключено, что Шанхай сам пошел к Дельбо. Вероятнее всего, Дельбо или Сорли пустили слух о хорошем вознаграждении за адрес Паулино.

— Кто прошлое помянет… — сказал я.

— Конечно, сеньор Тони, сейчас я уже не боюсь этого Дельбо. Слыхали, полиция объявила его в розыск.

— Нет, не слыхал.

— Мне рассказал один ваш бывший сослуживец из Главного управления. Он просил передать вам, когда мы увидимся. Оказывается, Дельбо уже дважды был в розыске, а в Аликанте он имел привод.

Я попрощался с горбуном и пешком отправился домой.

На следующий день вечером раздался телефонный звонок. Как раз в тот момент, когда я решил обновить костюм "под английский твид", купленный на распродаже за двадцать пять тысяч.

Звонила Кристина. Ее голос звучал так ясно, что, казалось, она сидит со мной в комнате.

— О, Тони! Ты его видел! Очень красивый, правда? Я так счастлива! Жаль, что не могу сегодня поужинать с вами.

— Кого? — в недоумении спросил я. — О каком ужине идет речь?

— Как кого? Он что, еще не приходил?

— Насколько мне известно, сюда никто не приходил.

— Мой сын, глупый… Наконец-то он нашелся, я так рада… Он был в Сан-Диего на каких-то курсах… Увидишь, какой он… возмужал, стал серьезнее… обязательнее… Я хочу, чтобы вы познакомились, ты должен с ним поговорить… Он жаждет видеть тебя…

— Прекрасно, но я спешу… У меня свидание.

— Подожди, Тони… Мне тоже очень хочется видеть тебя, правда… Признаюсь, я виновата перед тобой, но смерть Луиса была таким ударом, ты должен понять…

— Разве твоя мать ничего тебе не говорила? — прервал я ее.

— Мама? А что она должна была сказать мне?

— Ничего.

— Мама уехала отдыхать в Майами, у нас там… родственники… Знаешь, она порвала с Дельбо. — Кристина засмеялась. — По правде говоря, мне никогда не нравилась эта ее дружба с Дельбо… Он неплохой человек, но… как бы это сказать, по существу, он всего лишь наш служащий. Дело дошло до того, что он вообразил себя чуть ли не хозяином.

— Значит, твоя мать так тебе ничего и не сказала?

— Нет, ничего особенного… но послушай, Тони, я хочу видеть тебя почаще. — Она опять рассмеялась. — Я могла бы приходить к тебе раз в неделю, мне бы хотелось чаще… но я так занята… Например, в среду, а? Мы могли бы ужинать вместе каждую среду. Как ты смотришь на эту идею?

Я медленно повесил трубку и вышел из дому. Спускаясь по грязной, вонючей лестнице, я слышал, как разрывается телефон в моей квартире.

Внизу, в подъезде, у меня екнуло сердце.

Луис Роблес внимательно разглядывал почтовые ящики. На нем был безукоризненный бежевый костюм и замшевые туфли в тон. Рядом с ним стояла девушка и рассеянно смотрела на улицу. На ней был белый костюм и черные туфли на высоком каблуке. Лицо ее показалось мне знакомым.

— Луис… — сказал я.

Он обернулся и расплылся в улыбке, обнажив ровные белые зубы. Это был Луис в двадцать лет. Получше одетый, чуть-чуть поупитаннее, но все же Луис. Я почувствовал, что у меня нет сил преодолеть последнюю ступеньку.

— Вы Антонио Карпинтеро, не правда ли? — Он не столько спрашивал, сколько утверждал.

Я сказал, что да.

— Альберто Роблес, — представился он. — А это Мария… — и добавил после короткого колебания; — Моя подруга.

Девушка взяла его под руку, как бы давая понять, что дело не в определениях, и улыбнулась мне.

— Мы с вами не встречались раньше? — спросил я.

— Нет, не думаю.

Я все же преодолел последнюю ступеньку.

— На площади Дос-де-Майо?

Она отрицательно покачала головой. У той девушки не хватало двух передних зубов.

— Разве вы не продавали брошюры "Свет Мира"?

— А, брошюры, конечно же! — Она еще шире улыбнулась. — Я их действительно распространяла, но вас я не помню, сеньор Карпинтеро.

— А я вас помню.

— Мы познакомились несколько дней назад в Доме, — сказал парень и нежно посмотрел на девушку, посылая ей глазами тайные сигналы. Она еще больше прижалась к нему. — То, что они делают в Доме, достойно восхищения. Вы согласны, сеньор Карпинтеро?

— Убежден.

— В мире мало любви, сеньор Карпинтеро.

— Не зовите меня сеньор Карпинтеро. Просто Тони. Этого вполне достаточно. Вы очень похожи на отца.

— Правда? Все говорят. — Он снова улыбнулся. — Мне очень хотелось познакомиться с вами, Тони… отец много рассказывал о вас в своих письмах. Я собирался приехать раньше, но не смог, вернулся только неделю назад.

— Альберто все время говорит, что должен встретиться с вами, — подтвердила девушка.

— Вы так похожи на Луиса, — сказал я. — Одно лицо. Он опустил голову.

— Я понял, что должен продолжить его дело, — подняв на меня глаза, он решительно сжал челюсти. — Может быть, это решение пришло несколько поздно, но назад пути нет.

— С сегодняшнего дня он новый советник АПЕСА. — Девушка посмотрела на него влажными глазами, полными восхищения. — Его единогласно избрали в Административный совет.

— Постараюсь быть достойным памяти отца. Я не должен уронить его имя, Мария.

— Я не была знакома с ним, но, наверное, он был замечательным человеком, правда, сеньор Карпинтеро? — спросила девушка.

Я кивнул головой. Парень кашлянул.

— Простите, что мы не предупредили вас, но нам бы хотелось поужинать сегодня с вами, Тони. Мама тоже хотела прийти, но не смогла. Она просила извиниться перед вами.

— Ваша мама может только по средам.

— Она слишком много работает, — подтвердила девушка.

— Итак… сеньор… простите, Тони… машина у подъезда, нам будет очень приятно…

— К сожалению, не могу. У меня свидание.

— Как жаль! — воскликнула девушка.

— Да, очень жалко. Может быть, в другой раз?

— Возможно.

Он энергично пожал мне руку. Девушка поклонилась и едва коснулась моей руки.

— Мне было очень приятно познакомиться с вами, Тони, — сказал он.

— Прощай, Луис, — ответил я, но они уже выходили из подъезда, держась за руки.

Напротив дома стоял серый "мерседес". Шофер вышел и распахнул дверцу. Они помахали мне, и машина тронулась.

Я пересек площадь Пуэрта-дель-Соль, потом спустился по улице Алькала и свернул на Гран-Виа.

Бар "Иберия" на улице Вирхен-де-Пелигрос был очень приятным и спокойным: в стиле ретро, с мраморными столиками и длинной стойкой, обшитой цинком. Мой новый костюм отражался в зеркале за спиной бармена.

— Джин с тоником, — попросил я.

Бармену, одетому в белую рубашку с бабочкой, было лет шестьдесят. Я был единственным клиентом.

Он не торопясь обслужил меня. Я отпил глоток. Здесь джин не разбавляли.

— Вам знаком человек по имени Хесус Маис? — спросил я.

— Да, — сухо ответил он и посмотрел на меня утомленным взглядом. Глубокие морщины разрезали его лицо сверху вниз. Такие морщины чертит сама жизнь. — К несчастью, я его слишком хорошо знаю. Вы его друг?

— Пожалуй, друг — не совсем верное слово.

— Понятно. Он вам тоже подложил свинью?

Я переступил с ноги на ногу и отпил еще глоток.

— Мне он остался должен сорок тысяч песет за все выпитое и съеденное здесь. Для меня сорок тысяч — большие деньги. — Он бросил взгляд на пустой бар. — И это притом, что мы с ним из одной деревни, он дальний родственник моей жены.

— Сорок тысяч, — повторил я.

— Да, сорок тысяч.

Я отпил еще немного. У дверей бара шумели какие-то молодые люди в черном с наголо остриженными головами.

— Дон Хесус Маис, импресарио.

— Импресарио? Не смешите меня. Он всем запудрил мозги, а мы уши развесили. Никакой он не импресарио. Обыкновенный торговый агент какой-то шоколадной компании из Вальядолида, впрочем, даже в этом я не уверен. — Бармен вытер и без того чистую стойку. — Он вас тоже надул?

— Пожалуй, да.

Бармен продолжал надраивать стойку, описывая тряпкой круги. На улице раздался резкий звук клаксона.

— Сколько с меня?

— Сто пятьдесят.

Я дал двести. Дойдя до дверей, я обернулся.

— А девушка?

— Лола? — спросил он.

— Да, Лола.

— Уехала. Пару раз заходила сюда одна, а потом уехала.

Я вышел из бара, осторожно закрыв за собой дверь.

Было холодно. По улицам гулял пронизывающий ветер. Наступала осень, красивое, но не очень уютное время года в Мадриде.

Мне некуда было идти и нечего было делать в этом новом костюме "под английский твид".

Я побрел, сам не зная куда.

Мадрид, октябрь 1985 — август 1986

Перевод с испанского Зинаиды Львовской

ЭКСПЕРТИЗА

Николай Черкашин

ОПЕРАЦИЯ "ДЖЕНИФЕР"

(Повесть-версия)

© Николай Черкашин. 1991.

Что вы делали 8 марта, в пятницу, 1968 года? Припомните, если сможете, если вели дневник… Право, это очень важно.

В этот праздничный день в Тихом океане погибла советская ракетная подводная лодка, бортовой номер 574. Враз оборвались жизни девяноста восьми человек. Правда, в тот день об этом не знал еще никто, даже те, кто отмечал ее путь на секретных картах. Просто в назначенный срок, когда подводный ракетоносец должен был сообщить о прохождении поворотной точки маршрута, лодка на связь не вышла. И хотя это был весьма тревожный факт, никто не произнес страшного слова "погибла". Мало ли что бывает в море — вышел из строя передатчик, залило антенну…

Разумеется, по Тихоокеанскому флоту была объявлена боевая тревога, на поиск лодки вылетели самолеты…

Через месяц, когда иссякли все надежды, родственникам погибших отослали похоронки.

"Уважаемые… (имярек)!

С глубокой скорбью сообщаю Вам, что ваш сын (муж) трагически погиб в океане при выполнении служебного задания. Ваш сын (муж) был хорошим моряком, верным товарищем и навсегда останется в памяти боевых друзей как образец исполнения своего долга перед Родиной. Примите наши искренние соболезнования. Контр-адмирал В.Дыгало".

Еще не прогремели выстрелы на Даманском, еще не запылал Афганистан, но уже случился "Новороссийск", и опыт тайных похорон, накопленный стражами народного покоя со времен ГУЛАГа, отточенный на сокрытии севастопольской трагедии — крупнейшей за всю историю отечественного флота, помог легко спровадить в реку забвения имена погибших. Благо, что подводную лодку с ее несчастным экипажем поглотили километровые глубины.

Вот уж где — концы в воду…

Газетный реквием "Новороссийску", прогремевший спустя треть века после гибели линкора, вызвал детонацию памяти у многих людей. Моряки начали вспоминать вслух. Вспоминать то, о чем приказано было не помнить, — погибших в море товарищей.

Почтовые штемпели на конвертах не дадут приукрасить случай: эти два письма легли в мой почтовый ящик друг за другом с разницей в один день.

Сначала первое, из Ленинграда:

"Здравствуйте, Николай Андреевич!

Ваш адрес сообщили мне в редакции журнала… С большим волнением прочитал документальный очерк о "Новороссийске". Эта беда мне очень близка и понятна, потому что 21 год я храню в памяти другую трагедию, в чем-то похожую на севастопольскую… Подлодка, на которой служил мой отец, капитан 3 ранга Николай Николаевич Орехов, вышла в очередной поход и не вернулась. Вместе с ним погибли еще девяносто семь человек.

За все эти годы мы ничего толком не знали о судьбе лодки и ее экипажа. Нас только известили, что причина гибели корабля неизвестна.

В 1975 году из сообщения по "Голосу Америки" я узнал, что американцы обнаружили лодку и подняли ее носовую часть. Оттуда извлекли 80 трупов членов экипажа и захоронили их то ли на Гавайских островах, то ли в Калифорнии. Сообщалось также, что были посланы приглашения семьям погибших. Но наше, советское Министерство обороны нам ничего не передало. И вообще очень обидно было узнать обо всем этом из-за океана.

Мой отец окончил Высшее морское военно-инженерное училище имени Дзержинского в Ленинграде в 1958 году. Спустя три года журнал "Советский воин" (№ 17, сентябрь 1961 г.) опубликовал очерк, написанный о нем. Назывался он "Счастье".

Папа должен был служить на атомной лодке, но из-за повышенного давления назначение не состоялось. На атомный флот отбирали тогда, как в космонавты. По рассказам мамы я знаю, что отец очень любил свое дело, был требовательным не только к себе, но и к матросам своей боевой части. Ребята становились настоящими специалистами. Когда на лодке случилась однажды авария (полетела крышка цилиндров одного из дизелей), матросы исправили все в море за двое суток. А ведь это заводская работа.

Еще я знаю, что экипаж был очень дружен, и это, наверное, самое главное.

Перед последним походом большинство офицеров были в отпуске. Их всех вызвали в часть телеграммами. Должна была пойти другая лодка, но она оказалась неготовой. Послали ПЛ-574.

2 ноября 1989 года в телепередаче "Пятое колесо" мы с мамой рассказали о гибели лодки. Тогда я услышал от мамы, что отец перед выходом был неспокоен и в кругу близких друзей сказал: "Если что случится — позаботьтесь о семье". Никогда раньше, сколько ни ходил в море, таких слов не произносил.

О семье командира мама ничего не знает, кроме того, что вдову зовут Ирина, дочери ее сейчас 35 лет, а сыну 28. Живут они где-то под Москвой.

В июне этого года я посетил консульство США и беседовал с военным представителем. Этот господин обещал мне сообщить все, что знает американская сторона о погребении погибших подводников.

Пока ничего нет.

В наше же Министерство обороны обращаться больше не хочу. После ряда казенных отписок такое желание пропало.

От компетентных моряков я слышал два взаимоисключающих мнения. Одни утверждают, что наши моряки, те, которых подняли, захоронены в океане в районе Гавайских островов.

Другие, и в частности отставной адмирал И.Василенко, работавший некогда за рубежом в качестве военноморского атташе, говорят, что американцы извлекли из носовых отсеков восемь тел и похоронили их на острове Мидуэй (Гавайи).

Отца я не могу отделить от экипажа, от товарищей. В страшную минуту они все были вместе, поэтому я считаю, что обе братские могилы, где бы они ни находились — в океане или на суше, — для меня равно дороги и святы. Я считаю, что все матери, вдовы, дети погибших моряков имеют право побывать в этих местах. Ведь координаты гибели ПЛ-574 известны точно. По этому поводу я веду переписку с нашей бывшей войсковой частью на Камчатке. Командование дало согласие на установку мемориальной доски в поселке на улице Кобзаря с именами погибших. Но, к сожалению, даже в этой части не могут восстановить полный список. Хотя попытки такие делаются. Об этом мне сообщил работник музея боевой славы при Доме офицеров флота лейтенант Андрей Куликов.

Я хочу знать, где лежит мой отец: на дне Тихого океана или он захоронен в Америке?

Это письмо написала под диктовку моя мама. Мне писать очень трудно, так как я инвалид по зрению II группы. Мне 29 лет.

С уважением и надеждой

Игорь Орехов.

P.S. Мне бы хотелось перевести свою месячную пенсию (60 руб.) на создание памятника морякам "Новороссийска". Сообщите, пожалуйста, номер счета…"

Письмо второе, из Кишинева.

"Уважаемый Николай Андреевич!

Пишет Вам бывший подводник, контр-адмирал в отставке Анатолий Тимофеевич Сунгариев. Я уже в том возрасте, когда пора думать о душе, и я бы не хотел унести с собой эту историю, которую теперь уже только я один могу поведать во всех подробностях.

Все нижеизложенное — сущая правда. Ошибиться могу лишь в точности дат, так как события пятнадцатилетней давности я восстанавливаю лишь по памяти, а это, как известно, инструмент ненадежный.

Сложность еще и в том, что некоторые действующие лица еще живы и занимают высокие руководящие посты. И поскольку эта история затрагивает их лично или напоминает им то, что они не хотят помнить. Вы, обнародовав мой рассказ, наверняка услышите гневный окрик: "Все это было не так! Все это клевета!".

Между тем все это было именно так!

Начну, как говорили римляне, "ab ovo".

24 февраля 1968 года из одной камчатской бухты вышла на боевое патрулирование подводная лодка, бортовой номер 574. По тем временам — новая. Дизельная ракетная подводная лодка несла ракетный комплекс с подводным стартом из нескольких баллистических ракет большой мощности, а также две торпеды с ядерным боезапасом. Подводная лодка из похода не вернулась.

В назначенный (совпадавший с поворотной точкой маршрута) срок подводная лодка не передала обусловленную боевым распоряжением РДО (радиограмму. — Авт.).

На флоте была объявлена тревога. В океан вышли поисково-спасательные силы и боевые корабли, вылетели самолеты. Однако двухнедельный массированный поиск в расчетном квадрате вероятного ее нахождения результатов не дал. Слабая надежда, что подводная лодка, лишенная связи и энергетики, возможно, дрейфует где-то в надводном положении, вскоре исчезла.

Отдельные донесения кораблей об обнаружении соляровых пятен, неопознанных плавающих предметов не могли быть однозначно отнесены к исчезнувшей подводной лодке. Поиск был свернут, а печальную историю со временем вытеснили другие события из жизни флота.

С началом аварийно-поисковых действий выяснилось, что на КП эскадры подводных лодок (в настоящее время это соединение уже не существует, в то время им командовал контр-адмирал Я.Криворучко) отсутствовал заверенный список членов экипажа ушедшей в боевой поход подводной лодки. Вопиющее разгильдяйство!

В последующем факт гибели подводной лодки не был объявлен приказом С.Г.Горшкова, главнокомандующего ВМФ: действовала давно сложившаяся система замалчивания.

В результате финансисты при решении вопроса о пенсиях женам погибших офицеров и мичманов стали вставлять палки в колеса; логика железная: раз нет приказа о гибели — значит, не погиб. По крайней мере, так было поначалу. По традиции по флоту пустили шапку.

…А женам их собрали по рублю,

Как на Руси сбирали погорельцам…

В последующем же замалчивание факта гибели подводной лодки на правительственном уровне привело к непредвиденным осложнениям по линии Министерства иностранных дел, да и вообще в международном плане. Но об этом позже.

В 1966 году я, бывший командир дизельной подводной лодки другого соединения, сдал командование преемнику и перешел в вышестоящий штаб. Вот тогда-то мне и довелось вплотную познакомиться с ПЛ-574, ее командиром и экипажем.

В 1966–1967 годах эта подводная лодка проходила заводской ремонт и модернизацию. После завершения я, как офицер штаба, участвовал в послеремонтных испытаниях.

Командир подводной лодки ПЛ-574 капитан 1 ранга В.Кобзарь мне понравился, он показал себя как высокопрофессиональный специалист-подводник. Экипаж продемонстрировал хорошую морскую выучку. О командире многие хранят добрую память как о грамотном, трудолюбивом и волевом офицере, твердо державшем в руках бразды правления кораблем и экипажем.

На контрольном выходе у меня установились доверительно-товарищеские отношения с Кобзарем. В самом деле, легко и приятно ставить хорошую оценку, когда корабль чист, экипаж дело знает, а офицеры хорошо подготовлены (в том числе и по моему узкому профилю — проверка знания вероятного противника и его тактических приемов).

Завершив послеремонтную подготовку, подводная лодка ушла на Камчатку, там она приступила к выполнению поставленных задач…

На этом обрываю свой рассказ. Продолжу его сразу же, как только Вы подтвердите получение этого письма телеграммой. Мой абонентский ящик №…".

Разумеется, я сразу же отбил телеграмму в Кишинев и в ожидании следующего письма стал обзванивать знакомых моряков, которые могли хоть что-то знать о злосчастной 574-й. Прежде всего позвонил контр-адмиралу запаса Виктору Ананьевичу Дыгало, бывшему командиру той самой дивизии, куда входила ПЛ-574.

— Мне трудно об этом говорить… За всю мою тридцатилетнюю службу я не переживал ничего более горестного… Да, я отправлял ПЛ-574 в тот последний, роковой для нее поход. Я не хотел этого и убеждал начальство, чтобы вместо 574-й отправили другой корабль.

30 ноября 1967 года подводная лодка капитана 2 ранга Кобзаря вернулась с боевой службы. Не прошло и двух месяцев, как лодку снова стали готовить к выходу в море. Офицеров высвистали из отпуска, люди не успели отдохнуть, механизмы, измотанные суровым плаванием в осеннем океане, толком не отладили — и снова в поход.

Но командир эскадры контр-адмирал Я.Криворучко слушать меня не стал. На него наседал командующий подводными силами ТОФ вице-адмирал Г.К.Васильев. Георгий Константинович, как старый подводник с фронтовым еще опытом, не мог не сознавать всей авантюрности такого выпихивания корабля в зимний океан. Но на него давил комфлотом адмирал Амелько, а на того — главнокомандующий ВМФ Адмирал Флота Советского Союза С.Г.Горшков: выйти в море не позднее 24 февраля. В очередной раз обострилась международная обстановка, и Брежнев пытался грозить американцам отнюдь не ботинком с трибуны ООН. Он требовал от флота быть готовым к войне.

Вот такая роковая цепочка. Нас и без того лихорадило: в условиях камчатской отдаленности очень сложно организовать нормальную боевую службу со своевременным ремонтом кораблей, с плановым отдыхом экипажей. Чуть что — и сразу ссылка на высшие интересы государства. Сами же помните то время: "Надо, Федя!" И хоть умри, а сделай. Все от сталинской установки шло — любой ценой. Вот и расплачивались жизнями…

Надо еще вот что сказать. Атомный флот только-только вставал на ноги, и потому флотоводцы по указанию Брежнева, стремясь к господству в Мировом океане, выжимали из "дизелей" все, что могли.

Наверное, вы думаете, что я пытаюсь переложить свою ответственность на плечи начальства. Нет, все, что мне полагалось, я получил сполна, а вот вы, пытаясь понять, кто виноват в гибели подводной лодки, должны учитывать все обстоятельства этой трагедии. Все!

Но ведь всех-то мы и не знаем. Не знаем до сих пор, что произошло на самой лодке. Капитан 1 ранга Кобзарь был толковым командиром. Но подводило его зрение — близорукость. Очки же не носил. Может быть, даже это сыграло какую-то роль. Не знаю. Порой любая мелочь становится в море роковой.

Выходили они 24 февраля 1968 года. Кстати, и "Комсомолец" тоже отправился в свой последний поход 24 февраля. Может, день такой несчастливый?

Настроение у многих было подавленное. Кто-то бросил на прощание: "Уходим навсегда".

В общем, вышли они из бухты… с французского ее название переводится как "могила". Спустились на юг до сороковой параллели и двинулись вдоль нее на запад.

На двенадцатые сутки у них что-то случилось. 8 марта Кобзарь на связь не вышел. По гарнизону сразу же прошел слух. Жены сбежались к штабу. Я успокаивал их и день, и другой, и третий… Много врал. Они верили, потому что хотели верить, но сердце-то подсказывало им точнее всякой аппаратуры — беда.

…Жена Кобзаря долго не выходила замуж. Все ждала. Сейчас в Москве живет…

А экипаж дружный был. Они даже что-то вроде гимна своего под гитару пели:

Недолго нам огни мигали.

Их затянул ночной туман.

Дремали чайки, сопки спали,

Когда мы вышли в океан…

Голос у Дыгало задрожал, глаза повлажнели, но он все же досказал песню до конца.

…И чайки сразу не поверят.

Когда в предутренний туман

Всплывем вдруг мы могучим зверем,

Подмяв под корпус океан.

— А вот получилось, что океан подмял их под себя. Глубины в той впадине аж за пять километров…

И он замолчал.

Дозвонился я и еще до одного моряка — капитана 1 ранга в отставке Николая Владимировича Затеева. Затеев — бывший северянин, командовал первым советским атомным подводным ракетоносцем. В тот год, когда бесследно исчезла 574-я, он служил в Москве оперативным дежурным Центрального командного пункта ВМФ СССР (ЦКП). Разговор наш шел за чашечкой кофе в писательском доме на Герцена.

— Не знаю, что с ними могло приключиться… По боевой подготовке к экипажу никаких претензий не было. Они только что вернулись из морей, отработались как надо, сплавались.

Что я могу предположить?

Во все времена мерилом командирского мастерства была прежде всего скрытность плавания. Без нее никакие другие задачи подводного корабля не выполнимы. Для дизелистов проблемой проблем была скрытная зарядка аккумуляторной батареи. Чаще всего для этой цели лодки всплывают ночью и молотят до рассвета дизелями. Но темнота помогала лишь в дорадиолокационную эпоху. Поэтому пошли на такое ухищрение — плавать в приповерхностном слое, выставив над водой шахту РДП…

Режим РДП — работа дизеля под водой — самый опасный для подводного корабля…

Я хорошо помню, какое напряжение воцарялось на центральном посту, когда наша подводная лодка становилась под РДП. Чаще всего командир выбирал для этого штилевое море.

— Боевая тревога! По местам стоять! Под РДП становиться!

Из обтекателя рубки выдвигалась вверх широкая труба воздухозаборника с навершием в виде рыцарского шлема. Она вспарывает штилевую гладь моря, открываются захлопки, и дизели жадно всасывают морской озон. Кроме шахты РДП над водой торчат, точнее, режут ее выдвижные антенны и оба перископа — зенитный и командирский. Все офицеры, включая и доктора, посменно наблюдают в перископы за морем и небом. На акустиков надежда плохая — грохот дизелей забивает гидрофоны…

Я извинился перед Затеевым за то, что отвлекся, и он продолжил свой рассказ:

— Сколько лодок погибло из-за этого РДП! То поплавковый клапан обмерзнет, вовремя не сработает, то волной накроет — лодка провалится, трюмные зевнут шахту перекрыть… Бывало, когда шахта из-за дефективного металла сама переламывалась.

Нечто подобное, я думаю, произошло и с 574-й. Экипаж устал, потерял бдительность. А плавать под РДП в зимнем океане — не еж чихнул.

От Кобзаря же требовалась полная скрытность. Шли с баллистическими ракетами, ядерным боезапасом. Возможно, шел под РДП даже тогда, когда и волну развело… Не буду гадать.

Я в то время дежурил на ЦКП ВМФ. Хорошо помню, как все закрутилось, когда Кобзарь не вышел на связь. С 12 марта начался массированный поиск. Разведывательную авиацию перебросили даже с Севера и Балтики. Долго искали… Потом американцы подключились. Они первыми обнаружили масляное пятно размером десять на две мили. Навели наше гидрографическое судно. Гидрограф собрал с пленки граммов пятьдесят топлива. Анализ показал — наш соляр. Потом поднялся шторм, и пятно разнесло…

Тут еще вот какая накладка вышла. В штабе дивизии не оказалось заверенного списка членов экипажа 574-й. Выходили второпях, да еще с приписным личным составом — матросами-учениками… Не успели оформить. А без этого документа кадровики не выдают родственникам справки о гибели, без них пенсию не назначают… Долго мурыжили. Это со сталинских времен повелось. В начале пятидесятых пропала в Татарском проливе без вести "Щука". Сталин сомнение высказал: а вдруг они к супостату уплыли? Кадровики время выжидали — тоже ни пенсий, ни пособий не назначали…

С огромным нетерпением дождался я второго письма из Кишинева.

"…Ко второму, основному этапу этой печальной истории, — писал А.Сунгариев, — я служил в штабе Тихоокеанского флота в должности заместителя начальника одного из управлений.

Шел 1974 год.

Мой непосредственный начальник капитан 1 ранга, а с 1975 года контр-адмирал В.Домбровский (ныне покойный) отличался кипучей жизнерадостностью и совсем не стремился взваливать на себя бремя служебной ответственности, а посему охотно предоставлял мне управление конгломератом подчиненных частей, кораблей, отделов. В силу этого, так уж получилось, "фирмой" в основном заправлял я и стоял "на ковре" перед командованием флота тоже я. Мой же начальник в предвидении всякого рода коллизий убывал в части и, как правило, являлся пред светлые очи командования при выигрышных докладах, когда "фирма" была на высоте.

Такова была специфика службы, таков установившийся порядок, и я не собираюсь изливать какие-либо обиды и утверждать, какой я был хороший и какие плохие начальники. Нет. Просто у меня были развязаны руки, а принимать "синяки и шишки" всяк из нас в то время поднаторел.

Упоминаю об этом не ради суесловия. Просто подобная система дала мне возможность строить многое как бывшему специалисту-подводнику, специалисту по подводным средствам, по своему пониманию проблем и своему разумению способов их решения. В те времена эта "фирма" не имела понятия о том, что творится ниже поверхности океана, что там делает всемогущий вероятный противник. И мной было создано новое направление: анализ развития подводных систем и выявление деятельности иностранных ВМС под водой на нашем театре.

Сколоченная не без моей инициативы "команда гениев поневоле" (офицеры В.Митин, В.Соловьев, Л.Нейштадт, К.Чудин и другие) вначале стонала под прессом новых заданий, жаловалась по всем каналам на перегруз — работали и по субботам, и по воскресеньям. Но постепенно мы втянулись в дело, вошли во вкус работы и на основе анализа начали выдавать такие "перлы", от которых начальство время от времени бросало в дрожь и по штабам снизу вверх шел сильный "шорох".

На просторы океана вместе с дизельным вышел и наш атомный подводный флот первого поколения: поэтому особо остро стал вопрос обеспечения скрытности действий подводных лодок в дальних зонах, а главный вероятный противник весьма озаботился проблемой своевременного обнаружения развертывающихся подводных лодок.

Это соревнование флотов под водой особенно остро протекало в семидесятые годы, и только теперь оно приняло несколько иные формы. Соперничество же в развитии ударных и оборонительных систем флотов, в том числе и подводных, оперативного использования и тактики действий сил не прекращается и поныне.

Простите за пространное отступление. Но оно необходимо, чтобы пояснить, почему и история с гибелью ПЛ-574 тесно вплелась, говоря современным языком, в "пакет проблем" и событий "холодной войны".

Как установлено впоследствии, эта подводная лодка на маршруте перехода в районе выполнения задачи была протаранена следившей за ней атомной подводной лодкой США "Суордфиш"[10] (типа "Скейт").

До момента столкновения наша подводная лодка шла под РДП и из-за шума дизеля была глуха, как "ревущая корова" (терминология американских противолодочников).

Следует упомянуть, что длительные "скрытные" переходы под РДП подводных лодок тех лет считались определенным мерилом тактического искусства подводников-дизелистов, а в некоторых соединениях, помимо поощрительной оценки командования, принимали формы своеобразной морской лихости. Этому способствовали и действовавшие в те времена тактические наставления, отсталость тактики нашего ВМФ по сравнению с развитием противолодочных систем ВМС США.

Погибшая подводная лодка, по свидетельству командиров и механиков-подводников, не числилась в отстающих и отличалась искусством плавания под РДП и в штормовых условиях.

Столкновение произошло вечером 8 марта 1968 года (пятница) близ поворотной точки маршрута в координатах Ш-40°00’ сев. Д-180°00′ зап.; фактически — в координатах Ш-40°06′ сев. Д-179°57′ зап. Глубина в районе 6500 метров, удаление от побережья Камчатки — около 1230 миль.

Впоследствии эта точка в документах флота стала фигурировать как точка "К".

Предположительно при слежении за нашей лодкой атомарина США активно маневрировала со сменой бортов и подныриванием под объект слежения на критически малых дистанциях.

Не исключено, что столкновение произошло в результате поворота нашей подводной лодки на новый курс маршрута, своевременно не замеченного командиром "Суордфиш", когда наша лодка подставила борт. Американская ПЛА непреднамеренно ударила верхней частью своей рубки в днищевую часть центрального поста ПЛ-574. Подводная лодка с затопленным центральным отсеком пошла на дно.

Американская ПЛА "Суордфиш" через трое суток пришла в военно-морскую базу Йокосука (Япония) со смятой передней частью ограждения боевой рубки. В течение ночи был скрытно произведен косметический ремонт. Подводная лодка так же скрытно покинула ВМБ Йокосука и совершила переход в Перл-Харбор, а впоследствии в течение примерно полутора лет не отмечалась в каких-либо видах деятельности.

Мы получили косвенные данные, что с экипажа "Суордфиш" была взята подписка о строгом соблюдении тайны аварии.

Впоследствии, когда тайное стало явным, представители главного командования Тихоокеанского флота США, выступая на брифингах, упорно отрицали факт столкновения и удара атомной подводной лодки в корпус нашей подводной лодки. Они заявляли, что время и место гибели нашей подводной лодки выявлены БШПС[11] дальнего обнаружения "Цезарь" по характерному шуму поступления воды и разлома корпуса при ее провале на глубину.

Таким образом, проявились три характерных аспекта в позиции командования ТОФ США:

намерение скрыть факт и выгородить командира "Суордфиш", которого специалисты и пресса могли обвинить в неоправданном лихачестве и безграмотном маневрировании, — мотив защиты чести мундира;

опасение международного обвинения командования ВМС США в преднамеренном уничтожении советской подводной лодки, что могло привести к резкому обострению военно-политической обстановки. (Вспомните сходную историю с уничтожением южнокорейского самолета "Боинг" над Сахалином, когда общественное мнение во многих западных странах было взвинчено до истерии.);

наконец, своеобразная реклама технических возможностей подсистемы БШПС "Цезарь".

На этом пока прервусь. Печатаю я сам, а одним пальцем много не надолбишь".

Очередного письма из Кишинева, несмотря на двоекратное подтверждение о получении предыдущего послания, я так и не дождался. Вместо него пришла почтовая открытка с московским штемпелем.

"Н.А.! Дела сердечные привели в кардиологию госпиталя им. Бурденко. Если Вы в Москве и у Вас есть желание дослушать конец истории — приезжайте. 18-е отделение, 5-я палата. Ваш А.Т.С.".

В тот же день, несмотря на неприемные часы, я добился встречи с Сунгариевым.

Пожилой коренастый человек в коричневой госпитальной пижаме увел меня в тихий уголок холла, и я достал блокнот.

Несколько слов о моем рассказчике. Родился он в крестьянской семье под Курском. В пятидесятых годах окончил Высшее военно-морское училище. Командовал дизельными подводными лодками различных проектов на Тихом океане.

Пережил все перипетии Карибского кризиса, находясь в море на боевой службе. В общем, прежде чем перейти на штабную работу, и поплавал, и повидал, и понатерпелся…

— Итак, в июле 1974 года, — начал свой рассказ Сунгариев, — на одном из утренних докладов по обстановке на театре я обратил внимание на появление в центре северной части Тихого океана специального судна "Гломар Челленджер" американской фирмы "Гломар", имеющей международный статус.

Я обратил также внимание на то, что район действий судна "Гломар Челленджер" совпадает с центром района поиска подводной лодки бортовой номер 574.

Главная же причина моей настороженности заключалась в том, что фирма "Гломар" использовала свои суда (их было зарегистрировано 9 единиц) для исследования шельфов и бурения морского дна на прибрежных материковых склонах с глубинами порядка 200 метров. Суда с фирменной маркой "Гломар" ранее отмечались в районе Большого Барьерного рифа (Австралия), у побережья Филиппин, но никогда — в глубоководных районах океана.

Согласно рекламе, суда фирмы "Гломар" специализировались на глубоком бурении донных грунтов с целью достижения жидкой магмы и изучения возможностей извлечения редких элементов. Совсем как в "Гиперболоиде инженера Гарина" у Алексея Толстого. Но это — реклама, она на совести дельцов-технократов. Мы знали одно: технические возможности специализированных судов фирмы "Гломар" ограничивались зонами шельфов.

Что же могло делать такое судно среди океана, где глубина свыше 6 километров? Между тем судно устойчиво отмечалось в ограниченном районе открытого океана.

Мои подозрения Домбровский оценил весьма однозначно:

— Нечего создавать проблему, когда начальство не ставит задачу. Хватает своих забот.

Мне оставалось либо махнуть на все рукой, либо действовать в одиночку, на свой страх и риск. Для начала надо было обрести документальное обоснование. Я обратился к заместителю начальника штаба флота Л.У.Шашенкову:

— Лев Уварович! Когда затонула лодка Кобзаря, кажется, вы руководили действиями поисковых сил с позиций КП флота?

— Ну да, конечно. Я руководил…

— Где же отчетные материалы?

— Эх-ма! Нашел что спрашивать! Столько лет прошло. В архиве, конечно.

— Лев Уварович! Очень прошу. Прикажите отыскать эти материалы.

— Хорошо, если не сожгли…

Я понимал: только дружеские отношения помогут мне заполучить эти документы.

Через несколько дней архивная папка ждала меня на КП флота. Развернув карты, я сразу понял: центр района поиска 574-й и центр района действий "Гломара" — один и тот же. Однако к тому времени "Гломар Челленджер" покинул район и ушел в Штаты.

Пришла медсестра, и контр-адмирал Сунгариев, аналитик с горящими глазами, снова превратился в пациента, облаченного в мешковатую пижаму с отложным белым воротником. Его увели на процедуры…

Второй нашей встрече, увы, не суждено было состояться. В регистратуре госпиталя мне сообщили, что больной Сунгариев переведен в палату интенсивной терапии и доступ к нему запрещен. Такой поворот событий удручил и Анатолия Тимофеевича не меньше, если не больше, чем меня. Однако что для бывшего подводника госпитальные препоны?

Утром мне позвонила медсестра из кардиологии и передала просьбу Сунгариева принести ему портативный диктофон. Через два дня, вставив компакт-кассету в свой магнитофон, я слушал глуховатый прерывистый голос:

— А батарейка-то слабовата. Боюсь, не хватит. В следующий раз принесите свежую… Ну, так вот.

Прошло примерно два с половиной месяца. Службы, следящие за морской обстановкой, докладывают: какой-то новый объект с позывными "Гломар Эксплорер" появился в интересующем нас районе.

Я перепроверил международные справочники — такого судна фирма "Гломар" не регистрировала. Напрашивается вывод: кто-то маскируется под судно этой фирмы. И этот "кто-то" интересуется районом гибели нашей подводной лодки. Но… глубина! Кто, как и каким способом может обследовать то, что лежит на такой чудовищной глубине, оставалось совершенно непонятным.

Мной и моими офицерами была подготовлена частная карта района и краткая докладная записка: имеются требующие дополнительного подтверждения данные о том, что спецслужбы США изучают район вероятного нахождения нашей затонувшей подводной лодки и неустановленный объект с позывными "Гломар Эксплорер" выполняет какое-то целевое задание.

Своим докладом я сломал скепсис своего шефа. Забрав с собой группу "гениев-аналитиков", мы, как "цыга-нe шумною толпой", вторглись в кабинет командующего флотом. Вот, товарищ командующий, такой сюрпризик!

Комфлотом адмирал Н.И.Смирнов быстро вник в суть дела и пришел в возбужденное состояние:

— Немедленно готовьте корабль! Нет, два корабля! Посадить специалистов, начинить аппаратурой, какой надо, и в кратчайший срок направить в район! Выявить объект, вскрыть характер его деятельности и намерения!..

Если б мой дражайший шеф мог предвидеть, к каким последствиям приведет этот первый докладик!

Приказать легко. А как выполнит!"?

Можно подумать, что в нашем распоряжении было по меньшей мере полсотни стоящих под парами кораблей. Послать на внеплановую задачу, да еще два корабля, — это значит сломать весь годовой план использования кораблей. Ведь хитрый комфлотом дополнительно ни одного корабля не дал!..

По выходе из смирновского кабинета начальник смотрел на меня уже зверем: на кой мне черт твоя инициатива?! Лезет со своими идиотскими идеями…

Но… приказ есть приказ, даже если ты напросился на него сам. Через несколько дней в район точки "К" вышел наш самый быстроходный корабль с солидной дальностью плавания. Соблюдая полное радиомолчание, корабль прибыл в район через неделю.

Прибыл и обнаружил в районе судно совершенно непонятной конструкции. Даже не судно, а плавучую платформу размером чуть ли не с футбольное поле. Посредине — ажурные фермы, похожие на нефтяные вышки. Стеллажи труб. На палубе снуют гражданские лица. На появление нашего корабля американцы не реагируют. Якорных цепей и швартовых бочек не видно, тем не менее судно удерживается на месте. Погода свежая. Каких-либо работ "платформа" не производит.

Вот и вся информация.

Прошло трое суток. Судно "Гломар Эксплорер" покинуло район и легло курсом на Гавайские острова. Согласно приказанию наш корабль неотступно следовал за ним на дистанции визуальной видимости.

25 декабря 1974 года, а это было Рождество, судно "Гломар Эксплорер" приблизилось к острову Оаху и вошло в Гонолулу. Нам было ясно, что по установившейся традиции всю рождественскую неделю, с 26 декабря по 2 января, судно в море не выйдет, а экипаж будет просаживать доллары в кабаках.

Декабрь — период штормов. Учитывая, что запасы топлива на исходе в открытом океане дозаправлять корабль даже с наших проходящих судов — дело неимоверно трудное, приняли решение отозвать корабль во Владивосток. Отозвать — это в условиях Тихоокеанского театра означает трехнедельный переход в условиях непрерывных штормов.

Прошел январь. В последние его дни "Гломар Эксплорер" был снова запеленгован в исходном районе.

Мы — к командующему: нужен крупный боевой корабль для слежения и, если станет необходимым, для помеховых действий.

Командующий посмотрел на нас, как на несерьезных юнцов, и отрезал:

— Кораблей нет. И не будет. Решайте задачу собственными средствами.

Мы понимали: послать большой боевой корабль в центр океана в условиях непрерывных штормов, послать даже в сопровождении танкера, — флоту не по карману.

Начали выкручиваться собственными средствами. Точнее — "ловить" ситуацию.

Если мне не изменяет память, в начале марта 1975 года в южной части океана были развернуты корабли ТОГЭ-5 (Тихоокеанской гидрографической экспедиции) для обеспечения полета космонавтов.

Корабли КИК (корабельно-измерительные комплексы) — это не скорлупки, а махины по 8—12 тысяч тонн с соответствующей начинкой и мореходными качествами. Но главное — они могли использоваться только по плану космического центра в Москве. Следовательно, рассчитывать на их использование мы могли только "попутно", после выполнения поставленной центром задачи.

Один из таких кораблей КИК "Чажма" (командир — капитан 1 ранга Краснов) был "уловлен" нами при возвращении из района южнее Гавайев на Камчатку. Ему-то за подписью начальника штаба флота мы и подсунули задачу: довернуть в район с центром… обнаружить "Эксплорер", вести слежение, выявлять характер деятельности, обратив особое внимание на возможные признаки судоподъемных работ.

Я далек от мысли, что командир КИК "Чажма" пришел в восторг от такой задачи, да еще в конце изнурительного плавания. Но тем не менее распоряжение выполнил.

Прибыл в район. Обнаружил. Начал слежение. Совершенно непонятное, невиданное ранее плавучее сооружение. Похоже на морскую платформу, вроде тех, что на бакинских Нефтяных Камнях. Чем занимается, абсолютно непонятно. Какими-то устройствами, похожими на механические роботы, поднимает со стеллажей разноцветные трубы длиной примерно по 25 метров каждая, навинчивает и гонит вниз. В течение светлого времени суток прогнал вниз скрутку из 60 труб (то есть по полтора километра), потом начал их подъем и развинчивание. И так далее. Волнение океана 6–7 баллов.

Не удовлетворившись донесениями подобного характера, я по ночам, когда на КП флота наступало относительное затишье и связь была разгружена, приходил к связистам и вызывал на телетайп командира КИК, по крохам выуживал из него информацию.

— Командир, ты помнишь Кобзаря?

— Конечно, помню.

— Пожалуйста, ищи признаки, что они его или поднимают, или собираются поднимать.

— Убей меня Бог, не могу найти ничего подобного! Все признаки за то, что нефть ищут.

И так далее, в том же духе. Прошла неделя. Командир донес: запасы на пределе.

С зубовным скрежетом понес на подпись начальнику штаба флота распоряжение: "Командиру КИК "Чажма". Следовать в базу".

Прошло еще полмесяца. Удалось выбить у командования флотом океанский спасательный буксир МБ-136. Посадили "глазастых" парней. Но по сравнению с предыдущими кораблями это, конечно, "слезы". Бинокль, записная книжка. Талмуд, по которому закодировать простое сообщение капитану (гражданскому лицу) — семь потов пролить.

Пришел. Обнаружил. Начал наблюдение. Ничего нового. Через десять суток МБ-136 взмолился: запасов в обрез на переход до Петропавловска.

В апреле — мае мы наловчились посылать в район действия "Эксплорера" самолеты дальней разведавиации (по американской классификации — "медведей").

Господствующая облачность — 10 баллов. Прилетят "на укол", "мазнут" радаром по горизонту и… на аэродром.

"Обнаружена крупная засветка. Координаты совпадают. Возвращаемся на базу".

Большего от них не потребуешь. С трудом добились двух-трех парных вылетов.

В мае пошли на поклон к начальнику Дальневосточного пароходства товарищу Банкину:

"Товарищ начальник. Помогите. У вас на линии Лос-Анджелес — Йокогама контейнеровозы. Нельзя ли "довернуть"?"

Всякий начальник, тем более крупный начальник, любит почет и нижайшие просьбы. Тем более вроде бы ради государственных интересов. Идет радиограмма в океан: "Капитану. Пройти через точку Ш… Д… Обнаружение такого-то объекта донести. Начальник пароходства".

Контейнеровоз — штука валютная. Каждая миля маршрута — на хозрасчете, каждый лишний час перехода — в копеечку. Довернуть со скрежетом зубовным — еще куда ни шло. Все-таки приказывает начальник пароходства. А уж остановиться, вести слежение — извините.

Пройдет через район, даст донесение: "Прошел точку. Обнаружил крупную цель. Следую по маршруту".

И вся любовь.

В июле я, оставаясь за начальника (на военном языке это называется "врио"), не выдержал и попросил у командующего флотом время для специального доклада.

"Товарищ командующий. По всем накопленным признакам, судно "Гломар Эксплорер" завершает подготовительный цикл работ к подъему ПЛ-574. Как будут поднимать, мне неясно. Но будут. Характерный признак: изменился характер радиосвязи — ранее "Эксплорер" работал в радиосети фирмы, сейчас перешел на скрытые каналы. Дайте корабль".

— Лишних кораблей у меня нет, — отрезал командующий. — Вон в районе атолла Сквадисанами действует корабль… Вот и добивайтесь у Москвы переразвернуть его в район работ "Эксплорера".

Какими соображениями руководствовался комфлотом в этот период, мне неясно, возможно, учитывал скептическое отношение Главного штаба ВМФ ко "всей этой сказке", возможно, просто приберегал корабли, действуя по старому российскому принципу: пусть решают задачу "хозспособом".

В то же время (это стало известно позднее) в сейфе командующего лежала одна очень интересная бумажка.

Неделей ранее в Вашингтоне под дверь советского посольства некто подсунул записку: "Некоторые спецслужбы принимают меры к подъему советской подводной лодки, затонувшей в Тихом океане. Доброжелатель".

Содержание этой записки посол СССР Добрынин шифром передал в Москву в МИД, а оттуда копия попала на стол главкому ВМФ С.Г.Горшкову, а копия копии — в сейф командующего ТОФ.

Вот он, командующий, и наблюдал, как одно из управлений флота само нащупало проблему и пытается собственными зубами разгрызть орешек. А орешек не по зубам. Такое в его натуре было: заставить людей "гнуть хрип" до седьмого пота. И, поскольку Москва задач не ставит, иметь руки свободными.

Получив отказ командующего, я пораскинул умишком и решил идти ва-банк — дал донесение-запрос начальнику своей службы по специальности в ГШ ВМФ.

"Начальнику… Анализ деятельности специального судна США "Гломар Эксплорер" в районе точки Ш… Д… дает основание полагать, что ВМС США завершают подготовку и в ближайшие сроки могут предпринять подъем со дна Тихого океана подводной лодки, бортовой 574, затонувшей в 1968 году.

В северной части Тихого океана кораблей ТОФ нет, флот выделить силы для слежения не может.

В настоящее время в районе атолла С^вадисанами выполняет поставленные вышестоящим командованием задачи корабль…

Прошу разрешения в период с… по… переразвернуть корабль… в район действий "Гломар Эксплорер" с задачами…

Врио начальника Сунгариев".

Через два дня пришел ответ: "Врио начальника… Обращаю ваше внимание на более качественное выполнение плановых задач".

В переводе с бюрократического языка означало: "Не лезьте со своими глупостями. Лучше решайте повседневные задачи".

Предметный урок был усвоен.

А что, в самом деле, мне больше всех надо? Своих насущных проблем по горло…

Прошло еще полмесяца. И вдруг… сенсационный взрыв в зарубежной прессе: "ЦРУ США поднята со дна Тихого океана затонувшая советская подводная лодка".

По-видимому, на рубеже 60—70-х годов ЦРУ США задалось практическим решением проблемы: проникнуть в святая святых вооруженных сил, и в первую очередь ВМФ СССР, — в шифрованную радиосвязь. На нашем жаргоне — "расколоть" шифры радиообмена, в частности, в направлении "берег — подводные лодки".

Гибель советской подводной лодки соблазняла скорым решением этой весьма непростой задачи. Возникла теоретически реальная идея: поднять лодку со дна океана, достать шифры и "прочитать" весь накопленный радиоперехват того периода.

"Ну и что?" — возразят неспециалисты. — Подводная-то лодка затонула семь лет назад. Пусть пережевывают устаревший радиоперехват, не так уж страшно. Ведь документы скрытного управления войсками меняются чуть ли не каждый год".

Но американцы — народ практичный, из-за устаревшей переписки вряд ли пошли бы на сколь-нибудь значительные затраты.

Суть задачи состояла в том, чтобы, найдя ключевые основы разработки шифров конца 60-х годов и сопоставив их с данными радиоперехвата 70-х годов, с помощью логических ЭВМ "найти закон" или, если хотите, систему выработки новых шифров.

Немаловажно, конечно, было и прочитать радиоперехват "берег — подводная лодка" времен 60-х годов, но главное — найти ключ к декодированию текущего радиоперехвата, то есть середины 70-х годов.

Что достигается с решением этой задачи вероятным противником, понятно и ребенку. Ну и помимо всего прочего для спецслужб было небезынтересно поднять образцы нашего спецоружия, изучить его технологию и боевые характеристики.

Вот так в ЦРУ ли, в Пентагоне ли возникла идея скрытного подъема советской подводной лодки со дна океана. Умные головы разработали детальную операцию и назвали ее "Дженифер". Операция носила глубоко секретный характер. Во всяком случае, ознакомлены в полном объеме с замыслом и практической реализацией плана были лишь три высокопоставленных лица:

Ричард Никсон, тогдашний президент США;

Уильям Колби, директор ЦРУ;

Говард Хьюз, миллиардер, финансировавший операцию.

По-видимому, уже в конце 60-х годов район гибели подводной лодки ТОФ был обследован глубоководным батискафом "Триест-2". Океанавты обнаружили подводную лодку, уточнили ее координаты, положение на грунте и внешнее состояние. То, что это удалось сделать так быстро, косвенно подтверждает факт гибели подводной лодки от удара, а не от собственного провала за предельную глубину.

Если бы звук разлома корпуса подводной лодки и шум ворвавшейся воды был зафиксирован, классифицирован и пропеленгован только донными датчиками системы "Цезарь" (а ближайшие из них находились на удалении около 600 миль), то с учетом разрешающей способности базы пеленгования даже в один градус круг вероятного нахождения объекта имел бы диаметр не менее 30 миль. Здесь приняты за основу явно завышенные технические возможности донных БШПС, в действительности они хуже. По-видимому, задача визуального "прожекторного" обследования глубоководным батискафом столь обширного района (площадью свыше 300 квадратных миль) крайне затруднительна.

Факт же столкновения, пролома корпуса следящей подводной лодкой позволяет знать место гибели с точностью примерно до 1–3 миль.

Только при таких условиях экипаж батискафа "Триест-2" мог выполнить свою задачу — дать предельно точные координаты лежащей на грунте лодки, определить ее истинное положение, осмотреть корпус.

Цель нахождения в районе гибели подводной лодки первого судна "Гломар Челленджер" мне неясна. Видимо, оно обеспечивало маскировку будущей операции под программу фирмы "Гломар". По нашей терминологии — "игра втемную".

Чтобы поднять корпус подводной лодки с фантастической глубины, технические исполнители операции "Дженифер" сконструировали специальное судно "Гломар Эксплорер". *

Отдельные конструкции судна изготавливались разными судостроительными верфями и заводами в разных местах страны, как на Тихоокеанском, так и Атлантическом побережье. Примечателен факт, что даже при окончательной сборке инженеры-судостроители не смогли догадаться о назначении столь странного судна.

Судно "Гломар Эксплорер" представляло собой плавучую прямоугольную платформу водоизмещением свыше 36 000 тонн. Основными элементами судна были:

четыре подруливающих двигателя по углам платформы с автоматическим дистанционным управлением, которое осуществлялось с автокоординатора, использующего спутниковую систему точного определения места "Транзит-С". Это обеспечивало возможность беспоисковой установки судна над донным объектом и непрерывного удержания места судна над ним с точностью десяти сантиметров в условиях волнения до семи баллов;

"колодец" в средней части судна с ажурной конструкцией, а также набор навинчиваемых труб. Их соединение осуществлялось механическими роботами, через этот колодец и шло опускание труб до дна. При этом они несли различные индикаторы, а на заключительном этапе операции — и захватывающие корпус подводной лодки устройства — гигантские "клещи". Никаких мертвых якорей и другого рейдового оборудования для судоподъемных работ "Эксплореру" не требовалось;

набор индикаторов (магнитных, радиоактивных и телевизионных датчиков) для обследования корпуса затонувшей подводной лодки.

Итак, "Эксплорер" выполнил первый этап подготовительных мероприятий в период с октября 1974-го по март 1975 года. Возможно, работы затянулись из-за периодического нахождения в районе наших следящих судов.

Для выполнения основного этапа — судоподъема — было изготовлено второе судно — док-камера. Самоходный док-камера имел шлюзовые устройства для погружения, автоматические стопорные устройства для крепления при подвсплытии под днище "Эксплорера", собственное раздвигающееся днище. На ложе днища находились специальные гигантские "клещи", изготовленные по форме корпуса советской подводной лодки.

На завершающем этапе операции гидравлические "клещи", соединенные с навинчивающимся столбом труб, захватили корпус затонувшей лодки, сжали его и начали подъем к днищу док-камеры.

Все это было выполнено, наиболее вероятно, в июле 1975 года при отсутствии в районе точки "К" наших кораблей и судов.

Однако в ходе подъема подводной лодки случилось непредвиденное: корпус субмарины разломился по линии трещины в районе кормовой части центрального отсека. Носовая часть (первый, второй и часть третьего отсека) осталась в обжиме клещей, а кормовая — вновь опустилась на грунт.

Но, предполагая, что главная цель — захват второго, командирского отсека, в котором находятся радиорубка и шифрпост, — достигнута, "Эксплорер" вместе с док-камерой покинул район и направился в район Гонолулу. В последующем планировалось поднять и кормовую часть с четвертым, ракетным отсеком.

В районе Гонолулу, в закрытом для плавания судов полигоне с глубинами до 40 метров, док-камера была освобождена из-под днища "Эксплорера", легла на грунт, и за работу взялись обычные водолазы и боевые пловцы.

Из второго отсека они достали документы, боевые пакеты, инструкции по радиосвязи и тому подобное. Были также извлечены и тела погибших подводников. Численный подсчет показал, что в момент катастрофы в первом и втором отсеках находился почти весь свободный от вахты личный состав. То есть две боевые смены. А это могло быть только в двух случаях: менее вероятном — общекорабельном собрании, более вероятном — при демонстрации кинофильма. Следует учесть, что столкновение подводных лодок произошло вечером в пятницу. Подводной лодкой, следовавшей под РДП, управляла одна боевая смена (по готовности № 2 — подводная).

Среди извлеченных тел оказался один офицер. Скорее всего, он был командиром БЧ-3 (минно-торпедной боевой части). Он лежал на подвесной койке, прижав локтем эксплуатационный журнал торпед с ядерными зарядными отделениями.

Все погибшие оказались совершенно не тронутыми тленом. По выражению одного из участников работ, "все они выглядели только что уснувшими". Американцы смогли даже определить возраст, национальность, степень физического развития и другие индивидуальные черты подводников.

Поднятые члены экипажа ПЛ-574 были перезахоронены в море представителями ВМС США по ритуалу, принятому в Советском ВМФ, с исполнением гимна Советского Союза. Погребение заснято на цветную кинопленку, которая осела в анналах ЦРУ.

Завершив уникальную операцию, "Эксплорер" вместе с док-камерой ушел с Гавайских островов в район Сан-Франциско, где стал на отстой в строго охраняемой запретной зоне (бухта Редвуд-Сити). Здесь американские специалисты извлекли ядерные торпеды, внимательно изучили конструкционные узлы советского ракетоносца. Некоторые из них специалисты оценили как "весьма интересные".

Однако спецслужбы США не достигли основной цели: шифрдокументы в свои руки они так и не получили.

Причина оказалась неожиданной как для американцев, так впоследствии и для нас. Американцы взяли в толк и в расчет все, кроме курьеза советской действительности. На этом, кстати говоря, и немцы горели в прошлую войну, забывая, что последнее слово всегда остается за Его Величество Случаем. А уж в нашей-то жизни и подавно.

Все дело в том, что командир ПП-574 капитан 1 ранга В.Кобзарь был человеком высокого роста, а поскольку каюты на подводных лодках спланированы на людей роста среднего — метр пятьдесят с кепкой, то Кобзарю, как и многим другим его сотоварищам по прокрустову ложу, приходилось спать на своем диванчике скрючившись, поджав ноги. В конце концов он не выдержал и во время большого ремонта, когда лодка стояла в заводе, договорился с инженером-строителем, чтобы корпусники за "соответствующее вознаграждение" (валюта у подводника сами знаете какая — "шило"[12] да таранька) перенесли шифрпост в четвертый (ракетный) отсек и таким образом расширили командирскую каюту.

Я, конечно же, разыскал этого инженера-строителя. Им оказался один из наиболее уважаемых заводчан, который к 1975 году уже ушел на пенсию. Он подтвердил факт переноса шифрпоста.

Таким образом, спецслужбы США, решив задачу только частично, остановились перед самым главным этапом — необходимостью подъема и кормовой части ПЛ-574.

Однако выполнению и этого этапа помешал все тот же всемогущий случай. Далее события развивались в духе американского вестерна.

Одна из гангстерских банд Лос-Анджелеса получила наводку: в Лос-Анджелесе в офисе миллиардера Говарда Хьюза в его личном сейфе есть документы, овладение которыми сулит большие деньги.

По всем правилам бандитского искусства была разработана и в одну из темных ночей июля 1975 года начата операция по проникновению в офис и вскрытию интересующего банду сейфа. Это были мастера своего дела, оснащенные наисовременнейшей техникой, включая лазерную.

Но одновременно в офис проникла и соперничающая банда. У вскрытого сейфа началась яростная схватка конкурентов.

Первыми к месту события подоспела не полиция, не спецслужба, а… репортеры. Самым проворным при этом оказался француз — репортер парижской газеты "Матэн".

Уяснив суть дела, он помчался на пункт связи, но был перехвачен агентами ФБР: "за молчание — миллион". Но ловкий репортер выскользнул из объятий агентов и ухитрился связаться со своими боссами в Париже. Как быть? Молчать или "выбросить" сенсацию? Так сказать, пришел "звездный час" газеты.

Боссы прикинули: молчание — миллион, сенсация принесет как минимум шесть миллионов. Дана команда — в набор!

В дальнейшем сенсация была подхвачена всеми ведущими агентствами и газетами с немыслимой для нас оперативностью.

В офисе же Г. Хьюза волна репортеров смела все — и охрану, и документы. Тайное стало явным в самых сокровенных подробностях. В зарубежной прессе разразилась буря, наши же газеты хранили гробовое молчание. Ведущие телеграфные агентства — ЮПИ, Ассошиэйтед Пресс и другие — выбрасывали фонтаны сенсационнейшей информации и восторженных комментариев. "Эксплорер" называли "судном XXI века", опередившим эпоху по крайней мере на пятьдесят лет. И так далее…

На основе этих материалов наша группа "гениев поневоле" провела анализ и восстановила весь ход операции "Дженифер". Материалы были скомплектованы в так называемую "красную папку", содержание которой стало скандальной бомбой для высшего командования, сидящего в Москве.

В то достопамятное утро, когда телетайп захлебывался от потока сообщений иностранных агентств, мне пришлось по неотложным делам сунуться в кабинет командующего флотом. Схема такова: вошел и торчишь в дверях. "Ну, что тебе?" — "Разрешите на подпись…"

В этот момент новый командующий флотом (адмирал В.П.Маслов, ныне покойный) разговаривал по телефону с главнокомандующим ВМФ С.Г.Горшковым. Голос главкома в телефонную трубку и даже астматическое дыхание были слышны у двери.

Обычно весьма сдержанный, как все обладающие огромной властью люди, главнокомандующий был взбешен и не стеснялся в выражениях:

— Ну что, товарищ Маслов, прос… подводную лодку?!!

— Никак нет, товарищ главнокомандующий!

— Что значит "никак нет"?! Это я, по-вашему, прос… подводную лодку?..

— Товарищ главнокомандующий! Я только что принял флот…

Руководствуясь старым золотым правилом — "когда великаны дерутся, спрячься в любую щель", я понял, что тут не до подписи документов, какие бы срочные они ни были, и потихоньку выскользнул из кабинета. В лифте меня догнал адъютант: "Вернитесь, командующий флотом вызывает…"

Я возвратился и снова замаячил в дверях. Комфлот некоторое время рассматривал меня как некую диковину и наконец спросил, повторяя все интонации Главкома:

— Ну что… прос… подводную лодку?!!

— Никак нет.

— Что, "никак нет"?! Я, что ли, прос… подводную лодку?!

— Разрешите доложить! Мы принимали все меры, неоднократно и своевременно докладывали бывшему командующему. Но нам не помогли в том, что выше наших возможностей…

— А откуда это известно? Чем докажете?..

— Да у нас целая папка материалов…

— А ну, тащи все сюда!..

В порядке отступления. Прежний командующий флотом, а потом первый заместитель главкома ВМФ, Адмирал Флота Н.И.Смирнов терпеть не мог своего бывшего первого зама. Практически он не информировал его о своих командных решениях. Поэтому деятельность первого зама в основном ограничивалась спортивной базой флота, сбором металлолома и учебными отрядами. Даже текущая обстановка докладывалась ему от случая к случаю. Поэтому, как ни странно, к моменту приема командования он, по-видимому, не имел представлений о действиях сил США в районе погибшей подводной лодки и о наших усилиях помешать их действиям…

Я помчался наверх, в свое управление. А там — буря.

Мой шеф, милейший Виктор Александрович, видимо уже получив свою дозу от московских начальников, выставил стенкой моих "гениев-аналитиков" и окончательно вызверился, завидев меня:

— Ты! Вечно лезешь со своими идеями! Из-за тебя одни неприятности! На хрена мне такой заместитель?! Заварил кашу, теперь сам и расхлебывай!..

В ответ разъярился и я:

— Прошу не орать! Заварил, caм и расхлебаю!..

В такой ситуации, сами понимаете, не до субординации.

Пока шла эта перепалка, через надрывающиеся телефоны хлынул каскад руководящих указаний из Москвы: "Немедленно! Срочно! На доклад главкому! Представить письменно графический материал — что сделали американцы? Что предпринимал флот? Чтобы своевременно вскрыть и не допустить! Доложить, кто непосредственно виновен". И так далее.

Мой шеф, в сердцах выложив мне все, что он обо мне думает, схватил папку и помчался вниз, к командующему флотом.

Из Москвы же от руководства посыпался град уточняющих указаний: "Срок два часа! Представить графический материал на карте по фототелеграфу с приложением выписки из журнала событий — какие приказания давались, какими силами и как выполнялись, кто и что доносил… Отобразить район, маршруты и сроки переходов и действия сил сторон…"

Началось лихорадочное вычерчивание карты обстановки, которую облепили информаторы и чертежники. Район, маршруты, хронология событий…

И вот тут-то, донельзя рассвирепевший от настойчивых звонков "направленцев" из Москвы — "доложить, кто виноват", — я допустил стратегическую чиновную ошибку, непростительную для опытного штабиста.

Ко мне подошел начальник службы связи подполковник Н.Ф.Уклеин и дернул за рукав:

— Товарищ капитан 1 ранга! А помните свой последний запрос в адрес шефа? И его ответ?

Я ему:

— А ну, неси телеграммы сюда!

И эти две телеграммы, в своем красноречивом и доподлинном содержании, легли на карту, выписанную тушью. Да еще вошедшие в азарт ребятки обвели их в черную рамку.

Тушь не успела высохнуть, а из Москвы требуют: "Что вы там клопа жарите?! Немедленно материал на передачу! Главком не будет ждать!.."

Карта разрезана на полосы, офицеры помчались на фототелеграф. Ленты поползли в столицу.

А там, на том конце линии, в лихорадочной спешке, не читая, начали выхватывать из аппарата еще сырые полосы и помчались в кабинет к главкому. Сложили полосы на столе:

— Вот, товарищ главнокомандующий, что тихоокеанцы докладывают…

Мы-де в стороне, это они все… Главком, как стало потом известно, надел очки и…

И… на трое суток Москва замолчала. По всем каналам. Ни тебе запросов, ни тебе вопросов. Как в ядерной войне. Тишина.

Спустя трое суток прибыл я по каким-то служебным делам в кабинет начальника штаба флота.

В кабинете — группа начальников управлений, сам начальник штаба разговаривает по красному телефону. С Москвой.

Положив трубку, начальник штаба долго рассматривал меня, как редкостный экспонат, и наконец с известной долей иронии произнес:

— Ну что, герой, доказал свою правоту?

— Выходит, доказал.

— Ну вот, Москва тебе этого не простит. Понял?

— Я это уже усвоил, товарищ адмирал.

Этим история не закончена. Как стало известно, в достопамятный день главком ВМФ был вызван в ЦК КПСС и получил хорошую головомойку, чем и был приведен в ярость. А последняя всегда должна излиться на подчиненный аппарат. Нужны были "стрелочники".

В дело вступил высший эшелон. Советский МИД послал США ноту: "Ваши службы тайно, в нарушение международно-правовых норм, подняли наш корабль".

Госдепартамент США отпарировал: "А вы не объявляли о гибели своей подводкой лодки. Следовательно, по нормам международного морского права это бросовое, ничейное имущество…"

Тогда МИД СССР направил вторую ноту: "Вы-де нарушили покой погибших моряков, осквернили их братскую могилу…"

Госдепартамент США: "Ничего подобного. Погибшие моряки захоронены в море по всем правилам, принятым в Советском Военно-Морском Флоте. Вам направляется копия кинофильма…"

На этом наши правовики-международники и дипломаты замолчали. Ибо сказать было нечего. Как видно, спецслужбы США предвидели и такой вариант.

Прошла шквальная полоса негодований, докладов и объяснений, поиска виновных. Наступил период грозных указаний из Москвы: выделить боевые корабли, направить на постоянное барражирование в район точки "К" (так официально был назван район гибели подводной лодки, бортовой 574) не допустить продолжения американцами работ, вплоть до бомбежки района…

В течение примерно полугода корабли сменяли друг друга в районе точки "К". "Эксплорер" там не появлялся. Командование ВМС США, конечно, следило за действиями наших сил.

Спустя примерно месяц после бурной свары в штаб флота прибыл генерал-лейтенант из Генерального штаба, наверное очень умный: на груди, — два академических "поплавка". Но почему генерал-лейтенант, а не какой-нибудь моряк? Этого я так и не понял.

Вызвали меня, ибо мой шеф наотрез отказался принимать участие во всей этой истории.

Я по приказанию начальника штаба флота представил "красную папку" с подборкой всех накопленных материалов. Генштабист уединился в отдельном кабинете.

Часа через четыре меня вызвал начальник штаба. Генерал-лейтенант подвинул мне "красную папку" и произнес:

— Я внимательно изучил материалы. Я в это не верю.

— Но это факты! — возразил я.

— Все равно не верю. Ибо это технически невозможно.

— Но это факты! — повторил я.

Начальник штаба флота молчал. Я взял "красную папку" и вышел…

Остальное дорасскажу в следующий раз.

"Не тянет ни черта ваша машинка. Замените батарейку либо принесите адаптер. У меня тут розетка есть…"

Объехав с полдюжины московских радиомагазинов, я достал свежие батарейки. Но когда я протянул сверточек нашей "связной" медсестре, та лишь грустно покачала головой:

— Сунгариева у нас уже нет.

— А где он?

— Вчера увезли… В патанатомию… Вот ваш диктофон.

Я еще надеялся услышать его голос с той кассеты, что оставалась в аппарате. Но из динамиков шло ровное шипение — глас небытия.

Два последних фрагмента "истории", как называл Сунгариев хронику подъема ПЛ-574, записанных в блокноте и на пленку, я перепечатал на машинке. Оставалось довольствоваться тем, что есть. В конце концов главное сказано… Я вздрогнул, когда через месяц вытащил из почтового ящика письмо, надписанное знакомым почерком. На марке стоял кишиневский штемпель.

Или меня разыграла медсестра, или письмо пришло с того света.

Все оказалось проще и печальней. Конец "истории" Сунгариев дописал сам, как только убедился, что "машинка не тянет". Вложил в конверт с моим адресом, но передать сестре не успел. Вместе с его госпитальными пожитками и бумагами письмо отправилось в Кишинев, а уж там кто-то из родственников бросил конверт в почтовый ящик.

Вот эти последние строки:

"Выполнил ли "Эксплорер", выждав время, завершающую часть операции — подъем кормовой части затонувшей надводной лодки ПЛ-574, мне неизвестно. Отчасти потому, что в скором времени я ушел в другое управление.

Во всяком случае, их "желтая пресса" долго писала о "подходящем моменте", о том, что надо только выждать…

Но, по-видимому, кормовые отсеки "Эксплорер" так и не поднял.

Судя по высказываниям американских газет, операция "Дженифер" обошлась налогоплательщикам США в 350 миллионов долларов.

Миллиардер Г. Хьюз, финансировавший операцию, денежки на ветер бросать не любил. Расходы надо было компенсировать. С этой целью ЦРУ спланировало и скрытно выполнило еще одну акцию, поистине в духе "рыцарей плаща и кинжала".

В XVII веке в районе юго-западнее Калифорнии затонул испанский парусный корабль с грузом золотых слитков.

Право на поиски корабля и водолазные работы купила у властей штата, возможно и у правительства Мексики, некая американская фирма. Но пока эта фирма вела подготовку, в одну из темных ночей "Эксплорер" прибыл в район и своим гигантским ковшом-захватом зачерпнул и утащил испанский галеон со всем содержимым. Обиженная фирма направила иск в федеральный суд США. Но ЦРУ дало понять: если хотите существовать… заберите иск.

Вскоре после скандала с операцией "Дженифер" главные участники сошли со сцены: президент Р.Никсон потерпел фиаско в связи с уотергейтским делом, директор ЦРУ У.Колби был освобожден от должности по неустановленным причинам, а миллиардер Г.Хьюз, живший в стерильно чистых апартаментах, умер от того, чего боялся более всего на свете, — от элементарного гриппа.

Уход же со сцены основных заинтересованных лиц на "красной стороне" вы легко проследите сами…"

* * *

Наверное, всю эту печальную "историю" можно было бы давно списать в архив "холодной войны" и "эпохи застоя", если бы не письма, написанные вдовой погибшего механика под диктовку полуслепого сына:

"Год назад я отправил письмо в Министерство обороны с просьбой разрешить нам с мамой побывать на святом для нас берегу, откуда ушли подводники и не вернулись. Никакого ответа я не получил. Позже выяснилось, что письмо переслали в часть, где отец служил. Только благодаря офицерам этой части наша поездка состоялась. Нас с мамой моряки приняли сердечно. Они и сегодня помнят о своих товарищах, погибших в море.

Корреспондентам местных газет мы подробно рассказали о тех, кто был на борту лодки, — все, что знали. Я был рад, что люди хоть что-то узнают о них, что память о них сохранится хотя бы на газетной бумаге.

Спустя месяц после отъезда я получил газету. В статье речь шла только о судьбе мамы и два слова о том, что погиб мой отец, и ни намека на то, что вместе с ним погибли еще десятки человек.

В короткой записке корреспондент сообщал, что местная цензура материал о гибели 574-й не пропустила.

Мне непонятно одно: ведь подводники выполняли свой воинский долг, и пусть неясна причина гибели корабля, разве можно их всех вычеркивать из нашей общей памяти?! Но ведь есть же конкретный чиновник, который-то и вычеркивает! Кто он?

Я уже давно собираю материалы о погибших моряках, чтобы переслать в музей части, где пока ничего нет о них. Наверное, здесь не разрешает какой-нибудь цербер местного масштаба. Но я верю, что всем этим запретам недолго жить.

И еще живу надеждой пройти на корабле над могилой отца, бросить в море цветы над его кораблем…"

Там, в госпитале Бурденко, я рассказал Сунгариеву об Игоре Орехове. Анатолий Тимофеевич тяжело вздохнул:

— Я уже писал во Владивосток своим бывшим коллегам — пусть прозондируют этот вопрос… Есть такой круизный рейс: Владивосток — Курилы — Камчатка — Берингов пролив — Чукотское море и обратно. Кто путешествует по этому маршруту — не представляю. Интуристы? Номенклатурные алкаши, коим в удовольствие швырнуть пустой бутылкой в моржа? Влюбленные парочки? Не знаю. Но отвернуть экскурсионный теплоход до точки "К" стоит больших денег… Камчадалы могли бы сделать это благое дело — послать, к примеру, гидрограф или вспомогательное судно. Но они и ноздрей не чихнут без указания из Москвы.

Вот если обратиться к начальнику Политуправления ВМФ адмиралу Панину… Василий Иванович мужик совестливый, сам камчадал. Может, он поможет?

Москва — Владивосток — Ленинград

1990 г.

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Шон Бёрк

ПОБЕГ ДЖОРДЖА БЛЕЙКА

(c) Sean Bourke. 1970. Журнальный вариант.

Посвящается Ларисе

От автора

В мае 1961 года в суде Олд Бейли[13] слушалось дело о шпионаже в пользу Советского Союза сотрудника британского МИДа Джорджа Блейка, который в момент ареста служил в Бейруте. Он был признан виновным по пяти пунктам обвинения и приговорен к самому продолжительному сроку тюремного заключения в истории английского судопроизводства — 42 годам. Этот срок был на треть больше, чем приговор главарям банды, совершившей Ограбление века[14].

Когда все семейство состоятельного голландского еврея Альберта Бехара, отца Блейка, бежало в Англию во время немецкой оккупации, Блейк остался в Нидерландах и участвовал в движении Сопротивления. В конце концов ему тоже пришлось бежать в Англию, где он сменил фамилию Бехар на Блейк и поступил добровольцем на британский флот. После войны учился в Кембриджском университете, затем его направили в Сеул в качестве вице-консула.

Когда началась война в Корее, он был интернирован и подвергнут интенсивной идеологической обработке. Несмотря на это, после освобождения был принят на работу в "Интеллидженс сервис"[15] и направлен в Берлин.

Во время суда выяснилось, что в течение по крайней мере 9 лет он работал на русских и "завалил" целую сеть западных агентов, действовавшую на Европейском континенте и в других регионах. По его собственному признанию, он передавал своим русским хозяевам все важные документы, которые попадали в его руки.

22 октября 1966 года Блейк совершил побег из тюрьмы Уормвуд-Скрабе в Лондоне, что тотчас же стало международной сенсацией. За всеми портами, аэровокзалами и частными аэродромами страны велось постоянное наблюдение. В Лондоне неусыпно следили за восточноевропейскими посольствами и консульствами. Первоначально власти считали, что эту дерзкую операцию осуществили сотрудники спецподразделений КГБ. Пока скандал и шум вокруг него разгорались, Блейк спокойно жил в квартире на улице Хайлевер-роуд в пяти минутах ходьбы от тюрьмы.

Читателю предлагается повествование о том, как я спланировал и осуществил побег Блейка из тюрьмы, тайно вывез его из Англии и затем переправил в Москву. Это также рассказ о том, как несколько недель спустя я последовал за ним в Москву через Париж, и о тех необыкновенных двух годах, которые я провел в Москве до возвращения в Ирландию 22 октября 1968 года, как раз во вторую годовщину побега из тюрьмы.

Текст книги был написан мною от руки в Москве между мартом и октябрем 1968 года. В то время я не ожидал, что мне когда-либо разрешат вернуться на Запад, и, как читателю станет ясно в дальнейшем, я передал рукопись моему брату Кевину, с тем чтобы он тайно вывез ее из Москвы. Девять ученических тетрадей, которые составляли рукопись, были конфискованы в московском аэропорту и переданы в КГБ.

Вскоре после возвращения в Ирландию я написал письмо Станиславу, сотруднику КГБ в Москве, с просьбой вернуть мою рукопись. Ответа не последовало. Отправил еще три письма, но ответа не получил ни на одно. А весной 1969 года совершенно неожиданно в контору моего адвоката в Дублине был доставлен изрядно потрепанный пакет, в котором находился подлинник моей рукописи; правда, заключительная часть, где речь шла о пребывании в Москве, из нее была полностью изъята. Остальную часть текста основательно отредактировали или даже цензурировали почерком, который, я уверен, принадлежал самому Джорджу Блейку.

Шон Бёрк Дублин, январь 1970

"Ты поможешь мне бежать?"

Утро первого понедельника сентября 1965 года в тюрьме Ее Величества Уормвуд-Скрабс, Лондон, 12, как две капли воды походило на любое другое утро в первый день недели. Звук большого медного колокола заполнял собой все огромное здание блока "Г", звук резкий и требовательный. Триста заключенных зашевелились, потянулись и нехотя открыли глаза. Часы показывали 6.30 утра — начало еще одного дня за решеткой.

Еще несколько минут я продолжал лежать, разглядывая свежепобеленный потолок. Свет от лампы в 60 ватт, которую час назад включили ночные дежурные, больно резал глаза.

До конца моего срока оставалось 10 месяцев, и в это утро я мог позволить себе роскошь поразмышлять о своем прошлом и о том, что ожидало меня в будущем. В возрасте 32 лет я покидаю тюрьму, позади в общей сложности 9 лет лишения свободы.

Все началось в Лимерике (один из крупнейших городов Ирландской Республики, университетский центр), где я часто прогуливал уроки, за что нас, мальчишек, пороли; и чем больше нам доставалось от учителей, тем больше мы ненавидели школу. Вскоре к прогулам прибавились побеги из дома, ночевки в сараях и предназначенных на снос домах, воровство из вагонов, стоявших на путях недалеко от нашей улицы.

Тут — истоки моей криминальной биографии. Булка хлеба, лежащая без присмотра на заднем сиденье автомобиля, — не соблазнительно ли для голодного мальчишки? За первой — вторая, за ней третья, и вскоре я предстал перед окружным судом по делам несовершеннолетних и попал на три года в спецшколу строгого режима для малолетних правонарушителей в Дейнджине. За этим с небольшим перерывом последовал Бостл — подобное же учреждение, из которого я вышел в 21 год. Пришло время остепениться, осесть на месте, и я отправился в Кроули, где начал работать землекопом, а затем, получив соответствующую подготовку, устроился бухгалтером на местной фабрике. В течение следующих 6 лет я вел жизнь трудолюбивого, законопослушного гражданина, и никто не знал о моем прошлом. Затем местная полиция разведала, что я был в Бостле, это было началом конца: посыпались вопросы обо мне соседям, которые мне об этом докладывали.

По одному из таких случаев я подал жалобу, и дело слушалось в суде. Вскоре один из полицейских получил по почте пакет с самодельной бомбой. На меня сразу же пало подозрение, я был арестован и предстал перед судом. Виновным себя не признал, но присяжные решили иначе: приговор — 7 лет, и я попадаю в тюрьму Уормвуд-Скрабс.

Первые два года я работал там в портняжной мастерской, вырос до главного закройщика, а потом стал редактором тюремного журнала "Новый горизонт", сразу сделавшись весьма привилегированным заключенным с собственной конторкой в блоке "Г", где раз в месяц я выпускал 24-страничный журнал, который затем размножал на ротаторе в количестве 200 экземпляров. Работа отнимала практически все время: больших усилий стоило уговаривать других заключенных писать письма и статьи для журнала, а затем переписывать заново все, что от них поступало.

Должность редактора давала право на ношение "голубой повязки", позволявшей свободно передвигаться по всей территории тюрьмы без сопровождения, более того, обладатели таких повязок могли сопровождать других заключенных.

Итак, настроение в то утро у меня было отменное. Ровно через месяц, в случае согласия правления общежития тюрьмы, я имел шанс провести последние месяцы заключения в этом общежитии, выходя каждый день на работу в город, как все свободные люди. Я мог отсутствовать целый день при условии возвращения обратно к 10.45 вечера, а на уикэнды вообще оставаться в городе.

Когда раздавался звонок, я вставал, умывался и после переклички направлялся вместе со всеми в столовую блока "Г", которая помещалась в отдельном здании. Здание это представляло собой длинное одноэтажное строение, стоявшее под прямым углом к блоку "Г" и примыкавшее к прогулочному дворику. Здесь стояло 14 столов, посреди находилась плита для подогрева пищи. Я сидел за столом № 14, моими соседями были три насильника, мошенник, грабитель и четверо убийц.

Тюрьма Уормвуд-Скрабс состояла из четырех прямоугольных блоков, где размещались камеры. Между ними находились мастерские, прогулочные дворики; весь этот комплекс окружала шестиметровая стена.

Пройдя в свою конторку, расположенную в угловой башне блока "Г", я усаживался за стол и варил себе кофе. Благодаря собственным стараниям мне удалось благоустроить это помещение, обставить его хорошей мебелью, повесить занавески, постелить ковер, установить газовую плитку, на которой можно было приготовить что-нибудь в дополнение к скудному тюремному рациону.

Я не курил и мог полностью тратить всю свою зарплату в 8 шиллингов на питание.

По звонку, повинуясь зычному "На выход!" надзирателя, заключенные тянулись на работу. В один из таких дней, собрав журналы, я вышел из блока "Г". Вернулся полтора часа спустя — измотанный, но удовлетворенный. В оставшееся до ленча время решил немного прогуляться.

Последние несколько месяцев во время таких ежедневных прогулок я больше всего общался с человеком, к которому испытывал большую симпатию. В мае 1961 года он был осужден за шпионаж в пользу русских и приговорен к 42 годам тюремного заключения. Он служил в британском МИДе и совершал свои противоправные деяния, будучи агентом Секретной службы Великобритании в Берлине. Звали его Джордж Блейк.

Мы сблизились четыре года назад, встретившись на вечерних курсах по английской литературе, организованных в тюрьме Лондонским университетом. Несмотря на самый длительный срок, к которому когда-либо приговаривал английский суд, Блейк "тянул лямку" достойнее других моих знакомых здесь. В тюрьме была масса людей, приговоренных к каким-то пустячным шести месяцам, которые хотели, чтобы весь мир сочувствовал их страданиям. Не таков был Блейк. Я вообще заметил, что это отличало поведение тех, кто был образован и хорошо воспитан, в то время как большинство других скулили и жаловались.

Даже принимая во внимание зачеты и возможное сокращение срока за хорошее поведение, в самом лучшем случае Блейку пришлось бы отсидеть 28 лет. В момент вынесения приговора ему было 38 лет, это означало, что он мог выйти на свободу не раньше чем в 66 лет.

Как бы ни были тяжки его переживания в ночной тиши одиночной камеры, каким бы безысходным ни представлялось ему будущее, ничего нельзя было прочитать на его лице. Он ни у кого не просил помощи, а даже наоборот, другие узники искали у него утешения и часто плакались ему в жилетку. Я всегда с удивлением и восхищением глядел на этого человека, не имевшего проблеска надежды, который помогал советом и утешал двадцатилетних парней.

Блейк изучал арабскую литературу, и пару месяцев тому назад ему разрешили два раза в неделю заниматься в своей камере вместо работы в мастерской по изготовлению почтовых сумок.

Я запер конторку, спустился на первый этаж и стал прохаживаться взад-вперед по залу. В столовую потянулись заключенные, в основном "красные повязки", за которыми во время работы не присматривал надзиратель. Камера Блейка под номером 8 располагалась на первом этаже, где было удобнее постоянно вести за ним наблюдение. Он представлял собой уникальное явление, будучи единственным заключенным в блоке "Г", которого не разрешалось сопровождать "голубым повязкам": куда бы он ни выходил за пределы блока, его обязательно сопровождал надзиратель.

Пройдя по всему залу, я повернул назад и увидел Блейка, выходящего из своей камеры. Его руки были сжаты за спиной, голова опущена, на лице — выражение глубокой сосредоточенности. Никогда раньше я не видел его таким. Обыкновенно он проходил по залу с высоко поднятой головой, широко улыбаясь.

Подойдя ко мне, он внезапно вскинул голову, посмотрел мне прямо в лицо, нахмурился и без всяких предисловий произнес:

— Мистер Бёрк, я хотел бы обсудить с вами очень важный вопрос.

Он не называл меня "мистером Бёрком" уже несколько лет, с тех пор как мы стали друзьями.

— Какой именно? — спросил я.

— Хочу сделать тебе предложение, — сказал он, по-прежнему держа руки за спиной и уставясь в пол. — Но сначала — два предварительных замечания. Прежде всего у меня нет капиталов, хотя сама моя персона имеет весьма внушительную денежную стоимость. Можно, например, написать о моем деле. Такая книга будет наверняка пользоваться большим спросом. Разумеешь?

— Да.

— И вот еще что: если ты откажешься принять мое предложение, я все пойму правильно, не буду думать о тебе хуже. Не принимай решения сразу, а подумай пару дней. Надеюсь, я выразил свою мысль достаточно ясно?

— Да, — отвечаю, — я все понял.

Мы молча прошли еще немного.

— Видишь ли, я уже отсидел в тюрьме больше четырех лет. Сначала срок казался мне не вполне реальным, я надеялся на какой-то выход, например на обмен с русскими или что-то в этом роде. Но сейчас все больше сознаю, что надеяться не на что. Поэтому пришел к выводу, что выбираться отсюда надо своими средствами, чего бы это ни стоило. Я прошу тебя, Шон, помочь мне бежать.

Я ничего не ответил — слишком удивило и озадачило меня услышанное. До этого ничего не предвещало такого оборота дела, в течение долгих лет на его улыбающемся лице не мелькало ни малейшего намека на такие мысли.

Я резко остановился и повернулся к нему.

— Джордж, — сказал я, — мне не требуется время на раздумья.

— Да? — В его лице появилась настороженность. — Что же ты решил?

— Я согласен.

Он просветлел.

— Правда, у меня есть одно условие, — сказал я.

— Какое?

— Никогда больше не говори о деньгах!

Всю вторую половину дня я снова и снова прокручивал слова Блейка в своей памяти, понимая, что отныне не смогу думать ни о чем другом. Почему я сразу согласился пойти на этот опасный шаг? И с такой готовностью! Конечно, мне нравился Блейк. Ему симпатизировали очень многие. Но было ли дело только в этом? В блоке "Г" много хороших парней, но я не уверен, что так же охотно решился бы помочь им. Здесь наверняка сыграла свою роль особая длительность его срока. К тому же он был не простым заключенным, а узником совести.

И все же, чтобы быть до конца честным: я принял предложение Блейка отчасти потому, что видел в предстоящем предприятии возможность насолить властям.

В последующие месяцы мы с Блейком провели много часов, обсуждая наши планы. Их было три: № 1 — побег во время демонстрации фильма в комнате отдыха блока "Г" в 6 часов вечера в субботу; № 2 — резкий бросок к стене, огораживающей тюрьму, на пути в библиотеку в 2 часа дня в субботу; № 3 — то же самое, но во время прогулки вместе с другими заключенными на поросшей травой площадке недалеко от тюремной стены в воскресенье вечером. Все три плана предусматривали использование веревочной лестницы, переброшенной с внешней стороны стены.

Мы подсчитали, что для осуществления плана нам понадобится приблизительно 700 фунтов стерлингов, и Блейк решил, что я должен попросить эти деньги у его матери, когда выйду из тюрьмы.

Последние дни в блоке "Г"

Блейк очень обрадовался, когда я получил разрешение на перевод в общежитие.

— Сколько же пройдет времени до твоего новоселья? — спросил он.

— По крайней мере месяц. Возможно, и больше. Меня должен принять сначала представитель министерства труда, а затем со мной побеседует мой будущий работодатель.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, у нас достаточно времени для окончательных приготовлений. Мы должны тщательно обсудить даже самые мелкие детали плана. Когда ты переселишься из блока "Г", мы больше не будем иметь права на ошибку, а наша система связи должна быть ясной и эффективной. После твоего перехода в общежитие мы увидимся только после операции, если, конечно, она пройдет успешно.

— Правильно! — согласился я. — В течение следующего месяца мы должны тщательно наблюдать за распорядком дня и замечать все изменения или даже слухи о возможности перемен. Ты должен почаще ходить в кино, чтобы все привыкли видеть тебя там, а я займусь изучением обстановки в тюрьме в 6 часов вечера по субботам. Я смогу делать это, вызвавшись помогать носить из столовой в кухню подносы и ведра из-под чая.

— Хорошая идея, — одобрил Блейк.

В начале ноября я встретился с представителем местного отделения министерства труда. Он записал все мои данные и сказал, что постарается устроить меня на работу как можно быстрее. События надвигались.

На следующий день мы с Блейком вновь прошлись по всему плану.

— Самое важное — связь, — сказал Блейк. — Каждый из нас должен точно знать, что имеет в виду другой. Давай еще раз проверим код.

— Сначала ты пошлешь мне такую записку: "Ты еще не достал книгу "Тысяча и одна ночь"? Это будет означать, что ты готов к действиям. Когда у меня будет все готово для нашей операции, я пошлю тебе такое сообщение: "Тысячу и одну ночь" достал. Передам тебе в субботу". В заключение ты подтвердишь получение моего сигнала запиской: "Спасибо за хлопоты с книгой. Мне не терпится получить ее в субботу". Вот так!

— Очень хорошо, — улыбнулся Блейк.

— Все сообщения будут передаваться через Питера Мартина. (Питер Мартин был 26-летним лондонцем, профессиональным грабителем, отбывавшим в это время 6-летний срок за налет на почтовое отделение. Мы оба были с ним в хороших отношениях.)

— Все правильно. — Блейк сделал паузу. — А теперь послушай, как я собираюсь сообщить матери о том, что именно тебя посылаю к ней. У меня есть несколько семейных фотографий. Я разрежу одну из них пополам и во время свидания передам одну часть ей, а вторую отдам тебе. Когда вы встретитесь и соедините половинки, это убедит ее и рассеет сомнения.

— Но ведь твои свидания обставляются с особой строгостью. Ты встречаешься с матерью в специальном помещении, отдельно от других заключенных, и надзиратель все время наблюдает за вами.

— Это так, — сказал он. — Но, как правило, тюремщик ведет себя дружелюбно. Он садится как можно дальше от нас и не старается следить за любым нашим движением и прислушиваться к каждому слову. Мне не составит труда вложить фото ей в руку, когда мы будем сидеть за столом, беседовать, лакомиться шоколадом. Атмосфера действительно бывает очень свободной и неофициальной. Время от времени мы перебрасываемся парой слов по-голландски. Я могу намекнуть, чего ей следует ожидать, скажу ей: "Тебя посетит один человек, которому ты должна доверять. Он действует от моего имени". Очевидно, она сразу же догадается, что я собираюсь бежать. Позже ты, естественно, сообщишь ей все детали, которые ей следует знать.

В последнюю неделю ноября служащий тюрьмы, ведавший общежитием и подчинявшийся заместителю директора, сообщил, что для меня подыскали работу на фабрике в Эктоне — примерно в миле от тюрьмы.

Тот же офицер встретил меня следующим утром в приемном отделении и проводил к главным воротам. В его руке был какой-то официальный документ. "Это, — объяснил он, — твое увольнительное удостоверение. Тебя отпускают до часу дня. А это рекомендательное письмо и 5 шиллингов на расходы".

Я прошел через дверь и впервые за 4 года оказался на свободе. После однообразной тюремной серости мир за воротами полыхнул мне в глаза яркостью красок. Я увидел несколько новых марок автомобилей. Юбки у девушек были короче, чем когда-либо раньше. Мне казалось, что все так и разглядывают меня, но на меня не обращали внимания. Автобус № 7 довез меня до ворот фабрики. Мой будущий начальник, старший мастер, заведовавший всеми складами, под началом которого работало несколько сотен рабочих, крепко пожал мне руку.

— Прошу садиться! — сказал он с улыбкой. — Итак, мистер Бёрк, у нас пятидневная рабочая неделя с понедельника до пятницы, рабочее время — с 7.30 до 16.30. Будете зарабатывать около 16 фунтов в неделю. Если пожелаете, можете работать сверхурочно. Будете трудиться на складе № 224, с которого на конвейер поставляют электрические переключатели для военных машин: танков, бронетранспортеров и прочей техники.

Когда я вернулся в тюрьму, начальник общежития поинтересовался, когда я приступаю к работе. "В понедельник", — ответил я. "Отлично! Можешь перебираться в общежитие в пятницу".

Я встретился с Блейком в зале и сообщил ему новости.

В пятницу после ленча я болтался около южного угла блока "Г", недалеко от входа в приемное отделение, которым Блейк должен был бы воспользоваться на пути в библиотеку в случае осуществления второго варианта плана. Надзиратель заорал: "На прогулку! Всем во двор!" Заключенные густой толпой стали медленно двигаться к боковому выходу, ведущему в прогулочный дворик. Блейк показался из своей камеры и подошел ко мне.

— Счастливого пути, Шон. Я хочу подарить тебе этот сувенир, — он протянул мне открытку. — Правда, сюжет уже больше не соответствует обстоятельствам.

Он повернулся и зашагал на прогулку.

— До встречи! — крикнул я ему вслед, но он не ответил. Я взглянул на открытку. Среди цветов там сидела обезьянка в ошейнике, прикрепленном толстой цепью к тяжелому садовому катку. Мордашка обезьянки кривилась в жалобной гримасе.

Наконец после соблюдения всех формальностей, надсмотрщик отпер дверь, и я вышел из блока "Г" в последний раз. Вышел и не оглянулся.

Вновь на свободе

Я переоделся в цивильное платье, и вскоре за мной пришел начальник общежития. Оно находилось рядом с приемным отделением, а вход в него — в двух шагах от окружавшей тюрьму стены.

Большую часть первого после освобождения воскресенья я занимался изучением примыкавшей к тюрьме местности. Я обошел каждую улицу, отметив для себя школу, магазин, автостоянку, пешеходный переход и светофор, то есть все, что, по моему мнению, могло иметь хоть малейшее отношение к обстановке на маршруте побега. Я купил карты-схемы района Хаммерсмит и всего Лондона. Весь вечер я провел в своей комнате в общежитии, изучая эти карты и делая пометки.

Неделю спустя от Блейка поступил условный сигнал. Один из помощников "голубой повязки", проходя рядом со мной, сказал мимоходом, что Питер Мартин интересовался, не достал ли я ему сказки "Тысяча и одна ночь". Я немедленно написал письмо матери Блейка.

"Дорогая миссис Блейк!

Вас должны были предупредить обо мне. Я пишу по поручению Вашего сына. Не могли бы Вы встретиться со мной около станции метро "Голдерс-Грин" в пятницу, в 8 часов вечера? Прошу Вас принести Вашу половину фотографии.

Шон Бёрк".

В пятницу я доехал подземкой до "Голдерс-Грин" и был на месте без четверти восемь. Без пяти восемь миссис Блейк вышла из автобуса и остановилась около входа в метро. Мне не трудно было узнать ее по фото, которое Блейк показывал в камере. Я внимательно рассмотрел всех, кто сошел с автобуса вместе с ней, и наблюдал со стороны еще 10 минут, тщательно изучая прохожих. Потом пересек улицу, подошел к ней и приподнял шляпу.

— Добрый вечер! Миссис Блейк?

— Да, — ответила она, бросив на меня пристальный взгляд. Она явно нервничала.

— Я — Шон Бёрк, мадам. Пройдемся немножко?

— Почему бы и нет?

Мы направились вдоль тихой и слабо освещенной улицы.

— Вы принесли свою половину фотографии?

Она открыла сумочку и вынула ее. Я извлек свою из бумажника и сложил две половинки вместе — со снимка смотрел улыбающийся мальчик.

— Вы удовлетворены, мадам?

— О да, — сказала она, даже не взглянув на фотографию. — Я знаю, что вас прислал Джордж.

Она говорила с едва заметным иностранным акцентом, но в остальном ее английский был в порядке.

— Что ж, миссис Блейк, перейдем сразу к делу. Джордж попросил меня помочь ему совершить побег.

Она не удивилась.

— Да. Мне и показалось, что он намекал на это во время свидания, — сказала она тихо. — Чем я могу помочь?

— Джордж просит вас одолжить ему денег. Нам понадобится 700 фунтов.

Миссис Блейк повернулась ко мне.

— Но как я могу дать вам эти деньги? — голос ее выдавал сильное волнение. — Видите ли, моя жизнь в Рэдлете проходит очень тихо и спокойно. Это местечко похоже на маленькую деревню. Там все про всех знают. Я никогда не беру со счета в банке больше нескольких фунтов на текущие расходы.

В самой мягкой форме я объяснил ей, что речь идет о судьбе ее сына и она могла бы пойти ради него на некоторый риск.

— В конце концов, мадам, — настаивал я, — мы живем в свободной стране и вы не обязаны давать объяснения, почему вы сняли деньги с банковского счета. Вы скажете полицейским, чтобы они не совали нос в чужие дела.

Миссис Блейк потупила глаза и тихо покачала головой:

— Мне пришлось пережить так много, когда Джорджа арестовали. Все эти репортеры…

Мы дошли до ипподрома и остановились на углу. Я повернулся к ней.

— Для него это вопрос жизни и смерти.

— Я должна подумать, — сказала она наконец. — Могли бы мы увидеться в пятницу?

В следующую пятницу я снова встретился с миссис Блейк.

— Давайте сегодня не будем ходить пешком, Шон, — сказала она устало. — Я бы предпочла где-нибудь посидеть и выпить чашечку кофе.

Мы зашли в кафе на Финчли-роуд.

— Ну и как, миссис Блейк? — спросил я, отхлебывая кофе. — Вы что-нибудь решили?

— Я ломала над этим голову всю неделю и пришла к выводу, что этот вопрос я не могу решить в одиночку. Мне придется посоветоваться с Дочерью.

Я резко повернулся к ней:

— Миссис Блейк, Джордж не уполномочил меня обсуждать этот вопрос с кем-либо еще. Я должен сначала связаться с ним. Это может быть опасно.

— Не думаю. Мы с ней переписываемся постоянно, едва ли кому-то придет в голову, что это необычное письмо. Кроме того, мы ведем переписку на голландском.

— Как я узнаю, что вы получили от нее ответ?

— Вам можно позвонить?

— Боюсь, что нет. Но вы можете написать мне на общежитие. Мои письма не вскрывают.

Она опять занервничала.

— Мне страшно, Шон. Если все сорвется, бедного Джорджа наверняка отправят в эту ужасную тюрьму в Дарэме, где он будет сидеть вместе с отпетыми уголовниками. Страшно даже подумать об этом.

— Но, миссис Блейк, его все равно рано или поздно переведут в тюрьму для особо опасных преступников. Можно только удивляться, почему этого не случилось до сих пор. В конце концов, его срок на 12 лет больше, чем у любого бандита. По существу, наша операция — это бег наперегонки со временем. Дорог каждый день!

— Жду вашего письма, — сказал я, когда мы прощались. Было видно, что мои последние слова расстроили ее еще больше. Миссис Блейк медленно пошла к остановке автобуса.

Таким образом, возникло осложнение, которого ни я, ни Блейк не ожидали. Как примитивны были наши средства связи, сколь бесполезны условные сигналы, о которых мы договорились! В общежитии я сразу уединился в своей комнате и написал:

"Как тебе известно, я горю желанием приобрести этот дом как можно быстрее, не позже чем через два месяца. К сожалению, дама, у которой я надеялся взять денег взаймы для уплаты первого взноса, не очень желает расставаться со своими средствами. Она говорит, что ее возраст не позволяет ей принять столь важные решения самостоятельно, и настаивает на том, чтобы посоветоваться с дочерью, живущей сейчас за границей. Так как ты знаком с этой престарелой дамой, замолви за меня словечко во время вашей следующей встречи. Буду тебе чрезвычайно признателен".

Ясно, что на этом письме не было ни адреса, ни подписи. Я вложил его в конверт и заклеил. На другом клочке бумаги я написал короткую записку: "Пожалуйста, передай это нашему общему другу", вложил конверт с письмом и записку в другой конверт и в свою очередь также запечатал его. На другой день я незаметно передал конверт помощнику "голубой повязки" и попросил вручить его Питеру Мартину. Такая почтовая связь между общежитием и тюремными блоками была вполне заурядным делом. Если бы письмо попало в руки надзирателя, он бы подумал, что это обычная, ничего не значащая переписка между заключенным и его приятелем на воле.

Ответ от Блейка пришел через пару дней. Он понимал чувства "старой дамы" и даже симпатизировал ей, а также вполне мог объяснить ее нервозность. "У меня нет никаких сомнений, — писал он, — что молодая леди согласится с необходимостью предоставить вам заем".

За несколько дней до Рождества пришло письмо от миссис Блейк, в котором говорилось, что ее дочь Адель будет в Лондоне в феврале и мне придется подождать ее приезда. Решение о займе примет дочь.

В январе каждый субботний вечер посвящался изучению системы транспорта и передвижения людей в окрестностях тюрьмы Уормвуд-Скрабс. К 16.30 улица Артиллери-роуд погружалась в темноту, и человека, который шел по ней, не было видно уже в нескольких метрах. Посетители Хаммерсмитской больницы начинали появляться не раньше 18.45. Если бы мы начали операцию в 6 часов вечера, то имели бы по крайней мере полчаса, чтобы Блейк мог незамеченным перелезть через стену.

В середине февраля я написал еще одно письмо миссис Блейк, вложив в него конверт с адресом и маркой. Неделю спустя пришел ответ. Миссис Блейк приглашала меня в отель "Камберлэнд" на обед, где собиралась быть и ее дочь.

В пятницу я сдал недельную зарплату начальнику общежития, получил назад свои три фунта и поехал подземкой на встречу.

Миссис Блейк и ее дочь ожидали меня в вестибюле гостиницы. Адель была очень похожа на брата. Как и всех Блейков, ее отличала неожиданно появляющаяся ослепительная улыбка. Нас представили друг другу. На вид она была лет на 5 моложе Джорджа. Пока мы пили аперитив и болтали о пустяках, я понял, что она женщина очень активная, деловая и беседу вести будет сама.

— Следует ли мне начать рассказ с самого начала или миссис Блейк уже ввела вас в курс дела? — спросил я.

— О да, она рассказала мне. Но, конечно, есть ряд деталей, которые я хотела бы обсудить с вами.

— Может быть, хотите проверить мои полномочия?

— В этом нет нужды. Я убеждена, что вы действительно от Джорджа. Мы были у него на свидании во вторник. Он недвусмысленно дал нам понять, что вам следует доверять.

— Позвольте полюбопытствовать, как вам это удалось в присутствии надзирателя? '

— Очень легко, — улыбнулась Адель. — Мы просто говорили о нашем дяде, живущем в Нидерландах, обсуждали его намерение купить дом и все связанные с этим хлопоты. Под таким предлогом мы можем говорить о самых рискованных деталях вашего плана.

Адель заказала бифштексы и вино, а затем повернулась ко мне, улыбнулась и приготовилась слушать.

Я объяснил, как мы познакомились с ее братом, рассказал, при каких обстоятельствах он попросил меня помочь.

— Нужно только достать 700 фунтов для финансирования операции. Остальное я сделаю сам, — сказал я под конец.

Улыбка Адель как-то потускнела.

— Прежде чем я смогу принять решение по этому делу, я должна знать все детали вашего плана.

Я с удивлением поглядел на нее.

— Джордж не говорил, что детали плана я должен обсуждать с вами. Наоборот, он считает — и я согласен с ним, — что не в ваших интересах знать эти детали. Чем меньше людей в курсе, тем лучше. Я уверен, что вы согласитесь с этим.

Она пристально смотрела на меня, и теперь на ее лице не было улыбки.

— Сожалею, но я вынуждена настаивать на том, чтобы знать все детали.

— Послушайте, вы доверяете мне или нет? — пока я говорил спокойно. — Ведь это ваш брат попросил меня помочь ему бежать из тюрьмы, а не наоборот. Если бы он считал, что я не в состоянии справиться с этой задачей, он бы не обратился ко мне. И еще запомните: денег просит ваш брат, а не я.

— Это я понимаю, — сказала она, потягивая вино, — но я все-таки должна знать все. Видите ли, я чувствую на себе ответственность и не хочу, чтобы Джордж попал из огня да в полымя. Надеюсь, вы понимаете мою точку зрения?

Я бросил взгляд на миссис Блейк, но она, видимо, решила полностью отстраниться от участия в разговоре. Все это меня унижало: из меня делали попрошайку, а я ведь просил не для себя.

— Хорошо, — сказал я внешне спокойно, — если вы настаиваете на деталях, вы их получите.

И мне пришлось объяснять, как Блейк предложил осуществить побег из кинозала, что я буду ждать его с веревочной лестницей по другую сторону стены, огораживающей тюрьму. Она слушала, не перебивая и тщательно взвешивая каждое мое слово.

— Естественно, — сказал я в заключение, — мы с Джорджем знаем тюрьму Уормвуд-Скрабс как свои пять пальцев и оба считаем, что у нас очень хорошие шансы на успех.

— А что будет после побега, если он удастся?

Я терпеливо объяснил, что в течение некоторого времени Джордж будет скрываться, а затем выедет из Англии по фальшивому паспорту.

— А где вы возьмете паспорт?

Я взглянул на нее и умышленно сделал небольшую паузу перед тем, как заговорить.

— Я не зря провел пять лет в тюрьме. Я отлично знаю, где взять паспорт. Это простая формальность.

Она вновь стала потягивать вино.

— Хорошо, я буду с вами откровенной. Я не особенно верю в ваш план. Мне он кажется слишком легким, чтобы его можно было провернуть с успехом. Просто перекинуть веревочную лестницу через тюремную стену и — фьють!

Она недоуменно дернула плечами.

— Миссис Босуинкл, — холодно заметил я, — я несу ответственность за организацию побега, я, и никто другой, и мне лучше знать достоинства и недостатки нашего плана. К тому же его помогал разрабатывать ваш брат!

— Возможно, это так, но деньги ссужаем мы с матерью, и мы должны быть уверены, что даем их не зря.

Я почувствовал, что гнев опять вскипает во мне, но сдержался.

— Миссис Босуинкл, — сказал я, — мы говорим о побеге из тюрьмы самого важного узника в Великобритании. Директор тюрьмы не распахнет ее двери и не даст нам свободу действий. Побег потребует немалых усилий и будет сопряжен с риском. Ничто не дается даром в этом мире. Я не могу дать вам стопроцентной гарантии, что дело выгорит. Такое возможно только в приключенческих романах, а это реальная жизнь.

— Тем не менее… — начала она.

Я повернул свой стул и посмотрел ей в глаза.

— Что конкретно вы хотите узнать? — прямо спросил я.

— Я хотела бы осмотреть помещение, где Джордж будет скрываться после побега, взглянуть на паспорт, выяснить, как вы собираетесь вывезти Джорджа из страны, и быть уверенной, что в плане нет изъянов. Я также хотела бы иметь подробный перечень всех расходов. Мне непонятно, зачем нужно так много денег.

Я вновь почувствовал, что начинаю заводиться, и мне понадобилось значительное усилие, чтобы взять себя в руки. Получалось так, что она забирала бразды правления, а меня делала простым подмастерьем. Я бы вряд ли стерпел такое от мужчины, а от женщины — тем более. Я уставился в свой бокал, подождал немного и обратился к ней снова.

— Вы не можете осмотреть помещение и подержать в руках паспорт, пока их у нас нет. Для этого-то и нужны деньги. Могу заверить вас, что сумма в 700 фунтов — это необходимый минимум. Кстати, размер суммы был предложен вашим братом.

— Все же я не удовлетворена, — сказала она после небольшой паузы. — Мне придется все это обсудить с Джорджем еще раз. Мы собираемся на свидание с ним в следующий четверг.

На следующий день я переправил Блейку записку, где сообщал о явном нежелании его сестры дать денег.

"Дочери, по всей видимости, не по душе мои планы покупки дома. Она заявляет, что не окажет мне материальную поддержку, пока не получит гарантий, что это вложение капитала принесет успех. На деле же она пытается взять на себя руководство этим предприятием. Надеюсь, тебе удастся ее образумить. Единственное, что меня удерживает сейчас, так это деньги. Дайте мне их, и я устрою все остальное".

Во вторник я получил ответ, в котором говорилось, что "он поговорит с молодой леди" и попытается ее переубедить.

В пятницу пришло еще одно письмо.

"…Вчера я встретился с двумя дамами и был очень обеспокоен их нервозностью. Нет сомнений, что они чрезвычайно взволнованы, и я, правда неохотно, пришел к выводу, что к ним не следует больше обращаться. Так будет лучше и для них, и для нас. Я сообщил им, что их больше беспокоить не будут. Сознаю, что для тебя это станет большим разочарованием, учитывая, сколько ты уже приложил усилий. И все же, не мог бы ты подыскать какой-то другой способ занять денег?"

Во мне это вызвало злость и отчаяние. Но вместе с тем я решил, что не позволю родственникам так легко уйти от ответственности. Я позвонил Адель, и у нас произошел такой разговор:

— Я получил письмо от Джорджа. Он проявляет невиданное понимание и великодушие, но, может быть, вы все-таки попробуете помочь ему?

— А что, — ответила она вопросом на вопрос, — ваши планы изменились настолько, что теперь заслуживают рассмотрения?

— Нет, планы те же. Они оптимальны в сложившейся обстановке. Но без денег мы ничего не можем сделать.

На другом конце провода воцарилось продолжительное молчание. Потом спокойным, деловым тоном она сказала:

— Я думаю, здесь нечего больше обсуждать, и на всем этом следует поставить точку.

— Отлично, — сказал я, — прощайте!

Радиосвязь

По иронии судьбы в конце марта из тюрьмы было совершено два побега: один из комнаты отдыха блока "Г", а другой из самого блока "Г". Тюремные власти провели поспешное, но весьма поверхностное расследование и пришли к выводу, что побеги были скорее всего совершены через восточную стену, расположенную за блоком "Г" и выходящую на Хаммерсмитскую больницу. По другой версии, бежали через северную стену и далее — в парк. В итоге был учрежден постоянный пост охраны в том углу, где сходились северная и восточная стены, откуда хорошо просматривалось пространство перед обеими.

Охранник должен был теперь находиться на этом посту весь день и весь вечер.

Это, естественно, внесло коррективы в план побега, но, пока у нас не было денег, ничего предпринять мы не могли, и оставалось только уповать на Всевышнего, чтобы Блейка не перевели в другую тюрьму. (Как мы впоследствии узнали из доклада Маунтбэттона[16], как раз в это время директор тюрьмы добивался, чтобы Блейка перевели в тюрьму усиленного режима. Хорошо, что в то время мы не знали об этом. В противном случае мы бы в панике начали принимать скоропалительные решения, что привело бы к неминуемому провалу.)

Тем временем необходимо было сохранить связь с тюрьмой после моего окончательного выхода на свободу. Нужно ли говорить, как это было важно? С этой целью я завел дружбу с одним парнем по имени Бэрри Ричардс, которого недавно перевели в общежитие из тюрьмы. Я сказал ему, что собираюсь написать книгу о своем заключении и меня интересуют различные сведения о жизни в тюрьме. Он согласился иногда встречаться со мной в пивной "Вестерн" и делиться информацией.

Но как использовать сообщения Бэрри об изменениях обстановки в тюрьме при подготовке побега? Как наладить связь с Блейком? И вдруг меня осенило. Мы живем в век электроники. Почему же не воспользоваться достижениями современной науки? Я смогу наладить связь прямо с камерой Блейка!

Я сел за стол и написал заявление начальнику тюремного общежития.

"Сэр,

в связи с тем, что на моем счете накопилась уже достаточно солидная сумма, я был бы глубоко признателен за разрешение снять со счета 25 фунтов для приобретения нового костюма.

С уважением,

Шон Бёрк".

В пятницу вечером я сдал свою недельную зарплату и получил взамен обычные 3 фунта плюс еще 25, о которых я просил.

Утром следующего дня я стоял на Пиккадилли, рассматривая витрины магазина радио- и электротоваров фирмы "Макдональдс". Почти сразу мне удалось высмотреть комплект из двух портативных японских раций для двусторонней связи. Они показались мне достаточно миниатюрными, чтобы их можно было незаметно носить во внутреннем кармане. В инструкции говорилось, что их радиус действия — 5 миль.

Я зашел в магазин и купил этот комплект. Продавец объяснил, как он действует в зависимости от рельефа местности. Затем он взял одну рацию и вышел с ней на Пиккадилли, а я остался со второй в магазине, и мы попробовали, как они действуют.

— Где вы намерены пользоваться этой штукой? — спросил продавец, упаковывая покупку.

— У нас с отцом большая ферма, — нашелся я, — и без радио очень трудно поддерживать связь.

Вечером Блейку была направлена еще одна записка. Я объяснял, что в ближайшее время перееду по новому временному адресу. Поскольку же мне необходимо поддерживать со строительной площадкой постоянный контакт, было принято решение использовать двустороннюю радиосвязь. Письма идут слишком долго. Блейк отвечал, что, по его мнению, это блестящая идея.

Теперь настало время заняться разработкой позывных и опознавательного кода. Использовав персонажи ирландской мифологии, я дал Блейку кодовое имя "Пекарь-Чарли", а себе — "Лис-Майкл". Для опознавательного кода я также использовал литературную тему. Наш первый семестр по английской литературе включал тему "Чосер и эпоха Стюартов", где говорилось о поэтах-метафизиках. Один из них создал нечто подходящее для нас. Это был Ричард Лавлейс, написавший в неволе в 1642 году стихотворение "Альтее из тюрьмы":

Стены из камня — еще не тюрьма.

И клетка — не просто решетка из стали.

Мир для души и покой для ума

Мы и в темнице себе обретали.

Если свобода в душе и любви,

Значит, свободен ты сам.

Воля такая известна одним

Ангелам, реющим по небесам.

Опознавательным кодом должны были стать слова:

Я: Стены из камня — еще не тюрьма.

И клетка — не просто решетка из стали.

Блейк: Мир для души и покой для ума

Мы и в темнице себе обретали.

Я: Ричард Лавлейс, наверное, был дурак.

Блейк: Или просто мечтатель.

Я переписал позывные и опознавательный код и послал Блейку. Я также сообщил ему, что в течение недели переправлю рацию через "нашего общего друга П.".

В своем ответе Блейк заверил меня, что отлично разобрался в системе позывных и опознавательного кода. Однако он не считал возможным скрывать суть дела от Питера Мартина, особенно теперь, когда мы собирались активно подключить его к операции. В любом случае, увидев рацию, он сразу поймет, в чем дело. И, кроме того, ему можно полностью доверять.

Драмкружок тюремной самодеятельности должен был показать свою новую постановку в блоке "Г" в понедельник. Такие спектакли посещали обычно члены семей служащих тюрьмы, их знакомые, чиновники местных муниципальных учреждений. Заключенные с "голубыми повязками", одним из которых был Питер Мартин, обычно выполняли во время представлений обязанности капельдинеров, указывая гостям места и провожая их до выхода после спектакля.

По пути в общежитие после работы я встретил Питера Мартина. Мы прошлись немного рядом в сторону столовой для надзирателей, и я успел шепнуть ему:

— У меня есть кое-что для тебя, но предварительно я хотел бы с тобой поговорить. Как бы это устроить?

— Я могу найти предлог, чтобы зайти в общежитие.

— Слишком опасно, Питер. Не мог бы ты устроить, чтобы тебя назначили дежурным во время спектакля?

— Я уже об этом позаботился.

— Отлично, Питер. Я попрошу разрешения помощника директора пойти на завтрашнее представление. Я займу тебе место.

— Хорошо, Шон. До встречи.

На следующий день, в 7.15 вечера, я сидел в последнем ряду импровизированного театра, оборудованного в комнате отдыха блока "Г". Погас свет, и пьеса началась. Немногие запоздавшие еще продолжали заходить в зал, когда наконец появился Питер Мартин. Он подошел и сел рядом со мной. Последний ряд практически подпирал заднюю стену театра, что было очень удобно для осуществления нашего замысла.

В течение приблизительно 15 минут мы молча наблюдали за представлением, затем я наклонился к Питеру и начал говорить уголком рта, не поворачиваясь к нему. Он, отлично зная правила игры, не отрывал глаз от сцены.

— Питер, — начал я, — сначала мне нужно сказать тебе что-то очень важное. Теперь ты имеешь право знать. Я собираюсь устроить побег Джорджа Блейка.

Питер не повернул головы:

— Я очень рад, что ты мне это сказал, Шон. Если бы ты этого не сделал, я был бы на тебя в большой обиде.

— До сегодняшнего дня мы не посвящали тебя в это, но не потому, что не доверяли. Просто не хотелось тебя впутывать в это дело без особой надобности. Но теперь я собираюсь попросить тебя о помощи. Это автоматически сделает тебя нашим соучастником, и значит, ты имеешь полное право знать, что затевается.

— Что я должен делать?

— У меня в кармане портативная рация, которую я прошу тебя передать Блейку. Она в кожаном футляре с наушниками и инструкцией. Еще я принес миникамеру и три катушки фотопленки. Нужно сделать несколько снимков Джорджа для паспорта и передать мне пленку, пока я еще нахожусь в общежитии.

— Хорошо, я все усек.

— Ты уверен, что у тебя нет колебаний и сомнений?

— Шон, я уже говорил это тебе раньше. Только сообщи, что тебе нужно. Все, что угодно, в любое время.

— Спасибо, Питер. Когда ты придешь сегодня в блок "Г" после спектакля, все камеры уже запрут, и ты не сможешь передать Блейку радио до завтра. Но если ты не против, давай сегодня же устроим проверку техники и установим радиосвязь.

— Давай, это хорошая идея.

— Я начну передавать позывные сразу же, как погасят свет. Из моего окна видно, когда в блоке "Г" выключают электричество.

Я огляделся вокруг. Все вроде бы внимательно наблюдали за ходом действия на сцене. Я вынул рацию из кармана и, прикрывая ее пиджаком, постепенно опустил вниз. Очень осторожно я стал продвигать рацию в сторону Питера. Его левая рука встретилась с моей на полпути и потом проделала обратный путь, к внутреннему боковому карману его куртки. Потом он вынул руку, но в ней уже был платок. Он сделал вид, что сморкается…

В общежитии я сразу же уединился в своей новой комнате, куда недавно переселился, выбрал кровать у окна, уселся на ней и стал пристально смотреть на блок "Г". Было уже 10 часов, но на четвертом этаже свет продолжал гореть. Это означало, что дежурный начал свой обход с первого этажа. Наконец одно за другим стали гаснуть окна и на четвертом этаже. Нажав на кнопку передачи, я стал вызывать Питера.

— Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли, Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли. Ответь мне. Прием.

Судя по тому, что ответ последовал немедленно, он уже включил рацию и только ждал моего вызова.

— Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла. Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла. Слышу тебя хорошо. Прием.

— Дружище, рад слышать тебя! — сказал я. — У меня такое впечатление, будто ты сидишь в этой комнате рядом со мной, а ведь это едва половина громкости. Это радует. Прием.

— Я также слышу тебя громко и отчетливо. Прием.

— Между прочим, — сказал я, — едва ли надо напоминать тебе, что не следует называть никаких имен. Никогда не знаешь, кто может слушать. Прием.

— Совершенно верно, Лис-Майкл. Я не в первый раз играю в эти игрушки и знаю правила. Прием.

— Хорошо, дружище. Я очень ценю твою помощь. Ты здорово рискуешь, и мы с нашим общим другом в большом долгу перед тобой. Прием.

— Не стоит говорить об этом, Лис-Майкл. Как ты сам понимаешь, первоначальные планы погорели. Придется придумать что-то новенькое. Ты, возможно, слышал, что известный тебе джентльмен торчит в своем уголке весь день. Нам нужно найти способ обвести его вокруг пальца. Предоставь это мне. Прием.

— Спасибо, Пекарь-Чарли. Если ты поможешь нашему другу выбраться наружу, я позабочусь об остальном. Прием.

— О'кэй, я займусь этим. Теперь слушай, есть одно обстоятельство, о котором тебе следует знать. Здесь собралась шарага из шести человек, которые собираются рвануть при первой возможности. Они уже перепилили прутья решетки на окне в камере первого этажа и затем замаскировали все, укрепив прутья на месте клеем "Бостик". Единственное, что их пока задерживает, так это надзиратель, сидящий в углу на стыке двух стен.

Новость меня встревожила.

— А как они собираются решить эту проблему?

— Очень просто. Когда идет дождь, охранник укрывается под навесом крыльца в конце блока. Когда он там прячется, ему видна северная стена, а та, что выходит на больницу, оказывается вне поля зрения. Здесь и находится брешь в системе охраны. При первом же дожде эти шестеро смотаются. Прутья решетки уже перепилены, еще неделю назад, веревка с крюком припрятана в блоке "Г". Я просто хотел предупредить тебя, чтобы ты успел убрать возможные улики. Теперь тебе следует быть особенно осторожным, особенно в дождливые дни. Прием.

— Спасибо за информацию, дружище. Кстати, как ты узнал об этом? Впрочем, не отвечай. Прости за любопытство. Я только подумал, что, если слишком многим об этом известно, парням далеко не уйти. Прием.

— Видишь ли, Лис-Майкл, о том, что они решились уйти в бега, знают действительно многие. Но ты же помнишь, как у нас здесь, — что проведал один, тут же становится известно всем. Прием.

— А стукачей они не боятся?

— Что ж, они и правда рискуют. Тут уж ничего не поделаешь. Прием.

— Слушай, Пекарь-Чарли, — сказал я. — Мы, конечно, должны пожелать ребятам удачи, но одновременно это может повредить нашим планам. Если их побег удастся, несомненно, будут приняты дополнительные меры безопасности. Скажи мне, побег этих шестерых способен вызвать шумиху в прессе? Прием.

— Ты должен понимать, Лис-Майкл, что газеты поднимут шум вокруг любого группового побега. К тому же некоторые из этих парней осуждены за тяжкие преступления, так что волна может подняться большая. Прием.

— А что об этом думает наш друг? Прием.

— Конечно, он очень обеспокоен, но ведь другие тоже имеют право попытать счастья. Прием.

— Хорошо, Пекарь-Чарли, сделай все возможное, чтобы помочь нашему другу выбраться наружу, а я беру на себя дальнейшее.

Я задвинул антенну и запер рацию в тумбочку. Отныне это ценнейшее связующее звено между двумя мирами будет храниться вне стен тюрьмы. Мне выделили отдельный шкафчик на фабрике, и я решил, что безопаснее всего будет спрятать рацию там.

Принял я и другую меру предосторожности: приобрел маленький магнитофон, чтобы сделать более достоверными свои объяснения, если придется давать показания. Записи служили бы доказательством, что я действовал на свой страх и риск, а не был куплен КГБ.

На следующий день в 10.30 вечера настал важный момент. Неужели произойдет чудо и я действительно услышу голос Блейка?

Я нажал на кнопку передачи, дважды повторил вызов, отпустил кнопку и стал напряженно вслушиваться. После короткой паузы, к моей великой радости, в эфире раздался характерный треск. Затем голос Блейка, который было невозможно спутать ни с каким другим, казалось, заполнил всю комнату.

— Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла, Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла. Слышу тебя громко и отчетливо. Прием.

— Стены из камня — еще не тюрьма.

— И клетка — не просто решетка из стали. Прием.

— Мир для души и покой для ума.

Мы и в темнице себе обретали. Прием.

— Ричард Лавлейс, наверное, был дурак. Прием.

— Или просто мечтатель. Прием.

— Как дела, старина? Прием.

— У меня все отлично… Нет слов, как я рад, что могу вот так поговорить с тобой! Это просто здорово! Это же мой первый действительно свободный контакт с внешним миром за пять лет. Ощущение чудесное.

Его голос и в самом деле звучал очень взволнованно.

— А теперь — к делу, — сказал затем Блейк. — Мы с нашим общим другом пытаемся придумать что-нибудь и будем держать тебя в курсе. Как я понял, ты полностью прервал отношения с теми двумя дамами? Прием.

— Да, это так. Врать не буду — они меня крепко разочаровали, но ничего не попишешь. Что касается этих дам, то ты знаешь их лучше меня. Прием.

— Хорошо, Лис-Майкл. Я рад, что ты так смотришь на это. Думаю, все к лучшему. Мне показалось, что дамы чрезмерно дергались, и это было опасно. Прием.

— Я уже подумал, где еще можно взять денег. Надеюсь, нам поможет один мой давний приятель. Как я знаю, он всегда сочувствовал таким, как мы. К тому же он абсолютно надежен. С преступным миром у него никаких связей, иначе я к нему не подошел бы и на пушечный выстрел. Можно быть уверенным, что в полицию он нас не сдаст. Я думаю, это решение проблемы. Прием.

— Если этот человек согласится помочь деньгами, мы сможем осуществить операцию до твоего освобождения? Прием.

— Боюсь, что нет. Сейчас середина мая. Я выйду отсюда приблизительно через шесть недель, и у нас едва ли будет достаточно времени, чтобы закончить подготовку. Думаю, пройдет один-два месяца после моего освобождения, прежде чем мы будем готовы.

Мы проговорили около двух часов и распрощались до следующего понедельника.

Мои друзья вступают в игру

В субботу утром я позвонил Майклу Рейнольдсу из автомата около Хаммерсмитской больницы. Условились встретиться у него, и около 7 часов вечера в тот же день я подходил к жилищу Рейнольдсов, невзрачному дому, который могли позволить себе люди со скромным достатком. Майкл презирал богатство. Материально он никогда не преуспевал, оправдывая это своими симпатиями к идеям социализма. Но коммунистом он не был. Происходил он из ирландских католиков, но сам был ирландцем только наполовину: его мать родилась в Дублине, а отец — в Лондоне.

Я позвонил, и дверь немедленно открылась. Майкл энергично пожал мне руку и пригласил войти.

— Я приготовлю кофе, — сказала его миловидная жена Энн и вышла на кухню, оставив нас одних.

Я внимательно посмотрел на моего друга. Ему было около тридцати, худощавый, с бледным и усталым лицом, несшим печать тех переживаний и трудностей, которые ему выпали в последние годы.

Я сразу понял, что у этой семьи хватало собственных проблем и деньгами они вряд ли смогут помочь. Тем не менее я решил поговорить с Майклом, хотя бы затем, чтобы увидеть его реакцию. Я был уверен, что наш разговор никогда не выйдет из этих стен.

— Майкл, — начал я, — то, что я собираюсь обсудить с тобой, опасно. Даже просто упоминать об этом рискованно. Поэтому стоит ли, чтобы Энн присутствовала при разговоре?

Майкл пристально взглянул на меня.

— О, не беспокойся об этом, Шон. На Энн можно полностью положиться. Что бы ты ни собирался сказать, спокойно говори при ней.

Энн слышала эти слова, потому что в этот момент вернулась в гостиную с кофейным подносом. Она расставила чашки и присоединилась к нам. Решение было принято. Я отхлебнул кофе и откинулся в кресле.

— Что ж, — начал я, — вы оба знаете, где я провел последние четыре года. Сейчас я живу в тюремном общежитии и окончательно выйду на свободу 4 июля, то есть через 6 недель. В тюрьме я очень сдружился с человеком по имени Блейк. Джордж Блейк. Вам знакомо это имя?

— Конечно, — кивнул Майкл, — я помню его отлично. Он был осужден в 1961 году, верно?

— Да, — сказал я, — и на сегодняшний день он отсидел уже 5 лет. Обыкновенно осужденному приходится отбыть не менее двух третей своего срока, значит, Блейку предстоит в общей сложности 28 лет заключения. В момент ареста ему было 38, и, стало быть, на свободу он выйдет в 66.

Майкл протяжно свистнул и задумчиво покачал головой.

— Это, собственно, и привело меня к вам. Я решил вызволить его из тюрьмы.

Рот Майкла приоткрылся в немом изумлении, а чашка, которую Энн уже подносила к губам, звякнув, опустилась на блюдце. Я повернулся к Энн.

— Ты по-прежнему хочешь оставаться с нами и слушать?

— Вне всякого сомнения, — ответила она. — Такое я ни за что не пропущу.

Затем я рассказал все более подробно, начав с того, как Блейк впервые обратился ко мне.

— Таким образом, — закончил я, — сейчас в тюрьме все готово, и в нашем распоряжении имеется рация. С ее помощью мы сможем поддерживать связь до самого последнего момента. Единственное, что нас сдерживает, это деньги. 700 фунтов. Они нужны, чтобы купить подержанный автомобиль, кое-какую одежду, другие мелочи и, конечно, чтобы снять квартиру.

Майкл покачал головой.

— Если бы только у нас были деньги, — сказал он, глядя на Энн. — Но мы совершенно на мели.

— На мели — это ты правильно заметил, — сказала Энн, досадливо кивнув головой.

— С деньгами у нас туго, — сказал Майкл, — но мы готовы помочь чем можем. Я знаю людей, которые могут одолжить мне деньги. Думаю, что мы сможем собрать 700 фунтов. На это потребуется время, но я примусь за дело уже со следующей недели. Скажи только сразу, сколько дают за участие в организации побега?

— Максимум пять лет тюремного заключения. Значит, придется отсидеть года три с лишним.

Майкл снова переглянулся с Энн. Она только пожала плечами, а он перевел взгляд на двух играющих на полу детей. Затем он повернулся ко мне.

— Договорились, Шон. Мы с тобой.

Я встал, мы попрощались и договорились встретиться в следующую субботу.

В течение нескольких следующих дней я стал в разговорах в общежитии пространно распространяться о том, что теперь, когда до моего освобождения остались буквально недели, для меня настало время позаботиться о форме и сбросить лишний вес. Я куплю тренировочный костюм и кроссовки и начну регулярно заниматься бегом в парке за тюрьмой. Все согласились, что это отличная идея.

В четверг я купил тренировочное снаряжение, а также секундомер. Переоделся в общежитии и сказал, что вернусь через час к обеду. Когда я забирал свой пропуск, дежурный надзиратель пошутил относительно моего запоздалого интереса к физкультуре.

Усмехнувшись и поглаживая себя по животу, я сказал:

— Надо избавляться от трудовой мозоли. Пять лет на картошке и кашах дают о себе знать!

Я стал укладывать свой пропуск в верхний карман тренировочного костюма и нащупал там секундомер. Вынул его и переложил в карман брюк. Надзиратель видел это.

— О, ты взялся за дело серьезно!

Отперев дверь, он выпустил меня на улицу. Я подождал немного перед воротами, включил секундомер и побежал мимо домов обслуживающего персонала тюрьмы, мимо дома директора, повернул налево на улицу Артиллери-роуд и остановился напротив блока "Г". Сделав вид, что завязываю шнурок, посмотрел на секундомер. Больше минуты. Значит, любому надзирателю потребуется больше минуты, чтобы добежать от главного входа в тюрьму до улицы Артиллери-роуд. Практически понадобится даже больше: надзиратели не атлеты. Их непыльная работенка не требовала хорошей физической формы. И, кроме того, никто из них не будет сидеть в проходной с телефонной трубкой у уха и ждать команды "Марш!". Тем не менее лучше было перестраховаться, чем рисковать зря. В своих расчетах мы должны были исходить из самого худшего варианта.

Я вошел в парк. Здесь восточная часть стены примыкала к северной. В нескольких метрах от того места, где я проходил, по другую сторону стены в этот момент сидел тюремный надзиратель. Он увидит, как Блейк бросится к веревочной лестнице. Что он станет делать? Глупо предполагать, что он побежит и попытается схватить Блейка. Несомненно, у него ничего не выйдет. Он попросту не успеет. Лестницу я тут же отпущу, как только Блейк переберется через стену. Если он все же попытается схватить Блейка, то только сыграет нам на руку. Таким образом, скорее всего, он попытается как можно скорее добраться до ближайшей кнопки сирены тревоги. А такая кнопка, как я знал, была на стене блока "Г" слева от крыльца, приблизительно в 10 метрах от места, где располагался надзиратель.

Я отлично себе представлял, что будет дальше. Дежурный по режиму вызовет подкрепление из других блоков. Часть надзирателей построится по внешней стороне стены, другие — встанут вдоль ее внутреннего периметра. Все это займет время, несколько минут. Блейк переберется через стену примерно за минуту. Эта точка расположена очень близко от конца улицы Артиллери-роуд. Располагая автомобилем, мы будем на улице Дю-Кейн-роуд меньше чем еще через полминуты. Тюремщики не успеют добежать до угла стены и заметить автомобиль, не говоря уже о том, чтобы попытаться его остановить.

Я еще немножко для виду побегал по парку и вернулся в тюрьму.

— Как успехи? — спросил надзиратель, пока я регистрировал свое возвращение в проходной.

— Отлично, — ответил я.

С тех пор как Мартин рассказал мне о готовящемся групповом побеге, я каждый день с опаской поглядывал на небо по дороге на фабрику и обратно. Покрытое тучами, оно причиняло мне столько же огорчения, сколько радостного предчувствия вызывало у шестерки, готовящейся к побегу. Первый хороший дождь — и они совершат свою попытку. Они будут перелезать через ту же стену, возможно, всего в паре метров от нашего места. Подобные размышления вызывали тревогу.

В следующий понедельник, 6 июня 1965 года, в 16.30 я забрал рацию из своего шкафчика на складе № 224, попрощался с товарищами по работе и вышел с территории фабрики. У ворот, как обычно, стоял малолетний разносчик газет, продавая вечерние выпуски. Я купил "Ивнинг ньюс", развернул газету и остолбенел.

Аршинный заголовок на первой полосе обрушил на меня сногсшибательную новость: "Большая облава в Лондоне". Ниже помещалась крупная фотография блока "Г" и восточной части стены. Была прочерчена пунктирная линия и указан стрелками маршрут побега: через окно камеры на первом этаже, через восточную стену и затем вдоль Артиллери-роуд. Наш маршрут!

Подзаголовок сообщения о побеге гласил: "Хуже животных. Побег заключенных". Я жадно принялся читать. Четверо из бежавших были осуждены за изнасилование при отягчающих обстоятельствах, и судья сказал во время слушания дела, что они хуже животных. Двое других сидели за нанесение тяжких телесных повреждений. Были помещены также снимки преступников. Групповой побег произошел рано утром, и в вечерних газетах уже появились комментарии ряда возмущенных парламентариев. Ожидалось, что последуют официальные запросы в Палате общин. Общественность должна быть защищена от преступников. Побеги из британских тюрем следует полностью исключить.

Я шел по улице, уставившись в газету и не замечая, куда иду. Внезапно вспомнил о рации! Нести ее обратно на фабрику было уже поздно, меня бы туда не пустили. С другой стороны, я не мог взять на себя риск пронести рацию с собой в тюремное общежитие. Там наверняка после всей этой шумихи проведут общий шмон, кроме того, проживающих в общежитии, возможно, будут обыскивать по возвращении с работы. Идти через проходную с рацией в кармане было заведомой и опасной глупостью. Да, но где ее спрятать?

Пройдя по нескольким улицам в окрестностях тюрьмы, я заметил на Эрконуальд-стрит телефонную будку. Этот телефон-автомат, как и большинство других в Англии, был разорен хулиганами. И сейчас я готов был сказать им спасибо.

Я зашел в будку и сделал вид, что ищу номер телефона. Четыре тома телефонного справочника, которые каким-то чудом избежали расправы вандалов, были аккуратно уложены в похожем на ящик углублении. Я обратил внимание, что справочники полностью заполняют это отверстие в ширину, но в глубине между ними и задней стенкой остается свободное место. Именно туда я и спрятал рацию.

У входа в тюрьму еще толкались один-два репортера. В проходной несколько надзирателей смеялись и шутили. Побег не испортил им хорошего настроения. В конце концов, за все отвечал начальник. Каждому приятно наблюдать, как сильные мира сего время от времени получают пинок в зад. При входе меня не обыскали, не обыскивали и других заключенных из общежития.

После ужина я вышел из ворот тюрьмы и опрометью бросился к телефонной будке. Рация оказалась на месте. Взяв ее, я с час шатался по улицам, чтобы мое быстрое возвращение не вызвало подозрений. Через проходную шел не без опаски: в кармане пиджака лежала рация. Но надзиратели были по-прежнему настроены дружелюбно, никто и не пытался досматривать меня.

В 10.30 я плотно закрыл окно, выключил свет и улегся на кровати. Я не питал особой надежды, что в этот вечер мне удастся установить связь. За побегом автоматически должен был последовать общий шмон во всем блоке "Г". Конечно, я знал, что передатчик Блейка находится в надежном тайнике и он его. переправляет в камеру только непосредственно перед выходом в эфир в те вечера, когда у нас условлена связь. Но я не мог себе представить, чтобы Блейк пошел даже на такой минимальный риск в такой день. Он уже посмотрел в вечерних новостях по телевизору репортаж о событиях у блока "Г" и восточной стены и сейчас наверняка расстроен и нервничает.

Мои позывные пошли в эфир.

— Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли, Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли. Выходи на связь. Прием.

Несколько секунд томительного ожидания… Ответа не было. Я уже начал было вызывать вновь, когда в моем приемнике появился эфирный фон. Наверное, Блейк нажал кнопку на передачу, но Блейк ли это? Если передатчик попал в руки полицейских, они, конечно, попытаются поймать сообщника. Правда, я обладал двумя преимуществами. Во-первых, голоса Блейка и Мартина были настолько характерны, что их невозможно было спутать с другими. Во-вторых, в нашем распоряжении имелся опознавательный код.

— Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла, Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла. Слышу тебя громко и отчетливо. Прием.

Это был Питер Мартин. Значит, все в порядке.

— Как ты думаешь, мы в безопасности? Прием.

— Да. Все вернулось в нормальное русло. Я не трогал рацию до самого последнего момента. Сейчас нет оснований для тревоги. Прием, — сказал он.

— Я читал вечерние газеты и смотрел новости по телевизору. Правда, не дослушал окончания, там еще должны были сказать о многом. Но ничего, завтра с утра в газетах появятся все подробности. Ожидаются даже запросы в Палате общин. Надеюсь, нам это не все испортило? Кстати, как это было? Они же собирались дождаться дождя? Что случилось? Прием.

— Они действительно ждали дождя, но потом совершенно неожиданно обнаружили еще одно слабое место в охране. Надзиратель сидит в углу у стены всю ночь. Его вахта заканчивается в семь утра, а сменщик появляется на посту только в восемь. Стена остается без охраны целый час. Вот в этот промежуток они и рванули. Конечно, эта прореха в охране теперь залатана. Здесь перед завтраком была просто умора! В блоке знали о побеге все. Те, чьи камеры выходят на восточную сторону, встали ногами на стулья и смотрели из окон. Было очень забавно! Сразу же завыла сирена, и последний беглец не успел взобраться по веревке, и его схватили надзиратели. Другого поймали на Артиллери-роуд. Остальные сумели скрыться. Если бы у них была веревочная лестница вместо веревки, они бы удрали все. Карабкаться по шестиметровой веревке оказалось очень трудно и заняло уйму времени. Их выручила только сила и молодость. Я надеюсь, что ты и наш друг не полагаетесь на обычную веревку? Прием.

— Нет, Пекарь-Чарли, мы не будем пользоваться веревкой. Еще неизвестно, какие результаты будет иметь это происшествие. Но хватит о нем. Скажи лучше, как вы собираетесь выбить втихую стекло в известном тебе окне? И еще — как предполагается сломать чугунную раму? Может быть, для этого нужно тайно переправить в тюрьму какие-то инструменты? Прием.

— Стекло не проблема, — ответил Питер. — Как профессионал, я легко проделываю такие штуки при помощи оберточной бумаги и резинового клея. Если плотно прижать намазанную клеем бумагу к стеклу и к раме, а затем выдавить стекло — осколки останутся на бумаге. И никакого шума. С рамой поступаем точно так же. Обматываем клейкой лентой в несколько слоев, чтобы приглушить звук, когда по ней будут бить тяжелым предметом. Но мне все же не по нраву такой вариант. Видишь ли, с первого удара рама может расколоться только в одном месте, и придется бить еще раз. Грязная работа. Я бы сделал все по-научному. Если установить в нужном месте небольшой домкрат, проблема будет решена. Достань его и переправь сюда. Когда со стеклом будет покончено, я установлю домкрат под углом у основания рамы и начну его поднимать, пока поперечное чугунное ребро не лопнет. Постарайся достать гидравлический, если сможешь. У него не такой длинный рычаг. Это все, что нам нужно. Прием.

— О'кэй, Пекарь-Чарли, — сказал я. — Домкрат я добуду. Но не думаю, что мне следует передать его тебе вплоть до самой операции. Хранить такую вещь в блоке очень опасно, даже если его и надежно спрятать. Ты согласен? Прием.

— Да, Лис-Майкл, согласен. Но сможешь ли ты переправить его сюда, когда съедешь из общежития? Прием.

— Думаю, у меня не будет с этим трудностей. Я здесь уже завязал пару полезных знакомств, и канал связи будет обеспечен. Пожалуй, на сегодня все, друг мой. Возможно, у меня не будет больше случая поговорить с тобой, но мы сможем обмениваться сообщениями через "самого".

Я оставил рацию включенной еще на целую минуту и, лежа на кровати, прислушивался к атмосферным помехам и общему радиофону. У меня были опасения, что наш разговор мог прослушиваться, и я надеялся, что оператор пеленгующей станции выдаст себя, нажав на кнопку передачи, или даже начнет переговариваться на той же частоте с кем-то еще, думая, что я уже ушел из эфира. Но все было тихо. Наши рации работали на фиксированной частоте в 28 мегагерц.

Проделав кое-какую исследовательскую работу, я установил, что государственная полиция работала на каналах связи, настолько удаленных от этой частоты, что, даже если бы полицейские в патрульной машине проехали по Артиллери-роуд, они практически не имели бы шансов уловить наши переговоры. Жители окрестных кварталов, настраивающие свои приемники на волны Би-би-си, "Радио Люксембург" или многочисленных пиратских радиостанций в нейтральных водах у берегов Великобритании, тоже не могли выйти на нашу частоту даже случайно. Конечно, специальная передвижная пеленгующая станция, выдвинутая в район тюрьмы, смогла бы засечь нас, но это само по себе значило бы, что нашему делу — труба.

Лежа на кровати, я вновь стал мысленно прокручивать события сегодняшнего дня. Получалось, что в тюрьме все знали о побеге, кроме надзирателей. Просто чудо, что никто не настучал!

Позднее, к своему великому изумлению, я узнал из доклада Маунтбэттона, что все-таки настучали и тюремная администрация получила точную информацию о дне и времени предстоящего побега! Стукач анонимно позвонил в Скотленд-Ярд и ошибся только в одной детали. Он сообщил, что беглецы попытаются скрутить надзирателя на одном из этажей и отнять у него ключи. Можно предположить, что надзиратели в тот день особенно крепко держались за свои ключи. И все равно совершенно невероятно, что тюремной администрации не пришло в голову организовать усиленное наблюдение за этой шестеркой, чтобы не допустить их "совершенно случайного" сбора в одной и той же камере, оконная решетка которой была предварительно перепилена для побега. Наименьшее, чего можно было ожидать после такого точного сигнала, так это организации охраны тюремной стены: снаружи — силами полиции, изнутри — надзирателей. На самом же деле единственный охранник сидел, как обычно, на своем стуле в углу тюремного двора и преспокойно отправился домой в положенное время, оставив стену вообще без охраны.

Что ж, если тюремная администрация и дальше будет такой же халатной, наши шансы на успех повысятся.

Свобода

На следующий день сообщениями о групповом побеге были заполнены первые полосы газет. Авторы редакционных комментариев кипели негодованием. Мои сослуживцы на фабрике возмущались не меньше. Чтобы поправить положение, они предлагали вдвое увеличить высоту стены вокруг тюрьмы и организовать ее постоянное патрулирование вооруженной охраной, осужденных держать взаперти в камерах 24 часа в сутки, а двери камер открывать только для того, чтобы швырнуть преступникам еду, заключенных, нарушающих режим, регулярно пороть, сроки заключения увеличить, а систему зачетов и досрочных освобождений отменить.

Министр внутренних дел Рой Дженкинс лично посетил Уормвуд-Скрабс, и в вечерних газетах появилась его фотография на фоне ворот тюрьмы. Несколько дней спустя, выступая в Палате общин, министр внутренних дел заверил парламентариев, сделавших запросы, что уже существуют конкретные планы укрепления безопасности в Уормвуд-Скрабс и других тюрьмах. Для этого будут использованы самые современные методы, включая установку телевизионных камер. Как заявил министр, было бы только справедливо создать для заключенных по возможности гуманные условия, совместимые с требованиями безопасности.

Заявление министра внутренних дел в Палате общин в значительной степени снимало мои опасения, но меня продолжали беспокоить два вопроса. Когда телевизионные камеры появятся на тюремных стенах? Но даже если их и не установят до побега, сколько еще времени Блейк будет оставаться в Уормвуд-Скрабс?

В то время мы, к счастью, еще не знали об обращении директора тюрьмы Уормвуд-Скрабс в министерство внутренних дел с настоятельной просьбой срочно перевести Блейка в тюрьму для особо опасных преступников. Как нам стало известно позже из доклада Маунтбэттона, это был уже второй запрос о переводе Блейка в другую тюрьму. Невероятно, но министерство внутренних дел предпочло проигнорировать эти предложения.

В субботу вечером я еще раз навестил Майкла Рейнольдса. Денег он пока не достал, но они были ему обещаны. По его расчетам, через пару недель он добудет две сотни фунтов.

В понедельник вечером я вышел на связь с Блейком. После обмена позывными правильными кодами он поинтересовался, какова слышимость.

— Слышу тебя хорошо, — сказал я.

— Отлично. Знаешь, почему я задал этот вопрос? Как помнишь, антенна моего транзистора — это кусок медной проволоки, протянутой из одного конца камеры в другой. Теперь я отсоединил эту проволоку от транзистора и прикрепил один конец ее к антенне рации. Я могу сейчас не выдвигать эту антенну и говорить с тобой, держа рацию в любом положении, даже под одеялом. На условия приема это не влияет. Прием.

— Удачная идея. А как там с побегом? Каковы последствия? Прием.

— До сих пор, — сказал Блейк, — ничего серьезного не произошло, хотя слухов масса: все приговоренные к пожизненному заключению будут переведены в другие тюрьмы, все ассоциации заключенных распущены и т. п. Что касается меня, то я ожидал, что буду переведен. Это по-прежнему вероятно. Но тут ничего не поделаешь. Остается только надеяться, что этого не случится до начала нашей операции. Впрочем, кое-какие перемены есть. Тюремщик, который дежурит в углу двора, получил в свое распоряжение будку, в которой сидит весь день. Теперь он может не уходить, чтобы спрятаться от дождя. Прием.

— В будке есть телефон и кнопка сирены тревоги? Прием.

— Не уверен. Постараюсь выяснить на этой недели и сообщу тебе в следующий понедельник. Прием.

— Спасибо. Это важный момент. А какой день недели кажется тебе наиболее предпочтительным для операции? Я думаю — суббота? Прием.

— Несомненно. Все преимущества субботнего вечера по-прежнему в силе. Меньше надзирателей и охранников, чем в будние дни. К тому же, если я буду выбираться из блока через окно, очень важно, чтобы повсюду, и особенно на лестничных площадках, было как можно меньше народу. По субботам большинство заключенных ходят вечером в кино, и в блоке остаются только два офицера охраны. Да, суббота — самый подходящий день. Прием.

— Думаю, обсудили все. До следующего понедельника. Конец связи.

Неделю спустя я вновь вышел на связь с Блейком. Как он установил, в будке надсмотрщика не было ни телефона, ни кнопки сигнала тревоги. Очевидно, она предназначалась только как укрытие от дождя. Мы договорились о связи в следующий понедельник — в последний раз перед моим окончательным выходом из тюрьмы.

В субботу я направился в район торгового центра Олд-Оук и стал тщательно просматривать карточки на досках объявлений, вывешенных около маклерских контор. Меня интересовала квартирка, расположенная как можно ближе к тюрьме. Среди предложений имелась квартира на улице Перрин-роуд, 26, как раз на полпути между тюрьмой и фабрикой. По моей карте расстояние по прямой от Перрин-роуд до тюрьмы составляло примерно милю.

Я созвонился с хозяином и договорился осмотреть помещение в этот же вечер. К моей радости, квартира находилась на верхнем этаже дома, а окна выходили в сторону тюрьмы, хотя ее и не было видно. Я оставил квартиру за собой, заплатил за две недели вперед и получил ключи. Хозяину дома я сказал, что, приехав в Лондон из графства Суссекс, я устроился на местную фабрику и одновременно "заканчиваю свою книгу". Есть ли у меня паспорт? Конечно, нет! Гражданин Ирландской Республики не может и не должен предъявлять свой паспорт в Великобритании! Хозяин был иностранцем, и от него трудно было ожидать понимания отношений, которые существовали между Великобританией и Ирландией.

Настало 4 июля. В 8.30 утра я вошел в кабинет начальника общежития.

— Чудесно, Берк, изволь получить свои сто фунтов. Пересчитай и распишись.

— Нет необходимости, начальник, — сказал я и поставил свою подпись.

Глядя, как я засовываю деньги в карман, начальник продолжил:

— Еще одна небольшая формальность. Правила требуют, чтобы ты расписался, что ознакомился с "Законом о хранении огнестрельного оружия и взрывчатки". — Он протянул мне карточку с отпечатанным текстом. — Здесь изложен касающийся тебя раздел закона.

В этом документе содержалось предупреждение, что хранение огнестрельного оружия или, взрывчатых веществ будет рассматриваться как уголовное преступление в течение 5 лет после выхода из тюрьмы. В тех случаях, когда выходящий на свободу человек был осужден за преступление, связанное с использованием огнестрельного оружия или взрывчатки, этот запрет становился пожизненным.

Я вернул карточку и расписался в книге.

— Эта штука распространяется и на самодельные бомбы, — сказал начальник с усмешкой.

Кроме моей квартирки, на втором этаже дома было еще три жилых помещения. Осторожные наблюдения позволили заключить, что два из них занимали пакистанцы (по двое в каждой комнате), а в третьем разместились англичане — муж с женой. На первом этаже были еще три квартиры, в каждой из которых жили английские супружеские пары. Во время радиосеансов не следует повышать голос, отметил я для себя.

В 11 часов в этот вечер я уселся на кровати и начал посылать в эфир свои позывные, но безуспешно. После получаса бесплодных попыток связаться с Блейком мне не оставалось ничего другого, как признать свою неудачу. Хотя между нами было расстояние всего в одну милю, сигнал в густо застроенном районе не проходил, мощности наших маленьких раций было недостаточно.

В субботу вечером я зашел в пивную "Вестерн", где в течение получаса пропустил шесть двойных порций виски и мило поболтал с барменшей. Рация была в кармане моего макинтоша. В 10.30 я вышел из пивной, прошел кружным путем в парк, где повернул налево в сторону от тюрьмы по направлению к железнодорожным путям. Виски здорово подняло мое настроение.

Забор, который тянулся вдоль рельсов, был около полутора метров в высоту и состоял из заостренных железных прутьев. Я схватился руками за два прута, подтянулся и поставил одну ногу на поперечную перекладину.

Перебравшись через ограду, я устроился поудобней и начал вызывать Блейка. Я слышал, что он пытается выйти на связь со мной, но сигнал был слишком слаб или вообще затухал.

Мне вновь пришлось перелезть через забор и направиться по парку в направлении тюрьмы, постоянно вызывая Блейка и следя за мощностью поступающих от него сигналов. После того как половина пути была позади, а связь не улучшилась, меня начало охватывать беспокойство. Наконец я дошел до ворот на стадион для игры в регби, в этой точке слышимость оказалась вполне приличной.

— Слушай, Пекарь-Чарли, — поспешно зашептал я в микрофон, — мое положение сейчас чрезвычайно уязвимо. Я так близко от этой чертовой стены, что мы могли бы переговариваться без всяких раций. Вообще, если я не буду говорить шепотом, то патрульные или тот парень, что сидит в углу двора, могут меня услышать. Будем предельно кратки.

— Жаль, что так получилось. Давай коротко. Какие новости? — По его голосу чувствовалось, что он волнуется не меньше меня.

— Никаких новостей. Просто хотел установить связь. В понедельник пытался это сделать из своего нового жилища. Как я понял, ты тоже выходил в эфир?

— Да, пытался, как и договорились. Мы находились вне радиуса действия раций. Теперь мои новости. В угловую будку установлен телефон, и власти утверждают, что вся тюрьма может быть оцеплена за четыре минуты после сигнала тревоги. Как это тебе нравится?

— Меня это совершенно не беспокоит. Нам понадобится две минуты — самое большее.

Убийства на Брейбрук-стрит

На неделе я встретился с Бэрри Ричардсом в пивной "Вестерн". После нескольких порций виски за мой счет мы непринужденно болтали. Разговор неизбежно коснулся тюрьмы и общих знакомых. И тут он как бы мимоходом сообщил мне потрясающую новость:

— Кстати, Шон, ты знаешь, они стали проверять тюрьму.

— Проверять тюрьму? В каком смысле?

— Они думают, что с тюрьмой кто-то поддерживает связь по радио, и вызвали бригаду из Главного почтового управления, чтобы проверить эфир. По крайней мере, так мне об этом рассказывали. К тому же они закрыли радиомастерскую.

В субботу вечером я вновь пришел в парк, вновь чувствуя сильное беспокойство. Если они действительно взялись за прослушивание эфира в тюрьме, то они едва ли посадят работника с наушниками на 24 часа в сутки каждый день. Скорее всего, они записывают эфир на магнитофон и ежедневно прокручивают пленку на большой скорости. Но как бы то ни было, я не предполагал, что развязка может наступить сегодня. Они просто отметят время, и к моему следующему сеансу полиция будет наготове.

На этот раз после обмена опознавательным кодом я сразу сказал Блейку:

— Слушай очень внимательно, Пекарь-Чарли. Особое предписание. Если я внезапно прекращу связь и вновь не выйду в эфир в течение пяти минут, уничтожь свою рацию и постарайся избавиться от остатков. Забрось их как можно дальше от своего окна. Понятно?

Он подтвердил, что понял меня.

Вечером в следующую субботу я вновь двинулся от Перрин-роуд в сторону тюрьмы. По дороге заглянул в "Вестерн" и выпил свои обычные шесть двойных порций виски. Если в прошлую субботу эфир у тюрьмы действительно прослушивался, сегодня они будут меня ждать. И если уж мне суждено опять угодить за решетку, то есть все основания предварительно промочить горло.

В парке я остановился на своем привычном месте около ворот на поле для игры в регби и стал напряженно вслушиваться. Парк безмолвствовал. Если они сидели где-то в засаде, то делали это профессионально. Я подготовил рацию к работе…

На этот раз мы действительно были предельно лаконичны. Новостей особых не оказалось, и, кроме того, постоянная угроза быть схваченными как-то не располагала к пространным беседам. Именно по этой причине мы назначили очередной сеанс только через две недели.

На следующий день у меня состоялась очередная встреча с Майклом Рейнольдсом. Он достал деньги и передал мне первые 100 фунтов. На них был приобретен подержанный автомобиль марки "Хамбер-хок" 1955 года выпуска, который я присмотрел заранее.

Мотор и тормоза у машины были в хорошем состоянии. Теперь появилась возможность проверить маршрут ухода с места побега в реальных условиях.

В 6 часов вечера в субботу я припарковал машину на улице Артиллери-роуд как раз напротив блока "Г". С точки зрения нашей операции место парковки было выбрано идеально. Служащие больницы, которые ставили свои машины на Артиллери-роуд во время рабочего дня, к 5 часам всегда уже уезжали. Посетители начинали прибывать к больнице где-то в районе 7 часов.

Я отвел Блейку 10 минут на все приготовления к броску через стену — достаточно времени, чтобы связаться по радио, покинуть камеру, подойти к намеченному окну, разбить раму и выбраться наружу. В 6.10 я одновременно пустил секундомер и завел машину. Еще полторы минуты было отведено Блейку на форсирование самой стены с помощью веревочной лестницы. После этого репетиция началась.

Чтобы удалиться от тюрьмы примерно на две мили и полностью затеряться в транспортном потоке, мне потребовалось 7 минут. Во время следующей попытки нужно будет постараться уложиться в 6 минут. Но не это было главным. Больше всего меня радовало то, что через три минуты я свернул с Дю Кейн-роуд. У меня в запасе оставалась целая минута, прежде чем тюрьма будет оцеплена.

Наш следующий радиосеанс с Блейком должен был состояться в субботу, 13 августа. Но накануне, в пятницу, произошло событие, которое перечеркнуло наши планы.

Первые признаки, что случилось что-то серьезное, бросились мне в глаза сразу по выходе из ворот фабрики. Направившись в сторону дома, я встретил двух полицейских на мотоциклах, полицейский фургон и две патрульные машины, все — с включенными мигалками. Машины двигались очень медленно, полицейские внимательно всматривались в лица прохожих и водителей. На самой Перрин-роуд мне встретились еЩе два мотоциклиста и патрульная машина. В первый момент я подумал, что из Уормвуд-Скрабс совершен еще один групповой побег. Если это так, то теперь уж Блейка обязательно переведут в другую тюрьму.

У себя в комнате я тотчас же включил транзистор. Почти сразу диктор объявил: "А теперь последние новости об убийстве троих полицейских на улице Брейбрук-стрит". Далее он сообщил, что полицейские были застрелены во время уличного патрулирования "поблизости от тюрьмы Уормвуд-Скрабс". Ничего не было сказано ни о мотивах преступления, ни о личностях преступников.

Как потом выяснилось из газет, двое полицейских в штатском вышли из патрульной машины и подошли к другому автомобилю, чтобы о чем-то спросить сидящих в нем людей. В ответ раздались выстрелы. Убиты были все полицейские, в том числе и тот, что сидел за рулем патрульной машины, — в него стреляли через ветровое стекло. Меня, правда, несколько успокоило заявление представителя тюрьмы о том, что в Уормвуд-Скрабс все спокойно, все заключенные на месте и, видимо, нет никакой связи между убийцами и тюрьмой.

По тем же причинам наш следующий сеанс с Блейком опять прошел очень быстро. Договорились, что в следующую субботу в шесть часов я попытаюсь наладить с ним связь из машины, припарковав ее около Хаммерсмитской больницы.

В субботу я купил букет хризантем и без пяти шесть остановил свою машину рядом с больницей на улице Дю Кейн-роуд прямо у пересечения ее с Артиллери-роуд. У больницы стояли еще несколько автомобилей, что было мне на руку: прохожие не обращали на меня внимания.

Закрыв окно, я подсоединил антенну рации к внешней антенне автомобиля, а саму рацию спрятал под букетом хризантем.

Ровно в 6 часов я вышел на связь. Окна тюрьмы на третьем и четвертом этажах были отчетливо видны над гребнем стены.

Блейк ответил сразу. Слышимость была отменной.

— Громкость установлена на минимальной отметке, — сказал он. — Большинство заключенных сейчас в кино, а два офицера пьют чай и треплются на первом этаже.

В этот момент патрульная машина полиции повернула на Дю Кейн-роуд. Я поспешно передал: "Приближается полицейская машина. Прекращаю связь до тех пор, пока не уберется, если уберется вообще. Молись и жди моего вызова. Конец связи".

Я выключил передатчик и начал как ни в чем не бывало рассматривать, поправлять и нюхать хризантемы. Полицейский автомобиль замедлил ход около тюремных ворот и стал приближаться к больнице. Краем глаза я заметил, что два полицейских стали меня разглядывать, когда поравнялись с моей машиной. Если они остановятся, выйдут из машины и пойдут ко мне, попытаюсь от них рвануть.

Однако все обошлось. Полицейские просто проехали мимо, и мы возобновили связь. "Они убрались, — сказал я. — Хочу спросить у тебя, как ты смотришь на то, чтобы попытаться выбраться из страны сразу же после операции?"

Блейк, видимо, уже думал об этом не раз и потому ответил быстро. "Возражаю, — сказал он твердо. — Это чревато неприятностями. Лучше будет переждать некоторое время, а потом спокойно обсудить второй этап нашего плана".

В этом я с ним согласился, и мы договорились о следующем сеансе связи через неделю.

В понедельник мне предстояло заняться необходимыми покупками. В торговом центре Олд-Оук были приобретены три бельевые веревки длиною 12 метров каждая, большой моток шпагата и толстая игла. Ступеньки на обычных веревочных лестницах делают из дерева, но такая лестница не годилась для моего замысла. Для укрепления ступенек я решил использовать обыкновенные вязальные спицы. Зайдя в галантерейный магазин, я попросил показать мне спицы № 13, сделанные из стали и покрытые пластиковой пленкой. На мою просьбу завернуть тридцать штук продавщица удивленно вскинула брови.

— Ваша жена, видать, большая любительница вязания, — сказала она с улыбкой.

— Понимаете, они, собственно, нужны мне не для этого, — пустился я в объяснения, стараясь как можно лучше скрыть свой ирландский выговор. — Они для моих студентов в художественной школе. Вы представить себе не можете, какие замечательные абстрактные композиции можно выполнить из простых вязальных спиц.

На другой день вечером мы собрались у Рейнольдсов. Согласовали день операции: 22 октября 1966 года. Потом обсудили, в каком положении после побега окажусь я.

— Что ж, друзья, нет ни малейшего сомнения, что меня будут допрашивать по этому делу. Полицейские составляют список подозреваемых и затем систематически работают с ним. Я в него попаду по целому ряду причин. Прежде всего, известно, что мы с Блейком дружили. В последние месяцы нас часто видели вместе во время прогулок, когда мы обсуждали наш план. А еще раньше для тюремного журнала я написал передовицу в защиту таких людей, как Блейк, которая нашла отклик в одной влиятельной газете и была подвергнута там суровой критике. Статья была озаглавлена: "Странные новые друзья предателя Блейка".

— Подозрения — это одно, а доказательства — другое. Как они смогут доказать твою причастность к побегу? — спросила Энн.

— Собрать доказательства им будет нетрудно. Настал век полицейских-ученых. В наши дни обыкновенный полицейский только собирает улики, но не дает им оценку. У них в Скотленд-Ярде действует научно-исследовательская криминалистическая лаборатория, и девиз ее сотрудников очень простой: "Если был контакт, значит, есть и след". Малейший волосок от пеньковой веревки, который окажется в щели пола в моей комнате на Перрин-роуд или в багажнике автомобиля, следы шин на Артиллери-роуд — и им будет этого достаточно. Такие следы практически невозможно уничтожить.

Друзья согласились с моими доводами. Мы также решили, что мне уже небезопасно оставаться в моей комнате на Перрин-роуд, которая станет убежищем для Блейка сразу после побега. Пока мы будем подыскивать другую квартиру, Пэт предложил временно перебраться к нему, в его трехкомнатную квартиру. Было решено, что я сообщу на фабрике о намерении уволиться через две недели и к концу сентября перееду к Пэту.

В пятницу я подал на фабрике официальное заявление о предстоящем увольнении, а в субботу вечером вновь говорил с Блейком.

— Шон, ты помнишь, я говорил о домкрате? Теперь нам скорей всего понадобятся и кусачки. После недавней неудачной попытки побега, когда беглецы попытались перепилить ножовкой раму большого окна в блоке "Г", на окна начали ставить металлические сетки. Они уже закончили работу в блоке "А", и теперь только вопрос времени, когда они доберутся до блока "Г". Мне сказали, что проволока в сетках около восьми миллиметров толщиной.

— Не беспокойся, в нужное время ты получишь и домкрат и кусачки.

В пятницу, 23 сентября я забрал свои документы, получил причитавшуюся мне зарплату и вышел из ворот фабрики в последний раз. В этот же день моим новым пристанищем стала квартира Пэта.

Назавтра мы опять говорили с Блейком.

— Пожалуй, настало время переправлять необходимый инструмент. Это можно устроить через одного из моих знакомых в общежитии. Но, может быть, у тебя есть свой вариант?

— У меня действительно есть идея. Ты помнишь дом во внешнем дворе тюрьмы, в котором раньше жил тюремный капеллан? Сейчас его ремонтирует тюремная строительная бригада. Сразу за входной дверью, налево, есть туалет. Перед ним одна из досок пола не закреплена. Под ней углубление сантиметров в тридцать. Если ты положишь инструменты туда, их сможет доставить в тюрьму один из членов строительной бригады. Проникнуть в дом нетрудно, там снята входная дверь.

— Понятно. В среду заложу инструменты в тайник.

Купив подходящие домкрат и кусачки, я тщательно обернул их куском ткани так, чтобы нельзя было догадаться, что завернуто. Туда же я положил секундомер, чтобы Блейк мог точно засечь время во время побега. В среду вечером мне удалось без особых помех заложить все это под пол в доме капеллана.

Поиски квартиры оказались трудным делом, потому что домовладельцы в респектабельных районах требовали от будущих жильцов рекомендаций. А где мне их было взять?

К концу недели дело все еще не сдвинулось с мертвой точки, и я решил, что в понедельник все-таки отправлюсь на родину в Лимерик, проведу там неделю, а поиски квартиры продолжу уже по возвращении. Блейку сообщил, что следующий сеанс связи будет во вторник, 18 октября, за 4 дня до операции.

Неделя на родине пролетела быстро. Выяснилось, что до матери все же дошли слухи, что я получил семь лет за то, что подложил бомбу полицейскому. Но, как все матери, она продолжала верить, что ее сын ни в чем не виноват. Бедная женщина! А сколько страданий выпадет на ее долю, когда местная полиция начнет допрашивать ее после побега Блейка. Уж с ней-то они церемониться не будут. Защитить ее некому.

Перед самым отъездом я зашел к ее соседке и подруге миссис Уэлтон. Мы поговорили немного, я попрощался и, когда она провожала меня до калитки, решился заговорить с ней о том, что меня продолжало тревожить.

— Миссис Уэлтон, я не знаю, как вам это объяснить, но, если… Если, к примеру, я попаду в какую-нибудь переделку, могу я попросить вас по возможности оградить от неприятностей мою мать.

— Твоя матушка, Шон, всегда желанный гость в этом доме, не беспокойся.

В субботу утром настало время отъезда. Я купил билет до Лондона на имя Салливана.

— Я уезжаю в Дублин, мама. Несколько месяцев буду работать над книгой. Один мой друг любезно предложил мне жить в его доме. Если я извернусь в Англию, то не раньше чем через год.

Я говорил это не столько для нее, сколько для людей из Скотленд-Ярда, которые наверняка вытянут эти сведения из престарелой женщины. Мне было противно врать матери, но ради дела приходилось.

— Ну что ж, с богом, Шон. Постарайся, чтобы на этот раз твоя отлучка не была столь долгой.

— Сделаю все возможное, мама!

16 октября, в воскресенье, мы все собрались в квартире Пэта Портера. До операции оставалась ровно неделя. Было решено, что мы не будем больше пытаться снять‘хо-рошую квартиру. Для этого требовались рекомендации. Бывшему заключенному гораздо легче организовать побег из тюрьмы важного государственного преступника, чем достать приличные рекомендации.

В маклерской конторе мне предложили квартиру по адресу Хайлевер-роуд, 28 за четыре фунта в неделю. По всем параметрам квартира подходила мне идеально. Я быстро заполнил необходимый формуляр, назвавшись М.Сигзуортом, и указал вымышленный адрес в лондонском районе Кройден. Никто не спрашивал у меня ни рекомендаций, ни номера банковского счета.

На следующий день я перевез свои пожитки из квартиры Пэта на улицу Хайлевер-роуд, а уже вечером сидел в машине рядом с Хаммерсмитской больницей и, как обычно, держал в руках букет хризантем.

После обмена опознавательными сигналами я сразу приступил к делу:

— Слушай внимательно, Пекарь-Чарли. Сейчас я буду передавать тебе подробные инструкции о твоих действиях во время операции. Есть у тебя условия, чтобы слушать меня в течение нескольких минут непрерывно?

— Подожди, я только все приготовлю.

Приблизительно через 15 секунд он снова был на связи.

— Все в порядке, Лис-Майкл, я готов, давай.

— Прекрасно. Операция, как и планировалось, будет проводиться в субботу, 22 октября. Радиоконтакт будет установлен точно в 18.00. Машина припарковывается на Артиллери-роуд прямо напротив блока "Г". Если все будет спокойно, я дам тебе команду двигаться к окну и заняться рамой. Когда с ней справишься, сообщишь мне. Затем от меня поступит второй сигнал, по которому ты выберешься из окна и спрыгнешь на землю. Об исполнении этого маневра ты также информируешь меня. Наконец, к тебе поступит третий сигнал: "Перебрасываю лестницу". Это будет означать, что я выхожу из машины и бросаю лестницу через стену. Как только ты ее увидишь, делай рывок и лезь через стену. Какой-либо радиосвязи больше не понадобится. Но тебе нельзя будет мешкать. Мы должны исходить из того, что дежурный охранник заметит лестницу одновременно с тобой.

Если увидишь, что тебе не уйти, предупреди меня, чтобы я мог смыться отсюда. Как понял?

— Все ясно, продолжай.

— Теперь о втором этапе операции. Ты сядешь в автомобиль на заднее сиденье. Рядом с тобой будут лежать плащ и шляпа, которые ты наденешь. В правом кармане плаща ты обнаружишь коричневый конверт. В нем будет некоторая сумма денег, включая монеты по три и шесть пенсов для телефона-автомата, а также листок бумаги, на котором будут написаны семь цифр. Это номер телефона, который в записке закодирован. Ключ к коду я сообщу тебе уже в машине. Если обстоятельства во время побега заставят нас разделиться, этот телефон поможет тебе связаться с моими друзьями. Если меня арестуют, они заменят меня. Поездка на машине будет у нас очень короткой. Воздержусь передавать адрес по радио. Он будет сообщен тебе в машине. По приезде автомобиль оставим за углом нужного нам дома, и до двери ты дуй один. В левом кармане плаща ты найдешь три ключа. Ключ от американского замка типа "Иель" подходит к парадной двери дома, два других — от дверей квартиры. Когда войдешь в дом, окажешься в узком и длинном коридоре. Справа от входа увидишь лестницу, которая ведет на второй этаж. Наша квартира расположена на первом. Поэтому иди прямо по коридору, пока не упрешься в дверь. Это и будет наша квартира. На двери прикреплен номер — 5. В квартире ты увидишь кровать, на которой будет лежать новая одежда для тебя. Переодевайся немедленно! На столе найдешь схему лондонского метрополитена. В случае необходимости подземкой можно будет добраться до моих друзей. После расшифровки номера телефона запомни его и уничтожь бумажку. В комнате есть телевизор и транзисторный приемник. Приемник заранее будет настроен на волну Би-би-си, и тебе нужно будет только включить его, чтобы послушать новости. В девять часов ты сможешь посмотреть информационный выпуск телевидения. К этому времени у тебя будет возможность насладиться подробностями своего собственного побега в интерпретации репортеров. Я тем временем попытаюсь избавиться от машины. Ее нужно отогнать как можно дальше. Если за мной будет погоня, постараюсь оторваться. Если этот номер не пройдет, выскочу за каким-нибудь углом и буду спасаться бегством. Если не вернусь через два часа, считай, что меня схватили. Тогда звони по телефону. Телефон-автомат установлен на первом этаже в коридоре около лестницы. Если репортеры будут утверждать, что "задержанный сотрудничает с полицией в ее расследовании", не верь этому. Я ни за что не стану помогать этим сукиным сынам! Ты все понял?

— Ясно. Теперь о моих делах. У нас здесь вроде все благополучно. Они еще не начали навешивать железные сетки на окна блока "Г". Сегодня уже вторник, значит, вполне вероятно, что это не будет сделано до субботы.

— Невероятно! Они ведь закончили оборудование окон остальных трех блоков еще несколько недель назад. Только бы не успели теперь к субботе!

— Да, — сказал Блейк, — железная сетка нам прибавила бы хлопот. Мы с тобой еще свяжемся до операции?

— Да, я снова выйду в эфир в это же время в четверг, чтобы уточнить последние детали.

К шести часам вечера в четверг, 19 октября, моя машина снова стояла на Артиллери-роуд около больницы. Вошедшие уже в мой ритуал хризантемы лежали рядом на сиденье. Я бросил взгляд на блок "Г". Железных сеток на окнах все еще не было.

Блейк ждал связи и ответил незамедлительно. Сеанс был кратким, и мы распрощались, договорившись связаться еще раз в полдень в день побега. Это было нужно как последняя мера предосторожности на случай неожиданных изменений в обстановке.

"Военный совет" перед операцией начался в пятницу в восемь часов вечера и продолжался до одиннадцати.

План района Хаммерсмит и окрестностей был развернут на столе перед нами. Дом № 28 по улице Хайлевер-роуд отмечал красный крестик, красная линия — маршрут автомобиля от тюрьмы до временного пристанища Блейка.

— Сколько вам понадобится, чтобы добраться до места? — спросил Майкл.

— Несколько минут, — ответил я.

— Что означает пунктирная линия, проходящая по Лейтимер-роуд?

— Это еще один наш козырь. Линия обозначает границу между округами Хаммерсмит и Кенсингтон. Убежище Блейка расположено как раз по другую сторону границы и потому не входит в район, который обслуживается полицейским участком Шеперд Буш. Именно этот участок поднимут по тревоге в первую очередь, а значит, на начальном этапе деятельность полиции будет сконцентрирована к западу от пунктирной линии. Мы же будем находиться за пределами этой зоны, хотя всего в нескольких метрах от нее.

Следующим взял слово Пэт:

— Велика ли опасность, что Блейка все-таки начнут искать там?

— Она практически равна нулю. Район — богом забытый. К тому же он слишком близко к тюрьме. Нет, Пэт, полиция будет по уши занята тем, чтобы как можно быстрее блокировать международный аэропорт, морской вокзал и посольства восточного блока, чтобы позволить себе роскошь искать у себя под носом. А позже, когда они начнут подозревать меня в участии, они, вероятно, решат, что он укрылся в Ирландии.

Когда все вопросы были обсуждены, мы запалили ритуальный костер. План и остальные бумаги отправились в огонь камина.

По приходе домой я сразу лег спать. Пустая квартира подействовала на меня угнетающе, но сон сначала почему-то не шел, а когда я в конце концов заснул, спалось мне беспокойно.

Сколько бы я отдал, чтобы все уже было кончено!

Побег

Утром в субботу я приготовил себе на завтрак яичницу с колбасой, но кусок не лез в горло.

За полчаса до выхода в эфир я купил букет хризантем и отправился к месту связи. Без двух минут двенадцать моя машина уже стояла на Дю Кейн-роуд напротив Артиллери-роуд.

— Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли. Слушаю тебя.

Блейк тут же отозвался. На связь было грех жаловаться.

— Ну вот и настал наш день, — сказал я. — У меня все в порядке. Как твои дела?

— Отлично, мой друг, все готово для вечерней операции. Обстановка — лучше не придумаешь. Большинство заключенных, как всегда, пойдут в кино, в блоке останутся только два офицера охраны. Кстати, я не знаю, видно ли тебе это с твоего места, но на наше окно металлическую сетку еще не установили.

— Вот и отлично, Пекарь-Чарли! Если нет никаких новостей, я, пожалуй, буду сматываться отсюда. Выйду на связь ровно в 6 часов.

— Хорошо, Лис-Майкл. По голосу чувствую, что на вечер все готово.

— Мой друг, сегодня ровно через 6 часов я выведу тебя в мир свободы. Кстати, сегодня у нас на ужин свиные отбивные, а на десерт клубника со сливками. Подходит?

— У меня уже потекли слюнки.

— Тогда до встречи.

Впервые за все время нашего радиоконтакта мы закончили разговор, не пожелав друг другу спокойной ночи.

Вернувшись в свою квартиру, я начал отрабатывать бросок веревочной лестницы через стену. Она должна быть переброшена с первой же попытки. Если первый заброс окажется неудачным и охранник в угловой будке заметит что-нибудь, он, пожалуй, успеет добежать до места, пока я буду повторять бросок. Я встал в одном углу комнаты и стал бросать лестницу в сторону потолка в противоположном углу. Лестница была очень легкой и бросать ее было нетрудно. Главная проблема заключалась в том, чтобы найти наилучший способ сложить ее, чтобы она не запуталась.

Одежда для Блейка была аккуратно разложена на кровати, включая носки и белье, около кровати стояли ботинки. На столе были развернуты недавно приобретенная карта Лондона и схема метрополитена. Телефон Майкла я закодировал, записал на маленьком клочке бумаги и положил его вместе с несколькими банкнотами и монетами в небольшой коричневый конверт. Аккуратно сложенную лестницу я сунул в бумажный пакет "Джексоне Тэйлорс". Именно там была куплена одежда для беглеца. Я надел плащ и шляпу, положил коричневый конверт в правый карман, а рацию — в левый. Уже с пакетом в руках в последний раз оглядел комнату, вышел, запер дверь и сунул ключи в левый карман плаща.

Подойдя к припаркованной машине, я положил пакет с лестницей в багажник и сел за руль. Заранее приготовленный букет цветов я положил на переднее сиденье рядом с собой. Включил радиоприемник, надеясь, что музыка поможет успокоить нервы. Дождь усиливался, и это было мне на руку. Сильное волнение не покидало меня. По правде сказать, самочувствие даже ухудшилось. Говорят, что в таких случаях помогает сигарета, но я ведь не курил.

К тому времени, когда моя машина доползла до площади, было уже шесть часов. Я проклинал себя за то, что не поставил машину поближе к тюрьме. Блейк, наверное, уже включил рацию и начал вызывать меня, а я сижу здесь в дорожной пробке, и моя судьба зависит от прихоти полицейского. Внезапно он повернулся в сторону громадной очереди автомобилей на улице Олд Оук-роуд, во главе которой как раз стояла моя машина. Полицейский посмотрел прямо на меня. Вода стекала с козырька его шлема, плащ был весь мокрый. Он подал мне сигнал для движения, и, проезжая мимо, я выглянул из окна автомобиля и поблагодарил.

Наконец я добрался до нужного места на Артиллери-роуд: как раз напротив блока "Г".

Мгновенно были сняты плащ и шляпа и заброшены на заднее сиденье. Рация была подключена к антенне автомобильного приемника. Камуфлировать ее в цветах сейчас не было необходимости — на улице было темно и пустынно. Цветы останутся на всякий пожарный случай. Мою машину отделяло от стены каких-нибудь два метра. Взглянул на часы: шесть минут седьмого — и включил рацию.

— Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли, Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли. Как слышишь меня?

Как можно было предположить, Блейк уже заждался.

— Здесь Пекарь-Чарли, вызывает Лиса-Майкла. Слышу тебя громко и отчетливо.

Условный пароль Блейк произнес скороговоркой, чувствовалось, что и он нервничает.

— Прости за задержку. Попал в пробку. У меня все о'кей. Ты готов?

— Да, — ответил Блейк, — готов. Наш общий друг сейчас займется окном. Он стоит рядом со мной с домкратом в руках. Могу я сказать ему, чтобы приступал?

Я взглянул на часы: 18.10.

— Да, Пекарь-Чарли, пускай начинает…

— Он уже пошел вниз.

— Думаю, будет лучше, если ты выйдешь на лестничную площадку, перегнешься через перила и посмотришь, как там у него пойдут дела. Тогда, если он попадется, мы оба будем об этом знать.

— Согласен, Лис-Майкл. Я вызову тебя.

Я повернулся на сиденье и взглянул в зеркало заднего вида вдоль Артиллери-роуд. Она терялась в темноте. Впереди, по Дю Кейн-роуд, каждые несколько секунд мелькали фары проезжавших автомобилей. Внезапно мне пришло в голову, сколь уязвимо мое положение. Если бы сейчас какая-нибудь полицейская машина внезапно свернула сюда, я сразу же попал бы в свет ее фар, деваться мне было некуда. Пути для спасения не оставалось. Всего один автомобиль мог бы полностью заблокировать эту узкую улочку. Дождь к этому времени припустил вовсю, мерно барабаня по крыше машины, через закрытые окна практически ничего не было видно. Если брешь в тюремном окне будет проделана своевременно, ею следует воспользоваться сразу же, так как повреждение очень быстро заметят. Любая задержка — и нам придется все начинать сначала, разрабатывать новый план.

Вновь зазвучал голос Блейка:

— Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла.

— Слышу тебя.

— С окном все в порядке. Я готов действовать дальше.

Быстро они управились! Ровно три минуты. Наступал решающий момент операции. Как только Блейк выберется через окно и спустится в тюремный двор, мосты будут сожжены, ничего изменить уже будет нельзя. Куда бы ни повернуло колесо фортуны, будущая жизнь Блейка зависела от этого момента. На меня возлагалась огромная ответственность.

Он ожидал моего ответа. Я уже нажал кнопку передачи, как вдруг в этот самый момент машина с мощными фарами, включенными на дальний свет, свернула на Артиллери-роуд. Стало светло как днем: фары на мгновение ослепили меня. Я уронил рацию на колени, взял хризантемы, поднес их к лицу и сделал вид, что любуюсь букетом. Водитель приближавшейся машины фары не переключил, и я ничего не мог видеть. Когда он проезжал мимо, я успел заметить, что это был фургон. В зеркальце можно было отчетливо различить, как его красные габаритные огни двигались в направлении тупика, которым кончалась Артиллери-роуд. Это было странно. С чего бы фургону податься туда?

Я нажал на кнопку передачи.

— Ты еще здесь?

— Да, что случилось? — ответил Блейк.

— Только что какая-то машина проследовала к парку. Думаю, это сторож или обходчик поехал проверить спортивный павильон. Он, конечно, вернется, поэтому повремени еще немного у окна. Как только он уберется, сразу дам тебе знать.

— Понятно, Лис-Майкл, буду ждать.

Пять минут спустя яркие фары вновь появились в конце улицы. Даже на таком расстоянии они осветили салон моего автомобиля. Фургон остановился как раз за шлагбаумом, и водитель вышел. Мне не было видно его, но я слышал, как хлопнула дверь. Я догадался, что он запер шлагбаум на ночь. Снова хлопнула дверь, и фургон тронулся. Он приближался очень, очень медленно, с черепашьей скоростью, фары были по-прежнему включены на дальний свет, и я сразу понял, что из фургона за мной наблюдают. А раз наблюдают, значит, в чем-то подозревают. Сторожа за то и получают деньги, чтобы быть бдительными.

Фургон прополз мимо меня и остановился в полуметре впереди, впритык к больничной ограде. Теперь у меня уже была твердая уверенность, что я попал под подозрение. Я не мог поднести рацию к губам, так как фургон стоял слишком близко, а его водитель наверняка следил за мной через зеркало заднего вида. Дверь фургона открылась, из него вышел мужчина.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы в голову пришло слово "охранник" — оно наиболее полно характеризовало его облик. Он был высок ростом, на голове матерчатая кепка. Темная куртка с капюшоном и резиновые сапоги дополняли картину. Он просто стоял у своего фургона, уставившись на меня, не делая ни малейшей попытки скрыть свое любопытство. У меня в руках по-прежнему был букет с хризантемами. Я демонстративно посмотрел на часы, пытаясь дать понять этому человеку, что с нетерпением жду начала приема посетителей в больнице. На него это не произвело ни малейшего впечатления. Он стоял как скала, даже не пытаясь сделать вид, что занят чем-то еще. Это был явный вызов. Окажись поблизости полицейский, он позвал бы его не задумываясь.

Возможно, если мне выйти из машины с цветами и направиться в сторону больницы, это удовлетворит его? В тот момент, когда я собирался именно так и поступить, он повернулся ко мне спиной, нагнулся над водительским сиденьем фургона и что-то пробормотал. До меня донесся звон цепи, и на землю спрыгнул огромный пес эльзасской породы. Мужчина снова повернулся лицом ко мне, держа собаку на коротком, туго натянутом поводке, как бы давая понять, сколь свиреп его зверь. Теперь нас разделяло немногим более метра, причем каждый из нас знал, что думает о нем другой. Тут не до шуток. Собака в случае необходимости будет натравлена на меня.

Что ж, ждать больше нельзя, надо двигаться. У этого человека явно было много свободного времени. Каждая минута, потраченная на эту дурацкую игру, была потеряна для дела, каждая минута приближала нас к провалу. Боже милостивый! Что бы я ни дал, чтобы в этот момент у меня были развязаны руки! Я бы вышел из машины, подкатил к этому типу и вежливо спросил бы его, какого дьявола он на меня уставился.

Нехотя я завел машину и отъехал. Это само по себе, как мне казалось, уже было признанием вины. Когда я поворачивал налево на Дю Кейн-роуд, то думал уже, что операция провалилась не только сегодня, но и вообще. И мне ничего не удастся объяснить Блейку. Он сейчас наверняка посылает в эфир свои отчаянные призывы, а рация молчит. Он мучительно думает, что. случилось, почему его покинули в тот самый момент, когда свобода была на расстоянии вытянутой руки. Уж лучше бы никто не подавал ему надежды, чем теперь переживать все это. Мне легко было представить, что сейчас чувствует Блейк. Но что я мог сделать? Человек из фургона уже позвал, должно быть, полицию или сам ждет, не вернусь ли я назад. Как я все это объясню Майклу, Энн и Пэту? Поверят ли они мне?

Впереди показался переулок Вуд Лейн, сигнал светофора был зеленым. Поворачивать в сторону дома? Или свернуть направо, чтобы еще раз попасть на Дю Кейн-роуд? Я повернул направо. Посмотрел на часы: 6.30. Обитатели блока "Г" обычно возвращались из кино к семи, иногда раньше. Это означало, что вскоре на лестничных площадках появится народ и повсюду начнут шнырять еще с полдюжины надзирателей, которые примутся отпирать двери камер. Если Блейк не сумеет выбраться из блока до этого момента, он уже не сделает этого никогда. Моя машина вновь была на улице Дю Кейн-роуд. Я вышел из нее и медленно пошел вдоль Артиллери-роуд.

Фургон убрался, но точно на его месте была припаркована другая машина. Полиция? На часах 18.35. Действовать надо было немедленно или вообще отказаться от операции. Вернувшись в машину, я поехал по Артиллери-роуд, развернулся и встал на свое прежнее место. Отсюда можно было рассмотреть тот, другой автомобиль.

Бог ты мой! Воркующая парочка!

В отличие от фургона этот автомобиль стоял капотом в противоположную сторону в направлении парка. Молодая пара на переднем сиденье была мне видна так же отчетливо, как и я им. Нас отделяло не больше двух метров. От них нужно отделаться. Любым способом я должен заставить их убраться. Взгляд на часы: без двадцати семь. Выхожу из машины, прислоняюсь к дверце и так стою на дожде, демонстративно глазея на влюбленных. Девушка сняла голову с плеча своего кавалера и села прямо. Мужчина стал нервно теребить руль, несколько раз раздраженно посмотрел на меня. Я продолжал упорно смотреть на них. Все это заняло не меньше минуты. Затем девушка что-то сказала своему обожателю, он завел машину, дал задний ход, сделал разворот и уехал с Артиллери-роуд.

Я прыгнул в машину и схватил рацию. Ждет ли меня еще Блейк?

— Лис-Майкл вызывает Пекаря-Чарли.

— Пекарь-Чарли для Лиса-Майкла. Слышу тебя хорошо. Тянуть дальше невозможно. Народ возвращается из кино. Я должен уходить через окно сейчас. Для объяснений нет времени.

— О'кэй, Пекарь-Чарли, действуй.

— Начинаю, — сказал Блейк. — Свяжусь с тобой, когда вылезу наружу и спущусь во двор.

В этот момент еще одна пара слепящих фар повернула на Дю Кейн-роуд. Машина остановилась примерно в пяти метрах передо мной, рядом с тюремной стеной. Ее фары оставались включенными, били прямо в глаза. Я был виден как на ладони. Голос Блейка прозвучал вновь.

— Пекарь-Чарли вызывает Лиса-Майкла. Я во дворе. Можешь бросать лестницу.

Глаза мне слепил свет фар, слух мой был полностью сосредоточен на гулком голосе Блейка, который заполнял собой весь салон автомобиля. От недостатка свежего воздуха у меня закружилась голова. Чтобы продемонстрировать свои намерения пассажирам того, другого автомобиля, которых не было видно, я поднес цветы к лицу, делая вид, что нюхаю их. Фары продолжали оставаться включенными.

— Лис-Майкл, ты еще на связи? Откликнись!

Я взял рацию с сиденья и, держа ее ниже ветрового стекла, нагнулся к ней. В это время цветы были у меня в левой руке.

— Лиса-Майкла вызывает Пекарь-Чарли. Потяни еще минутку, тут появились посторонние. Надо подождать, пока они уберутся.

— Хорошо, Лис-Майкл, будем надеяться, что для этого не потребуется слишком много времени. Я во дворе и готов воспользоваться лестницей. Народ уже вернулся из кино. Патруль может появиться в любую минуту. Прошу тебя, действуй быстрей!

В голосе Блейка отчетливо слышались страх и тревога, которые он несомненно испытывал, стоя под дождем в каких-то пяти метрах от меня. Он ждал, когда через стену будет переброшена путеводная нить, которая приведет его к свободе. Он твердо знал, что обратной дороги нет.

Фары этого проклятого автомобиля наконец погасли, и его пассажиры начали выбираться наружу. Двое мужчин и две женщины. Они направились в сторону Дю Кейн-роуд. На часах 18.45. Эти люди приехали проведать кого-то в больнице. Теперь вплоть до семи часов начнется сплошной поток посетителей.

Я уже собирался вызывать Блейка, когда еще один автомобиль свернул на Артиллери-роуд. Он остановился как раз напротив первого. Я вновь взялся за цветы. Рация, включенная на прием, лежала рядом со мной.

— Лис-Майкл! Лис-Майкл! Ради всего святого, выходи на связь! Не могу больше ждать!

Фары автомобиля все еще были включены, а пассажиры все не показывались. Я вышел из машины и пошел в их направлении, но не успел я сделать нескольких шагов, как фары погасли, и из машины вышли мужчина и женщина. Я бросился назад к машине, рванул дверь и услышал голос Блейка, полный мольбы.

— Лис-Майкл, ради бога, выходи на связь! Я не могу ждать!

Едва я успел захлопнуть дверь машины, как еще одна пара ярких фар залила светом всю улицу. Опять мне не оставалось ничего другого, как взять цветы и выйти из машины. Голос Блейка настойчиво преследовал меня: "Лис-Майкл, Ли…" Я захлопнул дверцу как можно быстрее в надежде, что никто не успеет услышать. Фары машины, прибывшей последней, погасли. Ее пассажиры вскоре скрылись за углом Дю Кейн-роуд.

Было без пяти семь. Сейчас или никогда. Блейк уже не сможет вернуться в блок "Г". Только два пути оставались для него: свобода или штрафная тюрьма Паркхерст. Сравнительный комфорт тюрьмы Уормвуд-Скрабс остался бы для него только воспоминанием А ведь это я дал ему команду вылезать из окна. Лестницу бросать надо сейчас! Будь что будет! Если по ту сторону стены начнется заваруха, положение станет отчаянным.

Я отбросил букет к стене: он больше не пригодится.

Блейк был уже в совершенной панике:

— Лис-Майкл, умри, но бросай лестницу немедленно, ты просто должен это сделать! Нельзя ждать! Бросай лестницу! Бросай ее! Ты слышишь меня! Скорей!

Дав ему закончить, я нажал кнопку передачи:

— Лис-Майкл для Пекаря-Чарли. Лестницу сейчас получишь. Что бы то ни было, но я ее бросаю.

Все это было произнесено мною умышленно медленно.

— Понял, Лис-Майкл, понял. Но давай быстрей! Срочно! Меня могут схватить в любой момент. Бросай лестницу немедленно, у нас последний шанс!

— Бросаю лестницу, — повторил я. — Смотри на стену.

Выйти из машины, открыть багажник, достать из бумажного пакета веревочную лестницу было минутным делом. Лестницу я взял именно за нужный конец: все это было тщательно отработано. Потом бесшумно закрыл багажник. В лестнице было двадцать ступенек. Они должны оказаться с внутренней стороны стены. Другая половина лестницы, которая должна остаться с внешней стороны, состояла из двух сплетенных вместе бельевых веревок, заканчивавшихся петлей.

Я продел левую руку в петлю и крепко ухватился за толстый конец веревки, часть лестницы со ступеньками была у меня в правой руке. Внезапно меня обуяло сомнение. Стена кажется намного выше, когда стоишь у самого ее подножия. Лестница должна быть переброшена через стену с первой попытки. Удастся ли это мне? Сомнительно.

Я взглянул на машину. Она стояла в каком-то метре от стены. Над замком багажника был небольшой выступ, которым я воспользовался как ступенькой и взобрался на крышу. Дю Кейн-роуд оставалась пока пустынной. Решающий момент: ведь любой автомобиль, повернувший оттуда на Артиллери-роуд, высветит меня стоящим на крыше автомобиля и размахивающим веревочной лестницей. Пан или пропал!

Теперь верхний срез стены казался значительно ближе: высота машины и мой собственный рост создавали впечатление, что до карниза стены рукой подать. Я размахнулся сложенной лестницей три раза и бросил ее. И немножко перестарался — она перелетела стену значительно выше над срезом, чем это было необходимо. Но на другую, внутреннюю сторону стены она упала как нужно. Я спустился с машины и подтянул лестницу приблизительно на метр вправо. Было бы нежелательно, чтобы Блейк спрыгнул прямо на крышу. Весьма вероятно, что он бы ее продавил. Я потянул лестницу к себе, пока не почувствовал сопротивление двух завязанных мною веревочных узлов, которые уперлись в карниз. Это означало, что двадцатая ступенька была у самой кромки стены, а первая — у земли.

Я стоял и ждал, когда веревка натянется. Но ничего не происходило, и я начал уже подумывать, не схватили ли Блейка. Казалось, что минула вечность с тех пор, как легла на место лестница. "Давай, давай, давай!" — шептал я сквозь стиснутые зубы, до боли упираясь лбом в камни, выступавшие из стены. Уже несколько минут новые машины не появлялись, но такое везение не могло продолжаться долго. Мой автомобиль частично загораживал меня и скрывал от обзора, но верхняя часть веревки была отлично видна на фоне стены. Сам Блейк, когда он появится на гребне, будет виден практически со всех сторон, а предупредить его об опасности уже не будет возможности.

В бешенстве и от сознания собственного бессилия я пнул стену ногой: "Ради бога, давай, парень, давай!" Дождь ручьями струился по лицу и шее, я промок до нитки. Тут я услышал, что по другую сторону кто-то ударил ногой по стене как раз в том месте, где я стоял, только ниже. Потом еще удар, выше, потом еще. Кто-то карабкался по лестнице, но никакой тяжести не чувствовалось. Стена приняла на себя больший вес, чем я рассчитывал. Но кто это — Блейк или охранник?

Звуки по ту сторону стены уже раздавались на самом верху. Сейчас, думал я, сейчас! Затем пара ладоней, издав негромкий хлопок, ухватилась за гребень стены. Пальцы широко растопырены, напряжены. Мгновение спустя появилось лицо. Это был Блейк.

Он посмотрел вниз, на меня. Глаза широко раскрыты, в них — испуг и изумление. Мы не виделись почти год, и он не сразу узнал меня на слабо освещенной улице. Потом мне часто приходило в голову, что в последний момент у Блейка могли возникнуть сомнения, кто поджидает его по другую сторону стены. Британская контрразведка, секретная служба, КГБ? Такова была цена, которую приходилось платить за принадлежность к своей касте.

Он подтянулся на руках, сел верхом на карниз стены, потом перевалился на внешнюю сторону и повис на руках. Блейк был без пиджака. Он поглядел на меня через плечо, как бы ожидая команды.

— Прыгай, прыгай! — закричал я.

Он отпустил руки, оттолкнулся от стены и полетел вниз. Я бросился вперед в тщетной попытке смягчить его падение, но он только слегка задел меня и распростерся у моих ног. Его голова ударилась о покрытую гравием дорогу. Блейк лежал и не двигался.

В этот момент Артиллери-роуд вновь ярко осветилась. Еще один автомобиль подъезжал к больнице с включенным дальним светом. Веревка от лестницы, болтаясь, свисала со стены, а Блейк неподвижно распростерся на земле. К счастью, нас обоих загораживал мой автомобиль. Я выпрямился и поглядел сквозь стекла машины в направлении Дю Кейн-роуд. Автомобиль медленно двигался в нашем направлении. Блейк продолжал лежать, не подавая признаков жизни. Было уже слишком поздно убирать свисавшую со стены веревку. Автомобиль остановился примерно в трех метрах от нас, а потом дал задний ход и припарковался вплотную к тюремной стене. Прошло некоторое время, но фары не выключались. Нужно было не мешкая забираться в машину и сматываться — в этом было наше единственное спасение. Если мы поедем, нас уже не остановить. Я выпрямился во весь рост. Теперь пассажиры той машины, кто бы они ни были, могли отлично рассмотреть меня. Я открыл заднюю дверь и вновь зашел за машину: Блейк по-прежнему лежал на том же месте, куда упал. Я нагнулся, крепко взял его рукой за подмышку: "Джордж! Ты цел? Ради бога скажи, что с тобой?"

Конечно, в этих обстоятельствах можно было бы сказать что-нибудь поумнее, но ничего другого мне не пришло в голову. Блейк застонал.

Я потащил его к машине. В этот момент фары погасли, хотя нас по-прежнему было бы видно, если бы не открытая задняя дверь автомобиля. Я впихнул Блейка на заднее сиденье, он лежал на нем, продолжая стонать. Машина завелась сразу. Когда я включил передачу, из стоящего напротив автомобиля как раз начали выходить пассажиры. Две особы женского пола стояли на середине дороги и разговаривали, в то время как мужчина запирал машину. Моя машина рванула с места. Это так напугало их, что они со страху отпрыгнули в сторону, уступая дорогу. Когда я проезжал мимо, мужчина бросил на меня недоуменный взгляд. Благодаря просвету в потоке транспорта мне удалось без задержки повернуть на Дю Кейн-роуд.

К этому времени Блейк, немного очухавшийся, уже сидел на заднем сиденье.

— Все в порядке, Джордж? — спросил я, не оборачиваясь.

— Ничего, мой друг, ничего, — ответил он слабым голосом.

— Рядом с тобой на сиденье лежат шляпа и плащ. Надень их.

К этому времени дождь опять припустил вовсю. Окна машины оставались закрытыми, и ветровое стекло почти полностью запотело. Я почти не видел дороги. Но едва я начал протирать стекло рукой, как заметил прямо перед собой машину и понял, что столкновения уже не избежать. Мы находились перед пешеходным переходом. Водитель впереди идущего автомобиля притормозил, чтобы пропустить пешеходов, вышедших на мостовую. Я резко нажал на педаль тормоза, колеса заклинило намертво, но машина продолжала скользить по влажному асфальту. Бамперы ударились друг о друга с ужасным скрежетом, мотор моей машины заглох.

Пешеходы прошли, но машина впереди меня не делала никаких попыток сдвинуться с места. Слева, на автобусной остановке, собралась большая очередь. Люди стояли практически рядом с нами и глазели на дорожное происшествие. Некоторые даже подались вперед, чтобы лучше разглядеть нас с Блейком.

Я снова завел мотор и со злостью закричал:

— Твою мать, почему этот сукин сын не едет?

Блейк наклонился ко мне со своего сиденья и попытался меня успокоить:

— Не психуй, Шон. Что бы ни случилось, не надо терять голову.

Легко ему было говорить! За нами уже скопилась небольшая вереница автомобилей. Наконец впереди стоящая машина тронулась с места, медленно подалась вперед, освобождая пешеходный переход, и затем подрулила к обочине. Водитель показывал мне Знаками, чтобы я встал рядом.

— Нет, этот номер не пройдет! — пробормотал я, нажал на газ, со скрежетом переключил передачу, потом еще раз и рванул в сторону переулка Вуд Лейн. Перед ним горел красный сигнал.

— Плевать я хотел на ваши светофоры, — такова была моя реакция.

— Шон, ради бога не психуй! Было бы обидно сейчас все испортить! — уговаривал меня Блейк, но, к счастью, прежде чем мы доехали до перекрестка, зажегся зеленый.

Я повернул направо и еще направо на Латимер-роуд. Взглянул в зеркало заднего вида: погони за нами не было. Только теперь я вспомнил, что мне надо проинструктировать Блейка

— Джордж, — сказал я, не сводя глаз с дороги, — ключи, как договаривались, в левом кармане плаща, а конверт — в правом. Код очень простой Из каждой цифры нужно вычесть единицу. Пять означает четыре, а восемь — семь.

— Понятно.

— Теперь адрес: Хайлевер-роуд, 28. Везу тебя туда.

Повернув на Оксфорд-гарденс, я остановил машину, проехав несколько метров мимо поворота на Хайлевер-роуд. Затем повернулся, взглянул на Блейка и был страшно испуган. Все его лицо было в крови, которая сочилась из разбитого лба. В таком состоянии сам он не дойдет до дома.

— Пожалуй, Джордж, мне лучше пойти вместе с тобой. От машины избавлюсь позже. Пошли.

Мы выбрались наружу. Дождь продолжал лить как из ведра, улица была пустынной.

— Дай мне ключи.

Он сделал движение рукой, как будто хотел залезть в левый карман, но не мог сделать этого. Я заметил, что рука у него не действовала.

— Похоже, что ты вывихнул руку.

— Боюсь, что не вывихнул, а сломал.

Он поднял руку. Запястье было неестественно согнуто, как раз у сустава.

— Да, похоже, что рука сломана. — Я залез к нему в карман и взял ключи. — Очень больно?

— Совсем немного. Просто рука онемела.

Мы повернули на Хайлевер-роуд и некоторое время шли молча. Затем Блейк посмотрел на меня.

— Шон, — сказал он, — ты мировой парень!

Его голос выдавал волнение.

Я засмеялся. Обсудим этот вопрос позже. Всему свое время.

До квартиры мы добрались, никого не встретив.

— Вот мы и дома, — сказал я. — Не очень шикарно, но это лучшее, что нам удалось найти. Кроме того, это лишь временное пристанище. Твоя одежда лежит на кровати. Я думаю, ты будешь в состоянии переодеться. Умойся в раковине в углу, чтобы не идти в ванную.

Я зажег газ. Блейк снял плащ и шляпу и остался в серых тюремных штанах и полосатой рубахе.

Я покачал головой:

— Джордж, никак не могу поверить, что это ты сейчас стоишь передо мной, в этой комнате. На свободе. Мне понадобится не один день, чтобы привыкнуть к этой мысли. Это так же удивительно, как если бы двухэтажный автобус взобрался на колонну Нельсона.

Блейк засмеялся:

— Самому не верится.

Я снял с колечка ключ от входной двери и протянул Блейку два других ключа:

— Пойду разберусь с машиной. Запри дверь за мной. Когда вернусь, постучу два раза.

— Ты надолго?

— Приблизительно на час. Хочу отогнать машину как можно дальше от этого дома. Не говоря уже об участии в побеге, эта машина сегодня вечером основательно подпортила себе репутацию в Восточном Лондоне. До встречи!

Я надел шляпу и плащ. Блейк направился к двери, чтобы запереть за мной.

— Не прихватишь ли ты что-нибудь выпить на обратном пути?

— Конечно, Джордж. Жаль, что я сам не догадался припасти бутылочку для тебя.

В коридоре у лестницы я набрал номер телефона Майкла. Он сам поднял трубку.

— Как дела? — спросил я.

— Неплохо. А у тебя?

— Могло быть хуже.

Я слышал голос Майкла на фоне многих других голосов. Так и есть, он принимает друзей. В течение нескольких секунд мы оба молчали. Представляю себе, с каким нетерпением Майкл ждал новостей.

— Кстати, — сказал я небрежно, словно мысль сообщить об этом пришла мне внезапно, — наша операция успешно завершена…

Я положил трубку и вышел на улицу.

Машина очень долго не заводилась. Мне уже начали приходить в голову дурные мысли на тот случай, если вообще не удастся сдвинуть ее с этого места. Но наконец мотор ожил, и я покатил по Лондону, стараясь как можно дальше убраться от убежища Блейка. Покружив с час, я оказался на неизвестной мне улице в противоположном конце города. Рядом проходила железная дорога, дома стояли только по одной стороне улицы. Здесь я и оставил автомобиль.

Беглецы

Понедельник на Хайлевер-роуд прошел спокойно и размеренно. Утром я отправился за покупками и принес домой все утренние газеты. Побег был по-прежнему в центре внимания, заголовки, набранные крупным шрифтом, прямо-таки кричали о нем с первых полос. Так продолжалось всю неделю. Карикатуристы тоже не остались внакладе. Никакой другой преступник в Великобритании не способствовал столь бурному росту тиражей газет и, следовательно, росту доходов Флит-стрит[17], как Блейк. По телевидению и в кинотеатрах демонстрировались фильмы, которые создавали "культ шпиона".

Я просмотрел газеты. Букет хризантем, брошенный на месте действия, с легкой руки комментаторов получил таинственное значение. "Загадка розовых хризантем" — гласил один из заголовков. Он сам по себе давал некоторое представление о том, чего можно было ожидать в дальнейшем.

В середине дня в радиопрограмме Би-би-си "Единый мир" канадский журналист, который был интернирован в Корее вместе с Блейком, выдвинул первую из целого ряда фантастических версий. Он сообщил корреспонденту Би-би-си, что Блейк никак не мог совершить побега из тюрьмы по той простой причине, что он в ней никогда не был. По его утверждению, все это было крупномасштабной игрой английской разведки, чтобы ввести в заблуждение КГБ. Суд над Блейком был в действительности хорошо разыгранным спектаклем с целью убедить русских, что Блейк искренне сотрудничал с ними, когда на самом деле он строго выполнял инструкции Эм-Ай-6 (британская разведка). После судебного спектакля Блейк преспокойно жил в полном комфорте под вымышленным именем, а на его месте в тюрьме сидел другой человек. Теперь Эм-Ай-6 организовала столь же правдоподобный спектакль с побегом. Подставному лицу хорошо заплатят, а настоящий Блейк объявится в России, где КГБ встретит его как героя. Там Блейк, несомненно, сразу же включится в работу КГБ и одновременно будет регулярно направлять в Лондон подробные доклады своим настоящим хозяевам. Таким образом, Эм-Ай-6 сумеет внедрить своего человека в штаб-квартиру КГБ в Москве.

В конце передачи я повернулся к Блейку.

— Вот, значит, в какие игры ты играешь? Выходит, что я все время работал на разведку? Тогда они могли бы хотя бы несколько облегчить мне жизнь в тот вечер. А может быть, они и подослали сторожа с собакой, влюбленную парочку в машине? Я чуть не отдал концы, и все для того, чтобы инсценировка, побега выглядела поубедительнее? Очень изобретательно! Но ты, Джордж, в этом лучше разбираешься. Кстати, тебя действительно зовут Джордж?

Блейк рассмеялся.

— Можешь ли ты себе представить, чтобы британская разведка дурачила министра внутренних дел, министра юстиции и лорда — верховного судью?

Верно, такой ситуации я себе представить не мог.

В тот же вечер стало известно, что министр внутренних дел объявил в Палате общин, что он уже назначил адмирала флота герцога Маунтбэттона-Бирманского главой правительственной комиссии по расследованию положения с обеспечением безопасности в тюрьмах Великобритании на основании материалов дела о побеге Джорджа Блейка. Но эта мера не удовлетворила оппозицию, которая внесла предложение о вотуме недоверия министру внутренних дел. Было решено обсудить это предложение в следующий понедельник.

Вечером по телевидению было объявлено, что все шпионы, отбывающие тюремное заключение в Великобритании, в течение одного дня были переведены в другие тюрьмы под усиленную охрану.

На следующий день, во вторник, позвонил Майкл и сообщил, что нашел для нас новое убежище. Мы уже собрали вещи, но, когда вечером пришел Майкл, новости у него были не самые приятные: оказалось, что на новом месте мог жить только один человек. Естественно, речь шла о Блейке.

— Для тебя, Шон, мы подыщем другое пристанище, — успокоил меня Майкл, заметив мое волнение. Затем он повернулся к Блейку:

— Люди, к которым мы направляемся, естественно, знают, кто вы такой. Их беспокоит одна вещь. Они, так же как и мы все, не горят желанием помогать русской разведке. Поэтому они хотели бы получить своего рода заверения, что вы не будете передавать русским никакой информации.

Это оказалось неожиданностью не только для Блейка, но и для меня. Наступило напряженное молчание. Он выглядел озадаченным, хотя с самого начала трудно было предположить, что люди, которые ему помогают, симпатизируют коммунистам.

— Что ж, — сказал наконец он, но не слишком решительно, — могу заверить вас, что я этого делать не буду.

После отъезда Блейка и Рейнольдса я улегся на кровать и, уставившись в потолок, начал размышлять. Рано или поздно Скотленд-Ярд опубликует всю информацию обо мне. Это лишь вопрос времени. Как только они убедятся, что я замешан в организации побега, они постараются в первую очередь поймать меня. Тогда новое убежище Блейка будет еще более безопасным. А коли так, то, чем скорее они убедятся в моей виновности, тем лучше. Почему бы несколько не ускорить этот процесс?

Одеться, выйти на улицу, добраться до ближайшей станции метро, проехать несколько остановок, сделав пересадку, было делом какого-то получаса. Из автомата на одной из станций я позвонил в Скотленд-Ярд и сообщил дежурному полицейскому, где находится автомобиль, на котором бежал Блейк, и его регистрационный номер.

Такой трюк, по моему мнению, должен был отвлечь полицию от Блейка и серьезно ввести в замешательство Скотленд-Ярд. Теперь они будут думать, что я провернул операцию с помощью преступного мира и что один из нанятых подручных заложил меня, чтобы отомстить за какую-то старую обиду.

В понедельник номер машины был объявлен по телевидению и со ссылкой на полицию сообщалось, что разыскивается владелец. Имен не называлось, хотя было ясно, что они ищут меня. Действительно, вскоре появились сообщения, что разыскивается некий ирландец по подозрению в участии в побеге Блейка. Далее указывалось, что два представителя политического отдела Скотленд-Ярда навестили мою мать. Она рассказала им, что ее сын был в Лимерике между 10 и 15 октября, а потом по делам уехал в Дублин.

Через два дня нашим друзьям удалось найти нам с Блейком другое убежище, на этот раз вместе. Однако обстановка на новом месте оказалась весьма нервозной. Хозяин дома был писателем, и к нему ежедневно приходила секретарь-машинистка, которой он диктовал свои произведения. Наличие двух посторонних мужчин в доме трудно было бы долго скрывать. По этому поводу мы собрали "военный совет". Без лишних предисловий Майкл предложил, чтобы Блейк попытался пробраться в советское посольство.

Услышав это, Блейк от изумления даже рот разинул.

— Советское посольство? — воскликнул он.

— Да, — настаивал Майкл. — Я провел небольшую разведку и убедился, что проделать это будет легко. Я завезу вас во двор в багажнике автомобиля, сказав, что приехал подать заявление на визу. Там есть задний двор, где вы сможете выбраться из багажника незаметно для полицейских и войти в посольство через черный ход. Я уверяю вас, что это осуществимо. Я все внимательно изучил.

Майкл говорил быстро, стараясь быть убедительным. Блейк был поражен.

— Но это же будет дикой глупостью! — воскликнул он. — Даже если я проникну в посольство под носом у полиции, что трудно себе представить даже при самой буйной фантазии, что это даст? Мне ведь все равно придется выбираться из посольства, чтобы уехать из Англии. Зачем проникать в здание, которое находится под специальным наблюдением?

— Но ведь никто не будет знать, что вы находитесь в посольстве, а русские позже смогут тайно вывезти вас из страны.

— Я не верю в это, — твердо сказал Блейк. — Если я и сумею проникнуть в посольство, контрразведке это станет известно уже через пару часов.

В конце концов выход был найден. Было решено, что мы с Блейком переберемся в трехкомнатную квартиру Пэта, сначала он, потом я.

Двое покидают Великобританию

В понедельник состоялось мое переселение к Пэту. Блейк был уже на месте. Жизнь наша приобрела размеренный и даже несколько монотонный характер. Первую неделю я никуда не выходил, а потом начал совершать регулярные прогулки: покупал продукты, ходил в прачечную, за газетами. Несколько раз я встречался нос к носу с полицейскими, но они меня не узнавали.

Создание следственной комиссии Маунтбэттона вызвало цепную реакцию побегов из тюрем по всей стране, что нас с Блейком немало повеселило. Очевидно, среди британских заключенных возобладало мнение, что, если они не предпримут попытку сбежать сейчас, в дальнейшем это окажется невозможным.

Постоянным источником развлечений для нас были выступления по телевидению разного рода "экспертов", которые выдвигали собственные версии побега шпиона-профессионала Джорджа Блейка. Один из них заявил, что побег Блейка был осуществлен с помощью Ирландской республиканской армии и что мы с Блейком скрываемся сейчас где-то в Ирландии на конспиративной квартире этой организации. А почему Ирландская республиканская армия пошла на это? Не из симпатий к коммунистам, а потому, что ненавидят англичан.

Особенно занимательная версия была выдвинута одним иностранным журналистом, который говорил с сильным славянским акцентом. Он высказал мнение, что побег Блейка был спланирован как военная операция и осуществлялся под руководством КГБ. Блейк, по его словам, был вывезен из Англии в день побега и пересек Европу на самолете, вертолете и автомобиле в сопровождении сотрудников секретной службы Чехословакии. Была показана карта с маршрутом следования Блейка и с указанием отелей, где он якобы останавливался. Откуда журналист получил такую информацию? Из восточноевропейских источников, которые, в силу очевидных причин, не могут быть названы. Мы с Блейком посчитали весьма вероятным, что КГБ организовал "утечку" такой информации, чтобы усыпить бдительность англичан. В Москве выяснилось, что это не соответствовало действительности.

В течение второй недели нашего пребывания в квартире Пэта на Хэмстед Хай-стрит я купил себе на случай необходимости фальшивый паспорт. Сделать это оказалось нетрудно. Я совершенно открыто сфотографировался в местном фотоателье. Затем через одного из своих знакомых по тюремному общежитию я встретился в пивной с нужным человеком и через 24 часа стал владельцем паспорта на имя британского подданного Джеймса Ричардсона, архитектора, проживающего в Лондоне по адресу Оксфорд Гарденс, 10.

Блейк рассматривал паспорт с нескрываемым интересом.

— Будучи когда-то британским вице-консулом, я подержал в руках массу подобных документов и даже выдавал их. Должен тебя заверить, что паспорт изготовлен профессионально, — заметил он.

Пока мы жили в квартире Пэта, раз или два в неделю Майкл и Энн скрашивали наше одиночество. Мы вместе обедали или ужинали и при этом постоянно обсуждали, как вывезти Блейка из Великобритании. У него самого не было особого желания попадать за "железный занавес". Он бы охотно предпочел какую-нибудь нейтральную страну, чьи власти не были бы склонны выдать его англичанам. По этим соображениям его выбор падал на Египет. У меня родилось подозрение, что Блейк не был уверен, какой прием ждал его в России. Однако вскоре стало ясно, что из-за скудости денежных средств ему придется оставить мысли о Египте и выбираться из Англии кратчайшим путем через Восточную Европу, скорей всего через Германию, тем более что Блейк свободно владел немецким.

После горячих дискуссий было решено отказаться от попытки вывезти его из страны открыто по фальшивому паспорту. Это показалось нам слишком опасным. Мы предпочли вариант с использованием автомобиля, в специально оборудованном багажнике которого будет находиться Блейк. Машину поведет Майкл. Вместе с ним поедет Энн.

Через несколько дней Майкл купил подержанный автомобиль — фургон марки "Дормобайл". В багажном отделении машины были оборудованы туристская кухня и одно спальное место. В сложенном виде полка убиралась в специальный ящик, который после незначительной переделки был превращен в убежище для Блейка. В путь они отправлялись 17 декабря 1966 года. Маршрут проходил до Дувра, затем на пароме до Остенде, через Бельгию, ФРГ в ГДР. Блейка они должны были высадить уже на восточногерманской территории недалеко от Берлина на автобане. Было решено, что затем Майкл и Энн доберутся до Берлина, проведут там день и вернутся в Англию тем же путем.

Что касается меня, то я собирался последовать за Блейком в ГДР ровно через две недели, чтобы он смог предупредить своих русских друзей о моем прибытии, если все пройдет хорошо…

…В тот день мы с Пэтом поставили будильник на 7 часов утра: если беглецов задержат в Дувре, это успеет попасть в утренние последние известия. В семь никаких экстренных сообщений не было. Никаких новостей не последовало и в телепрограмме в девять вечера. Мы ликовали.

Последние опасения рассеялись, когда в пятницу Майкл позвонил Пэту и сообщил, что они с Энн вернулись. По их словам, операция прошла без сучка без задоринки. Блейку не пришлось таиться, скрючившись в своем убежище всю дорогу. Он прятался туда за полчаса до каждой границы и вылезал полчаса спустя. Самым трудным участком оказалась паромная переправа между Дувром и Остенде.

По возвращении Рейнольдсов сразу же начались приготовления к моему отъезду. Было приобретено одно место в спальном вагоне экспресса Лондон — Париж на 31 декабря, а также забронирован билет на самолет по маршруту Париж — Берлин.

В семь часов вечера 31 декабря Майкл привез нас всех на вокзал Виктория. Мы сразу пошли в бар и хорошо выпили. Прощание было коротким, но сердечным.

— Все хорошо, — сказала Энн со вздохом, — но после этого всем нам жизнь будет казаться до отвращения пресной и скучной!

Ни полицейские, ни таможенники моей персоной не заинтересовались, хотя и у тех, и, у других наверняка в специальной папке находилась моя фотография. Столь же мало внимания уделили мне официальные лица в аэропорту Орли, во Франкфурте и в Берлине.

В Берлине я плотно пообедал с вином и около 14 часов вышел из такси недалеко от пропускного пункта "Чекпойнт Чарли" на границе между западным и восточным сектором. Здесь пролегала граница двух миров. Мне предстояло сделать важнейший выбор в жизни. Такими вещами не шутят. Но эта граница между Западом и Востоком имела для меня необъяснимую притягательную силу, и я знал, что мне придется ее перейти.

Берлин

И вот я в ГДР. Пройдя паспортный контроль, я вышел на улицу, миновал большой черный лимузин, припаркованный у тротуара. Мне было слышно, как сзади взревел мотор, и машина поравнялась со мной. Задняя дверца открылась, и человек в сером пальто и такого же цвета меховой шапке подался наружу и спросил: "Господин Ричардсон?" — "Да". — "Прошу Вас в машину". Пока я закрывал дверцу, человек подвинулся, уступая мне место.

— С прибытием, мистер Бёрк. Я бы и так узнал вас. Джордж вас очень хорошо описал.

Через 20 минут быстрой езды мы оказались в расположении какой-то советской воинской части. Судя по почтительному отношению к моему спутнику, которого звали Владимир, и быстроте, с которой выполнялись его распоряжения, КГБ пользовался здесь большим влиянием. Мы остановились наконец около небольшого двухэтажного дома, и мой провожатый сообщил, что здесь я буду жить в течение нескольких дней.

Из прихожей мы сразу прошли в столовую, где Владимир попросил меня показать, по каким документам я приехал в Берлин. Внимательно просмотрев их, он задал мне вопрос, которого я меньше всего ожидал:

— Какие у вас планы, мистер Бёрк?

— Как бы это вам сказать… Я надеялся, что мне будет оказано гостеприимство в течение нескольких месяцев, с тем чтобы дать возможность моим друзьям в Лондоне тщательно спрятать концы в воду. Кстати, Джордж также предлагал такой вариант.

— Да, вы правы, товарищи в Москве тоже считают, что вам следовало бы приехать туда. Мы изготовим для вас новый паспорт. А пока вы поживете здесь. Джордж жил здесь целую неделю. Сейчас он уже в Москве. Кстати, мне нужно туда позвонить и сообщить товарищам о вашем благополучном прибытии.

Во время обеда к нам присоединился еще один сотрудник КГБ по имени Эдмунд.

На другой день Владимир принес мне одежду и новые документы. Теперь меня звали Роберт Адамович Гарвин.

Три дня до отъезда в Москву прошли без каких-либо примечательных событий.

В субботу поздно вечером мы приехали на военный аэродром. Эдмунд и Владимир провожали меня. Прощаясь, я сказал им:

— Должен признаться вам, друзья, что мое пребывание в Берлине благодаря вашим заботам и гостеприимству оказалось чрезвычайно приятным. Лучше принять меня было просто невозможно. Я расскажу об этом в Москве.

В 8.30 вечера в субботу, 7 января 1967 года, мы точно по графику приземлились в Москве. Час спустя автомобиль остановился около гостиницы "Ленинград".

В вестибюле гостиницы к нам подошел высокий, худощавый, широкоплечий человек приблизительно сорока лет.

— Замечательная операция, мистер Бёрк, просто замечательная! Добро пожаловать в Москву.

На улице нас ждал автомобиль. Поездка заняла не более десяти минут. Блейк жил в большом многоквартирном доме. Мы поднялись на третий этаж, и мой новый знакомый, которого звали Станислав или Стэн, позвонил в дверь. Было слышно, как за дверью кто-то гремел множеством запоров, потом дверь слегка приоткрылась, удерживаемая массивной металлической цепочкой. В щель выглянула женщина средних лет и, увидев Стэна, впустила нас в квартиру.

— Зинаида Ивановна, квартирная хозяйка Джорджа, — представил ее Стэн.

Из просторного прямоугольного холла вели пять дверей. Дверь в столовую была открыта, и можно было видеть обеденный стол, накрытый на четыре персоны. Из столовой вела еще дверь. Я открыл ее. Это был кабинет. За полированным столом красного дерева лицом ко мне сидел Блейк.

В Москве

После этой встречи я неоднократно бывал дома у Блейка. Во время одного из обедов, когда с нами за столом сидел и Стэн, Джордж предложил, чтобы я перебрался к нему на все время моего пребывания в Москве.

— В конце концов квартира достаточно просторная, Шон может расположиться в кабинете. Зинаиде Ивановне не намного труднее готовить для двоих, чем для одного меня, — рассуждал он.

— Неплохая идея, — заметил Стэн, — но я должен согласовать это со своим начальством.

Вскоре такое разрешение было получено, и я перебрался на квартиру Блейка.

Через несколько дней после этого, в конце января, Стэн зашел ко мне с очень озабоченным видом. Вместе с ним в кабинет зашел и Блейк.

— Неприятные новости, Шон, — сказал он. — Скотленд-Ярд обнаружил квартиру на улице Хайлевер-роуд, и тебя официально объявили в розыск в связи с делом о побеге. Твоя фотография сейчас на первых полосах всех газет.

— Что ж, рано или поздно этого следовало ожидать, — смиренно сказал я.

— Очень жаль, что это случилось. Это коренным образом меняет твое положение, — сказал Стэн и начал нервно мерять шагами кабинет.

— Не понимаю, что это меняет, — заметил я. — Я всегда считал неизбежным, что моя личность будет установлена полицией. Я с самого начала знал, что должен вернуться в Ирландию и добиваться в суде, чтобы меня не выдали англичанам.

Стэн, стоявший в углу кабинета, повернулся ко мне и буквально пронзил меня взглядом.

— Пойми, Шон! Блейк — коммунист, а Ирландия — католическая страна. Кроме того, Ирландия находится в сильной экономической зависимости от Великобритании. Законы могут толковаться широко, когда это устраивает правительства. А на правительство Ирландии давление будет весьма сильное, в этом можно не сомневаться.

— Что ж, я готов пойти на риск. Кроме того, новая ситуация имеет и свои положительные стороны. Теперь, когда полиции стало известно, кто провернул операцию, они сосредоточат все свои усилия на моем розыске и не будут распылять свои силы. Это важно для безопасности моих друзей.

— Полностью с этим согласен, — вступил в разговор Блейк. — Майкл и Пэт не принадлежат к преступному миру, и никто не знает, что они связаны с Бёрком…

…Как и было договорено со Стэном, я предпринял попытку начать работать в издательстве "Прогресс". Для этого меня подвергли соответствующему испытанию, чтобы определить, подхожу ли я для редакторской работы. Мне был предложен весьма сырой перевод на английский язык статьи из одного советского журнала. Речь шла о героической русской работнице по имени Екатерина Борисовна. Она была председателем крупного колхоза и депутатом Верховного Совета СССР. Она неустанно трудилась во славу Советского Союза. В одном абзаце, описывавшем трудовые будни колхоза, говорилось: "Многоголосое кудахтанье тысяч белых кур заполняло огромный двор, их красные гребешки трепыхались на ветру".

Этот абзац я сопроводил таким комментарием: "В английском языке слово "гребешок" является жаргонным выражением, обозначающим мужской половой орган. Поэтому предположить, что "гребешки трепыхались на ветру", было бы весьма рискованно".

На работу в издательство меня приняли, но к практической работе я фактически так и не приступил. Мое материальное положение укрепилось благодаря заботам КГБ: мне установили месячное содержание в 300 рублей. По текущему курсу это составляло около 30 фунтов в неделю.

Блейк проводил большую часть дня, составляя пространные справки для КГБ, которые Стэн ежедневно отвозил в свое учреждение. Обыкновенно он приносил с собой портативный магнитофон, и они с Блейком уединялись в спальне и проводили около двух часов, беседуя о чем-то почти шепотом. Было ясно, что Блейк передает КГБ последние крохи информации, которую он не успел переправить до своего ареста, а также подробно рассказывает Стэну о тех методах, которые использовала британская контрразведка при расследовании его дела и ведении допросов.

Почти сразу после моего переезда на квартиру Блейка я стал понимать, что передо мною совершенно незнакомый и чуждый мне человек. Ощущение было не из приятных. Безвозвратно пропала постоянная дружелюбная* улыбка, терпимость и стремление понять другого, готовность слушать и сочувствовать. Блейк был теперь мрачным, раздражительным, надутым. Тот Джордж Блейк, которого мы все знали по тюрьме Уормвуд-Скрабс, оказался насквозь фальшивой маской, которую он умышленно и с дальним прицелом столь долго носил, заботясь лишь о своем собственном благополучии.

С самого начала он дал ясно понять, что квартира принадлежит ему и что мне разрешено в ней жить только потому, что он согласился меня облагодетельствовать. Его отношение к Зинаиде Ивановне и Соне было сплошной демонстрацией своего превосходства. Однажды вечером я разговаривал с двумя женщинами на кухне. Соня, которая говорила по-английски, выступала в роли переводчика. Внезапно открылась дверь, и в кухню ворвался Блейк. Не скрывая раздражения, он торжественно объявил, что желает сделать заявление. Сначала он говорил по-русски и обращался к женщинам. На лицах их можно было прочитать удивление, потом замешательство и, наконец, гнев.

Он закончил свою тираду по-русски и повернулся ко мне:

— Теперь я перевожу мое заявление на английский: с сегодняшнего дня в этой квартире вступает в силу правило, согласно которому всякий шум и хождение должны прекращаться самое позднее в 11 часов вечера. Все. Спокойной ночи!

Зинаида Ивановна что-то сказала дочери, и та перевела.

— Мы с мамой думаем переехать отсюда и снова жить в нашей собственной квартире. Мама может приходить сюда каждый день убирать и готовить, а вечером возвращаться домой.

Но они не переехали. Они боялись КГБ, боялись сделать что-то такое, что могло вызвать неудовольствие этого ведомства.

Однажды вечером, месяца через три после моего приезда в Москву, в гости к Блейку пришел сотрудник КГБ, с которым он поддерживал связь в Берлине, работая в британской разведке. Они провели пару часов за шампанским, вспоминая старые времена. Как и многие другие вещи в СССР, двери там часто бывают сделаны весьма халтурно и как следует не закрываются. Я был в кухне, заваривал чай, дверь в коридор была открыта. Голоса Блейка и его гостя можно было слышать не напрягаясь.

— Как идут дела у Шона? — вскоре спросил человек из КГБ.

— Неплохо, совсем неплохо…

— Какие у него планы?

— Ну как сказать… — тут я ясно представил, как Блейк снисходительно пожимает плечами. — Шон ведь ничего из себя не представляет. Он простой деревенский ирландский парень и больше ничего. Он сам не знает, чего хочет, и в этом вся загвоздка. Но, тем не менее, мы стараемся уговорить его остаться здесь, обосноваться в СССР. Сейчас мы работаем над этим.

Выждав неделю, чтобы Блейк не заподозрил, что его подслушали, я зашел к нему в комнату и совершенно спокойно сказал:

— Я в Москве уже больше трех месяцев, и, мне кажется, пора напомнить Стэну, что мое пребывание здесь согласно договоренности рассматривается как временное. Я хочу вернуться в Ирландию.

— Вот как?

— Именно так. Ты отлично знаешь, что я всегда этого хотел.

— А как же Майкл и Пэт? Вернувшись в Ирландию, ты поставишь под угрозу их безопасность.

С большим трудом мне удалось сдержать свое раздражение. Я спокойно сказал:

— Послушай, дорогой, речь идет о моем будущем, о моем собственном, а не о судьбе какого-то постороннего человека. Майкл и Пэт живут сейчас как свободные люди в собственной стране среди своих друзей. Им никто и ничто не угрожает. Это за мою голову назначили цену, это я — беглец, живущий в чужой стране, среди чужих людей. Я уже принял на себя всю ответственность и вину, отвлек внимание полиции от других, но ни на что не жалуюсь. Я только не хочу прожить всю свою жизнь, находясь в розыске, провести ее в стране, которая мне не нравится. Я должен вернуться в Ирландию и бороться в суде против выдачи меня англичанам, чтобы иметь потом возможность вести нормальную жизнь. Хочу быть Шоном Бёрком, ирландцем, а не мифическим Робертом Гарвином. Вероятно, мое будущее тебя не интересует, но оно важно для меня.

— Хорошо, — мрачно ответил Блейк, — я передам твои соображения Стэну.

К лету наши отношения с Блейком окончательно испортились. Я не мог ни простить ему, ни забыть, что он назвал меня деревенским мужланом. Не мог я понять и перемены его отношения к моему отъезду из СССР. Я уже знал, что он шпионит за мной и регулярно направляет в КГБ доносы о моих настроениях и намерениях.

Прошло некоторое время. Как-то Стэн постучал в мою дверь.

— Шон, — начал он без предисловий, — ты пробыл в Москве уже восемь месяцев, лето кончилось, отпуск ты провел отлично, пора подумать о твоем будущем.

— Я уже давно ни о чем другом не думаю.

— Мы тоже думали об этом и пришли к выводу, что ты должен оставаться в Советском Союзе по крайней мере еще пять лет.

Эти слова поразили меня, как громом. Я онемел. Такое же ощущение было у меня, когда судья в графстве Суссекс огласил приговор: семь лет тюрьмы. Я чувствовал, что багровею от гнева.

— Не воспринимай это слишком болезненно, — попытался утешить меня Стэн.

— А как, ты считаешь, я должен это воспринимать?

— Но ведь нет другого выхода, — и голос и вид Стэна выдавали сильное волнение.

— Нет другого выхода? С самого начала, еще в Берлине, я совершенно однозначно заявил, что намереваюсь пробыть в СССР только несколько месяцев, а затем вернуться в Ирландию. И тогда вы согласились с этим!

— Правильно, Шон, — голос Стэна был вкрадчивым, он пытался меня успокоить, — но с тех пор многое изменилось. Куда бы ты ни подался, тебя везде опознают. От твоих действий зависит безопасность почти десятка людей. Это — большая ответственность.

— Ты что же, предполагаешь, что я настучу полиции на своих друзей, если меня арестуют?

— Конечно, нет, Шон. Я абсолютно уверен, что ты не предашь друзей даже под пыткой. Но, к сожалению, тобой будут заниматься не обычные полицейские. Люди, которые начнут тебя обрабатывать, будут использовать более утонченные методы. Они заставят тебя принять препарат, под воздействием которого ты расскажешь им все, сам того не желая.

Мой скептицизм, очевидно, нетрудно было прочесть по выражению моего лица, так как Стэн продолжил свои увещевания.

Теплота в тоне Стэна была подлинной. Было видно, что он выполняет свою миссию без большого удовольствия. Контуры определенного плана начали постепенно формироваться у меня в голове. Я решил тянуть время.

— Что ж, — я пожал плечами, — а как бы ты себя чувствовал, если бы тебе объявили, что придется пять лет жить там, где ты не хочешь?

— Но пойми, Шон, мы гарантируем, что ты сам сможешь выбрать место жительства. Любой город в каждой из 15 республик открыт для тебя. Мы поможем тебе сделать карьеру в издательском деле.

На этом наша беседа со Стэном закончилась. Как только за ним закрылась входная дверь, в мою комнату зашел Блейк.

— Как я понимаю, у вас со Стэном был очень содержательный разговор?

— Премилая беседа. Меня только что приговорили к пяти годам тюремного заключения.

— Я бы не был так категоричен. Ведь тебе разрешили поселиться в любом месте Советского Союза, а ведь это громадная страна.

— Если меня заставляют жить здесь помимо моей воли, я чувствую себя заключенным. Размеры тюрьмы не имеют значения.

Было видно, что последнее замечание сильно задело Блейка.

— Если ты вернешься в Ирландию, тебя сразу выдадут англичанам и ты все равно окажешься в тюрьме, — сказал он.

— Будь у меня выбор, я бы предпочел провести пять лет в любой английской тюрьме на овсянке и гуляше, чем жить здесь, купаясь в шампанском и объедаясь икрой!

— Ты действительно так думаешь?

— Да, это та цена, которую я готов заплатить за возможность вновь жить среди своих соотечественников.

— Но ведь тебе обещали, что ты сможешь вернуться домой через пять лет! — Блейк все больше распалялся и почти уже перешел на крик.

— Ради бога, не считай меня полным идиотом, допусти на минуту, что и у меня есть мозги! — Я тоже повысил голос. — Если меня держат в заточении сейчас, кто даст гарантию, что положение изменится через пять лет?

— Кто знает, — возразил Блейк, — быть может, через несколько лет положение изменится.

Единственная возможность вернуться на Британские острова и не сесть в тюрьму появится у меня, только если англичане совершат коммунистическую революцию. А я не хочу, чтобы это случилось, потому что в таком случае Великобритания станет таким же дерьмом, как и эта забытая богом страна. Вот тогда у меня не будет никакого желания возвращаться туда.

Блейк поднялся, и было видно, что ему стоит больших усилий сдерживать себя.

— А что тебе, собственно, не нравится в СССР? Здесь ты, по крайней мере, свободен.

— Свободен?! — Я иронически засмеялся. — Ты издеваешься над словом "свобода". Никто не свободен в этой стране. Русские даже не знают, что это слово означает. В СССР только один разум и одна совесть — коммунистическая партия. С людьми обращаются, как с детьми. Все только получают указания, что говорить, что думать, что чувствовать. Люди читают в своих так называемых газетах только то, что партия заставляет их читать, они слушают по Московскому радио только то, что их заставляют слушать, они смотрят по телевидению только то, что партия заставляет их смотреть. И боятся жаловаться. Все здесь запуганы и угнетены, хотя полностью и не сознают этого, потому что не знают другой жизни.

Меня трясло от волнения и злости, и Блейк видел это.

Весь следующий день Блейк читал полученную от Стэна книгу "Тень шпиона". Утром он передал книгу мне. Ее автором был отставной офицер английской разведки Э.Кукридж. В ней была описана практически вся жизнь Блейка, начиная с детства, проведенного в Голландии, и кончая побегом из тюрьмы Уормвуд-Скрабс. В разделе, касавшемся его службы в Берлине, утверждалось, что Блейк сообщил КГБ о "берлинском туннеле"[18]. Этот туннель был прорыт при участии английской разведки и ЦРУ с территории Западного Берлина в направлении ГДР, чтобы скрытно подключиться к телефонным кабелям, связывающим Восточный Берлин с Москвой. По словам Кукриджа, этот туннель стал источником ценной информации для Запада и использовался довольно продолжительное время, пока его "не предал Блейк". Операция "Туннель" рассматривалась тогда как один из величайших триумфов западных спецслужб.

Я кончил читать книгу в тот же вечер и отдал ее Блейку.

— Так, значит, это ты сообщил КГБ о туннеле? — спросил я.

— Мой друг, КГБ узнал о нем от меня еще до того, как первая лопата коснулась земли, — сказал Блейк с важным видом.

Я попытался как можно более естественно выразить свое удивление и восхищение:

— Значит, все эти совершенно секретные телефонные переговоры, которые подслушивали американцы и англичане, специально готовились КГБ для дезинформации?

— Естественно, — с торжеством в голосе объявил Блейк и вернулся к бумагам, которые лежали у него на письменном столе.

Стэн пришел еще раз в пятницу. Общаясь с Блейком и сотрудниками КГБ, я усвоил по крайней мере один урок — необходимость знать планы и замыслы реального или потенциального противника. Я надел тапочки и прошел на кухню. Стоя рядом с дверью, я напряженно вслушивался в разговор. Сначала Стэн и Блейк обсуждали предстоявший повторный визит г-жи Блейк в СССР. Когда этот вопрос был решен, Блейк перешел на шепот, и речь пошла обо мне.

— Теперь о нашем друге. Когда ты ушел в понедельник вечером, я, как и обещал, зашел к нему. У нас состоялся пространный разговор о том, что ты сообщил ему. Он хотел принять твое предложение, в этом у меня нет сомнений. Сказал, что возьмется теперь всерьез за русский. Я был даже удивлен. Но вот в среду я дал ему почитать "Тень шпиона", где, как ты знаешь, речь идет и о нем. После этого его взгляды резко изменились. Он стал ненавидеть Советский Союз и воспылал желанием вернуться на Запад. В нем произошла невероятная перемена, и я догадываюсь почему. Никакой ненависти к СССР он не испытывает. Он просто понял, что на Западе может здорово заработать на всем этом деле.

За дверью воцарилось молчание. Не дождавшись какой-либо реакции от Стэна, Блейк продолжал:

— Мы должны учитывать, Стэн, что сейчас весь мир считает мой побег операцией КГБ, а нашего друга только исполнителем. Это высоко подняло престиж всей службы. Если ему разрешить вернуться на Запад и обнародовать свою версию, этому престижу будет нанесен ущерб. Как представляется мне, выход только один. Ты должен прямо сейчас пойти к нему и объявить, что ему придется оставаться в СССР по крайней мере пять лет, хочет он того или нет. Если ты не против, я могу сам пойти к нему и сказать это. Впрочем, есть и другой вариант… Радикальный…

…Я поспешно прошел в свою комнату, сел и уставился в пол. Моим первым инстинктом было бежать. Но куда? Я находился в чужом городе, в чужой стране, среди чужих людей. Мне не у кого было просить помощи. Я никогда не вредил и не собирался вредить Советскому Союзу, но несколько предательских слов Блейка сделали из меня врага этой страны.

Как только Стэн ушел, Блейк пригласил меня к себе в комнату и предложил выпить шампанского. Он был сама любезность и благодушие.

— За твое здоровье, Шон! — сказал он, включая приемник. — Шампанское и приятная музыка, чего еще можно желать от жизни?

На другой день, уединившись в своей комнате, я стал обдумывать свое положение. Как бы со мной ни поступили, это произойдет в ближайшие дни, возможно, даже завтра. У меня уже не оставалось иллюзий в отношении Блейка, и я решил, что мне надо делать.

Игра со смертью

В три часа дня я вышел из квартиры, сказав Блейку, что пойду погулять. Был понедельник 4 сентября 1967 года. Прошел по улице Куйбышева, мимо штаб-квартиры компартии, мимо ГУМа, огромного универсального магазина, который внутри весьма напоминает тюрьму Уорм-вуд-Скрабс при одном существенном различии: продавщицы в этом магазине улыбаются гораздо реже тюремных надзирателей. Далее через Красную площадь. Кремлевскую набережную вышел к Москве-реке, перешел ее по одному из мостов и сказался на набережной Мориса Тореза. Именно здесь располагается посольство Великобритании в СССР.

Подходя к нему, я заметил, что у ближайшего входа милиционера не было. Он, видимо, зашел в будку к своему напарнику. Там же был и начальник караула. Когда я проходил мимо них, все трое о чем то оживленно говорили. У второго входа я резко повернул направо и быстро зашел во двор. Уголками глаз я заметил, как милиционеры сразу же отпрянули друг от друга и уставились на меня в немом изумлении. Я быстро поднялся по ступенькам и вошел в дверь. Справа от нее за столом сидел средних лет человек.

— Это посольство Великобритании?

— Да.

— Прекрасно. Меня зовут Шон Бёрк. Меня разыскивает Скотленд-Ярд в связи с делом о побеге шпиона Джорджа Блейка из тюрьмы Уормвуд-Скрабс в Лондоне. Я пришел с повинной.

Служащий посольства пристально посмотрел на меня.

Я показал взглядом в сторону входной двери.

— Для меня чрезвычайно рискованно покидать это помещение.

— Хорошо, я сейчас кого-нибудь приглашу оттуда. Подождите здесь.

Вскоре в комнату вошел человек, который осведомился, чем он может быть мне полезным. Я представился и кратко объяснил свое положение. Сотрудник посольства извинился, вышел и вскоре вернулся вместе с еще двумя своими коллегами. Одному из них было около сорока, другому — не больше двадцати пяти. Оба были черноволосыми, одеты в темные костюмы и выглядели очень по-английски.

— Меня зовут Шон Бёрк. Скотленд-Ярд разыскивает меня в связи с побегом Джорджа Блейка из тюрьмы в Лондоне. Я явился с повинной.

Дипломаты широко улыбнулись.

— И что же мы можем для вас сделать?

Вопрос удивил меня.

— Я надеялся, что вы сможете мне помочь вернуться в Англию.

— У вас есть паспорт?

— Нет.

— Как вы въехали в СССР?

— По фальшивому паспорту.

— Где этот паспорт сейчас?

— Его у меня забрали сотрудники КГБ.

— Вы не являетесь британским подданным?

— Нет, я ирландец.

Англичане посмотрели друг на друга и опять заулыбались.

— Как, по вашему мнению, можем мы помогать ирландскому подданному?

— Но ведь суду меня хотят предать англичане, а не ирландцы, — протестовал я.

Англичане пожали плечами.

— Где сейчас находится Блейк?

— Он живет в Москве, в той же квартире, что и я.

— По какому адресу?

— Я предпочитаю пока воздерживаться от ответа на этот вопрос. Квартира принадлежит КГБ, а я ведь все-таки еще в Москве.

Дипломаты, которые затем представились как Пол и Дэвид, переглянулись, попросили разрешения оставить меня на несколько минут, а потом вернулись с еще одним сотрудником посольства.

— Это — мистер Хэррис, консул. Возможно, он сможет вам помочь, — сказал Дэвид.

— Здравствуйте, мистер Бёрк, прошу садиться. Насколько я понимаю, у вас нет паспорта.

Он подумал немного, потом наклонился в мою сторону и подвинул мне блокнот.

— Если вы напишете здесь свое полное имя, дату и место рождения и ваш адрес в Ирландии, я попробую получить для вас паспорт.

Я написал все, что было нужно. Он прочел, кивнул одобрительно и попросил зайти вновь через неделю. Я уставился на него в недоумении.

— Зайти через неделю! Я пришел сюда сегодня без ведома КГБ, проскочил в посольство, пока милиционеры отвернулись. Разве вы не можете предоставить мне убежище?

— Мы не можем предоставить вам убежища, мистер Бёрк, — голос консула звучал с искренней симпатией. — Вы — ирландский подданный, и, если мы попытаемся сделать представление русским по вашему поводу, они поднимут нас на смех и просто посоветуют не лезть в чужие дела.

— В Москве есть какое-нибудь ирландское представительство?

— Боюсь, что нет. Ирландия не представлена ни в одной коммунистической стране[19].

Очень медленно я поднялся и подошел к окну. Оба милиционера с решительным видом стояли на своих постах и смотрели в сторону посольства. Теперь мимо них уже не проскочишь.

Я опустил оконную занавеску и повернулся к британским дипломатам.

— Джентльмены, — начал я, — весьма маловероятно, что вы снова увидите меня или что-либо услышите обо мне, и я позволю себе воспользоваться этой возможностью, чтобы сделать заявление, которое, надеюсь, будет доведено до сведения соответствующих инстанций. Действительно, это я организовал побег Джорджа Блейка из тюрьмы. Сделал я это совершенно самостоятельно. КГБ не имел к побегу никакого отношения. На финансирование операции ушла небольшая сумма, ее мне удалось одолжить у друзей, которые не имели ни малейшего представления, на что мне понадобились деньги. Блейк и я сразу же после побега покинули Великобританию и пробрались в Восточный Берлин по фальшивым паспортам, которые я ранее приобрел. Мы пересекли границу английского сектора Западного Берлина и установили контакт с КГБ. Неделю мы пробыли в Берлине, а затем на военном самолете были доставлены в Москву. С тех пор я живу в одной квартире с Блейком. Я не собирался оставаться в Москве больше, чем на несколько месяцев, но теперь они не хотят меня отпускать. Говорят, что Блейк повинен в смерти 42 агентов и сотрудников британских секретных служб. Блейк сумел убедить меня и многих других людей, что это не соответствует действительности. Теперь я верю, что он несет за это ответственность.

Я прошел на середину комнаты и повернулся лицом к англичанам.

— На прошлой неделе мне удалось подслушать, как Блейк советовал представителю КГБ убить меня. Теперь — все.

Я подошел к двери и увидел решетку вентиляционного отверстия.

— Эта комната прослушивается?

— Мы полагаем, что да, — подтвердил Дэвид.

— Надеюсь, Блейк услышит эту запись. Для меня это будет своего рода утешением.

После посещения посольства я в течение целого часа бесцельно бродил по Москве. В 7.30 вечера я оказался на бульваре около Арбатской площади. К этому времени в КГБ должны были уже все знать. Около станции метро "Арбатская" зашел в телефонную будку и набрал номер нашей квартиры. Трубку взял Блейк.

— Привет, это Шон.

— Здравствуй.

— Слушай внимательно. У меня для тебя важные новости. Я только что был в английском посольстве и попросил их помочь мне выехать в Ирландию.

— Где, где ты был? В английском посольстве? — заорал в трубку Блейк.

— Да, — ответил я спокойно.

— Ты дурак, законченный идиот! Почему ты это сделал?

— Потому что мне опротивели ты, КГБ и вся эта жизнь в стиле плаща и кинжала. Мне надоело быть пешкой в твоих мелочных попытках отомстить британской контрразведке. Меня вообще тошнит от всех этих ухищрений. Я хочу нормальной жизни, вернуться в Ирландию по настоящему паспорту, выданному на мое собственное имя. Англичане просили меня вновь зайти через неделю за паспортом. Потом я пойду в советский МИД и подам заявление на выездную визу. С сегодняшнего дня я буду действовать по принципу "все карты на стол". Я больше не хочу иметь никаких дел ни с тобой, ни с КГБ.

— Ты действительно полный дурак, даже глупее, чем я думал. Откуда ты звонишь?

— Из автомата где-то в Москве, — и я повесил трубку.

Выйдя на улицу, сразу зашел в метро и сел на поезд, идущий в западном направлении. Не имея представления о том, куда, собственно, еду, я твердо знал, что мне необходимо как можно быстрее выбираться из центра города. Блейк наверняка сразу позвонил в КГБ, и они уже организовали поиск. На такси я доехал до Измайловского парка.

В парке я начал в который раз размышлять о своем положении. Постепенно я осознал, что выбирать мне приходится всего лишь между двумя способами отправиться на тот свет. Завтра истрачу свой последний рубль, и что дальше? Сколько протяну? Три дня, четыре? Ночи становятся все холоднее, долго не продержаться. А какова альтернатива? Пуля. Она все решит мгновенно. Так зачем же цепляться за жизнь, когда конец один. Я взглянул на остатки колбасы, с минуту колебался, потом забросил ее в кусты. Решение было принято.

Выйдя из парка, я сел на метро и доехал до станции "Курская", ближайшей от нашей квартиры. Из автомата я позвонил Блейку. Он сам взял трубку и сразу стал уговаривать меня вернуться, приводя всевозможные аргументы.

— Ладно, я сейчас приеду.

— Вот и хорошо! Ты принял здравое решение, — в голосе Блейка я услышал подлинное облегчение.

— Я буду через полчаса.

До дома мне было ходьбы всего минуты три, но у меня были основания скрыть это. По боковой дорожке я подошел к парадной двери дома и, не вызывая лифта и стараясь производить как можно меньше шума, поднялся наверх. У нашей двери остановился и приложил ухо к замочной скважине. Блейк по телефону говорил со Стэном.

— Привет, он возвращается… Да, он уже на пути сюда…Да, будет здесь примерно через 20 минут… Да… Да… Хорошо, но вам лучше сюда кого-нибудь послать, чтобы проследить за его приходом и убедиться, что за ним нет "хвоста"… Хорошо… Стэн, я позвоню, когда он придет. Пока.

Я подождал пять минут и потом позвонил. Дверь открыл Блейк.

— Ну, ну, вот ты и вернулся. Я ждал тебя немного позже.

— Мне повезло с автобусом.

— Видик у тебя довольно помятый. Ванна тебе не помешает, а я пока приготовлю что-нибудь поесть.

Дверь из столовой открылась, и в прихожую вошел Виктор. Мы поздоровались.

— Последние две ночи Виктор спал здесь, — объяснил Блейк. — Мы не знали, что с тобой случилось или в чьи руки ты попал, так что они решили послать сюда Виктора сразу же после того, как ты позвонил.

На Викторе был темный костюм и под левой рукой у него что-то заметно выпирало.

— Ну что ж, пойду в ванную, прошу меня извинить, — сказал я.

После ванны и яичницы с ветчиной и помидорами я по предложению Блейка, которое на этот раз совпадало с моим желанием, пошел в свою комнату отдохнуть. Открыв ящик стола, убедился, что мои ожидания подтвердились: отсутствовали все бумаги, фотографии, негативы, а также первая часть моей рукописи с рассказом о побеге.

Заснуть я не мог и только делал вид, что сплю. Было слышно, как пришел Стэн. Блейк зашел в мою комнату, убедился, что я мирно посапываю, и вернулся к своему гостю. Я прислушался. Блейк говорил Стэну, что он прочел мою рукопись и, по его мнению, она не содержит нежелательной информации.

Два часа спустя я "проснулся" и стал нарочито громко заправлять кровать. Через пять минут Стэн, Виктор и Блейк вошли в мою комнату. Мы поговорили все вместе несколько минут, потом Блейк пошел провожать Виктора, и я остался с глазу на глаз со Стэном.

— Когда начнется допрос? — спросил я, пристально глядя на собеседника.

— Не надо воспринимать все так формально. Давай поговорим как друзья. Ни о каком допросе или расследовании не может быть и речи.

— Хорошо, слушай, — и я поведал ему о своей "одиссее".

— А нужно ли было все это делать, Шон?

— Я думаю, нужно. На карту поставлена моя жизнь, мое будущее. Поэтому я вправе действовать для защиты своих интересов так, как считаю нужным. Когда я приехал в Москву, ты сам сказал мне, что я пробуду здесь всего несколько месяцев. А в прошлую пятницу ты объявил, что мне придется остаться здесь по крайней мере на пять лет.

— Но, Шон, я ведь только хотел, чтобы ты рассмотрел это предложение. Если тебе так не терпелось вернуться домой, ты должен был сказать мне об этом, и я бы все устроил.

— Стэн, я все-таки продолжаю считать, что нашел лучший вариант. Меньше хлопот для всех. Вам не нужно будет беспокоиться о фальшивых документах для меня. Все можно решить гораздо проще. Я вернусь в Ирландию и буду бороться в суде против выдачи меня англичанам.

Стэн пожал плечами.

— Хорошо, будь по-твоему. Здесь решаешь только ты сам. Я приму необходимые меры. Не думаю, что целесообразно получать паспорт в английском посольстве. Тогда они будут слишком много знать о твоих планах, они могут попытаться перехватить тебя по дороге в Ирландию. Думаю, что нам следует использовать другой канал. Готов ты положиться в этом на меня?

— Безусловно.

— Спасибо, Шон.

Я взглянул на Блейка, который давно уже вернулся. Он казался растерянным и сердитым, но не проронил ни слова.

— Ты очень торопишься в Ирландию или мог бы подождать еще несколько месяцев? — спросил Стэн.

— Теперь, когда я знаю наверняка, что еду и что ты лично этим займешься, лишние несколько месяцев не играют роли.

Стэн вздохнул с облегчением.

— Я рад, что ты так смотришь на это. Наше положение, джентльмены, представляется мне следующим образом. До понедельника англичане не знали, что вы находитесь здесь. Но теперь, когда им стало известно, где вы, они могут начать за вами охотиться. Существует реальная опасность, что Эм-Ай-6 и даже ЦРУ предпримут попытку вашего захвата. Поэтому я предлагаю покинуть на время Москву. Для вас будет организована поездка по Советскому Союзу. В любом случае она будет увлекательной, так что мы совместим полезное с приятным. Желательно, чтобы вы не появлялись в Москве по крайней мере месяц.

— Звучит интригующе, — заставил себя улыбнуться Блейк. — Когда мы выезжаем?

— Приблизительно через неделю. Мне придется проделать большую подготовительную работу. Но в течение этой недели у тебя будет охрана. Не валяй дурака, Шон. Речь идет не о слежке, а об охране. Она нужна для твоей же безопасности. Мы не должны быть чрезмерно самоуверенными и недооценивать противника.

Он поднялся, чтобы идти.

— Охрана начнет работать с завтрашнего утра, — потом помедлил немного и посмотрел на меня: — Кстати, Шон, пожалуйста, не ходи больше в английское посольство. Если ты это сделаешь, у меня лично будут большие неприятности.

— Договорились, Стэн. Я обещаю, что этого не случится.

Наша поездка по СССР началась 23 сентября, когда мы ночным поездом выехали в Ленинград. Нас сопровождал сотрудник КГБ Слава. В Ленинграде к нам были приставлены два переводчика Интуриста, потому что наши с Блейком представления о хорошем времяпрепровождении были абсолютно разными. Блейк мог целыми днями ходить по музеям и картинным галереям, часами торчать в Эрмитаже. Я предпочитал пивоваренные заводы и заводы шампанских вин.

Наше пребывание в Ленинграде задало тон всей поездке. В каждом аэропорту или на железнодорожном вокзале нас поджидал автомобиль, принадлежавший КГБ. Размещали нас в лучших гостиницах. Принимали по высшему разряду. Хозяевам объясняли, что Блейк и я — "официальные высокопоставленные представители Великобритании, которые путешествуют по СССР в качестве гостей Советского правительства".

Из Ленинграда мы направились в Вильнюс, затем в Одессу.

После Одессы мы провели неделю в Сочи, купаясь и загорая, потом две недели в Армении. Затем, пробыв девять дней в Узбекистане, мы перебрались в Кисловодск. 15 ноября наша поездка закончилась, и мы прибыли в Москву.

Возвращение в Ирландию

Мать Блейка должна была прибыть в Москву непосредственно перед Рождеством, и в КГБ приняли решение, что мне не следует встречаться с ней. Она собиралась обосноваться вместе с сыном, и мне подыскивали отдельную квартиру. Пока же мне предложили пожить несколько недель в гостинице "Варшава".

Через несколько дней позвонил Стэн и пригласил на обед в "Метрополь". Во время нашей трапезы, которая продолжалась три часа, он еще раз затронул эту деликатную тему.

— Как тебе уже говорили, Шон, будет лучше, если вы не встретитесь с миссис Блейк. Пускай англичане думают, что ты уже уехал от нас. Нам не следует их провоцировать и демонстрировать твое присутствие в Москве. Они могут обратиться в МИД с официальным требованием твоей выдачи.

— Звучит довольно убедительно, но как заставить их поверить, что я уехал из СССР?

— Мы уже приняли меры, чтобы такая информация просочилась на Запад. Кроме того, было бы неплохо, если бы ты написал письмо, а мы опустим его в почтовый ящик где-нибудь в другой стране, например в Австрии.

Я написал письмо своему брату Кевину, который жил в Шотландии. Одновременно я написал другое письмо и адресовал его председателю КГБ. В нем содержалась благодарность за гостеприимство, оказанное мне в СССР, но также подчеркивалось, что с самого начала существовала договоренность о моем непродолжительном пребывании здесь. Я писал также, что только безусловное возвращение в Ирландию не позже июля будет рассматриваться мною как удовлетворительное решение вопроса.

Второе письмо удивило Стэна, но он, тем не менее, согласился доставить его адресату. У меня не было сомнений, что он сдержит слово. Я считал, что председатель КГБ лично должен знать, как я отношусь к этой проблеме. Мне было известно, что Андропов знает английский и, возможно, симпатизирует людям из англоговорящих стран.

В начале следующей недели Слава заехал, чтобы помочь мне перебраться в гостиницу "Варшава". Когда мы прощались с Блейком, он обещал, что будет меня там навещать.

В машине Слава сообщил, что в моей будущей квартире пока идет ремонт и въехать туда можно будет не раньше, чем через несколько недель. Затем он перешел к другой, не менее интересной теме.

— По-моему, будет неплохо, чтобы, пока ты живешь в гостинице, кто-то помогал тебе в качестве своего рода гида. Мой друг, который преподает в университете, обещал помочь. Он знает одну девушку-студентку, которая учится на филологическом факультете и бегло говорит по-английски. Он говорил с ней, и она будет очень рада возможности попрактиковаться в языке.

— Хорошая идея! — сказал я.

— Отлично! Я встречусь с ней завтра и приведу ее с собой в гостиницу. Для нее я представитель Интуриста.

Я поселился в гостинице "Варшава" под именем Комарова в номере 207.

Прощаясь со мной в этот вечер, Слава, понизив голос, сказал:

— Прошу тебя не посещать ресторанов вроде "Националя" и ему подобных. Это особенно опасно, если вы будете вместе с Джорджем. Мы наверняка знаем, что американцы в свое время планировали покушение на Дональда Маклина[20] в одном из московских ресторанов. Не говори об этом Джорджу, это может его огорчить.

— Будет сделано, Слава.

На следующий день он пришел в гостиницу вместе с девушкой, которая представилась как Лариса. Меня Слава представил как английского журналиста, который приехал в СССР изучать русский язык. Девушке на вид было чуть больше двадцати лет, овальное лицо, большие голубые глаза, полные чувственные губы, длинные каштановые волосы. Она, видно, следила за модой: на ней была темно-зеленая юбка, настолько короткая, насколько это было позволительно в Москве. Мы поговорили все вместе минут десять, а затем Слава откланялся.

С Ларисой мы проговорили около двух часов, потом спустились в ресторан, поужинали. Около полуночи я проводил ее на такси в общежитие Московского университета. Мы встретились на другой день, потом еще раз. Лариса сделала мне подарок — маленькую игрушечную собаку, которая начинала лаять, если нажать ей на брюхо. Официальное знакомство по инициативе КГБ быстро переросло в глубокие личные отношения. Я чувствовал, что должен быть откровенен с нею, и через несколько дней рассказал ей о себе, о том, что Блейк живет в Москве, а Слава и Стэн — офицеры КГБ. Постепенно всем стало ясно, что я рассказал ей правду, и игра в секретность кончилась. Создавалось впечатление, что Стэна и Славу это особенно не волновало. Они просто попросили ее не обсуждать эти вопросы со своими друзьями по университету.

К середине января я все еще не переехал на новую квартиру, и Лариса, у которой начались каникулы, предложила поехать вместе в студенческий дом отдыха, где можно покататься на лыжах. Стэн эти планы одобрил. Дом отдыха находился под Можайском, недалеко от деревни Красновидово. Мое появление там вызвало небольшой переполох, но Лариса объяснила всем, что я — английский журналист, который изучает русский язык.

Мы пробыли в Красновидове две недели. После возвращения в Москву Лариса поехала на Урал навестить своих родителей, а я продолжал жить в "Варшаве". Без нее жизнь потускнела. Почти все время я проводил в ресторане, выпивая и закусывая. Однажды вечером, выпив бутылку коньяка и три бутылки вина, я, пошатываясь, брел в свой номер. Было около десяти часов вечера. И тут мне пришло в голову позвонить моему брату Кевину в Шотландию. Я поднял телефонную трубку, назвал оператору телефонной станции номер своего телефона, город в Шотландии, где жил Кевин, и номер его телефона. Он сказал, что разговор будет предоставлен через час.

Я, конечно, не ожидал, что эта моя выходка пройдет без последствий. Можно было ожидать, что через полчаса раздастся стук в дверь и сотрудник КГБ грозно спросит, что это я такое задумал. Но в подпитии мне море было по колено.

Приблизительно через час телефон зазвонил, и меня соединили с Шотландией.

— Это ты, Кевин?

— Да, это я.

— Это я, Шон, звоню из Москвы. Скажи ради бога, как вы все там?

— У нас все в порядке. Я безмерно рад услышать твой голос! Мы боялись, что не увидим тебя больше никогда. Говоря попросту, мы думали, что тебя ликвидировали.

— С чего вы это взяли?

— Газеты сообщили, как ты ходил в английское посольство. Тут распустили слух, что тебя за это расстреляли. Ко мне несколько раз приходил инспектор из Специального отдела. Он сказал мне, что им точно известно о твоем заключении в тюрьму на Лубянке после посещения посольства.

— Все это выдумки, Кевин. Совсем напротив, после этого случая мне предоставили возможность попутешествовать по Советскому Союзу. С материальной точки зрения я живу здесь вполне обеспеченно: не работаю, получаю 30 фунтов в неделю.

— И, тем не менее, ты хочешь вернуться?

— Да, это уже решено.

— Ты помог бежать шпиону, и тебя будут судить на основании закона о государственных секретах.

— Все же я готов пойти на риск.

— Дело твое, Шон. Просто хотел тебя предостеречь.

— Спасибо. Слушай, есть ряд вопросов, которые я хотел бы решить до своего возвращения. Не сможешь ли ты летом приехать ко мне в Москву?

— Мне бы очень хотелось. Я сам хотел это предложить.

— Отлично! Мы обсудим сроки и маршруты позже. Я тебе напишу. До встречи!

В этот вечер я напрасно ждал стука в дверь. Ничего не случилось и в следующие два дня. Тогда я решил сам позвонить на Лубянку.

— Привет, Стэн. Слушай, у меня для тебя есть новости. Тебя, наверное, удивит, что в субботу вечером я говорил с моим братом Кевином, который живет в Шотландии?

Почти минутная пауза.

— Да, Шон, ты меня удивил и расстроил.

— Понятно. Я сделал для тебя подробную запись разговора.

— Через час я буду у тебя в гостинице.

Стэн приехал через полчаса. Не было никаких вступлений. Как только он переступил порог моего номера, стало ясно, что он взбешен.

— Ну что, еще одна твоя проделка?

— Зачем ты так говоришь, Стэн?

— В течение многих месяцев мы пытались убедить англичан, что ты уехал из СССР, отправляли для этого твои письма из Вены. Теперь вновь стало известно, что ты находишься здесь.

Видно было, что Стэн искренне озабочен, и я ему сочувствовал. Я знал, что он лично отвечал за все мои действия.

— В принципе, — сказал я, — нет оснований для особого беспокойства. Я ведь заверил Кевина, что в СССР ко мне относятся хорошо, уважают.

Стэн посмотрел на меня с нескрываемым сомнением.

Через три дня за мной заехал Слава, и мы перевезли мои вещи в новую трехкомнатную квартиру. Практически все время я работал над своей книгой, а вечера, субботу и воскресенье проводил с Ларисой. Я не стал уведомлять КГБ, что пишу книгу о побеге. Когда приходили Стэн или Слава, я прятал рукопись в чемодан. Я написал о том, как Блейк стал вести себя в Москве, о тех разговорах, которые я подслушал. Ясно, что это едва ли встретило бы одобрение КГБ. Поэтому я намеревался тайно переправить рукопись на Запад.

Мы с Ларисой решили вместе провести летний отпуск. С помощью Славы для нас был зарезервирован коттедж в Западной Белоруссии, практически на границе с Литвой. Там мы провели целый месяц.

Кевин прибывал в Москву 12 августа, и мы со Стэном поехали встречать его в аэропорт. Стэн опасался, что английские спецслужбы сообщили о его приезде прессе и в аэропорту будут западные корреспонденты. Поэтому я надел темные очки и ждал недалеко от входа, а Стэн пошел в зал прилета. Но никаких корреспондентов не было, все прошло гладко. В моей квартире мы все выпили по рюмке, и Стэн оставил нас вдвоем с братом.

Мы с Кевином проговорили около двух часов, восполняя пробелы в нашей информации друг о друге, говорили о побеге. Затем я принес свою рукопись.

— Кевин, основная цель твоего приезда в Москву заключается в том, чтобы переправить на Запад рукопись моей книги о побеге. Хотя твое присутствие в Москве повышает мои шансы вернуться в Ирландию, дополнительным утешением будет для меня уверенность, что правда об этом деле будет обнародована.

Кевин взял рукопись и Перелистал несколько страниц.

— Но как я вывезу ее из России?

— С помощью КГБ. Запомни, ты не обыкновенный турист, а важный гость. Стэн примет меры, чтобы обойти таможенную проверку в аэропорту. Положи рукопись в чемодан и забудь про нее.

Перед самым отъездом Кевина Стэн пригласил нас на обед в ресторан Речного вокзала. Стол ломился от икры и лососины, мы пили водку, коньяк, шампанское. Обсуждали различные маршруты моего возвращения в Ирландию в обход Великобритании, а также ту роль, какую мог сыграть в этом Кевин.

— Все, что тебе нужно сделать, Кевин, это зайти в ирландское посольство в Лондоне и от моего имени запросить паспорт, а по его получении переслать паспорт сюда. Они не смогут отказать — я ирландский гражданин.

— При такой выпивке и закуске я вообще удивляюсь, что ты хочешь отсюда уезжать, — улыбнулся Кевин.

— Я тоже удивляюсь, — сказал Стэн, — но дело не в выпивке. Есть веские основания опасаться, что его выдадут англичанам и они будут его судить на основании закона о государственной тайне. И он получит 15 или 20 лет.

— А он по-прежнему будет желанным гостем в Советском Союзе?

— Более чем желанным. Ни для кого не секрет, что Шон — не коммунист, что ему даже не нравится наша система, но это никого не волнует. Мы никогда не пытались обратить его в нашу веру и никогда не будем этого делать. Он может остаться, иметь бесплатную квартиру и 30 фунтов в неделю до конца своих дней. Ему даже не придется работать. Его положение будет гораздо лучше, чем мое собственное. Уверяю вас, если я брошу работать, никто не даст мне ни копейки. Но при всем том решение остается за Шоном. Если он хочет вернуться в Ирландию, мы окажем ему всяческое содействие…

Настал день отъезда Кевина. Было решено, что провожать его будем мы со Стэном. Повернув с улицы, где стоял мой дом, машина выехала на кольцевую автодорогу и устремилась в сторону аэропорта. Перед тем как выехать на шоссе, нам нужно было миновать два-три перекрестка и один железнодорожный переезд. Получилось так, что у переезда нам пришлось простоять около получаса. Кевин начал посматривать на часы.

— Мой самолет вылетает в шесть, я должен быть на регистрации в пять, а сейчас уже 4.30.

— Не волнуйся, Кевин, мы успеем, — успокоил его Стэн, — будем на месте вовремя. — Он сказал что-то по-русски шоферу, и мы повернули на другую дорогу, не столь забитую транспортом. Однако десять минут спустя мотор начал почихивать, и мы были вынуждены остановиться. Водитель вышел из машины и открыл капот. Осмотрев мотор, он объяснил причину остановки Стэну, который перевел его слова нам.

— Боюсь, парни, что у нас неполадки с зажиганием. Он быстро все исправит.

Водитель стал осматривать свечи и проводку, снял крышку трамблера. В десять минут шестого мы все еще не сдвинулись с места. Кевин начал психовать.

— Если я сегодня не вернусь в Лондон этим рейсом, моя жена поднимет панику.

— Далеко до аэропорта? — спросил я Стэна.

— Минут двадцать.

— А нельзя связаться с вашими людьми в аэропорту и попросить о помощи?

— К сожалению, эта машина не оборудована радиоустановкой.

— В таком случае нам лучше взять такси, — сказал Кевин, еще раз взглянув на часы.

— К сожалению, Кевин, мы поехали более коротким путем. Это — не основная дорога в аэропорт, и здесь поймать такси очень трудно.

Кевин начал терять контроль над своими эмоциями.

— Я должен быть в Лондоне сегодня вечером во что бы то ни стало!

— Сожалею, Кевин, но я ничем не могу помочь.

Голос Стэна звучал с искренним сочувствием. Было 20 минут шестого, а водитель все еще возился с мотором. Стэн подошел к нему и, по-видимому, стал его отчитывать. Но шофер продолжал молча заниматься своим делом.

Кевин подошел ко мне, кивнул в сторону Стэна, стоящего около машины, и тихо сказал:

— Думаю, что все это подстроено!

— Перестань, Кевин, ради бога, не позволяй воображению завести себя слишком далеко.

— Эй, ребята, — закричал в этот момент Стэн, — кажется, едет такси.

Мы посмотрели в направлении, куда указывал Стэн, и действительно увидели машину. Это было первое такси, появившееся на этой дороге за все время нашей довольно продолжительной стоянки.

Стэн остановил машину и в течение примерно минуты говорил с водителем, потом жестом подозвал нас.

— Боюсь, что Кевину придется ехать в аэропорт одному: здесь есть только одно свободное место.

— Это лучше, чем ничего, — вздохнул с облегчением Кевин.

Мне было нетрудно убедиться, что Стэн прав: действительно, в салоне автомобиля уже сидели трое мужчин. Водитель забросил чемодан Кевина в багажник, мы попрощались, а Стэн еще успел сунуть шоферу несколько рублей.

— Счастливого пути, надеюсь, ты успеешь на самолет.

— Всего хорошего, Кевин, скоро увидимся в Ирландии!

Взревел мотор, и такси помчалось в сторону аэропорта. На часах было половина шестого.

— Ты думаешь, он успеет, Стэн?

— Будем надеяться. Он должен быть на месте самое позднее без десяти шесть. Жаль, мне не удалось самому проводить его, с моей помощью он быстрее и без всяких формальностей прошел бы таможенный и паспортный контроль.

Наконец шофер опустил капот, сел за руль, нажал на стартер, и мотор ожил. Было ровно шесть.

— Бессмысленно ехать теперь в аэропорт, — сказал Стэн. — Сейчас подвезем тебя до дому, а позже я позвоню и сообщу, что мне удалось узнать.

В половине восьмого Стэн позвонил и сказал, что Кевин успел на самолет. Моя рукопись оказалась за пределами СССР. Я как будто заново родился, столь велико было мое ликование.

Неделю спустя вернулась с Урала Лариса. Она привезла мне несколько банок с солеными грибами и медом. В один из вечеров она приготовила для меня традиционное сибирское блюдо — пельмени. Несколько раз звонил Стэн, Слава приносил "Таймс". Как я и предполагал, Блейк уже переехал. Все шло по плану.

3 сентября, через пятнадцать дней после отъезда. Кевина, вновь позвонил Стэн.

— Привет, Шон. Получилось так, что твоя рукопись была отобрана у Кевина в аэропорту. Очень жаль, что ты не обратился к нам, мы бы организовали переправку рукописи в Великобританию. В этом деле ты мог бы рассчитывать на нашу помощь.

— Понятно.

— Достойны сожаления и те взгляды, которые ты высказываешь в рукописи, но, как я сказал моим коллегам, бессмысленно ее отбирать у тебя, потому что по возвращении в Ирландию ты все можешь написать заново. И знаешь, Шон, по-моему, ты несправедлив к Джорджу. Впрочем, это твое мнение, и ты имеешь на него право.

Как же они узнали, что я передал рукопись Кевину? Как они вообще о ней проведали? На эти вопросы был только один ответ: моя квартира прослушивалась. Каждое слово, которым мы обменялись с Кевином, было записано на пленку. Как это может отразиться на моем положении, на моих шансах вернуться в Ирландию? И Стэн, и Слава уже давно знали, что я недолюбливаю Блейка, но у них не было уверенности, заявлю ли я о своих взглядах по возвращении на Запад.

В шесть часов пришел Слава и принес письмо от Кевина. Оно было отправлено на другой день после его приезда в Лондон. Обыкновенно письмо из Лондона доходило до меня за 10 дней. На этот раз понадобилось 14. Я сделал вывод, что в КГБ решили сначала закончить изучение рукописи, а уж потом передать мне письмо, так как в нем неизбежно будут ссылки на случившееся в аэропорту. Письмо оказалось кратким, и неудивительно, что в нем Кевин опасался за мою безопасность. Он рассказывал, как у него была изъята рукопись при таможенном досмотре. Далее следовал абзац, который, без сомнения, предназначался для КГБ. "Я, естественно, очень внимательно прочел рукопись перед отъездом и помню отлично все, что ты написал о Блейке. Советую тебе возвращаться в Ирландию и ничего больше не писать. Забудь о Блейке. Я сделаю то же самое".

Слава, как и Стэн, был расстроен всей этой историей с рукописью, но по нему не было заметно, что он стал хуже ко мне относиться. Он просто сожалел по поводу моих оценок СССР и моего мнения о Блейке. Следовательно, Слава тоже читал рукопись. Я спросил, где она сейчас и когда мне ее вернут. Он ответил мне, что с таможни она была передана в Главлит, который должен решить ее судьбу.

— В соответствии с законом Главлит просматривает все печатные материалы, которые предназначены для использования за пределами Советского Союза. Эта организация не имеет никакого отношения к КГБ. Когда Главлит закончит рассмотрение рукописи, тебе ее возвратят.

Следующим вечером мы говорили с Кевином по телефону. После взаимных приветствий Кевин спросил, не попал ли я в какую-нибудь переделку из-за рукописи.

— Мы все здесь думали, что у тебя будут серьезные неприятности с КГБ, и очень волновались за тебя.

— Для беспокойства нет никаких оснований. Сейчас я могу это сказать с полной уверенностью. Послушай, Кевин, таможня обязана конфисковывать рукописи и согласно закону передавать их в Главлит.

— Таможня, какая к черту таможня! В аэропорту меня ждали сотрудники КГБ. В тот самый момент, как я положил свой чемодан на специальный прилавок таможенника, молодой человек в штатском, стоявший за его спиной, сказал: "Вас мы просим пройти в отдельную комнату. Следуйте за мной". Он привел меня в какое-то помещение и там перетряс весь мой багаж. Меня также подвергли личному обыску — обшарили все карманы, даже бумажник. Они взяли твою рукопись и унесли ее в другую комнату. Пять минут спустя мне возвратили записную книжку и заявили, что рукопись конфискуется. Слушай, Шон, с самого начала было ясно, что он знает, чего ищет. Думаю, этот парень в штатском выходил в другую комнату, чтобы точно узнать у кого-то, что именно следует мне возвратить, а что изъять. Тот человек в другой комнате должен был хорошо знать все это дело. Возможно, это был Слава, Виктор или даже сам Блейк, то есть кто-то, кто знал даже твой почерк.

— Хорошо, все понятно. Передам твои соображения Стэну и посмотрим, что он скажет.

— Слушай внимательно, — сказал Кевин. — Я решил поступить так. Если ты не вернешься в Ирландию самое позднее в конце ноября, я позабочусь, чтобы у КГБ и советского МИДа возникли проблемы. По этому вопросу мы разработали подробный план. Будут напечатаны тысячи листовок, посольство СССР в Лондоне будет постоянно пикетироваться. Передай это Стэну.

Кевин не хуже меня знал, что телефон прослушивается, его монолог был адресован КГБ.

— Не думаю, что понадобится прибегать к таким средствам, Кевин, — сказал я, обращаясь к тем же людям. — Стэн и Слава — мои друзья, и у меня нет сомнений, что они позаботятся о моем возвращении в Ирландию.

Мой паспорт прибыл 10 октября. Он был выдан ирландским посольством в Лондоне и действителен на одну поездку из Москвы в Ирландию "наиболее коротким путем" в течение одного месяца. Мы решили, что мой отъезд состоится 21 октября, в понедельник. Маршрут в Дублин был выбран через Амстердам. В четверг 17 октября Стэн пригласил меня на прощальный ленч.

— По-моему, будет разумно, если ты оставишь свою рукопись на наше попечение в Москве, а когда мы узнаем, что ты благополучно добрался до Ирландии, она будет тебе переправлена. Если ты возьмешь ее с собой, по прибытии в Ирландию она может быть конфискована, если тебя арестуют.

— Звучит здраво, — согласился я.

Прощальный обед в моей квартире состоялся 20 октября. Лариса и я выступали в роли хозяев, гостями были Стэн и Слава, который принес с собой мой авиабилет, "подвесную выездную визу" и сорок долларов.

— Из Москвы ты летишь в Амстердам, где тебе придется подождать своего рейса на Дублин около двух часов. Иммиграционный контроль проходить будет не надо, так что затруднений никаких не предвидится. Будешь ждать в транзитном зале. Сорока долларов, думаю, будет достаточно.

— С лихвой, Слава. Спасибо.

Зазвонил телефон. Это был Кевин.

— Ты возвращаешься домой завтра, ничего не изменилось?

— Все в порядке. Как я тебе и говорил, буду в Амстердаме около полудня.

— Отлично. Буду ждать тебя в Дублине. На всякий случай я сообщил прессе о твоем прибытии. Думаю, что чем больше людей узнает об этом, тем выше твои шансы добраться до места благополучно.

— Очень мудрый ход. Спасибо.

— Я договорился с телекомпанией "Гранада", и они пришлют в Амстердам свою съемочную группу. Там в аэропорту к тебе подойдет человек, который является репортером программы "Мир сегодня". Я сказал ему, что у тебя в руках будет газета "Правда".

— Отлично. Я запомню это.

— До свидания в Дублине!

Стэн любезно согласился довезти нас с Ларисой до аэропорта. Со Славой нам уже не предстояло больше увидеться, и мы тепло простились.

Рано утром в день отъезда мы с Ларисой встретили Стэна. Мой багаж состоял только из небольшого чемоданчика, где была чистая рубашка, смена белья и пара носков. Там же лежала зеленая игрушечная собака, которую Лариса подарила мне в гостинице "Варшава". Все остальное я решил с собой не брать.

Когда вдали показалось здание аэропорта, Стэн что-то сказал водителю, и машина остановилась.

— Думаю, что нам следует попрощаться здесь, Шон. Возможно, сбегутся корреспонденты. Нам с Ларисой не нужно попадать на фотоснимки. Кстати, если увидишь меня в зале отлета, сделай вид, что мы незнакомы. Прощай, Шон. И помни, что ты всегда можешь дать отбой, вплоть до вылета самолёта.

— Спасибо! — сказал я, пристально поглядев на Ларису.

— Я буду стоять на галерее и смотреть, как ты сядешь в самолет.

Мы поцеловались, и я пошел к зданию аэропорта. Заполнив таможенную декларацию, я отдал ее женщине в форме вместе с визой и паспортом.

— У вас есть валюта?

— Да, сорок долларов.

— А почему вы не указали их в декларации? — начала она очень агрессивно.

— Видите ли, я…

Мужчина, который стоял рядом с ней, взглянул на мою "подвесную визу", шепнул что-то женщине на ухо. Без звука она вернула мне все мои документы. Через пять минут в зале ожидания появился Стэн. По отдельности мы прошли в бар и сели в его противоположных концах. Я делал вид, что не знаю его, но успел заметить, что он внимательно изучает пассажиров, ожидающих рейса на Амстердам. Вот и объявлена посадка. Я встал. Стэн прошел мимо меня и, не поворачивая головы, тихо сказал: "Прощай, Шон, удачи!"

— Прощай, Стэн. Спасибо!

Во время паспортного контроля молодой пограничник без всякого стеснения, практически открыто фотографировал всех пассажиров на Амстердам. Это не было обычной процедурой, и я подивился предусмотрительности и основательности КГБ, где ничего не оставляют на волю случая. Пограничник внимательно просмотрел мой паспорт, вернул его, оставив себе "подвесную визу", и открыл специальную металлическую калитку. Мы все пошли к самолету. Лариса стояла на галерее и махала мне рукой. Я махнул в ответ.

Вскоре самолет оторвался от земли, и я покинул территорию СССР.

В транзитном зале в Амстердаме ко мне подошел высокий молодой блондин. Он был представителем телекомпании "Гранада".

— Мы договорились с вашим братом об интервью. Давайте посидим немного в нашей гостинице.

Во время интервью в номере гостиницы зазвенел телефон. Звонил Кевин.

— Слушай, Шон, в Дублине, туман, и самолеты направляют в другие аэропорты. Твой рейс могут посадить в Лондоне или Белфасте.

— Спасибо, Кевин. До свидания.

По телефону я отменил свой рейс. Ночь я провел в Амстердаме. Утром вместе с телевизионной группой мы прилетели в Дюссельдорф, где пробыли два часа. Оттуда на самолете компании "Пан-Америкэн" я вылетел в Дублин. Четыре часа спустя самолет приземлился в аэропорту Шэннон. Первыми из самолета вышли телевизионщики, чтобы заснять мое возвращение на родину.

Внушительная толпа репортеров и телекинооператоров собралась на галерее. Я вышел из самолета, спустился по трапу и вновь вступил на землю Ирландии. Было 22 октября 1968 года, вторая годовщина побега Джорджа Блейка.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Шон Бёрк прибыл в Ирландию 22 октября 1968 года и был арестован в гостинице "Грешэм" в шесть часов утра 31 октября. Ирландские власти получили официальный запрос Великобритании с требованием его выдачи, и в то же утро он предстал перед судьей окружного суда, где в соответствии с законом о выдаче преступников от 1965 года был выписан ордер, предписывающий передать его сотруднику Специального отдела полиции Великобритании. Прошение об освобождении под залог было отклонено, и его препроводили в тюрьму Маунтджой в Дублине. В тот же день суд высшей инстанции подал протест Генеральному прокурору Ирландии Майклу Дж. Уаймсу, предписывая освободить обвиняемого с целью воспрепятствовать его выдаче до рассмотрения апелляции.

Это дело слушалось в суде высшей инстанции 20–27 января 1969 года. Решение было оглашено 3 февраля, когда председатель суда квалифицировал действия обвиняемого, состоявшие в оказании помощи при побеге из тюрьмы Джорджа Блейка, как "преступление, связанное с политическим преступлением". Обвиняемый был освобожден из-под стражи. Государственный обвинитель подал апелляцию в Верховный суд Ирландии, который в июле того же года утвердил решение суда. Мотивировка этого решения не была сообщена, и к моменту выхода этой книги в свет о ней ничего не известно.

Гревил Винн

ЧЕЛОВЕК ИЗ МОСКВЫ

(История Винна и Пеньковского)

© Greville Wynne, 1967.

Предисловие автора

Думаю, только сейчас настало время издать книгу о моей работе с Пеньковским. До сих пор я молчал, поскольку хотел быть полностью уверенным в том, что моего друга Олега Пеньковского действительно нет в живых и что появление этой книги уже никак не сможет ему повредить. Он был приговорен к смертной казни, но приговор не был приведен в исполнение. Лишь два года спустя я узнал, что Пеньковский, которого продолжали держать в заключении в отдаленном месте для дальнейших допросов, покончил с собой.

Наверное, читатель вправе спросить: "А что дала вся эта операция?" Что касается меня, то я участвовал в ней не в качестве специалиста по экономическим, политическим или военным вопросам, моя миссия носила лишь посреднический характер. Однако в общих чертах, исходя из моего длительного общения с Пеньковским, из некоторых прошедших через мои руки материалов и ряда других наблюдений, я могу утверждать, что среди информации, переданной Пеньковским на Запад, было следующее:

1. Фамилии (в частности, Лонсдейла), а в ряде случаев и фотографии свыше трехсот советских агентов, действовавших на Западе, и нескольких сот агентов, проходивших подготовку в Советском Союзе, Чехословакии и других восточноевропейских странах, а также данные о западных гражданах, которые были на содержании у советских коммунистов или тайно сотрудничали с ними. Тем самым Пеньковский нанес сокрушительный удар по советской шпионской сети. После его ареста глава советской разведки Серов был смещен со своего поста.

2. Дислокация ракетных баз на всей территории Советского Союза, подробные статистические данные о личном составе и его подготовке, о производстве вооружения, резервах и складах; чертежи разрабатываемых систем вооружения. После ареста Пеньковского командующий ракетными войсками маршал Варенцов был уволен в отставку.

3. Информация о том, что вместе с ракетами Хрущев приказал отправить на Кубу важнейшие системы управления, которых в СССР не хватало. В результате этой авантюры Хрущева, которому хотелось устроить пропагандистскую показуху на Кубе, советская противовоздушная оборона была оголена.

4. Фотокопии документов, которые Хрущев представил Президиуму, выдав их за отчет о своих встречах с Кеннеди и итальянским министром иностранных дел. Когда фотокопии передали Кеннеди, он увидел, что отчеты Хрущева мало соответствуют тому, о чем действительно говорилось на этих встречах. Подлинные протоколы были посланы Президиуму. Через некоторое время после ареста Пеньковского Хрущев был снят со своего поста.

5. Статистика сельскохозяйственного производства на всей территории СССР, детально показывающая его неэффективность. С тех пор колхозная система была децентрализована, сельскохозяйственные предприятия несут ответственность за свою продукцию, а контроль Москвы стал не таким жестким.

6. Производственные показатели, размещение и планы заводов и сведения о технологических процессах всех основных отраслей советской промышленности, включая электронную, сталелитейную, авиационную и оборонную.

7. Подробная информация об отношениях Советского Союза с восточноевропейскими странами, фотокопии секретных соглашений между ними и сведения о том, какую политику советское руководство намерено проводить в этом регионе в будущем.

Вся эта информация усилила позицию стран Запада по отношению к коммунистической России. Пеньковский помешал Советскому Союзу продолжать свой блеф, в результате чего политический климат полностью изменился. СССР стал проводить более реалистичную и сбалансированную политику и последние год-два проявляет подлинное стремление установить более дружественные отношения с Западом. Сегодня советская пропаганда меньше пугает Запад ракетами и делает большой упор на необходимости переговоров и экономического сотрудничества.

В заключение хочу выразить признательность всем моим друзьям и коллегам, которые своим участием и поддержкой способствовали появлению этой книги.

От души благодарю профессионального писателя Джона Гилберта за его ценные советы.

Гревил Винн

Арест

Итак, война окончена, и я возвращаюсь к гражданской жизни: начинаю торговать электротехническим оборудованием. Иногда я работаю на какую-нибудь фирму, иногда только на себя. Я основываю свое собственное дело, разъезжаю по Дальнему Востоку, Индии, но в особенности по Европе. Я женюсь на Шейле. У нас рождается сын Эндрю. Мы поселяемся в Челси[21]. Так проходит десять лет, война кажется чем-то очень далеким, и хотя я иногда вспоминаю о своих друзьях из разведки — которых знал только под вымышленными именами, — я не рассчитываю когда-нибудь снова их увидеть.

Но в одно прекрасное утро в конце лета 1955 года у меня дома раздается телефонный звонок. Я снимаю трубку и слышу: "Это Джеймс. Не забыли?" И он называет место, где я проходил подготовку, хотя в этом нет нужды — я помню его голос.

— Как здоровье? — спрашивает он.

— О, на здоровье не жалуюсь. — Но Джеймс, конечно же, это знает.

— Не хотите ли пообедать со мной сегодня?

— Хорошая мысль.

— Тогда у "Айви" в час дня!

Обед превосходен. Джеймс спрашивает, чем я занимался последние годы, хотя, думаю, ему это отлично известно, потому что, когда я рассказываю о своих поездках на Дальний Восток, он говорит: "Кажется, и в Индии вы тоже бывали?" Он дает мне закончить мой рассказ и, когда мы допиваем кофе, спрашивает:

— А нет ли у вас желания проложить новые маршруты?

— Какие именно?

— Ну, утверждают, например, что сейчас очень подходящее время для торговли с Восточной Европой… — говорит Джеймс, подзывая официанта.

Вот так все и началось. Никакого инструктажа не было. Я знал, что получаю задание, но не имел ни малейшего представления ни о его характере, ни о времени и месте его осуществления. Если бы я захотел отказаться, достаточно было сказать, что Восточная Европа меня не интересует. Но я этого не сказал и тем самым дал согласие. Когда придет время, мне все объяснят, а пока моя задача состояла в установлении законных торговых отношений со странами Восточной Европы. В зависимости от того, куда мне нужно было ехать, я сотрудничал с той фирмой, которая уже имела деловые связи с интересующими меня странами.

Я начал с Польши. Оформление таких поездок занимало много времени, поэтому я попал в Варшаву только в начале следующего года. На обратном пути наш самолет совершил вынужденную посадку в Праге. Я воспользовался этим, чтобы обратиться к чешским властям с просьбой выдать мне временную визу, и получил ее незамедлительно.

По возвращении в Лондон у меня состоялась новая встреча с Джеймсом. Он знал о пражском эпизоде и одобрил мое поведение: "Отлично, Гревил. Так и действуйте. Не избегайте новых маршрутов". И вот я уже посещаю столицы балканских стран: Будапешт, Бухарест, Софию и Белград — сугубо по коммерческим делам. Я не знал, какую операцию разрабатывают в Лондоне, но твердо выполнял свою задачу: наладить легальные коммерческие связи с Востоком.

В 1957 году, во время проведения Британской промышленной ярмарки в Хельсинки, я обратился к советским властям с просьбой выдать мне визу на въезд в СССР. Получив ее без всяких затруднений, я отправился в Москву для выяснения перспектив взаимовыгодной торговли.

Я сразу же обнаружил, что по части ведения дел Советский Союз отстал от Запада на десятилетия, если не на столетия. Мой импровизированный план заключался в том, чтобы предложить Советскому Союзу ту продукцию британских фирм, в которой я хорошо разбирался: автоматические линии, оборудование для шахт, детали для компьютеров, двигатели для судов и автомобилей, оборудование для выделки кож, станки. Однако я никак не мог найти способ установить нормальные деловые отношения и вскоре убедился в том, что это просто невозможно сделать в непролазных дебрях многочисленных заместителей, референтов и мелких служащих — в основном женщин, — с которыми мне пришлось столкнуться. Я попробовал обратиться в вышестоящие инстанции — в частности, жаловаться в Министерство внешней торговли. Безрезультатно. Власти в СССР очень хотят получить западную технологию, но чрезвычайно подозрительно относятся к тем, кто ее предлагает, а их представления о том, что может привлечь западных бизнесменов, весьма нелепы.

Конец пятьдесят восьмого и весь пятьдесят девятый год я сновал между Москвой, столицами восточноевропейских стран и Лондоном, стараясь найти в СССР рынок для сбыта британских товаров. Большинство фирм, интересы которых я представлял, находились в Центральной и Северной Англии, и хотя их руководство умело вести дела лучше, чем русские, оно было почти таким же подозрительным. Я заверял англичан в том, что установил прочные контакты с русскими, а русских — что англичане полны желания торговать. Я был уверен в осуществлении своих планов — и они осуществились, но только после двух лет переговоров, потребовавших от меня немало терпения.

Я установил связи с несколькими русскими в Лондоне — в частности, с работниками советского посольства. Надо было укрепить доверие с обеих сторон. В начале 1960 года я познакомился с неким Куликовым и пригласил его в свой офис, а потом домой, в Челси. Когда я рассказал ему о моей коммерческой деятельности и ответил на его многочисленные вопросы, он представил меня своему начальнику Павлову из советского посольства. Павлов был очень любезен, но, как я видел, ему хотелось убедиться, что я действительно бизнесмен. Он спросил, смогу ли я договориться о посещении Куликовым и несколькими его коллегами двух-трех заводов на севере Англии, о которых я упоминал. "Это можно устроить сейчас же, — сказал я, — если вы разрешите воспользоваться вашим телефоном".

Мой визит к Павлову оказался успешным. Мне даже удалось убедить Куликова и его коллег, купивших себе билеты во второй класс, что все западные бизнесмены ездят только в первом. Они поменяли билеты, мы сели в пульмановский вагон, и "Бритиш Рэйлуэйз"[22] побаловала нас одним из лучших своих обедов. Тосты за англо-советскую торговлю были многочисленными.

Через несколько дней после нашего возвращения в Лондон Куликов позвонил мне по телефону и попросил о личной встрече: "Только лучше вечером, когда стемнеет, мистер Винн, — и не у вас дома!"

Мы встретились в маленьком парке на набережной Челси, у памятника Карлейлю. Великий провидец пристально вглядывался в другой берег реки. Накрапывал дождь. Мы уселись недалеко от памятника, и Куликов в самых деликатных выражениях осведомился, не соглашусь ли я продать ему некоторые промышленные секреты: "Мы знаем, что у вас есть много друзей, мистер Винн… нас интересуют все новые разработки, особенно технические… например, чертежи… вы понимаете, что, если мы получим эти вещи, вы не будете жалеть…" Вкрадчивый голос умолк. Некоторое время мы сидели в полной тишине. Воздух был теплый и влажный, очень характерный для Лондона. Капли дождя медленно стекали с листьев и падали на наши шляпы. Надеясь убедительно выразить то холодное удивление, которое веками было свойственно английским джентльменам, когда беспринципные и беспородные иностранцы делали им неэтичные предложения, я тихо произнес: "Господин Куликов, я не уверен, что правильно вас понял, но, надеюсь, ответом на ваш вопрос послужит то, что я только и единственно бизнесмен".

Куликов не настаивал. Отпустив несколько шуток по поводу нашей поездки на север, он распрощался и исчез за струями дождя. Я поискал место, откуда хорошо был виден памятник Карлейлю: "Неподкупный! Ведь так, а?" Но освещенное фонарями задумчивое лицо по-прежнему было обращено к другому берегу реки.

В начале ноября 1960 года Джеймс впервые дал мне точное задание: "В Москве есть организация, которая называется "Комитет по науке и технике". Она находится на улице Горького. Мы заинтересованы в том, чтобы вы установили с ней контакт".

Я слышал об этом Комитете, но не знал, что помимо деятельности, отраженной в его названии, он также ведает приглашениями в Советский Союз иностранных ученых и инженеров. Советские бюрократы мне об этом не сказали — это было для них типично, — но теперь, выяснив, что к чему, я сразу же отправился в Москву и записался на прием, намекнув, что мои намерения не ограничиваются распространением проспектов и каталогов, а идут гораздо дальше: у меня есть серьезный план расширения англо-советской торговли. Такая постановка вопроса была необходима, поскольку простая жалоба о моих затруднениях попала бы в нижестоящие инстанции. Ответ из Комитета последовал незамедлительно. Меня готовы были принять.

Дом номер одиннадцать по улице Горького. Импозантное здание недалеко от Красной площади. В вестибюле стоят вооруженные охранники, всюду бегают курьеры и секретари, по меньшей мере половина из которых — девушки. Нельзя сказать, чтобы хорошенькие. Западный бизнесмен-волокита будет разочарован, оказавшись в Москве.

Я вхожу в приемную. За столом, покрытым зеленым сукном, сидит девушка-секретарь. Русские обожают зеленое сукно, они используют его повсюду как символ деловитости и эффективности, оно радует их так же, как ребенка радуют первые произнесенные им слова.

Потратив несколько минут на телефонные разговоры, секретарша вызывает другую девущку, которая ведет меня к лифту, чтобы отвезти на третий этаж. Это старый железный лифт, напоминающий грузовые лифты во второразрядных английских гостиницах и, как я убедился впоследствии, часто выходящий из строя.

Продолговатая, унылая комната — кабинет Боденикова[23], одного из руководителей Комитета. Бодеников, который хорошо говорит по-английски, знакомит меня с шестью другими работниками Комитета.

В кабинете сидят две стенографистки и девушка-переводчик, поэтому Бодеников, исполняющий обязанности председателя нашего собрания, переходит на русский язык. Он говорит, что, как ему стало известно, я обратился с жалобой в Министерство внешней торговли. Похоже, у меня сложилось впечатление, что советская сторона настроена не очень серьезно относительно сотрудничества с фирмами, которые я представляю. Но все обстоит как раз наоборот: Советский Союз приветствует взаимовыгодную торговлю со всеми странами. Итак, каковы мои предложения о способах расширения англо-советской торговли?

Я говорю, что всем известна прогрессивная позиция Советского Союза, но, к сожалению, те лица, с которыми у меня состоялись встречи, не показали себя компетентными в оценке продукции представляемых мною фирм. Поэтому мое предложение таково: вместо посылки в министерство проспектов и каталогов лучше пригласить в Москву делегацию специалистов из восьми моих основных компаний, а Москве, в свою очередь, откомандировать советских специалистов такого же уровня в Англию. В этом случае можно будет провести прямые переговоры, не прибегая к обычным административным каналам.

— Есть ли у вас на это соответствующие полномочия? — спрашивает Бодеников.

— Конечно.

— И какие сроки вы предлагаете?

— До конца текущего года.

Я снова забегаю вперед: ни с одной из моих фирм никакой договоренности насчет обмена делегациями не было.

Бодеников кажется удовлетворенным. Всем наливают минеральной воды. Затем Бодеников выходит и возвращается с энергичного вида женщиной, которая несет кофе и водку. Пока вокруг покрытого зеленым сукном стола царит непринужденная обстановка, я изучаю присутствующих. Бодеников: низкорослый и толстый, в нейлоновой рубашке, галстуке западного производства и в костюме, который он, похоже, не снимает даже на ночь; нечесаные волосы, руки, как у шахтера, с коричневыми от никотина кончиками пальцев и грязными ногтями; красное, обветренное, плохо выбритое и покрытое угрями лицо. Двое сидящих рядом с ним коллег — примерно такого же типа, с некоторыми незначительными вариациями, но вот третий заметно от них отличается. Он не сутулится и не ерзает, а сидит прямо и спокойно, положив на стол белые, сильные руки с ухоженными ногтями. На нем шелковая рубашка, простой черный галстук и безукоризненно чистый костюм. Просачивающийся сквозь грязные окна солнечный свет поблескивает в его рыжеватых волосах и глубоко посаженных глазах и освещает широкую переносицу и хорошо очерченные губы с волевыми складками: лицо человека сильного и наделенного живым воображением. Это полковник Олег Пеньковский.

Пока пьют водку, я стараюсь рассмотреть и запомнить остальных, но самый примечательный среди них — полковник Пеньковский.

Завершая нашу встречу, Бодеников говорит, что доложит о моих предложениях руководству Комитета. Два дня спустя меня снова приглашают в тот же кабинет, но на сей раз приходится подниматься по лестнице — лифт сломан. Несколько запыхавшись, я оказываюсь в обществе двух высокопоставленных работников: Гвишиани — председателя Комитета, имеющего прямую телефонную связь с Хрущевым, и его заместителя Левина. Оба расплываются в улыбках. Гвишиани говорит, что одобряет мою инициативу и готов принять нашу делегацию. Приносят водку: "За советские товары!" — "За английские товары!" — "За англо-советскую торговлю!" — "За успех работы делегации!" Затем оба начальника удаляются, и на сцену выходят прежние участники, с которыми я приступаю к обсуждению деталей.

По возвращении в Лондон меня подробнейшим образом расспросили о моих визитах в Комитет. Кто присутствовал на этих встречах? Их имена? Наружность? Передо мной разложили множество фотографий. Кое-кого я опознал. А это кто? А вот этот? А этот?

— Это полковник Пеньковский.

— Кто, вы говорите?

— Олег Пеньковский.

В фотографию уперся палец:

— Вот ваш человек, Гревил!

Теперь начинался новый этап. Меня наконец посвятили в суть дела и проинформировали обо всем, что было известно о Пеньковском: курсант Киевского артиллерийского училища в 1939 году, боевые заслуги на Украинском фронте, назначение заместителем военного атташе в Анкаре в 1955 году, обстоятельства перехода в ГРУ — военную разведку, окончание в 1959 году Военно-инженерной артиллерийской академии имени Дзержинского в Москве и последнее назначение, связанное с Комитетом по науке и технике, в 1960 году. Именно это назначение и сделало возможным наше знакомство. Теперь я понял удивительную прозорливость организаторов операции, которые готовили меня к ней все эти годы и точно среагировали, как только представилась возможность действовать. Есть такая организация, которая называется "Комитет по науке и технике"… — вновь зазвучал в моих ушах голос Джеймса…

Я поспешно связался с руководством моих фирм и сообщил им — на этот раз в соответствии с действительностью, — что Москва ждет их представителей. Поначалу все восемь фирм выразили сомнения, но потом, под влиянием моих обнадеживающих заверений о реальных перспективах заключения крупных контрактов, все-таки согласились. Состав и сроки работы делегации, в которую вошли в среднем по два представителя от каждой фирмы, были согласованы; вылетев в Москву за пять дней до прибытия делегации, я узнал, что встречать ее должен полковник Пеньковский.

Задание мое было очень простое: никаких попыток сделать первый шаг, ни малейших намеков Пеньковскому на то, что я чего-то жду от него. Впрочем, не было исключено, что ожидать ничего и не следовало. Однако с первой же нашей встречи с глазу на глаз я почувствовал, что Лондон прав. Впечатление было такое, словно настраиваешь радиоприемник: еще много помех, но что-то уже прорывается. Я заметил, что во время деловых встреч, в присутствии своих коллег, Пеньковский был замкнут и строг, но в те редкие минуты, когда мы оставались с ним одни, он немного расслаблялся: спрашивал о моей жизни в Англии, о моей семье, о прошлом — теплые, дружеские вопросы. Иногда он смотрел на меня очень пристально и, казалось — а может быть, я ошибался? — что-то неторопливо и тщательно взвешивал.

Формально визит делегации оказался довольно успешным: на встречах было много советских представителей, которые проявили искренний интерес к британской продукции, а некоторым английским делегатам разрешили посетить ряд московских заводов — но не из числа заслуживающих большого внимания. Такова была советская политика. Некоторым делегатам совсем не повезло: интересующие их заводы находились за сотни миль от Москвы, и тут-то русский гений проволочек показал себя во всей красе. Нас заверяли, что члены английской делегации будут желанными гостями на заводах, но поводы для недопущения туда были разнообразны: и повреждения железнодорожных путей, и отсутствие комфортабельных отелей, и реконструкция заводов, и даже… опасность заражения чумой.

С каждым днем я все сильнее чувствовал, что в Пеньковском нарастает напряжение. Утром я присутствовал на разных конференциях, даже выступал на них, однако во второй половине дня, когда члены делегации уезжали на заводы и выставки, никаких дел у меня не было. Несмотря на то что Пеньковский организовал наш визит с удивительной тщательностью, он все-таки казался озабоченным и старался найти повод для обсуждения тех или иных деталей. "Есть еще несколько вопросов…" — обычно начинал он разговор, но, когда мы отправлялись на прогулку по улицам Москвы или сидели на диване в зале какого-нибудь музея, эти вопросы как-то незаметно рассасывались. Пеньковский подолгу молчал, потом вдруг улыбался и предлагал мне сигарету. Помню, как в Оружейной палате Кремля он остановился перед каким-то ларцом и, прикоснувшись ладонями к стеклу, начал всматриваться, точно загипнотизированный, в эту средневековую вещицу. Я заговорил с ним, но он не ответил. Когда я обратился к нему снова, он вздрогнул и схватил меня за руку: "Уйдем отсюда: здесь так мрачно — я не могу этого вынести! Мне нужен свежий воздух". Мы вышли, пересекли Красную площадь, поднялись к Лубянке и прошли мимо тюрьмы, освещенной бледным, низко висящим в свинцовом небе солнцем. Мы оба тяжело дышали, в особенности я, и в морозном воздухе перед нашими лицами клубился пар.

Мы испытывали друг к другу безотчетную симпатию, но именно это его и сдерживало: офицер ГРУ, он был приучен не доверять такого рода чувствам. Впоследствии он рассказал мне, что много раз был на грани откровенного разговора, но так на него и не отважился. Слишком удачным все это было: глава английской делегации, с которым можно проводить столько времени наедине, так дружески настроенный и готовый выслушивать любые откровения! И пока мы продолжали наши прогулки и осмотр достопримечательностей, я читал в его светлых глазах желание объясниться в сочетании с неуверенностью, — но никак не мог ему помочь.

В последний вечер он пригласил меня на "Лебединое озеро". Сидя в огромном зале, отяжеленном позолотой и украшенном громадными люстрами царских времен, я убедился в сильнейшей любви русских людей к этому виду искусства. Русские знают толк в балете так же, как англичане — в футболе. Это было все равно что присутствовать на стадионе "Уэмбли" на финальном матче чемпионата мира — когда ощущаешь сосредоточенность и горячую увлеченность всех присутствующих.

Спектакль окончился, но музыка все еще продолжала звучать в наших ушах. Мы зашли в кафе, сели за столик в углу и заказали пива. Пеньковский вздохнул и, словно подводя итоги, сказал:

— Гревил, я думаю, нам уже пора называть друг друга по имени.

— Конечно, так лучше, Олег.

— Да. А еще лучше: "Алекс". "Олег" по-английски звучит не так хорошо.

— Да здравствует Алекс! — сказал я. — Надеюсь, мы еще встретимся.

— И я на это очень надеюсь.

— Может быть, в Лондоне? Ты когда-нибудь бывал в Лондоне?

— Нет. Но очень бы хотел.

— Это можно устроить. Я побывал в твоей стране — почему бы тебе не побывать в моей? Кстати, ты мог бы возглавить ответную делегацию.

— Да, пожалуй… Почему бы и нет? Отличная мысль!

— Тогда предложи это Комитету.

— Нет, — он заколебался, — нет, Гревил, будет гораздо лучше, если это предложение поступит от тебя. Ты сделаешь это?

— Конечно!

Хотя мы разговаривали тихо, Алекс каждый раз, когда ему надо было сказать что-то важное, заслонял нижнюю часть лица рукой или подносил ко рту стакан. Этому обучают всех разведчиков — для того чтобы в людном месте, особенно в баре или ресторане, сделать невозможным чтение по губам: опытный специалист может узнать, о чем идет речь, даже если он сидит через несколько столиков от вас.

— Да, я много слышал о Лондоне… — он прервался, облизал губы и посмотрел на меня, словно был не в силах высказать какую-то мучившую его мысль. Я смотрел ему в глаза и ждал. Вдруг взгляд его быстро скользнул в сторону и выражение лица изменилось: за соседним столиком еще недавно была компания из четырех человек — теперь же оставался только один. Он сидел неподвижно, закрыв глаза и положив локти на стол. В общем, это еще ничего не означало. Мы так никогда и не узнали, были ли эти люди обычными посетителями или нет. Но подозрение у Алекса не рассеялось, поэтому он вежливо сказал: "Ну что ж, надеюсь, приезд вашей делегации был не напрасным!" Я ответил, что уверен: это было не напрасно, после чего он проводил меня до гостиницы, где мы и расстались, пожелав друг другу спокойной ночи.

На следующее утро, перед отъездом из Москвы, я последний раз явился в Комитет и предложил организовать поездку советской делегации в Лондон. Мне ответили, что сразу это решить нельзя, но мое предложение будет рассмотрено.

Алекс приехал проводить меня в аэропорт, однако нам ни на минуту не удалось остаться наедине. Последний раз я увидел его с верхней площадки трапа: он помахал мне рукой, повернулся и пошел назад.

Я никак не мог понять, в чем дело. Всю дорогу я ломал себе голову в поисках ответа: ведь Алекс наверняка хотел что-то мне сказать. Много раз он был на грани откровенности. И возможности для этого были. Что же ему помешало?

Разгадку я узнал через несколько недель, в Лондоне.

Один из старейших членов нашей делегации рассказал, как однажды вечером полковник Пеньковский очень его удивил, явившись к нему в номер и попросив передать какой-то пакет в Форин-Офис[24]. Пожилой бизнесмен, не привыкший к подобным просьбам и испытывавший естественный страх ко всему, что выходило за рамки закона — особенно на советской территории, — отказался выполнить эту просьбу.

Значит, Алекс мне не доверял. Я не мог порицать его за это недоверие, но оно означало чрезвычайно досадную проволочку. Лишь в апреле 1961 года мне удалось разбить лед в наших отношениях.

Когда я вновь приехал в Москву — для организации поездки русской делегации в Лондон — и встретился с Алексом, он был по-прежнему дружелюбным и по-прежнему колеблющимся. Он показал мне уже утвержденный список членов советской делегации. Просмотрев его, я понял, что нам опять предлагают некомпетентных людей. Я запротестовал. Алекс сказал, что список составлен Комитетом и никаких изменений в нем не будет.

— Но кто эти люди, Алекс? Мои фирмы специализируются совсем на другой продукции!

— Неважно. Соглашайся, Гревил, пожалуйста, прошу тебя!

— Ну, а этот человек, профессор Казанцев, он кто?

— Специалист по радарам. Его очень интересует ваш Джодрел Бэнк[25].

— Но я не продаю Джодрел Бэнк! А вот эти люди — они даже не специалисты. Это просто чиновники. Мелкие служащие!

Мы шли по Красной площади, и ветер залеплял нам глаза снегом.

— Но главой делегации буду я, Гревил.

— Я знаю. Однако при всем моем к тебе уважении, этого недостаточно. Я хочу либо лучших специалистов, либо никого. Если в составе делегации не появятся эксперты, я вынужден буду пожаловаться в Комитет.

— Не делай этого, Гревил, иначе поездка не состоится!

Поняв, что мне наконец представилась долгожданная возможность, я строго сказал:

— Извини, Алекс, но я вынужден настаивать. Мне бы очень хотелось показать тебе Лондон, однако не за счет срыва всех наших планов. Мои фирмы хотят специалистов.

Алекс хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Но дело вовсе не в этой делегации: в Лондон необходимо попасть мне — и совсем не для развлечений. Мне нужно много, очень много вам сказать! Это необходимо, совершенно необходимо!

— Почему, Алекс? Почему это так важно?

И тогда, прерывисто дыша среди разыгравшейся пурги, в которой даже советским агентам не удалось бы подвесить микрофон, он сказал мне все, что я хотел услышать.

В тот же вечер он передал мне в номере гостиницы тяжелый, объемистый пакет. "Открой его, Гревил, посмотри, что там!" В пакете было подробное досье на самого Пеньковского, а также фотопленки с заснятыми советскими военными и иными документами, которых, насколько я мог судить, было более чем достаточно, чтобы убедить Лондон. Я не стал упоминать, что мне известно о его попытке передать пакет с неподходящим человеком. Не было нужды ворошить прошлое. Алекс поверил мне — это было главное.

На следующее утро я улетал из Москвы. На аэродроме было так холодно, что даже два вооруженных офицера, обычно стоящие у подножия трапа, предпочли забраться в самолет. В салоне было только трое пассажиров. Ощущая тяжесть пакета в кармане пальто, я предъявил билет, и мне жестом показали, что я могу занять место.

Я быстро прошел почти в самый хвост самолета, спрятал пакет под каким-то свернутым в рулон ковриком в багажной сетке и сел в кресло на несколько рядов впереди. Салон постепенно наполнялся пассажирами. Я посмотрел в иллюминатор: Алекс стоял недалеко от самолета. Все уже было готово к вылету, но мы почему-то не трогались с места. Вдруг к самолету подъехал "джип", из которого выскочили несколько офицеров. Трое из них появились в дверях салона и начали шептаться о чем-то с командой самолета; остальные расхаживали взад-вперед у взлетно-посадочной полосы. Наш вылет задерживался уже на двадцать минут. На полчаса. Чтобы не привлекать внимания, я старался не слишком пристально следить за происходящим и ждал, уставившись в свою газету и думая о пакете под ковриком. Через тридцать пять минут мы взлетели. Не знаю, чем объяснялась вся эта суета, но, судя по всему, причиной тому был не я с моим пакетом.

Пока самолет выруливал для разбега, мне была видна укутанная в пальто высокая, стройная фигура Алекса. Он махал обеими руками, словно хотел таким образом стереть в памяти пережитые нами тревожные минуты. Нам предстояло пережить еще немало других, но те были первыми.

Отныне это был не один против всех, а двое против остальных. Существенная разница!

Лубянка

В кабинете, где меня допрашивают, бок о бок за большим столом сидят генерал и подполковник. Рядом, за маленьким столом, — место переводчика. Никакого сомнения, что каждое слово записывается на магнитофон, хотя микрофона нигде не видно.

Помещение это грязное, а допрашивает меня пара неряшливых увальней. Пока что моя мысль развивается правильно. В целом правильно, но односторонне, потому что эти громилы могут сделать со мной все, что захотят. Да, все, ни перед чем не остановятся. Однако я стараюсь не думать об этом: незачем повергать себя в уныние. Это за меня сделают другие. В течение этих первых двух суток необходимо держать их на дистанции, чтобы суметь приспособиться. Лондон много раз предупреждал меня об этих первых двух сутках.

В конце концов, кое в чем мне придется признаться. но важно, чтобы я, а не генерал выбрал, когда и в чем именно. Генерал должен считать, что он медленно вытягивает из меня все, что я знаю. Нельзя позволить ему вытянуть из меня действительно все, но он должен считать, что берёт верх. Для того чтобы добиться этого, потребуются большая изобретательность и тонкий расчет, поэтому сейчас, пока шок от ареста еще не прошел и я могу сделать ошибку, мне необходимо избегать признания в чем бы то ни было.

Генерал умолкает, и переводчик спокойно передает мне его слова: *

— Сколько вам платили за вашу шпионскую деятельность?

— Я не шпион. Я бизнесмен.

Переводчик повторяет мои слова по-русски. Он не на моей стороне, но и не против меня. Шея у генерала слегка раздувается. Он поворачивается к подполковнику и что-то бормочет. Подполковник — щербатый субъект с блестящими черными глазами. Его надо остерегаться.

Переводчик говорит:

— Вы в нашей власти. Вам отсюда не убежать. Мы можем держать вас здесь всю жизнь. Можем расстрелять, если захотим.

Я очень вежливо отвечаю, что отдаю себе в этом отчет.

— Тогда не теряйте времени и говорите правду. Мы все о вас знаем.

— Но позвольте спросить, какой смысл рассказывать то, что вы и так знаете?

— Наглость только ухудшит ваше положение!

— Пожалуйста, выслушайте меня внимательно. Вы сказали, что все обо мне знаете. Но, значит, вы должны знать, что как бизнесмен я часто приезжал в вашу страну только для того, чтобы развивать взаимовыгодную торговлю.

Генерал чешет шею, потом наваливается грудью на стол и толкает в мою сторону портсигар. Я беру сигарету. Переводчик чиркает спичкой. Подполковник хмурится. Генерал перебирает стопку машинописных листов, делает глубокий вздох, словно желая успокоиться, и говорит:

— Вы много раз посещали английское посольство в Москве — у нас все заснято на фотопленку. Зачем вы туда ходили?

— Это место светского общения. Наш клуб.

— Это английское шпионское гнездо!

— Осмелюсь заметить, что генерал ошибается.

Переводчику не нравится моя ремарка, но он все-таки невозмутимо повторяет ее по-русски. Генерал стучит кулаком по столу и орет. Мне переводят:

— Не лгите! Предатель Пеньковский передавал вам материалы, нам это известно. Мы все засняли на фотопленку!

— Если генерал будет настолько любезен, что позволит мне взглянуть на снимки, я попробую рассеять это недоразумение.

— Не указывайте мне, что делать, — мы сами решим, когда и что вам показать! Вызывающее поведение может повлечь за собой только наказание.

— У меня нет никакого намерения вести себя вызывающе. Я просто хочу помочь генералу разобраться во всех неясностях, которые могут быть на фотографиях.

Я привожу здесь только схему допроса, потому что генерал постоянно повторял свои вопросы, а я каждый раз давал один и тот же ответ. Иногда генерал начинал кричать, иногда цедил слова сквозь зубы, иногда, прежде чем задать мне вопрос, долго совещался о чем-то с подполковником — но, как бы он ни бушевал и ни гримасничал, переводчик все время говорил ровным, мягким голосом.

Однажды утром допрос вдруг прерывают, заводят меня в лифт и привозят на этаж, где я еще не бывал. Мы проходим по коридору и останавливаемся у двери одной из камер. Наверное, меня хотят сюда перевести. Но нет: подполковник отдает какой-то приказ, охранник зажимает мне рот рукой и поднимает заслонку над глазком в двери. Подполковник спрашивает:

— Посмотрите на этого человека, мистер Винн: вы его узнаете?

Я смотрю в глазок и вижу сидящего на железной кровати Пеньковского. Кисти его рук безжизненно свисают между коленей, голова опущена. У него осунувшееся, поросшее щетиной лицо, но все-таки я его узнаю: да, это Пеньковский. Впрочем, нет: это то, что осталось от Пеньковского. Ужасное зрелище. Он сидит неподвижно, с опущенной головой, — словно бык, ослабевший от нанесенной пикадором раны, кровь из которой, по капле унося силы, стекает по его плечам. Нет, они не пустили Пеньковскому кровь — они высосали его силы голодом и бессонницей. Передо мной лишь его тень. Меня начинает мутить. Я хочу, чтобы он пошевелился, — но он не шевелится.

Алекс, что они сделали с тобой?

Меня ведут назад. Подполковник говорит мне через переводчика:

— Вы сейчас видели предателя Пеньковского, мистер Винн. Он рассказал нам все, так что запираться совершенно бессмысленно.

— Я уверен, что он сказал правду. А правда, как ему отлично известно, состоит в том, что я был в Советском

Союзе только как бизнесмен — и ни в каком другом качестве.

— А как быть с письмами и пакетами? — Он улыбается гаденькой улыбкой: — У нас есть фотографии, на которых ясно видно, как вам передают пакеты. Отрицать это просто глупо с вашей стороны.

Теперь надо соображать очень быстро. Одно из правил, которое мне неустанно повторяли во время подготовки, заключается в следующем: никогда не отрицайте того, что наверняка известно следователю. Отрицание установленных фактов разрушает у следователя иллюзию, что он по капле выдавливает из вас правду. У нас с Алексом была договоренность: в случае ареста признаваться лишь в том, что уже известно, но твердо настаивать, что я только бизнесмен, и ничего больше. Уверен: что бы они с ним ни делали, он будет придерживаться этой версии. Поэтому я говорю:

— Да, он действительно передавал через меня какие-то письма и посылки адресатам в Лондоне и Париже. По его словам, это были деловые письма и подарки. Он просил меня передать их просто потому, что это позволяло сэкономить время. Я не читал этих писем и не рылся в посылках, поэтому не имею ни малейшего представления об их содержимом.

— Но вы, конечно, помните какие-нибудь фамилии и адреса на конвертах?

— Боюсь, что нет. Я не любопытен. Передав их по назначению, я об этом просто забывал.

— А я-то думал, что, как и положено профессиональному шпиону, вы запоминаете такие вещи автоматически!

Я любезно отвечаю:

— Но я не профессиональный шпион!

Уже несколько суток у меня сильно болит нога; ночью мне кажется, что стальные спицы в моем бедре превращаются в леденящие и колющие сосульки. Мои тюремные ботинки сильно жмут: я говорю заместителю начальника тюрьмы, что нечего надеяться на мое сотрудничество со следователями, пока я передвигаюсь, подобно крабу. К моему удивлению, через час заместитель возвращается и заявляет, что вернет не только мои ботинки, но и всю одежду. На допросе подполковник делает гримасу, отдаленно похожую на улыбку, и говорит:

— Ну вот видите, мистер Винн, мы ведем себя вполне прилично, обращаемся с вами культурно.

— Очень рад. Надеюсь, культурное обращение подразумевает и право на бритье, — отвечаю я, почесывая свою щетину. — По-моему, эта растительность просто неприлична.

— Бритва запрещена, мистер Винн. Я уверен, что вы понимаете: нам совсем не хочется, чтобы вы порезались.

— В моем чемодане есть электробритва.

— Электробритвой пользоваться можно.

И вот я уже бреюсь в своей камере. Но ежедневные допросы продолжаются и начинают действовать на меня как снотворное из-за монотонности и отсутствия криков. Мне дают послушать магнитофонную запись нашего разговора с Пеньковским, который происходил в ресторане: Алекс благодарил меня за переданное ему письмо.

— От кого было это письмо, господин Винн?

— Не уверен, что помню точно, но, кажется, от какого-то парижского бизнесмена.

— А почему надо было привозить письма из Парижа контрабандным путем?

— Прошу прощения, но контрабандой я не занимаюсь. Я согласился передать письмо, потому что — думаю, вы не станете этого отрицать — советская почта — не самая оперативная в мире.

— Разве вам было неизвестно, господин Винн, что доставлять письма контрабандным путем запрещено? Уже из одного этого совершенно ясно, что вы шпион!

— Не вижу никакой связи. Я не знал, что передавать письма запрещено. У нас, в демократических странах Запада, это обычная дружеская услуга. Мне не были известны ваши порядки, но это еще не делает меня шпионом.

День за днем бесконечные монотонные вопросы: металлический голос подполковника и мягкий — переводчика, под молчаливо взирающим со стены Лениным. Я не перестаю спрашивать себя, что означает возврат моей одежды, электробритвы и сравнительное улучшение питания. Не воображают ведь они, в самом деле, что одежда и несколько кусков пищи развяжут мне язык? Крестики на моем календаре говорят о том, что я нахожусь на Лубянке больше полутора месяцев, в течение которых по-прежнему отрицаю все, кроме нескольких фактов, не дающих возможности даже советскому суду признать меня шпионом. Нет, причина этой снисходительности, наверное, в другом: судя по всему, британское посольство подняло шум и вынудило их разрешить мне свидание с его представителем. Разумеется, в случае визита британского дипломата я должен хорошо выглядеть и не жаловаться на слишком дурное обращение.

Похоже, так оно и есть: в одно прекрасное утро меня приводят в комнату, где стоят мои чемоданы, просят показать мой лучший костюм и через час приносят его вычищенным и выглаженным — вместе с галстуком и начищенными ботинками. Как только я одеваюсь, надсмотрщик и охранник — оба в штатском — ведут меня в административный корпус. По дороге я замечаю, что все другие охранники тоже одеты в гражданские костюмы. В честь визитера? Я думаю о том, кто это может быть, знаю ли я его. Охранник тем временем подводит меня к какой-то двери, из-за которой появляется переводчик. Он меня предупреждает:

— Мистер Винн, сейчас вы зайдете в эту комнату и увидите там человека, которому будете очень рады. Но помните: если вы скажете что-нибудь плохое о Советском Союзе, ваше свидание будет немедленно прервано!

Войдя в комнату, я вижу подполковника в цивильном костюме — но рядом с ним стоит не представитель посольства, а моя жена.

В первый миг я не верю своим глазам. По всему моему телу пробегает дрожь, голова начинает кружиться, и я спрашиваю себя, не сошел ли я с ума. Переводчик предупредил меня о свидании с каким-то человеком, но это не какой-то человек — это Шейла.

Мы молча обнимаемся: я чувствую тепло ее тела, ее кожу сквозь платье, щеку, прижатую к моей. Когда мы отстраняемся друг от друга, она улыбается и говорит: "Привет, Грев!" А я — я не в состоянии произнести ни слова, меня бьет дрожь, и я могу только плакать: это не потоки слез, это маленькие слезинки, которые жгут мне глаза. Шейла — славная девочка, она не плачет, хотя я вижу, как трудно ей сдерживаться. "Ну вот я и здесь, — говорит она. — Тебе от всех привет, особенно от Эндрю!" Овладев собой, я спрашиваю, получил ли Эндрю игрушечную гоночную машину, которую я послал ему из Вены, и она отвечает, что получил, машина замечательная: "А теперь посмотри: я привезла тебе кое-что из вещей".

На полу стоит чемодан. Подполковник делает знак переводчику — тот кладет чемодан на стол и открывает его. Внутри находятся ботинки на меху, перчатки, шерстяное белье, два толстых свитера и теплые носки. И еще много сигарет и бутылка виски.

Подполковник сообщает, что нам дается один час, и жестом приглашает сесть. Потом осматривает содержимое чемодана, разрешая кивком головы все, кроме виски. Нам переводят его шутку: лучше бы миссис Винн взяла эту бутылку с собой, чтобы не замерзнуть на обратном пути. Мы садимся за стол, Шейла протягивает ко мне руки, мы сцепляем пальцы и попеременно сжимаем их, один за другим, как мы любили когда-то делать. Воспоминания о прикосновении ее рук и звуке ее голоса я отнес к числу запретных здесь, на Лубянке. Когда ночью они все-таки начинали меня одолевать, я принимался декламировать про себя стихи или составлять планы на будущее. Но сейчас я уже не борюсь с собой, я сжимаю ей руки и вглядываюсь в ее лицо.

Она рассказывает об Эндрю, о своих делах, о друзьях и соседях. В ее глазах я вижу наш дом. Она спрашивает, как меня кормят. Я отвечаю: "Неплохо, но не совсем так, как дома".

— Наверное, ты бы не отказался от гуляша?

— Безусловно, нет.

— Последнее время я его не готовлю.

— Но ты ведь не разучилась, правда?

— Нет, не разучилась.

Ее наручные часы показывают, что прошло уже полчаса: увидев, куда я смотрю, она поворачивает их на внутреннюю сторону запястья, слегка улыбается и продолжает свой рассказ.

В присутствии переводчика нет никакого смысла хитрить, вставить, например, какую-нибудь фразу с двойным смыслом, — да, впрочем, и нет нужды передавать шифрованные послания. И мне вовсе не хочется, чтобы она разделила мою участь.

Нам остается только несколько минут. Я хочу слушать и слушать ее рассказы об Эндрю, о доме… Когда мы обсуждаем, что лучше подарить Эндрю на Рождество, подполковник делает знак переводчику, и тот объявляет: "Вам пора прощаться, свидание окончено!"

Мы встаем. Появляются надзиратель с охранником. Меня охватывает оцепенение. Ведь должен же быть какой-то выход… Но выхода нет. Шейла обнимает меня, быстро целует в губы и мягко подталкивает к двери. Я выхожу не оглядываясь.

Меня приводят в камеру, охранник вносит туда охапку моих вещей, затем дверь запирают, и я остаюсь один.

Невозможно было представить ее приезд сюда, а теперь так же невозможно смириться с мыслью, что она уехала. Я сажусь на кровать, все еще чувствуя вкус ее губ. Наступившую пустоту слишком трудно описать.

У меня нет даже слез.

Когда в апреле 1961 года Алекс широкими шагами вышел из помещения таможни в главный зал лондонского аэропорта, он нес два тяжелых чемодана с такой легкостью, будто это были спичечные коробки. Поскольку с ним были еще шесть соотечественников, он поздоровался со мной с официальной сдержанностью и представил всех шестерых. Но когда мы вошли в гостиницу, расположенную недалеко от Марбл-Арч[26], и его коллег развели по номерам, он схватил меня в медвежьи объятия и воскликнул: "Я не могу в это поверить, Г ревил, просто не могу поверить!"

Всех членов советской делегации поселили в двухместных номерах — только Алексу достался одноместный, что позволяло ему после окончания официальной программы незаметно уходить ночью в расположенный поблизости дом, где начиналась его другая, настоящая работа.

Один этаж этого дома был арендован британской разведкой. В большинстве помещений там работали правительственные служащие, не подозревавшие о том, что происходит за дверьми остальных комнат. За дверьми же были два или три кабинета, комната для совещаний и — самое главное — операционный центр. Здесь были размещены пишущие машинки, магнитофоны, шифровальные аппараты, радиоаппаратура, фильмоскопы и кинопроекторы и установлена прямая телефонная связь с Вашингтоном. Дежурство несли стенографистки, машинистки, переводчики, врач, вооруженный стетоскопом, шприцем и тонизирующими медикаментами — для того чтобы Алекс, который за все время своего пребывания в Лондоне ни разу не спал больше трех часов в сутки, чувствовал себя свежим и бодрым, — и, конечно, череда офицеров британской и американской разведок.

Привезенные мной материалы так поразили Лондон — который, надо отдать ему должное, не проявил эгоизма и поделился бесценной информацией с американцами, — что в первую же ночь в комнате для совещаний собралось много людей, которым не терпелось познакомиться с Пеньковским лично.

Поскольку мое присутствие на этой встрече не было сочтено необходимым, Алекс, зайдя в комнату, увидел только незнакомые лица. Среди многочисленных собравшихся были, в частности, руководители разведслужб и некая очень высокопоставленная персона, чье имя — одно из самых известных в Англии. Все они начали по очереди приветствовать Алекса. Однако тот, оглядев комнату, спросил: "А где Г ревил Винн?" — и, несмотря на всевозможные заверения, отказался говорить с кем бы то ни было до тех пор, пока меня не вызвали из моего дома в Челси.

Может быть, он проявил чрезмерную осторожность, но я очень хорошо его понимаю. Алекс доверился мне, а доверие в опасном мире шпионажа — самое редкое чувство. И для Алекса еще более редкое, чем для меня. За все годы моей работы в разведке, в какой бы изоляции, в каком бы трудном положении я ни оказывался, всегда находились люди, на которых я мог полностью положиться. Алекс же до нашего знакомства чувствовал себя в полном одиночестве. Разумеется, я сообщил ему номер комнаты, описал человека, который откроет дверь, и назвал его имя. Однако риск все-таки был — пусть и ничтожный, но достаточно реальный с точки зрения человека, для которого единственным способом самосохранения на протяжении многих лет были предельная осторожность и следование инстинкту.

В первую ночь Алексу не стали задавать много вопросов: необходимо было, чтобы он почувствовал себя среди друзей, в безопасности.

Через несколько ночей в той же самой комнате Пеньковскому довелось испытать самое большое потрясение в своей жизни: он встретил там старого друга — советского офицера, с которым вместе служил. Он буквально застыл от изумления: ведь этот человек считался мертвым! Алекс лично присутствовал на его похоронах в Москве, а теперь этот человек стоял перед ним, живой и улыбающийся. Похороны были фиктивными: русские знали, что он перебежал на Запад, но не хотели огласки.

Когда Алекс наконец понял, что перед ним не привидение, один из офицеров разведки спросил его, помнит ли он еще одного сослуживца. Да, Алекс помнил его, но не знал, что с ним случилось. "А капитан такой-то?" — "Погиб в авиационной катастрофе". — "А генерал Н.?" — "Разбился на машине". Алекс становился напряженным и подозрительным, ошибочно решив, что это начало допроса.

Но это был не допрос. Не прошло и недели, как, придя в очередной раз в эту комнату, он встретил там двадцать русских, которых прежде знал. Все они были живы, хорошо одеты и прекрасно выглядели. Многие прилетели из Америки специально для встречи с ним. Другие прибыли из разных концов Англии. Только для того чтобы убедить Алекса Пеньковского, двадцать человек пригласили из Соединенных Штатов и Англии на это свидание. Все они когда-то были советскими гражданами, но предпочли жить в свободном мире. Алекса словно поразило током: он не мог поверить своим глазам.

— Мы пригласили их сюда, полковник Пеньковский, для того чтобы вы знали: вы — желанный гость и находитесь среди друзей!

По отношению к советской делегации тоже следовало проявить гостеприимство, хотя и по другим причинам. В течение двух дней мы осматривали достопримечательности. И какие это были достопримечательности для русских, никогда прежде не выезжавших за пределы Советского Союза! Рестораны и магазины казались им сошедшими со страниц самых пленительных сказок, и, хотя их скудные суточные не давали возможности развернуться — все шестеро счастливо улыбающихся русских охотились главным образом в "Вулвортсе"[27], на Оксфорд-стрит, — они активно изучали витрины и делали самые экстравагантные мысленные покупки на Бонд-стрит[28], особенно в "Хэрродзе[29]. Реально там отоваривался только Алекс, получивший множество заказов — и кучу денег — от генералов и их жен в Москве. Он покупал кинокамеры, электробритвы, духи, туалетную воду, дезодоранты и шелковые чулки — десятками пар. Именно тогда, обремененный многочисленными пакетами и свертками, он впервые простонал (эту фразу я потом часто от него слышал): "О мой народ, мой бедный народ!" При этих словах я вспоминал жалкие витрины и прилавки московских магазинов.

Маршрут поездки делегации включал посещения заводов в Вулвергемптоне, Уэст-Хартлипуле, графстве Дарем, Бирмингеме, Шеффилде, Лидсе, Манчестере, Слау и Лондоне. Все было заранее согласовано с разведкой. Для того чтобы дать "работу" одному из членов делегации, которому Павлов из советского посольства вручил фотоаппарат, в цехах некоторых заводов на самое видное место выставили привлекательного вида, но не представляющее никакой ценности оборудование. Было забавно наблюдать за этим человеком, постоянно ищущим предлоги, чтобы со спрятанным в кулаке фотоаппаратом отойти в сторонку — поближе к станку, который специально для него и был поставлен.

Алекс с удовольствием принял участие в этой игре: на вопрос Павлова, может ли "буржуй" Винн за взятку, "используя свои контакты", раздобыть нужные Советскому Союзу детали компьютеров, Алекс ответил, что нет ничего проще. Когда он мне об этом рассказал, я затребовал устаревшую модель нужного типа, которую собственноручно передал Алексу во дворе советского посольства. Взятка исчислялась суммой в пятьдесят фунтов. Алекс вручил их мне, а я — британской разведке, которая попросила меня оставить их за труды.

С деятельностью советской делегации все обстояло благополучно. Ее члены сновали всюду, как воробьи. Алексу же не терпелось снова вернуться в операционный центр, где он мог разгрузить свою переполненную память.

Наши дни были загружены официальными делами: посещениями заводов и промышленных выставок, а ночи — опросами и инструктажем в операционном центре. Пока члены советской делегации спали, Алекса тайком доставляли в упомянутый мной дом, где он почти всю ночь разъяснял и уточнял информацию, содержащуюся как в тех документах, которые он переслал со мной, так и в тех, которые в большом количестве привез сам. В своей прекрасно натренированной памяти он хранил множество секретных сведений о деятельности и организации советской разведки, вооруженных сил и гражданского сектора.

Хотя он и получил необходимую для разведчика подготовку, ему еще предстояло многому научиться: пользоваться мощной рацией с высокочувствительным приемником, чтобы поддерживать связь с Лондоном, освоить процедуру шифрования и нашу новейшую микрофотоаппаратуру. Я редко присутствовал на этих занятиях, но наши эксперты сказали мне, что у них никогда не было более способного ученика. Одержимый идеей свободы для своей родины, Алекс проявил фантастическую работоспособность. Часто только приказ врача мог заставить его лечь спать.

Эта любовь к свободе была стержнем, сутью его личности. Когда нам выпадало немного свободного времени, он не переставал говорить о том, что люди в нашей стране вольны сами распоряжаться своей жизнью. В Бромптонской римско-католической церкви в Лондоне он целый час наблюдал за молящимися. "Может быть, религия и не дает ответа на все вопросы, Гревил. Да, я уверен, что не дает. Но, по крайней мере, она свободна, она существует не по указке государства. И потом, религия несет в себе какие-то принципы, нечто такое, что помогает жить. А в нашей стране ничто не может существовать без дозволения государства!"

Он побывал у меня дома, познакомился с моей женой, сыном и некоторыми нашими друзьями. Это было для него еще одним откровением, ибо в Советском Союзе запрещено приглашать иностранцев к себе домой. Алекс (которого я представил как своего знакомого из Белграда) оказался душой компании. Мы выпили вина, сыграли партию в карты и немного потанцевали в гостиной. Было очень весело. К каждой женщине, с которой его знакомили, Алекс относился так, будто она была самой привлекательной на свете: он держал ее за руку и делал преувеличенные комплименты, но с таким шармом и обезоруживающей искренностью, что ни мужья, ни кавалеры не протестовали. Однако эту его веселость как рукой снимало, когда нужно было работать или когда он уставал. Один раз, сажая его в такси в два часа ночи, я сказал: "Выспись хорошенько, Алекс!", на что он с улыбкой ответил: "Еще рано, дружище!" — и отправился работать в операционный центр, в то время как я с облегчением пошел домой спать.

Через несколько дней советская делегация должна была вылететь домой, в Москву. Перед отъездом Алексу пришлось купить большой чемодан — для всей той контрабанды, которая предназначалась его генералам.

— А как же московская таможня? — спросил я.

— Не беспокойся: я проскользну через нее, как намыленный, — об этом позаботится генерал Серов. Его жена обожает хорошие духи!

Мне очень хотелось надеяться, что все так и будет: в чемодане Алекса были спрятаны мощная рация, шифровальная машина и новейший фотоаппарат "Минокс" с сотнями футов высокочувствительной пленки.

Через три недели я снова был в Москве. Официальной целью моего приезда было подведение итогов работы советской делегации и обсуждение дальнейших обменов. В гостинице "Метрополь" я передал Алексу тридцать роликов чистой пленки и получил от него двадцать роликов, отснятых после его возвращения из Англии. По его словам, это были самые ценные сведения из всех, которые ему до сих пор удалось раздобыть: фотокопии списков нескольких сот советских агентов и досье на них, которые хранились в подвалах ГРУ.

— Как же они пустили тебя в эти подвалы?

Алекс улыбнулся:

— Я имею доступ ко всем материалам, потому что дважды в год меня приглашают туда в качестве консультанта. Очень важная работа!

— А если бы кто-нибудь вошел в самый неподходящий момент?

— Вряд ли. Я спускаюсь в подвалы с двумя вооруженными охранниками, которые меня там запирают!

Все это казалось очень простым, но я-то знал, какие стальные нервы нужно было иметь, чтобы отважиться на такое! Достаточно было личного обыска — и фотоаппарат "Минокс" стал бы для него смертным приговором.

Отчет советской делегации о поездке в Англию был полностью одобрен. Вопросы мне задавали больше для проформы: думаю, это свидетельствовало об уверенности русских в том, что, посетив английские заводы, они теперь сами смогут поддерживать с ними контакты и получать все необходимое и без моей помощи. Гвишиани с Левиным лестно отозвались о моих трудах по организации визита советской делегации и пожелали приятно провести время в Москве. Визу мне выдали только на десять дней, посоветовав не скучать: "Что вы больше любите, мистер Винн: оперу или балет? Вы хорошо поработали. Мы ценим ваш вклад в развитие торговли между нашими странами. Так что развлекитесь немного! Полковник Пеньковский обо всем позаботится".

Мы с Алексом воспользовались этим предложением и неплохо провели вместе несколько вечеров. Но веселились мы меньше, чем в Лондоне: по сравнению с ресторанами Сохо[30] московские рестораны производили угнетающее впечатление; приглашений домой не было, и, разумеется, мы не нашли ничего похожего на клуб "Астор".

Несмотря на свой чин и влияние, Алекс считал рискованным приглашать меня к себе в гости, но несколько раз приходил в ресторан и в театр с женой. Это была симпатичная темноволосая женщина с задумчивым и грустным лицом. Алексу было запрещено говорить ей, что он офицер ГРУ, и для ее же безопасности — на случай его ареста — он ни словом не обмолвился о своих связях с Западом. Все годы подготовки и работы в разведке он хранил свой секрет, тем самым обрекая себя на одиночество — и как хорошо я понимал это одиночество! Теперь же, как никогда, важно было, чтобы она оставалась в неведении, считая его обычным полковником Советской Армии. По признанию самого Алекса, эта фальшь омрачала ему семейную жизнь, держала его в постоянном напряжении. Он все время был повернут к ней только одной своей стороной и не мог расслабиться даже у себя дома — а возможность расслабиться была главным условием, чтобы не сойти с ума под гнетом постоянной опасности.

— Сложность в том, Гревил, — откровенно говорил он мне, улыбаясь своей обаятельной улыбкой, — что мне необходимы другие женщины, действительно необходимы. Не для того, чтобы отдать им свое сердце — это было бы слишком опасно, — а просто чтобы приятно провести время. Мне иногда нужно немножко сладкого, чтобы как-то забыться.

— Ну, в Москве девушек хватает, правда ведь?

— Да, но нужно быть очень-очень осторожным. Например, есть такая девушка Таня, с которой я не рискую встречаться чаще, чем раз в месяц. В ГРУ таких вещей не любят, и, кроме того, она может оказаться подсадной — это всегда возможно.

— А кто она — танцовщица?

— Нет, работает в Министерстве иностранных дел — по-вашему, в Форин Офисе. Видел бы ты, какая у нее фигура!

— А почему бы не пригласить ее сегодня вечером куда-нибудь вместе с нами?

— Мой бог, ни в коем случае! За нами, скорее всего, следят — нам нельзя появляться вместе с Таней. И потом, малышка неглупа: если она увидит, какие у нас с тобой тесные отношения, мысль у нее может заработать, а это совершенно ни к чему.

Перед моим отъездом из Москвы мы узнали две хорошие новости: во-первых, в июле Алекс должен снова приехать в Лондон на советскую промышленную выставку в Эрлз-Корт[31], где он будет, в частности, гидом мадам Серовой, которая посетит Англию с коротким гостевым визитом; во-вторых, в сентябре должна состояться еще одна советская выставка — в Париже, на которую, возможно, Алекс тоже приедет. Неожиданное приглашение от Левина из Комитета по науке и технике получил и я: "Мы надеемся, что вы посетите нашу выставку, мистер Винн. Она будет крупнейшей в Европе за всю ее историю. Будем рады увидеть вас там в числе наших гостей!" Я тоже буду рад: как ни хорошо было приезжать в Москву, чтобы получить у Алекса фотопленки и документы, но еще лучше, если Алекс мог приехать на Запад, где его ожидала целая команда офицеров союзных разведок.

В тот удивительно удачный год все казалось возможным. Перед моим отъездом мы пошли погулять по парку Горького. Пригревало солнце, деревья стояли в цвету. Стоя под огромным каштаном, розовая крона которого неподвижно прорисовывалась на фоне чистого голубого неба, Алекс глубоко вздохнул и широко раскинул руки, словно хотел обнять весь небосвод.

— Гревил, для нас нет ничего невозможного, ничего!

— Не говори так, — ответил я, — это нехорошо.

— Чепуха, это восхитительно! Ты только подумай: Лондон и Париж!

Я думал об этом в течение всего июня, пока был в Лондоне и в ожидании приезда Алекса усиленно готовился к встрече с ним.

В июле приехал Алекс. Его работа на выставке была не слишком обременительной, и практически единственной его заботой была опека мадам Серовой — но в этом ему с радостью помогали работники советского посольства: Павлов и его коллеги наперебой старались развлечь жену могущественного генерала, и это позволяло Алексу, приехавшему на более короткий срок, чем в апреле, сэкономить много времени.

Он остановился в одной из гостиниц Кенсингтона[32]. Как и во время его предыдущего визита, в соседнем доме был оборудован операционный центр. Вновь оказавшись среди друзей, Алекс буквально излучал оптимизм. Его энергия казалась безграничной. Ребята из разведки сказали мне, что дали ему прозвище Бессонное чудо. Именно к концу пребывания Алекса в Лондоне мне довелось выдержать необычный экзамен.

Руководители разведки к тому времени закончили анализ всей переданной Алексом информации. Ее объем был настолько внушительным, что если поначалу у них и были какие-то сомнения, то теперь они рассеялись. Он уже предоставил им военные и технические данные огромной важности — и готов был предоставить еще больше.

Мне был известен лишь общий характер этой информации — деталей я не знал. Моя работа заключалась в том, чтобы поддерживать постоянную связь, — факты и цифры предназначались не для моих ушей и глаз. Однако среди этой информации была и такая, которая касалась непосредственно меня: Алекс, получивший подготовку в ГРУ, знал все новейшие методы допроса политических заключенных, и, хотя мои коллеги из разведки их, в принципе, тоже знали, было решено, что эти свежие данные могут послужить для моего обучения.

— Это только предложение, Гревил, — сказал мой шеф в одно прекрасное утро. — Вы имеете право отклонить его, если это вам не по вкусу. Мы подумали, что, если дело вдруг плохо для вас обернется, вам не помешало бы предварительное знакомство с тем, что может вас ожидать. Мы могли бы устроить для вас нечто вроде испытания на выносливость, но…

— Идея мне нравится, — ответил я.

— Подождите, не торопитесь. Идите домой и обдумайте все как следует. Дело в том, что вы попадете в руки людей, которых вы не знаете и которые ничего не знают о вас. Я бы не сказал, что это будет особенно приятный опыт.

— Понимаю.

— Хорошо. И все-таки — подумайте как следует.

На следующее утро я бодро заявил:

— Ну что ж, я готов порепетировать!

— Только давайте без черного юмора, — сказал шеф. — За репетицией обычно следует концерт — а есть все шансы, что ваш концерт не состоится. Словом, только на всякий случай… Думаю, вы поступаете разумно, что не упускаете эту возможность.

— А сколько это займет времени?

— Сами увидите, — ответил шеф.

Через несколько дней за мной заехали на машине и привезли за город, к одиноко стоящему среди холмов дому. Было примерно три часа дня.

Я сразу же обратил внимание на царившее повсюду запустение: сорняки, облупившаяся штукатурка… При доме был гараж с надстроенной над ним комнатой.

Едва переступив порог, я был схвачен краснолицым детиной с бычьей шеей, ростом в шесть футов и весом под сто килограммов, который поволок меня вверх по лестнице, а потом по коридору в комнату над гаражом. Каменный пол, бетонные стены и никакой мебели. Единственный источник света — крошечное окно, расположенное так высоко, что не дотянуться. На окне — металлический ставень в поднятом положении, которым, видимо, управляли из коридора — я увидел бежавший по потолку провод.

Не было сказано ни единого слова. Меня оставили одного, заперли дверь, а через несколько минут опустили ставень, и наступила темнота. При мне оставались сигареты, зажигалка и часы. Я сел на пол и закурил. Шло время. Я все курил, и курил, и начинал чувствовать голод. В одиннадцать часов явились краснолицый и еще двое. Они забрали мои часы, сорвали с меня одежду и снова оставили в одиночестве — на этот раз голого. Было очень холодно и сыро: у меня начали ныть кости. Мне захотелось помочиться: я забарабанил в дверь. Никакого ответа. Помочившись в одном углу, я лег в противоположном. В конце концов я заснул, однако ночью периодически просыпался и машинально пытался натянуть на себя несуществующее одеяло. Моя спина была ободрана о шероховатый пол, но спать на боку было еще хуже: тазовая кость, казалось, разрывает мне кожу. Никогда я не был лишен пищи и воды на такой длительный срок. В горле у меня как будто провели наждачной бумагой, а желудок терзали горячими щипцами.

В темноте теряется ощущение времени, но, думаю, был полдень следующего дня, когда в камеру вошел краснолицый с двумя своими приспешниками. Они потащили меня по коридору, втолкнули в какую-то комнату, швырнули на стул и направили в лицо яркий свет лампы.

— А теперь, — сказал краснолицый, — мы хотим полного признания!

— Какого признания?

В качестве ответа меня подняли со стула и швырнули на пол. Падая, я получил удар ребром ладони по шее. Потом меня снова посадили на стул, и краснолицый сказал:

— Нам известно, что с вами вступили в контакт работники советского посольства и вы согласились работать на них. У нас есть доказательства. Сейчас нам нужно узнать некоторые детали. Упрямиться бесполезно: вы не выйдете отсюда до тех пор, пока не скажете все!

— Вы ошибаетесь… — начал я — и снова был сброшен на пол, на этот раз получив два удара: по печени и между лопаток. Это были опытные люди, они знали, как бить больно, не оставляя следов.

Так продолжалось около часа. Характер вопросов показывал, что они считают меня двойным агентом, работающим на Советы. У меня появилась скверная мысль, что они действительно так считают: краснолицый был слишком груб и примитивен, чтобы играть роль. Ему явно приказали использовать жесткие методы, чтобы побыстрее сломить мое сопротивление, и он твердо намеревался это сделать. Если я отрицательно отвечал на его вопросы, меня били. Когда меня привели обратно в карцер, я упал на пол.

Через два часа меня снова повели на допрос, потом снова и снова, через короткие интервалы, — до тех пор, пока я не утратил всякое чувство времени, от всей души жалея, что согласился на этот эксперимент. Не могу сказать точно, но, по-моему, только через три дня мне первый раз дали поесть: миску жидкой каши и немного чая без молока и сахара. Ставень подняли, и через высокий потолок протянулась узкая полоска света. В карцере воняло моей мочой. Я сильно ослаб и был сбит с толку, голова у меня разламывалась от боли. Тут у меня и появилась ужасная мысль: а если это не эксперимент, а настоящее расследование?

Я долго сидел, привалившись к стене, — голый, всеми покинутый и напуганный. Прежде чем мне удалось привести в порядок свои мысли, меня вновь повели на допрос. Однако на этот раз, когда меня бросили на стул и направили в лицо яркий свет, я перестал жалеть себя — внезапно меня охватила ярость. После первого же удара по шее я высказал краснолицему все, что о нем думал, а на его требование подписать бумагу о том, что со мной хорошо обращались, — в противном случае, заявил он, я не выйду из этого дома, — я ответил в самых сочных армейских выражениях. В результате — новое избиение.

Допросы были просто чередованием утверждений, отрицаний и избиений — никаких вариаций и никакого продвижения. Один раз в день мне давали овсяную кашу и чай. Лицо у меня обросло щетиной, тело было грязным, вонючим, холодным и все в кровоподтеках. Страх перед краснолицым, упрямство — все прошло. Бесчувственный, как труп, я впал в глубокую апатию. Последующие три дня меня по-прежнему таскали из света в темноту и из темноты на свет. Моими единственными связными мыслями были яростные обвинения по адресу моего шефа и его сотрудников. Вонючие подонки! Недоверчивые сукины дети! Садисты! Где вы его нашли? В обезьяньем питомнике? Или специально вывели? Наверное, он был надзирателем в военной тюрьме, откуда его выгнали из-за садистских наклонностей. Все вы извращенцы, сборище гнусных, ненормальных предателей и садистов, тупых, грязных сукиных…

— Привет, Гревил! Как дела?

В проеме двери стояли двое моих друзей из разведки — улыбающиеся, в аккуратных костюмах.

— Не могу предложить вам сесть, — сказал я, — разве что на пол.

— Не стоит беспокоиться. Мы пришли пригласить тебя на ужин.

Они посторонились: вошел краснолицый и, не говоря ни слова, повел меня в душевую, где лежала моя одежда.

Мои друзья ждали в новеньком "бентли". Мы проехали несколько миль до уютной придорожной гостиницы. У горящего камина был сервирован великолепный ужин. Внутренний голос предупреждал меня не перегружать свой отвыкший от еды желудок, но я пренебрег этим предупреждением, поглотив столько еды и питья, сколько во мне могло поместиться. Это был замечательный вечер. Ни тогда, ни потом никто не упоминал о доме среди холмов. Испытание было позади; теперь следовало подумать о более важных и неотложных вещах.

В ту ночь меня рвало так, что едва не вывернуло наизнанку.

Через несколько дней Алекс должен был уехать. В течение этого визита мы с ним виделись редко. Рассказать, пожалуй, стоит только о двух эпизодах.

Первый — когда мои коллеги посоветовали ему побывать на могиле Карла Маркса на Хайгейтском кладбище, чтобы произвести благоприятное впечатление на работников советского посольства. Мы увидели, что могила поросла сорной травой, а памятник покрыт плесенью. Как и подобает настоящему коммунисту, Алекс послал рапорт в Москву, откуда последовали строгие указания работнику советского посольства Павлову и благодарность товарищу Пеньковскому.

Второй эпизод связан с желанием Алекса увидеть британское судопроизводство в действии. В это время никаких знаменитых убийц не судили, и я повел его на процесс по одному очень запутанному делу: какого-то менеджера обвиняли в присвоении тридцати тысяч фунтов, принадлежащих компании, на которую он работал. Адвокат произнес очень скучную и, как мне показалось, не очень убедительную речь, которая базировалась на всякого рода мелких неувязках в деле. Я был уверен в виновности подсудимого — так же, как и прокурор, говоривший с энтузиазмом и закончивший свое выступление яркой тирадой — когда он сел, на лице его было написано явное удовлетворение. Однако судья, спокойно и сухо подытоживая услышанное, напомнил присяжным о том, что видимая сторона дела сама по себе еще не дает оснований для обвинительного приговора и следует обратить внимание на доводы защиты, позволяющие трактовать все сомнения в пользу подсудимого. Присяжные удалились на получасовое заседание и, вернувшись, огласили свой вердикт: "Не виновен".

Когда мы вышли из зала суда, Алекс, зачарованно внимавший каждому слову, чуть не плакал:

— В России такое случиться не может. Он наверняка виновен — его оправдали по чисто формальным причинам!

— Я тоже так думаю.

— Его признали невиновным, потому что не смогли доказать его виновность, вот что интересно! Это было самое прекрасное зрелище в моей жизни!

Суд

Первое заседание Военной коллегии Верховного суда СССР по делу О.В.Пеньковского и Г. М. В инна состоялось 7 мая 1963 года.

Большой зал до отказа набит пятью сотнями граждан, в официальных отчетах о процессе именуемых "представителями трудящихся Москвы". Больше ста из них — клакеры, всегда сидящие в первых рядах. Отвратительный сброд. На их похожих лицах — выражение нетерпеливого ожидания и враждебности. Это напоминает мне толпу на стадионе, где проходит коррида. Их обязанность, как я вскоре убеждаюсь, — аплодировать всякий раз, когда прокурор делает паузу. Где-то в последних рядах сидит моя жена, но я ее не вижу. У стены с изображением серпа и молота на возвышении сидят члены Военной коллегии: председательствующий — генерал-лейтенант юстиции — и два других генерала, называемых "народными заседателями". Рядом — секретарь суда, майор административной службы. Оба адвоката сидят перед скамьей подсудимых и чуть ниже; возле них — три переводчика. Я сразу же замечаю кнопки на их столах: это скверно, потому что таким образом они могут контролировать все, что я буду говорить в микрофон. Иностранные журналисты сидят в другом конце зала, под открытыми окнами, откуда доносится шум уличного движения. Уже перед началом суда ясно, что представители прессы услышат — если вообще услышат — только то, что сочтут нужным переводчики. Я также обнаруживаю, что провода моих наушников укорочены: мне придется сидеть, наклонив голову, — тем более что заготовленный для меня текст находится на очень низко расположенной полке. Следовательно, мне не удастся дать присутствующим понять, что я все читаю по бумажке, — разве только сделать крамольные комментарии.

Вся сцена груба, рассчитана на дешевый эффект и имеет очень мало общего с правосудием. Я вспоминаю слезы на глазах у Алекса, когда мы выходили из зала лондонского суда.

Но вот звучит формула: "Встать, суд идет!" — и председательствующий объявляет судебное заседание открытым. Секретарь зачитывает список вызванных свидетелей, присутствующих экспертов и переводчиков. Алексу и мне задают вопросы о дате рождения, образовании и семейном положении. Затем нас спрашивают, нет ли у нас ходатайств или отводов, на что мы имеем право в соответствии с законом. Мы отвечаем: "Нет". Тот же вопрос адвокатам. Тот же ответ. Ни у кого нет никаких отводов и ходатайств. Какой в них прок?

— Подсудимый Пеньковский, признаете ли вы себя виновным?

— Да, признаю полностью.

— Подсудимый Винн, признаете ли вы себя виновным?

— Да, признаю — кроме отдельных пунктов обвинения, о чем я дам показания в ходе суда.

Я вспоминаю слова Алекса о том, что ему обещали сохранить жизнь, если он во всем признается на суде. Не дам ломаного гроша за это обещание.

Допрос Алекса прокурором продолжался до двух часов. Вопросы и ответы следуют по всем пунктам обвинительного акта: наша первая встреча с Алексом, его приезд в Лондон, обстоятельства его вербовки, условные имена нескольких английских агентов, с которыми мы работали, пакеты, которые он передавал… Время от времени от меня требуют подтвердить указанное место или время, но в остальном это диалог Алекса с прокурором. Адвокат Алекса, по фамилии Апраксин, молчит в течение всего этого заседания: может быть, бережет силы для дальнейшего. Впрочем, уже в начале процесса совершенно очевидно: самое большее, что может сделать Апраксин, — это просить о смягчении наказания. Отрицать обвинение невозможно.

Алекс скрывает все, что может, и прежде всего степень моей осведомленности. Я знаю, какому давлению он подвергается, чтобы в этом признаться: знаю по собственному опыту на Лубянке и по его виду в камере и во время допросов. Для суда они немного привели его в порядок. Но сломать его им не удалось. С самого начала судебного процесса он утверждает, что не я, а он сам был инициатором: "Я искал возможность войти в контакт с западной разведкой еще до знакомства с мистером Винном, — говорит он. — А познакомившись с ним, попробовал установить через него связь с английской разведкой. Но сделал я это не сразу. Сначала я хотел познакомиться с ним поближе, изучить его, а потом уже поднять этот вопрос". Алекс хочет защитить меня. Это мало что изменит, но очень характерно для него, что он пытается это сделать.

Когда речь заходит о технических процедурах, суд настаивает на точном и подробном их описании. Среди многих других примеров два самых колоритных — использование тайника и метод идентификации в Москве. Оба кажутся заимствованными из телефильмов, но некоторые стороны деятельности разведки иногда совпадают с тем, что показывают в телефильмах.

В обвинительном акте описывалась процедура пользования тайником: сначала Алекс делал черную пометку на одном из уличных столбов, затем, спрятав записку в условленном месте, звонил двум московским абонентам и, когда те отвечали, вешал трубку.

Прокурор требует описать местонахождение тайника. Алекс говорит:

— Он находился на Пушкинской улице, в подъезде дома номер пять — между мясным и обувным магазинами, почти напротив Театра оперетты. Справа от входа там подвешена на крюках батарея, выкрашенная в темно-зеленый цвет. Между батареей и стеной — зазор сантиметров шесть. Этот дом мне показали на карте Москвы. Записку надо было положить в спичечный коробок, завернуть его в голубую бумагу, заклеить скотчем, потом обмотать проволокой и повесить сзади на крюк батареи.

Цвет батареи, ее расстояние от стены и завернутый в голубую бумагу спичечный коробок, разумеется, сами по себе не отягощают вину Алекса, но представителям трудящихся Москвы надо показать: ничто не ускользает от бдительных глаз правосудия.

Далее Алекс рассказывает, как проходили личные контакты в Москве:

— Я должен был прогуливаться по Садовнической набережной с сигаретой во рту и держать в руке книгу, завернутую в белую бумагу. Естественно, тому, кто шел на встречу со мной, описывали мою внешность. Этому человеку следовало подойти ко мне в расстегнутом пальто и тоже с сигаретой во рту. Пароль: "Мистер Алекс, я от двух ваших друзей, которые передают вам большой, большой привет!" Было условлено, что он должен интонационно выделить слова: "от двух ваших друзей" и "большой, большой".

Эти детали уже существеннее. Они болезненно напоминают мне о залитом ярким сентябрьским солнцем Париже, где применялся такой же способ идентификации. Алекса тогда мучил вопрос, остаться ли ему на Западе, пока еще была такая возможность, — или вернуться в Москву, где становилось все опаснее. Он решил вернуться — и сидел теперь на скамье подсудимых, сгорбившийся и смирившийся, в фокусе кровожадных взглядов толпы. При словах "от двух ваших друзей" в зале злобно ропщут: они считают, что у этого человека не должно быть друзей.

Все три часа, в течение которых Алекс отвечает на вопросы прокурора, толпа ворчит и рычит: я всей кожей ощущаю кровожадный настрой сидящих в первых рядах, идущую от них волну ненависти, которая окатывает человека на скамье подсудимых. Он устал: отвечает на вопросы медленнее, и чем больше он ослабевает, тем громче становятся глумливые выкрики трудящихся. Они знают, что он обречен на смерть, но прежде хотят увидеть его страдания.

В два часа объявляют перерыв. Нас с Алексом разводят по камерам в здании Верховного суда. Стены в моей камере выкрашены в отвратительный малиновый цвет.

В четыре часа заседание возобновляется.

После нескольких вопросов о пребывании Алекса в Париже начинают выяснять, какие он получил инструкции по устройству и использованию тайников в Москве. Речь идет о зиме 1961 /62 года, когда Алекс, вернувшись из Парижа, действовал в одиночку. Я не мог быть тогда рядом с ним: все предлоги для приезда в Москву были исчерпаны, а новые найти не удавалось. Именно той зимой у меня и зародилась мысль об автопоезде. Но на его изготовление требовались месяцы, а оставлять Алекса в изоляции было нельзя. Следовало найти связника. Единственной подходящей кандидатурой была одна англичанка, жена человека, живущего в Москве. Она делала все, что могла, однако опыта у нее не хватало. Это был очень трудный и опасный период, и ее нельзя винить за все случившееся, однако именно в то время, пока Алекс работал с ней, за ним и началась слежка, приведшая к аресту. Теперь, когда Алекса допрашивают об этом периоде, я вновь чувствую себя отрезанным от него, чувствую, какую он испытывает безнадежность — как и той зимой, когда я находился в Англии и не мог связаться с ним.

В конце заседания прокурор спрашивает Алекса, осознает ли он тяжесть своих преступлений. Алекс отвечает, что полностью осознает.

— А что побудило вас совершить их? — спрашивает прокурор. — Какие ваши личные качества?

После долгого молчания Алекс начинает говорить монотонным голосом — впечатление такое, будто в мертвом теле играет старая граммофонная пластинка:

— Самые низкие качества: нравственная деградация, вызванная ежедневными злоупотреблениями спиртными напитками, недовольство моим положением в Комитете, а также наследственные черты характера, которые, может быть, проявились не сразу, но со временем сделали и свою разрушительную работу. В трудные минуты меня потянуло к алкоголю. Я заблудился, споткнулся на краю пропасти и упал. На преступный путь меня толкнули хвастовство, тщеславие, неудовлетворенность моей работой и любовь к легкой жизни. Но все это не извиняет меня и никак не оправдывает мои преступления. Я осознаю свое нравственное падение. Я обманывал своих товарищей, говоря им, что у меня все в порядке. На самом же деле все в моей душе, в моих помыслах и делах было преступным.

Наступает мертвая тишина. Даже толпа не издает ни звука. Словно ее шумные требования сорвать все одежды с этого человека исполнились, и теперь, после своего ужасного заключительного признания, он стоит перед ней голый, беззащитный, выпотрошенный. Я с трудом выдержал его речь, зная, что это неправда, что он говорит с чужого голоса, под влиянием угроз и лживых посулов.

Но мое знание бесполезно. Имеет значение только то, что он сказал, — на основании его слов и будет вынесен приговор.

— У меня больше нет вопросов к Пеньковскому, — говорит прокурор.

Теперь, когда суд над Алексом практически закончен, встает адвокат Апраксин, который начинает задавать вопросы с целью найти смягчающие обстоятельства. Но никто уже не слушает. Напряжение в зале спало.

— Подсудимый Винн, — спрашивает судья, — у вас есть вопросы к подсудимому Пеньковскому?

— Нет, — отвечаю я, — у меня нет вопросов к подсудимому Пеньковскому.

Объявляется перерыв до десяти часов утра следующего дня.

Первый день был посвящен Алексу. Второй — мне. Меня допрашивали долго и подробно, но из всего допроса я бы выделил три узловых пункта.

Первый: расхождения в наших с Алексом показаниях, которые были'совершенно неизбежны. Мы предварительно разработали план, согласно которому мне отводилась роль обычного бизнесмена, но, поскольку нас несколько месяцев интенсивно допрашивали порознь, естественно, задавались вопросы, которые мы не могли предвидеть и согласовать, поэтому на некоторые из них мы дали противоречивые ответы. Следствие ухватилось за это, чтобы показать на суде, что я зол на Алекса за его опровержения некоторых моих утверждений. Это делалось не ради облегчения моей участи: они хотели продемонстрировать, что даже безнравственный иностранец на дух не переносит выродка Пеньковского. Я все время придерживался линии, выработанной в беседах с адвокатом. Отход от нее означал, что слушания будут продолжены в закрытом заседании, а это не сулило Алексу ничего хорошего. Кроме того, ведя себя в соответствии с договоренностью, я частично облегчал свою участь.

Второй: вопрос о том, как именно меня использовала британская разведка. На протяжении всего следствия я утверждал, что мне ничего не было известно о моей действительной роли в этом деле, хотя с течением времени я начал кое-что подозревать. Русских вполне устраивало, что британская разведка будет выглядеть всемогущей, а я — игрушкой в ее руках. Устраивало это и меня. Тут все прошло именно так, как хотел Лондон.

Третий: мой бунт против заготовленного сценария. Несмотря на инстинкт самосохранения, я не мог стерпеть одно из его требований и дал несколько незапланированных ответов, что не пошло мне на пользу. Не знаю, как это повлияло на мою участь, но я рад, что восстал.

Итак, это заседание начинается с вопросов, связанных с показаниями Алекса. Он, например, упомянул, что в Лондоне я возил его на своей машине по маршруту официальных встреч советской делегации, а заодно передавал его шпионские материалы. Меня спрашивают: "Так кем же вы были: шофером или кем-то поважнее?" Я отвечаю, что считал своей главной задачей помогать Пеньковскому во время его пребывания в Лондоне и окончательно понял свою роль в этом деле только после ареста.

Затем начинается подробный допрос, в ходе которого выясняют мельчайшие детали моих приездов в Москву, знакомства с Алексом и его пребывания в Лондоне.

Спрашивают о том, кто подал мне мысль о поездке в Советский Союз с коммерческими целями. Здесь мне легко ввести их в заблуждение: все ответы давно подготовлены в Лондоне, и я ни разу не менял своих показаний на этот счет.

— В одной из фирм, на которую я работал, — отвечаю я, — был служащий по обеспечению безопасности.

— Откуда вы узнали, что он сотрудник службы безопасности?

— Его так мне представили.

— Давал ли он вам какие-либо рекомендации о том, как вам следует вести себя в Советском Союзе?

— Да, он сказал, что я должен вести точные записи своих поездок и указывать в них фамилии советских инженеров и названия организаций, в которых они работают.

Таким образом, создается впечатление, что упомянутая мной служба безопасности — сугубо частная организация, не имеющая ничего общего с разведкой, а Пеньковский хотел выйти через меня на этого служащего, чтобы тот уже связал его с разведкой.

Затем меня подробно расспрашивают о гостиницах, где останавливался Алекс, и о его встречах с работниками разведки. Я называю эти гостиницы, поскольку они все равно известны — да и Алекс тоже о них говорил, — но твердо придерживаюсь версии о том, что никогда не присутствовал на этих встречах и ничего о них не знал.

Все идет по материалам следствия. Вот уже час, как я читаю написанный для меня текст. Из-за укороченных проводов моих наушников я сижу со склоненной головой. Несколько раз я пытаюсь поднять ее и снова опустить, желая таким образом показать, что читаю по бумажке, но мне это не удается. Меня угнетает это чтение вслух, особенно когда я вижу, как сидящий ниже меня переводчик регулирует силу звука и иногда уменьшает ее настолько, что микрофон полностью выключается, несмотря на мое точное следование тексту. В конце зала нетерпеливо ерзают иностранные журналисты — им ничего не слышно. Они с раздражением поглядывают на открытые окна, откуда доносится шум городского транспорта. Кровь у меня закипает, и на очередной вопрос я отвечаю дерзко. В эти минуты меня допрашивают о событии, происшедшем во время одного из моих последних приездов в Москву. Я тогда взял пакет для Алекса прямо на квартире у нашего агента. Моя версия: я не имел никакого представления о содержимом пакета. Однако я вынужден признать, что встреча происходила в полном молчании.

— Тогда он приложил палец к губам, — говорю я, — и написал на листке бумаги: "Передайте это вашему другу".

— А почему вы хранили молчание?

— Потому что, как мне сказали, в соседней комнате жила русская девушка, у которой было много знакомых мужчин. Для нас было важно, чтобы никто не знал о переговорах между Пеньковским и другими лицами — в противном случае пресса могла напечатать эту информацию до заключения договора.

— Но ведь в квартире не было представителей прессы!

И вот тут-то я отвечаю совсем не по сценарию:

— Да, но для западных граждан не секрет, что очень часто их квартиры в Москве прослушиваются при помощи спрятанных там микрофонов.

Прокурор разгневан. Он молчит, и вид его не предвещает ничего хорошего. В эту тягостную минуту я спрашиваю себя, не зашел ли я слишком далеко и не станет ли это поводом для окончания слушания дела в открытом заседании. Однако судья делает знак рукой и задает какой-то ничего не значащий вопрос. Моя несдержанность как бы забыта.

Через несколько минут меня спрашивают, понимал ли я, находясь в Москве, что английская разведка использовала меня в качестве посредника. Тут я с удовольствием читаю свой текст, но не для того, чтобы угодить русским: все мои ответы на вопросы такого рода давно подготовлены и отрепетированы в Лондоне.

Вопрос прокурора:

— Во время наших поездок вы отдавали себе отчет в том, что являетесь связником между английской разведкой и Пеньковским?

— В то время — нет, но позднее у меня возникли некоторые подозрения, которые потом подтвердились в Англии.

— Вы хотите сказать, что в последний период начали испытывать серьезные подозрения?

— Да, именно так. С вашего позволения, я хотел бы сделать заявление высокому суду, что в то время я практически ничего не знал. Профессионалам это заявление может показаться наивным, но я — бизнесмен, коммерсант, я не знал методы, которые применяются разведслужбами. Теперь я это знаю.

Толпа смеется над простачком, а прокурор продолжает:

— Скажите, подсудимый Винн, как бы вы охарактеризовали англичанина, который, находясь на государственной службе, вошел бы в тайные, нелегальные сношения с представителями другой державы?

— Все зависит от того, о чем идет речь: если о выдаче государственных тайн, я лично ни за какие деньги даже и не помыслил бы участвовать в таком грязном деле. Но если имеются в виду коммерческие маневры, то этим я занимаюсь всю жизнь.

— Вы не считаете, что ваш ответ чрезмерно наивен?

— Я привык доверять людям. Я считал, что если не верить своим соотечественникам — образованным людям, которые занимают солидное положение в обществе, — то кому же тогда верить? Мои отношения с Пеньковским были корректными: я не устраивал ему допросов и не имел права требовать от него доказательств его лояльности.

— Но ведь Пеньковский прямо сказал вам о том, какого рода встречи у него были?

— Вовсе нет.,0н никогда не употреблял таких слов, как "разведка", "шпионаж", "военные секреты". Ничего подобного он не говорил.

— Подсудимый Винн, что же еще, по-вашему, могло связывать Пеньковского с английской разведкой, кроме шпионажа?

— Разумеется, ничего другого я не вижу. Но я-то считал этих людей сотрудниками британского Министерства иностранных дел, думал, что они джентльмены, уважаемые люди, достойные доверия своих сограждан!

— Короче говоря, если мы правильно вас поняли, ваши соотечественники обманули вас?

— Совершенно верно. Именно поэтому я и нахожусь здесь.

В зале снова смеются, и на этот раз я с удовольствием присоединился бы к их смеху, потому что образ наивного бизнесмена — именно то, на что и делали ставку в Лондоне.

Затем возникает разногласие относительно переданного мне Алексом свертка, содержавшего фотоаппарат "Минокс", который следовало заменить. Алекса спрашивают, говорил ли он мне о том, что находится в свертке.

— Да, — отвечает он, — я сказал ему, что там сломанный фотоаппарат. Винн даже спросил меня, в чем поломка, и высказал предположение, что я, наверное, неправильно с ним обращался.

— Подсудимый Винн, был ли у вас с Пеньковским такой разговор?

На следствии я вынужден был признаться, что знал о фотоаппарате, но сейчас я отвечаю:

— Нет, он не сказал мне, что находится в пакете.

Дело в том, что Алекс совершил одну из немногих своих тактических ошибок. Ему ни в коем случае не следовало говорить, что мне было известно, какие вещи находились в передаваемых через меня пакетах: мое отрицание не повредит Алексу, но признание, что я был в курсе дела, нанесет мне серьезный ущерб.

Эта история с фотоаппаратом произошла во время моего последнего визита в Москву весной 1962 года.

Теперь мне задают вопрос:

— Подсудимый Винн, вы наконец осознали, что проходите по делу о шпионаже?

— Да, я сейчас, на своем уровне, понимаю, что оказался замешанным в каком-то грязном деле.

На этом утреннее заседание заканчивается.

Дневное заседание начинается с короткого обмена репликами и попыткой продемонстрировать абсолютную беспринципность английской разведки. Такая версия защищает меня, устраивает Лондон и нравится Москве. Речь идет о том, что меня якобы принуждали встретиться с Алексом в Париже: я не хотел, а меня запугивали. Злодей — английский агент, которого я называю Роббинсом. На самом деле это был обаятельный человек, который никогда меня не запугивал и ни к чему не принуждал.

— Подсудимый Винн, согласно вашим показаниям, Роббинс настаивал, чтобы вы поехали в Париж, даже угрожал вам.

— Да, это правда. Сначала Роббинс вел себя очень дружелюбно, но, увидев мое нежелание ехать в Париж, стал угрожать: сказал, что, если я ему не помогу, мой бизнес может пострадать. Поверьте, в Англии достаточно одного телефонного звонка директору любой фирмы, чтобы погубить мою репутацию бизнесмена. Я боялся этого, потому что в бизнесе — вся моя жизнь!

— Значит, вы утверждаете, что поехали в Париж на встречу с Пеньковским из-за угроз английской разведки?

— Да. Хочу только подчеркнуть, что Роббинс неоднократно утверждал, будто он ничего общего с разведкой не имеет и мое задание также никак не будет с ней связано.

— Как вы можете это утверждать? Вы сами заявили на суде, что Роббинс — сотрудник разведки!

— Нет, я сказал, что в то время считал Роббинса сотрудником службы безопасности при английском Министерстве иностранных дел. Роббинс сам ясно дал это понять: по его словам, он отвечал за то, чтобы о предварительных договоренностях с Пеньковским не стало известно прессе, поскольку это могло привести к срыву переговоров на более высоком уровне.

Запутывание плюс мистификация. О чем я говорю? На какое тонкое различие между разведкой и службой безопасности намекаю? Мне и самому это довольно трудно понять — тем более этого не понимает прокурор. Таким образом, тема исчерпана. Мне начинают задавать череду скучных и глупых вопросов о поездке в Париж: где я там жил, сколько раз виделся с Пеньковским, кто платил за еду и развлечения. Потом речь заходит о моем последнем пребывании в Москве. Все это время у меня такое впечатление, что наступила заключительная стадия допроса и прокурор, затаивший на меня злобу за мои предыдущие отступления от сценария, вот-вот задаст мне последний, самый важный вопрос, к которому сейчас и подводит, постепенно выстраивая из деталей всю картину. Разумеется, это не просто впечатление, потому что, несмотря на множество несущественных вопросов, в целом повторяющих намеченную на следствии линию, я смутно знаю: сейчас последует что-то очень важное. Однако я так устал от шестичасового сидения на скамье подсудимых, что забыл, к чему все это идет, да и времени заглянуть в конец текста уже нет. Я вспоминаю, на какой вопрос должен ответить, лишь в шесть часов, когда объявляют короткий перерыв. Меня спросят, как я оцениваю свою деятельность в Советском Союзе, и мне следует ответить, что я очень сожалею о случившемся и искренне каюсь в совершенных мной преступлениях, потому что я всегда знал, что "СССР — это гостеприимная страна, которая является оплотом дружбы и мира".

Сидя в камере, я понимаю, что никогда не смогу произнести такую лживую фразу, какие бы последствия ни повлек за собой мой отказ. Даже если я выскажу его не в резкой форме, это отклонение от текста чревато неприятностями: на следствии категорически требовали полного и чистосердечного раскаяния.

Когда заседание возобновляется, я чувствую судорожные спазмы в животе. Я ищу глазами жену, но ее заслонил какой-то грузный трудящийся. Прокурор спрашивает о том, что случилось летом 1962 года в Англии. Мне следует ответить, что тогда я "бросил вызов" английской разведке, заявив, что не могу больше терпеть их "обман". Прокурор задает мне вопрос:

— И что же, сотрудников английской разведки смутило ваше обвинение во лжи?

— Нет, — отвечаю я, — это их не смутило.

— А как теперь вы расцениваете свои преступные действия против Советского Союза?

Это сигнал для моего покаяния. Я перевожу дух, откашливаюсь в микрофон — что позволяет мне определить: он включен на полную мощность — и отчетливо произношу:

— Во время пребывания в Советском Союзе у меня не было никакого намерения злоупотребить хорошим отношением ко мне со стороны Министерства внешней торговли.

Мое заявление не содержит ничего, кроме правды, сформулированной в соответствии с вопросом, но в нем отсутствует панегирик Советскому Союзу. Разъяренный прокурор задает еще несколько наводящих вопросов. Я кратко отвечаю, что был вовлечен в шпионские дела не по своей воле, а оказавшись вовлеченным, сожалел об этом. Прокурор рычит: "Значит, вы осуждаете свои действия?" И когда я говорю: "Да, безусловно осуждаю", он с мрачным видом садится на свое место. Тут встает мой адвокат Боровой, который обращается ко мне с несколькими банальными вопросами о моем участии в войне, о том, как поначалу я прибыл в Москву с добрыми намерениями и привез с собой делегацию бизнесменов. Потом он просит меня повторить заявление о том, в какие тиски я был зажат английской разведкой.

Эти попытки найти смягчающие обстоятельства не производят никакого впечатления на судей, которые явно не могут мне простить нежелание покаяться. В начале моего допроса они казались внимательными и заинтересованными, время от времени поглядывая на меня, словно в попытке составить обо мне ясное представление: когда им переводили мои слова, они выслушивали их, подавшись вперед. Но теперь они сидят с каменными лицами и со зловещим безразличием выслушивают заключения двух экспертов о найденных в квартире у Алекса поддельном паспорте, пишущей машинке и бумаге для тайнописи. Потом суд дает задание другим экспертам подготовить заключение о фотоаппарате "Минокс" и радиоприемнике. После этого секретарь объявляет, что следующее заседание Военной коллегии состоится завтра в десять часов и будет проходить при закрытых дверях.

Ну что ж, я сам напросился. Не знаю, насколько сильно я себе навредил, да, впрочем, сейчас это меня и не очень тревожит — так я вымотан. Слушание по моему делу закончено. Возможно, иностранные журналисты сумеют сделать какие-то выводы, основываясь и на интонациях моего голоса, с помощью которых я старался донести до них то, что мне хотелось, и на манипуляциях с микрофоном, и на истории с открытыми окнами, пропускающими шум городского транспорта. Может быть, что-нибудь и просочится во внешний мир — хоть искра правды, — но лично для меня это ничего не изменит. Убежден, что приговор мне был вынесен задолго до начала суда. Я встаю и, прежде чем меня выводят из зала, стараюсь увидеть жену: но она скрыта толпой. Значит, придется ждать на Лубянке до завтра.

Однако я ошибаюсь: вместо Лубянки меня ведут в камеру с малиновыми стенами. На улице уже стемнело, и в камере горит маленькая лампочка. От ее света верхняя часть стен кажется охваченной малиновым пламенем, бьющим из погруженного в темноту пола. В камеру в сопровождении переводчика и двух конвоиров врывается мой злейший враг — подполковник. Как смею я не повиноваться приказам? Неужели надеюсь избежать наказания? Он кричит и поносит меня, напоминает о моем упрямстве во время допроса, предупреждает о том, что единственным результатом моего безрассудства будет более строгий приговор, угрожает неопределенными, но жестокими наказаниями после его вынесения. "До сих пор мы были очень терпеливы, — орет он. — Мы только задавали вам вопросы. Но теперь вы будете наказаны. Увидите, что с вами будет, увидите!"

Его крики еще звенят у меня в ушах, когда меня везут назад, на Лубянку.

Третий день процесса. Это уже не просто спад, а совершенно бессмысленная процедура. На заседании нет ни журналистов, ни представителей трудящихся Москвы — только чиновники. Какой-то русский эксперт дает заключение о характере переданной Пеньковским информации. Однако, прежде чем я ухватываю суть дела, переводчику приказывают замолчать. Еще какое-то время я слушаю эксперта, не понимая ни слова, а потом меня выводят из зала. В протоколе судебного процесса сказано, что были допрошены свидетели Долгих и Петрошенко, а также выслушаны эксперты, доложившие о степени секретности переданной иностранным разведкам информации. Но об этом мне станет известно позже, а пока я сижу в камере и думаю о том, что сейчас, когда нет журналистов, суд волен делать все, что захочет. А вдруг мое отсутствие неблагоприятно повлияет на исход дела? Разумеется, мне ясно, что хуже не будет — я и так достаточно ухудшил свое положение, — но все-таки я не могу не думать об этом.

И вот наступает последний день процесса. Я готовлюсь ответить на любой вопрос с максимальной твердостью. Однако волнения напрасны: все утро меня расспрашивают только о моих парижских расходах. Я отвечаю, что английская разведка компенсировала лишь расходы на встречи с Пеньковским — все же затраты, связанные с моими коммерческими делами, покрывались из бюджета фирм, интересы которых я представлял.

— Вы получали деньги лично для себя?

— Нет, я не получал никакого материального вознаграждения — наоборот, у меня даже были различные мелкие издержки.

Это чистая правда, но, боюсь, она не смягчит мой приговор.

Оставшееся на утреннем заседании время посвящается допросу двух свидетелей — Рудовского и Финкельштейна, — которым доводилось общаться с Алексом. Теперь они рассказывают суду о его образе жизни. Из этих двоих я предпочитаю Рудовского, который отвечает на вопросы скупо и неохотно: нет, он плохо помнит со-держание своих разговоров с Пеньковским; не может припомнить точно, чем тот интересовался; они говорили о том да сем, но никогда о работе Пеньковского.

Свидетель Финкельштейн, в отличие от предыдущего, старается рассказать побольше: о том, как много времени Пеньковский проводил на стадионах, в театрах, кино и ресторанах, как много у него было знакомых женщин и как он любил сорить деньгами. Пеньковский, по словам Финкельштейна, человек скрытный, тщеславный и упрямый. В общем, если Рудовский сказал меньше, чем от него хотели услышать, то Финкельштейн стремился сказать больше. Финкельштейн — гнида.

Затем суд заслушивает эксперта, который долго и подробно описывает все детали приемников и дает заключение, что они очень мощные и могут принимать передачи на большом расстоянии. Далее зачитываются показания отсутствующего по болезни свидетеля Казанцева, который был членом советской делегации, ездившей в Англию. В них говорится о том, что Пеньковский продлил визит делегации, что он один занимался всеми организационными делами, часто отсутствовал по неизвестным причинам.

Мне задают еще несколько вопросов о моих расходах и объявляют перерыв до четырех часов.

Все вечернее заседание отводится для трех длинных выступлений: сначала слово берет прокурор, который произносит обвинительную речь по делу Алекса, а потом — по моему делу; затем выступают адвокат Алекса, Апраксин, и наконец мой адвокат.

Прокурор говорит громко и монотонно, перечисляя все уже много раз упомянутые обвинения против Алекса, и, ссылаясь на его слова о падении на самое дно, завершает свою речь нравоучительными рассуждениями о причинах деградации личности подсудимого. Его обвинительная речь по моему делу строится по тому же принципу, но без заключительного нравоучения.

Речь Апраксина базируется на странном тезисе: Пеньковский не преступник (хотя он и совершил преступление), а мещанин. "Мещанин, — поясняет Апраксин, — это тот, кто не усвоил основной принцип коммунистической морали: любви к Родине". Так что действия Пеньковского объясняются скорее недопониманием, чем злым умыслом. "В жизни каждого человека бывают ошибки и трудности, — говорит Апраксин. — Но искреннее раскаяние моего подзащитного, его желание искупить свою вину, его прежние заслуги и безупречное прошлое — все это, несмотря на глубину его падения, дает основание просить о снисхождении. Я прошу вас сохранить Пеньковскому жизнь!"

Теперь очередь моего адвоката, и, хотя я заинтересованное лицо, слушаю я его только краем уха, может быть, из-за того, что суд не обращает никакого внимания на его красноречие. Боровой начинает с заявления, что его цель — смягчение наказания. Потом подробно описывает мои поездки в Москву по коммерческим делам; рассказывает, как без моего ведома и желания я был втянут в шпионскую деятельность, став своего рода посыльным; заверяет, что мне ничего не было известно о содержимом пакетов, что я ни разу не присутствовал при встречах Пеньковского с офицерами западных разведок, что я доблестно сражался на войне; наконец, он обращается к товарищам судьям: "Когда вы удалитесь в совещательную комнату, я уверен, что вы все тщательно проанализируете, взвесите все смягчающие обстоятельства — и вынесете справедливый и гуманный приговор!"

Прокурор обращается к суду с ходатайством о том, чтобы последнее слово Пеньковского и Винна было выслушано в закрытом заседании, поскольку аналогичная процедура применялась при допросе некоторых свидетелей. Суд удовлетворяет ходатайство, и заседание на этом заканчивается.

Сегодня, 11 мая 1963 года, — день расплаты за все, что я сделал с того утра 1955 года, когда зазвонил мой телефон и я услышал в телефонной трубке голос Джеймса, за все, что сделал Алекс за еще более длительный срок. Но сначала нам предстоит выступить с последним словом.

Зал суда кажется особенно большим из-за того, что он почти пуст. Сначала с последним словом выступает Алекс. Переводчик тихо пересказывает мне то, что он говорит. Алекс очень напряжен. Сопротивление, споры, увертки — все теперь позади. Он просит только об одном: сохранить ему жизнь.

— Граждане судьи, — говорит он, — вы все терпеливо выслушали. Прошу вас учесть, что прежде я честно и с пользой служил Советскому Союзу, был преданным стране солдатом. Я прошу вас уделить мне еще немного времени и терпеливо выслушать мое последнее слово, прежде чем вы удалитесь на совещание для вынесения приговора. Я прошу вас…

Вдруг Алекс умолкает; его руки сжимаются в кулаки. После короткой паузы он что-то говорит судье. Боровой поворачивается ко мне и передает просьбу подсудимого Пеньковского о том, чтобы я не присутствовал в зале во время его выступления с последним словом. Конвоир заводит меня в маленькую камеру, смежную с залом суда. Окно камеры закрыто: когда я показываю на это конвоиру, тот отрицательно мотает головой. Жестами я даю ему понять, что задохнусь, если меня здесь запрут. Конвоир открывает маленькое окошко в двери камеры. Потом меня запирают, но через окошко до меня отчетливо доносится голос Алекса. Он говорит очень долго…

Наконец меня снова приводят в зал. Алекса там уже нет. Теперь мря очередь выступать с последним словом.

Моя речь коротка: мне больше хочется просить за Алекса, чем за себя. Я вспоминаю его полным здоровья и сил, а в ушах у меня все еще звучит его голос. Я знаю: его ждет смерть, если только… Но не может быть никаких "если". Все бесполезно. Свою речь, подготовленную адвокатом, я начинаю с заявления, что мне нечего добавить к уже сказанному в ходе суда, потом выражаю надежду, что не буду приговорен к слишком длительному заключению, и заранее благодарю суд, если он примет во внимание, что сегодня, когда мне выносят приговор, — день рождения моего сына. Словом, я прошу только о смягчении наказания.

Заседание прерывается: судьи уходят совещаться. Через три или четыре часа, когда они возвращаются, зал суда заполнен до отказа. Я высматриваю жену, но ее нигде не видно. Трудящиеся, пришедшие устроить овацию после оглашения приговора, сидят в большой тесноте. Это в основном все те же лица — некоторые мне уже хорошо знакомы, хотя в честь такого события в зал запустили еще по меньшей мере сотню трудящихся.

Произнеся формулу: "Именем Союза Советских Социалистических Республик", судья зачитывает приговор Военной коллегии Верховного суда СССР, который начинается с краткого перечня преступлений, совершенных обоими подсудимыми, и заканчивается так:

"Олег Владимирович Пеньковский, виновный в измене Родине, приговаривается к высшей мере наказания — расстрелу, с полной конфискацией имущества.

Гревил Мейнард Винн, виновный в шпионаже, приговаривается к лишению свободы сроком на восемь лет, с отбытием первых трех лет в тюрьме и последующих — в исправительно-трудовой колонии строгого режима".

Услышав приговор Алексу, толпа разражается бурными аплодисментами, слышны радостные выкрики. Алекс неподвижно стоит лицом к залу. При оглашении приговора мне проносится шумок одобрения, но хлопают уже меньше: представители трудящихся Москвы пришли сюда не ради меня.

Алекса выводят из зала. Больше я его никогда не увижу.

Меня ведут в приемную, где вскоре появляется Шейла. На свидание нам дают час. Мы обнимаемся и садимся, оба молчим, не зная, что сказать друг другу. Да и что можно сказать? Наконец она все-таки прерывает молчание: рассказывает о том, что по совету сопровождавшего ее английского дипломата, опасавшегося враждебной реакции толпы, не была в зале во время оглашения приговора, а услышала его в вестибюле по громкоговорителю. Она не делает никаких комментариев, не пытается подбодрить меня, и я признателен ей за это. То, что нам предстоит — ей и мне, — слишком значительно, слишком ужасно, чтобы это можно было выразить словами. И ничего нельзя исправить. Поэтому мы говорим о всяких мелочах.

Наше свидание подходит к концу. Я не осмеливаюсь поцеловать Шейлу на прощание — только прикасаюсь своей щекой к ее и долго смотрю ей в глаза. Потом меня уводят.

И вот я снова на Лубянке. Десять дней в одиночной камере. Меня никто не посещает и не допрашивает. Больше всего я думаю об Алексе: мне кажется, что он еще жив, что, если бы он умер, я бы обязательно это почувствовал. Я все время мысленно возвращаюсь к поворотному пункту в его жизни, когда мы были в Париже и он мог остаться на Западе. Мы оба знали, что это его последний шанс, но он им не воспользовался.

Советская ярмарка должна была открыться в Париже в первую неделю сентября 1961 года. Проведя в августе отпуск в Швейцарии, я отправился в Амстердам за некоторыми материалами для Алекса, после чего вылетел на четыре дня в Москву якобы для осмотра проходившей там французской выставки. Как и Алекс в Лондоне, я прошел через московскую таможню с двумя большими чемоданами. Поскольку Алекс меня сопровождал, досматривать меня не стали, что было весьма кстати: в моих чемоданах находились приемник и несколько картин, полые рамы которых были набиты роликами с микропленкой и отпечатанными на папиросной бумаге инструкциями.

В этот мой приезд мы с Алексом виделись мало. Правда, он успел познакомить меня со своей женой и дочерью Галиной. Галина была симпатичной девушкой лет пятнадцати, смуглой и крепкой, с такими же, как у отца, умными, глубоко посаженными глазами. Потом, за обедом в ресторане, Алекс много рассказывал мне о дочери, и видно было, что он очень горд ею.

За исключением этих коротких встреч, мы с ним почти не виделись: следовало избежать подозрений, что я приехал только ради него, да и потом, он все равно должен был скоро приехать в Париж — его командировка была делом почти решенным. Ему поручалось провести предварительные переговоры с французскими промышленниками. Поскольку он уже возглавлял советскую делегацию, успешно работавшую в Англии, был на советской выставке в Эрлз-Корте и сопровождал мадам Серову, Алекс пользовался репутацией ценного работника, установившего деловые связи с Западом — особенно в моем лице. Ну а раз, Москва приглашала на ярмарку в Париже и меня, были все основания надеяться, что советская сторона направит туда именно Алекса, чтобы заодно укрепить контакт с тем представителем буржуазного мира, который уже помог ей организовать поездку делегации в Лондон и может оказаться полезным и впредь.

Дата приезда Алекса в Париж была неизвестна. Он мог прилететь в Париж как к открытию, так и к закрытию ярмарки. Я получил указание быть в Париже 6 сентября и обязательно встретить его в аэропорту. Как это осуществить — моя забота. Главное — максимально оперативно и со всеми необходимыми предосторожностями связать его с агентами союзнических спецслужб и быть готовым в любой момент помочь доставить его в комнату, которую предстояло снять и оборудовать в одном из фешенебельных районов Парижа.

Перед отъездом из Англии я получил одно очень странное задание, смысл которого мне объяснили уже после его выполнения. Задание было сформулировано следующим образом: "Вот вам ключ. Отправляйтесь в камеру хранения на вокзале Виктория. В указанном ящике возьмите чемодан и пройдите с ним через весь вокзал. Остановитесь на две минуты перед расписанием движения поездов. Затем вам надо выйти из здания вокзала, еще на две минуты остановиться перед театром "Ньюз" — и подойти к стоянке такси".

Я сделал, как было сказано. Парусиновый чемодан был совсем новенький и, судя по всему, пустой. Впрочем, в нем могли находиться какие-нибудь бумаги. Какой же ценный груз я носил по вокзалу Виктория? Я ни с кем не заговаривал, и никто не заговорил со мной. Садясь в такси, я по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, какое задание выполняю. Все выяснилось, когда я передал чемодан: находившиеся на вокзале двадцать четыре английских агента, многие из которых не знали друг друга, должны были внимательно меня разглядеть, для того чтобы опознать потом в Париже, где в их обязанности будет входить как обеспечение моей безопасности, так и организация доставки Алекса в операционный центр.

6 сентября мой самолет приземлился в парижском аэропорту Бурже. Отметившись в гостинице, где мне был забронирован номер, я поехал назад, в аэропорт, — встречать самолет "Аэрофлота" из Москвы. Алекса среди пассажиров не было. Начались ежедневные поездки в аэропорт. Самолеты "Аэрофлота" садились дважды в день — кроме субботы и воскресенья, что позволяло мне проводить уик-энд дома, в Англии. В понедельник я снова вылетал в Париж к первому рейсу "Аэрофлота" и приступал к своему дежурству. Алекс прилетел только 20 сентября. Он вышел из помещения таможни улыбающийся, полный энергии и оптимизма: ведь начинался его первый визит в город веселья и любви! Он, похоже, ожидал и того и другого. Пока мы ехали в его гостиницу, расположенную недалеко от советского посольства, глаза у него так и сияли. Он хлопнул меня по колену:

— Гревил, это потрясающе, просто потрясающе: мы в Париже!

Я улыбнулся:

— Наше пребывание здесь не будет сплошным праздником: тебе придется заниматься и кое-какими делами.

— Не беспокойся, времени хватит на все! Я собираюсь все съесть, все выпить, все увидеть, все сделать… Посмотри-ка на эту блондинку!

— Уже? — спросил я.

— Ну конечно, почему бы и нет? Чем раньше, тем лучше!

Когда мы притормозили на перекрестке, Алекс обернулся, чтобы еще раз полюбоваться блондинкой.

— В Париже девушек много, — предупредил я, — но тебе следует быть осторожным: никаких случайных знакомств!

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если я поохочусь в посольстве или на ярмарке?

— Это уже лучше. Но будь осторожен.

— Слушаюсь, сэр, я буду очень осторожен: подыщу себе какую-нибудь симпатичную девушку из Москвы.

— Кстати, у нас тут есть несколько симпатичных девушек из Лондона — на любой вкус.

— Чем больше, тем лучше! — радостно воскликнул Алекс.

Зная, что ему предстоит: дни, заполненные встречами с французскими промышленниками и инженерами, продолжительные вечерние приемы в советском посольстве, долгие ночные беседы с офицерами разведки, да еще увлекательные любовные приключения, к которым он явно готовился, — я не мог не восхититься его верой в свою неиссякаемую энергию. Но таков был Алекс — готовый ко всему. Эта решительность сквозила в каждой черточке его лица. Вручая мне в гостинице пятнадцать роликов пленки и кучу фотокопий различных документов, он заявил: "А теперь займемся делом!"

Первые два дня прошли в бытовых хлопотах, встречах с советскими дипломатами и экскурсиях по городу в моем обществе. Мы побывали всюду: поднимались на Эйфелеву башню, ходили по Лувру, катались по Сене на теплоходе. И всюду мы видели девушек: немок с "лейками", американок с дорогими кинокамерами и француженок… с улыбками. Алекс флиртовал со всеми, как сумасшедший, но все-таки в последний момент сдерживался и не назначал свидания неизвестным красавицам, как ему и советовали самым настоятельным образом. А наше путешествие продолжалось: Триумфальная арка, Дом Инвалидов, Блошиный рынок, прогулка по Елисейским полям до бульвара Капуцинов. "Пошли, Гревил, пошли, никаких такси, ты еще не устал!" Никогда прежде мы не были так свободны в своих действиях: советская сторона рекомендовала Алексу встречаться со мной почаще, потому что я мог представить его французским бизнесменам. Когда я рассказал Алексу о насыщенной программе деловых встреч и посещений заводов, он только пожал плечами: "Хорошо, Гревил, займемся этим!" За словом у него всегда следовало дело. Французы оценили его энергичность: он был желанным гостем всюду. Его нагружали брошюрами, каталогами, проспектами. Один из его визитов снискал особое одобрение Москвы. На заводе по производству полупроводников Алексу показали то, чего не показывали даже недавно побывавшему там Хрущеву: комнату, через которую рабочие проходили в цех, где происходила сборка высокочувствительной аппаратуры. Пол этой комнаты был покрыт ворсистым материалом, собиравшим пыль и грязь с подошв обуви, а в забранных стальной сеткой стенах находились громадные пылесосы. Входящего обвязывали тесемкой вокруг пояса, чтобы с него не сдуло пиджак, потом закрывали дверь и включали мотор: его брюки и пиджак вздувались, галстук принимал горизонтальное положение — и на выходе на нем не оставалось ни одной пылинки.

Это был чудесный сентябрь. Мы гуляли по бульварам и смотрели на очаровательных парижанок, только что вернувшихся после летних отпусков и пьющих свой утренний кофе за столиками уличных кафе. Воздух был напоен ароматом, сияющие витрины магазинов манили новыми товарами, и даже завывания сирен полицейских машин казались веселыми. В конце дня кафе на Елисейских полях заполнялись служащими, решившими выпить пива или рюмку аперитива по дороге домой. Мы тоже заказали пива, усевшись так, чтобы видеть купающуюся в ярких лучах заходящего солнца Триумфальную арку. Париж готовился к вечеру, полному неги и любви. Алекс никогда в жизни не видел столько красивых девушек. "Здесь еще лучше, чем в Лондоне, — сказал он. — Может быть, лондонские девушки так же красивы, но здесь их больше". Нигде в мире нет места заманчивее, чем Елисейские поля сентябрьским вечером. Мы сидели, глядя на фланирующих мужчин под руку с женщинами: многие из них направлялись в кинотеатр на противоположной стороне, где демонстрировался шпионский фильм; купив билет, пары заходили внутрь для получения двухчасовой дозы волнений. Алекс кивнул в сторону кинотеатра и улыбнулся:

— Наверное, мы тоже могли бы кое-чему там научиться, Гревил!

— Очень даже вероятно.

— В одном нет никакого сомнения: все кончится хорошо.

— И герой, разумеется, добьется любви красивой девушки.

— А меня сейчас больше интересует сам герой, чем его девушка.

Я молчу: мне известно, о чем он думает. Алекс продолжает:

— Мне ведь не обязательно возвращаться — я мог бы остаться на Западе…

— Конечно.

— Твои друзья сказали, что я могу остаться в любой момент — как только захочу. Они говорят, что хотели бы получать от меня информацию и впредь, но не настаивают. Они готовы позаботиться обо мне, поселить в Лондоне или Нью-Йорке. Все зависит от меня самого. Что ты на это скажешь? Какое у тебя мнение?

Я качаю головой:

— Не знаю, Алекс. Тебе решать.

— Но я хочу знать, что ты думаешь об этом!

— Я об этом ничего не думаю. Решать тебе самому.

Я действительно не знал, что ответить, да, кроме того, было еще и указание Лондона: если когда-нибудь в разговоре со мной Алекс поднимет этот вопрос, мне не следует давать ему какие бы то ни было советы — ни за, ни против.

— Кроме работы, — тихо произносит он, как бы разговаривая сам с собой, — у меня есть еще жена и дочь. Скажи, Гревил, что ты думаешь о Галине? Какое она произвела на тебя впечатление?

— Она замечательная девушка, — отвечаю я. — Ты вправе гордиться ею.

— Я не просто горжусь, она для меня все, понимаешь, все!

— Почему же не понять? Это совершенно естественно.

Он издает смешок, в котором звучат обвинительные нотки:

— Наверное, ты считаешь меня изрядным подонком?

— Ничего подобного я не считаю. С какой стати?

— Да потому, что вместо выполнения своих семейных обязанностей я бегаю за юбками. Да, это так — иначе я не могу. И тем не менее я люблю Веру и Галю, очень люблю! Иногда я мечтаю быть просто обычным армейским офицером, которого ждет дома счастливая семья, и все у нас так легко и приятно. Когда-то именно так и было. Но не сейчас. Если я останусь здесь, значит, брошу их на произвол судьбы: взять-то ведь их с собой я не могу, это невозможно! A ecли они останутся там, их используют, чтобы заставить меня вернуться. Это было бы ужасно! И все-таки, знаешь… — Он помолчал и безнадежно махнул рукой. — Если я вернусь, то не ради них, а ради себя, ради того, что еще должен сделать. Я взял на себя определенные обязательства, вот в чем вся штука. Теперь я не только муж и отец, но и кое-кто еще. На самом деле во мне два человека, понимаешь?

— Да, — сказал я. — Понимаю.

— Если бы мы могли быть такими же, как все эти люди! Интересно, что случилось бы, если бы мы имели возможность начать все сначала?

— Было бы все то же самое. Ты и сам знаешь.

Восток начал темнеть, но арка по-прежнему сияла в лучах заходящего солнца. Воздух был тяжелым и теплым. Никто никуда не торопился. Все столики в нашем кафе были заняты. Понаблюдав за посетителями и заказав еще по стакану пива, мы пошли ужинать в ресторан на улице Линкольна, где подавали превосходное жаркое. После основательного ужина с вином и коньяком Алекса все-таки немного разморило: он заявил, что сегодня вечером хорошо бы отдохнуть. Впереди у него ожидалось очень мало свободных вечеров. Завтрашнюю ночь ему предстояло провести в операционном центре; без четверти двенадцать я должен был посадить его в свою машину у кафе, расположенного недалеко от гостиницы.

В Париже есть что-то располагающее к приключениям — так много здесь узких улочек и закоулков с темными подъездами, где можно спрятаться, баров и кафе со вторым выходом, проходных дворов и пассажей, где легко оторваться от преследователей; такое здесь смешение всех европейских языков и такая атмосфера таинственности и разложения (я говорю, разумеется, о днях, предшествующих безжалостной реставрации города при де Голле). Уже одна внешность парижского таксиста наводит на мысль о какой-то секретной миссии, а его лихачество кажется вызванным необходимостью доставить некий тайный груз или уйти от погони. Люди здесь особые: они похожи на прирожденных искателей приключений. Каждый француз как будто что-то замышляет. Во всяком случае, таково мое впечатление. Впрочем, может быть, я прочел слишком много книг о комиссаре Мегрэ…

Однако той парижской осенью игра моего воображения в какой-то степени воплотилась для нас с Алексом в жизнь. Десятки агентов съехались тогда в Париж: русские следили за своими соотечественниками на ярмарке, англичане и американцы следили за русскими, а французы следили за всеми. Никто точно не знал, чего ищет. Большинство агентов друг друга не знали. Моя задача состояла в том, чтобы незаметно доставить Алекса в нашу превращенную в операционный центр комнату. Малейшая ошибка могла стать роковой.

Маршрут был усложненный и каждый день менялся, так что каждое утро меня инструктировали, по каким улицам мне надо ехать вечером. Я должен был надевать тот же самый костюм, в котором меня видели на вокзале Виктория, менять разрешалось только рубашки и галстуки. Каждый день я использовал новую машину, номер которой был моим коллегам известен.

Комнату мы сняли на последнем этаже высокого дома на фешенебельной улице, изогнутой, как серп. При доме был гараж. Когда к нему подъезжали, электронное устройство автоматически включало механизм, поднимающий дверь. Затем механизм срабатывал снова, и дверь опускалась. В другом конце гаража была вторая дверь, что позволяло, миновав маленький парк, выехать из него на другую улицу. Прямо из гаража мы поднимались на лифте в нашу комнату площадью восемьсот квадратных футов, где находились магнитофоны, копировальные и пишущие машины, проекционные аппараты и было установлено прямое сообщение с Лондоном и Вашингтоном. Здесь, в условиях полной звукоизоляции, работал легион офицеров разведки, переводчиков, технических экспертов, стенографистов и врачей.

Улицу выбрали не случайно: она лежала в стороне от оживленных магистралей, поэтому поздно вечером по ней проезжали в основном жители квартала, номера машин которых наши агенты знали. Кроме того, с тротуара перед нашим домом были видны оба конца улицы, в то время как, находясь на одном ее конце, нельзя было увидеть другой. Такая планировка имела чрезвычайно важное значение: Алексу ни в коем случае не следовало приближаться к дому — если бы ему "сели на хвост", заметить же это можно было только на тихой, хорошо просматривающейся улице.

Первый визит Алекса на серповидную улицу был очень успешным. Я при этом не присутствовал, но мне потом сказали, что он был в отличной форме и уехал только в пятом часу утра. На следующий день, в субботу, после утомительного приема в советском посольстве у Алекса был свободный вечер. Он сказал мне, что познакомился в посольстве с девушкой по имени Соня и собирается пригласить ее поужинать с нами. Я предложил пригласить еще одну девушку, но Алекс считал, что лучше поужинать втроем: застенчивая и плохо владеющая английским языком Соня может почувствовать себя лишней в компании, где будет звучать малознакомая речь. "И кроме того, — добавил он с обаятельной улыбкой, — нам потом легче будет улизнуть!"

— И куда же вы собираетесь улизнуть?

— Не беспокойся, мы что-нибудь придумаем.

— Беспокоиться — это моя работа.

— Тоже мне работа — надзирать за моей личной жизнью!

— Ты знаешь правила.

— Да, конечно. Но есть же у тебя сердце — в конце концов, сегодня суббота!

— Если тебе хочется без свидетелей поговорить с Соней о политике, это лучше сделать в надежном месте.

— Где, например?

Я объяснил ему, что в одной из гостиниц на бульваре Мадлен наши сотрудники сняли целый этаж, зарезервировав лучшие апартаменты для личных нужд. Это не было сделано специально для Алекса, но я сказал ему, что смогу договориться.

— Сделай это, Гревил! И нам можно будет остаться вдвоем, чтобы поговорить о политике?

— Можно.

— И вот еще что, — как бы между прочим заметил Алекс. — Ты недавно что-то рассказывал о девушках из Лондона?

— Ну, сейчас это не имеет значения — ведь у тебя есть Соня. Зачем тебе другие девушки?

— Да, оно, конечно, так… — Пауза. — Правда, знаешь, у Сони очень много работы, и ей не всегда удается вырваться. И потом, она считает, что французская пища для нее слишком жирная… да и вообще, она может плохо себя почувствовать…

— Ну, если это случится, тебе придется выбрать какую-нибудь из наших девушек.

— Да расскажи о них наконец, не тяни!

— Это просто английские девушки, которые оказались здесь. Они хорошо знают Париж — вот мы и подумали, что, если тебе захочется иметь гида… Но мы тогда, естественно, не знали о Соне.

— Очень мило с вашей стороны — вы подумали правильно! — заявил Алекс.

Я не сказал всей правды об английских девушках. Разумеется, в Париже они оказались не случайно: мы специально привезли их сюда, предварительно отобрав самых общительных. Им выделили приличные суммы на расходы, объяснив, что их единственная обязанность — забота об одном джентльмене из Белграда, если он вдруг почувствует себя одиноко. Алексу необходимо было развлечься, однако позволить ему самому подыскивать себе пару было слишком опасно. Будучи профессиональным разведчиком, он все прекрасно понимал, но все-таки недоговоренность была лучше: объяснения испортили бы все удовольствие.

На следующий вечер я познакомился с Соней, которая пришла к Алексу в гостиницу. Мы повезли ее на Елисейские поля — Алекс хотел показать ей закат и толпы гуляющих. Я совершенно не представлял себе, какой она может быть, а увидев, все-таки удивился. Это была привлекательная, с черными как смоль волосами и очень белой кожей девушка лет двадцати с небольшим. В ней было что-то старомодное. Я знал, что московские девушки намного отстали от парижанок по части элегантности, но в данном случае дело было не только в незамысловатой прическе и зеленом платье, которое она, наверное, сшила сама: несмотря на прекрасно оформившееся тело, ее лицо хранило какое-то детское выражение, подобного которому я уже много лет не встречал на Западе. В ней чувствовалась некая природная цельность. В разговоре с ней казалось, что она подразумевает именно то, что говорит, и, дав слово, непременно его выполнит. Когда она улыбалась, глаза ее искрились, но стоило улыбке исчезнуть, как в них появлялось какое-то искательное выражение, ожидание чего-то — как у вашей двенадцатилетней племянницы, ожидающей, что вы сейчас начнете ее развлекать.

Мы пошли в то же кафе, где недавно были вдвоем с Алексом, и так же заказали себе пива, а для Сони взяли гренадин. Алекс представил меня ей как знакомого бизнесмена. Соня стала расспрашивать меня о Лондоне: такой же ли он большой, как Париж, и каков там балет. Она говорила по-английски с трудом, но, если я произносил слова медленно, понимала хорошо. На шее у нее было янтарное ожерелье — подарок Алекса, — бусинки которого она все время перебирала, словно хотела убедиться, что они на месте. Алекс был в прекрасном настроении, постоянно обращал наше внимание на происходившее вокруг и повторял: "Какой чудесный город Париж!" Когда Соня поглядывала на него, я читал в ее взгляде какую-то пугающую преданность.

Поужинать мы отправились на Монмартр в ресторан "Пигаль", пол которого расположен чуть выше уровня тротуара, а окна не застеклены. Наш столик стоял так близко к тротуару, что мы легко могли бы дотянуться до голов многочисленных беззаботных прохожих, среди которых было немало африканцев: чернокожие девушки под руку с парижанами, француженки в обнимку с симпатичными неграми. На другой стороне площади полыхала световая реклама стриптиз-клубов? В ресторане царили шум и веселье. Единственными, кто как будто не разделял этого веселья, были два престарелых полных американца за соседним столиком. Услышав, что мы говорим по-английски, они завязали с нами разговор, громко и самоуверенно поделившись захватывающей информацией о том, что они братья, владеют шинным заводом в Детройте, обладают капиталом в пять миллионов долларов и что там, "у них", эти "черные" не разгуливали бы по улицам, как все, а чистили бы им ботинки. Детройтское произношение оказалось для Сони слишком крепким орешком, поэтому Алексу пришлось, перевести ей слова американцев. Реакция последовала незамедлительно: ее улыбка исчезла, она вскинула голову и уставилась на братьев так, словно те были чудовищами с другой планеты. Из ее брезгливо скривленных губ с шипением вырвалась какая-то русская фраза, а в глазах сверкнуло такое презрение, что один из братьев слегка покраснел и спросил, что она сказала. Алекс перевел: "Она предлагает вам купить самолет и улететь к себе в Детройт". Братья не нашлись что ответить. На их круглых лицах было написано искреннее изумление: почему такая несправедливость? Они попросили счет, сообщили нам, что идут в "Мулен Руж", и вышли, растворившись в толпе. Нанесенное Монмартру оскорбление было смыто, и мы вернулись к петуху в вине и бургундскому, чувствуя, как ароматный напиток согревает нас изнутри под доносящийся с площади шум голосов.

Наш ужин продолжался долго. Потом мы взяли такси и поехали в гостиницу на бульваре Мадлен, где их ждали апартаменты: очень модно обставленные, утопающие в коврах, с балдахином над двухспальной кроватью, с ванной комнатой цвета морской волны и большим, уютным салоном с высокими, забранными тяжелыми портьерами окнами.

Я задержался ровно на столько времени, сколько понадобилось для того, чтобы показать им, где находится шкафчик с напитками. Соня упала в глубокое кресло и сбросила туфли. Алекс встал у камина, улыбнулся и откинул со лба прядь рыжеватых волос. Мне нравилось, что они ведут себя так естественно и так довольны друг другом. Не было лишних слов вроде: "Может быть, вы еще побудете с нами?" Я оставил их для разговоров о политике. Всего лишь один или два часа уюта и безопасности в этом невозможном мире — но пусть хотя бы и такая малость!

На следующий день, в воскресенье, я повез Алекса в Фонтенбло по длинному прямому шоссе вдоль берега Сены. Лес стоял неподвижно, сверкая золотом под ясным небом. Серый кружевной дворец поднимался нам навстречу во всем своем ослепительном великолепии. Алекс был неутомимый любитель достопримечательностей: после осмотра дворца он захотел взглянуть на расположенные неподалеку казармы американской армии. Он чуть не заплакал при виде новеньких добротных домов, при каждом из которых имелся гараж. "У нас военные обычно живут в деревянных бараках, — сказал он. — О, мой народ, мой бедный народ!"

На обратном пути он заговорил о Соне. Он казался подавленным. "Да, она замечательная, красивая девушка. Нам очень хорошо друг с другом. Но что дальше? С ней я не могу быть самим собой — ведь она ничего не знает о моей работе! В общем, с ней у меня то же самое, что и со всеми остальными: лишь на короткое время. Никогда ничего постоянного! Ну почему все так сложно и трудно?"

Однако, когда наступил понедельник и началась его первая неделя деловых встреч и посещений заводов, он вновь обрел свою жизнерадостность. В течение этой недели все шло хорошо. Каждую ночь мы отвозили его в дом на серповидной улице, и каждый раз, покидая его, он получал инструкции о встрече на следующую ночь. Сотрудники разведки были в восторге; однако я видел, что он становился все напряженнее: Париж был настоящим раем, и ему хотелось остаться там навсегда. В конце недели мои коллеги посоветовали мне на несколько дней отлучиться: нам с Алексом не следовало встречаться слишком часто, чтобы не вызывать подозрений. Моя отлучка из Парижа во время пребывания там Алекса должна была убедить русских, что между нами нет никаких особых отношений. Еще до поездки в Париж мои фирмы просили меня поехать на Загребскую ярмарку в Югославию. Если бы мое пребывание в Париже было признано необходимым, я бы не поехал, но сотрудники разведки считали, что мне надо побывать в Загребе, подтвердив тем самым мой имидж бизнесмена. Находясь в Югославии, я все время думал о том, как идут дела у Алекса. Что он должен был чувствовать, зная, что каждый прошедший день невозвратим?

Когда я вернулся, до его отъезда оставалась только неделя. Он не говорил о предстоящем отъезде, но я видел, что эта мысль не дает ему покоя. Я спросил, как идут дела. "Очень хорошо, никаких осложнений". Виделся ли он с Соней? Один или два раза. А с другими девушками? С двумя виделся. Они милые, он хорошо провел с ними время. "Главное, что ты вернулся, — сказал он. — Это замечательно!"

Однако времени для совместной работы у нас оставалось мало, и это вызывало беспокойство: ведь он привык работать в паре со мной. Теперь же, впереди была долгая московская зима — и никаких поводов для моего нового приезда в Москву. Еще до командировки в Париж его познакомили с одной жившей в Москве англичанкой, которая должна была работать с ним в мое отсутствие. В этот момент она тоже находилась в Париже, где проводила отпуск со своим мужем. Мы с Алексом виделись с ней в гостинице и тщательно отрепетировали все пароли, условные знаки и различные технические процедуры. Алекс был очень вежлив и деловит, но я знал, о чем он думает: если вы долго с кем-то проработали, особенно в условиях постоянного риска, вы становитесь суеверным и боитесь перемен.

Погода стала меняться к худшему: солнце уже не грело, часто шел дождь; проснувшись однажды утром и посмотрев в окно, я увидел туман. Правда, к обеду он рассеялся, но это был сигнал, что на дворе осень и скоро наступит зима.

Алекс по-прежнему выполнял свою двойную работу профессионально и энергично. Советская сторона была удовлетворена собранной им на заводах информацией и контактами с промышленниками, а западные разведки — более чем удовлетворены его отчетами в доме на серповидной улице. Но я видел, что в Алексе происходит перемена. Его веселость и беззаботность исчезли, и, хотя продуктивность его работы оставалась высокой, делал он ее без радости. Уже одно только недосыпание может выбить из колеи кого угодно — но физические нагрузки были для Алекса ничто по сравнению с постоянной мыслью об отъезде из Парижа и возвращении в зимнюю Москву. Только однажды вечером, когда мы сидели в "Лидо", где дают, наверное, самые профессиональные и эффектные представления в мире, настроение у него немного улучшилось: "Это очень хорошо, Гревил. Тут не просто красивые девушки — это превосходно сделано, это искусство не хуже балета, но не такое серьезное!" И все-таки прежней веселости в нем уже не было.

В последний день у него уже не оставалось никаких официальных дел, кроме приема в советском посольстве. Утром мы снова отправились в Лувр. Огромные, тихие залы музея были почти безлюдны. Мы не разбирались в живописи на уровне специалистов. Если картина привлекала наше внимание, мы останавливались, если нет — проходили мимо. Нам не было необходимости обмениваться впечатлениями: картины говорили сами за себя. Мы смотрели в основном итальянскую живопись. Алекс по нескольку минут молчаливо простаивал перед великолепными, сочно выписанными картинами, точно хотел извлечь из них всю красоту и удержать ее в себе. Самое сильное впечатление на него произвел Леонардо — но не "Мона Лиза", перед которой он покачал головой, а "Иоанн Креститель". Он долго стоял перед ним, вглядываясь в его странное лицо, в игру света и тени, и наконец тихо сказал: "Он похож на нас".

Мы пообедали в маленьком баскском ресторанчике и договорились о том, что вечером, после приема в посольстве, устроим прощальную вечеринку вместе с Соней и одной из английских девушек. Он попросил меня пригласить рыжеволосую Тони — лучшую из всей компании, — с которой встречался, пока я был в Загребе.

— И знаешь, — добавил он, — должен тебя предупредить: я сказал Тони, что я из Белграда. Ну, она стала меня расспрашивать, кто я и что я, — вот, смеха ради, я и объявил себя знаменитым актером.

— Но это ведь почти правда, а?

Он улыбнулся:

— Пожалуй. В общем, я ей сказал, что веду здесь переговоры о съемках эпохального фильма, поэтому сегодня вечером нам надо продолжить эту тему. Хорошо бы тебе побыть кинематографистом. Хотя, может быть, она тебя знает?

— Мы виделись только один раз, в Лондоне. Она не знает, кто я.

— Тогда ты — режиссер, — заявил Алекс. — Соне я все объясню — это ей понравится!

Мелочь, конечно, но такое поведение было очень типично для Алекса: вырваться из своих рамок, внести неразбериху, убежать куда-нибудь очень далеко…

После обеда я позвонил Тони, снял апартаменты в гостинице, а затем мы все вместе отправились за покупками в "Галери-Лафайет"[33]. У нас в резерве была еще одна девушка, которая могла выполнять функции гида в случае, если Алексу захотелось бы посетить один из больших парижских магазинов. Это была маленькая и хорошенькая француженка, белокурая, курносая, с озорными глазами.

Ее звали Жанна. Она не была нашим агентом, но прошла необходимую проверку и находилась под контролем. Алексу я об этом не сказал, поскольку он обижался, если замечал, что его "опекают", хотя ему было отлично известно: одно неосторожное слово подозрительному человеку (а подозрительными являлись все незнакомые люди) могло уничтожить плоды многолетнего труда.

Алекс сказал, что хочет купить подарки для своей семьи. В ответ моралистам, осуждающим человека, который накануне возвращения в лоно семьи участвует в парижской вечеринке, я могу возразить, что Алекс вел себя в соответствии со своей натурой. Но жену и дочь он любил, и, когда они были вместе, он, насколько я могу судить, проявлял к ним больше нежности, чем многие другие мужья, включая моралистов.

Итак, мне хотелось, чтобы этот последний день был для него настолько приятным, насколько возможно. В универмаге я передал его на попечение Жанны, а сам отправился купить кое-что для своих. Алекс с Жанной пошли в парфюмерный отдел. Когда мы снова встретились, он был нагружен свертками, а глаза его сверкали победным блеском.

— Жанна тоже будет на нашей вечеринке, — объявил он. — Мы договорились встретиться на "Вилла д'Эсте".

Выйдя из универмага, я сказал, что это плохо, когда на вечеринке присутствуют три девушки и только двое мужчин. Алекс беззаботно ответил: "Ну так пригласи третьего мужчину! Только не забудь предупредить его о нашем "фильме". Он, кстати, может сыграть роль продюсера".

Перед тем как разойтись по нашим гостиницам, я сказал, что заеду за ним в девять часов вечера. Я принял ванну, оделся во все свежее и начал поиски третьего мужчины. Разумеется, мы не могли пригласить на вечеринку кого угодно — надо было найти кого-нибудь из своих. Однако двое самых компанейских были заняты. Третий — он бы подошел как нельзя лучше — улетел в Англию, и еще несколько заявили, что не любят свиданий "вслепую". В конце концов мне удалось уговорить Блэки (имя вымышленное), заверив его, что наша компания очень тихая, поскольку человек он был весьма сдержанный. У Блэки был феноменальный послужной список: во время войны он организовывал эвакуацию с Балкан, да и сейчас оставался первоклассным агентом. Если у него и были слабости, то, во всяком случае, не вино и не женщины.

Я пригласил Блэки на "Вилла д'Эсте" к половине десятого, когда все мы уже будем сидеть за столом и путь к отступлению окажется для него отрезанным.

В девять часов я заехал за Алексом и Соней, и мы направились в ресторан, где нас уже ждали Жанна и Тони.

Мы сели за стол. В двадцать девять минут десятого я вышел в вестибюль, где и обнаружил Блэки, который посматривал на свои часы. Я вкратце объяснил ему, что он теперь кинопродюсер. Блэки встревожился:

— Постойте-ка, Гревил, что все это означает? Что я, по-вашему, должен говорить?

— Говорите о чем-нибудь большом и красивом, — посоветовал я, ведя его к нашему столу. — Вы — кинобосс. У вас несметное состояние, и вы всем диктуете свою волю!

Никогда еще более несговорчивый продюсер не садился за столик веселой компании. Однако, несмотря на свою неопытность в кинематографических делах, Блэки был хорошим разведчиком: после второго бокала шампанского он так вошел в роль и изложил такие грандиозные планы съемок фильма о Великой французской революции, что Тони и Жанна, навострившие уши при упоминании об огромных суммах, перенесли свое внимание с Алекса на Блэки. Наши три девушки составляли замечательное трио: рыжая, блондинка и брюнетка. Тони была профессиональной компанейской девушкой, сообразительной и готовой смеяться по любому поводу. Жанна словно сошла со страниц фотокалендаря для солидных бизнесменов, а скромница Соня многому успела научиться за время, проведенное в Париже. Ужин прошел великолепно: основным блюдом был фазан по-суворовски; мы танцевали и смотрели эстрадное представление. Алекс становился все более и более возбужденным: ему хотелось, чтобы эта вечеринка была особенной — больше, чем просто вечеринка, — чтобы шум, музыка и смех ни на минуту не утихали. Он все время произносил тосты, рассказывал анекдоты и всячески хвастался своими "ролями" в кино. Для него было большим счастьем хоть на время забыть о своем "отечестве". К счастью, Тони и Жанна, как и все остальные из присутствующих, имели самое смутное представление о югославском кинематографе.

К часу ночи мы достаточно натанцевались и решили вернуться в гостиницу. Алекс нес две большие картонные коробки: в одной было вино; содержимое другой он пока держал от нас в секрете. Когда мы зашли в наши апартаменты, Алекс достал из первой коробки шампанское, а из второй — шоколад и духи для девушек, а также огромный флакон "Жё ревьен". Блэки спросил, уж не для него ли это предназначено. Алекс рассмеялся и сказал: "Нет, это для всех!" — и, прежде чем его успели остановить, вынул пробку и принялся поливать духами ковер — пока в комнате не стало пахнуть, как в гареме.

Мы выключили люстру и включили радио; еще немного выпили, потанцевали и пофлиртовали. Блэки выпил бокал шампанского, стоя на голове. Соня с Алексом темпераментно сплясали казацкий танец. Все повторяли, что вечеринка удалась на славу. Однако Алексу как будто все было мало, хотя мы и старались как могли. Девушки были веселые, Блэки продемонстрировал почти все свои блестящие способности, но к четырем часам утра нам смертельно захотелось спать. Вся наша компания вышла на улицу. Было холодно. Мы нежно пожелали друг другу спокойной ночи и разъехались на такси по своим гостиницам.

На следующее утро я повез Алекса в аэропорт Орли. На полпути мы въехали в полосу тумана и начали опасаться, что не успеем вовремя. Но туман был и в аэропорту, так что нам пришлось ждать вылета четыре часа. Это ожидание было как самая изысканная пытка. Нас охватили сомнения. Туман казался каким-то дурным предзнаменованием для Алекса: будто предупреждение свыше о том, что ему следует остаться. В здании аэропорта было мало людей. Мы прошлись взад-вперед, выпили кофе с коньяком, поговорили о том, как славно провели время в Париже, как недолго еще ждать новой встречи и т. д. Мы отлично знали, что занимаемся самообманом, ибо впереди долгая зима и совершенно неизвестно, когда и при каких обстоятельствах мы снова сможем встретиться.

Наконец объявили посадку на самолет. Перед таможней Алекс вдруг остановился, и я подумал, что он сейчас повернет назад, предпочтя Париж и безопасность. Он опустил чемоданы и стоял, не говоря ни слова. Я с надеждой ждал…

Внезапно он повернулся ко мне, крепко пожал мне руку и, беря чемоданы, сказал: "Нет, Гревил, у меня еще есть работа!"

Я смотрел, как взлетает его самолет. Туман рассеялся еще не полностью; небо было темное и мрачное. Едва оторвавшись от земли, самолет исчез из моего поля зрения.

Освобождение

Стоя у подножия трапа, Алекс машет мне рукой. Он пришел проводить меня на аэродром с риском для своей жизни. Почему воздух в самолете такой холодный? Он наполняет мне легкие. Где Алекс? Наверное, ушел. Где я нахожусь? Это не самолет. Кругом темно, я ничего не вижу.

Я ничего не вижу, потому что у меня закрыты глаза.

Надо поднять веки: я лежу на койке во Владимирской тюрьме. Женщина-врач кладет на тележку кислородную маску и склоняется надо мной. В руку мне вонзается игла.

Значит, они не хотят, чтобы я умер! Такова моя первая мысль. Вывод очевиден: что бы они ни делали, что бы со мной ни происходило, мое положение в корне отличается от положения других заключенных. Мне приносят еду — даже дают мясные кубики. И еще несколько таблеток из тех витаминов, которые прислала Шейла. Меня держат в постели и каждый день делают уколы. Качество пищи улучшается: в моем рационе появляется мясо. Конечно, это не то, что называют мясом на Западе, но все-таки. Я также получаю молоко и белый хлеб. Наконец, мне дают книги и английские журналы (с вырезанной фоторекламой — чтобы тюремщики не видели, как загнивают на Западе) плюс бумагу и карандаш, чтобы я мог написать домой.

Но самое главное — мне не дают умереть. Я по-прежнему все еще кожа да кости и изможден до такой степени, что, когда меня после недельного пребывания в кровати хотят вывести на прогулку, я едва не теряю сознание, встав на ноги. Но я жив — и мне дадут жить. Крошечный огонек, который еще теплится во мне, не задуют.

Словом, я более или менее доволен своим нынешним положением, как вдруг у меня появляется сокамерник: худосочный, отталкивающего вида русский юноша. Вероятно, опять подсадной. Имя у него трудное, поэтому я называю его Макс. Он не нравится мне с первого же взгляда. У него близко поставленные глаза и скулящий голос. Мысль о том, что нам придется пользоваться одной парашей, вызывает у меня отвращение. Я жалуюсь надзирателю, но тот советует подать заявление Шевченко. Заявление я подаю, но ничего не происходит. Тогда я решаю избавиться от Макса сам. Лучший способ — затеять драку. Впрочем, драка — это громко сказано, потому что Макс едва ли в лучшей форме, чем я. Правда, всегда можно споткнуться и разбить себе голову о стену, но, уверен: как бы они ни относились к Максу, они предпочтут сохранить мою голову в целости и сохранности, ибо в ней еще содержится немало интересного для них. И вот в одно прекрасное утро я бросаюсь на Макса с громким боевым кличем и наношу ему удар кулаком в живот. Но наша схватка еще толком не началась, как нас разнимает ворвавшийся в камеру охранник. С тех пор Макса я больше не видел.

Мои крестики говорят о том, что наступил февраль. Моего рациона хватает только на поддержание жизни, но недостаточно, чтобы сопротивляться холоду — такому же беспредельно жестокому, как и многое другое в этой стране. После моего коллапса допросы прекратились, и я предоставлен самому себе в течение всех долгих холодных ночей и коротких холодных дней. Когда дует леденящий ветер, я рад, что нахожусь в четырех стенах. Через крохотное окно я вижу заснеженную тюремную территорию, по которой утром гонят на работу бригады заключенных: цепочки отверженных в истертых, драных одеждах. Вечером, спотыкаясь и скользя, они бредут назад.

Однажды утром меня вызывает Шевченко. Рядом с ним почтительно стоит переводчик. По своему обыкновению развалившись в кресле, толстый, небритый, грязный и злобный, Шевченко многообещающе говорит: "A-а, вы пока еще живы! Думаю, теперь вы можете себе представить, что с вами случится, если вы не скажете нам правду, а будете по-прежнему глупо лгать. Мы решили показать вам, чем Владимирская тюрьма может стать для тех, кто упрямится. Надеюсь, что вы образумились — время еще есть!" Он смотрит на меня тяжелым взглядом. Глаза его налиты кровью.

Итак, прощайте книги, бумага и карандаш. Больше никаких сигарет и мяса в супе. Из моего рациона исчезает молоко, а белый хлеб заменяется на грубого помола черный. Прогулки только два раза в неделю, бриться запрещено. Снова применяется тактика кнута. Но мне все равно: разочарование для меня — уже давно забытая эмоция. Когда в камеру мне приносят посылку из дому — шоколад, питательную белковую пасту, сигареты, быстрорастворимый кофе — и просят расписаться в получении, а потом сразу же уносят все назад, я не испытываю никаких чувств, поскольку ничего другого и не ожидаю. Каждые несколько дней меня вызывает Шевченко: он кричит и угрожает, а я повторяю, что во всем уже давно признался и добавить мне нечего, и при этом напоминаю себе, что они меня не убьют — во всяком случае, умышленно. Но иногда я просыпаюсь ночью, охваченный страхом, что они могут плохо рассчитать необходимый мне минимум пищи и тогда маленький, трепещущий огонек моей жизни просто тихо погаснет.

Мы в Англии не знаем, что такое настоящая зима, — здесь, во Владимире, я это понял. Глядя в окно на замерзших, с трудом передвигающих ноги узников, обреченных на смерть если не этой зимой, то следующей или той, что наступит после нее, — просто потому что они слишком холодные, чтобы жить, — я понимаю, почему древние боготворили солнце, согревающее тело, и землю, которая дает пищу этому телу; понимаю, почему самые разные религии празднуют наступление весны, когда в землю бросают семена, и приход осени, когда собирают урожай; понимаю, почему Рождество отмечают не в самый короткий день года, а сразу после него, — потому что прежний год умер и начинается новая жизнь.

Советские заключенные редко выходят из Владимирской тюрьмы живыми. Если их срок подходит к концу, им дают новый. Их почти гарантированное будущее — яма в земле. Зимой стены и дно ямы покрыты коркой льда, летом в ней грязь — но какая разница? Почему же они все-таки плетутся на прогулку в своих загонах, рассказывают друг другу невеселые анекдоты и рискуют быть до полусмерти избитыми из-за какой-нибудь сигареты? Почему они предпочитают гнить заживо в своих камерах? Им не на что надеяться, но они все-таки надеются. На что? Почему они не предпочитают быструю смерть? Никакого ответа, никакого объяснения этому нет. Сила жизни слепа — она не понимает, что такое безнадежность.

Наступает март. Я очень ослаб и вновь близок к тому состоянию апатии и головокружения, которое предшествовало моему коллапсу. Шевченко перемежает нравоучения с криками, и, хотя я отказываюсь стоять по стойке "смирно", просто стоять все-таки приходится. Если я не падаю прямо во время допроса, то только потому, что на ногах меня держит презрение к Шевченко.

Уже почти полтора года я в тюрьме. Когда я вычитаю этот период из моего пятилетнего срока, остаток меня ужасает. Бесполезно строить планы на все оставшиеся три года и восемь месяцев: единственный разумный подход — жить изо дня в день. Если со мной случится еще один коллапс, они наверняка снова меня вытащат. Тогда я опять проведу неделю в кровати и мне будут давать мясные кубики и белковую пасту. Они не дадут мне умереть, не осмелятся! Я выкарабкаюсь — если только они не ошибутся в своих расчетах. Но каковы мои шансы? Охранник смотрит на меня как-то по-особенному: так смотрят на уродцев в балагане. Живой труп! Ходячий скелет! Давай, давай, тащись! Однако насчет охранника я ошибся. Однажды утром моя дверь сотрясается от ударов, и в окошке, через которое подают пищу, появляется его сердитое лицо. Он орет на меня, словно я совершил тягчайший проступок. Я не понимаю, что он выкрикивает, но по движению его головы догадываюсь, что рядом с ним находится кто-то из его собратьев. Пока я стараюсь понять, чем все это вызвано, охранник подмигивает мне и быстро просовывает через окошко левую руку, в которой держит бутерброд с колбасой. И так теперь повелось почти каждый день: он кричит на меня, чтобы не вызвать подозрения у своих товарищей, и протягивает что-нибудь съестное — кусочек мяса или шоколад… Я киваю и улыбаюсь, но он в ответ не улыбается — он просто дает мне еду, мой загадочный спаситель.

Сам по себе поступок поддерживает меня еще больше, чем пища. Во Владимирской тюрьме я почти забыл, что такое признательность, и это чувство придает мне силы. Пока я совершаю свои "восьмерки" в загоне для прогулок и мой желудок благодарно переваривает шоколад, я с теплотой думаю об охраннике с хмурым славянским лицом и доброй левой рукой. Мясо и шоколад дают мне силы с радостью заниматься физическими упражнениями и не бояться могучих порывов русского ветра, который дует над Владимиром с Рождества. Это совсем не то что английский ветер, выворачивающий наизнанку зонтики, срывающий с крыши одну-две черепицы или обрушивающий волны на побережье в Брайтоне. Ветер, дующий над просторной равниной, где расположен Владимир, кажется, зарождается где-то очень далеко; он стремительнее и свирепее, чем ветер, который бывает в Англии.

В середине марта ветер становится не таким жестоким и уже меньше завывает по ночам. Мороз ослабевает. Однако, едва лишь я успеваю осознать, что зима кончилась, как меня снова везут в Москву, на Лубянку. Как и прежде, со мной едет весь мой багаж, но на этот раз мне выдают мой собственный костюм и везут не в вагоне, а в зашторенной машине. Рядом — тюремный надзиратель и два конвоира. Очень давно я уже проделал такое же путешествие, но только в сторону Владимира. Как и в тот раз, я смотрю в ветровое стекло: передо мной обширная, покрытая грязью равнина. Однако сейчас я так сильно ослаблен, что путешествие кажется бесконечным. По прибытии на Лубянку мне дают немного мяса и молока. Почему вдруг такое улучшение? Впрочем, бесполезно задаваться подобными вопросами, все равно не угадать.

Два дня мне выдают дополнительное питание и витамины в таблетках, а на третий сообщают, что в Москве находится моя жена. На свидание с ней меня везут в здание Верховного суда под присмотром надзирателя с Лубянки. Мы входим в комнату, где я вижу Шейлу и рядом с ней — Борового, моего адвоката. На лице Шейлы мелькает выражение ужаса. Потом, много времени спустя, она признается, что с трудом узнала меня в этом изможденном, больном существе. Но теперь она быстро берет себя в руки и целует меня. Я замечаю, что Боровой тоже поражен моим видом, и говорю ему: "Посмотрите же на меня хорошенько, господин Боровой: вы довольны собой?"

Время нашего свидания ограничено. Мы не упоминаем о тюрьме. Разговор идет об Эндрю, о друзьях, о доме… Шейла все время смотрит на меня так, словно хочет взглядом передать мне часть своих сил. В ходе нашей

беседы она вставляет: "Я не могу сказать определенно, но, по-моему, появились кое-какие надежды: возможно, скоро будут хорошие новости". Я не придаю особого значения этим словам. Она, разумеется, пытается подбодрить меня, потому что я ужасно выгляжу, — это читается в ее глазах.

На следующее утро меня ведут на допрос. В кабинете находятся незнакомый мне русский генерал, два переводчика и следователи, представляющие все страны-сателлиты, кроме Польши. Допросы продолжаются неделю. С кем я встречался? Кто эти люди на фотографии? С кем я виделся в такой-то гостинице?

Не знаю. Нет, это не соответствует действительности. Нет, нет, я никогда не видел этого человека.

К концу недели генерал сильно повышает голос и начинает угрожать. Он требует от меня подписать бумагу о том, что я был английским разведчиком, но теперь готов сотрудничать с Советами. Если я не подпишу, предупреждают меня, то Московское радио передаст в эфир вот эту магнитофонную запись. Мне дают ее послушать: это фальшивка, смонтированная из кассеты, на которую была записана моя давнишняя беседа с Куликовым, сделавшим мне свои коварные предложения. Мои слова вырезали и переставили таким образом, чтобы создалось впечатление, будто я на все согласился. Теперь, говорят мне, весь мир узнает, что я предал не только Пеньковского, но и английский народ, будучи двойным агентом Советов.

Я не подписываю и скоро опять оказываюсь в своей камере во Владимирской тюрьме, в своей арестантской одежде и во власти Шевченко.

В течение нескольких дней он повторяет свои старые угрозы и издевательства. В общем, надо опять готовиться переносить все проявления его скотской натуры. Тем временем в моей камере устанавливают вторую койку, и я получаю нового сокамерника.

Он лучше своих предшественников. Хотя он русский, я называю его Чарлз. У него глубокий, хрипловатый голос. Он довольно прилично говорит по-английски, от него не пахнет потом, а по сравнению с омерзительным Максом он почти джентльмен. У него усталое выражение лица человека, искушенного в житейских делах, и, хотя я не собираюсь довериться ему настолько, чтобы сообщить какие-нибудь интересующие моих следователей сведения, я отнюдь не возражаю ни против партии в шашки, ни против некоторого улучшения моего рациона. Нам выдают несколько книг и журналов. Я выслушиваю грустную повесть о том, как Чарлз был пойман на левом бизнесе.

Кажется, он был директором гастронома на улице Горького. Одним из основных товаров в его магазине были лимоны, которые доставлялись из Грузии по железной дороге. Поняв, что на свою государственную зарплату он никогда не сможет жить хорошо, Чарлз разработал простой и эффективный план: заказать шесть вагонов с лимонами, а в документах отметить только пять. За шестой вагон, разумеется, тоже надо было заплатить, но зато вся прибыль, которую самым несправедливым образом полагалось делить с государством, достанется ему.

Поначалу все шло хорошо, и Чарльз уже предавался мечтам о радужном будущем. Но однажды на железной дороге произошла авария, и вагоны где-то застряли. Несколько недель дорогостоящие лимоны были вне пределов его досягаемости. Когда наконец власти обнаружили вагоны и вскрыли их, оказалось, что все лимоны сгнили. Следствие изучило документы, установило истину, и Чарлз получил пятнадцать лет.

Мы прожили с ним больше месяца, ни разу не поссорившись и пробежав вместе не одну милю "восьмерок" в загоне для прогулок. За этот период меня реже вызывали на допросы к Шевченко. Чарлз сделал несколько вялых попыток расколоть меня, но довольно быстро прекратил это. Наверное, он заверял их, что ему нужно время для моей обработки. Думаю, ему просто нравилось наше странное и грустное товарищество.

Вскоре Чарлза переводят в другую камеру как не справившегося со своей задачей. Спустя несколько дней мне снова приказано собрать вещи и одеться в гражданский костюм. Вероятно, предстоит очередное путешествие на Лубянку. Напоследок я решаю сыграть маленькую шутку, потому что в это утро Шевченко был особенно агрессивен. Перед отъездом мне разрешают принять душ. Раздевшись, я должен положить на стопку тюремной одежды свою. Но день выдался очень холодный, поэтому, когда охранник поворачивается ко мне спиной, я снова натягиваю на себя арестантскую униформу, а сверху надеваю гражданскую рубашку и костюм. Мне даже удается засунуть в чемодан тюремные ложку с кружкой. Эти преступления неизбежно будут раскрыты, и если я вновь вернусь во Владимир, то буду наказан. Ну и пусть. Этот охранник — такой же сукин сын, как и Шевченко. Мой ослабевший рассудок упрямо хочет сыграть с ними шутку и нисколько не заботится о последствиях.

Меня сажают в машину и везут по скверной дороге на Лубянку, где я провожу три дня в ожидании очередной серии допросов. Но вместо допросов меня доставляют на аэродром и, прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, мы уже летим в безоблачном небе. Никто со мной не разговаривает. Естественно, меня интересует, куда мы летим. Сначала в голову мне приходит мысль, что меня переправляют для дальнейших допросов в одну из стран-сателлитов, Чехословакию или Венгрию. Но потом, поскольку заняться все равно больше нечем, я начинаю делать в уме некоторые расчеты. Конечно, я не штурман, да и часов у меня нет, но примерно определить время можно. Я вижу, что солнце находится слева по курсу: значит, мы летим в западном направлении, и Балканы исключаются — они расположены значительно южнее. Остается только один пункт назначения… и тут у меня возникает шальная мысль…' На этом я прекращаю свои расчеты, боясь тех надежд, которые они порождают. Однако когда мы приземляемся, я вижу надпись на немецком языке. Следовательно, я был прав: мы в Восточной Германии.

Меня привозят на машине в расположение советской воинской части, где я встречаюсь с советским консулом, который хорошо говорит по-английски. От него я узнаю, что посланные мне женой деньги — около тридцати фунтов — теперь будут мне вручены, но не наличными. Меня мало интересуют эти деньги, однако для проформы я все-таки протестую. Консул вежливо, но твердо стоит на своем: опять спрашивает, что я предпочитаю получить на эту сумму. Я соглашаюсь на икру[34].

Ночь я провожу в реквизированном доме, под усиленной охраной. Меня будят еще до рассвета, кормят хорошим завтраком и сажают в машину, между двумя дюжими охранниками. Мы едем куда-то за город. Машина останавливается возле здания, похожего на ангар. Больше часа мы сидим в полной тишине, потом к машине подходит консул и обращается ко мне: "Вы сейчас завернете за угол. Если вы скажете хоть слово или попытаетесь бежать, то будете застрелены!"

Мы объезжаем ангар. Впереди — граница. Когда я выхожу из машины, охранник крепко держит меня за руку. Повсюду много солдат с автоматами, биноклями и сторожевыми собаками. На треножнике установлена мощная подзорная труба.

За воротами лежит узкая полоса ничейной земли. С другой стороны границы подъезжает какая-то машина. Два человека с обеих сторон торжественно идут навстречу друг другу, обмениваются несколькими словами и проходят дальше для опознания. Тот, кто подходит ко мне, одет в белый плащ. Я узнаю его! И Алекс тоже его узнал бы! Этот человек с Запада опознает меня. Его коллега с Востока совершает аналогичную процедуру по другую сторону границы.

Наконец после длительных обменов жестами, которые происходят в полном молчании, меня выводят на середину нейтральной полосы, где я встречаюсь с человеком, арестованным на Западе. Я знаю его: это русский шпион, действовавший под именем Лонсдейла. Он выглядит здоровым и упитанным. Волосы у него длинноваты — но ведь он давно не был в Советском Союзе…

Ему устраивают радушный прием.

Радушно встречают и меня: я — гость командира авиабазы британских ВВС. Его жена наливает мне горячую ванну и угощает чудесным завтраком. А потом появляются пятеро моих старых знакомых, среди которых — Джеймс собственной персоной! Он приветствует меня с истинно британским энтузиазмом: "Гревил, вы чертовски скверно выглядите!"

Мне трудно поверить, что я действительно на Западе, в безопасности, и рядом со мной — Джеймс и его друзья. Мне по-прежнему трудно поверить в это, пока я в качестве единственного пассажира лечу в Англию. Уверенность приходит постепенно. На сердце у меня тяжело, оттого что спастись удалось только мне одному. Алекс остался там — и я знаю: даже если он еще жив, ему никогда не вырваться оттуда.

Мне вспоминается осень 1962 года, когда я доставил свою "Выставку на колесах" в Будапешт в надежде организовать побег Алекса на Запад. Только потом, на суде, я узнал, что эта попытка с самого начала была бесполезной: его арестовали за одиннадцать дней до моего приезда в Будапешт. Но тогда я был в неведении и не мог поступить иначе.

* * *

В конце сентября 1962 года "Выставка на колесах" была готова к своему первому путешествию. В Ленинград мы уже опоздали, но в Бухаресте как раз проходила Промышленная ярмарка, так что повод отправиться на Балканы у нас был. Я также планировал заехать в Будапешт и попробовать организовать там свою частную выставку: важно было не зависеть от официальных выставок и действовать самостоятельно — только так я мог попасть в Советский Союз, чтобы спасти Алекса.

Мне следовало заехать в Вену для получения инструкций — на тот случай, если обстановка вдруг изменится или поступит какая-то новая информация об Алексе. Однако никаких новостей не было, и мы поехали в Будапешт, где нас встретил мой менеджер, который затем отправился с автопоездом в Бухарест. Я же остался в Будапеште, чтобы уладить все формальности для проведения выставки.

Мне часто доводилось бывать в Венгрии, и я всегда хорошо проводил там время. Но на этот раз мне было, не до веселья.

Как только автопоезд выехал из Будапешта, я начал ходить по инстанциям, чтобы договориться о выставке. Город сильно изменился: это был уже не тот тихий, старомодный Будапешт, который я помнил по былым временам. Всюду чувствовалась какая-то гнетущая напряженность. Первая же Моя встреча очень меня насторожила.

Едва я зарегистрировался в гостинице "Дуна", как главный администратор бросился знакомить меня со смуглым, курчавым молодым человеком, к которому я сразу же проникся антипатией.

— Это господин Амбрус — студент и прекрасный переводчик. Он может оказать вам большую помощь!

— Я видел вашу "Выставку на колесах", — сказал Амбрус. — Это превосходно. Надеюсь, из Бухареста она приедет сюда!

Интересно, откуда Амбрус узнал о том, что выставка находится в Бухаресте? Ведь я сообщил об этом только венгерскому министру торговли в официальном письме…

Однако беспокоил меня не только Амбрус. Несколько раз, выезжая из Будапешта, я замечал за собой слежку. От меня отставали только тогда, когда я поворачивал назад, в город. Было похоже, что они боятся, как бы я не улизнул. И еще: когда я на сутки отправился отдохнуть на озеро Балатон, портье сказал мне, что забронированный мной номер уже сдан, и посоветовал обратиться в другую гостиницу. Мне не понравилось, что венгры сами выбрали для меня гостиницу. Что могло меня там ждать? Я договорился о ночлеге в другом месте и на следующий день вернулся в Будапешт.

Закончив свои дела, я решил съездить в Вену и там спокойно все обдумать. От Алекса по-прежнему не было никаких вестей. И не находилось никаких поводов для моей поездки в Советский Союз. Конечно, я мог бы и не возвращаться в Будапешт, а "заболеть" в Вене и поручить проведение выставки моему менеджеру. Это был не лучший выход из положения, но меня подталкивало к нему с каждым днем крепнувшее предчувствие серьезной опасности.

Прибыв в Вену и поставив машину в гараж, я позвонил в Лондон, спросил о "нашем далеком друге" и услышал в ответ, что он по-прежнему присылает отчеты. Успокоившись относительно Алекса, я на условном языке сообщил о своих подозрениях насчет происходящего в Будапеште. Но меня попросили действовать, как было запланирова-но, и я вылетел в Бухарест к открытию ярмарки. "Выставка на колесах" имела большой успех, отодвинутый, впрочем, на второй план известиями о столкновении между Кеннеди и Хрущевым и последующими событиями в Атлантике, когда советскому кораблю преградили путь на Кубу и он вынужден был взять обратный курс. Это было на устах у всех: царило всеобщее ликование по поводу того, что угроза войны миновала. Я спрашивал себя, понимает ли Алекс, какой вклад в дело сохранения мира внес его последний пакет с документами чрезвычайной важности, укрепившими позицию Кеннеди на его переговорах с Хрущевым.

За несколько дней до окончания ярмарки я вылетел в Вену, чтобы забрать свою машину.

В тот вечер случилось нечто из ряда вон выходящее.

Портье вручил мне конверт, на котором печатными буквами была нацарапана моя фамилия. Внутри находился листок дешевой бумаги со следующим, написанным также печатными буквами текстом: "ПОЖАЛУЙСТА, ПРИХОДИТЬ К ОПЕРЕ В ДЕСЯТЬ. ПОЖАЛУЙСТА". Подписи не было.

Сначала я подумал, что это ловушка: за мной послалй агентов из Будапешта. Однако сработано все было слишком грубо, поэтому мысль о ловушке я сразу отбросил. Если бы они и вправду хотели меня похитить, то действовали профессиональнее: фальшивое — и грамотно составленное — приглашение в посольство, ждущая у гостиницы машина… Да и в чем конкретно они могли меня подозревать, за исключением разве что моего внезапного отъезда из Будапешта, который вряд ли являлся достаточным основанием для ареста — тем более что я обещал вернуться? Итак, без пяти минут десять я подошел к площади перед зданием Оперы. Двери театра были открыты, фойе ярко освещено. Наверное, был антракт: на ступеньках лестницы стояли зрители, вышедшие подышать свежим воздухом. Это меня устраивало: вряд ли можно было организовать похищение в таких условиях.

Я медленно подошел к входу, готовый в любой момент обратиться в бегство. Никто меня не окликнул. Я встал спиной к стене, рядом с любителями оперы, и закурил. Прошла минута… другая… Я уже собирался уходить, когда услышал свое имя, произнесенное прерывистым женским голосом. Сначала я не узнал ее — но потом все-таки вспомнил: Соня!

Я спросил, что она делает в Вене. Она ответила, что проводит здесь отпуск. Вид у нее был до смерти напуганный. Разумеется, я ей не поверил.

— Как вы узнали, что я в Вене — и именно в этой гостинице? — спросил я.

— Я вас видеть на улице — вы шли в гостиница. Весьма неправдоподобно.

— Так что же вы хотите, Соня?

В глазах у нее сквозило отчаяние. Она спросила, не знаю ли я, где Алекс.

— Сначала расскажите, как вы оказались в Вене. Вы ведь здесь не в отпуске, правда?

Однако Соня настаивала на своей версии. Она заламывала руки и все время оглядывалась. Вдруг я понял: ее послали, потому что она знала меня и могла показать советским агентам,' которые наверняка находились где-то поблизости, чтобы меня идентифицировать. Получив же приказ встретиться со мной, Соня решила воспользоваться случаем и расспросить меня об Алексе.

Несмотря на это, я не видел никакой нужды быть с ней жестоким и сказал, что давно не имею вестей от Алекса. Услышав такой ответ, Соня едва не разрыдалась. Она не произнесла слова любовь", но все было ясно и без того. Они встречались в Париже, затем переписывались, но вот уже длительное время ее письма оставались без ответа. Помнится, во время моего последнего визита в Москву Алекс заметил: "Соня стала относиться к нашей связи слишком серьезно". Видя, в каком она горе, я обещал напомнить о ней Алексу, как только его увижу. Она слегка улыбнулась, кивнула и ушла так же внезапно, как и появилась.

Я сразу же позвонил в Лондон, но был вечер пятницы, и дежурного на телефоне не оказалось. Тогда я позвонил своей жене и попросил ее вылететь в Вену утренним рейсом. Поскольку связника у меня не было, я подумал, что в случае необходимости можно передать информацию в Лондон через нее.

На следующий день, когда мы с ней мирно сидели на освещенной осенним солнцем террасе гостиницы, мне вдруг захотелось собрать вещи и улететь с ней домой, в Англию. Я никогда не говорил ей о своей работе — и никогда не был так близок к тому, чтобы обо всем рассказать. Я мог бы попросить ее взять с собой в Лондон одно письмо. Она никогда бы не узнала его содержания, да и адрес на конверте ничего бы ей не сказал. Но она была сильно простужена и сказала, что Эндрю тоже нездоров, и я решил не взваливать на нее чужую ношу. Впрочем, даже если бы она и опустила письмо в почтовый ящик в Лондоне, мне все равно пришлось бы ждать ответа в Вене, где за мной уже следили русские агенты. Я с горечью вспомнил, как Алекс спрашивал меня в Париже, остаться ему или нет, а я тогда ответил, что решать ему самому. Теперь была моя очередь принимать решение — рассчитывать ни на кого не приходилось. Ничто не вынуждало меня возвращаться в Будапешт, не поступало никаких приказов — я должен был действовать так, как считал правильным.

Это воскресенье не стало для меня днем мира и отдыха: я был настолько взвинчен, что совсем потерял аппетит и старался только сохранять внешнее спокойствие и веселость в присутствии Шейлы, которая пересекла пол-Европы, чтобы повидаться со мной. Пока мы гуляли с ней по Кернтнерштрассе, мне казалось, что мысли буквально стучат в моей голове — я даже был удивлен, что она их не слышит.

В понедельник Шейла улетела в Англию. Пора было принимать решение. Я не хотел ехать в Будапешт — инстинкт подсказывал мне, что следует остаться, — но неумолимая логика диктовала другое: если я не появлюсь на своей первой частной выставке, это сильно повредит моей коммерческой репутации, только благодаря которой я и могу попасть в Советский Союз, чтобы выручить Алекса.

Подъезжая к границе, я много раз готов был повернуть назад, но, переехав ее, оставил все колебания позади и быстро покатил в Будапешт. Именно в этот день, когда я мчался по залитой солнечным светом дороге, они и арестовали Алекса.

Первым, кого я увидел в гостинице "Дуна", был Амбрус. Он встретил меня очень тепло и, прежде чем я успел поставить на пол чемоданы, предложил поехать в гости к своим дедушке и бабушке, которые жили на одном из тихих и живописных дунайских островов. "Они будут рады с вами познакомиться", — заверил Амбрус. Мне не улыбалась мысль о посещениях тихих островов: я сказал, что все будет зависеть от графика моих деловых встреч. Однако Амбрус знал, что на следующий день никаких встреч у меня не предвиделось, и предложил поехать в десять утра. Я согласился: "Очень хорошо — значит, в десять". Рано утром я позвонил знакомому бизнесмену — и в десять часов мог в полном соответствии с действительностью сказать Амбрусу, что у меня появились дела и поездку придется отложить.

В два часа дня я вернулся в гостиницу и, снова наткнувшись на Амбруса, пригласил его пообедать со мной.

— Есть одно очень хорошее место, где можно пообедать: у паромной станции, — предложил он. — А потом мы поедем к моим дедушке с бабушкой.

— Отлично, так и сделаем, — ответил я. — Правда, не знаю, будет ли у меня время поехать в гости к вашим дедушке и бабушке. Мы решим это после обеда.

Я посадил его в свою машину. В безлюдном месте за городом он показал мне на узкую, спускающуюся к реке дорогу. Сквозь деревья был виден какой-то старый дом — и никакого парома. Я затормозил, сказав, что на этих ухабах можно повредить машину. Амбрус вышел и принялся кричать что-то по-венгерски. На мой вопрос, к кому обращены эти крики, ответил, что зовет паромщика. Вскоре из-за деревьев появился какой-то старик. Между ним и Амбрусом завязалась беседа, а я тем временем развернул машину в сторону главной дороги. Когда Амбрус подошел ко мне, я заявил, что мы потеряли слишком много времени и лучше пообедать в городе.

И вот наступает пятница второго ноября. Весь день я с моими водителями привожу в порядок автопоезд, который стоит в парке Варошлигет. Мы планируем открыть выставку в пять часов и начать ее с приема, который будет происходить в павильоне, неподалеку от стоящего среди деревьев автопоезда. Угощение должен организовать главный администратор гостиницы "Дуна" — я же завершаю последние приготовления в автопоезде, стремясь добиться, чтобы все там было безупречно.

Прием удается на славу. Длинные столы уставлены аппетитными закусками, спиртное течет рекой. Присутствует много представителей венгерских предприятий. Венгры — большие любители выпить. Я вожу их к автопоезду группами по два-три человека, а затем мы возвращаемся к столу. Произносится множество тостов и комплиментов. Время еще раннее — около семи часов, — как вдруг, словно по команде, венгры начинают расходиться, и вскоре у заставленных бутылками столов остаемся только мы с Амбрусом.

Когда мы спускаемся по ступенькам павильона, небо уже темнеет. Царит полная тишина. Ощущение опасности, которое я испытывал с того момента, как впервые увидел Амбруса, резко обостряется.

Менее чем в ста ярдах от себя я вижу стоящий среди деревьев автопоезд — и знаю, что не доберусь до него.

* * *

Но все это уже в прошлом. А сейчас мой самолет идет на посадку в Нортхолте.

Кругом множество дружеских лиц, однако самое главное еще впереди. И наконец, на исходе этого удивительного дня, оно наступает — самое-самое главное.

Я дома.

Перевод с английского Юрия Зыбцева

Читайте во втором выпуске:

Джон ГОУДИ ’’Пелхэм, 123"

Вячеслав КОСТИКОВ Errare humanum est

Дафна ДЮМОРЬЕ Эрцгерцогиня.

Марек ХЛАСКО В день смерти Его

Аркон ДЭРОЛ История тайных обществ

6 р. 90 к.

ISSN 0235—6686

Хуан Мадрид "ПОДАРОК ФИРМЫ"

Бывший боксер и полицейский Антонио Карпинтеро против внешне респектабельных и откровенно преступных дельцов в одном из последних романов Хуана Мадрида — известного испанского писателя, мастера детективного жанра.

Шон Бёрк ’’ПОБЕГ ДЖОРДЖА БЛЕЙКА "

Документальная повесть о советском агенте, ныне живущем и работающем в Москве. ’’Файнэншл гаймс": ’’Книга Шона Бёрка превосходит произведения Флеминга и Ле Карре тем, что рассказывает о реальных событиях. ’’Обсервер": ’’Автор отлично владеет пером. Читателю легко следить за сложными перипетиями детективного сюжета. От книги невозможно оторваться".

Гревил Винн ’’ЧЕЛОВЕК ИЗ МОСКВЫ"

Советским судом был приговорен к расстрелу полковник Олег Пеньковский, многие годы связанный с английской и американской разведками. Почему он пошел на предательство? Зачем это было нужно преуспевающему разведчику, зятю маршала, ветерану войны и орденоносцу? О деле Пеньковского рассказывает английский разведчик Г ревил Винн, поддерживавший с ним оперативную связь.

Примечания

1

В 1972 году в окрестностях Мадрида была арестована большая группа руководителей компартии и рабочих комиссий (прогрессивных профсоюзов).

2

Широко распространенное в Испании блюдо, своего рода омлет с картофелем.

3

Кофе с коньяком.

4

Знак отличия в каратэ.

5

Популярный телеконкурс.

6

Pub — трактир, пивная (англ.).

7

Министр внутренних дел при Франко.

8

Участник корриды, в функцию которого входит раззадорить быка, вонзая в него маленькие дротики с флажками — бандерильи.

9

Португалия — не маленькая страна (порт.).

10

Есть и другие версии гибели лодки. (Прим, авт.)

11

Береговая шумопеленгаторная станция.

12

В обиходе подводников — спирт.

13

Олд Бейли — суд высшей инстанции в центре Лондона, где обычно слушаются особо важные дела.

14

В 1963 году банда грабителей остановила поезд в графстве Бакингемшир и похитила из почтового вагона рекордную сумму — более 20 миллионов фунтов стерлингов.

15

Английская разведка.

16

Для расследования обстоятельств побега Блейка была создана правительственная комиссия во главе с лордом Маунтбэттоном, опубликовавшая свои выводы в виде специального доклада, в котором система обеспечения безопасности в тюрьмах Великобритании подверглась уничтожающей критике.

17

Флит-стрит — улица в Лондоне, где расположены редакции крупнейших газет.

18

В 1956 году по этому поводу был заявлен официальный протест правительству США, так как туннель был прорыт из американского сектора Западного Берлина.

19

Дипломатические отношения между СССР и Ирландской Республикой были установлены 29 сентября 1973 года.

20

Офицер английской разведки, который работал на КГБ. Под угрозой разоблачения нелегально перебрался в СССР.

21

Фешенебельный район Лондона. (Здесь и далее — прим. пер.)

22

Железнодорожная компания.

23

По написанию автора.

24

Министерство иностранных дел Великобритании.

25

Радиоастрономическая обсерватория.

26

Триумфальная арка в Лондоне.

27

Универсальный магазин, специализирующийся на продаже дешевых товаров широкого потребления.

28

Улица, где расположены дорогие магазины, в частности ювелирные.

29

Один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона.

30

Район в центральной части Лондона, где находится много ресторанов, ночных клубов, казино и других увеселительных заведений.

31

Один из крупнейших выставочных комплексов Лондона.

32

Район Лондона.

33

Парижский универсальный магазин.

34

Мне дали три дюжины банок. Как я обнаружил впоследствии, икра в них была заплесневевшей. (Прим, авт.)

Content

Бёрк Шон и др Детектив и политика 1991 №1(11)

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Хуан Мадрид ПОДАРОК ФИРМЫ

ЭКСПЕРТИЗА

Николай Черкашин ОПЕРАЦИЯ "ДЖЕНИФЕР" (Повесть-версия)

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Шон Бёрк ПОБЕГ ДЖОРДЖА БЛЕЙКА

Гревил Винн ЧЕЛОВЕК ИЗ МОСКВЫ (История Винна и Пеньковского)

Примечания