Чейз Лоретта

Герцог в сияющих доспехах

Лоретта Чейз

Герцог в сияющих доспехах

Шарм (АСТ)

Пролог

Лондон, 11 июня 1833 года, раннее утро

Эшмонт был не очень хорошим герцогом – точнее, никаким, так что никто не удивился бы, увидев его пьяным, так сказать, «по‑императорски», то есть раз в десять пьянее простого лорда, когда он брел на непослушных ногах вниз по ступенькам клуба «Крокфорд», повиснув на руке одного из своих закадычных приятелей.

На сей раз это был Хью Филемон Энкастер, седьмой герцог Рипли. И если светловолосый и голубоглазый Эшмонт казался с виду ангелом небесным, то Рипли был смугл и темноволос, то есть, в отличие от Эшмонта, отнюдь не соткан из мечты и тумана, и женщины не провожали его зачарованными взорами. То ли дело его ангелоликая светлость!

В иной день – как кто‑то однажды выразился – лицо Рипли напоминало морду волка, основательно потрепанного в боях.

Кроме того, Рипли, хоть несколько и превосходил Эшмонта знатностью своего титула, был пьян только как простой лорд и посему не утратил способности различать, где верх, а где вниз. Поэтому, когда его светлость герцог Эшмонт сделал поползновение скатиться с лестницы в направлении Сент‑Джеймсского дворца, Рипли именно вниз его и потащил, чтобы добраться потом до стоянки экипажей.

– Сюда, приятель.

– И это правильно, – буркнул Эшмонт. – Не могу же я пропустить свадьбу. Только не эту! Это ведь я женюсь! На Олимпии. Так что должен присутствовать, обещал.

– Будешь, будешь, – успокоил его Рипли, увлекая за собой на другую сторону улицы.

Сообщение о свадьбе было для него новостью, а уж выбор невесты и вовсе сразил наповал: кто угодно, только не леди Олимпия Хайтауэр! По его представлениям, это последняя девушка на земле, которая пошла бы за Эшмонта – за любого из них, если на то пошло.

Не то чтобы Рипли ее хорошо знал – скорее даже совсем не знал. Да, они были представлены друг другу несколько лет назад, в те дни, когда респектабельные люди еще знакомили Рипли и двух его дружков с приличными девушками. Но как раз такие меньше всего интересовали троицу герцогов. Благовоспитанные девушки годились для женитьбы, а жениться предполагалось когда‑нибудь потом, в смутном и едва обозримом будущем.

Очевидно, это будущее наступило, а Рипли его просто проглядел.

Сначала герцог Блэквуд, второй из его добрых приятелей, женился на сестре Рипли чуть больше года назад, за несколько дней до того, как сам он укатил в Европу. А теперь и Эшмонт, оказывается, надумал.

В Лондон он вернулся еще позавчера, но один день незаметно перетек в другой. Он отправился в «Крокфорд», потому что хотел получить приличный ужин: Удэ, повар, там был почти так же хорош, как Шардо, его собственный повар, но во время переправы через Ла‑Манш его угораздило подцепить жесточайшую простуду.

Шардо сопровождал Рипли повсюду, потому что ему щедро платили – герцог ценил свои удобства. Вынужденный по дурацкой прихоти жить в юности как нищий, теперь он жил как король.

Рипли как раз затеял спор с самим собой – не лучше ли было остаться за границей? – когда из темного переулка выскочили четверо мужчин, и один из них налетел на Эшмонта с такой силой, что разлучил беднягу с ненадежными объятиями Рипли и толкнул прямо в витрину ближайшего магазина.

Эшмонт обрел равновесие с неожиданной энергией.

– Куда прешь, чертов придурок? Я иду жениться! Слышишь, козел? – И его кулак с силой впечатался в лицо незнакомца.

Попытался вмешаться второй тип из той же компании, но Рипли со вздохом сгреб его за шиворот. Тип извернулся, намереваясь поквитаться, и это вынудило Рипли одним ударом зашвырнуть его в сточную канаву.

Дальше было то, что часто случалось, если в деле участвовал Эшмонт: потоки грязной ругани и тупая драка. Из ближайших клубов высыпали мужчины и принялись делать ставки, издалека раздались женские вопли.

Когда все закончилось, противники лежали рядком на мостовой. Рипли не стал терять время, чтобы сосчитать их или хотя бы разглядеть, сгреб Эшмонта, который без сил висел на перилах, в охапку и повлек за угол к стоянке. Как только к ним подкатил первый из ожидавших в очереди наемных экипажей, Рипли затолкал Эшмонта внутрь, на продавленное сиденье, и дал указание кучеру отправляться.

Слуги не ложились и дожидались хозяина – дело‑то привычное. Эшмонта оттащили наверх, в спальню, без лишней суеты раздели и отмыли. У них был богатый опыт по части маленьких слабостей хозяина.

Убедившись, что его светлость благополучно уложили и укрыли одеялом, Рипли отбыл восвояси.

Ему и самому требовалось помыться и поспать: ведь до свадьбы осталось всего несколько часов.

Глава 1

Ньюленд‑хаус, Кенсингтон, 11 июня 1833 года, около полудня

Если бы невеста напилась допьяна – однако она же не пила! – то это из‑за грядущего торжества.

Осталось совсем немного до того момента, когда леди Олимпия Хайтауэр воплотит в жизнь все заветные мечты своего семейства и свои собственные, по крайней мере, бо́льшую их часть: сделается герцогиней Эшмонт.

Замерев на опасной черте двадцати шести лет, она должна была благодарить свою счастливую звезду, что сумела завоевать сердце, восхищение и еще что‑то одного из трех самых знаменитых в Англии распутников герцогского звания, известных как «их бесчестья».

Олимпия внимательно оглядела собственное отражение в зеркале. За стеклами очков в золотой оправе ее глаза – когда серые, когда голубые, а иной раз и зеленые, потому что никак не могли определиться с цветом, – одним взглядом вобрали в себя ее великолепие. Вот она. Ну и что? Тщательно завитые локоны банального русого оттенка на висках, обрамляющие лицо в форме сердечка, прихотливое сплетение кос и лепестки гофрированного кружева, украшенные флердоранжем, венчающие макушку, водопад белоснежной кружевной вуали, ниспадающий ниже талии, закрывающий обнаженные плечи, поверх широких, отделанных кружевом рукавов.

Она опустила взгляд, рассматривая себя: четыре тугих банта на корсаже, пышные юбки из шелковой парчи.

Пустая трата денег, которыми можно было бы оплатить учебу в Итоне для Кларенса, или чин корнета для Эндрю, или что‑нибудь еще – для мальчиков. У лорда Ладфорда, графа Гонерби, помимо наследника, Стивена имелось еще пятеро сыновей, которых нужно было содержать, хотя на эту тему граф предпочитал не думать вовсе. В отличие от дочери граф не умел мыслить практично – вот в чем корень ее нынешнего затруднительного положения, которое, как все говорили, вовсе не было затруднительным. Разве статус герцогини – это не шаг вверх по социальной лестнице?

В любом случае свадебное расточительство было продиктовано отнюдь не соображениями практичности. Деньги непременно следовало выбросить на ветер, на одно‑единственное платье для Олимпии, поскольку, по словам тети Лавинии, это был вклад в будущее.

Будущей герцогине не пристало надевать на свадьбу вещи, которые уже кто‑то надевал. Свадебному наряду полагалось быть модным и дорогим, однако без показной роскоши, потому что будущая герцогиня не должна выглядеть транжиркой и кокоткой.

Потом, после свадьбы, герцогине позволено хоть разом нацепить все содержимое шкатулки с драгоценностями, и это не считалось бы чрезмерным.

В модном наряде, с новой прической, в бриллиантах или жемчугах – а лучше и в том, и другом – Олимпия наденет это платье на официальный прием, где мама или скорее тетя Лавиния, она же маркиза Ньюленд, представит новоиспеченную герцогиню Эшмонт самой королеве.

И это не все, чему положено случиться после свадьбы.

Оставалась еще брачная ночь – событие, по словам мамы, не лишенное приятности, – хотя в подробности она не вдавалась. Однако за брачной ночью последует собственно брак – долгие годы замужества за Эшмонтом.

Будущая герцогиня Эшмонт схватила чашку с приправленным бренди чаем, который леди Ньюленд принесла, дабы успокоить нервы новобрачной, чашка оказалась пуста.

– Даже не думай сбежать, – предупредила тетя, когда принесла ей это укрепляющее дух средство.

Разумеется, нет: куда уж теперь – слишком поздно. Да и Олимпия была не из тех девушек, что пасуют или спасаются бегством от чего бы то ни было, а тут шанс, который выпадает раз в жизни. У нее шестеро братьев, так что рассчитывать ей в окружении было особенно не на что: командуй или подчиняйся.

Злые языки поговаривали, что для девушки у нее слишком жесткий характер и склонность к лидерству. Но кому какое дело, коль скоро Олимпия сделается герцогиней…

Нагнувшись, она извлекла из‑под туалетного столика фляжку с бренди, которую заблаговременно утащила у Стивена, отвинтила крышку и сделала глоток – по ее представлениям, никак не больше наперстка, – и, сказав себе, что поступает совершенно правильно, поставила на место.

Есть ли у нее выбор? Унизить жениха, который не сделал ничего плохого – Олимпии, во всяком случае, – чтобы заслужить подобное? Навлечь позор на собственную семью? Навеки погубить репутацию в глазах общества? И все из‑за чего? Из‑за того, что сосет под ложечкой? Разумеется, все это лишь следствие обычного волнения перед свадьбой.

Только умалишенная бежала бы от перспективы стать невестой одного из самых красивых, богатых и влиятельных мужчин в королевстве, сказала себе Олимпия. То есть Эшмонт мог бы стать весьма влиятельной фигурой, если бы захотел, но увы…

Нить размышлений прервал стук в дверь, и она попросила:

– Дайте мне еще несколько минут помолиться.

Ей нужно было время, чтобы посидеть в одиночестве, собраться с мыслями и подготовиться к столь разительной перемене в жизни – так Олимпия сказала матери и тетке. Те переглянулись, а потом вышли, но вскоре тетя Лавиния вернулась и принесла живительный чай.

– Десять минут, дорогая, – послышался из коридора голос матери.

Всего десять минут? Ладно, можно сделать еще глоточек.

Почти двадцать шесть, вернулась она к размышлениям. Никогда больше ей не получить столь выгодного предложения. Чудо, что она вообще кому‑то оказалась интересна! И она знала, что делает, когда говорила «да».

Правда, Люциус Уилмот Бекингем, шестой герцог Эшмонт, был порядочной свиньей и личностью столь незрелой, что по сравнению с ним девятилетний Кларенс казался царем Соломоном. И да, само собой разумелось, что от его светлости ей не следует ждать верности.

Однако Эшмонт был так красив, что мог вскружить голову любой девице, стоило ему лишь захотеть. А ее‑то он действительно хотел очаровать: она ему вроде бы нравилась. И вряд ли Олимпии следовало от него ожидать особенно неприятных сюрпризов. Характер герцога был отлично известен каждому, кто читал колонку светских новостей в модных изданиях.

Важно, что герцог сделал‑таки предложение, хотя Олимпия была в безнадежном положении.

– Герцогиня, – сказала она собственному отражению в зеркале, – ты сможешь даже изменить мир, если захочешь, ну или хотя бы какую‑то его часть.

Это самое большее, на что может рассчитывать женщина там, где правят мужчины. Разве что она станет королевой – и не просто супругой короля, а полноправной властительницей, – но даже тогда… О господи, куда это ее занесло? Даст Бог, с ней ничего такого не случится.

Где‑то в голове – или, может, в сердце или в животе – пропищал ехидный, в точности как у кузины Эдвины, голосок: «Любовь всей жизни? И этого тебе тоже никогда не узнать. Не видать тебе прекрасного принца на белом коне! Даже влюбленного лорда не видать, как и, если хочешь знать, приказчика из магазина».

Олимпия мысленно придушила этот голосок: именно так, случалось, ей хотелось придушить и саму кузину Эдвину.

Та Олимпия, что тешила себя фантазиями о принцах и влюбленных джентльменах, была наивной дурочкой, когда вступила в свой первый лондонский сезон с головой, набитой любовной чепухой, которую почерпнула в романах. И каждый год из последующих семи лет ее признавали самой занудной девицей сезона. За семь лет она не получила ни единого предложения, то есть ни одного из тех, что молодая леди в здравом уме могла бы принять даже в самом отчаянном положении, или ей позволили бы принять, заведись у нее поклонник преклонных годов. А потому что она могла ответить, когда ей сделал предложение сам герцог Эшмонт?

Сказать «нет», обеспечив тем самым себе будущее старой девы, приживалки у братьев, которые едва могут содержать себя и собственные семьи? Вот она и сказала «да», разом решив кучу задач. Все так просто. Нет смысла усложнять.

Она жадно отхлебнула бренди, потом еще.

В дверь снова постучали, на сей раз громче и настойчивее.

– Я поступаю правильно и доведу дело до конца, – шепнула Олимпия своему отражению. – Должен же кто‑то это сделать.

А пока еще глоточек…

* * *

– Какого черта она там копается? – буркнул возмущенно Эшмонт.

Гости оживленно перешептывались, а при малейшем звуке за дверями гостиной головы дружно поворачивались туда, откуда должна была появиться невеста.

Прошло, должно быть, полчаса после назначенного времени, но никакой невесты в дверях не было.

Рипли вышел, чтобы справиться у матери леди Олимпии, уж не заболела ли невеста, но леди Гонерби с обескураженным видом лишь покачала головой. Пришлось объясняться с ее сестрой, леди Ньюленд.

– Что‑то там с платьем, – сказал Рипли Эшмонту. – Ее тетка пошла наверх, прихватив с собой горничную и шкатулку для рукоделия.

– Да мне нет дела до ее платья! – заявил Эшмонт. – В любом случае я его очень скоро с нее сорву.

– Ты же знаешь, каковы женщины, – возразил Рипли.

– Не похоже, чтобы Олимпия волновалась из‑за таких пустяков.

– Подвенечное платье вовсе не пустяк, – заметил Рипли. – Мне ли не знать. Наряд моей сестры стоил больше, чем та кобылка, что я купил у Першора.

Сестры Рипли здесь не было: по словам Блэквуда, Алиса отбыла в Кемберли‑плейс, одно из имений Рипли, чтобы ухаживать за приболевшей тетушкой.

– Вот занудство, – буркнул Эшмонт. – Терпеть не могу эти дурацкие церемонии.

Лорд Гонерби вышел из гостиной, спустя минуту вернулся и весело объявил:

– Прошу прощения за задержку! Какая‑то неприятность то ли с подолом, то ли с оборкой. Я послал за шампанским. Почему бы нам не промочить горло, пока они там орудуют швейными иглами?

Через минуту в гостиной появился дворецкий в сопровождении лакеев, нагруженных подносами с бокалами шампанского.

Эшмонт осушил один за другим, не делая перерывов, три бокала.

Выпил и Рипли, но всего пару глотков, поскольку не до конца отошел от бурных событий прошлой ночи. Стареет, должно быть, если чувствует себя не в своей тарелке, оттого что не поспал лишний час‑другой после карт и возлияний, за которыми последовала еще и ночная драка, а потом пришлось вызволять Эшмонта из передряги и доставлять домой.

Была и другая причина для воздержания: обязанности шафера, которые он на себя взвалил. Прошлой ночью в «Крокфорде» Эшмонт попросил – скорее настоял, – чтобы один из двоих опекал его на сегодняшней церемонии. Мало ли что: вдруг кольцо забудет, или разрешение на брак, или еще что‑нибудь произойдет.

Блэквуд сразу отказался:

– Хватит с меня и одной свадьбы, своей собственной. На сей раз мне хочется просто веселиться и ни за что не отвечать.

Свалив ответственность на Рипли, «их бесчестие» ухмыльнулся и сделал ручкой, предложив приятелям отправиться по домам и хоть немного поспать.

Если Блэквуд и знал больше о страстном желании Эшмонта надеть кандалы, то виду не подал. Впрочем, у него и времени‑то на разговоры не было: прошлой ночью Эшмонт болтал не переставая, и новости были для Рипли как гром среди ясного неба.

Прежде всего Эшмонт заполучил нареченную честным и благородным путем, то есть ухаживал, а потом сделал предложение. Другими словами, невеста не была беременна. Во‑вторых, каким‑то удивительным образом Эшмонт сумел убедить привлекательную, достойную и благоразумную девушку его ухаживания принять. Рипли мог бы поспорить на целое состояние, что во всей Англии не найдется ни одной благовоспитанной девушки в положении столь безнадежном, что согласилась бы на ухаживания Эшмонта – или чтобы ей позволила семья в том случае, если бы девица лишилась разума под действием наружности и обаяния его светлости.

Как упоминал сам Эшмонт в нечастых записках друзьям, хозяйки великосветских салонов запретили ему посещать их приемы. Дал знать его светлости, что его присутствие при дворе нежелательно, и король. Исключили его также из списков гостей большинство благородных семейств Лондона. Чтобы подобные меры применялись к герцогу, причем далеко не бедному, прекрасно образованному и весьма привлекательному, нужно было очень постараться.

Похоже, однако, что дорожки Эшмонта и леди Олимпии пересеклись несколько недель назад где‑то в окрестностях отеля «Кларендон». Чья‑то зловредная собака, невзлюбившая его светлость с первого взгляда, попыталась стащить с него сапог. Эшмонт, как обычно нетвердо державшийся на ногах, потерял равновесие, когда пытался стряхнуть с себя псину, и чуть не полетел кувырком на мостовую, прямо под колеса кеба, который мчался на бешеной скорости, как и все наемные экипажи.

«Но тут кто‑то ручкой зонтика подцепил мою руку и дернул меня назад, – рассказывал он Рипли. – Как раз вовремя, потому что меня занесло и я не удержался бы на ногах. Собака тем временем лаяла как в истерике. Женский голос сказал «цыц» или что‑то в этом роде, и она ткнула зонтиком в тротуар, на сей раз острым концом. И знаешь, псина заткнулась и убралась, поджав хвост! А потом хозяйка собаки спрашивает: «Вы в порядке, сэр?» Ее горничная что‑то там бормотала – несомненно, хотела увести госпожу от меня подальше. Мне казалось, что я в полном порядке, но Олимпия оглядела на мою ногу, заметила, что сапог изрядно порван, сказала, мол, не ровен час, заползет какая‑нибудь гадость, – а потом ошарашила: «Через минуту здесь будет моя карета, и мы отвезем вас домой». Так она и поступила, несмотря на ворчание горничной, кучера и лакея. Леди Олимпия Хайтауэр! Можно в такое поверить? Я бы не поверил. Часто ли мы ее видели – здесь ли, там ли?»

Да сколько угодно, подумал Рипли, вспомнив очень высокую девушку в очках, но отнюдь не уродину, с хорошей фигурой… нет, скорее – с очень хорошей фигурой. С другой стороны, девица эта из весьма уважаемой семьи, но, по слухам, книжный червь. С тем же успехом она могла бы нацепить на свою прекрасную грудь ярлык с надписью «яд», с черепом и скрещенными костями.

«Она была очень добра, – продолжал Эшмонт. – Не жеманничала, не пускала слезу – вела себя как ты или я. И должен признаться, это меня покорило. И мне было плевать на то, что заявил потом дядя Фред, когда я сказал ему о ней: что я ее недостоин, что она слишком умна для меня и прочее, что говорят, когда хотят послать подальше. «Так это ей решать, не правда ли?» – заявил я и принялся ее обхаживать. Титаническая работа, доложу я тебе, но в конце концов она ведь сказала «да», не так ли? А уж как вытаращил глаза дядюшка Фред, когда я ему рассказал! Даже хлопнул меня по плечу и воскликнул: «Ну, хоть какой‑то из тебя толк в конце концов!»

Эшмонт ликовал, что хоть раз взял верх над своим интриганом дядюшкой, однако Рипли‑то понимал, что лорд Фредерик Бекингем просто увидел некую возможность и выжал из нее все, что было в его силах. Сказать Эшмонту, будто он что‑то не сумел или не сумеет, – верный путь заставить его сделать именно это.

Но, в конце концов, это не важно, коль скоро Эшмонт доволен, а девушка знает, на что идет, то есть должна знать, если так умна, как о ней говорят.

Беда заключалась в том, что свадебная церемония протекала не так гладко, как следовало: Эшмонту наскучило ждать, а заскучавший Эшмонт – это уже опасно.

Рипли бросил взгляд на Блэквуда, своего зятя: такого же смуглого и темноволосого, как он сам, но гораздо стройнее и привлекательнее, и Блэквуд направился в их сторону неспешным шагом.

– Не понимаю, что за проблема – платье, – кипятился Эшмонт. – Это же внизу, правда? Ну и пусть.

– А что, если она на него наступит и упадет лицом вперед? – заметил Блэквуд.

– Тогда я ее подхвачу! – сказал Эшмонт.

Рипли взглянул на Блэквуда, и оба воззрились на Эшмонта. Никаких сомнений: тот уже был изрядно навеселе, – но изо всех сил старался стоять прямо.

Если невеста не появится в самое ближайшее время, то в лучшем случае жених просто рухнет в пьяном беспамятстве на пол, а в худшем – затеет драку с кем‑нибудь из гостей.

– К черту! – заявил Эшмонт. – Пойду ее разыщу.

Он направился к дверям гостиной, но споткнулся, и Блэквуд, ухватив приятеля за руку, воскликнул:

– Отличная мысль! К чему терять тут время?

Он подозвал взглядом с Рипли, тот взял Эшмонта под другую руку, и оба повлекли приятеля вон из гостиной. Поскольку гости толпились вокруг лакеев с шампанским, в коридоре им встречались только слуги.

– Куда? – спросил Блэквуд.

– Вниз, – ответил Рипли.

– Зачем вниз? Она же наверху, там, – пьяно возразил Эшмонт, указательным пальцем описывая круги в воздухе.

– Плохая примета – видеть невесту перед свадьбой, – сказал Рипли.

– Но я ожидал увидеть ее на свадьбе, – упирался Эшмонт.

Они повели его к лестнице, потом, не без усилий, вниз.

Рипли приходилось бывать в Ньюленд‑хаусе, но было это целую вечность назад, поэтому расположение комнат нижнего этажа он помнил не очень хорошо. В старых особняках внизу можно обнаружить столовую либо гостиную, а то и библиотеку. Впрочем, это неважно: им сгодится любая комната. Главное – увести Эшмонта подальше от спиртного и не дать ему возможности затеять драку с кем‑нибудь из присутствующих.

Приятели повели горе‑жениха к двери, которая находилась на безопасном расстоянии от лестницы парадного хода. Рипли открыл ее, и первое, что они увидели, – целое пространство, заполненное белым, будто облако просочилось в комнату, немного похожую на библиотеку. Только облака не носят белых атласных туфелек и узорчатых чулок и не встают на высокую стремянку, чтобы достать книгу с верхней полки.

– Вот это да! – воскликнул Блэквуд.

– Черт, Олимпия! – буркнул Эшмонт и попытался вырваться из рук приятелей. – Что это вы затеяли?

– Давай‑ка уведем его отсюда, – предложил Рипли.

– Нет, болваны, ничего у вас не выйдет! – заявил Эшмонт. – Я должен с ней поговорить. Нельзя портить свадьбу.

Именно так бы все и закончилось, если бы они отпустили пьяного приятеля. Рипли обратил к Блэквуду красноречивый взгляд, в котором ясно читался вопрос: «И что теперь делать?»

– Плохая примета – видеть невесту до свадьбы, – повторил свой аргумент Блэквуд и, выталкивая упиравшегося Эшмонта в коридор, бросил Рипли через плечо: – Он назначил тебя следить, чтобы на свадьбе все было в порядке. Давай уже что‑нибудь делай.

– Кольцо, – сказал Рипли, – разрешение на брак, деньги, если вдруг понадобятся, наготове. Но невеста?

– Ну думай же, – буркнул Блэквуд.

И после недолгих размышлений Рипли опять открыл дверь.

На сей раз библиотечная лесенка оказалась пуста. Раздавшийся от окна шорох заставил Рипли оглянуться. Белое облако сражалось с оконной задвижкой.

Рипли в несколько неторопливых шагов пересек библиотеку и спросил:

– И что это вы задумали? Разве вам не полагается быть на свадьбе?

– Ну да… Зачем спрашивать? Лучше бы помогли бедной невесте: задвижку заело, – заплетающимся языком ответила девица.

Рипли уловил в аромате духов запах бренди. И пусть ум его сейчас работал не так споро, сомнений не было: пьяная невеста собиралась сбежать через окно, – а это уже катастрофа.

– Почему? – спросил Рипли.

– Откуда я знаю почему? Заело, и все, – пробормотала леди. – Я же не плотник, или кто там делает окна, стекольщик?

– Я тоже не мастер по окнам, так что вряд ли сумею помочь, – сказал Рипли.

– Какой зануда. Прекрасная дама в беде, а вы…

Олимпия обернулась к нему и уставилась на узел его галстука, оказавшийся почти на уровне ее глаз, потом сощурилась и подняла взгляд. Серые глаза за стеклами очков покраснели: похоже, она только что плакала.

Очевидно, Эшмонт сказал или сделал что‑то такое, что ее расстроило, но это и неудивительно: язык у него зачастую действовал куда быстрее мозгов. А уж об учтивости или чувстве такта вообще говорить не приходилось.

– Ну и ладно, – сказала Олимпия. – Вы вернулись, вот и хорошо.

– А, так вы меня заметили.

Рипли чувствовал себя странно польщенным: шампанское часто так на него действовало, даже в небольших дозах.

– Еще бы… в вас больше шести футов росту, – сказала леди, запрокидывая голову. – Вы стоите прямо передо мной. Я близорукая, но не слепая же. Даже без очков я вряд ли вас с кем‑нибудь спутаю, даже на расстоянии… Вы бы отошли… куда подальше. – Она взмахнула рукой, словно отгоняя муху. – Уходите. Я только хочу глотнуть воздуху. В этом… как его… Кенсингтон‑гарденс.

– В свадебном платье, – напомнил Рипли.

– Не могу же я снять его и снова надеть, как плащ. – Она говорила едва ли не по слогам, с исключительным терпением, как обычно что‑то объясняют непонятливым детям. – Это очень сложно.

– Там дождь, – спокойно возразил Рипли.

Она отвернулась и уставилась в окно. Дождевые капли сбегали вниз по стеклу извилистыми дорожками.

Леди с королевским достоинством взмахнула рукой, отсылая его прочь, повернулась к окну и опять занялась непослушной задвижкой. На сей раз она поддалась. Олимпия толкнула створку, открывая окно, и выбралась наружу, в трепещущем облаке кружев и атласа, буркнув уже с улицы:

– Прощайте.

Некоторое время Рипли просто стоял, будто в ступоре.

Она захотела уйти, а он считал недостойным удерживать женщин против их воли. Он мог бы пойти к Эшмонту и сказать, что его невеста пустилась в бега, мог вернуться в гостиную и предупредить кого‑нибудь из мужчин ее семьи.

Это не его беда. Это беда Эшмонта.

Правда, он уполномочил Рипли быть его опекуном на свадьбе, потому что переживал, как бы что не пошло наперекосяк, и Рипли пообещал обо всем позаботиться, но поиски невесты в этот перечень не входили, да она вроде бы и не хотела, чтобы ее разыскивали… судя по тому, что плакала и была пьяна…

– Что б тебя! – сплюнул Рипли и вылез в окно.

Белое атласно‑кружевное облако он успел заметить за миг до того, как девушка исчезла в зарослях деревьев и высокого кустарника, и ускорил шаг, то и дело поглядывая на окна дома. Кажется, никто ничего пока не заподозрил. Тем лучше. Если он скоренько приведет беглянку назад, они замнут скандал, и все будет в порядке.

Оглядевшись по сторонам, садовника он также не заметил: работники наверняка тоже где‑нибудь пировали или просто попрятались от дождя.

Рипли слышал, как дождевые капли колотят по листве, траве и дорожкам, но сосредоточился на том, чтобы не потерять из виду невесту: леди очень резво продвигалась вперед, несмотря на обилие атласа, кружев и раздувающиеся рукава.

Он не стал кричать, поскольку было пока еще непонятно, убегает ли она со свадьбы или это действие бренди, и не хотел ее пугать или провоцировать на что‑то совсем уж безрассудное. Хотя что это может быть, в данный момент даже представить невозможно.

Ее одежда не годилась для подобных упражнений – как, собственно, любая женская одежда, – да и место явно не беговая дорожка, а полоса препятствий. Сад в Ньюленд‑хаусе так разросся, что деревья густо сплетали свои кроны, похоже, еще со времен королевы Анны. На скользкой почве невеста – во всем великолепии своего наряда и к тому же изрядно навеселе – рисковала подвернуть ногу, запутаться в юбках и поскользнуться или не удержаться на собственных непослушных ногах.

Рипли подобрался достаточно близко, чтобы увидеть, как ее нога поехала вперед, а руки замолотили в воздухе, точно крылья мельницы, когда она пыталась удержать равновесие, но опоздал на долю секунды, чтобы подхватить ее прежде, чем она проиграла битву и шлепнулась на землю.

Рипли схватил девицу за плечи и поставил на ноги, но та принялась брыкаться. Сквозь тысячи слоев платья и нижнего белья он чувствовал, как ее ягодицы приходят в соприкосновение с его чреслами, и на некоторое время это здорово его отвлекло: он ведь мужчина. «Отличная задница», – было его первой мыслью, но тут же пришла другая: «Делай что должен: приведи ее обратно».

– Прошу прощения. Я что, ошибся? Неужели вы хотите, чтобы я оставил вас лежать в грязи?

– Вы помяли мне рукава!

Дождь лил как из ведра. Шляпа Рипли осталась в доме, а без нее он казался себе голым: хуже даже, чем без одежды. К тому же промок до нитки.

Рипли разжал руки.

– Как скажете, но платье ваше уже испорчено: с него течет грязь, а на спине пятна от травы, как будто вы кувыркались в кустах с любовником. Да, то‑то все повеселятся. Особенно Эшмонт. И поскольку я единственный мужчина, оказавшийся подле вас, меня он и вызовет на дуэль. И тогда мне придется лечить его боевые раны. В который раз.

– Дайте ему по роже, – предложила мисс Хайтауэр. – Он даст сдачи, и тогда он не сможет вас вызвать, не будучи оскорбленной стороной.

Мокрая вуаль облепила ей голову и плечи, обрамлявшие лицо локоны развились и висели теперь мокрыми прядями, прическа съехала набок. Лицо ее исказила судорога, и Рипли решил, что она сейчас заплачет, но девушка упрямо вскинула подбородок и сквозь зубы процедила:

– Вы можете идти. Я в полном порядке. Мне просто надо немного… э‑э… помолиться… такой торжественный момент, который навсегда изменит мою жизнь к лучшему. Итак, до свидания.

Рипли в нерешительности перевел взгляд с нее на дом. Что такое сотворил Эшмонт? Из‑за чего она подалась в бега? Может, лучше оставить ее в покое и пусть бежит куда собиралась?

Нет, такого уговора не было, и нечего об этом думать. Его задачей было обеспечить свадьбе ровное, без эксцессов, течение, и конечно же с невестой.

Рипли обернулся к леди как раз в тот момент, когда та опять припустилась по тропинке среди густых зарослей рододендронов, только белое пятно мелькало тут и там. Дождалась, когда он немного отвлекся, и была такова. Предприимчивая девица, ничего не скажешь.

Понимая, что не может допустить, чтобы лучший друг остался без невесты на собственной свадьбе: не желает выходить за Эшмонта, пусть скажет это ему в лицо, после того как они оба протрезвеют, – Рипли бросился вдогонку.

Пока приглашенные на свадьбу отдавали должное шампанскому в западном крыле дома, лорд Ладфорд, старший брат невесты, сбился с ног в поисках сестры.

Ньюленд‑хаус выстроили еще в начале семнадцатого столетия, потом все время что‑то достраивали и вносили усовершенствования, так что здание, которое занимало изрядный кусок поместья, можно было теперь сравнить с клетями для кроликов. Семьи были дружные, леди, их светлости, приходились друг другу сестрами, поэтому никто не разбирал, где свое и где чужое, и все были в гостях как дома. Поскольку Эшмонту не терпелось жениться, а в доме Гонерби полным ходом шли ремонтные работы, дамы решили провести свадьбу здесь.

Как подозревал Ладфорд, они боялись, как бы Эшмонт не передумал, если придется ждать слишком долго, что, собственно, лично он бы и предпочел. Он считал, что Эшмонт не пара Олимпии, и не стал бы винить сестру, если бы она сбежала, скорее напротив: такое решение показалось бы ему вполне разумным, хоть и чреватым. Девушки из высшего общества, такие как Олимпия, не могут удирать с собственной свадьбы, не подмочив репутацию. Ужасающие последствия неминуемы, так что оставалось надеться, что сестра прячется где‑то в доме.

Олимпия, которая неделями торчала в этом доме в обществе своих двоюродных сестер, знала здесь множество тайных убежищ, где можно спрятаться, дабы прочитать очередной труд древнего классика или же проштудировать книжный каталог. Ладфорд предположил, что она проделала этот фокус и сегодня, хотя и не мог взять в толк зачем. Подобно отцу, он не утруждал себя размышлениями: заметив отсутствие фляжки, немедленно заподозрил младших братьев.

Чтобы добиться признания, зачастую хватало хорошей взбучки, так чтобы зубы застучали, но на сей раз сорванцы и сами, казалось, были искренне удивлены. Похоже, малыш Кларенс знал или подозревал, в чем дело, но говорить отказывался: упрямец, под стать Олимпии.

И Ладфорд отправился на поиски Кларенса в детскую, куда шалун был заточен после шумной игры, которая закончилась перебитыми бокалами для шампанского. Эндрю, соучастник преступления, был разлучен с братом и выслан скучать в классную.

Ладфорд распахнул дверь детской и провозгласил:

– Ты что‑то знаешь, негодник! И лучше бы тебе сознаться, не то я…

Он умолк, заметив, как братец отскочил от окна, в которое смотрел, и лицо его было при этом багровым.

Да, понятно, что парень испугался, когда брат ворвался в комнату с явным намерением устроить ему взбучку, но Кларенс почему‑то отскочил от окна так, будто оно вдруг загорелось, и закричал:

– Не знаю! Не знаю! И ты меня не заставишь!

Ладфорд бросился к окну, и как раз вовремя, чтобы заметить, как мелькнуло в кустах белое платье, а за ним – герцог Рипли, не то чтобы бегом, но и не прогулочным шагом.

Ладфорд пулей выскочил из детской.

Было бы неплохо, думал Рипли, преследовать веселую вдовушку в лунную ночь, по садовым дорожкам, петлявшим в саду средь высоких кустов, которые делали бы погоню еще более интригующей.

Увы, ночь сегодня выдалась не лунная, и леди Олимпия Хайтауэр отнюдь не веселая вдовушка. Белые сполохи мелькали впереди, удаляясь с неожиданной прытью, и, свернув на очередную тропинку, Рипли обнаружил, что белое платье пропало из виду. Через мгновение сквозь шум дождя он услышал тихое звяканье металла и бросился вперед. Заросли кустарника здесь были реже, и открылась маленькая прогалина, которая вела к железной калитке в высокой стене, которую и силилась отпереть леди Олимпия.

Несколько шагов по мокрой траве – и он оказался рядом с девушкой. Она на миг застыла, обернулась и взглянула на него.

– А, опять вы, – проговорила беглянка, запыхавшись от бега, так что грудь быстро вздымалась и опадала. – Эта гадкая калитка заперта.

– Разумеется. Хотите, чтобы сюда прибежали все присутствующие, вытоптали сад и поломали рододендроны?

– К черту рододендроны! Как тут вообще ходят?

– Возможно, никак, – предположил он.

– Значит, мы должны найти другой выход, – упрямо заявила дама.

– Мы? – хмыкнул он. – Нет. Вы и я не значит «мы».

Она вдруг застыла, испуганно округлив глаза. Он тоже услышал. С той же стороны, откуда, по его представлениям, пришли они с Олимпией, раздавались голоса.

– Теперь это неважно, – отмахнулась она. – Слишком поздно. Вам придется помочь мне перелезть через стену.

– Нет, я не могу.

– Можете, – возразила она. – Вы здесь, и от вас ничего больше не требуется. Принесите пользу хоть раз в жизни и помогите мне выбраться их этого сада, пока еще есть время. – Она топнула ногой. – Давайте же!

От ее прически ничего не осталось, и теперь мокрые русые пряди облепили лицо, в них застряли листья и сухие цветы рододендрона вперемешку с яблоневыми лепестками. Вуаль змеей обвивала шею, кончик изящного носика украшало грязное пятно.

– Через стену, – повторил Рипли, пытаясь выиграть время.

– Ну да! Не могу же я карабкаться по плющу в этом платье и в этих туфельках. Быстрее! Вы что, не слышите их?

Он пытался что‑нибудь придумать, чтобы ее задержать, но голова соображала туго. И только когда услышал крики: сразу вспомнился лай собак и вопли разгневанной толпы, – в его мозгу что‑то щелкнуло.

Еще со школьных времен трое приятелей привыкли спасаться от полицейских, а также от разозленных фермеров, священников, торговцев, – в общем, от представителей всех уважаемых слоев общества, не говоря уж о сутенерах, карманниках, шулерах и прочих не столь уважаемых персонажей.

Рипли сплел пальцы рук, нагнулся и скомандовал:

– Ставьте ноги сюда, живее!

Держась грязной рукой за стену, она поставила ногу в грязной мокрой туфельке в его ладони и оттолкнулась от земли. С легкостью, которая непременно удивила бы Рипли, если бы у него еще остались силы чему‑то удивляться, леди вскарабкалась ему на плечи и полезла вверх.

Ну и зрелище же ему открылось пусть и всего на мгновение: стройная ножка в чулке и подвязка, далее – белый атлас, нижние юбки и аромат женщины. Рипли едва сумел сохранить трезвость ума, чтобы не схватить леди за щиколотку для пущей устойчивости, а сверху раздалось:

– Поднимите меня повыше, и побыстрее, а то они уже близко.

Голоса и правда становились все громче.

Отбросив в сторону щепетильность, Рипли схватил ее за щиколотки и поднял высоко над головой. Через мгновение его руки перестали ощущать тяжесть – она нашла опору вверху. Он поднял голову и увидел ее ноги: она вскарабкалась на стену и села, – а в следующий миг исчезла из виду.

Голоса были совсем близко.

Минуту назад он не дал себе труда как следует все обдумать, а сейчас было уже некогда. Как только Олимпия исчезла за оградой, он вцепился в спутанные плети плюща, вскарабкался по ним наверх и, перебравшись на ту сторону, огляделся.

Облако белого атласа и кружев быстро двигалось по Хортон‑стрит, и Рипли бросился вдогонку.

Глава 2

Нагнал он сбежавшую невесту уже в Кенсингтоне, на Хай‑стрит. Она замедлила шаг, но не остановилась, кивком указав на вереницу наемных экипажей, ожидавших пассажиров:

– Карета. У вас есть деньги?

– Сначала помочь вам забраться на стену, – заметил Рипли. – Теперь деньги на экипаж.

– Но вы же зачем‑то помчались за мной…

– Ну… да, потому что…

– Это не важно! – оборвала она его. – Просто нужны деньги. Для кареты. – И взмахнула рукой: – Сюда!

Кучер первого в очереди кеба уставился на нее с интересом, но намерения тронуться с места не выказал. Стоило ли удивляться? Леди выглядела так, будто сбежала из приюта умалишенных.

Да и Рипли, если уж на то пошло, тоже имел вид весьма эксцентричный: без шляпы, перчаток и трости, но поскольку он был герцог, притом один из самых скандально известных дворян в Англии, узнать его было легко.

Сопровождать Олимпию надлежало Эшмонту, но поскольку его не было и кому‑то следовало присмотреть за его невестой, эта обязанность легла на плечи его друга. Нельзя, чтобы благовоспитанная молодая особа благородного происхождения разгуливала в одиночестве, тем более невеста его взбалмошного друга, не сумевшего ее удержать.

Это, конечно, замечательно: творить сумасбродства и плевать на общество, – но если мужчина просит девушку выйти за него, не следует давать ей повод вовсе не появиться на свадебной церемонии.

Потрясающее разгильдяйство, вот что это такое. Эшмонт был так избалован женщинами, что ему и в голову не приходило, что их надо завоевывать, хотя следовало бы этому научиться.

Рипли положил руку ей на плечо.

– Давайте остановимся и подумаем.

– А я уже подумала, и знаете, о чем? Где этот чертов кеб?

– Вспомните, что у вас за вид: подвенечное платье, фата и прочее. Создается странное впечатление, не находите?

– Мне все равно, – выпалила невеста.

– Положим, – сказал Рипли. – Однако попробуем немного успокоиться и сделать вид, будто мы в здравом уме.

– Почему же это «будто»? Я в здравом уме и совершенно спокойна.

– Очень хорошо. Теперь давайте разбираться в сложившейся ситуации. Куда вы предполагаете отправиться?

Она сделала неопределенный жест рукой.

– Прочь отсюда.

– Прочь, – повторил он. – А поконкретнее?

Она пожала плечами, тряхнула головой, так что остатки прически пополам с кружевом и всем прочим съехали еще ниже на бок, и Рипли понял, что ему, похоже, придется думать за двоих. Обескураживающая перспектива: терпеть не мог напрягать мозг и принимать решения. Он помахал рукой, и первый экипаж в очереди загромыхал колесами по мостовой, направляясь к ним. Девушка тем временем приплясывала от нетерпения. Наконец экипаж остановился, Рипли рывком распахнул дверцу, но едва леди поставила ногу на ступеньку лесенки, как потеряла равновесие и стала заваливаться назад. Пришлось легонько подтолкнуть ее в спину, и она повалилась в солому, которой был устлан пол кареты. На то, как леди поднимается и плюхается на сиденье, без смеха смотреть было невозможно, но Рипли, хоть и с трудом, сдержался. Она расправила юбки, выпрямилась, поправила очки и воззрилась на него, не понимая, что ему резко улучшило настроение.

– Куда ехать, ваша честь? – осведомился кучер.

– Ваша светлость, – поправила она. – Неужели не видите, что у него спеси куда больше, чем у простого лорда? Ясно как день, что перед вами герцог!

Настроение Рипли воспарило еще на одну ступеньку.

Кучер если и услышал ее, то виду не подал, а Рипли, усевшись, скомандовал:

– Баттерси‑бридж.

Это было далеко к югу, так что хватит времени решить, что делать дальше; то ли вернуть девицу жениху через разумный промежуток времени, то ли не возвращать.

Преимущество выбранного маршрута заключалось в том, что друзья начнут искать его там далеко не в первую очередь.

А может быть, под ее «прочь» подразумевалось вполне конкретное место? Он спросил, но услышал в ответ:

– Да помолчите вы: я думаю.

Карета пришла в движение, и Рипли заметил:

– Странно. Мы с вами едва перемолвились парой слов, но я уже успел понять, что вы и ваш мозг – два разных государства, пребывающих в состоянии войны.

Леди покачала головой и погрозила ему пальцем в той манере, что сразу отличает пьяницу.

– Этим меня не остановишь: если я хочу говорить, то буду. Ну а вы заодно уж подумайте, окажите любезность, как все это объяснить.

– Объяснить что?

Она указала на грязное свадебное платье и непрезентабельность кареты.

– Вот это: бегство. Я не понимаю, что стряслось, а потому не уверен, что это наилучший выход. Вот и задаюсь вопросом, не велеть ли кучеру доставить нас обратно.

– Нет, – твердо сказала Олимпия совершенно трезвым голосом.

– Видите ли, у меня выдалось довольно утомительное утро: все пошло не так, как предполагалось, и в мои планы не входило путешествие к Баттерси‑бридж со скоростью улитки в облезлом наемном кебе, – медленно проговорил Рипли. – Кроме того, я никак не предполагал носиться за пьяной невестой, которая в последнюю минуту решила сбежать с собственной свадьбы.

– Да кто вас просил? – возмутилась Олимпия. – Не только у вас выдалось тяжелое утро. И если не хотите мне помогать, вы вольны остановить карету и сойти.

– В том‑то и дело, что не волен. У меня есть особое поручение жениха: я его ангел‑хранитель или – в данный момент – вроде подружки невесты. Я не знаю, зачем Эшмонт поручил это именно мне: может надеялся, что я провалю дело, – но знаю точно, что не могу допустить, чтобы леди разгуливала по городу в одиночестве. Мне следовало бы вернуться хотя бы для того, чтобы взять шляпу. Или просто вернуться, а вас бросить на произвол судьбы, но я не смог, потому что, как я уже вам объяснил, у меня важное поручение. Зачем переживать из‑за кольца, разрешения на брак, денег и прочего, если невеста убежала бог знает куда.

– У вас мокрые волосы, – словно и не слышала его слов, заметила Олимпия.

Рипли, привыкший к бессвязным пьяным речам, лишь заметил:

– Тут все мокрое, но не беспокойтесь: я не растаю.

– Если и беспокоиться, то не об этом, – сказала Олимпия. – Дело в том… – На минуту она закрыла глаза, но не потерять нить размышлений оказалось для нее непосильной задачей. – Когда вы высадите меня на мосту…

– Любой другой, который предвкушал тихую и мирную свадебную церемонию, хорошее шампанское и изысканный свадебный завтрак – как вам известно, семейство Ньюленд держит превосходного повара, – лишившись угощения, о котором мечтал, мог почувствовать соблазн не высадить вас на мосту, а сбросить в реку. Но я…

– Да, из вас вышла прекрасная подружка невесты, – перебила Олимпия.

– Мне не приходилось топить женщин – вот что я хотел сказать.

– Я найму лодку, – объявила леди таким тоном, будто читала королевский указ или выносила смертный приговор. – Отправлюсь к тете Делии в Твикенем.

– Замечательно! – обрадовался Рипли. – Значит, у вас есть план.

– Да. Мне всего лишь требовался умственный толчок в вашем понукающем обществе.

– А нет ли возможности так вас толкнуть, чтобы вы поведали, от чего, собственно, бежите? – спросил Рипли. – А еще лучше – нет ли возможности заставить вам передумать и вернуться назад? Хоть малейшая возможность чего‑то, знаете ли, хотя бы граничащего с разумным?

– Кости брошены, – заявила она так, будто читала указ или провозглашала смертный приговор. – Окажите любезность – уберите с моей головы это уродство.

Поскольку Рипли не был так уж сильно пьян – или не пьян вовсе, как ему казалось, – он быстро сообразил, о чем речь, но все же уточнил:

– Вы о прическе? Разве это не ваши собственные волосы?

– Неужели это архитектурное сооружение вообще похоже на человеческие волосы? Оно съезжает вниз и тянет за собой мои собственные волосы. Это в высшей степени неудобно и совсем не мое. Нельзя сделать конфетку из поросячьего хвостика. Я пыталась это сказать, но меня н‑не слушали.

Она вдруг разрыдалась, да так горько, что Рипли растерялся, но потом взял себя в руки.

На мужчин, как правило, слезы наводят панический страх, но Рипли был не из таких. Если бы эта рыдающая особа была его сестрой, он подставил бы ей плечо и даже позволил испортить любимый сюртук и шейный платок, а также испачкать румянами носовой платок, потом дал бы денег на какую‑нибудь женскую ерунду. Будь это его любовница, он пообещал бы ей ожерелье из рубинов или бриллиантов – в зависимости от объема и скорости проливания слез, но эта плачущая особа женского пола не приходилось ему ни сестрой, ни любовницей, ни даже матерью. Помимо всего прочего это была нареченная Эшмонта. Таких женщин, как Олимпия, у его приятеля никогда еще не было, так что это положение с плачущей леди было новеньким, прямо с иголочки, и Рипли требовалось время, чтобы обдумать дальнейшие действия.

– Возьмите себя в руки, – заявил он, решив приступить к делу. – Вам хватило храбрости перелезть через стену, и мир от этого не рухнул.

– Нет, рухнул! – сквозь рыдания проговорила Олимпия. – Я все погубила! Кларенс никогда не будет учиться в Итоне, Эндрю не станет корнетом, а я никому не сделаю добра, и у меня не будет даже библиотеки!

Рипли не мог взять в толк, о чем она говорит, и не видел смысла напрягаться, чтобы понять. Часто ли женщины говорят что‑то разумное? Каковы шансы на то, что сейчас именно тот случай?

И он сказал ободряющим тоном, будто жокею перед скачкой:

– Умереть – это не выход. Вы же можете вернуться. Эшмонт настолько пьян, что поверит всему, что вы ему наговорите. А завтра и не вспомнит ничего – так, в общих чертах. Я скажу ему, будто вы случайно выпили спиртное, и…

– Я не п‑пила.

– Позвольте с вами не согласиться, – сказал Рипли. – Вы не просто выпили, а напились и едва не свалились с лесенки кеба. Вот поэтому мы ему скажем, что вы случайно выпили бренди, подумав, что это… О господи, ну с чем можно спутать бренди?

– С… с чаем, – прорыдала девушка. – Сначала б‑бренди был в чае.

– Сначала… – повторил Рипли. – А потом?…

Олимпия извлекла из пышного рукава крошечный шелковый, отделанный кружевом квадратик, сняла очки и, вытерев глаза и нос, водрузила очки на место, поправив пальцем, чтобы сидели как нужно, и пояснила:

– Сначала я выпила тот чай, а потом то, что было во фляжке Стивена, которую я украла вчера вечером, после того как мама рассказала про брачную ночь. То есть скорее намекнула, так что много чего я так и не поняла, вот и подумала, что бренди укрепит мою решимость, подготовит к неизбежному.

– Вашей матушке следовало быть красноречивее, – заметил Рипли. – Но в то же время Эшмонт, знаете ли, не какой‑нибудь неопытный болван.

– Вот именно. Он опытный болван!

– В любом случае бояться нечего: все этим занимаются, и никто пока еще не умер – скорее наоборот.

– Да, я знаю: в результате появляются дети, – мрачно сказала она. – Мне следовало разузнать все самой, вместо того чтобы полагаться на маму. Не уверена, что она понимает, как все связано. Акт спаривания и дети. У нее их в избытке. На ее месте я бы остановилась после трех. Или после трех мальчиков. Хорошая, безопасная цифра, не правда ли?

Рипли даже не думал об этом. Слишком долго у него не было женщины, и в данное время поправить положение не представлялось возможным, однако воображение, которое так охотно подчинялось указаниям маленького мозга пониже талии, услужливо подсказало, что можно все исправить прямо сейчас – даже никуда ходить не придется.

Рипли заставил себя сосредоточиться на том, что она говорит. К счастью, леди уже сменила тему:

– Я не могла взять в толк, почему он сделал предложение именно мне. Сомневаюсь, что его положение было таким уж безнадежным. Вы бы удивились, если бы узнали, что девушки в большинстве своем готовы простить мужчине пороки и слабости, если этот мужчина – герцог. Или, может, хотя бы не удивились.

Положим, таких дамочек нашлось бы немало, да только не того сорта, чтобы из них вышла герцогиня, которая требовалась Эшмонту. При всех его недостатках даже у этого оболтуса имелась гордость – к его же собственной невыгоде. Даже в пьяном угаре не женился бы он на девице непривлекательной, низкого происхождения и не знакомой с правилами приличия. Не выбрал бы он особу глупую, скучную или вздорную. Само совершенство – вот что требовалось Эшмонту, и неважно, что он его вряд ли заслуживал.

– Я приказала себе не заглядывать дареному коню в зубы, – сказала Олимпия.

– Почему дареному? – не понял Рипли. – Он вас хочет. Разве этого недостаточно?

Она покачала головой.

– Не вижу смысла.

Должно быть, она действительно близорука. Не носи она на себе клейма «яд», Рипли и сам занялся бы ею давным‑давно.

– Все как раз очевидно: будь вы мужчиной, поняли бы.

– Вот я и пошла сегодня в библиотеку, чтобы выяснить подробности.

– Стоило ли тянуть с этим до дня свадьбы? Нет, даже не дня, а до того самого момента, когда вам полагалось сказать «да». Причем в не самом лучшем физическом состоянии.

– Я старалась не думать об этом, но мысли лезли в голову сами собой. Вы когда‑нибудь пытались избавиться от каких‑нибудь мыслей?

– Мне редко приходится особо уж стараться.

– Вы просто гоните их прочь?

– Да.

– Хорошо быть герцогом, – со вздохом проговорила Олимпия.

– Неплохо, – согласился Рипли.

Гораздо, гораздо лучше, чем сыном герцога, – Рипли знал это по собственному опыту и опыту своих друзей. Он не мог с уверенностью сказать, что их отцы составили бы троицу самых плохих отцов среди британской аристократии, но побороться за этот титул они бы точно могли.

– А вот я не могу, – сказала она. – Если что‑то засело в моей голове, мне это нужно понять, а если я не понимаю, это не дает мне покоя. Но в библиотеке я нашла только книгу по скотоводству и только тогда наконец поняла, что к чему. Нас в семье семеро, но девочка только одна. Наверняка те, кто уговорил его жениться или заставил хитростью, твердили ему: «Вот девица Гонерби. Для получения потомства лучше не найдешь. Отличные шансы, что родится наследник, да еще несколько про запас – на всякий случай».

– Зная Эшмонта, я нахожу ваши предположения исключительно малоправдоподобными. Вы наделяете его способностью рассуждать, каковой у него отродясь не было. Насколько я понял, вы привлекли его внимание тем, что в один прекрасный день выказали ему свою доброту.

– Доброту! – воскликнула она. – Просто не могла допустить, чтобы его переехал кеб.

– Вы очень быстро приняли решение и проявили изрядное проворство в действиях.

– У меня шестеро братьев, которые вечно попадают в разные переделки, так что действовала я инстинктивно.

– Он воспринял это иначе, особенно, когда вы доставили его домой. И пока вы ехали, он, похоже, хорошенько вас рассмотрел, и вы пробудили в нем желание. А поскольку вы леди, для этого необходимо жениться.

Вряд ли бедняга Эшмонт мог предполагать, какую веселую жизнь могла устроить ему эта благовоспитанная девушка.

Она покачала головой.

– Нет‑нет, тут что‑то еще. Я не из тех особ, от которых мужчины теряют голову.

Вполне вероятно, что она права. Скорее всего, Эшмонт сразу забыл бы о том происшествии, если бы не интриги дядюшки Фреда. Впрочем, Рипли не собирался просвещать девицу на сей счет. Он мог бы подсказать ей, как можно управлять Эшмонтом… но нет: она далеко не глупа, быстро догадается сама.

– Я из тех, на ком женятся из практических соображений, – продолжала рассуждать Олимпия. – Чтобы вела дом, брала на себя за все ответственность, произвела наследника и еще несколько – про запас, когда все остальное неважно.

– Эшмонт так не считает.

Она отвернулась к окошку кареты.

– Но з‑знаете ли вы… – Слезы опять потекли по ее щекам. – У нас тоже было не все гладко: ведь нас должно было быть девятеро, – и папа с мамой очень страдали. Вряд ли Эшмонт сумел бы меня утешить, случись у нас такое. И я знаю, что еще могли сказать Эшмонту в пользу женитьбы: «И никаких сомнений насчет кукушки в гнезде! Нечего и сомневаться – никто и никогда ее даже пальцем не касался».

Рыдания продолжались, и Рипли становилось решительно неуютно.

– Как я понимаю, мы дошли до стадии пьяного раскаяния, – заключил он, постукивая пальцами себя по коленке.

– Да, понимаю, вам виднее. – Она вытерла лицо бесполезным кружевным комочком. – То есть мне безразлично, как вы это называете, да я и не ждала сочувствия или хотя бы понимания.

– Я стараюсь изо всех сил, – сказал Рипли, – однако мой ум, знаете ли…

– Да, знаю, – проговорила она со вздохом. – Как и у него. Как бы там ни было, я думала, что готова принести жертву, хотя многие сказали бы, что это абсурд – называть жертвой перспективу сделаться герцогиней.

– Я тоже мог бы так сказать.

– Да плевать, что вы там могли сказать, – отрезала Олимпия.

– Какой удар для меня!

– Не знаю, зачем пытаюсь вам что‑то объяснить. Уверена, что он сказал все, что следовало, а уж убеждать он умеет, да и у меня были свои резоны согласиться. Я думала, что подготовилась, но брак – путешествие в неизвестность. Вы думаете, что все знаете, потому что один из таких, как он. Да я предвижу все, что вы готовы сказать.

– Сомневаюсь. – Рипли по‑прежнему, как ни старался, с трудом понимал, о чем толкует леди.

– Вы скажете, что мне следовало спросить его, почему он выбрал меня. И не говорите, что он меня хочет, потому что это вранье: просто я никому больше не понадобилась.

Рипли не сомневался, что она заблуждается: девушка весьма привлекательна, – но чего он не понимал, так это почему никто еще не делал ей предложения. Не все же мужчины таковы, как «их бесчестья»! В любом случае жениться нужно всем, и мужчины тратят кучу времени и сил на поиски подходящих девушек. Рипли вынул из кармана носовой платок, подал Олимпии и выглянул в окошко кареты. По‑прежнему шел дождь. Предсвадебная нервная лихорадка, сказал он себе. В этом все дело.

Он перевел взгляд на ее грязное платье и туфельки, растрепавшуюся прическу, опухший нос… прикинул расстояние через реку до Твикенема и время, которое наверняка понадобится, чтобы справиться с трудностями (а он‑то, как никто другой, знал, что они точно возникнут), и, приняв во внимание все детали, заключил, что план леди Олимпии совсем не плох. Все шансы на то, чтобы благополучно передать ее в руки тетушки – уже через несколько часов, задолго до наступления вечера, – так что репутация девушки не пострадает. Если угодно, ее репутацию даже укрепит тот факт, что она сбежала! Хорошо бы, конечно, Эшмонту броситься в погоню за невестой: он просто обязан был это сделать, но он упрямец, каких мало, хотя и ужасный собственник. Протрезвев, он наверняка предпримет меры, чтобы вернуть невесту. И общество будет в восторге, когда увидит, как достойная жена, в конце концов, наставит повесу на путь истинный. Лорду Фредерику такое развитие событий точно бы понравилось.

Эшмонт, привыкший, что дамы сомнительной репутации сами вешаются ему на шею, не справился с задачей, не представлявшей особого труда. Ему никогда не приходилось прилагать усилий в отличие от Блэквуда и самого Рипли. Правда они, как правило, не имели дел с благовоспитанными дамами, и понятно, что в этом случае задача усложнялась. Итак, все к лучшему. Пришло, наконец, время, чтобы кто‑то преподал избалованному красавчику урок.

А эта девушка явно заставила его потрудиться: сначала ухаживания, потом свадьба. И наверняка она не даст ему спуску и в браке. Его светлости, если он хочет вернуть невесту, потребуется обдумать свое поведение, прислушаться к советам друзей – по идее, должен справиться.

Не похоже, чтобы леди Олимпия была так уж решительно настроена против брака с Эшмонтом. Если бы не бренди, она, вероятно, сейчас уже была бы замужней дамой, но так уж на некоторых действует спиртное: мелочи вырастают до чудовищных размеров. И тогда наилучшим выходом кажется самый безрассудный.

Уж Эшмонту это известно, как никому другому. То‑то народ повеселится, когда попытается справиться со своей невестой – этой самой невестой! – а потом женой.

– Надеюсь, ваша тетушка – дама респектабельная? – спросил Рипли. – Не эксцентричная особа, любительница приключений? Не швыряется в гостей чем ни попадя? Не флиртует с лакеями или конюхом – в открытую, я имею в виду?

Олимпия вытерла глаза и высморкалась.

– Приключения тетя Делия, кажется, любит – по крайней мере, так говорили мама и тетя Лавиния, однако она дружна с самой королевой и время от времени ездит к ней в гости.

– Тогда почему ее не было на свадьбе?

– Небольшое недомогание не позволило ей выдержать тягот путешествия – во всяком случае, так она написала маме, – но я почти уверена, что она не очень‑то и хотела присутствовать на этой свадьбе. Тетя находит, что в доме у Ньюлендов слишком шумно: еще бы, с такой оравой детей. Такого же мнения она и о семействе Гонерби, только у них неразберихи еще больше, поскольку в поместье идет ремонт.

– Но она хотя бы будет дома, когда мы приедем?

Олимпия кивнула, и оттого что прическа перекосилась еще больше, девушка поморщилась.

– Как вы можете меня допрашивать, когда эта гадость выдирает мне волосы с корнем? Разве что вам доставляют радость методы инквизиции. Если вы не поможете мне от нее избавиться сию же секунду – я не отвечаю за последствия.

– Полагаете, я испугался? – усмехнулся Рипли. – Знаете, вид у вас вовсе не грозный – скорее наоборот: можно умереть со смеху.

Олимпия поправила очки, съехавшие на кончик носа во время слезной бури, и пристально взглянула на него – то есть настолько пристально, насколько позволяло ее состояние.

– Ну, если вам трудно, я справлюсь сама, но если эта штука угодит прямо вам в лицо, вините только себя.

– Так вот что мешало вам освободиться раньше? – сказал Рипли. – Боялись, что все это сооружение разлетится в стороны?

– У меня нет зеркала, так что я не знаю, в каком состоянии моя голова. Но ничего. Правильно, что не разрешаете мне вас беспокоить.

Она запустила руки в волосы и начала разбирать сплетенное из множества косичек сооружение на макушке. Для этого потребовались движения корпусом, отчего соблазнительно закачалось то, что было непосредственно над вырезом платья и под ним. Ему тут же вспомнились так называемые «египетские танцовщицы», которых он когда‑то видел в театре. Наконец Олимпии удалось выдернуть одну‑единственную шпильку, и та выскользнула из пальцев и упала в солому. Она что‑то пробормотала.

Утраченная шпилька – это ведь не смертельно? У ее тетушки, несомненно, найдутся горы шпилек. Ее движения и воспоминания о танцующих девушках напомнили Рипли, какие позы принимала леди, когда он вытаскивал ее из грязи, и его мужской орган среагировал незамедлительно, и слишком уж живо, учитывая обстоятельства и долгий промежуток времени с тех пор, когда…

Ладно, об этом он подумает позже: сегодня же вечером, возможно, после того как это свадебное недоразумение будет улажено.

Рипли благополучно вручит девицу ее тетке, потом вернется и даст хорошего пинка и несколько полезных советов Эшмонту, и тот ее разыщет. Замечательная выйдет шутка, и приятель непременно ее оценит, как только успокоится. В конце концов, он сам выкинул немало подобных коленец.

– Я решил вам помочь, – сказал он девице. – И теперь хочу соснуть, но это невозможно, пока вы тут ерзаете и проклинаете все на свете.

– Я не…

– Знаете, я ведь понимаю по‑французски: до некоторых пределов, конечно, – а все дурные слова в эти пределы прекрасно укладываются.

Нужно благодарить дождь и вековые отложения грязи на окне за то, что в кебе было темно, как в могиле, и все равно Олимпия смогла отлично рассмотреть герцога Рипли. И немудрено, поскольку он занимал почти все пространство кареты.

Олимпию почему‑то очень волновало – больше, чем ей бы хотелось, – что его длинные ноги находятся всего в нескольких дюймах от ее собственных.

Она оставила в покое свои волосы и взглянула на герцога. На его лицо падала тень, но все‑таки она сумела рассмотреть прямой надменный нос и резкие черты лица: четко очерченные линии скул и подбородка. Что у него зеленые глаза, она заметила раньше, в свой первый сезон, когда их представили друг другу. Это все, что Олимпии запомнилось наверняка. Она тогда ужасно смутилась: отчасти из‑за его внешнего вида. Все трое «их бесчестий» были высокие, плечистые мужчины, и все трое не отличались благонравием, однако лишь под взглядом Рипли она почувствовала себя не совсем одетой и от его хищной ухмылки ее язык безнадежно прилип к нёбу.

С другой стороны, тогда она была наивной и неуверенной в себе дебютанткой. В то далекое время три герцога считались повесами, но очень даже годились в женихи, хотя посещать рынок невест явно избегали: даже самые красивые юные леди из благородных семейств их не интересовали.

Вот почему если все эти годы Олимпия и видела Рипли, то, как правило, издалека: где‑нибудь в углу переполненного бального зала, на лошади или в коляске в Гайд‑парке, на регате или скачках, – а вот за весь прошлый год не видела ни разу, потому что он был за границей.

Он нисколько не изменился. От взгляда его сонных глаз у нее, как и прежде, начинало щекотать в животе. С чего бы это, ведь взгляд его ничего не выражал. Многие думают, будто глаза – зеркало души. В данном случае зеркало было наглухо занавешено. И это, наверное, к лучшему.

Впрочем, она бы все равно ничего не прочла бы в его душе, даже если бы он приподнял завесу: в данный момент ум не подчинялся Олимпии. Когда она пыталась думать, мысли прыгали и разбегались – не поймаешь.

Кроме того, из‑за этой дурацкой прически болела голова и думать было невозможно.

Всему свое время, сказала себе Олимпия. Когда они доберутся до Баттерси‑бридж, она сделает следующий шаг, каким бы он ни был, а пока главное – унести ноги, и как можно дальше.

– Отодвиньтесь на край сиденья и наклонитесь ко мне, – приказал Рипли.

Олимпия сомневалась, что сможет удержаться: еще не протрезвела, – но признаваться в этом не хотела. Наверняка он задумал очередную шутку! С другой стороны, кто сказал, что этот герцог отличается от двух других? Более того: если уж по справедливости, она и правда сейчас собой еще то зрелище.

Самое главное сейчас – освободиться от чудовищного свадебного сооружения на голове: казалось, она таскает на себе колокольню.

Олимпия переместилась на край сиденья, наклонила голову и чуть не подскочила на месте, когда герцог запустил свои длинные пальцы в ее прическу, дотронувшись и до кожи. Гофрированные манжеты рукавов чуть коснулись лица, и она уловила запах влажной льняной материи и чисто мужской аромат – одеколона или мыла для бритья.

В этот момент она с внутренним трепетом вспомнила то ощущение, когда его руки подхватили ее, вытаскивая из грязи: такие крупные сильные руки, и таким властным было их прикосновение… Она прижималась спиной к его теплому торсу, твердому как скала. Потом его руки с длинными пальцами сплелись с ее руками, помогая взобраться… обхватили лодыжки…

Случалось, конечно, братья помогали ей перелезать через ограды или заборы, то есть прикосновение мужских рук ей было не внове, но он‑то не был ей братом. Это был мужчина, который смотрел на нее так, что у нее путались мысли и куда‑то девалось самообладание. Некстати вспомнились маловразумительные намеки матери насчет того, что происходит в первую брачную ночь, которые совершенно не способствовали восстановлению ее душевного равновесия.

Олимпии хотелось выпрыгнуть из собственной кожи.

Но нет. Она не позволит себе думать о том, что мог увидеть герцог Рипли, пока она стояла на его плечах. Стоило только подумать – и у нее начинала кружиться голова.

– Не дергайтесь вы, – прервал он ее душевные муки.

– И не думала, – буркнула она.

– Сидите спокойно: мне и так приходится действовать на ощупь в темноте.

– Что я могу поделать, если карету трясет, – возразила Олимпия. – И мне ужасно неудобно.

Это еще мягко сказано: ей было не по себе, бросало в жар, гудела голова.

– Я пытаюсь сделать это побыстрее, однако ваша горничная – или парикмахер? – запрятали шпильки так, что не найдешь. Или эту штуку промазали клеем?

– Нет, там только шпильки – примерно тысяча – и немного помады для волос.

– Протяните руку, я буду подавать вам шпильки, – предложил Рипли. – Полагаю, листья и сухие ветки сохранять не нужно? Сейчас вы похожи на Офелию, после того как она утопилась.

– Фата цеплялась за что ни попадя, – объяснила Олимпия. – А вы что, читали «Гамлета»?

– Мне нравятся пьесы Шекспира: и трагические, и комические, и шуток непристойных полно.

Олимпия протянула руку, их пальцы соприкоснулись – это Рипли опустил в ее ладонь несколько шпилек, – и мимолетное прикосновение отдалось во всем ее теле. Надо было надеть перчатки, прежде чем бежать, но тогда пришлось бы вернуться в комнату, а там наверняка кто‑нибудь ее дожидался – мама или тетя Лавиния. Вот и угодила бы в ловушку. Значит, возвращаться было нельзя, как не следовало тянуть до последнего, чтобы дать деру, да и вообще не следовало удирать. Что с ней не так?

Олимпия смотрела, как кружатся в воздухе и падают в солому цветочные лепестки: вишнево‑красные, белые и нежнейшего розового цвета, – а вслед за ними пикировали блестящие обрывки зеленых листьев.

Что она натворила? Впрочем, не стоит убиваться: всему свое время.

Насчет количества шпилек она ошиблась: по прикидкам Рипли, их было тысяч десять по меньшей мере, – однако принцип он постиг и теперь извлекал их более сноровисто. Густые блестящие волосы девушки благоухали лавандой с примесью розмарина. Поразительно целомудренный аромат. Он привык к пряным, насыщенным духам, которыми актрисы, куртизанки и самые смелые дамы света обильно приправляли помаду для волос.

Его голова непроизвольно склонялась все ниже, и он едва успел одернуть себя.

Даже в умелых руках процедура занимала много времени: надо было не только вынуть шпильки, но и освободить волосы от запутавшегося флердоранжа и кружевных лент, да так, чтобы не погубить прическу окончательно.

Плохо, если женщина бегает по улицам в свадебном платье, но еще хуже – если простоволосой: ее могли принять за проститутку или умалишенную. Знатная леди распускает волосы только перед тем как отойти ко сну. Распущенные волосы уличали распущенную женщину, и таковая становилась мишенью для охоты. Разумеется, он не мог допустить, чтобы девица ехала куда‑то без него: он ведь шафер жениха, черт подери. И это не так уж обременительно: девушка оказалась весьма забавной, – и Рипли не терпелось подучить ее кое‑чему, чтобы свела Эшмонта с ума.

Но как жаль, что он без шляпы!

Самый последний нищий ухитрялся сохранять на голове хоть какое‑то подобие головного убора, пусть и драного. Вот и неудивительно, что герцог Рипли, ни во что не ставивший принятые в светском обществе правила, на публике без шляпы чувствовал себя неуютно.

Лучше об этом просто забыть и не слишком‑то упиваться ароматом, что идет от женских волос, который живо навевал видения сладостного безделья в залитом солнцем саду Тосканы.

Жаль только, что никакой тосканской виллы нет в поле зрения, как нет и кокетливой жгучей брюнетки, готовой на все, – есть лишь нареченная Эшмонта.

И вокруг не Тоскана, а мрачный дождливый Лондон и Рипли сидит не в шезлонге на берегу моря, а в грязной наемной карете, которая тащится к Баттерси‑бридж, и выполняет обязанности служанки знатной дамы.

Это новый для него опыт, и, что весьма неожиданно, вовсе не раздражающий.

Ему удалось разобрать свадебное сооружение на голове леди почти без проблем, но тут выяснилось, что косы‑то были ее собственные. Теперь те локоны, что были уложены по бокам, распустились, и вскоре вся масса волос начала мало‑помалу спадать вниз. Он схватил с ее протянутой ладони несколько шпилек и торопливо подколол свисавшие пряди: не очень элегантно, но лишь бы вверх! – потом бросил венок с прицепленной к нему фатой ей на колени и, наконец, выпрямился.

Разглядывая массу кружев и флердоранжа у себя на коленях, она задумчиво проговорила:

– Это ведь блонды, очень дорогое кружево. За них можно было бы кое‑что выручить в ломбарде: вполне хватило бы, чтобы заплатить лодочнику!

– Я не собираюсь нести вашу свадебную фату в ломбард, – предупредил Рипли.

– А я разве просила? Сама в состоянии…

– Вчера, возможно, вы бы и могли, – возразил он, – но сегодня – нет: вы нетрезвы, к тому же в подвенечном платье. Если попытаетесь ступить хоть шаг без меня, на вас нападут, и что бы с вами ни случилось, виноват буду я. А это значит только одно: дуэль. Только мне они чертовски надоели, уж поверьте!

Леди открыла было рот – несомненно, намереваясь поспорить, но, видно, передумала и опять уставилась на то, что осталось от венка.

– Вам хватит денег? Надо заплатить кучеру, а потом еще лодочнику, – встревожилась леди. – Да, конечно, вы герцог, но ведь джентльмены редко носят с собой кучу денег.

Он некоторое время разглядывал ее: грязное пятно на носу, стекла очков, затуманенные слезами или дождем, и странная прическа, которую он соорудил из ее волос. После того как закончились злосчастные дни его детства, ни одна женщина не сомневалась, хватит ли у него денег на что бы то ни было. И это было довольно трогательно, только не его это дело – умиляться. Его долг – направить события в правильное русло. Что может быть проще…

Доставить девицу к тетке, заставить Эшмонта броситься за ней вдогонку и убедить всех, что это всего‑навсего привычный для «их бесчестий» розыгрыш.

– Так вышло, что я прихватил наличность: на чаевые, взятки и всякую всячину, – успокоил ее Рипли. – Эшмонт, понятное дело, слишком волновался перед женитьбой, чтобы думать о столь прозаических вещах.

– Волновался, – повторила Олимпия. – Вот как вы это называете? Я бы сказала, что он был в стельку пьян, когда вы втроем ввалились в библиотеку.

– Кто бы говорил, – съязвил Рипли.

Кеб остановился, громыхая колесами и сотрясаясь, как это было уже бессчетное количество раз на протяжении этого бесконечного путешествия. Рипли выглянул в окошко. Царапины на стекле и грязевые потоки милосердно скрывали окружающее, которое могло оказаться каким угодно. Пришлось опустить окно. Дождь перешел в премерзкую морось.

Кучер возвестил:

– Баттерси‑бридж, ваша светлость!

– Мы еще можем повернуть назад, – сказал девушке Рипли.

– Нет! – резко ответила та.

Глава 3

Голоса, которые слышали в саду леди Олимпия и герцог Рипли, принадлежали братьям девушки, причем задачей младших было воспрепятствовать старшему.

Когда лорд Ладфорд выбежал из детской, Кларенс крикнул:

– Быстрее, Дрю! Останови его!

Эндрю выбежал из классной и бросился к лестнице. Кларенс едва поспевал за старшим братом и вопил что есть сил:

– Оставь ее в покое, злодей! Пусть бежит.

Он был несправедлив к Ладфорду: никакой он не злодей, просто старший брат. И не счесть, сколько раз бедняга брал на себя вину и даже терпел наказание за проделки своих юных родственников.

Когда Ладфорд обернулся и гневно воззрился на Кларенса, Эндрю улучил момент и пулей вылетел на лестницу, опередив всех, сбежал вниз, нырнул в коридор, выскочил в дверь и помчался к черному ходу этого старинного дома. Ладфорд, призывая на голову брата всевозможные кары, бросился за ним.

Кларенс, который преследовал Ладфорда по главной лестнице, сумел обогнать его на втором этаже, прежде чем припустить в сторону коридора для слуг. Ладфорд, не желая привлекать к себе внимание гостей, что столпились в дверях гостиной, и давать пищу для злых языков, которые и без того уже работали вовсю, также выбрал тайный путь и последовал за младшим братом.

По пути на первый этаж они встретили нескольких слуг, но никто особенно не удивился: все в доме привыкли, что резвые мальчишки вечно путаются у них под ногами.

К тому времени как Ладфорд достиг сада, Эндрю был далеко впереди, да и Кларенс не особенно отставал.

– Берегись, Олимпия! – закричал Эндрю. – Гончие взяли твой след!

Кларенс продолжал орать: все в том же духе, будто за сестрой гнались все черти ада, а не родной старший брат, который всего лишь хотел узнать, что стряслось.

Беда же Ладфорда в данный момент заключалась в том, что Олимпия прочла младшим братьям в их юном возрасте слишком много книг о романтических приключениях. Теперь же они читали их по собственному почину, набивая себе головы бреднями про подвиги, от которых стынет в жилах кровь, и про битвы не на жизнь, а на смерть, среди галантных рыцарей, викингов, разбойников, пиратов и им подобных героев.

Через некоторое время до Ладфорда дошло, что братья водят его кругами. Ему давненько не доводилось бывать в саду у Ньюлендов, а вот мальчишки бегали здесь на свободе каждый раз, когда семейство наезжало с визитами.

К тому времени как он добежал до задней калитки сада, младшие уже были тут и, вцепившись в прутья узорной кованой решетки, выглядывали на улицу. Направив взгляд туда же, Ладфорд не увидел ни сестры, ни Рипли и, пробормотав пару страшных проклятий в адрес младших братьев и не заботясь о сохранности надетой по случаю свадьбы нарядной одежды, перелез через ограду и со всех ног помчался по Хортон‑стрит.

* * *

– Только не пароход! – возразил Рипли. – Сейчас там столпотворение: пассажиры толкаются и ругаются, пытаясь занять место на борту, и им не до нас, но устроившись поудобнее, захотят развлечений, и мы им устроим представление. Вы будете в главной роли.

Схватив леди Олимпию за руку, он повлек ее туда, где возле ступеней Баттерси‑бридж дожидались лодочники.

Некогда безупречный узел шейного платка и отлично накрахмаленные манжеты сорочки теперь размякли и обвисли. Вымокшие под дождем сюртук и брюки украшали пятна всех цветов. Туфли, совершенно не предназначенные для бега по грязным улицам, были все заляпаны, потерты и поцарапаны.

Тем не менее он оставался герцогом, и неважно, что подумали бы зеваки… хотя было омерзительно сознавать, что он без шляпы.

Но Олимпия – совсем другое дело: помимо вымокшего под дождем подвенечного платья, в пятнах от травы и грязи, заляпанных туфелек и превратившейся в тряпку свадебной фаты, которую она несла, перекинув через руку, у нее была с непокрыта голова! Мокрые волосы, невзирая на помаду, превратились в неуправляемую массу локонов и стоявших торчком прядей. Не улучшали положение и очки самого академического вида, сидевшие на переносице, в сочетании с трагически погибшим свадебным платьем.

– Разумеется. – Она поправила очки, хотя это приспособление, насколько он мог судить, сидело безупречно. – А так мы повеселим только этих мастеров весла. Можно им сказать, что мы ехали на свадьбу, но на нас напали грабители.

– Ничего мы им не скажем! – отрезал Рипли. – Их дело перевезти нас туда, куда скажем, а наше – заплатить за проезд.

Он оглядел выстроившиеся вдоль берега суда и остановил свой выбор на четырехвесельном ялике, хозяин которого натянул сверху тент, чтобы можно было укрыться от дождя.

– Но что, если за нами погоня? – спросила Олимпия, когда он вел ее к ялику. – Нельзя ли заручиться поддержкой лодочника? Тогда он, наверное, нас не выдаст.

– Я давно обнаружил, что деньги красноречивее любых слов, – ответил Рипли.

Сплетни его не волновали: их видело пол‑Лондона – Олимпию вообще невозможно не заметить, – так что судачить непременно начнут, однако Рипли надеялся исправить положение, если девушку благополучно доставить в Твикенем еще до наступления ночи.

Нет, это было посложнее банального розыгрыша. Как он может за всем уследить? И главная беда – Эшмонт. Насколько Рипли знал своего приятеля, в его духе было продолжать напиваться. А может, этот разгильдяй уже допился до бесчувствия. Таким образом повышались шансы на то, что по следам сбежавшей пустятся ее же родственники, что будет уже совсем не забавно.

Рипли не улыбалось выслушивать кучу обвинений и требований объясниться, не видел он и резона оправдываться перед кем бы то ни было, в том числе и перед самим собой.

Они подошли к ялику, возле которого дежурили гребцы. Благодаря наличным золотым и герцогской манере, которая не располагала ни к расспросам, ни к сомнениям, Рипли уладил дело очень быстро.

Оставалось только посадить девицу в лодку.

Задача не представлялась особенно трудной. У пассажирских лодок наличествовал длинный узкий нос, по которому пассажиры могли перейти на судно, не замочив ног.

Рипли выбрал просторное судно, на котором свободно размещались несколько пассажиров и гребцы – ребята самые крепкие и надежные с виду из всей той братии, что дожидалась клиентов.

Уставившись на лодку, Олимпия спросила:

– Это что такое?

– Баржа лорд‑мэра, по несчастному стечению обстоятельств, сегодня занята, – сказал Рипли. – Моя яхта стоит в Уортинге, как мне сообщали в последний раз. А это ялик.

С интересом наблюдавшие за ними гребцы молчали, что свидетельствовало об одном: им заплатили достаточно, чтобы обеспечить и молчание, и максимальную скорость, – поскольку лодочники на Темзе деликатностью не отличались.

– Уж больно низкая у него осадка, – с сомнением заметила леди.

– Их специально такими делают, – пояснил Рипли. – Для остойчивости и… неважно. Могу объяснить вам принципы судостроения позже. Просто давайте в него сядем, хорошо? И постарайтесь не упасть, пока не опуститесь на скамью. Но даже если упадете, то не утонете – здесь слишком мелко, – однако кому‑то придется вас вылавливать. Сомневаюсь, что могу вымокнуть еще больше, но лезть в эту сточную канаву мне не хочется.

Разумеется, он полезет, если понадобится: не позволять же этим мужланам хватать леди своими ручищами.

– У меня кружится голова, – пожаловалась Олимпия.

– Так можно еще вернуться и лечь в уютную постельку.

– Нет, ни за что!

– Уверены?

Если она колеблется, он отвезет ее назад, скажет, что это одна из знаменитых шуток «их бесчестий», и на том приключение закончится. Нет, конечно, будет не так весело, как если бы Эшмонт бросился за ней в Твикенем, но даже Рипли не пал бы столь низко, чтобы дать ей по голове, выбив дух ради более изощренной забавы.

– Сейчас это было бы полной глупостью, – добавила она.

– Правильно, – согласился он. – Несомненно, как и ваше пребывание здесь, а не, скажем, на свадебном завтраке. Не кажется ли вам, что данное положение – я лишь предполагаю – может шокировать своим безрассудством?

Она воззрилась на него.

– Вы так думаете? А вас не шокирует, что вы сейчас здесь, со мной?

– Это как раз соответствует тому, как должно быть, – ответил Рипли.

– Как это? – не поняла Олимпия.

– Разве вы сами не признались, прекрасная дама в беде? Стало быть, я ваш рыцарь в сияющих доспехах.

Ее брови поползли вверх, а он добавил:

– Вот в чем разница.

– Я бы так не сказала, – возразила девушка. – В вашем случае это скорее… – В ее глазах блеснули веселые огоньки. – Катастрофа.

– Вы собираетесь садиться в ялик, или мне сделать то, что мог бы сделать другой – очень голодный и менее галантный, – а именно сбросить вас с моста? – спросил Рипли.

Олимпия посмотрела на деревянный мост, который стоял, попирая законы физики, не говоря уже об эстетике, уже лет шестьдесят. Он был выстроен под неудобным к течению реки углом и мог похвастать восемнадцатью быками, который буквально наползали друг на друга. Суда то и дело в них врезались. Злые языки утверждали, что Баттерси‑бридж построили для удобства тех, кому нужно было перейти на другой берег, но вовсе не для судов, которые под ним проплывали.

Единственным мостом на Темзе, который мог бы поспорить с ним по несуразности и уродству, был его собрат в Патни, чуть выше по течению.

– Или мы просто можем подождать здесь, – предложил Рипли. – Эшмонт протрезвеет, явится сюда и спасет вас от меня.

Рипли обернулся на толпу, которая ожидала посадки на пароход: никаких признаков погони, – однако время‑то шло. Долго ли они ехали в кебе? Эшмонт, верхом или в собственном экипаже, проделает этот путь гораздо быстрее, если (1) находился в сознании, (2) мог сложить два и два и (3) пришел к совершенно очевидному выводу.

Другими словами, вероятность не особенно велика.

Вновь взглянув на беглянку, Рипли обнаружил, что она за ним наблюдает. Сейчас ее глаза казались голубыми.

– Нет, – повторила девушка. – Жребий брошен. Сегодня я замуж не выйду, и точка.

Очень хорошо. Назад не возвращаемся. Отлично. По крайней мере, можно поразвлечься.

– Не поможете сесть в лодку? – попросила Олимпия. – Или желаете посмотреть, как я свалюсь в воду?

– Это было бы незабываемое зрелище, – сказал Рипли. – Только беда в том, что это позабавит также лодочников и прочих зевак, а мы и без того привлекли к себе достаточно внимания.

– Мне кажется, в этом как раз и состоит смысл вашей жизни, – заметила Олимпия. – Привлекать к себе внимание. Или это выходит случайно? Поскольку если это не так и вы все обдумали… – Ее брови сошлись на переносице. – Неважно. Лучше даже не пытаться угадать, что творится у вас в голове. В любом случае мне трудно думать, потому что трудно. Это дилемма?

– Так и не надо гадать, не надо думать – все просто!

– Это многое объясняет в поведении некоторых джентльменов, которых лучше не называть по имени. Виной всему бренди…

– Садитесь в ялик, – сказал Рипли и, сжав ее локоть, повел девушку в лодку.

Пройти по носу оказалось задачей несложной, а вот дальше началось: леди то и дело спотыкалась и ругалась как сапожник, хоть и по‑французски. Кружевной тюль развевался как паруса, а ноги герцога путались в юбках. Пару раз невеста сваливалась в его объятия, и тогда приходилось чертовски постараться, чтобы самому не упасть за борт, но ему все же удалось, в конце концов, усадить леди на скамью под уродливым навесом.

Похоже, лодка использовалась еще и для рыбалки – во всяком случае, на дне было полно хлама, выловленного в реке, и вонь стояла еще та. Рипли тонул в юбках девушки, а налетевший ветер поднял вверх фату и бросил ему на голову. Он схватил облако кружев, чтобы стащить с лица, как раз в тот момент, когда Олимпия потянула фату к себе, и пальцы их соприкоснулись.

Она вздрогнула и, смутившись, отвернулась и стала смотреть в воду.

А он не мог забыть те моменты, когда она падала в его объятия и вырывалась во время посадки в ялик, и аромат ее волос.

Ах, что за напрасные мысли!

Как только он уладит это дело, сразу же найдет себе веселую вдовушку или девицу легкого поведения и утолит свою похоть.

Рипли сосредоточился на мысли о шляпе.

Ах как жаль, что он без шляпы! Интересно, где бы раздобыть нечто хоть отдаленно подходящее!

Ялик наконец отчалил, и речной ветерок умчал прочь досадные мысли, которые терзали его ум. В этот миг – что не очень‑то его удивило – герцог Рипли не испытал ничего, кроме облегчения.

Ньюленд‑хаус

Лорд Ладфорд обнаружил герцога Эшмонта в обеденном зале, с головой, опущенной в большую миску, и герцог Блэквуд поливал его водой.

– Холодно, черт побери! – дрожащим голосом буркнул Эшмонт.

Блэквуд замер, но Эшмонт велел:

– Лей‑лей. Мне нужно, чтобы в голове прояснилось.

– Если это ради свадьбы, то не трудитесь, – заметил Ладфорд. – Потому что ее, похоже, не будет: Олимпия сбежала с вашим приятелем.

Светловолосая голова Эшмонта внезапно вскинулась, обдав водой Блэквуда. Тот спокойно отступил назад, но выругался так, что позавидовал бы извозчик.

– Какого черта ты бормочешь? – взревел Эшмонт.

– Она дала деру, и Рипли исчез вместе с ней. Они сели в кеб на Хай‑стрит, но куда направились, никто не мог сообщить.

Наемные экипажи имели обыкновение ездить окольными путями, чтобы избежать забитых транспортом дорог. Не зная точных указаний, которые Рипли дал кучеру, определить, в каком направлении они поехали, было невозможно.

– Я подумал, что вы можете знать, куда именно они могли бы поехать, – сказал Ладфорд. – Или что мог затеять ваш приятель.

Оба герцога уставились на него, потом переглянулись. В этот момент в комнату неторопливо вошел высокий светловолосый джентльмен средних лет. Тонкие, приятные черты лица выдавали в нем члена семьи Бекингем.

– Дядя Фред, – обратился к нему Эшмонт, – произошло довольно смешное событие.

Лорд Фредерик Бекингем вскинул бровь.

– Похоже на то, иначе сейчас ты был бы уже женат.

Ладфорд рассказал, что ему удалось увидеть, и лорд Фредерик взглянул на племянника:

– Надеюсь, это не одна из твоих шуточек?

– Не моя. Рипли.

– Очевидно, – подал голос Блэквуд. – Но я как раз хотел сказать Ладфорду, что беспокоиться не стоит: далеко они не убегут, ровно на то расстояние, чтобы вышел скандал.

– Правда? – изумился лорд Фредерик. – Должен признать, что не понимаю, как на это согласилась Олимпия.

– А почему бы нет? – сказал Ладфорд. – Она считает всю вашу троицу никуда не годными болванами.

– Но про меня‑то она наверняка так не думает, – возразил Эшмонт. – Ведь она сказала «да», не так ли? Значит, я кое‑чего все‑таки стою.

– По твоим словам, – хмыкнул лорд Фредерик.

– Но ведь она сбежала, – стоял на своем Ладфорд.

– Она не убегала, – заявил Эшмонт. – Рипли же вместе с ней. Наверняка убедил ее поучаствовать в розыгрыше, вот и все.

– Мне казалось, что это вы вдохновитель розыгрышей, – заметил Ладфорд.

– Не всегда, – возразил Блэквуд. – Некоторые особо удачные придумывал Рипли. Вопрос в том – как это весьма деликатно сформулировал Ладфорд, – куда Рипли мог ее отвезти. Это должно быть где‑то неподалеку. Он же не захочет, чтобы возникли… гм… осложнения.

– Я его убью, если он погубит репутацию сестры! – заявил Ладфорд. – Вот это будет осложнение что надо.

– Вам придется встать в очередь за Эшмонтом, – заметил Блэквуд.

– Ты чертовски прав! – согласился герцог. – Я проделал всю работу: ухаживал и все такое, – мне и предназначается невеста. Вот ведь подлый негодяй! Изображал из себя… я‑то еще попросил его приглядеть, чтобы все шло, как надо!

– Вовсе ты не просил, – возразил Блэквуд. – Распорядился, и все.

– Да какая разница! – вспылил Эшмонт и вдруг нахмурился. – Ну ладно, не просил. Но если он не хотел, так бы и сказал, вместо того чтобы умыкать мою невесту.

– Я могу вообразить себе все что угодно, – заметил лорд Фредерик, – но только не Рипли в роли похитителя леди Олимпии.

– Если он решил ее похитить, зачем тогда бежал за ней через весь сад? – спросил Ладфорд. – Она ведь убегала. Мог бы просто перекинуть через плечо, и вся недолга.

Четко очерченные брови Эшмонта сошлись на переносице.

– Признаюсь, меня это ставит в тупик.

– Да уж, – согласился с ним лорд Фредерик. – Однако вместо того, чтобы ломать голову над загадками, я бы на твоем месте поспешил вернуть ее обратно.

– Но что мы скажем сейчас моим родителям и приглашенным на свадьбу гостям? – сокрушенно покачал головой Ладфорд.

– Я попытаюсь все уладить, – пообещал лорд Фредерик. – Скажу, что так и задумано, что Эшмонт все держит под контролем и вскоре во всем разберется. Гостям мы скажем, что леди Олимпия внезапно почувствовала себя нехорошо. Но теперь, с вашего позволения, я бы перекинулся парой слов с племянником.

Когда все удалились, лорд Фредерик прошипел:

– Что ты натворил?

– Да ничего такого, черт возьми! Не представляю, отчего она сделала ноги. Если конечно, сделала, если это не Рипли затеял один из своих розыгрышей.

– Я тебе говорил…

– Ничего не надо было говорить, дядя. Я когда ее увидел, сразу сказал себе: прекрасная девушка! Именно такая, какая мне нужна. И никакие ваши нелестные замечания или предсказания грядущих несчастий меня не остановят.

– Жаль, что мои слова не заставили тебя пересмотреть свое поведение.

– Я ничего такого не делал! – воскликнул Эшмонт.

– Остается надеяться, что это дело не стоит и выеденного яйца, как ты утверждаешь. Поскольку, если ты упустишь эту девушку, Люциус, у тебя, вероятно, не будет другого шанса, – сказал лорд Фредерик. – Может, сейчас ты этого не понимаешь, однако пройдут недели, месяцы, годы – и ты будешь кусать локти.

– Я намерен ее вернуть! Но чем дольше я торчу тут с тобой и выслушиваю нотации, тем дальше она удирает.

– С Рипли.

– С ним она в безопасности.

– Надеюсь, ради тебя.

– Он мой друг, – сказал Эшмонт. – Рипли подлый негодяй, как и все мы, но он мой друг, и мы очень скоро во всем разберемся. Еще и посмеемся, вот увидите.

К тому времени как ялик отчалил от Баттерси‑бридж, морось сменилась туманом. Берега тонули в мягкой дымке, и кто‑нибудь другой, не Рипли, мог бы сказать, что так они выглядят гораздо романтичнее. Лондон, казалось, таял и терял очертания, и здания, вроде бы знакомые, маячили в тумане таинственными силуэтами. Впрочем, тайна, возможно, заключалась в том, что туманная вуаль сделала их менее грязными, как обычно, но его зоркому глазу не составило труда разглядеть оборванных мальчишек, которые бродили по илистому прибрежному мелководью, вылавливая из воды всякий хлам.

Что касается бедности и грязи, Лондон не отличался от любого другого большого города, и он очень по нему соскучился. У него почти не было времени, чтобы прогуляться по его улицам, и вот теперь он опять бежит, и опять по воде.

Однако в данный момент это было совсем не плохо. Во‑первых, день свадьбы Эшмонта вышел не таким скучным, как предполагал Рипли. Во‑вторых, в его руках оказалась невеста, которую он и не думал похищать, но похитил, организовав себе приключение. И они плыли по реке, оставив всех далеко‑далеко.

Ему только и осталось, что благополучно доставить ее в Твикенем. По воде это два‑три часа. По суше путь короче, но времени займет больше из‑за запруженных дорог.

– Вон церковь Баттерси! – воскликнула Олимпия. – Из лодки все выглядит по‑другому. Я плавала по реке только на пароходе или на яхте, но если сидишь так близко к воде, гораздо лучше.

Будто в ответ на ее слова, мимо с пыхтением прошел речной пароход, подняв волну. Рипли протянул руку, чтобы помочь девушке удержать равновесие, и в этот момент особенно высокая волна ударила о борт, едва не перевернув ялик. Адресовав пароходу проклятие, он выпрямился и схватил девушку за плечо, но это оказалось вовсе не плечо, а буф внутри рукава.

Она, кажется, даже не обратила на это внимания. Олимпия сидела, крепко вцепившись в борта ялика, и лицо у нее было белым, как подвенечное платье.

К тому времени как ялик выправился, герцог тоже смог более‑менее перевести дух, хотя сердце по‑прежнему тревожно стучало. Если бы девица упала за борт…

Но, слава богу, не упала. Никто никуда не упал.

– Да уж, скучным это путешествие по крайней мере не назовешь, – заметил Рипли.

– Совсем другое дело, когда лодка так низко сидит в воде, – дрожащим голосом пролепетала Олимпия.

– Не сидите так близко к борту, – посоветовал Рипли. – И не вздумайте страдать морской болезнью.

Олимпия подняла голову и взглянула на него. Сейчас ее глаза казались серыми.

– Интересно, почему до этого еще никто не додумался? Просто взять и приказать. Уверена, это отличный метод против морской болезни, – проговорила она спокойно, обеими руками вцепившись в борт.

– Я все понял! – воскликнул Рипли. – Я‑то все удивлялся, что нашло на Эшмонта, но теперь мне ясно. Ему очень повезло: нашел именно то, что ему нужно.

Румянец вернулся на ее побледневшее лицо.

– Только вот меня это совершенно не волнует. Вопрос в другом: тот ли он, кто нужен мне?

– Он герцог, – сказал Рипли. – Этого достаточно для любой женщины.

Один за другим она разжала пальцы, сжимавшие борт ялика, и призналась:

– Я повторяла эти слова раз, наверное, сто. Только вот это заклинание нисколько не помогло справиться с нервами.

– Надо было выпить еще, – твердо сказал Рипли. – Это бы помогло. Вы дошли лишь до стадии, когда тянет на подвиги. Еще бы чуть‑чуть, и вы стали бы всем довольны и на все согласны. Что до стадии пьяного раскаяния…

– Не знала, что опьянение имеет стадии, – заметила леди.

– Тогда послушайте опытного человека. Если вас начнет тошнить, то будьте любезны, за борт, только держитесь крепче: а то вывалитесь и в этом платье наверняка утонете. И мне придется объясняться, долго и нудно, вместо того чтобы спасать положение с помощью моего простого, но хитрого плана.

– У вас есть какой‑то план?

– И не один. Например, отвлекающий маневр – в Портсмут, а оттуда по морю.

– Да это отличный план! – воскликнула Олимпия.

– Но я подумал‑подумал и отверг его. Ведь я совсем недавно вернулся из‑за границы и еще не успел забыть, какие зануды иностранцы.

– А я бы не против познакомиться с кем‑нибудь из иностранцев, – сказала Олимпия. – Больше ничего и не надо.

– Тогда выходите за Эшмонта, и пусть везет вас за границу.

Рипли тут же представил, как она поднимается по ступенькам сада Боболи во Флоренции и любуется панорамой города. Интересно, какой цвет приобрели бы ее переменчивые глаза, когда леди впервые в жизни увидела бы дворцы вдоль венецианских каналов? Внутренним взором он уже видел ее в гондоле, в волнующей обстановке элегантной каюты, в окружении подушек… Нет, лучше не воображать, чем можно было бы заняться в этой крошечной каютке.

– Я уже думала об этом. Взвесила все «за» и «против». Библиотека в его доме в Ноттингемшире, должна признаться, важный пункт в моих расчетах. А если я что‑то упускала, то тетя Лавиния была счастлива заполнить пробелы. У меня будет все, что только можно пожелать, говорила она. Хотя, думаю, зависит от того, чего именно желать. И я не совсем понимаю, как он умудрился не оказаться по уши в долгах и закладных бумагах. Но не сомневайтесь: уж папа и дядя Генри изучили вопрос досконально! То есть дядя Генри изучил. Если честно, папа ничего не понимает в цифрах, если это не ставки на скачках. Эшмонт не растратил наследство, а преумножил. – Олимпия приложила ладонь ко лбу и вздохнула. – Все подумают, что я спятила.

Общество, насколько Рипли разбирался в его нравах, возложит вину на Эшмонта. Да он и сам так считал. Герцог, богатый, весьма привлекательный и обаятельный. Ему не приходилось набивать шишки, чтобы кому‑то понравиться. Он должен был вскружить девице голову так, чтобы не чуяла под собою ног от счастья, чтобы сходила с ума от радости в день свадьбы, а не топила тревогу в бренди.

Идиот.

– Никак передумали? – спросил Рипли. – Можем повернуть назад, и очень скоро будем в Ньюленд‑хаусе!

– Нет, Рубикон перейден, да и мы уже забрались далеко. – Она ткнула дрожащим пальцем в пространство. – Вон мост Патни. Я бы узнала его из тысячи.

– Да, там есть отличное… – Он оборвал себя на полуслове: его не было в Англии больше года – мало ли что. – Тут ведь не случалось землетрясений в последнее время? – спросил он у лодочников.

– Нет, ваша светлость, – ответил один из них, а второй уставился на него как на умалишенного.

– В таком случае могу ли я предположить, что «Белый лев» в Патни по‑прежнему стоит на своем месте? – спросил Рипли.

– Чего ему сделается, – ответил тот, что был разговорчивее.

– Мы остановимся в Патни и пообедаем в «Белом льве», – решил Рипли.

Значит, им придется пойти на главную улицу; времени это займет больше, чем если бы они пообедали в портовой таверне, но джентльмены не водят дам по тавернам.

Оба гребца согласно кивнули и повели ялик к берегу.

– Остановимся в Патни? – встревожилась Олимпия. – Если вы намерены совращать невинных гостиничных горничных, то у нас нет на это времени. Мне казалось, вы торопитесь от меня отделаться.

– Не думаете же вы, что я готов проделать весь длинный путь до Твикенема на голодный желудок, – парировал Рипли.

– Может, вы останетесь тут, а я поеду дальше? – предложила она. – Сегодня я что‑то не расположена совращать респектабельных хозяев гостиниц. И нужно же мне чем‑то заниматься, пока вы будете волочиться за горничными.

– Нам необходимо что‑то съесть, – твердо сказал Рипли. – Обоим. Впрочем, если не хотите, можете просто смотреть, как я буду есть.

– Я думала, вы торопитесь.

– Это же не обед в Виндзорском замке, так что много времени не займет. Поверьте моему опыту: вам лучше поесть, – иначе может разболеться голова.

Олимпия не помнила, когда ела в последний раз, да и вообще мало что могла припомнить: все смешалось в ее голове, и мир вокруг тоже был не тот, что прежде.

Предложение герцога не лишено смысла, решила она. Если не кормить тело, ослабнет и ум. Кроме того – хотя не призналась бы в этом Рипли, хоть посули он ей алмазную диадему, – она все‑таки пьяна, и это единственное объяснение, отчего в ее голове полный сумбур.

Олимпия всегда считала, что у нее здравый, практичный ум: практичный до занудства, как говорили некоторые, точнее – все, но сейчас там царили непрактичность и полная неразбериха.

Да, надо поесть. Это ведь недолго. Зато они продолжат путь сытые и отдохнувшие, и она сможет обдумать следующий шаг, да и вообще пораскинуть мозгами.

– Сандвич, пожалуй, я бы съела сандвич, – призналась Олимпия. – Там подают сандвичи?

– Я герцог.

– Наверняка у них найдется хоть один, – сказала она.

А если нет, можно достать сандвичи где‑нибудь в другом месте. Хорошо быть герцогом, особенно таким внушительным.

Нет, она‑то с ним не робела. Он один из «их бесчестий», то есть совершенно беспринципный, но зато наделенный властью, к тому же мужчина. Даже в ялике, рассчитанном на несколько человек, он занял собой все доступное пространство. Он сидел, скрестив вытянутые перед собой ноги, будто возлежал на мягком диване в турецком серале. Воображение тут же нарисовало ей картину: Рипли в свободной тунике и шароварах, – а в голове всплыли слова матери о первой брачной ночи. Шокирующее откровение.

Однажды она сбежала из дому с кем‑то из братьев и увидела, как жеребец взобрался на кобылу. Похоже, той было неудобно, но жеребец трудился что есть сил. У людей, разумеется, все совсем иначе…

…Она вовсе не хотела думать ни о чем таком рядом с этим огромным, не очень‑то похожим на джентльмена мужчиной… Или… Право же, очень хочется есть!

Гребцы причалили к пирсу и принялись складывать весла. Олимпия от нетерпения едва не выпрыгнула из лодки, но Рипли крепко взял ее за локоть. Не больно, не применяя силу, и все равно легкого захвата хватило, чтобы пригвоздить ее к скамье.

Она не знала, как ему это удалось, но подозревала, что будучи герцогом, этот человек привык к подчинению.

– Пусть сначала выйдут гребцы и закрепят ялик.

Олимпия готова была ждать сколько угодно, пока эта сильная ладонь сжимает ее предплечье. Тем временем гребцы не спеша выбрались из лодки, а потом, поворачиваясь так же неспешно, ухватились за узкий нос, чтобы придать ялику устойчивости.

– Вот теперь можно, – сказал Рипли, отпуская ее руку. – Только не спешите.

– Лодка ведь на суше, – удивилась она. – Точнее, на мокрой земле.

– Не целиком, – возразил Рипли. – Нос…

– Да‑да, я вижу. – Она торопливо подхватила свою фату, встала и сделала шаг вперед, и тут лодка покачнулась.

– Осторожно! – предупредил Рипли.

Она обернулась.

– Я не могу приказать лодке не качаться! Как вы сами заметили, она наполовину в воде, а вода…

– Держитесь центра!

– Я и так в центре.

Раздраженно фыркнув, она повернулась к нему спиной и стала пробираться вперед, когда он крикнул:

– Нет!

Ялик резко качнулся. Олимпия взмахнула руками, пытаясь устоять на ногах. С предостерегающим криком Рипли бросился к ней, протянул вперед руку, и она попыталась ее схватить, но не хватило самой малости. С шумным всплеском Олимпия свалилась за борт, в грязную воду.

Ругаясь на чем свет стоит, Рипли выскочил из ялика, оттолкнув лодочников, которые уже спешили к ней на помощь, и, с трудом переставляя ноги в жидкой грязи, подошел к ней. Олимпия сидела в мутной жиже, где ему было по колено.

– Непременно надо было свалиться за борт!

– Я же не нарочно! – Олимпия попыталась встать, но не удержалась на ногах и лишь сильнее увязла в скользком иле.

– Я же вас предупредил!…

– Не надо было со мной говорить так, будто у меня вообще нет мозгов: это безумно раздражает. Нет‑нет, не утруждайтесь, – запротестовала Олимпия, когда он протянул ей руку. – Я прекрасно выберусь без посторонней помощи. Тут совсем мелко.

На берегу тем временем собирались зрители. Еще немного – и толпа зевак хлынет из всех близлежащих таверн.

– Хватайтесь за руку, – приказал Рипли.

– Я могу опереться о лодку, – возразила она.

Поймав ее руку, он стал тянуть девицу на себя, но она тут же вырвалась, потянув за собой и его, и теперь они оба барахтались в грязи. С берега доносился смех. Он взглянул на Олимпию и сам едва не расхохотался. Чертова фата висела бесформенным комом у нее на руке, прическа, которую он ей соорудил, уверенно съезжала вниз, лицо было заляпано грязью, а очки сползли на кончик носа.

В общем, зрелище еще то.

Проклиная все на свете, Рипли поднялся, стараясь удержаться на скользком дне, ухватил Олимпию подмышки – в который уже раз за сегодняшний день – и рывком поставил на ноги. Едва очутившись в вертикальном положении, она попыталась его оттолкнуть и опять свалилась в воду. На сей раз ему пришлось обхватить ее покрепче, чтобы не вырвалась.

– Если хотите утопиться, было бы куда разумнее и проще спрыгнуть с моста, чтобы наверняка, а не на берегу, – посоветовал герцог строптивой спутнице.

Она толкнула его в грудь.

– Оставьте меня в покое и дайте, наконец, пройти.

Она была мокрая, грязная, и несло от нее рекой, но все эти неприятности меркли перед ощущением прижимавшегося к нему всеми своими изгибами гибкого податливого тела. Его мозг заработал так, как и полагается в подобных обстоятельствах: воззвал к силе более властной в нижней части тела.

«Нет!» – решительно сказал себе Рипли, и этого было вполне достаточно, чтобы активизировать инстинкт самосохранения и вызвать перед мысленным взором картину венчания: Эшмонт и священник в ожидании невесты.

Олимпия – невеста его друга. Он ее выбрал, он ее заслуживает, и она подходит ему идеально.

Девушка барахталась в грязи, и ему пришлось прервать сеанс самобичевания.

На берегу одобрительно завопили и захлопали в ладоши, когда он сгреб ее в охапку – грязную, мокрую, визжащую, – и понес на сушу, не забыв поклониться публике.

– О‑о! – воскликнула на это Олимпия. – Вы шут гороховый!

– И это говорит девица, которая на глазах у честного народа плюхнулась самым неподобающим образом в грязь.

Олимпия отнюдь не была невесомой нимфой, которую способен унести даже легкий ветерок, скорее напротив: природа щедро одарила ее женскими прелестями, – однако Рипли, который мог усмирить взбесившегося коня или вытащить приятеля из таверны, борделя, лодки, кареты, конюшни, проделал эти несколько шагов с трудом. Девица все время пыталась вырваться, бранилась, как портовый грузчик, осыпала его упреками.

Рипли не слышал, что именно изрыгали уста леди, поскольку должен был держать в узде воображение, чтобы не углубляться в иные ощущения, возникавшие вовсе не в голове.

Надо сосредоточиться на том, что необходимо сделать: доставить строптивицу в Твикенем – желательно живой – и отправить за ней Эшмонта. Вот и все. Проще простого, твердил себе Рипли.

Глава 4

Как и предполагала Олимпия, в «Белом льве» прекрасно знали герцога Рипли. Да и как иначе? Кто вообще в этой стране не знал троицу «их бесчестий»? Их портреты украшали страницы всех газет, в которых имелись колонки светских сплетен, а уж в любимом лондонцами скандальном листке «Утреннее обозрение» они появлялись ежедневно, да еще и в карикатурной форме.

Нечего и думать, поняла Олимпия, что путешествие в его обществе останется в тайне.

Хотя в любом случае это невозможно, если на тебе безнадежно испорченное подвенечное платье и ты выглядишь даже не как Офелия, а скорее как мокрая крыса или пассажирка потерпевшего крушение корабля, с которого эта самая крыса не успела сбежать.

Нечего и думать, поняла Олимпия, что ей удастся заставить «его бесчестие» делать то, чего он не хочет. Придется терпеть и ждать, пока он позволит ей стоять на собственных ногах.

Но, если быть честной, она не сильно опечалилась, когда ее вытащили из воды и понесли к ступенькам мимо зевак, которых, казалось, собралось несколько сотен. Она бы могла пройти с высоко поднятой головой – как‑никак дочь графа, – да только вот ноги заплетались бы самым неграциозным образом.

Леди не пристало появляться в гостинице мокрой и грязной, тем более пьяной, а служащие неизбежно пришли бы именно к такому выводу, вздумай она идти самостоятельно, волоча за собой галлоны грязной воды из Темзы.

Впервые со времен младенчества Олимпию нес на руках мужчина, но это вовсе не то, что ощущать руки отца, дяди или дедушки. Она вся трепетала от силы и тепла его тела, и лишь огромным усилием воли сумела не позволить себе уткнуться носом в его плечо.

Должно быть, все дело в бренди. Наверняка. Казалось бы, злосчастное корыто, благодаря которому она оказалась в Темзе, – достаточное средство для приведения в чувство. Оказывается, нет!

Он отпустил ее только в холле гостиницы, но ноги ее все еще дрожали, хотя непонятно почему. Олимпия прислушалась: Рипли потребовал у хозяина гостиницы две отдельные комнаты, разжечь в обеих камин, приготовить горячую ванну и сухую одежду.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы уразуметь, что к чему.

– Разжечь камин? В это время года?

– Вы что, хотите получить воспаление легких? – спросил он.

– К тому времени как их разожгут, мы успеем вымыться и переодеться, – возразила она, – если, конечно, найдется во что. Вы уверены, что найдется?

– Как и в том, что разожгут камины, – ответил Рипли.

– Поражаюсь, как это вам удается, – заметила Олимпия, – проделывать такие штуки и до сих пор оставаться в живых.

– Вы первая невеста, которой удалось меня украсть. Разумеется, все думают, будто это сделал я, и пока сложившаяся ситуация отвечает нашим интересам.

– Вашим – не знаю, но не моим, – возразила Олимпия и чуть было не сказала: «Я не из тех, кого похищают», – поскольку это бессмыслица.

И все же, как ни крути, она сбежала с герцогом Рипли – именно так будут говорить сплетники и писать в газетах. А еще появятся сатирические листки на злобу дня, где художники дадут волю воображению. Вот будет сенсация!

Но есть же и плюсы, сказала себе Олимпия. Даже в самых смелых фантазиях не могла она представить, что ее портреты появятся однажды где‑нибудь в витринах печатных мастерских. Насколько ей было известно, еще никого не признавали самой занудной девицей сезона столько лет кряду, как ее, леди Олимпию Хайтауэр.

С другой стороны, она поставила семью в неловкое положение: опозорила себя, своих родных. Теперь действительно на ней никто не захочет жениться.

Нет, все, хватит: так можно и с ума сойти. Слишком зыбкая почва под ногами.

Ее размышления прервала горничная, которая явилась, чтобы проводить их в комнаты.

Рипли последовал за леди Олимпией наверх, пытаясь убедить себя, что сцена с вывалившейся из лодки новобрачной – как раз то, что необходимо для хорошего приключения. Впрочем, от леди он такое вряд ли мог ожидать, хотя у него было мало опыта общения с добропорядочными девушками.

К счастью, досадное происшествие случилось в самом начале путешествия, да еще неподалеку от гостиницы, которую он время от времени благодетельствовал своими посещениями. Правда, они с приятелями творили здесь безобразий не меньше, чем везде, но правда и то, что всегда платили за это звонкой монетой и весьма щедро.

В «Белом льве» у Рипли был открыт кредит, и в этом нет ничего необычного для джентльмена, который часто проезжал королевским трактом в поисках развлечений: состязаний по боксу и борьбе, скачек, парусных регат и всевозможных игр, где можно делать ставки. Однако необычным было то, что Рипли отправлял своего агента, чтобы тот оплачивал его счета не раз в квартал, не один‑два раза в год или, по установившейся в аристократической среде привычке, вообще никогда, но ежемесячно, так что все его счета оплачивались сполна.

Эта странная привычка действовала умиротворяюще, и Рипли всегда были готовы оказать услугу, вместо того чтобы запирать на засов двери и окна и вывешивать уведомления типа «Уехал на рыбалку» или «Закрыто до особых распоряжений» каждый раз, когда он, по слухам, должен был проезжать мимо. Напротив, все торговцы раскрывали двери пошире и выбегали на улицу, чтобы встретить его с распростертыми объятиями, а иногда и с собственными дочерьми.

Хорошо быть герцогом, но еще лучше – герцогом платежеспособным, так что, как решали проблемы до сих пор деньги, очень скоро решат и эту: Рипли привезет невесту Эшмонта в Твикенем. У него полно времени.

На дворе июнь, а не ноябрь, погода стоит теплая, и воды‑то было всего по колено, так что леди не простудится и не схватит воспаление легких.

Рипли увидел дорожку следов, когда она поднималась по лестнице, и его мысли обратились к текущему моменту. Олимпия промокла до нитки. Нижние юбки, должно быть, хоть выжимай, судя по тому, как плотно облегали бедра и ягодицы.

Он вспомнил, какие ощущения испытывал, когда нес ее, как реагировало его собственное тело на соблазнительные формы молодой женщины.

Впрочем, ничего удивительного: Эшмонт не стал бы ухаживать за сушеной селедкой. А поскольку все‑таки худо‑бедно ухаживал и даже решился вести под венец, все это богатство принадлежит ему. И это правильно. Сомнений нет – эта девушка именно то, что нужно Эшмонту. Леди Олимпия не допустит, чтобы ею помыкали: скорее уж Эшмонт окажется у нее под каблуком, что было бы весьма забавно…

Но думать о том, как забавно могло быть… лучше не думать. Рипли оборвал себя, когда воображение опять увлекло его не в ту сторону.

В данный момент ему нужна, во‑первых, горячая ванна, во‑вторых – шляпа, хотя бы мало‑мальски приличная, а в‑третьих – что совершенно логично и естественно после нескольких месяцев воздержания, – фигуристая бабенка без комплексов, которая не принадлежит кому‑нибудь из его лучших друзей. Ну а пока его желания не осуществились, никто не может запретить ему смотреть на грязные щиколотки леди Олимпии.

Рипли дождался, пока дама благополучно устроится в своей комнате, на попечении гостиничных горничных Молли и Джейн, которым даны были четкие указания.

Ему пришлось отозвать их в сторонку и объяснить, что у леди выдалось трудное утро и что ее состояние оставляет желать лучшего. Следовательно, они должны быть внимательны и бдительны, ради благополучия леди пресекать любые ее попытки сбежать через окно или еще как‑то помешать планам дальнейшего путешествия. Их задачей было вымыть, высушить, переодеть и накормить леди. Главное – глаз с нее не спускать. Если что‑то пойдет не так, уведомить его немедленно. Он будет в соседнем номере.

Обговорив все, что можно, Рипли дождался, пока женщины скроются в соседнем номере, и вызвал к себе хозяйку гостиницы.

– Отправьте кого‑нибудь к миссис Торн. С моей спутницей произошла неприятность, и ей нужна новая одежда, прямо сегодня. Но имейте в виду: она леди. Мы не можем терять ни минуты.

Хозяйка гостиницы бросилась выполнять поручение, а Рипли, прислонившись спиной к дверному косяку, сложил руки на груди. Еще один фокус, который он постиг на собственном опыте. Приказы выполнялись гораздо быстрее, если исходили от джентльмена внушительного вида.

Слуги торопливо внесли в номер ведра с углем и хворост для растопки. За ними прибежали другие, с кувшинами горячей воды. Рипли выжидал. Время шло. С одежды уже перестало капать, и теперь она просто липла к телу, как вторая кожа.

Он вышел на галерею, откуда можно было видеть двор гостиницы, облокотился о подоконник и стал наблюдать за суетой внизу. Сырой воздух мало способствовал высыханию одежды, и Рипли уже начинал терять терпение от ожидания, когда во дворе наконец появились три женщины. Самая элегантная из них подняла голову, и Рипли кивнул ей. Женщина в сопровождении двух других, нагруженных огромными свертками, направились к лестнице, и только тогда Рипли открыл дверь в свой номер.

В большой комнате, которую отвели Олимпии, в камине жарко горел огонь. И это в июне месяце!

Не успели еще языки пламени весело заплясать на угольях, как прибыли два необъятных размеров кувшина с горячей водой, а вместе с ними, хоть в гостинице «Белый лев» царила суета, две служанки, чтобы помочь одной знатной даме привести себя в порядок.

Другие слуги – их было много: одни служили в «Белом льве», другие, весьма вероятно, в соседних гостиницах, – носились туда‑сюда, выполняя прихоти его светлости.

Действительно, хорошо быть герцогом! Или, если быть точным – а Олимпия, в своем нормальном состоянии, очень любила точность, – коли уж вам непременно надо было рухнуть в реку в подвенечном наряде, хорошо бы, чтобы произошло это в обществе герцога.

Она костерила себя на чем свет стоит за то, что упала с лодки, за то, что позволила себе испугаться и смутиться перед его напором.

Ей не следовало с ним препираться. А вот что точно следовало, так это следить за собой, чтобы сохранить достоинство.

Однако что сделано, то сделано, и ничего изменить уже нельзя. Она повела себя глупо, и дело кончилось тем, что по главной улице Патни, на глазах всего населения городка, лодочников, кучеров, путешественников, уличных мальчишек и собак – короче, всех без исключения – и прямиком в гостиницу ее нес на руках один из самых распутных лордов Великобритании.

Ее бросило в жар, всю, с головы до пят, даже в голове разгорался пожар. Она, конечно, надеялась, что все дело в камине – просто курам на смех, в июне‑то, – да еще горничные усердствовали, отмывая да оттирая ее с головы до ног. Чтобы не думать, какую картину она являла собой для зрителей, Олимпия попыталась обратить свои мысли на то, каков будет ее следующий шаг.

Хотя пары бренди, похоже, немного выветрились и голова мало‑помалу начала соображать, Олимпии потребовалось время, чтобы решить, что же ей делать дальше.

Что сказать тете Делии? Господи, с чего же начать?

И пока Молли и Джейн растирали ее теплыми полотенцами и помогали надевать халат, она все думала. Версии придумывались и отбрасывались, и когда они усадили ее за маленький туалетный столик и принялись расчесывать волосы.

Девушки все еще терпеливо разбирали пряди и распутывали узлы, когда появилась портниха, самая настоящая, да не одна, а с двумя помощницами и с целым ворохом одежды – на целый магазин хватило бы.

Они присели в низком реверансе. Самая элегантная из трех женщин представилась как миссис Торн, а две другие, оставшись безымянными, тем временем начали распаковывать свои свертки и раскладывать одежду на кровати.

– Как же мы огорчились, когда услышали, что с вашей светлостью приключилась беда! – затараторила портниха. – Мне в любом случае следовало бы поторопиться и взглянуть, чем я смогла бы помочь, еще до того, как получила записку его светлости. По счастливому стечению обстоятельств у нас было несколько почти готовых вещей да еще две на витрине. Уверяю вашу светлость, что меня нисколько не затруднит, если что‑то придется подогнать. Вы и глазом не успеете моргнуть, как мы вас оденем, и, смею заверить, наряды вас не разочаруют. Разумеется, это не Лондон, но мы получаем фасоны из Парижа, и я уверена, что мои портнихи окажутся не хуже тех, кто шьет для вас в Лондоне. Кстати, позвольте представить вам мисс Эймс и мисс Оксли.

Олимпия частенько выдерживала жестокие битвы с собственной матушкой относительно своего гардероба, предоставляя портнихам возможность ставить условия. Она отлично представляла себе, сколько приходится бедняжкам тратить времени, чтобы угодить богатым капризным заказчицам. И она сомневалась, что где‑то найдется портниха, которая сможет сравниться с лондонскими в том, что касается запаса жизненных сил и терпения в условиях, когда времени в обрез и вдобавок что наверняка – тобой жестоко помыкают!

А что до швейного мастерства – в данный момент ее устроит любое платье, с которого не течет грязь, и ей все равно, прямые на нем стежки или кривые.

Конечно, ничего подобного вслух она не сказала, иначе портнихи могли бы обидеться.

– Спасибо, что пришли так быстро, – поблагодарила Олимпия мастериц.

Рипли щелкнул пальцами и заказал новую одежду – и вот она здесь. Наверняка посыльный из гостиницы сбегал в город и привел из швейной мастерской миссис Торн. А уж та бросила все дела, чтобы угодить его светлости. И ничего странного в этом нет, сказала себе Олимпия. Похвастать тем, что вам покровительствует герцог, большая удача для любого заведения. А чем мастерская Торн хуже?

Вот так герцогов и балуют, хотя они и так избалованы дальше некуда.

– Надеюсь, вам не пришлось закрывать мастерскую, – встревожилась Олимпия.

– Конечно, нет, миледи, – ответила миссис Торн. – Как приятно, ваша светлость, что вы подумали об этом! Однако все предусмотрено, и мастерская будет работать и без нас. Впрочем, я бы закрыла, и сомневаться не стала, если бы понадобилось. А теперь, ваша светлость, прошу прощения, но не позволите снять мерки?

Олимпия встала, и ее тут же окружили.

Пока мастерицы измеряли то и подкалывали это, она гадала, чью одежду ей принесли. Да, одну‑две вещи они могли снять с витрины, хотя более обычным делом было выставлять на обозрение модный рисунок или отрез ткани, разложенный изящными складками.

Модистка вряд ли станет держать запас готовых платьев: дамские туалеты шьются на заказ.

С другой стороны, когда некий джентльмен с солидным счетом в банке и хорошей репутацией покупателя, который аккуратно платит по счетам – к примеру, герцог, – желает получить что‑то побыстрее, портниха может подогнать по фигуре одежду, сшитую для кого‑то другого.

Миссис Торн разложила на постели нижнюю сорочку и корсет, и то и другое поразительно красивое, Олимпия никогда не видела ничего подобного. Сорочка из тончайшего льна была вышита – подумать только! – цветным шелком и украшена кружевом по линии выреза и краям рукавов, а корсет – из такой дорогой ткани, что просто скандал! – был черный с телесно‑розовым, отделанный по бокам внизу розовым кружевом. Розовые ленточки для лучшей посадки по линии бюста завязывались крошечными розовыми бантиками. Даже на спинке кружевная отделка была розовой!

Олимпия никогда не носила – точнее, даже не видела – цветного нижнего белья. Должно быть, она выглядела совершенно остолбеневшей, потому что миссис Торн поспешила сказать:

– Некоторые наши заказчицы – дамы из Лондона.

– Не сомневаюсь, – согласилась Олимпия.

Интересно, тут же спросила она себя, какого сорта лондонские дамы шьют себе подобное белье. Впрочем, ее это не касается.

Ей просто нужна чистая сухая одежда. А то, что ей принесли нижнее белье, которое скорее подходит для публичного дома, неудивительно, если учесть, кто именно его заказал.

И ее слишком живое воображение тут же явило ей публичный дом в стиле турецкого гарема. Раскинувшиеся на подушках и коврах женщины, как ожившие греческие или римские статуи, или, может, пышные дамы с картин Рубенса, в цветном расшитом нижнем белье. Мужчины вроде Рипли захаживают туда и…

Лучше не давать воли воображению.

Лучше оставить это художникам. Нет сомнений: уж они бы изобразили единственную дочь лорда Гонерби в алом корсете и нижних юбках. Господи, представить только лицо отца, если бы он увидел такую картину…

Нет, она не станет об этом думать: лучше подумать о чем‑нибудь приятном. Всегда есть ложка меда в бочке чего угодно, просто иногда ее приходится долго искать, да еще с помощью лупы…

Итак, скорее всего ее больше не будут считать самой занудной девицей сезона! И это как раз и есть та самая ложка меда…

Пока она предавалась мечтам о публичных домах и собственном новом статусе, мастерицы извлекли ее из халата и облачили в сорочку и панталоны, затем затянули ленты, расправили оборки и разгладили ткань так осторожно и любовно, словно эти вещицы были сшиты из шелка и отделаны бриллиантами.

Корсет нуждался в подгонке, и мисс Оксли сразу принялась за дело: проворно распорола его и сшила заново. Миссис Торн тем временем велела мисс Эймс заняться нижними юбками. Олимпия наблюдала за движениями их рук как зачарованная. В Лондоне белошвейки и швеи обычно прятались где‑то в глубине мастерской, а если и появлялись перед заказчицей, то лишь для того, чтобы продемонстрировать предмет туалета или помочь модистке. Скорость, с которой летали их иголки, делая крошечные стежки, казалась ей невероятной.

Олимпия терпеть не могла рукоделие и всегда находила чтение более интересным занятием, но сейчас была восхищена мастерством девушек.

Впрочем, ей почти не оставили времени для наблюдений, поскольку нужно же было закончить ее туалет. Девушки помогли натянуть чулки и затянули подвязки, извиняясь, что приходится ее торопить:

– Его светлость сказал, что мы должны поспешить, а он так добр, знаете ли, и мы…

– Да, очень добр! – согласилась Олимпия.

– О да! – воскликнула Молли. – Мне было бы очень стыдно его подвести, честное слово!

– Добрый, значит, – повторила Олимпия. – Впервые слышу о его доброте. Что же он такого сделал? Только не говорите, будто он подбирает и выхаживает раненых птиц. Может, спасает котят, чтобы их не утопили? Я угадала?

– Но право же, миледи…

– Добрый, значит, – не унималась Олимпия. – Рипли. Клянусь, у меня язык немеет, когда надо произносить применительно к нему это определение. То же относится и к двум другим болванам герцогского звания.

Мастерицы улыбнулись, и одна из них тихо рассмеялась. Миссис Торн бросила на нее сердитый взгляд, и девушка ниже склонилась над работой.

– Люди всякое болтают, – сказала миссис Торн, качая головой, но Олимпия успела заметить ее понимающую улыбку.

– Однако, когда заболел мой отец, его светлость послал за доктором, знаете ли, – сказала Молли. – И оплатил счет за лечение.

– Всем известны проделки их светлостей, – добавила Джейн. – Но что бы ни случилось: сломалось, сгорело, упало в реку, – они за все платят!

– Взять хотя бы постельное белье, – подхватила Молли. – Господи, оно было все в крови. Мы думали, что сможем отстирать…

– В крови? – перебила ее Олимпия.

– Дуэль, – объяснила мисс Эймс.

– Тсс, – нахмурилась модистка.

– Его светлость действительно что‑то говорил о дуэлях, – заметила Олимпия.

– На Баттерси‑филдс, знаете ли, – сказала мисс Эймс. – Иногда на вересковой пустоши в Патни.

– Но чаще всего вверх по реке, – уточнила Джейн. – Чтобы поменьше лишних глаз.

– Чтобы кровь рекой, так это редко, хотя был один раз…

– Герцог Эшмонт.

– Когда я увидела кровь, то подумала, что лорд Стьюкли отстрелил ему ухо начисто!

– А он только нос расквасил и так смеялся, будто это пустяк.

– А его светлость герцог Рипли сказал, что из ран на голове всегда течет как из свиньи зарезанной.

– Кровищи море – вот что сказал его светлость.

– Придержите‑ка языки! – прикрикнула миссис Торн.

– Ничего страшного, – успокоила ее Олимпия. – У меня шестеро братьев.

– Мальчишки всегда остаются мальчишками, это всем известно, – вздохнула миссис Торн.

– Скорее уж дикарями, – поправила Олимпия. – Не знаю, можно ли их перевоспитать. Любой, кто попытается шокировать меня безумными мальчишескими выходками, только зря потратит время. И даже когда они становятся взрослыми, ничего не меняется, согласны? Меня вот удивляет, как они вообще доживают до взрослых лет. А что это была за дуэль, когда лорд Стьюкли чуть не отстрелил ухо герцогу Эшмонту?

– Это было очень давно, – наставительно заметила миссис Торн, упреждая девиц, которые уже открыли было рты. – Кажется, лет десять назад. Тогда они были очень молоды, чуть ли не со школьной скамьи. Я уверена, сейчас уже никто и не вспомнит, из‑за чего был сыр‑бор. Ни к чему тратить время на досужие разговоры о том, что случилось давным‑давно: у нас слишком много работы.

Портниха бросила на девушек предостерегающий взгляд, и разговор тут же иссяк, все занялись делом, а у Олимпии появилось время обдумать услышанное.

О дуэлях старались не распространяться, поскольку они были вне закона, однако совсем замолчать такой случай было почти невозможно. Вот только Олимпия не смогла припомнить, чтобы ей доводилось что‑то слышать про герцога Эшмонта и лорда Стьюкли.

Вряд ли стоит этому удивляться: «их бесчестья» то и дело что‑нибудь вытворяли, так что выделить какую‑то из них, тем более десятилетней давности, не представлялось возможным, как не удавалось спрятать от братьев баночку с медом.

Мысль о меде вызвала недовольное урчание в желудке, и Олимпия поняла, что ужасно голодна, и сказала:

– Было бы неплохо принести что‑нибудь перекусить.

– Разумеется, миледи, – с готовностью отозвалась Джейн и поспешно вышла из комнаты.

Тем временем Олимпию втиснули в корсет, внесли последние поправки и зашнуровали. Затем пришел черед нижних юбок, которые не уступали роскошью остальным предметам туалета.

Наконец, пришла очередь платья.

Олимпия уже видела мельком эту массу розового шелка, кружева и лент, но сейчас ей очень хотелось есть. Сгодилось бы что угодно – кусок хлеба с сыром или печенье. Скорее бы вернулась горничная!

Но нет: ведь она прибыла в обществе герцога Рипли, которого здесь, очевидно, чтили как святого. Кухарка наверняка готовит суп из черепахи, лобстеров и жаркое из упитанного теленка.

Олимпия вернулась к действительности лишь тогда, как миссис Торн набросила ей на плечи короткую черную накидку. Опустив взгляд ниже, на корсаж платья и юбки, она высвободилась из рук модистки и поспешила к зеркалу. Мастерицы бросились за ней и окружили, любуясь ее отражением в зеркале: как рамка из улыбающихся лиц.

– Прекрасно! – воскликнула миссис Торн.

– Прекрасно! – эхом повторили ее помощницы, а Молли добавила:

– Лучше не бывает!

– Вы правы, – пробормотала Олимпия и, поправив очки на носу, направилась к двери.

За ее спиной раздавались приглушенные возгласы, но она их не замечала, направляясь к своей цели: соседнему номеру. Она не постучала, даже не задумалась: можно ли? – просто дернула за ручку, вошла и, захлопнув дверь за собой, начала:

– Это одна из ваших шуточек? Потому что…

Слова застряли в горле от представшего ее взору зрелища: мускулистая спина, упругие ягодицы и длинные сильные ноги. Мужчина ростом в шесть с лишним футов стоял, совершенно обнаженный, в большом корыте перед камином.

Он не двигался, и Олимпии следовало бы отвернуться, а еще лучше – выйти из его номера, сохраняя хотя бы видимость достоинства, но, очевидно, ее мозг не вернулся к прежнему состоянию, поскольку подумала она лишь о том, насколько взрослый мужчина отличается от мальчика.

Ей доводилось видеть мраморные статуи, изображающие обнаженных мужчин. Да кто их не видел? Видела она и картины. Но этот мужчина был живой, еще какой живой! И хоть стоял он без движения, но дышал, и она заметила легкое движение плеч и мышц спины. Его кожа была отнюдь не из мрамора или бумаги и в отблесках пламени камина казалась золотистой. Янтарный свет высвечивал темную поросль, покрывавшую его руки и ноги. От этого зрелища Олимпию бросило в жар, отчего‑то ей стало трудно дышать.

– Мне следовало это предвидеть, – произнес Рипли, поворачиваясь.

Олимпия тоже было повернулась, чтобы выскочить за дверь, вот только ноги отказались ей повиноваться, и она не сумела покинуть его с гордо поднятой головой прежде, чем он потянулся за висевшим на стуле полотенцем и завернулся в него, вернее – прикрылся: широкие плечи, бо́льшая часть спины и ног остались на виду. Сделав шаг, он вышел из ванны. Вода стекала с него и капала на ковер.

Она подняла голову, пытаясь сохранить самообладание, которого, собственно, уже не было, и пробормотала:

– Действительно, надо было.

Олимпия напомнила себе, что ей уже двадцать шесть, она давно вышла из детской и… что заставило ее сюда врываться?

Платье.

– Оно французское…

– Что?

Он повернулся, и теперь она могла любоваться видом анфас: сильная шея, плечи, грудь. Волны жара прокатывались по ее телу, и, кажется, она едва не разинула рот.

Боже правый, он сложен как… Аполлон. Она еще не опомнилась после того, как увидела его со спины, но вид спереди: ключицы… грудь…

«Хватит глазеть, дурочка».

Олимпия заставила себя опустить взгляд на платье – действительно самое красивое и самое смелое дневное платье, каких носить ей еще не доводилось.

– Оно во французском стиле. – Она обвела платье дрожавшей самую малость рукой. – Я не стану перечислять, что там под юбками: вы наверняка знаете, – но да будет вам известно, я догадываюсь, почему оно такое.

– Вы про нижнее белье? Выглядит слишком… – Он сделал неопределенный жест рукой, которой не придерживал полотенце. – Тут всего слишком много… ведь вы гораздо миниатюрнее. Все эти юбки так топорщатся, да еще рукава точно винные бочки. А под ними наверняка железный каркас.

– Мужской ум воистину загадка, – сказала Олимпия. – Я не об этом.

– Так и знал, что дело серьезное, – вздохнул Рипли. – Я парень скромный, поэтому ни на минуту не поверил, будто вы ворвались ко мне, подчиняясь неодолимому желанию потереть мне спину.

Жаркая краска залила ее лицо, шею и прочие места, которым неприлично заявлять о себе.

– Вы поразительно догадливы, – сказала Олимпия, взмахнув восхитительной мантильей, которая окутывала ее плечи. – Вот это: блонды, черные блонды – годятся в лучшем случае для замужней дамы, да и то весьма сомнительно, чтобы хоть одна знакомая мне мать семейства надела черное с розовым нижнее белье и розовые ленты. Что это, спрашиваю я вас?

Он опустил тяжелые веки, однако ей и не нужно было видеть его взгляд: она кожей чувствовала, что он медленно рассматривает ее с головы до ног.

По телу побежали огненные мурашки, как в тот раз, когда она увидела его впервые, только сильнее, хотя прошло уже семь лет и она предостаточно навидалась светских повес. Вот только свои приемы они никогда не испытывали на ней.

– Если вы хотите знать, видно ли мне ваше нижнее белье, то я отвечу, что нет, – вкрадчивым голосом проговорил Рипли. – И поскольку я его не вижу, а вы полностью одеты – кстати, одежды на вас сейчас даже больше, чем раньше, – мог бы добавить…

– Не трудитесь! Не знаю, о чем я думала, когда надеялась, что вы поймете. Что ж, воспользуюсь случаем и скажу себе, что теперь стала куда интереснее, но для того, чтобы мыслить разумно, слишком хочу есть. Я ни разу в жизни не носила черные блонды!

Олимпия повернулась было к выходу – ей следовало уйти давным‑давно, – когда он заметил:

– Значит, пришло время начать. Вам очень идет.

Она обернулась.

– Вы серьезно? По‑моему, слишком смело для рациональной зануды.

– Кого вы хотите одурачить? Сбежали со свадьбы, перелезли через стену, упали за борт. Что бы о вас ни говорили – а я, если честно, даже не знаю, что тут еще сказать, – слово «зануда» к вам явно не относится.

Она махнула рукой:

– Это не я настоящая, это Олимпия, которая немножко сваляла дурака.

Он приподнял черную бровь.

– Немножко?

– Дело в том, что мое легкое опьянение прошло, и…

– Легкое? Это вы себе льстите. Нагрузились вы прилично. Не забывайте, я ведь эксперт в этих делах.

– В любом случае я поступила глупо. И теперь ломаю голову, но не могу придумать никакого разумного – или хотя бы вразумительного – оправдания.

Паника не может быть оправданием, хотя для нее имелись причины: между ухаживанием и принятым предложением и свадьбой прошло слишком мало времени, она поддалась восторженным уговорам матери и тетки. И вот сегодня утром, еще до того, как напилась бренди, что‑то в ней сломалось, иначе она вообще не притронулась бы к алкоголю.

Может, бренди и придал ей решимости, однако в обществе Рипли голова продолжала кружиться и после того, как он выветрился, и этот эффект даже усилился.

Олимпия опять посмотрела на платье, усилием воли возвращаясь с небес на землю.

– Нам лучше вернуться.

Последовало молчание, и она ожидала чего‑то вроде «я же вам говорил». Разве не спрашивал он, и не раз, действительно ли она намерена бежать, разве не твердил, что вернуться можно в любой момент?

– Черта с два теперь мы повернем назад! – заявил Рипли, и это не стало для нее неожиданностью.

Глава 5

Хотя на Рипли не было ничего, кроме полотенца, смутило его отнюдь не это. Скорее напротив он бы заплатил сотню фунтов, чтобы видеть ее лицо, когда она ворвалась к нему в номер. Ему ужасно хотелось обернуться, причем без полотенца, и он заплатил бы еще двести фунтов, чтобы увидеть ее реакцию.

К счастью, в последнюю минуту он вспомнил, что леди Олимпия невеста Эшмонта. Шутка ли, разгуливать без штанов перед будущей женой лучшего друга!

Но как бы то ни было, вид благоухающей дамы в соблазнительном платье, с распущенными волосами, раскрасневшейся от слов обвинения, которые выговаривала ему, – грудь ее тем временем вздымалась и опадала, как волна в бурном море, – и он в костюме Адама, чистенький, свеженький, даже блестит, – могли пробудить тщетные надежды у чувствительного паренька пониже пояса, а уж это осложнение в планы Рипли не входило.

Не менее важно, что в обычных обстоятельствах Эшмонт скорее всего посмеялся бы над этой сценой, но обстоятельства были далеки от обычных. У Рипли не было опыта по части двусмысленных сцен с избранницами своих друзей, но он предполагал, что даже Эшмонт мог обидеться, если бы кто‑то стоял перед его нареченной в чем мать родила.

– Ялик уплыл, – заметил Рипли, – так что вернуться мы не сможем.

– Не говорите ерунду! – парировала Олимпия. – Вы не раз спрашивали, не хочу ли я…

– То было раньше, – оборвал ее он. – Но вы перешли Тибр.

– Рубикон, несносный вы человек!

– Жребий брошен, – нисколько не смутился он. – Я отвезу вас к тетке, как мы и договаривались, и вы прекратите менять свои решения каждые пять минут!

– Ничего подобного! Я вообще не меняла решений… до сего момента.

– У нас план…

– Это у вас, не у меня, и всем хорошо известно, что от ваших планов добра не жди.

– Я уже обсох, – сказал Рипли. – Может пощадите мою стыдливость и подадите мне халат?

– А где слуги? Как же вы обходитесь без полудюжины слуг, которые должны суетиться вокруг вашей драгоценной особы?

– Всего за пару минут до того, как вы ворвались ко мне в номер, я отправил их узнать, что с нашим обедом и моей одеждой, насчет которых я распорядился вечность назад. Боже правый, Шардо, мой повар, даже в жестоком приступе меланхолии мог бы соорудить нам королевский обед, и куда быстрее, чем возятся они тут. Были и другие дела, которые требовали внимания. Кажется, надо было отослать их пораньше. От гостиничной прислуги нельзя ожидать, что будут держать язык за зубами: не поможет ни подкуп, ни угрозы. Сомневаюсь, что ваше семейство благосклонно примет новость об этой пикантной сцене, а мне до чертиков надоели дуэли, как я уже говорил.

Портниха и ее помощницы, конечно, болтушки, но не видели этой сцены, поэтому он может даже обернуть их сплетни к своей выгоде. Насчет леди Олимпии он тоже не особенно беспокоился. Вероятность, что она станет рассказывать каждому встречному‑поперечному, что имеет обыкновение врываться к мужчине, когда тот принимает ванну, тем более к герцогу Рипли с его дурной репутацией, ничтожна мала.

Олимпия покраснела.

– Вот еще одна причина, чтобы вернуться, и чем раньше, чем лучше.

– Нет! Так что насчет халата? Впрочем, не трудитесь: я возьму сам.

С гордо поднятой головой Олимпия прошествовала к кровати, схватила халат, который слуги так удачно разложили, вернулась и протянула ему на вытянутой руке, а когда он принял его, отвернулась.

– Теперь, когда в голове прояснилось, я понимаю, что доверить вам столь деликатное дело было с моей стороны чистым самоубийством.

Рипли изучал ее вид сзади.

Миссис Торн превзошла себя: черная кружевная накидка собиралась изящными складками, выгодно подчеркивая красивые линии плеч – не слишком широких и не узких, в аккуратной пропорции с прочими совершенными формами.

Леди Олимпия обладала красивой спиной. Рипли не раз замечал, с каким достоинством она несет себя, отмечал и некоторую порывистость шага, отчего возникало желание остановить ее, чтобы завладеть вниманием. Может, это и привлекло, в конце концов, Эшмонта: вызов, который она бросала своим поведением.

В данный момент спина была сердито напряжена: леди явно не собиралась уступать. Да, задаст она перцу герцогу Эшмонту… потом.

Сейчас он не мог вернуть ее даже лучшему другу… нет, конечно мог бы, но это было бы слишком просто. Его светлость с ангельским ликом должен постараться. Пресловутых ухаживаний мало. Ему выпал счастливый шанс найти идеальную герцогиню Эшмонт, но он ее не оценит так, как следовало бы, если не попытается завоевать девушку по‑настоящему.

– Вы режете меня без ножа, – сказал Рипли, набрасывая халат. – Я и прославился умением планировать.

– С тем, что прославились, не поспоришь, – усмехнулась Олимпия. – Газеты обожают живописать ваши подвиги. Во всех подробностях. Дайте‑ка вспомню. Однажды вы устроили званый обед и заменили все зеркала в гостиной и обеденном зале на кривые.

– Жаль, что вы пропустили это зрелище, – улыбнулся Рипли. – Было очень смешно смотреть, как мои гости вертятся так и этак, не успев даже толком напиться.

Под воздействием зеркал кое‑кого из пьяных гостей вырвало, но потеха стоила того, чтобы заменить ковер и несколько стульев. Рипли смеялся до колик. И оба его приятеля заодно.

– А в другой раз устроили званый обед для всех заик Лондона, – напомнила Олимпия.

– Не моя заслуга, – возразил Рипли. – Это придумал не я, а Блэквуд, а я только помогал ему найти и собрать их всех в одном месте. Нелегкая, между прочим, задача, но вы бы слышали, как они разговаривали!

– Это было жестоко.

– А вот гости сочли, что было весело, – возразил он. – От смеха заики падали со стульев, и чем больше они смеялись, тем труднее им было говорить. Концепция, которой вам не понять: молчание.

– Не сомневаюсь, что этому способствовало вино.

– Разумеется, и у меня оно, смею заметить, отличное.

– В любом случае я протрезвела и не собираюсь покорно делать то, что велит герцог Рипли, просто потому, что так угодно его светлости, – сказала Олимпия. – Знаете, мне кажется, что будет куда разумнее, если я стану поступать как раз наоборот.

– И после всего этого вы готовы вернуться с поникшей головой, поджав хвост, этакой кающейся беглянкой? – спросил он.

Это никуда не годится. Эшмонт желал видеть ее смелой и мятежной: в общем – трудной добычей.

– Это было очень плохо, и плохо по многим причинам – у меня разболелась голова, когда я пыталась их сосчитать! – воскликнула Олимпия.

– Как известно, головная боль – последствие избыточного употребления бренди, – заметил Рипли.

– Я скомпрометировала мою семью. И хоть понимаю, что от моего якобы бегства Эшмонту ни тепло, ни холодно, я все же унизила его публично. Его гордость будет уязвлена, и это жестоко, ведь он не сделал мне ничего такого, чтобы заслужить это!

Ах какой хороший был план, который придумал Рипли, прямо‑таки идеальный! Ради Эшмонта. Ради Олимпии. И все же…

«Она была очень добра», – сказал вчера ночью Эшмонт, и голос его замирал от удивления: никто не был добр к «их бесчестиям», все делали то, что им приказывали или за что платили. К ним подлизывались, их пытались обольщать. Можно было их игнорировать, или принимать как неизбежное зло, или критиковать, и никому не приходило в голову, что распутник герцог, возможно, жаждет доброты и способен ее оценить.

Рипли вспомнил события прошлой ночи и сегодняшнего раннего утра. Эшмонт был так весел, когда сообщил, что женится, и просил Рипли проследить, чтобы церемония прошла как надо, а он украл его невесту. Теперь, когда она захотела вернуться, дело приняло именно такой оборот, и это не делает ему чести.

– Очень хорошо, – сказал Рипли. – Я отвезу вас обратно.

По дороге в Лондон у него будет возможность дать ей пару‑тройку советов насчет общения с его светлостью герцогом Эшмонтом.

– Благодарю, – сказала Олимпия и направилась к выходу.

– Только в чертову лодку мы больше не сядем, – бросил он ей в спину, такую стройную, такую красивую спину.

Олимпия пожала плечами – не менее прекрасными – и вышла.

Некоторое время спустя

Пока Молли и Джейн укладывали волосы, Олимпия пыталась съесть сандвич. С того места, где она сидела, было хорошо видно в зеркале подвенечное платье и фату.

Служанки разложили все это просушиться перед камином, и вещи были похожи на грязные рваные тряпки, как на похоронах ее единственного шанса выгодно выйти замуж и спасти братьев от финансовой безответственности родителей.

Она предпочла бы не думать, что натворила сегодня утром, но в отличие от Рипли не умела выбрасывать неприятные мысли из головы по собственному желанию.

Казалось, он думает, что у нее есть второй шанс, и наверняка знает, как избежать скандала. С другой стороны, никто из герцогской троицы не попадал в категорию величайших мыслителей мира. А с третьей стороны – почему бы не быть третьей стороне и даже четвертой, кстати? – все знают, что Эшмонт непредсказуем самым прискорбным образом. Никто не мог предугадать, когда он устроит очередной розыгрыш или очередную драку. И ему все сходило с рук. До поры до времени спасали титул, наружность и обаяние, однако год‑два назад из‑за дурного поведения хозяйки лондонских салонов начали исключать его из своих пригласительных списков.

Предположим, Эшмонт не даст ей второго шанса. Не то чтобы она очень уж жаждала этого второго шанса… Да и вообще не все пропало – остается еще лорд Мендз.

В новых обстоятельствах он может показаться ее родителям менее отвратительным кандидатом, чем раньше, если, конечно, еще жаждет быть таковым. Насколько было известно Олимпии, он, возможно, уже нашел себе другую даму, которая захотела стать его библиотекаршей.

Правда, он старик и вообще педант, и у ее родителей приключилась гневная истерика при мысли, что будущий муж их единственной драгоценной доченьки годится ей в дедушки. Если бы Олимпия действительно его любила, то могла бы их уговорить, но ее привлекала исключительно его библиотека.

Когда родители отклонили его приглашение – лорд предложил Олимпии приехать и посмотреть книги, – у нее было ощущение, что она и так знает его собрание досконально, основываясь на том, что она читала и что он ей рассказывал. Лорд с печалью в голосе признался, что его библиотека значительно уступает книжному собранию герцога Мальборо или герцога Роксбурга. Вот только Олимпия чуть не влюбилась в лорда, когда он принес ей отпечатанный лично для нее каталог и Псалтырь в прекрасном переплете работы Кловиса Эва, некогда принадлежавший Маргарите Валуа…

Но как бы то ни было, через несколько дней после того, как ее родители отказали лорду Мендзу, состоялась роковая встреча Олимпии и герцога Эшмонта.

А теперь… роковая встреча с голыми ягодицами герцога Рипли и прочими частями тела… Она вдруг подумала, что и герцог Эшмонт, и лорд Мендз тоже продемонстрировали бы ей обнаженные части тела. И при мысли о супружеской близости с любым из этих двоих ей захотелось вскочить со стула и, вероятно, выпрыгнуть в окно, но в этот миг открылась дверь и ее взору предстал герцог Рипли.

Олимпия прогнала из головы все прочие мысли, сосредоточившись на том, где она и кто она, и на Рипли тоже, потому что он стоял перед ней, затмив для нее весь мир.

– Вы еще не готовы, мадам?

– Нет, и вы не сможете ничего с этим поделать. Мы и так делаем все, что только в человеческих силах. Очень несправедливо со стороны мужчин жаловаться, что женщины тратят уйму времени. Ведь вам‑то одеваться гораздо проще! Вспомните, сколько времени вы возились, чтобы снять эту штуку с моей головы! – Кивком она указала на то, что осталось от венка и фаты. – И после этого вы полагаете, что соорудить вразумительную прическу можно за одну минуту?

– Вижу, вас мучает похмелье.

Это он еще мягко выразился.

– Возможно ли, ваша светлость – или я прошу слишком многого? – чтобы вы попытались, хотя бы самую малость, самую капельку, провоцировать меня поменьше?

– Действительно слишком, но я попытаюсь. Что скажете?

Рипли повел рукой, предлагая полюбоваться его новым нарядом, отчего воображение еще четче нарисовало ей картину, которую она тщетно пыталась прогнать: герцог полностью обнаженный…

Она знала наверняка, что это не подобает леди и что ни к чему хорошему не приведет. Совсем недавно она пожирала его глазами, так сможет ли забыть?

Съеденный сандвич, кажется, способствовал протрезвлению, хотя наверняка она не знала: сравнить‑то было не с чем, – но в голове прояснилось, и теперь она еще сильнее ощущала его физическое присутствие как неодолимую силу.

Тут же на ум пришел жеребец, за которым она наблюдала, когда он крыл кобылу.

«Прекрати. Хватит. Включи разум, – твердила она себе. – Смотри на факты». А простой факт состоял в том, что было очень трудно не замечать физические качества мужчины, когда ты сидишь и вынуждена смотреть на него снизу вверх.

Она опустила взгляд и из‑под ресниц осмотрела его с головы до пят: широкие плечи, на которых едва не трещал по швам черный сюртук, плиссированная сорочка и жилет в полоску, белые брюки и далеко не новые черные ботинки. В правой руке он держал шляпу.

Она уставилась на эту шляпу и попыталась занять свой не в меру активный ум, припоминая названия мужских шляп. Как назвать вот эту?

– Разумеется, сидит не очень, – сказал он, проследив за ее взглядом. – Даже не обсуждается, учитывая, как мы ограничены во времени, хотя портной сделал все, что мог. Эту шерстяную материю лично я ни за что бы не выбрал, да и белье посредственного качества.

Олимпия попыталась представить, что перед ней манекен из магазина, странно одетый манекен, и сказала:

– Согласна: ничего особенного, да и сидит плохо, но по крайней мере брюки закрывают щиколотки. А швы на сюртуке выдержат, если не будете таскать дам на руках.

– А вот жемчужина коллекции.

Рипли подошел ближе, так что женщины попятились, остановился перед зеркалом и надел шляпу, потом сдвинул ее влево, вправо, опять прямо и нахмурился.

– Ужасно! Я похож на банковского служащего. Но это единственная шляпа, которая хотя бы не сваливается с головы. Каким образом народ ухитряется носить готовую одежду, хотел бы я знать?

– Какой из вас банковский служащий! – фыркнула Олимпия. – Да надень вы хоть кепку матроса с баржи, все равно видно, что вы не матрос, к тому же дворянин, хоть и замаскированный, причем не очень умело, надо сказать.

Она сделала неопределенный жест рукой и заключила:

– Сойдет. Вы можете носить что угодно, и все равно останетесь высоким, смуглым и привлекательным…

– Вы серьезно?

– Мужчины остаются привлекательными, даже когда им стукнет сорок и появится брюшко, могут седеть и лысеть, горбиться и шаркать ногами, в то время как нам, женщинам, позволено считаться красивыми самое большее лет до двадцати, а потом нас обзывают старухами, старыми девами, «синими чулками».

Присутствующие женщины возмущенно зашумели.

– Леди не в себе, – сказал им Рипли. – Вы потрудились на славу, и сейчас она выглядит совсем не как старая карга, каковой обычно кажется. А теперь, если вы закончили эту канитель с волосами, нам пора идти. Ее светлости не терпится отправиться в путь.

Ей действительно не терпелось. Вопрос лишь – куда…

– Да, намерена.

Она считает его привлекательным. Никто никогда не делал Рипли подобных комплиментов. Должно быть, леди все еще пьяна. Не привыкла пить, вот и не протрезвела до сих пор. Кроме того, она особа благородного происхождения и вдобавок девица, хотя таких взглядов, пусть и тайком, из‑под ресниц, на обнаженного мужчину трудно ждать от неискушенной девушки. Кто же знал, что девица «синий чулок» способна смотреть так, что в нем все закипает? Очевидно он еще многого не знает о «синих чулках».

Слава богу, кипеть пришлось недолго: Олимпия повернула голову, огонь камина отразился от ее очков, и он больше не мог видеть ее глаза.

Не очень‑то и нужно, сказал себе Рипли.

Леди довольно насмотрелась на него, а ему хватит и того, что он уже в ней увидел. Лучше и не смотреть, в данных‑то обстоятельствах. Месяцы монашеского воздержания давали себя знать: он теперь воспламенялся практически мгновенно.

Ничего, сегодня же вечером он поправит дело, как только вернет невесту жениху.

Такие рассуждения крутились в голове Рипли, помимо обычных греховных мыслей, одолевавших любого далекого от добродетели мужчины, пока он, нетерпеливо постукивая ногой, дожидался, когда служанки наденут шляпку на голову леди Олимпии и затянут ленты. Когда же наконец ритуал был завершен, а свадебный наряд завернут в холстинку, он торопливо вывел девушку из комнаты, затем из гостиницы во двор, где дожидался дилижанс.

– Почтовый дилижанс! – воскликнула она.

– А вы думали, что я куплю билеты на почтовую карету? – усмехнулся Рипли. – В это время дня?

– Он отвезет нас в Твикенем?

Рипли сложил руки на груди, склонил голову набок и уставился на леди Олимпию. В неярком свете позднего полудня его глаза стали темно‑зелеными, цвета хвойной рощи.

Девушка поправила очки и вздернула подбородок.

– Я решила, что в ваших словах есть рациональное зерно.

Он непонимающе взглянул на нее.

– Насчет того, чтобы вернуться, поджав хвост, – пояснила она. – А я не трусиха.

– Вовсе я так не думал. Может, вам просто не хватает решительности?

– Допускаю, что у меня несколько путались мысли, – согласилась Олимпия. – Все равно нужно же как‑то обосновать инстинкт, который взывает к осторожности. Хочу сначала поговорить с тетей Делией, прежде чем вернусь в Лондон… если вернусь. Полагаю, она лучше всех подходит на роль моей советчицы, поскольку у всех остальных перед глазами газетный заголовок: «Олимпия наконец‑то замужем, да еще за герцогом». Признаюсь честно: этот заголовок и мне застил мозги, помрачив рассудок.

Она отвела взгляд.

Много чего мешало ей мыслить ясно: будущее братьев, ее собственное будущее. И Эшмонт тоже. Никто еще не ухаживал за ней так настойчиво. То есть вообще никто за ней не ухаживал, если не считать лорда Мендза с его нескончаемыми разговорами про книги. Стоило Эшмонту устремить на Олимпию серьезный взгляд своих синих глаз, да так, словно, кроме нее, никого в целом свете не существовало, да еще как бы невзначай упомянуть обширное библиотечное собрание своего деда, которое, как ей было известно, запросто могло соперничать с библиотеками герцогов Роксбурга или Мальборо, – господи, да тут кто угодно потерял бы голову.

Дело было совсем не так, как с лордом Мендзом: Олимпии удалось лично осмотреть библиотеку в доме герцога в Ноттингемшире. Отец взял ее с собой, чтобы взглянуть на лошадей. Эшмонт тогда еще учился в университете. Это лорд Фредерик Бекингем, его дядя и опекун, любезно предложил маленькой Олимпии – ей тогда вряд ли было больше двенадцати – осмотреть дом. Стоило ей увидеть библиотеку, как все прочее в доме стало ей неинтересным, что немало позабавило джентльменов.

– Твикенем, – сказал Рипли, возвращая ее к действительности.

– Да, – ответила она.

Рипли молчал, причем так долго, что Олимпия крепко стиснула руки – не то чтобы всерьез надеялась выиграть схватку, если бы он ее затеял, – но как знак, что готова к сражению, зная, однако, что настроение у нее скачет туда‑сюда.

Лучше ей никогда больше не пить бренди.

– Очень хорошо, – сказал Рипли. – Тогда в путь.

Олимпия с облегчением перевела дух и направилась к карете. Форейтор спустил лесенку и распахнул перед ней дверцу, но тут раздался исполненный страдания крик, следом за ним и второй раскатился по двору эхом.

Обернувшись, Олимпия увидела, как жилистый краснолицый мужчина, почти у самых ворот, заносит кнут над съежившейся, припавшей к земле собакой – красивой, пятнистого окраса крупной псиной вроде волкодава.

Красная пелена заволокла ее зрение. Олимпия забыла про Рипли, забыла про Твикенем и сама не заметила, как ноги принесли ее к месту расправы. Налетев на негодяя, как ястреб на дичь, она приказала, ткнув пальцем сначала в сторону мужчины, затем себе под ноги:

– Брось это, немедленно!

Злодей застыл на месте. Собака распласталась на земле. Рипли замер тоже, пораженный до глубины души.

– Немедленно! – повторила леди, все ближе подходя к мужчине с кнутом, неумолимо и неотвратимо, как… рок.

В этой шляпке с цветочками на макушке и развевающимися полами черной кружевной накидки, наброшенной на плечи, и лентами, летящими за спиной, как паруса на ветру! Коробка конфет ни дать ни взять, но никак не Немезида.

Как бы там ни было, тон ее голоса заставил замереть всех, кто был во дворе и оказался свидетелем этой сцены. Рипли не мог припомнить, чтобы когда‑нибудь дама могла с помощью одного лишь голоса добиться такого эффекта. Ну, разве что его сестра. Или тетя Джулия.

Предмет гнева Олимпии был настроен воинственно и сдаваться не собирался, как любой низкий грубиян и самодур – уж Рипли‑то их повидал, – да и пьян он был вдобавок, но руку, которая держала кнут, все‑таки опустил, хотя с места не сдвинулся, настороженно наблюдая за приближением леди.

– Дайте мне это, – потребовала Олимпия и протянула тонкую, затянутую в перчатку руку.

– Что б вы знали… – начал было негодяй, но она оборвала его:

– Просто отдайте.

Леди Олимпия не дрогнула, не произнесла ни звука. Просто стояла и ждала, протягивая руку.

Рипли хотел было вмешаться, но инстинкт подсказал ему, что пока ей ничто не угрожает.

Негодяй отдал ей кнут, но в любое мгновение все могло измениться, поэтому Рипли стал подбираться поближе, стараясь делать это незаметно.

Тем временем краснолицый заговорил:

– Что б вы знали, это мой пес, забери его чума! Стоил мне чертову прорву денег, поганец. Послушный, мне сказали, натаскан… для охоты. Ага. Полная чушь.

– Ты ударил бессловесную тварь, – сказала Олимпия. – Кнутом. А если бы так тебя?

Она взмахнула кнутом, словно хотела хлестнуть, и краснолицый загородился рукой, покачнулся, едва не упав, но в последний миг сумел обрести равновесие.

– Ужасно хочется дать тебе отведать кнута, – сказала Олимпия, – чтобы в следующий раз помнил, но это не пристало леди.

Взглянув на собаку, она скомандовала:

– За мной!

Пес поднялся, но краснолицый завопил:

– Вы не имеете права! Это моя собака!

Олимпия, не обращая на него внимания, легко взмахнула рукой, подзывая пса, и тот потрусил за ней.

– Сэм! – заорал хозяин пса. – Ко мне, не то я…

– Даже не пытайся! – грозно предупредила Олимпия. – Таким, как ты, нельзя доверять животных.

– Это моя собственность! Закон на моей стороне! – Негодяй огляделся по сторонам. – Эй, кто‑нибудь, позовите констебля! Это мой пес, и если строптивый кобель не слушается хозяина, он имеет право его проучить. И никого это не касается.

Краснолицый продолжал кричать что‑то насчет грабителей, захватчиков, констеблей и бог знаете кого еще. Из чайной на первом этаже начали выскакивать люди. Зрители высыпали также на галерею, нависавшую над двором гостиницы.

Рипли деликатно кашлянул. Леди Олимпия, направлявшаяся к дилижансу с собакой по пятам, остановилась и подняла голову.

– Мы не можем взять с собой собаку, – ответил на ее удивленный взгляд Рипли.

– Нет, мы не можем оставить бедное животное с этим мерзавцем! – возразила она. – Ударить бессловесную тварь! Кнутом! Можно было просто шлепнуть об землю, чтобы призвать пса к порядку, а он заставил его страдать – вы же слышали, как он выл! А ведь это собака‑ищейка: такие животные исключительно спокойные и послушные.

Теперь Рипли взглянул повнимательнее на пса. Ретривер, безмолвный охотник. Он стоял рядом с Олимпией у руки, державшей кнут, и его била дрожь.

– Они хотят забрать мою собаку! – вопил краснолицый. – Эй, кто‑нибудь, остановите их!

– Не дури, Боллард! – крикнул кто‑то в ответ. – Это же его светлость Рипли, герцог, дурья твоя башка. Ему никто не указ.

– Но мою собаку он не заберет! Да еще руками своей шлюхи. Я требую своего пса назад!

Рипли вздохнул: разумеется, всегда найдется пьяный болван, который непременно ляпнет что‑нибудь подобное.

Повернувшись к Болларду, он произнес тихо, едва ли не дружески – любой, кто его знал, назвал бы этот тон гласом смерти или по меньшей мере гласом неминуемой трепки:

– Что ты сказал, любезный?

Он спросил это лениво, как бы между прочим, но волоски на затылке Олимпии встали дыбом: она поняла – безошибочно, как любая молодая леди, которая росла в окружении мужчин, – что в нем просыпается врожденный инстинкт самца, защитника.

Она бы и сама с радостью отхлестала негодяя Болларда кнутом, пока не заревет, но усилием воли заставила себя успокоиться и ласково погладила пса по голове. Тот подошел поближе.

– Ты слышал! – крикнул хозяин пса. – Твоя дамочка воспользовалась тем, что воспитание не позволяет мне драться с женщиной, и забрала мою собственность! Вы решили, будто вам принадлежит весь мир!

– Ты дважды оскорбил леди, – продолжил Рипли, не повышая голоса.

– Это она‑то леди? Ха! И еще мой кнут прихватила.

– Это третий раз, – заметил Рипли. – На этом мое терпение заканчивается. Ты не оставил мне выбора. Итак, обратившись к даме «миледи», ты принесешь извинения. Сейчас же.

– Извиниться? Перед ней? Да ни за что! Пусть вернет пса!

Удар был молниеносным, прямо в живот, и Боллард, сложившись пополам, рухнул на колени.

– Итак, повторяю: извинись, да побыстрее. Мои перчатки оставляют желать лучшего, но я все же предпочел бы не пачкать их.

– Ты просто застиг меня врасплох, – пробормотал краснолицый, хватая воздух ртом, и огляделся по сторонам. – Все видели?

Ответом ему была тишина.

– Похоже, у тебя плохо со слухом, – заметил Рипли. – Придется повторить и уточнить. Если следующими словами, что произнесет твой рот, не станут «прошу прощения, миледи», то границы моей снисходительности рухнут.

– Пугать меня вздумал? – Боллард выставил кулаки. – Давай!

Он грязно выругался, а в следующее мгновение получил удар такой силы, что не устоял на ногах, но герцог не дал ему повалиться на землю, схватил за шиворот и поднял. Вцепившись грязными пальцами в затянутые в перчатки руки и болтая ногами в воздухе, грубиян тем не менее умудрялся хрипло извергать потоки брани.

Спокойный, ледяной голос герцога можно было слышать даже в самых дальних углах двора – такое мертвое молчание здесь царило.

– Ты сейчас же обратишься к даме «миледи» и принесешь извинения, иначе мне придется сильно испортить тебе жизнь.

– Давай, убей меня! – выплюнул глупец. – Тебя вздернут на виселице, и мы встретимся с тобой в аду.

– Зачем же мне тебя убивать, – усмехнулся Рипли. – Слишком просто, никакого куража. Нет, для начала я, пожалуй, сломаю тебе пару костей, потом, если ситуация не изменится, еще несколько, а там видно будет.

Лицо Болларда сделалось свекольного цвета, но он тем не менее продолжал изрыгать ругательства и оскорбления, теперь уже в адрес Рипли.

– Какой же ты все‑таки зануда! – заметил тот. – Может, мне тебя отпустить? Давай посмотрим, что будет, а? Прости, если случайно наступлю тебе на голову.

– Давай, – прохрипел Боллард.

И Рипли сначала поднял его вверх, а потом разжал руки. Боллард рухнул на мощенную булыжником землю. Олимпия думала, что он снова вскочит на ноги: бывают же такие, кому урок не впрок, – но соприкосновение с твердой поверхностью явно возымело действие. Боллард схватился за горло, но других движений не совершал: лежал и смотрел на герцога вытаращенными глазами.

– Хватит? – поинтересовался Рипли. – Или продолжим состязание в остроумии?

Боллард кивнул.

– Нет, так не пойдет. Что надо сказать?

– Простите, – выдавил бедолага.

– Неправильный ответ. Итак?

– Простите, миледи… виноват.

– Вот так‑то лучше. А теперь пошел прочь.

Боллард с трудом поднялся на ноги и кликнул собаку, но животное, поджав хвост и опустив голову, прижалось к Олимпии.

– Нет, – сказала та, – собаку мы забираем.

– Сэм принадлежит мне, – хрипло крикнул Боллард.

Олимпия взглянула на Рипли, но тот покачал головой:

– Нет, пса взять мы не можем.

– Но не можем и оставить, – возразила она. – Он опять его изобьет.

– Это моя собака! Я отвалил целую прорву денег за этого непослушного кобеля! Нет у вас такого права!

– Это у тебя нет на него прав! – воскликнула Олимпия. – Ты предал беззащитное животное, когда ударил.

– Садитесь в дилижанс, – велел Рипли.

– Я не оставлю собаку с ним! Как только мы уедем, он выместит на нем всю свою злобу.

– Сэм, ко мне, – рявкнул Боллард.

Пес посмотрел на хозяина и задрожал всем телом.

– Он не пойдет с этим человеком! – сказала Олимпия.

– Это мой пес, холера его забери!

– Мы не можем взять собаку, – повторил Рипли. – На тот случай, если вы не заметили: это не пекинес, так что на колени к вам не усядется. В дилижансе едва помещаются два человека.

– Он может ехать в отделении для багажа, – упорствовала она. – В деревянном ящике.

– Он занят: там ваш подвенечный наряд.

– Ничего страшного: все равно его больше не надену.

– Какого черта вы обсуждаете? Просто верните мне пса!

– Заткнись! – прикрикнул Рипли. – Видишь, мы с леди разговариваем.

– Вы не можете его забрать! Он мой!

– Как же ты мне надоел! – раздраженно буркнул Рипли. – Кто‑нибудь, сделайте так, чтобы он убрался!

Если Боллард что и собирался сказать, то не был услышан, потому что два здоровяка из числа зевак взяли его под руки и потащили в дальний угол двора. Рипли опять повернулся к Олимпии:

– Если мы возьмем собаку с собой, она будет ваша, и всю заботу о ней вам придется взять на себя. Это не вещь, которую можно убрать на чердак или выбросить, если надоест. Это, надеюсь, понятно?

– Да, – кивнула Олимпия с громко бьющимся сердцем. – Спасибо, что все объяснили: мой девичий мозг слишком мал, чтобы уразуметь последствия.

– Вот и замечательно, – сказал Рипли и направился в дальний угол двора поговорить с Боллардом, которого на всякий случай здоровяки держали за руки.

Последовали недолгие переговоры, причем Боллард то возвышал голос до гневного крика, то понижал до невнятного ворчания, а через некоторое время из дверей гостиницы вышел слуга с одеялом, которое бросил потом на дно ящика, поверх свертка с ее аккуратно сложенным свадебным нарядом.

– Ну что, довольны? – поинтересовался Рипли. – А то, может, еще нанять отдельную карету для вашей зверушки и пару лакеев, чтобы за ней ухаживали?

– Достаточно и этого, – сказала Олимпия.

Рипли прищелкнул языком, и пес насторожился, подняв торчком уши. Ему указали на ящик, он послушно туда запрыгнул, взбил лапами одеяло в кучу, покрутился, устраиваясь поудобнее, и успокоился.

Собака оказалась послушной и выдрессированной. Беда была явно в Болларде, а не в ней.

Олимпия взглянула на бывшего хозяина пса, который стоял, разинув рот и хлопая глазами, потом услышала голос герцога:

– Полезайте наконец в дилижанс, и побыстрее.

Рипли наблюдал, как она забирается в карету и устраивается на сиденье: облако кружев, лент и цветов на шляпке, – потом в последний раз оглядел двор, на тот случай если Боллард вздумает наброситься на них и учинить разборку, и заглянул в багажное отделение, чтобы осмотреть собаку. Он заметил два рубца от ударов кнутом, но крови не было: слава богу, негодяю не хватило времени изуродовать животное.

Погладив пса, Рипли сказал:

– Повезло тебе, приятель: мы подоспели как нельзя вовремя.

Пес в знак признательности лизнул его руку, и герцог рассмеялся:

– Не пускай слюни! Перчатки, конечно, дрянь, но других пока нет. И смотри не гадь тут в пути.

Вот теперь можно и дух перевести.

Будущая герцогиня Эшмонт жива, в целости и сохранности. Кровь не пролилась, разве что Боллард мог насчитать на себе, как напоминание о сегодняшних событиях, с дюжину синяков и ссадин. И все‑таки, несмотря на эти приятные мысли, Рипли понимал, что ему понадобится некоторое время, чтобы успокоиться, ведь он едва не потерял над собой контроль и не превратил Болларда в кровавое месиво.

Глубоко вздохнув, он закрыл багажное отделение, сел в дилижанс и приказал кучеру трогаться. Но едва они тронулись с места и Рипли уселся поудобнее, как леди Олимпия подскочила, закинула руки ему на плечи и с пафосом воскликнула:

– Право же, вы настоящий герой!

И поцеловала!

Глава 6

Она поцеловала его в щеку, потому что переволновалась, или так подсказал бы Рипли ум, если бы по счастливой случайности в данный момент работал. Так вот: если бы действительно работал, то велел бы хозяину оттолкнуть леди и сказать что‑то вроде «не глупите!», – но, увы, ум не работал. Рипли сжал Олимпию в объятиях и поцеловал в губы, причем отнюдь не по‑братски, а со страстью, отчаянием, яростью и прочими досадными чувствами, с которыми, как ему казалось, он справился всего минуту назад. И в первую очередь это было простое плотское вожделение.

Он почувствовал, как она напряглась, и уже собирался отстраниться, но потом ее нежные губы принялись отвечать на его поцелуй, и у них был необыкновенный вкус: свежести, сладости и чего‑то еще. Он не знал, да ему, впрочем, было все равно.

Олимпия и понятия не имела, как надо целоваться, но и это ему тоже было безразлично. Рипли просто нравился вкус этих сочных нежных губ. Во всяком случае, он‑то умел целоваться и очень надеялся, что девушка тоже быстро научится.

Олимпия таяла в его объятиях и была словно создана для них, и на миг Рипли забылся от нахлынувшего восторга, облегчения, удовольствия и других, менее понятных ему ощущений.

Тут залаяла собака, и звуки эти пробудили его от того бездумного состояния, в которое впал. Рипли отстранился, потому что в тот же миг, когда его ум пусть и запоздало, но заработал, понял, что совершил невероятную глупость. Какой смысл ее отталкивать, если это он сам обратил невинный благодарный поцелуй в нечто такое, чего не должно было случиться.

– Будь я проклят! Ну почему никто вам не сказал, что надо держаться подальше от мужчины, который только что дрался?

– Вы меня сами поцеловали! – воскликнула Олимпия, и глаза ее в этот миг сделались огромными и, кажется, синими, хотя разве можно сказать наверняка в пасмурный день в темном нутре кареты?

– Нет, вы первая! – возразил Рипли.

– В щеку!

– В щеку, в губы… Какая разница? Неужели нужно объяснять очевидное? Я мужчина.

– Похоже, да, поскольку я не понимаю. У меня шестеро братьев, дрались они предостаточно, но мне и в голову не приходило… А Боллард… Почему он назвал меня шлюхой?

– Полагаю, чтобы побольнее уколоть, заставить вернуть ему собаку, – сказал Рипли.

Он все еще чувствовал разочарование. Если подумать, в этом поцелуе не было ничего особенного, но вполне могло бы быть. Ну как он допустил такую оплошность? Ведь эта девушка – невеста Эшмонта!

– Никто никогда не принимал меня за даму полусвета, – продолжала рассуждать Олимпия. – Я же в очках.

– Ну и что? Они придают загадочность.

Она уставилась на него, но Рипли решил не обращать внимания, отчаянно пытаясь найти выход из двусмысленного положения, в которое сам себя поставил.

– Виной всему платье: слишком вызывающее, – нашла наконец причину Олимпия. – Благовоспитанные дамы и старые девы таких не носят.

– Ну какая же вы старая дева? Вы невеста герцога.

– Не пытайтесь сменить тему! Для кого предназначался этот туалет?

– Откуда мне знать?

– Наверняка для куртизанки. – Олимпия разгладила юбки. – Или для веселой вдовушки. По намекам я миссис Торн догадалась, что она за что‑то обязана вам.

– Не мне, – возразил Рипли, – а моей сестре.

Если бы ее светлость леди Блэквуд присутствовала на свадьбе, то Рипли сумел бы убедить ее помочь догнать леди Олимпию, и тогда сбежавшая невеста не ушла бы дальше садовой калитки.

Но нет: Алиса находилась в то время в тридцати милях от Лондона, у тети Джулии, по какой‑то неясной причине.

Блэквуд как‑то туманно это объяснил, но, с другой стороны, они почти не разговаривали, все время говорил один Эшмонт – насчет своей свадьбы… с девушкой, которую минуту назад Рипли поцеловал, неверно истолковав невинный поцелуй в щеку.

– Вы, несомненно, с ней встречались. Она, возможно… ну да ладно. Если встречались, то знаете, какова она.

– Прекрасные волосы цвета воронова крыла и зеленые глаза, – кивнула леди Олимпия. – Я была поражена до глубины души, когда узнала, что она выходит за Блэквуда. Мне она казалась благоразумнее.

Рипли тоже так казалось…

– Но вы же приняли предложение Эшмонта, – напомнил он. – А он ведь один из нас.

– Вашей сестре не нужно было думать о пятерых младших братьях и расточительных родителях, а еще о том, что годы идут и шансы на замужество тают. И наверняка несколько лет кряду не называли самой занудной девицей сезона, – сказала Олимпия. – Я начала поддаваться панике, да и родители тоже.

– У вас еще есть время, – возразил Рипли. – Да и насчет занудства я сильно сомневаюсь.

– Вы же не знаете, какая я на самом деле, – возразила она мрачно. – Я могу рассуждать о редких изданиях, старинных собраниях и гравюрах на медных пластинках до тех пор, пока мой собеседник не свалится в глубокий обморок. Хуже того: у меня есть система, на создание которой меня вдохновил американский президент, мистер Томас Джефферсон, применивший для классификации книг в библиотеке научные таблицы Бэкона. Только мой метод еще сложнее, и я могу говорить на эту тему раз в двадцать дольше, чем мои слушатели способны слушать.

Рипли смотрел прямо перед собой – вид открывался не слишком привлекательный: спина кучера да лошадиные зады, – а теперь повернул голову, чтобы взглянуть на спутницу. Она же устремила взор в переднее окошко, сурово сжав губы… губы, которые целовал всего минуту назад.

Рипли тут же сказал себе: это не первая его ошибка, да и наверняка не последняя. Не зря же их окрестили «бесчестиями»: за добродетельный образ жизни так не назовут.

– Может, вам просто скучно, – предположил герцог. – Может, у вас слишком живой и обширный ум для той компании, что вы водите: хорошие послушные девочки, куча правил на каждую чепуху, – может, вы без конца рассуждаете о книгах только потому, что никто вас все равно не понимает? А это по крайней мере забавляет – видеть, как у них стекленеют глаза.

Ему раньше и в голову не приходило, что ей могло быть скучно. Он‑то полагал, что леди Олимпия ничем не отличается от прочих девушек из приличных семей и достойно представляет общество, к которому принадлежит, поэтому теперь, узнав ее – давно ли? Два часа, три часа назад? – был поражен. По идее, ей полагалось попасть в беду задолго до сегодняшнего дня.

Олимпия энергично захлопала ресницами, и он заметил, как по ее щеке скатывается слеза, но она поспешила ее смахнуть.

– Не сомневаюсь, что вы судите по собственному опыту. Вам‑то легче легкого справиться со скукой: совершил какую‑нибудь пакость – и развеселился. Женщинам такое не дано: мы должны вести приличествующий образ жизни, чтобы всем нравиться.

– Одевайтесь смелее, вот и будете нравиться. Мужчины устроены очень просто, и вряд ли мне стоит объяснять это вам, у которой целая орава братьев. Вот, к примеру, то, что на вас сейчас надето, подчеркивает фигуру, черное кружево придает флер загадочности и намекает на опасность…

– О господи! О чем вы? Ну какая может исходить опасность от старой девы в очках?

– Ах как вы ошибаетесь! Разве вы не заметили, как обрадовался Боллард, когда понял, что драться предстоит только со мной, не с вами? Одевайтесь, как опасная женщина, и мужчинам будет все равно, что вы говорите: их мозг переключится на совсем иное.

– Не верю своим ушам! Герцог Рипли предлагает мне вести себя как куртизанка!

– Вовсе нет, это просто совет: если хотите, братский, у меня ведь есть сестра.

– И она, без сомнения, имеет на вас огромное влияние, что каким‑то не до конца понятным образом обусловило вечную благодарность одной модистки из Патни.

– Она не всегда жила в Патни, – заметил Рипли, радуясь возможности вернуться к исходной теме.

Ему очень хотелось побольше узнать о системе, которую придумала леди Олимпия, и не хотелось, чтобы она плакала из‑за того, что какие‑то узколобые болваны находили ее скучной.

От подобных мыслей Рипли начинал испытывать некое беспокойство и предпочел бы выбросить их из головы.

Другое дело портниха.

– Миссис Торн, под другим именем, была одной из самых популярных модисток Лондона – до того, как вышла замуж за мистера Кефтона, – начал Рипли. – Она трудилась не покладая рук, а он спускал все, что она зарабатывала и кое‑что сверху. Однажды явились приставы и забрали все, что называется, до нитки. Кефтон пустился в бега. Моя сестра, ее преданная клиентка, поведала эту печальную историю мне и попросила помочь. Я открыл швейную мастерскую под вымышленным именем – Торн. Это было необходимо, чтобы сбить со следа кредиторов неверного супруга, да и его самого, если вдруг вздумает вернуться и разнюхать, что к чему.

– А теперь она процветает, обшивая куртизанок и веселых вдовушек? – усмехнулась Олимпия.

– Скажем так, она нашла свою нишу, – уклончиво ответил герцог.

– Другими словами, к ней вы привозите своих любовниц, – уточнила Олимпия. – Вся ваша троица. Даже не сомневаюсь. Так и вижу карикатуру: грудь вываливается из корсажа, черное с розовым исподнее вылезает на обозрение, а подвязки…

– Знаете что, – предложил Рипли, – давайте прекратим обсуждение нижнего белья, а то у меня разыгрывается фантазия.

Перед его мысленным взором действительно появились груди без оков корсажа: совершенно нормальная фантазия для мужчины, – но думать о чем‑то подобном в данный момент было неразумно, и он задвинул этот образ куда подальше. Это оказалось нелегкой задачей, если учесть, что рядом с ним сидела девушка, и корсаж ее был у него, так сказать, под самым носом.

Рипли заставил себя обозревать спину кучера, сверху вниз и снизу вверх, и лошадей, пока они – с неторопливостью, которая казалась ему пыткой, – проезжали Патни.

– Это ничего не изменит: все равно об этом будут болтать, да еще и приукрасят, – заметила Олимпия.

– Нам предстоит ехать не меньше получаса, – решил сменить тактику Рипли. – Сегодня я выловил из Темзы пьяную невесту, чуть не задушил наглеца и спас собаку, а теперь хотел бы вздремнуть. Прошу вас, поговорите о чем‑нибудь не столь увлекательном, о чем‑нибудь умиротворяющем…

Она подняла голову.

– Вы же не хотите, чтобы я объяснила, по какому принципу классифицирую книги в библиотеке?

– Именно этого я и хочу. Расскажите все, не упуская ни единой подробности.

«Их бесчестиям» было свойственно разрушать все, что попадалось на пути. Окружающий мир не мог устоять перед их напором и спешил убраться подобру‑поздорову как можно быстрее и дальше. Но не так‑то просто справиться с будущей родней и гостями на свадьбе. Нет, гостей, конечно, можно было напоить шампанским и скормить им «утку» о невесте, внезапно сраженной болезнью. Другое дело будущие родственники. Даже заручившись поддержкой лорда Фредерика утихомирить эту компанию оказалось непросто, особенно лорда Ладфорда, который возложил вину исключительно на Эшмонта.

Олимпия – девушка разумная, заявил он. И ни за что бы не сбежала. Не иначе, ее вынудили или заставили хитростью! Она бы не допустила, чтобы на ее счет злословили. Похоже, «его бесчестие» не умеет обращаться с порядочными девушками деликатного воспитания, а тем более с той, что оказала ему великую честь, согласившись стать его женой.

К счастью, Эшмонт на этот раз не полез в драку. Ему так не терпелось оправиться на розыски, что он попросту ничего не слышал.

Мало‑помалу всех удалось успокоить: лорд Фредерик мог собой гордиться. И поскольку предусмотрительный Блэквуд приказал подать лошадей задолго до того, как все улеглось, оба герцога смогли наконец выехать и вскоре были уже в Кенсингтоне.

Эшмонту это «вскоре» показалось вечностью, которую он потратил на то, чтобы проклинать на все корки собственного дядюшку и прочих, кто имел обыкновение делать из мухи слона, что задержало поиски. Затем, поскольку устранять с дороги источник сведений было неразумно, герцогам пришлось сначала отогнать орду мальчишек, набежавших неизвестно откуда и вызвавшихся придержать лошадей.

– Мы ищем невесту, – сообщил Эшмонт. – Не видел ли кто? В подвенечном платье? Ее сопровождал высокий джентльмен…

Мальчишки переглянулись, потом уставились на Эшмонта, явно намекая на вознаграждение.

Герцог достал монету.

– Итак, фата и все такое. Нельзя не заметить. Шиллинг первому, кто сможет сообщить мне что‑нибудь полезное.

Ответа не было.

– С тем же успехом они могли сбежать и отсюда, как и из Лондона, – шепнул он Блэквуду, вынимая вторую монету, и громко произнес: – Два шиллинга тому, кто наведет меня на след.

Герцог заметил, как один из мальчишек прошептал что‑то на ухо младшему, весьма странно одетому. Под слоем грязи можно было угадать невинное выражение лица и светлые волосы. Малыш покачал головой в ответ на предложение старшего, который поспешил отойти.

Эшмонт взглянул повнимательнее и крикнул:

– Эй, ты там! Я вожака вижу за двести шагов!

Вытаращив глаза, маленький мальчик – само недоумение! – смотрел на товарищей.

– К черту их всех! – воскликнул Эшмонт. – Это я тебе говорю, старина жокей!

Дело в том, что при более внимательном рассмотрении он понял, что мальчишка нацепил на себя ветхие остатки того, что выглядело как костюм для верховой езды, а штуковина на голове оказалась желтым картузом на два размера больше нужного.

– Кажется, его милость обращается к тебе, Джонси, – сказал один из мальчишек.

– Думаешь, будь я жокеем, нацепил бы это? – спросил мальчик с жутким акцентом лондонского простонародья.

Блэквуд, более искушенный по части диалекта кокни, перевел Эшмонту его слова и, раз выступив в роли переводчика, взял продолжение беседы на себя:

– Иди сюда: потолкуем!

– Ниче не знаю! – отрезал Джонси.

Остальные подхватили:

– Ниче не знаем!

Блэквуд тронул лошадь и проехал немного вперед, на ходу показывая крону так, чтобы видел только Джонси. Серебряная монета только и успела, что ярко сверкнуть, прежде чем исчезнуть в кармане Блэквуда. Мальчик подошел и, сложив руки на груди, с вызовом проговорил:

– Здорово.

– Уверен: будет еще лучше, когда ты ее получишь, но только если расскажешь, что видел и слышал, когда тут были джентльмен и невеста, – сказал Блэквуд.

– Так он, может, был тут, а может, и нет, – сказал мальчик. – Но если и был, то, припоминаю, вроде как дал нам кое‑что блестящее.

Соверен? Почему бы и нет. Никто из «их бесчестий» не отличался скаредностью, однако именно Рипли с большой долей вероятности мог бы бросить уличным мальчишкам целый фунт, чтобы заставить хранить молчание.

– Тогда что же ты ничем не побалуешь себя, обладая таким богатством? – поинтересовался Блэквуд.

– А потому как не желаю, чтобы меня пришили, – заявил мальчишка и провел рукой по горлу. – Денежка в таком месте, где ее никому не достать!

Если кто‑то узнает, что у парня в руках целое состояние, ему грозит опасность даже здесь, в Кенсингтоне. Да и не похож он на обычного обитателя этих мест: смахивал скорее на городского уличного мальчишку, нежели на деревенского оборванца, – и, может, поэтому остальные признали его своим вожаком, хотя он и не вышел ростом. Оставалось лишь догадываться, сколько ему лет.

И откуда этот потрепанный жокейский костюм?

– Это не будет нарушением твоей священной клятвы, если покажешь мне, куда они поехали. Сейчас у меня нет при себе соверена, но я посажу тебя к себе на лошадь, ты покажешь мне дорогу, и я дам тебе за это крону, как и обещал.

Он сделал правильное предложение. Мальчишка округлил глаза поразительно синего цвета, в которых ясно читалось желание получить деньги, потом оглянулся на свою компанию и покачал головой.

Нагнувшись, Блэквуд подхватил его и посадил в седло перед собой. Парнишка, несмотря на громкий протест – вопли насчет похищают‑убивают и все такое, – всерьез не сопротивлялся. Герцог поскакал прочь, за ним последовал Эшмонт, а уж следом – ватага мальчишек, которые с громкими воплями бросились в погоню, но мало‑помалу отстали, не в силах угнаться за лошадьми. Блэквуд, который счел, что удалился на небезопасное расстояние, остановил коня и сказал:

– Отличное представление, Джонси! А теперь показывай‑ка дорогу.

Что‑то пощекотало Рипли по носу, и он открыл глаза.

В такт покачиванию кареты его лица касались цветы, те самые, что украшали дамскую шляпку.

Мгновенно пробудившись, он обнаружил в своих объятиях будущую герцогиню Эшмонт. Она тоже уснула, невзирая на рывки и толчки, сопровождавшие ход их легкого экипажа, и уснула крепко, судя по тому, как вздымалась и опадала ее грудь.

Стоит ли удивляться, сказал себе Рипли, учитывая, сколько бренди выпила дама и события сегодняшнего дня. И вчера ночью она вряд ли спала, хотя причина ее бессонницы сильно отличались от той, что не дала спать ему.

И стоит ли также удивляться, что его рука сама нашла ее плечи. Он спал или по крайней мере дремал. К нему прислонилось теплое женское тело, и он привлек это тело к себе, повинуясь инстинкту.

Сейчас в игру вступали другие инстинкты, и в нем разыгрались фантазии, которые в других обстоятельствах можно было бы только приветствовать, но в данный момент они были чертовски некстати.

И все же ему ужасно не хотелось будить Олимпию.

Стараясь не шевелиться, Рипли выглянул в окно и, чтобы отвлечься от мыслей, которые только раздражали, стал думать о придуманной ею странной системе.

Вместо того чтобы расставлять книги как обычно – по алфавиту или там по размеру, – Олимпия распределяла их по разделам: например, «история», «философия», «изящные искусства». Каждый крупный раздел имел подразделы более узкого направления. Последнее, что он вспомнил из ее рассказа, как трудно ей было решить, как поступать с собраниями сочинений, в частности с трудами Дианы де Пуатье.

Пока Рипли обдумывал все «за» и «против», на него навалились воспоминания и обрывки сна: вот женщина падает в его объятия с библиотечной лесенки… он сам в безумной погоне по улицам Лондона за подвенечным платьем, которое парило у него над головой точно воздушный змей… книги, вываливающиеся из окон домов, мимо которых он бежал.

Направление его мыслей сменилось – от книг к мечтам, и он почти не обращал внимания на вид за окном, пока вдруг карета не замедлила ход и не остановилась. Очнувшись от мечтаний, он посмотрел, что там такое. Впереди маячил Ричмондский мост. Они стояли возле заставы.

Его спутница пошевелилась, подняла голову и, взглянув на него, испуганно отпрянула.

– Поздно смущаться: мы спали вместе! – усмехнулся Рипли.

Олимпия была уверена, что испачкала его шейный платок своей слюной и что на ее помятом лице отпечатались складки лацкана его сюртука.

Она заснула в объятиях одного из «их бесчестий», причем вовсе не того, за которого собиралась замуж. Более того, ей было так уютно покоиться на его твердой груди, когда его сильная рука обнимала за плечи.

Хорошо, что за все эти годы ни одному мужчине не пришло в голову попытаться сбить ее с пути истинного, потому что она, кажется, поддалась бы с легкостью и охотой.

– Будь я на вашем месте, не стала бы этим хвастать, – сказала Олимпия. – Вы и не первый вовсе. Бывало, во время грозы Кларенс вопил и плакал до тех пор, пока ему не разрешали забраться ко мне в постель.

– Теперь я знаю, что надо делать, если вдруг разразится гроза, – ответил Рипли. – У вас съехала шляпка.

Она повернулась к окну, однако в мутном стекле проще было рассмотреть Ричмонд, чем собственное отражение.

– Ничего не видно, – сказала она расстроено и повернулась к нему. – Поправьте, прошу вас. Тетя непременно спросит, каким образом на мне оказалось такое платье. Не хватало еще предстать перед ней с растрепанной головой.

– А как насчет грязного свадебного платья и фаты, завернутых в холстину, и огромного пса в придачу? Сомневаюсь, что она начнет придираться к таким пустякам, как съехавшая набок шляпка.

– Тетя Делия завзятая модница, – сказала Олимпия. – Вот как раз из‑за шляпки она и поднимет шум.

Приладив шляпку, Рипли некоторое время задумчиво смотрел ей в лицо, а она едва сдерживалась, чтобы не отвести глаза и не оттолкнуть его руку, затем передвинул на другую сторону. Примерив так и этак раз пять, он поднял руки в жесте отчаяния и заявил:

– Думаю, никакой разницы нет. В любом случае в своем свадебном наряде вы выглядели ничуть не лучше.

Шлагбаум подняли, и дилижанс пустился в путь. Теперь ей нужно было смотреть в оба. Кучеру понадобятся особые указания, чтобы отыскать тетину виллу.

Рипли передал ее указания кучеру. Они были достаточно просты, да и ехать было недалеко. И лишь когда дилижанс выехал на мост, Олимпия вспомнила, что так и не придумала никакого объяснения, и выругалась сквозь зубы.

– Что такое? – удивился Рипли.

– Ой, простите, это не предназначалось для чужих ушей.

– Иногда у меня странным образом обостряется слух. То есть когда я держу ухо востро. А с вами нужно быть все время начеку. Если бы Эшмонт, к примеру, не свалял дурака, вы бы не сбежали, а будь повнимательнее я сам, не свалились бы в реку. Но я усвоил урок и теперь не спущу с вас глаз, пока не сдам с рук на руки вашей тетке, в целости и сохранности.

«Не спущу с вас глаз». Весьма многообещающее и опасное заявление. Рипли говорил ей такие слова и так смотрел на нее, как никогда прежде ни один мужчина. И принимая все это во внимание, Олимпия начинала думать, что она совсем не такая, какой привыкла себя считать. Ей было хорошо известно, что общаться с повесой очень опасно: сама не заметишь, как оступишься. Многое из ее представлений о жизни претерпевало разительные перемены. Хорошо, что до дома тети Делии уже недалеко!

Вот правильно, на этом и надо сосредоточиться, а не на герцоге.

– Прямо не знаю, что ей сказать, – призналась Олимпия. – Что ни придумаю, все глупость какая‑то.

Сама мысль, что ее избрали на роль племенной кобылы, которая под воздействием бренди не казалась какой‑то особенной, сейчас поражала нелепостью. И она, будучи не в себе, поведала свои соображения на сей счет не кому‑нибудь, а Рипли! Вот идиотка‑то.

– Будь я на вашем месте, вообще не стал бы ничего объяснять, – отозвался герцог, как будто речь шла о чем‑то несущественном.

– Ну, это если бы я была на вашем месте, – возразила она. – Джентльмены всегда поступают как им заблагорассудится, а все остальные или соглашаются, или катятся куда подальше.

– Но ведь и вы далеко не простолюдинка, а значит, вполне можете поступать как заблагорассудится вам.

– Да, если готова пожертвовать репутацией. Впрочем, это я уже сделала.

– Все еще можно поправить, – заметил Рипли. – Знаете, это даже хорошо, что мы провели некоторое время вместе: вам совершенно необходимо кое‑чему научиться.

– Да уж, вот чего мне точно не хватало, так это обучения. Ну так что мне просто позарез необходимо знать? Как жить, если репутация погублена? Знаете, мне кажется, я сумею постичь эту науку сама.

– Мне кажется, вы уже приступили, – заметил герцог. – Давайте вспомним события последних нескольких часов вашей жизни, леди Олимпия…

– Я же сказала, что это проще простого, даже я сумею. Еще немного времени в вашем обществе – и стану не хуже вас.

– Не стану спорить, – сказал Рипли, явно довольный. – Чтобы погубить репутацию, нужна самая малость, и она очень приятна. Но что касается вас… если позволите высказать собственное скромное мнение и не станете перебивать…

– Даже не думала!

– Благодарю. Позвольте выразиться яснее: наука, в которой вы так нуждаетесь, это как управлять своим окружением.

– Разве это возможно? Я понимаю, что можно управлять своими доходами, хотя, кажется, моим родителям сей навык недоступен; можно навести порядок в библиотеке, но не в окружении. Только один из «их бесчестий» может думать иначе.

Но Рипли только отмахнулся:

– Представьте себе такую сцену. Вы появляетесь в дверях, за вами я и пес. Кстати, никакой он не Сэм: дайте ему другую кличку – что‑нибудь достойное, например, Катон. Да, Катон подойдет.

– Спасибо, что дали мне возможность самой выбрать кличку.

– Вы слишком долго думаете, – парировал Рипли. – А теперь послушайте меня.

– У меня есть выбор?

– У меня богатый опыт по части ситуаций, которые требуют объяснений, – не обращая внимания на ее реплику, продолжал герцог. – А еще у меня есть сестра… Но у нас, кажется, мало времени.

Рипли выглянул в окно и, приказав кучеру остановиться, вышел из дилижанса.

Олимпия увидела в ситуации возможность бегства. Однако в прошлый раз из этого ничего не вышло, хотя она была уверена, что поступает совершенно правильно. Теперь, когда протрезвела, бегство тоже казалось ей отличным выходом, – явный знак, что она провела слишком много времени в обществе этого мужчины.

Она ждала, глядя в переднее окошко кареты. Рипли подошел к багажному отделению, и пес радостно вскинулся ему навстречу, а потом выскочил из ящика. Забрав свадебный наряд, Рипли вернул пса на место, сел в карету и велел кучеру трогать. Дилижанс покатил дальше.

Сняв перчатки, Рипли начал разворачивать сверток.

– Я это не надену! – возмутилась Олимпия.

– Умоляю, доверьтесь мне, – попросил Рипли. – Совсем чуть‑чуть. Нам нужно обставить сцену.

– Я не позволю вам сделать мою тетю мишенью вашего гадкого розыгрыша!

– Это не розыгрыш, а сцена, вроде немой картины… нет, называется как‑то иначе.

– Понятия не имею.

– Типа шарады, только по‑другому.

– Живая картина?

– Да, именно. Подождите.

Олимпия наблюдала, как он открывает сверток: длинные пальцы действовали быстро и ловко, – и ей вспомнилось, как он трогал ее волосы. Она отвела взгляд, однако лукавый ум услужливо воскресил еще одну сцену, на балу у леди Монахи, года два‑три назад. По словам Стивена, сия дама, носившая ироническое прозвище Монашка, обожала опасные приключения. Потому и пригласила «их бесчестий», всю троицу. Во время танца хозяйка бала лезла из кожи вон, пытаясь соблазнить Рипли. Олимпия подозревала, что это не составило бы особого труда, но отвести глаз от происходящего просто не могла. Герцог двигался с грацией чистокровного жеребца, и она представляла себе, каково это – танцевать с ним. Мужчина, которого она случайно увидела обнаженным, был великолепен: прекрасно сложен, мускулист и явно очень опасен…

Голос Рипли вернул ее мысли к действительности из того зыбучего места, куда они забрели:

– Итак, вы появитесь у дверей своей тетушки в компании собаки и герцога‑повесы, у которого в руках будет ваше свадебное платье и фата.

– Как мертвое тело, – сказала Олимпия.

И тут пришло осознание, что она сама все погубила: надежды и мечты ее семьи, будущее братьев, – и ей понадобилась вся ее сила воли, чтобы не впасть в истерику.

– Именно. И как только увидите тетю, сразу же с рыданиями бросайтесь в ее объятия.

Проще и эффектнее, чем она полагала. Олимпия могла легко представить себе эту «живую картину». Увидев такое, тетя Делия вряд ли станет требовать подробных объяснений: сразу поймет, в каких сетях запуталась родная племянница.

– Но как я смогу заплакать ни с того ни с сего?

– Подумайте о чем‑нибудь до боли грустном: например, как вы прощаетесь со мной навеки.

Ей бы прыгать от восторга и облегчения, если бы ум сохранил хоть островок здравого смысла, но вместо этого Олимпию охватила печаль пополам со страхом. Она взглянула на спутника:

– Похоже, этот способ не годится.

Его черные брови сошлись на переносице.

– Очень странно: обычно в таких случаях проливаются реки слез, пока я не достаю из кармана бриллианты или что‑нибудь в этом духе.

– Я же говорила, что все дело в платье: вы, похоже, спутали меня с одной из ваших любовниц. Насколько мне известно, библиотекаршам не пристало выпрашивать драгоценности слезами.

– Хорошо. Тогда представим, что в библиотеке пожар, огонь пожирает ваши любимые книги! Страницы скручиваются и обращаются в черный пепел. Вспомните библиотеку в Александрии! Или ту, которая принадлежала… как там ее… Путане…

– Диане де Пуатье!1

– Или библиотека не загорелась, но поплыла через океан к американскому президенту Джефферсону, который скупил все книги до последнего тома.

– Он же умер, – заметила Олимпия.

– Какая разница. Представьте тогда, что корабль попал в шторм и ваши драгоценные тома тонут и опускаются на дно Атлантического океана.

– Теперь я понимаю, кто стоит за проделками вашей троицы, – заметила Олимпия. – У вас исключительно живое воображение.

– Должно быть, это все из‑за пьес Шекспира, – согласился Рипли. – Однако я на ваших глазах уничтожаю тысячи книг, а вам как будто все равно.

– В том‑то вся беда, что у меня аналитический ум.

– И преимущество, – заметил Рипли. – Тогда случается что‑то такое… муха укусила, вот вы и… зашли слишком далеко.

– Это вы про мой безрассудный поступок? Стоило мне вернуться в свое привычное состояние – когда я излагала свою систему, – так вы сразу уснули.

– Насколько я помню, спал не только я.

– Я устала.

– И я тоже. Эшмонт не дал поспать.

– Не понимаю, почему бы не признаться, что вам просто стало скучно, как бывает всегда и со всеми, когда я начинаю говорить.

– Наоборот, мне стало так интересно, что ваши книги даже приснились, – сказал Рипли. – Однако времени в обрез. Надо решить главную задачу: как заставить себя разрыдаться на тетушкиной груди. Как вам такое: представьте, будто все мало‑мальски ценные библиотеки в Англии были проданы за долги и скуплены американцами.

Герцог вытаращил свои зеленые глаза, изображая приступ отчаяния и ужаса, и Олимпия едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Это лишь раззадорило бы его и добавило привлекательности в ее глазах – ей же во вред.

– Ну, если американцы будут их беречь, то почему бы нет.

– Тогда вам лучше вспомнить трагическую сцену из какого‑нибудь романа, – предложил Рипли. – Вы ведь читаете художественную литературу, правда? Или только сортируете и составляете каталоги? Может, холите и лелеете их, как ценности?

– Отчасти согласна насчет того, что лелею, но это в основном книги, написанные до середины шестнадцатого века. А так – вообще да, читаю.

– Тогда вообразите грустную сцену. Если не поможет, придется нам возложить свои надежды на то, что вы все‑таки разрыдаетесь от счастья, если представите, как отделаетесь от меня.

Олимпия подозревала, что вряд ли будет счастлива, когда он уйдет. Эти два‑три часа – или сколько времени она с ним провела? – в тесном пространстве кареты и дилижанса представлялись ей самым лучшим временем всей жизни. Этот мужчина позволил ей заглянуть в тот опасный мир, который был для нее закрыт.

Нечего было и думать избавиться от него и тех чувств, которые он будил в ее сердце. Рипли занимал собой почти все пространство кареты, и она остро ощущала, когда их руки, ноги и прочие части тела соприкасались: в тесноте почтового дилижанса это было неизбежно, – но затронул он также и душу, особое, потаенное местечко, перевернув вверх дном все, что она так любовно выстраивала.

Ведь сегодняшние поступки совсем не в ее духе.

С другой стороны, и день сегодняшний был особенным, не в ее духе.

Рипли наказал негодяя, который ее оскорбил. Такого никогда не случалось в жизни Олимпии, потому что ее никто даже не замечал, не говоря уж о том, чтобы оскорбить, и она так обрадовалась, пришла в такой восторг, что даже поцеловала своего защитника.

Она не ждала, что он ответит на поцелуй, да вообще ничего не ждала, но он поцеловал ее, причем весьма охотно: в губы.

Одними только губами он произвел не нее такой эффект, что голова пошла кругом, и вызвал в ней такие чувства, о существовании которых она даже не подозревала. Например, этот поцелуй ощущался почему‑то в двадцати разных частях тела, но особенно внизу живота.

Эшмонт ее тоже целовал, но лишь тогда, когда она разрешала, и она полагала, что это очень мило. Теперь же Олимпия поняла, что те поцелуи были скорее дружескими. И жила бы себе дальше в неведении, не случись с ней сегодняшнего приключения. Рипли целовал ее отнюдь не дружески. Это было что‑то совершенно другое: более яркое, выразительное и, конечно же, неприличное.

Плохо, что это случилось, потому что теперь она узнала нечто такое, о чем не догадывалась раньше. Плохо также, что длилось это совсем недолго, потому что она едва успела понять, на что это похоже и как ей следует себя вести, прежде чем все закончилось.

Ясно одно: самое присутствие Рипли сказалось на ее рассудке. Или виной всему затянувшееся девичество? Какова бы ни была причина, Олимпия с трудом могла узнать себя в той особе, в которую превратилась за эти несколько часов.

Олимпия смотрела прямо перед собой. Карета тем временем подъезжала к сторожке привратника.

Трусливая часть натуры понуждала ее выскочить из кареты и бежать к дому. Если оказаться от него как можно дальше, то у ее, возможно, прояснится, но ведь это малодушие и глупость. Нельзя же вечно куда‑то бежать, не говоря уж о том, что так она испортит «живую картину»… которую опять же придумал он.

Она, занудная леди Олимпия Хайтауэр, позволила «его бесчестию» герцогу Рипли состряпать один из своих очередных розыгрышей, но теперь с ней в главной роли.

Олимпия сломала себе голову, пытаясь придумать вразумительное объяснение, но за то время, что у нее было, чтобы подготовиться к встрече с тетей, ничего хотя бы маловразумительного так и не нашлось.

– Ага, вот и привратник! – воскликнул Рипли. – Идет сюда посмотреть, кого принесла нелегкая. Надеюсь, он вас знает?

– Да‑да, конечно, – ответила Олимпия, наблюдая за шагавшим к карете Фосеттом.

Рипли опустил окно и сообщил:

– Леди Олимпия Хайтауэр с визитом к леди Панкридж.

– Леди Панкридж? – переспросил привратник.

– Разве это не ее дом?

Олимпия перегнулась через плечо Рипли и высунулась в окно.

– Вы же меня знаете, Фосетт. Я приехала повидать тетю.

– Да, миледи, разумеется, я вас знаю, но мы не предполагали видеть вашу светлость сегодня.

Фосетт присмотрелся к джентльмену, и на лице его отразилось полное недоумение.

Не нужно быть ясновидящим, чтобы догадаться, о чем подумал привратник. Как и весь свет, он знал, что в этот день должна состояться свадьба леди Хайтауэр, но вот она, собственной персоной, и с ней джентльмен, только совершенно точно не герцог Эшмонт. Это знал не только Фосетт: наверняка даже крестьяне на Мадагаскаре знали, как выглядят «их бесчестья», на тот случай если придется уносить ноги при их появлении.

– Понимаю, вы не ожидали моего приезда, – сказала Олимпия.

– Ее светлость была бы счастлива видеть вашу светлость в любое время, – ответил Фосетт, – но дело в том, что ее светлости нет дома!

– Но она же нездорова, – удивилась Олимпия.

– Я так не думаю, миледи, – но точно знаю, что ее нет.

«Без паники», – приказала себе Олимпия, а вслух произнесла:

– Неважно. Раз уж я приехала, подожду, пока она не вернется.

– Прошу прощения, миледи, но сегодня ее светлость не вернется, и завтра, и послезавтра. Мне казалось, ее светлость писала вам, почему не сможет присутствовать на вашей свадьбе. – Он замолчал, глядя то на Рипли, то на леди Олимпию, густо краснея. – Все было обговорено месяц назад, и мы их ждали: лорда Клендауэра и его сестру леди Элспет. Они приехали вчера и увезли леди Панкридж с собой в Шотландию. На все лето.

Глава 7

Герцог Эшмонт, герцог Блэквуд и мальчишка Джонси сидели верхом на лошадях и разглядывали Баттерси‑бридж.

Джонси, верный своим принципам уличного хулигана, не сказал ни слова: только показывал пальцем, куда ехать. И вот, когда они добрались до моста, он указал на него и тут же раскрыл ладонь в ожидании вознаграждения.

Получив монету и сжав в грязном кулаке, парень, однако, не спешил слезать с лошади, скорее наоборот – устроился в седле поудобнее. А вот Блэквуд по‑настоящему страдал: парня не мешало бы помыть, а точнее – оттереть мочалкой с песком, иначе заскорузлую грязь вряд ли отмоешь, не говоря уж об ароматах, от него исходивших.

При появлении всадников их окружила привычная орава уличных мальчишек, предлагавших свои услуги, в частности – подержать лошадей. Выждав, пока Джонси закончит препираться с подельниками, Эшмонт приступил к сбору сведений. Мальчишки тут же, словно лишившись дара речи, разбежались по своим норам, но нашлись другие, от которых вышло больше пользы. Оказалось, многие видели, как час‑другой назад сюда подъехал верзила, похожий – по описаниям – на герцога Рипли, а с ним – растрепанная дама в белом платье и очках, которая тащила что‑то вроде охапки цветов и кружев.

Видели, как парочка садилась в ялик, но никто не знал, куда отправилась. «Вверх по реке» – вот и все, что могли сказать свидетели. Кто‑то из лодочников сообщил, что те двое, что взяли невесту и ее спутника, до сих пор не вернулись.

– Что задумал этот Рипли, черт возьми? – воскликнул Эшмонт. – Вверх по реке? Куда он ее повез?

– Вряд ли далеко, – предположил Блэквуд. – В Патни? В «Белого льва»?

– Это на лодке‑то? Зачем брать лодку на такое короткое расстояние? Кебмен довез бы их до Патни, и они могли остаться незамеченными.

– Похоже, они не задавались такой целью, – предположил Блэквуд. – Не старались раствориться в воздухе.

– Не понимаю, что это значит, – встрял Джонси.

– Раствориться в воздухе – значит, вести себя так, чтобы никто не заметил, – пояснил Блэквуд. – А если они не старались раствориться, то что это значит, по‑твоему?

– Они бросались в глаза, – ответил парень. – Из‑за свадебного платья. И мужчина тоже.

– Правильно.

Блэквуд слышал, как маленький оборванец несколько раз повторил про себя слово «раствориться».

– Беда в том, что каждый, кто в изумлении смотрел на леди Олимпию, забывал поинтересоваться, куда они направляются, – сказал Эшмонт.

– А ты думал, Рипли подкинет нам какой‑нибудь намек? – усмехнулся Блэквуд.

– А если бы и оставил, то провалиться мне на этом месте, если бы я смог его разгадать, – ответил Эшмонт. – Но если он намерен показать, что умнее меня, ему лучше хорошенько подумать.

– Сомневаюсь, что он вообще хоть о чем‑то думал, – заметил Блэквуд.

– Черт, придется нам, видно, догонять его по реке, – пробормотал Эшмонт.

– И останавливаться у каждого причала, чтобы расспросить, не высаживались ли они там, – подхватил Блэквуд.

– Точно. Он надорвет живот от смеха, представляя, как мы его ищем.

– Можем остановиться в «Лебеде», – предложил Блэквуд, указав кивком на гостиницу возле самого причала. – И ждать, пока не вернутся те лодочники. Можно нанять Джонси: пусть покараулит их вместо нас и заодно между делом наведет справки в округе, – если, конечно, на него не давят обстоятельства неодолимой силы. Ты как?

– Надо подумать, – протянул Джонси.

– А тебе известно, что такое «обстоятельства неодолимой силы»? – поинтересовался Блэквуд.

Джонси кивнул.

– Это что‑то вроде того, как старый Труллер не смог с нами встретиться по причине обстоятельства неодолимой силы на лагернике.

Хорошо, что он так много времени торчал во всяких притонах, поэтому знал, что лагерником называется транспорт, доставляющий каторжников в Ботани‑Бей, на остров Пайн и в подобные не столь отдаленные места.

– Может, еще одна крона поможет тебе разобраться в собственном рабочем расписании? – спросил Блэквуд.

– Может статься, – ответил Джонси, с удивительным проворством спешился, ласково похлопал коня по крупу и зашагал прочь.

Рипли и Олимпия переглянулись, потом она сказала:

– Мне следовало бы догадаться. Тетя Делия не болела, просто не была расположена ехать в Лондон, где бы ей досаждали мои родные, после того как получила более заманчивое предложение от лорда Клендауэра и его сестры. Спорю на что угодно, что он снова сделает ей предложение, и на этот раз она скажет «да». Он ее забавляет, и ей нравится его сестра – должна признать, с ними гораздо веселее, чем на скучной чинной свадьбе.

– Ну, ваша‑то получилась совсем не скучной, как выяснилось, – заметил Рипли.

Денек и правда выдался что надо: у него давно таких не было. Интересно, сумел ли он позабавить леди Олимпию и понравилась бы ей Алиса, если бы они получше узнали друг друга.

– Увы, тетя пропустила все веселье, – вздохнула Олимпия. – Кстати, это плохо и для нашего плана.

– Дайте мне минуту, и я что‑нибудь придумаю, – успокоил ее Рипли.

– Не уверена, что это хорошая мысль, – возразила Олимпия. – Разве не у вас появилась блестящая мысль дать фальшивые объявления на чужие имена? В результате, если я ничего не путаю, в дом лорда Эддингема в полночь нагрянули семьдесят пять волынщиков. В другой раз в дом лорда Эддерли привезли десять лодок тухлой рыбы. А однажды на рассвете в дом к леди Игби постучались сто двадцать пять рыжих мужчин.

– Это было совместное творчество.

– Странно, что никто не попытался отплатить вам той же монетой, – заметила Олимпия.

– Воображения не хватит, – ответил Рипли. – Вижу, вы принимаете наши проделки близко к сердцу.

– Нужно быть глухой, немой и слепой, чтобы о них не знать, потому что, сколько помню себя в обществе – да и раньше тоже, – вы трое постоянно превращали себя в посмешище.

Олимпия замолчала, выглянув в окно, Рипли посмотрел туда же и увидел пса, который занялся изучением окрестностей, а привратник тем временем отступил на безопасное расстояние.

– Но вы же спасли собаку.

– Разве у меня был выбор? Ведь я рыцарь в сияющих доспехах, и все такое.

Олимпия прикусила губу, подумала, потом сказала:

– Признаюсь, что мысль сыграть шутку с Эшмонтом весьма соблазнительна, хотя я бы предпочла разыграть всю вашу троицу, то есть применить к вам ваши же методы.

– Еще не вечер, – успокоил ее Рипли, – у вас еще будет шанс, а пока начните с малого, с одного из нас, наберитесь опыта. Сейчас самое важное – поместить вас в какое‑нибудь приличное место до ночи, чтобы у мужчин вашей семьи не было предлога вызвать меня на дуэль. Разумеется, вы не можете оставаться ни здесь, ни в другом месте. Нет ли у вас других родственников?

– Все остальные, включая двоюродных теток и дальних родственниц, уехали на свадьбу.

– Но есть же Алиса, – напомнил Рипли.

Она отвернулась от окна и уставилась на него.

– По словам Блэквуда, моя сестра была вынуждена уехать в наше имение возле Гилфорда. Якобы у тети Джулии случился очередной приступ – не уверен, впрочем, что понимаю, что это значит. Блэквуд, кажется, тоже в неведении. В любом случае это всего в двадцати милях отсюда.

– Двадцать миль!

– Не так уж и далеко, – заметил Рипли. – Всего несколько часов езды. Если поспешим, доберемся еще до темноты. Важнее всего, что Алиса там, а сестра, что бы ни говорили про ее супруга, особа респектабельная. Не будет ничего неприличного – или того, что под неприличным понимают идиоты, – если вы остановитесь там.

– Не уверена, что это хорошая мысль.

– Вы же знаете ее.

– Ее все знают. Вопрос в том, знает ли она меня.

– И вас все знают, – успокоил ее Рипли.

Лично он сразу понял, о ком речь, когда Эшмонт упомянул свою нареченную, хотя подозревал, что вряд ли смог бы вспомнить, кто есть кто, среди прочих молодых леди, в том числе из подружек Алисы. Разумеется, ведь в них не было никакой загадки. Они не прятались среди компаньонок, пожилых матрон и скучных особ всех возрастов. И ни одна из них не несла себя с таким достоинством, как Олимпия. И эта ее походка – порывистая, как готовность бросить вызов.

– Знаю, я прославилась своим занудством, способным уморить кого угодно. Это не совсем одно и то же, что достаточное знакомство с той, кому вы хотите меня навязать.

– Как только узнает, что вы сбежали от Эшмонта, Алиса примет вас с распростертыми объятиями, – заверил ее Рипли. – Надеюсь, она не повредит своему еще не рожденному отпрыску, когда повалится на пол от смеха, взглянув на то, что осталось от вашего свадебного наряда.

Приказав псу лежать смирно, Рипли объяснил кучеру, куда ехать.

Выбора не было.

Олимпии надо было найти надежное пристанище, и, похоже, ничего другого не оставалось, только отправиться к герцогине Блэквуд, тем более что это было относительно недалеко.

И нельзя сказать, что дамы совершенно не знали друг друга, хотя вряд ли это можно было назвать знакомством.

Они вращались в разных кругах общества. Кроме того, Алиса с матерью несколько лет прожила за границей. И хотя высший свет был, можно сказать, кровосмесительно тесен, все же водились в нем группы и группировки. Круг, к которому принадлежала леди Алиса Энкастер, принимал в себя самых завидных невест, а Олимпия, даже в ранние годы, всегда была в числе неудачниц.

В свете было немало хорошеньких девушек, но даже они не всегда пользовались успехом. Олимпия до сих пор не знала наверняка, какие качества для этого требуются. По ее опыту, многие из завидных невест были совсем некрасивы, да и разговаривать с ними было неинтересно. Как и все дамы, она любила посплетничать, но могла поговорить и на другие темы, а вот модных девушек, кроме светских сплетен и собственной персоны, ничто больше не интересовало. С такой девушкой затевать разговор о чем‑то другом не было смысла, и никому не было дела до того, что могла бы рассказать Олимпия.

История повторялась и с джентльменами.

Уже после первого сезона ее стали отодвигать, и мало‑помалу она очутилась среди непопулярных персонажей.

Алиса не входила в круг кузины Эдвины – а именно эти девицы прозвали Олимпию самой занудной барышней сезона, – и никогда не была груба с ней. С другой стороны, девушки едва обменялись и парой слов. Олимпия почти ничего не знала об Алисе, зато была наслышана о ее распутном братце, и тем не менее леди Энкастер шокировала даже самых эмансипированных особ, когда вышла за герцога Блэквуда.

– Я не знала, что у вас имение под Гилфордом, – заметила Олимпия.

– Оно раньше принадлежало нашему дяде Чарлзу, и в детстве мы проводили там немало времени. Дядя завещал его мне, но оно отдано в пожизненное пользование тете Джулии. Дом старый и ветхий, требует ремонта, поэтому мы ходим там на цыпочках и громко не говорим.

Она подняла голову.

– Пытаюсь представить, как вы это делаете, но фантазия мне отказывает.

Рипли рассмеялся:

– Пусть там чудит моя чудаковатая тетя.

– Чудаковатая? Неужели она устраивает костер из подушек?

Рипли ответил ей веселой улыбкой. Олимпия знала, что у него легкий характер: никаких строгих моральных принципов и постоянная готовность поразвлечься, – и все равно эта улыбка была для нее как подарок. Он подарил ей ощущение, будто она сказала что‑то очень остроумное, а она и всего‑то повторила его слова, сказанные несколько часов назад. Такими невинными шутками она могла бы перекинуться с братьями, и все же вышло по‑другому. Наверное, все дело в его обаянии, вот и все.

Несмотря на титулы и богатство, Рипли и два других «бесчестия» давным‑давно стали бы изгоями общества, если бы не сумели обаять и очаровать стольких женщин и расположить к себе мужчин. Его величество, который порой выражался как пьяный матрос, тоже потратил немало времени на то, чтобы определить границы допустимого в общении с ними, несомненно потому, что они его смешили до колик в животе.

– А может, ваша тетушка держит дома обезьян? – продолжила Олимпия.

– Никаких обезьян! – возмутился Рипли. – И никаких кошек, потому что она любит птиц. И после того, как испустила дух ее последняя собака, она больше не хочет их заводить.

– Ах, боже ты мой. – Олимпия взглянула в окошко на пса, который сидел с разинутой пастью и, вывалив язык, смотрел на проносившийся мимо пейзаж и впитывал запахи.

– Она любит собак, – заметил Рипли, – просто тяжело переживает их смерть. Не беспокойтесь, тетя и сестра примут Катона с распростертыми объятиями.

– Если все хорошо, – сказала она. – Но если ваша сестра не приехала на свадьбу из‑за тетки, значит, дела не так хороши.

– Это ничуть не помешает им любить пса, – сказал Рипли. – Прекрасное животное, хорошо выдрессированное. Не такой уж красавец, но милашка и умница. Будь он из породы зловредных, вечно тявкающих мопсов, я бы и пальцем ради него не пошевелил, а вас утащил силой – грубой силой, если бы понадобилось.

– По собственному опыту знаю, что злобными тявкающими собачонками они становятся потому, что их балуют хозяева, – возмутилась Олимпия. – Но в любом случае тем, кто бьет животных, нет оправдания. Кстати, насчет утащить меня силой: вы бы нескучно провели время, если бы попытались.

– Не сомневаюсь, – согласился Рипли. – Как только представлю себе нечто подобное, по коже ползут восхитительные мурашки.

Чтобы у кого‑то ползли восхитительные мурашки в ее присутствии – в это Олимпии было очень сложно поверить, а уж если речь шла о герцоге Рипли… Нет‑нет! Просто слишком долго пробыла она в его обществе, вот в чем беда. Он проник ей в мозг, превратив в дурочку, внушил надежды, воскресил былые желания и мечты. Пора возвращаться в свой прежний образ зануды и «синего чулка».

– Знаете, от чего у меня бывают восхитительные мурашки? – спросила Олимпия.

– Позвольте, сам догадаюсь. – Рипли прикрыл глаза.

– Я сильно сомневаюсь.

– Первые издания басен Эзопа?

Она осознала, что у нее отвисла челюсть, но не раньше, чем Рипли рассмеялся.

– Дядя Чарлз был великим собирателем книг, и я кое‑чему у него научился.

– У него были «Басни Эзопа» на латыни?

– Да, шестнадцатого века. Видите ли, я запомнил, потому что, как вы сами понимаете, маленькому мальчику интереснее басни, чем всякие библии и катехизисы.

– Мне бы очень хотелось на нее взглянуть, – призналась Олимпия. – Наш экземпляр отец продал, как мне кажется. Он практически не вел учета, а что касается записей деда, там не было порядка, какой я бы хотела видеть. Я бы продвинулась в составлении своего каталога гораздо дальше, если бы нам не приходилось каждый сезон проводить в Лондоне. Родительские сердца питают надежды, знаете ли. А кроме того, отец не силен в бухгалтерии, иначе нам не пришлось бы продавать самые ценные книги, в том числе Эзопа.

– Книги не всегда приносят хорошие деньги, – возразил Рипли. – Дядя заплатил за несколько старинных манускриптов чуть больше, чем стоит полугодовая подписка на «Библиотеку любовного романа».

– Нашли, на что ссылаться, – фыркнула Олимпия. – Вы же не знаете точно, просто обобщаете. Другими словами, романов вы не покупаете.

– Отчего же, покупаю, – сказал Рипли. – Каждый месяц.

– Для сестры.

– С какой стати? Она может купить их сама. А теперь еще и Блэквуду поручить. Кроме того, у нас с ней разные вкусы. Сестра предпочитает ученые труды и прочие занудные сочинения. В последнем своем письме она упоминала Булвера и его «Англию и англичан». Я чуть не уснул, пока читал название и аннотацию.

– А что же вас бодрит?

– «Ганс‑живодер, рейнский грабитель». Второй том, выйдет первого августа. «Негритянский король» Виктора Гюго, шестой том, также первого августа. Потрясающие истории! Не могу дождаться. Книготорговцы присылали мне новинки, когда я был за границей, вместе со списком будущих публикаций. «Смит, Элдер и компания», издательство Корнхилла – если вы сможете оторваться от Гутенберга и прочих первопечатников.

– Я вполне способна оценить притягательную силу некоторых из этих книг, – сказала Олимпия.

– В самом деле?

– Конечно. Замечательно, когда роман заставляет забыть обо всем…

– Согласен.

– Но вы не находите, что некоторые из них чересчур слащавые и слезливые?

– Да, но меня восхищает мастерство автора, который умеет выжать слезу из моих пресыщенных глаз даже в том случае, когда мне бы полагалось умирать со смеху.

Ум Олимпии отказывался принимать герцога Рипли в качестве страстного поклонника романов, о чем она ему и сказала.

– Я вообще очень занятная личность, знаете ли, – рассмеялся герцог.

Этот мужчина начинал ее интересовать куда больше, чем следовало, для ее же блага.

– И это неудивительно: вы так много путешествуете.

– Все благодаря процветающим герцогским владениям и правильному распределению финансов, если не сочтете мои слова за хвастовство выдающимися умственными способностями.

– Я часто думала, – медленно начала Олимпия, – что было бы иначе, если бы отец умел разбираться в финансах. Хотя надо отдать ему должное: он преданный муж и добрый любящий отец, – а то ведь бывают семьи не приведи Господь.

– Да уж, – согласился Рипли.

Олимпия насторожилась: отчего эта мимолетная перемена настроения? Он что‑то вспомнил? Или просто замолчал, чтобы собраться с мыслями?

– Вы вроде сказали, что много книг было продано, но в то же время дел у вас невпроворот. – Рипли откинулся на спинку сиденья и вытянул длинные ноги. – Как‑то не вяжется одно с другим, и я почему‑то предвкушаю увлекательное продолжение истории.

– Для меня – да, но вы – совсем другое дело.

– Во мне много занятного, – заявил герцог. – Вы, верно, и сами это заметили. За время нашего недолгого знакомства я не раз вас удивлял. И теперь хочу послушать про книги.

– Чтобы быстрее заснуть?

Рипли пожал плечами.

– Какая разница? Впереди несколько часов пути.

Пятнадцать миль спустя

Ничего не скажешь: Эшмонт заполучил бы сокровище. Бесспорно, леди Олимпия Хайтауэр еще тот книжный червь, но в ней не было ничего того, что Рипли назвал бы педантизмом. Правда, она, похоже, наизусть выучила, где и как распродавали книги за последние лет двадцать, и то и дело забывала о слушателе и сбивалась на библиотечную терминологию. Ее отношение к книгам походило на одержимость, которая завела ее…

– Это жестоко, – заметил Рипли. – Вы пытаетесь управлять отцом.

– Порой так приходится поступать, чтобы спасти человека от него же самого, – возразила она. – У папы очень доброе сердце, правда! Он же не хочет погубить свое драгоценное наследство.

Прадед леди Олимпии по отцовской линии приобрел бо́льшую часть собрания. С другой стороны, нынешний граф Гонерби знал о ручных переплетах работы Гролье2 не больше уличной собаки. Не успела Олимпия подрасти настолько, чтобы уразуметь ценность собрания, как несколько драгоценных томов были проданы за цену, которую упоминал дядя Чарлз.

– Было бы только хуже, если бы я задумала его просветить, – пояснила Олимпия. – Он бы разбазарил нашу библиотеку в два счета. Папа брал книги, когда ему срочно нужны были деньги. А мог и убийство совершить, продав все на корню.

В отличие от других долгов карточные полагалось выплачивать незамедлительно, вот библиотека и стала для графа Гонерби безотказным источником наличности.

– Слава богу, он мало интересовался книгами и не разбирался в них. И я сумела спасти много ценных изданий, – продолжала Олимпия. – Например, «Библию» Мазарини, напечатанную Гутенбергом и Фустом приблизительно году в 1450‑м – это первое издание с подвижными литерами.

Ее голос дрожал от волнения, лицо горело румянцем, глаза сверкали.

– Эшмонт купит его для вас, – сказал Рипли. «За что, несомненно, будет щедро вознагражден».

Да он и сам мог бы купить эту книгу в качестве подарка на свадьбу за один лишь страстный взгляд ее сине‑зелено‑серых глаз, заставив Эшмонта хоть раз приревновать к нему. Это пошло бы сладкому мальчику Люциусу на пользу.

– Ему придется выложить две тысячи фунтов и ни фартингом меньше, если я хоть что‑то в этом понимаю, – сказала Олимпия. – Ради него лорд Мендз дал бы отрезать себе какой‑нибудь жизненно важный орган.

– Интересно какой? Если не ошибаюсь, это пожилой тип с фигурой точно груша, к тому же педант и носит парик. Я ничего не перепутал?

– Да, это он, – кивнула Олимпия и, сдвинув очки чуть ниже, поверх них устремила на Рипли взгляд, который живо напомнил ему гувернера, что у него когда‑то был.

– Вы сейчас просто очаровательны! – воскликнул он восхищенно. – Обязательно испытайте этот прием на Эшмонте, и он станет есть у вас с руки.

Олимпия поправила очки и, отвернувшись, заметила:

– Вы буквально фонтанируете советами по части семейной жизни.

– Меня воодушевляет наша ситуация.

Она чуть слышно фыркнула, и это тоже показалось ему очаровательным, потом сказала:

– Хорошо еще, мой отец ничего не понимает в редких книгах: просто хватает что подвернется под руку, лишь бы переплет впечатлял: с золотым тиснением, например. У нас таких несколько. Дорогие, но редкими их не назовешь: скажем, отпечатаны большим тиражом. Я их покупаю, когда нахожу, задешево и ставлю на полки на уровне его глаз.

Рипли представил, как она тайком расставляет на полках сверкающие позолотой тома, и картина показалась ему такой забавной, что он рассмеялся.

– Да, я лгунья, обманываю собственного отца, – сказала Олимпия. – Но только вы готовы этим восхищаться.

– Эшмонту тоже понравится. Я так понимаю, вы согласились выйти за него из корыстных побуждений, при живейшей заинтересованности вашего семейства. – (А если добавить сюда закулисные интриги дядюшки Фредерика, то что, спрашивается, ей оставалось?) – Но все равно: в душе Люциус вовсе не плохой, им легко управлять, если знать его слабости.

– Никто не виноват в том, что случилось, – заявила Олимпия. – Никто не заставлял меня силой, не запирал в подземелье, не держал на черством хлебе и воде. Они просто… бурно радовались. Короче говоря, я знала, что делаю, когда дала согласие. – Она опустила взгляд на собственные руки, аккуратно лежавшие на коленях. – Или так мне казалось.

– Дело в том, что вы столь же не способны выйти за человека благоразумного, как и моя сестра. Говоря об Алисе, я очень надеюсь, что мы в конце концов доберемся туда до заката. Мы продвигаемся на удивление быстро, несмотря на…

Он оборвал себя, так как правая лошадь вдруг встала на дыбы, будто намереваясь взлететь на близ стоящее дерево. Карету сильно тряхнуло, отчего Олимпию швырнуло вперед, но Рипли успел схватить ее, не позволив удариться головой о переднюю стенку кареты, и усадил на место.

– Чума его забери! Кто же мог подумать! Теперь ищи‑свищи этого пса.

Все это время Олимпия смотрела только на Рипли и лишь краем глаза успела заметить, как шарахнулась правая пристяжная, испугавшись чего‑то на дороге. В результате произошло маленькое землетрясение: ее бросило вперед со скамьи – и практически в тот же миг Рипли поймал ее и усадил чуть ли не к себе на колени. Ей пришлось поспешно вырваться, чтобы сесть на место. Она не понимала, что происходит, заметила только, что кучер пытается успокоить лошадей и что карета замедляет ход.

– Что это было?

– Не видел, но, возможно, птица, белка или кролик. И чертов пес за ним погнался.

Олимпия оглянулась и увидела, что багажный ящик пуст, и тогда посмотрела в окно. Сквозь прогалину в низкой живой изгороди было видно, как собака стрелой несется по полю. Поверх крон деревьев, утыкавших поле маленькими рощицами там и сям, громоздились горы серых облаков. Не успела карета окончательно остановиться, как Рипли распахнул дверцу, соскочил на землю и побежал к краю поля, на ходу выкрикивая:

– Катон!

Пес в азарте охоты и не подумал остановиться. Олимпия тоже спрыгнула на землю и, подбежав к Рипли, напомнила:

– Он еще не знает своей новой клички.

– Но ведь не Сэмом же его называть!

Сунув два пальца в рот, герцог издал пронзительный свист, но пес никак не отреагировал, даже не оглянулся, а пересек поле и сиганул через живую изгородь.

– Ах вот ты как! Ну ладно, упрямец!

И он двинулся следом за псом.

– А мне что, стоять и ждать? Это моя собака, и я за нее отвечаю, – обиженно заявила Олимпия.

– Десять минут, – успокоил ее Рипли, удаляясь быстрым шагом. – Я не собираюсь гоняться за ним часами. Через десять минут мы сядем в дилижанс и продолжим путь. Слава богу, ничего не сломалось, а поводья кучер распутает. Если эта псина не пожелает вернуться, пусть катится к чертям.

Олимпия кивнула, с тоской подумав, что пес, который сейчас с радостью гоняется за дичью, будет ночью бродить по незнакомым местам, а потом опять может попасть в руки какого‑нибудь ужасного Болларда. Но если пес удрал, ничего не поделаешь: им придется уехать без него, чтобы успеть добраться в Кемберли‑плейс до темноты.

– Сатана, а не собака. Вы видели, как он прыгнул? – крикнул герцог раздраженно.

– Да, словно у него крылья выросли, – отозвалась Олимпия.

– Вон он! Не иначе, у него в предках были борзые.

Олимпия взглянула туда, куда указывал Рипли. Погоня привела пса обратно, однако охота продолжалась. Какова бы ни была дичь, ускользала от хищника она умело. Пес несся с потрясающей скоростью и наверняка давно догнал бы свою добычу, если бы та бежала по прямой, но она все время петляла. Рипли свистнул еще раз, но собака опять не обратила на него внимания.

– Слишком увлекся, вот ничего и не слышит, – заметила Олимпия.

– Ничего, сейчас привлечем его внимание, – пообещал Рипли и махнул рукой влево: – А вы идите туда, машите руками, кричите – в общем, попытайтесь его отвлечь. Если повезет, он окажется между нами и захочет поиграть, тогда я попытаюсь его схватить.

Рипли давал указания на ходу, быстро шагая по полю. Олимпия пыталась не отставать, выкрикивая что есть мочи:

– Ко мне! Пора обедать!

– Он уже пообедал! – крикнул Рипли в ответ.

На последней остановке, несколькими милями ранее, они сменили лошадей и кучера, и Рипли покормил пса, решив, что у того голодный вид.

Как будто собаки вообще могут выглядеть сытыми!

– Это же собака! – возразила Олимпия. – Она уже не помнит, что ела.

– Обедать! – завопил Рипли. – Кролик! Жирный кролик!

– Белка! – подхватила Олимпия. – Лиса!

– Барсук! Хорек! Говяжья отбивная, с кровью, как ты любишь!

Они продолжали кричать как умалишенные что в голову придет, а пес носился то зигзагами, то кругами, то приближаясь, то уносясь вдаль. Олимпия сунула пальцы в рот и свистнула. Пес вдруг остановился, замер и посмотрел в ее сторону. Она услышала, как Рипли что‑то выкрикнул, и оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он падает ничком на землю.

Гостиница «Лебедь» возле Баттерси‑бридж с ее постоянной суетой, приезжающими‑отъезжающими, оказалась подходящим местом, чтобы дожидаться известий. Поскольку всевозможные задержки стоили времени, оба герцога прикинули, что отстают от беглецов часа на два. Этого оказалось достаточно, чтобы их ушей достигли слухи – через лодочников и прочего люда – о бурной деятельности, которую развил в «Белом льве» герцог Рипли.

Они уже собирались выезжать, когда вдруг выяснилось, что Джонси исчез. Пришлось отложить отъезд и попытаться его отыскать, но уличные мальчишки, которые могли бы избавить герцогов от необходимости вести нудные расспросы, в то время как можно было весело провести время за выпивкой в таверне, почему‑то «ниче» не знали. Вот и пришлось «их бесчестиям» самим тащиться в этого «Белого льва» в Патни.

Там они выслушали массу свидетельских показаний. После недавних событий Патни гудел как разворошенный улей. Местные жители наперебой излагали то, что видели, причем каждый свое, вот только никто не мог сказать, куда направился его светлость со своей спутницей.

– Забери их чума! Неужели никому не пришло в голову посмореть, в какую сторону они поехали? – воскликнул Эшмонт, когда хозяин гостиницы принялся спорить с женой, куда направлялся дилижанс: то ли в Лондон, то ли в Твикенем, то ли еще бог знает куда.

– Ну, он ведь такой, сами знаете, ваша светлость, и с него станется сделать вид, будто едет в одну сторону, а на самом деле отправиться в противоположную, – оправдывался хозяин.

– Я слышала своими ушами – в Твикенем, – настаивала его жена. – Небольшой крюк, ежели он собирался вернуться в Лондон. Чего бы ему не сказать про Донкастер или Брайтон, ежели хотел хорошенько поводить их за нос?

– Подозреваю, что Твикенем‑то нам и нужен, – заметил Блэквуд. – Ничего другого придумать не могу.

– Какого черта я должен думать, когда умираю от голода и жажды? – возмутился Эшмонт. – Надо было поесть еще в Челси, вместо того чтобы гоняться за этим маленьким негодником.

– Его наверняка напугали местные полицейские, вот он и дал деру, – предположил Блэквуд. – Или нашел птицу пожирнее, чтобы пощипать. Интересно, сколько ты заплатил ему в общей сложности? Не иначе, купит себе чистокровного рысака и выставит на скачках в Гудвуде.

– К черту этого неблагодарного паршивца! – воскликнул Эшмонт и обратился к хозяину гостиницы: – Проводите нас куда‑нибудь, где потише, и принесите выпить и поесть, да побыстрее! А если найдутся какие‑то свидетели, которые могут рассказать что‑то вразумительное про этого подлеца, похитителя невест, немедленно тащите сюда.

Приятели удалились в хозяйскую гостиную, которая именовалась Солнечной, где и утолили голод и жажду, но лишь телесную, не жажду мести обманутого жениха.

– Полагаешь, он возвращается в Лондон? – спросил Эшмонт после того, как его пивная кружка наполнилась в третий раз.

– Да, – сказал Блэквуд. – Во всяком случае, я поступил бы так: вывез ее на время из города, пока не начнется скандал, сделал круг и незаметно вернул бы домой.

– Так поступил бы и я, – нахмурился Эшмонт. – Только я не понимаю, почему она передумала.

– Не знаю, – пожал плечами Блэквуд. – Леди Олимпия вроде не из таких… то есть подобной выходки можно было бы ожидать от Алисы, и, по правде говоря, так и было. До последней минуты, пока священник не объявил нас мужем и женой, я был готов к тому, что все это обернется шуткой, что она вдруг откажет: «Знаешь, когда священник спросит, может ли кто‑то указать причину, по которой нас нельзя окольцевать, я отвечу: «У меня есть уважительная причина. Он идиот. Годится?» – но она этого, слава богу, не сделала.

Воцарилось молчание, потом Эшмонт сказал:

– Думаю, Олимпия все‑таки сбежала.

Блэквуд пожал плечами, и Эшмонт добавил:

– Но тогда дело сильно осложняется.

– Мы с тобой не самые завидные женихи, – заметил Блэквуд.

– Дядя Фред так и сказал, и, похоже, был прав, чума его забери! Мне пришлось соблазнять ее библиотекой, но даже при этом пришлось чертовски долго уговаривать.

– Да уж.

Эшмонт с силой хватил кружкой о стол, расплескав эль.

– Но Рипли не сделал вообще ничего, даже пальцем не пошевелил! А теперь… Нет, погоди. Я просил его присматривать. Если она в самом деле дала деру и это не в шутку, то он как раз за ней и присматривает. Хорошо, если так, потому что она – та самая, которую я нашел.

– А ведь она была у нас на глазах, год за годом.

– Но мы не замечали. И меньше всех я. А потом вдруг увидел. И стал ухаживать. И получил. Не Рипли. Если она решила сбежать… – Эшмонт стиснул зубы. – Тогда я просто исправлю то, что нужно исправить, и верну ее.

– У тебя получится, – заверил друга Блэквуд.

– Сначала нужно ее найти. Как думаешь, где? Лондон?

– Ставлю на Лондон, – сказал Блэквуд. – Весьма вероятно – Гонерби‑хаус.

– Не тот дом, где свадьба? – уточнил Эшмонт. – Нет, маловероятно. Досадно, что они решили устроить свадьбу в Кенсингтоне: из Гонерби‑хауса бежать было бы труднее. Наверное, мне стоило дождаться, пока они не закончат перестраивать старый дом.

– Ну и ждал бы год, а то и два, потому что, уверяю тебя, там дел непроворот.

Эшмонт покачал головой.

– Нет, зачем ждать? Я нашел Олимпию, ухаживал, она сказала «да». Ничто не предвещало… А что теперь?

В гостиную вошла жена хозяина гостиницы.

– Твикенем, ваша светлость! Вернулся кучер, которого они наняли, и говорит, что лошадей сменили в Твикенеме, а уж оттуда покатили в Гилфорд.

Эшмонт уставился на Блэквуда.

– Какого черта?

– Гилфорд, – тупо повторил Блэквуд, потом до него дошло. – Так он везет ее в Кемберли‑плейс, к Алисе! – Он рассмеялся. – Становится все интереснее.

Эшмонт вскочил со стула.

– Чтоб ему провалиться! Теперь я должен гнаться за этим олухом до самого Гилфорда!

– Да, и вырвать леди Олимпию из лап герцогини и ее тетки. Вот будет потеха!

Но Эшмонт уже бежал к выходу, требуя подать лошадь. Спустя несколько минут, когда он был уже готов взлететь в седло, из гостиничного двора выбежал некий красномордый субъект с воплями об украденной собаке.

Эшмонту было наплевать на собаку, как и на все, что красномордый мог сообщить про герцога Рипли: настроение у него было не самое лучшее, и он хотел ехать как можно скорее, – однако подлец сделал нелестное замечание насчет дамы, которая была с Рипли.

Так случилась вторая заминка, во время которой Эшмонт попытался прибить наглеца.

Глава 8

Сначала из глаз посыпались искры, потом, открыв глаза, Рипли увидел, что лежит лицом в грязи, и попытался встать, но правую ногу пронзила такая боль, что он выругался.

Услышав крик, он поднял голову и увидел, как по полю к нему бежит леди Олимпия. Юбки раздуваются, черное кружево развевается за спиной. Приложив больше усилий, чем следовало бы, невзирая на решительное возражение своей правой ноги, Рипли перекатился на спину и с трудом привел себя в сидячее положение.

В правой ноге пульсировала боль, в боку ныло и саднило: неприятно, неудобно, но не смертельно.

«Ничего страшного! – сказал себе Рипли. – Вставай!»

Олимпия опустилась на колени возле него и распорядилась:

– Не двигайтесь!

– Дайте мне минуту, и я встану: сейчас, вот пусть только мир перестанет вертеться у меня перед глазами. Попал ногой в кроличью нору, вот и все. Не иначе, здесь обретается тот, кто устроил псу славную охоту.

Опираясь на руку, Рипли попытался встать, но нога подкосилась, и боль стрельнула вверх. Олимпия коснулась его плеча.

– Не надо.

Услышав глас приказующий, Рипли инстинктивно замер, а потом и рассмеялся, про себя. Действительно, умереть со смеху: он услышал ее пронзительный свист – самое то, что нужно, чтобы подзывать собак и мальчишек. И как любой мальчишка или пес, он застыл на месте и, обернувшись на зов, оступился и упал лицом вниз, прямо в грязь.

– Все в порядке, просто упал неудачно.

– Не двигайтесь, – повторила Олимпия. – Дайте‑ка взгляну.

– Вроде ничего не сломано, – сказал Рипли скорее для собственного успокоения. – Но моя шляпа угодила вон туда, в коровий навоз.

Он попытался встать, но вторую ногу пронзила такая боль, что он чертыхнулся, потом медленно вдохнул и выдохнул.

– Именно. Не попытаться ли вам заставить работать свой вконец обленившийся мозг и извлечь капельку здравого смысла? У вас повреждена нога.

– Признаюсь, я здорово треснулся, когда свалился лицом вниз, – сказал Рипли.

Наверняка он подвернул ногу, в худшем случае, или просто ушиб. Не из‑за чего поднимать столько шума.

– Я думаю, – согласилась Олимпия. – А теперь смирно. Придержите язык и дайте мне посмотреть. Ах нет. Не обращайте внимания. Знаю, что придержать язык – это выше ваших сил. Хотя бы не шевелитесь. Главное – чтобы вам не стало хуже.

Рипли показалось, что он расслышал, как она подумала: «Идиот вы этакий».

Леди Олимпия была права: он бы тоже в подобной ситуации приказал ей сидеть смирно. Беда в том, что внутренний голос тихо подсказывал Рипли, что травма серьезная, и от этого намека к нему уже подкрадывался страх.

«Не будь ребенком, – приказал себе Рипли. – Не умер же! И крови не видно. Просто немного обездвижил. Ненадолго: на минуту‑другую».

И не из‑за чего тревожиться.

– Посмотрите, что стало с перчатками, – посетовал Рипли, протягивая руки. – Только посмотрите на них!

– Они все равно вам не нравились.

– Дело принципа, черт возьми. – Вероятно, лицо у него было еще грязнее, чем перчатки, но ведь он никогда не отличался красотой, так что ущерб невелик. – И это недостойно джентльмена – упасть физиономией вниз на крестьянском поле.

– Да, вы не роняете своего достоинства, когда валитесь без чувств на званом обеде, после чересчур обильных возлияний, – съязвила она.

– Конечно, ведь пьяный не знает, что роняет свое достоинство. Да и боли не чувствует, что не менее важно.

– Мужчины! – фыркнула Олимпия. – Правая нога?

– Да, нянюшка.

– Или, если хорошенько подумать, может, лучше вас просто пристрелить и положить конец страданиям?

– К сожалению, у нас нет при себе оружия, – вздохнул Рипли. – Надо было позаботиться об этом еще в Патни. Путешествовать безоружным – это, знаете ли… О‑о!

Олимпия осторожно ощупала его ступню.

Все равно… не больно, правда, скорее… возбуждающе. Он ведь мужчина, а когда женщина до него дотрагивается, он непременно почувствует возбуждение, желает того или нет.

– Скажите, где болит, – попросила Олимпия, очень осторожно поворачивая ступню сначала вправо, потом влево и по кругу – должно быть, отрабатывала этот прием на своих братьях и, как он теперь узнал, еще и на беспечных родителях.

Кажется, он тихо вскрикнул, отчего лицо его залила краска, и тут же поспешил сказать:

– Ничего не сломано, я бы почувствовал. Как трогательно, что вы обо мне заботитесь.

– Меня так и подмывает взять вашу ногу и треснуть ею о камень.

– Увы. Тут вокруг только грязь и коровий помет. – Рипли огляделся по сторонам. – Нет, еще овечий. Впрочем, я в этом не разбираюсь – вообще ничего не смыслю в сельском хозяйстве.

Олимпия встала и, подбоченившись, воззрилась на него.

– Я не могу вас тут бросить, как ни велик соблазн.

– Почему бы нет? Кучер знает, куда ехать.

Он вполне способен подняться, сказал себе Рипли. Ему не придется забираться в дилижанс ползком. По крайней мере, можно допрыгать на одной ноге. Только не ныть, не обращать внимания на жуткую боль в стопе. Случались переделки и похлеще: драки, падения с лошади в сумасшедшей скачке – и ранения были куда серьезнее.

Но тогда он был пьян и боли не чувствовал!

Ничего: трезвый ли, пьяный, – но сейчас у него нет времени изображать инвалида. Нужно немедленно вернуться в Лондон, кое‑что посоветовать Эшмонту и, если понадобится, заставить его силой отправиться за невестой. А еще надо все уладить, чтобы из‑за свадебного фиаско не вышло дуэли, чтобы никого не покалечили или, не дай бог, убили. И прежде всего нужно как можно дальше оказаться от леди Олимпии и затащить в постель какую‑нибудь девицу.

– Это все из‑за туфель, – сказал Рипли. – Нельзя бегать по полю, среди кроличьих нор, в вечерних туфлях, которые надеваешь на свадьбу.

Такая обувь защищает ногу от сырости ничуть не лучше комнатных шлепанцев. Но разве раздобудешь приличные сапоги за столь короткий срок, хоть в Патни, хоть еще где. Спасибо еще, гостиничные слуги, как могли, постарались высушить и вычистить эту нарядную пару.

– Давайте помогу вам встать, – предложила Олимпия. – Вам ни в коем случае нельзя опираться на правую ногу.

– Да знаю я. Позовите кучера, а сами останьтесь возле лошадей.

– Я могу помочь вам дойти до кареты.

– Мне придется ползти. Нет‑нет, не хочу испортить этот прекрасный сюртук. Ступайте за кучером.

Олимпия оглянулась через плечо.

– Он все еще возится с упряжью. Интересно, что так напугало пристяжную?

– Кучер просто на что‑то отвлекся. Лошади еще выходят из повиновения, если возница пьян, а так они смирные. Будьте добры, приведите парня сюда.

– Он ниже меня, вам будет непросто.

– Зато крепче. Просто приведите его, пожалуйста.

Она улыбнулась, возвышаясь над ним.

– Нет. Мне, может, нравится видеть вас беспомощным.

Она была удивительно привлекательна сейчас, когда стояла так над ним, подбоченившись. Он даже подумал, что мог бы подцепить здоровой ступней ее за лодыжку, и она упала бы на него… если бы не была невестой его безмозглого друга!

Олимпия протянула ему руку, чтобы помочь встать.

– Если вы попытаетесь меня поднять, упадете сами, – предупредил Рипли.

– Да нет же! – возразила она. – Я просто буду вашей опорой, чтобы не наступили на поврежденную ногу.

– Вы не выдержите: я тяжелый, – продолжал сопротивляться Рипли.

– Так все говорят.

– Я встану сам, а вот дойти до кареты – вряд ли. Прошу вас, приведите кучера!

– Как же мне хочется дать вам по голове! Вы рухнете, бездыханный, и я оттащу вас за ногу, или за руку, или за уши. Правда, это займет уйму времени. – Она подняла голову к темнеющему небу. – Похоже, скоро пойдет дождь. Опять.

Рипли рассмеялся, позабыв и про боль в ноге, и про испорченную во второй раз одежду. Оттолкнувшись одной рукой, он перенес вес тела на левую ногу, сделал рывок, пытаясь подняться, и был рад найти опору в виде прекрасных плеч Олимпии, потому что даже малейшее давление отзывалось в правой ноге жгучей болью. Он сумел сдержать крик, только застонал, но ничего не мог поделать с лицом, которое исказила гримаса.

– Представьте, что я у вас вместо костыля, – сказала Олимпия. – Вот и хорошо. Я не сломаюсь. Вообще‑то я не кисейная барышня: потаскайте‑ка туда‑сюда библиотечные лестницы и вверх и вниз книги, а ведь некоторые из них весят ого‑го из‑за густой позолоты.

Не только физически она оказалась сильнее, чем он предполагал, но все равно ему претила мысль опираться на нее как на костыль, но выбора не было, так что пришлось. Он скакал на левой ноге, опираясь на леди Олимпию, стараясь беречь правую, но все равно иногда задевал ею о землю, и каждый раз лодыжка взрывалась болью, которая отдавалась во всем теле.

Здравый смысл подсказывал ему, что попытка доковылять до кареты самостоятельно закончится тем, что он просто рухнет и, в конце концов, будет вынужден ползти, и это не придаст ему веселья.

Итак, крепко обнявшись, они кое‑как продвигались вперед по неровной почве. Грудь леди Олимпии упиралась в его руку, их бедра тесно соприкасались, что не замедлило вызвать вполне определенные ощущения, которые заставляли забыть даже про боль.

Осталось чуть больше пяти миль. Поездка, хоть и недолгая, будет не из приятных, когда карета начнет подскакивать на неровностях размытой дождями дороги, но это он переживет. А вот что потом?

Насчет «потом» он подумает позже, когда придет время.

Целую вечность спустя они вышли на дорогу, и Рипли поднял наконец голову, чтобы оценить расстояние, которое ему предстояло преодолеть, и увидел возле открытой дверцы кареты пса, весело вилявшего хвостом.

В следующее мгновение собака залаяла, бросилась к ним и едва не опрокинула. Похоже, погоня нисколько его не утомила и он был не прочь еще порезвиться.

– Сидеть! – успела крикнуть Олимпия, и пес незамедлительно повиновался. – Вот и молодец: не зря я решила, что ты хорошо воспитан. И постарайся вести себя тихо.

Она взглянула на Рипли, который, казалось, побледнел еще сильнее.

– Вот неугомонный! Похоже, он собрался выразить вам свою радость, и причем весьма бурно.

– А ведь сначала был таким робким и смирным.

– Это все от страха, потому что был избит, – сказала Олимпия. – Но пес есть пес, и, похоже, он уже все забыл. Скорее всего у Болларда он пробыл очень недолго, иначе не оправился бы так быстро.

– И не вернулся бы в свое природное несносное и буйное состояние, – сказал Рипли.

Некоторое время они оба смотрели на собаку, нетерпеливо стучавшую по земле хвостом, потом Рипли заметил:

– Вы крепче, чем кажетесь.

– О чем я и говорила.

Олимпия позвала кучера. Бледнея и заикаясь, парень принялся извиняться. Как и предполагал Рипли, он отвлекся, поэтому не сразу заметил, что пес выскочил из багажного отсека. Герцог – надо отдать ему должное – не стал распекать беднягу, да ему и не до этого было.

Теперь следовало как‑то затащить Рипли в карету. Дело продвигалось с трудом: почтовый дилижанс – не самый удобный вид транспорта, – и прошло немало времени, прежде чем бедняга кое‑как устроился, да и то боком, втиснувшись в угол. Поврежденная нога, под которую подложили свертки с одеждой, неуклюже покоилась на коленях Олимпии, и она очень сомневалась, что ему удобно.

– Мы не проедем и половины мили, как у вас заболит колено, – заметил Рипли.

– Это ерунда по сравнению с тем, что будет с вашей лодыжкой, – возразила она. – Но мы поедем медленно и осторожно.

– Ну уж нет! Наоборот, мы помчимся с курьерской скоростью. Чем скорее доберемся до места, тем лучше.

– Вы же выть будете от боли.

– Я, герцог, «его бесчестье» – и рыдать оттого, что ушиб ногу? Не дождетесь!

– Взрослые мужчины переносят боль хуже детей, – заметила Олимпия. – И если травма настолько серьезна, как я предполагаю, то даже нечем будет привести вас в чувство: у нас нет ни алкоголя, ни даже уксуса.

– Уксус! Я что, юная дебютантка, которая падает в обморок?

– Вот это была бы картина! Наш герой, герцог Рипли, валяется в обмороке. Но раз уж нечем унять боль, придется попросить вас набраться терпения. А если вам вдруг сделается дурно…

– Вы опасаетесь, что меня может стошнить из‑за пары синяков?

– Ну, если вдруг вы почувствуете необходимость облегчить желудок, сделайте это в окно.

И прежде чем герцог успел возразить, Олимпия приказала кучеру трогать, пустить лошадей шагом. Голос у нее при этом был прямо‑таки командирский: сразу видно, ей не впервой. Да и как иначе? Приходится или командовать, или подчиняться, если имеешь дело с герцогом Рипли!

Кучер слышал их обоих, но распоряжение его светлости гнать как ветер пропустил мимо ушей.

Успокоившись на сей счет, Олимпия могла теперь сосредоточиться на следующей задаче. Видно было, что Рипли терпит боль и неудобство, и ей хотелось его отвлечь. Он старался не подавать виду, но у нее же есть глаза, и она видела, как он стискивал зубы, когда карета наезжала на кочки, которых было в изобилии.

Они проехали примерно милю, когда он переменил позу, намереваясь опустить ногу на пол.

– Понимаю, вам неудобно, но необходимо держать ногу в поднятом положении.

Сиденье было рассчитано на двоих, места не хватало, а ноги у Рипли были длинные.

– Вам, должно быть, тяжело, – заметил Рипли.

– На мне куча одежды, так что не волнуйтесь, но вам будет удобнее, если снять обувь.

– После того как моя нога побывала в кроличьей норе?

– У меня шестеро братьев, – напомнила она. – И крепкий желудок.

Герцог тихо, страдальчески рассмеялся, но и этого было достаточно: ему было с ней весело, – и позволил стянуть с его ноги туфлю.

Задача оказалась не такой уж простой. Нога распухла, из чего Олимпия заключила, что там скорее всего растяжение. К счастью, туфли были из мягкой тонкой кожи. Они, конечно, не годились для прогулок по полям, но снять их было легче, чем стянуть сапоги, если бы таковые имелись.

Его нога в чулке не издавала неприятных запахов, но Олимпия изобразила, причем весьма убедительно, будто ей дурно и она вот‑вот упадет в обморок: отпрянула, зажала нос, закатила глаза. Все это позабавило Рипли, и он рассмеялся.

Мужчины никогда не становятся взрослыми, но это не беда, а сейчас ей и вовсе на руку: будет развлекать на протяжении оставшихся нескольких миль дороги.

Олимпии и самой нужно было отвлечься, поскольку она изнывала от смущения, баюкая его большую, облаченную в чулок ногу на собственном колене.

Некоторое время спустя

Герцог сказал Олимпии, что Кемберли‑плейс – старая развалюха, и она представляла себе старинный усадебный дом на сельских просторах. Слово «развалюха» наводило на мысль о позднейших пристройках, составлявших вместе с домом живописное, разнородное нагромождение, этакий загон для кроликов, но она сильно ошибалась.

Кемберли‑плейс представлял собой огромный особняк, построенный еще во времена Тюдоров, и внешне, казалось, не претерпел с той поры особых изменений.

Впрочем, некогда оно должно было замыкаться вокруг внутреннего двора четырехугольной формы, а нынешний дом имел в плане форму подковы, его обильно украшала терракота и цветное витражное стекло.

Их не приглашали и не ждали, но Рипли, как владельца, привратник впустил без колебаний, расспросов и причитаний, что хозяев нет дома.

К тому времени как дилижанс въехал во двор, у окон столпились люди – прислуга скорее всего, – а через минуту им навстречу вышел высокий худой мужчина, чьи властные манеры безошибочно указывали, что это дворецкий. За ним поспешали лакеи.

Дворецкий, имя которому было Тьюкс, вел себя так, как и полагалось уважающему себя главе домашней прислуги: и бровью не повел, увидев грязный почтовый дилижанс посреди величественного старинного двора, на ходу успев оценить происходящее.

Затем, когда слуги подбежали, чтобы открыть дверцы кареты, и все получили возможность увидеть, кто внутри, последовали поклоны, расшаркивания и указания подчиненным.

Лакеи помогли Рипли выбраться наружу – зубы стиснуты, лицо белее мела. Олимпия была уверена, что перелома нет, вывих или растяжение тоже причиняют ужасную боль, особенно поначалу.

К счастью, парадный вход Кемберли‑плейс располагался вровень с землей, и Рипли не пришлось преодолевать ни единой ступеньки, чтобы войти в дом.

Оставив на попечении дворецкого собаку, кучера, свадебное платье, сброшенную туфлю и все остальное, Олимпия вслед за Рипли и двумя дюжими лакеями, на плечи которых он опирался, вошла в гулкий большой холл, где обнаружила, вполне ожидаемо, и тяжелые дубовые панели, и укрепляющие стены балочные перегородки. Позже, сказала она себе, еще будет время полюбоваться стариной, а сейчас необходимо помешать Рипли усугубить состояние. Хорошо хоть не отверг помощь лакеев. Дорога, особенно последний ее участок, перед тем как они въехали в подъездную аллею, была исключительно ухабистой.

Хозяйки дома еще не появлялись, поскольку не ожидали вторжения и могли находиться где угодно: например, в гостях у соседей. И не надо паниковать.

– Куда теперь? – спросила Олимпия.

– В библиотеку, – приказал Рипли.

До нее еще нужно было дойти, однако герцог, ничего не объясняя, почему‑то хотел именно туда. Впрочем, он вообще не снизошел до объяснений чего бы то ни было: например, не сказал, почему не может идти самостоятельно и отчего на нем только одна туфля.

Просто давать какие‑то объяснении, видимо, ниже его достоинства. Все вокруг сами должны обо всем догадываться и ловить указания на лету, прилагая к этому максимум усердия. Но она‑то не герцог и не видела смысла в том, чтобы прислуга шепталась и строила догадки, кто она и почему здесь.

Тьюкс вернулся к тому времени, как лакеи усадили хозяина на диван, подложив под ногу подушку. И она сообщила ему:

– У его светлости, по‑видимому, растяжение лодыжки.

– Ушиб, – сказал Рипли.

– Посмотрим. – Олимпия наклонилась, чтобы осмотреть ступню. – Но поскольку я не стреляла в вас, не бросалась камнями и никто меня не знает, предпочла бы статься вне подозрений.

– Ну, здесь этим вряд ли кого‑то огорчишь, скорее насмешишь, – заметил Рипли и взглянул на дворецкого. – Независимо от того, применила эта леди насилие или нет, мне требуется укрепляющее средство, Тьюкс! Бренди! И побольше.

– Да, ваша светлость.

– И лед, – добавила Олимпия. – Отек небольшой, но так оставлять нельзя, даже если это всего лишь сильный ушиб. Еще мне понадобится материал для перевязки. И уксус. И горничная, которая будет мне помогать.

– Может, лучше врача, миледи? – спросил Тьюкс.

– К черту этих шарлатанов! – распорядился Рипли. – Это ушиб, а не перелом. Мне не нужно вправлять кости, я не истекаю кровью, меня не выворачивает. Просто имел несчастье угодить ногой в кроличью нору. Что мне нужно, так это хороший бокал бренди.

Тьюкс вышел, и Олимпия спросила:

– Где ваша тетя?

– Где‑то тут должна быть.

– Вы уверены в этом?

– Она ни разу за три года не покидала Кемберли‑плейс с тех пор, как умер дядя Чарлз. Она должна быть где‑то тут, но территория весьма значительна, так что, возможно, нам придется долго ее дожидаться.

Олимпия устремила на него обвиняющий взгляд.

– Она не любит посторонних, а вы привезли меня сюда.

– Все обстоит не совсем так…

– А как?

– Не знаю, – признался Рипли. – Вот матушка и сестра, кажется, понимают.

Олимпия опустилась на ближайший стул и сложила на коленях руки.

– Мне кажется, что сегодняшний день никогда не кончится. Наверное, у меня сдают нервы.

На минуту она представила себе смертельно больную или умирающую тетю: не иначе, придется уезжать и искать другое пристанище. Уж лучше пошла бы к алтарю, как обещала!

Неужели это было только сегодня утром?

Ей захотелось закрыть лицо руками и расплакаться, но нельзя! Сначала она должна позаботиться о Рипли, пока тот чего‑нибудь не натворил и не ухудшил тем самым свое состояние. У мужчин есть досадная привычка наплевательски относиться к своему здоровью в загадочной уверенности, что если они говорят: все в порядке, – значит, и правда все в порядке и можно делать все что захочется.

– Не из‑за чего расстраиваться, – сказал Рипли. – О такой родственнице, как тетя Джулия, можно только мечтать.

Прежде чем Олимпия успела задать следующий вопрос, вернулся Тьюкс, а с ним два лакея и крепкая девица по имени Мэри, которые принесли бренди и прочее, что заказывала Олимпия.

– Тьюкс, а где тетя? – спросил Рипли.

– В мавзолее, ваша светлость. Джозеф уже пошел сообщить ей о вашем приезде.

– Вот видите? – сказал герцог Олимпии. – Я же говорил, что она где‑то тут!

Значит, тете Джулии не полегчало.

Тем не менее он вернулся в Кемберли‑плейс, в дом, который – хоть и населенный привидениями – оставался тем же надежным убежищем, каким он его помнил: налаженное хозяйство, исполнительные слуги, которые содержат все в чистоте и порядке. Здесь все пронизано любовью, не то что в том доме, где ему пришлось столько вытерпеть в детстве.

Рипли наблюдал, как леди Олимпия приказывала слугам придвинуть к дивану маленький столик. По ее указанию Мэри разложила на столе полосы материи, поставила миску, ведерко со льдом, еще одно – с водой, и кувшинчик с уксусом, а слуга подтащил стул поближе к лодыжке герцога.

Олимпия выслала из библиотеки всех, кроме Мэри, и когда дверь закрылась, Рипли спросил:

– Почему вы отправили остальных?

– Лучше, чтобы они не видели, как вы будете рыдать. И прошу вас, постарайтесь не кричать. Не хочу, чтобы они бросились к вам на помощь и испортили все дело.

Мэри усмехнулась.

– Не тревожьтесь, я буду тихо плакать и ронять слезы в бренди. – Рипли сделал глоток и чуть не поперхнулся: как раз в этот момент леди Олимпия закатила штанину и коснулась пальцами без перчатки его кожи, и это было похоже на электрический разряд. Рипли не вскочил с дивана, но, должно быть, вздрогнул, судя по тому, что она взглянула на него и спросила:

– Больно?

– Гм. Нет… пустяки. Просто задумался.

– Я постараюсь не причинять вам страданий, но, боюсь, больное место очень чувствительно.

«Если бы только одно», – подумал Рипли и сказал:

– Не беспокойтесь, случалось и похуже.

Он приказал себе расслабиться и получать удовольствие: похоже, сегодня ночью другого способа ощутить женскую заботу у него не будет, – но когда увидел, как ее рука тянется к подвязке, сказал:

– Я сам.

– Правда? – удивилась она. – Вы знаете, как расстегнуть собственную подвязку?

– И даже как стянуть чулок.

– Пейте свой бренди, – предложила Олимпия, – а свою ногу доверьте мне.

– Не уверен, что это прилично, – заметил Рипли. – Хотя я очень плохо разбираюсь в том, что прилично, а что нет.

– Бояться нечего. Я делала это не раз, так что справлюсь лучше любого врача.

– В этом я даже не сомневался.

– Тогда держитесь. Сейчас я сниму подвязку. Постарайтесь на закричать.

Она осторожно расстегнула подвязку, положила на диван, он посмотрел на нее и хлебнул бренди. Потом она дотронулась до чулка, и Рипли подавил стон. Медленно, осторожно она скатала чулок вниз по икре, и в комнате стало так жарко, что Рипли был бы счастлив оказаться где‑нибудь в мавзолее. И думать об Эшмонте. Да, об Эшмонте, который был ее женихом. Эшмонт был такой веселый, когда говорил про свою женитьбу.

Олимпия осторожно стянула носок с его ступни.

Сердце ускорило свой ритм, и Рипли уже не пытался унять то, что творилось у него внутри. Обнаженные женские руки прикасались к его коже. Женщина трогала, раздевала его. Больше для него ничего не существовало. Все прочее: он сам в тщетной попытке образумить себя и не выглядеть идиотом, Эшмонт, свадьба, – было лишь шумом, как монотонный гул лондонской улицы.

Рипли сделал глоток, а Олимпия сняла чулок с его ступни и подала Мэри. Рипли услышал, как дыхание его сделалось вдруг резким и хриплым; казалось, оно проносится по библиотеке, как порыв ветра.

Она же в своей невинности и не догадывалась, какое действие оказывают на него ее движения. Он мог бы рассмеяться, если бы хватило воздуха.

Как она была серьезна, сосредоточившись на том, что делала: брови поверх стекол очков чуть нахмурены, губа прикушена. Смешав воду и уксус, Олимпия смочила полосу ткани и предупредила:

– Сейчас будет холодно.

Холодно, да. Как раз то, что нужно.

Она обернула его лодыжку холодной, как лед тканью, и Рипли чуть не взлетел к потолку, а заодно и выругался, да так, что в присутствии дамы было полным непотребством.

– Ничего, сейчас станет легче.

Рипли скрипнул зубами, но ему действительно полегчало во всех смыслах, хотя она об этом даже не подозревала. Ледяная баня подействовала отлично, утихомирив и боль в ноге, и тревожное стеснение, которое он испытывал всего минуту назад.

С помощью Мэри Олимпия продолжила работу, смачивая ткань в ледяной воде и наматывая слой за слоем вокруг лодыжки. Рипли сказал себе, что сам виноват: надо было настоять, чтобы ногой занялись слуги мужского пола, – но эта дамочка действовала, как заправский диктатор, и разумные мысли даже не пришли ему в голову. Диктатор! Именно такая и нужна Эшмонту. А может, и самому Рипли, как знать…

Пару раз и он испытывал угрызения совести оттого, что напрасно растрачивает жизнь, в которой не было места таким девушкам, как Олимпия.

Но главное – одолевавшим его сейчас чувствам не было выхода. Руки Олимпии привели его в состояние, с которым сейчас невозможно справиться. Ни с собственным воздержанием, ни с Эшмонтом сегодня ночью ему явно не покончить. Очень велики шансы, что Эшмонт придет в бешенство. Оставалось уповать на то, что бедняга напьется до потери сознания до того, как задумает выяснить отношения с родственниками сбежавшей невесты.

Голос леди Олимпии вырвал Рипли из того персонального ада, который он сам себе устроил.

– Я знаю, что доктор порекомендовал бы компресс или пиявки, а то и все вместе, – втолковывала она Мэри. – Но моряки полагаются только на холод и влагу. Они даже подставляют растянутые связки под насос, когда из корабля откачивают воду, утром и вечером, чтобы побыстрее вернуться в строй. Холод уменьшает боль и снимает отек.

Она взглянула на своего пациента, встревоженно нахмурившись.

– Не слишком туго я наложила повязку?

– Нет, – буркнул Рипли.

– Но вы почему‑то сердитесь.

– Да, потому что все пошло наперекосяк. Я должен был доставить вас сюда, затем вернуться в Лондон и объясниться с Эшмонтом и прочими.

– Вы никуда не можете ехать! – отрезала Олимпия. – Вам совершенно необходимо соблюдать покой и держать ногу повыше.

– Чтоб тебе пусто было, Рипли! Что ты опять натворил? – раздался в дверях женский голос. – Не успел вернуться в Англию и уже попал в беду!

Глава 9

Тетя Джулия некоторое время стояла на пороге, уперев кулаки в бока, с тем же мрачным выражением лица, которое в детстве, бывало, нагоняло на него столько страху. Даже сейчас ему стало не по себе.

Внешне она выглядела довольно безобидно – седовласая, с приятным лицом, хотя и высокая для женщины. Впрочем, это ничуть ее не портило. Однако умела она казаться и грозной, и вот это производило впечатление! Тетя Джулия могла вступать в спор даже с невыносимым отцом – очень немногие мужчины отваживались на подобное.

И все же она показалась Рипли бледной копией самой себя – привидением, как и писала Алиса. И не только из‑за мрачного серого платья с узкими, вышедшими из моды рукавами.

Она подошла к нему, по‑прежнему хмурясь, не надрала уши, как он опасался, но взъерошила волосы, как будто он все еще оставался ребенком, затем обратилась к Олимпии:

– А это, полагаю, и есть та леди, которая тебя подстрелила? – Ее брови вдруг сошлись на переносице. – Господи, Рипли, это же невеста Эшмонта! О чем ты думал, негодник?

– Моя тетя поразительно прозорлива, – пояснил герцог. – Знает все про всех. Кажется, я уже упоминал об этом.

– Не умеешь ты льстить, – сказала тетка. – Слишком прямолинеен.

– А теперь, тетушка, позвольте представить вам леди Олимпию Хайтауэр.

Леди Джулия закатила глаза.

– Нет, не позволю. Мы с леди Олимпией встречались, когда ее представляли ко двору. В любом случае я ее узнала, просто до последней минуты надеялась, что меня обманывают собственные глаза. Глупо с моей стороны. Как жаль, что с нами нет твоего дяди! Из всех твоих сумасбродств это переходит все границы.

– Леди Олимпия, это леди Чарлз Энкастер, моя любимая тетушка, с которой вы уже знакомы.

– С этой минуты ты мне не племянник!

– Тетенька Джулия, не сердитесь! Неужели вы не видите, что я ранен?

Тетя одарила его взглядом, от которого могла бы кровь застыть в жилах, но Рипли выдержал его, как выдерживал великое множество ранее, хотя мнение тети, конечно же, было для него чрезвычайно важно.

– По правде говоря, леди Энкастер, – начала Олимпия, – это я совершила глупость, а герцог, напротив…

– Ни слова больше! – оборвал ее Рипли.

– Герцог пытался спасти меня от меня же самой, даже образумить, – не обращая на его реплику внимания, продолжила девушка.

Некоторое время леди Джулия рассматривала их обоих, потом произнесла:

– Хью пытался вас образумить? Мой племянник? Этот никчемный верзила? Хотела бы я видеть это собственными глазами.

– Не уверен, что она совершила глупость, – заметил Рипли, – но, поскольку леди упорствовала, мне пришлось ее сопровождать.

– Это понятно, – отмахнулась пожилая дама. – А что потом? Ты довел девушку до того, что она пыталась тебя прикончить? – Леди нагнулась и осмотрела его ногу. – Отличная работа, леди Олимпия! А об ампутации вы не подумали?

– Не наводите ее на эту мысль! – возмутился Рипли. – Чтобы уладить дело, мне понадобятся все мои конечности. Именно этим я и собирался заняться сегодня же вечером, но судьба распорядилась иначе.

– Судьба, как же: надо было под ноги смотреть.

– Согласен, кроличью нору не заметил.

Он не стал говорить, что засмотрелся на леди Олимпию: красивую, отважную, да еще умевшую свистеть как мальчишка.

– Мы ловили сбежавшую собаку, которую обрели по случаю, – пояснила леди Олимпия, – и привезли ее собой. Я посоветовала Тьюксу запереть пса на конюшне, поскольку не уверена, что он хорошо обучен.

– Сбежавшая невеста, – сказала леди Энкастер. – И сбежавшая собака. Обездвиженный племянник. Похоже, сегодняшний вечер пройдет интересно как никогда. Пойдемте, леди Олимпия. Должно быть, вам ужасно хочется отдохнуть от общества моего племянника, не говоря уж о потребностях в незнакомом доме, без багажа, без служанки и прочего, что необходимо для хотя бы минимального комфорта.

– Мы уезжали в ужасной спешке, – объяснил Рипли. – Не было времени на…

– Право, Хью, я еще не совсем выжила из ума, – перебила его тетушка. – Не обязательно объяснять мне очевидные вещи. Слуга приготовит тебе постель в кабинете дяди. И если увижу, что ты пытаешься подняться наверх, я тебя пристрелю.

Дамы уже направились к лестнице, когда он окликнул леди Джулию:

– Кстати, где моя сестра?

– Алиса?

– У меня только одна сестра, насколько я знаю.

Тетя Джулия пожала плечами.

– Она погостила здесь некоторое время, и я была рада ее видеть, но что ей делать в таком унылом месте? Я отправила ее с Джорджианой на званый обед к Дрейкли. Я имею в виду свою младшую дочь, – пояснила она леди Олимпии, затем опять обратилась к племяннику: – Там Алиса не заскучает. Ты же знаешь, мальчики Дрейкли ее просто обожают.

– Чрезмерно, как мне всегда казалось, – буркнул Рипли.

– Об этом пусть болит голова у ее супруга, – отозвалась пожилая дама и повела гостью наверх. Рипли же оставалось гадать, почему Алиса не вернулась в Лондон к мужу, а отправилась туда, где обретались ее давние поклонники.

Пикар, горничная леди, помогла Олимпии смыть дорожную пыль и отправилась на поиски какой‑нибудь подходящей одежды, чтобы гостья смогла выйти к обеду. И теперь дамы могли насладиться болтовней наедине за чаем, который распорядилась подать леди Джулия в качестве «восстанавливающего средства после тягот и испытаний».

Олимпия вспомнила эту даму сразу же, как только ее увидела, но не ожидала, что и та запомнила ее: ведь с тех пор прошло лет семь, не меньше. Кроме того, леди Энкастер всегда вращалась среди дипломатов и политиков, в то время как ее матушка и отец тяготели к кругу любителей охоты. Их дорожки редко пересекались.

Тетушка герцога была примерно одних лет с матушкой Олимпии и, подобно ей, не утратила красоты. На этом сходство заканчивалось. Леди Джулия была совершенно иного склада: с бесстрашным сердцем, любовью к порядку и умением строить жизнь должным образом, сильная, уверенная в себе женщина с твердым характером.

А еще печальная. Платье унылого серого тона могло бы поведать целую историю, даже если бы вы не заметили тоски, что туманила ее орехового цвета глаза.

Как это похоже на Рипли, который никогда не думает о других, подумала Олимпия. Привезти без уведомления незнакомку в дом, где царит скорбь!

– Вас, возможно, удивляет, зачем я сотрясаю воздух, распекая моего племянника, – начала леди Джулия, разливая чай. – Однако кто‑то же должен этим заняться, и как можно решительнее, даже если он не станет слушать. Но если ему достало ума привезти вас сюда, то, надо признать, здравый смысл покинул его не окончательно, и это уже хорошо. Первый раз в жизни вижу сбежавшую невесту. Я‑то удивлялась, как сумел Эшмонт завоевать вас, такую разумную девушку. Вот, к примеру, Алиса, замужем за этим ужасным Блэквудом. Почему она не бросила его у алтаря? Итак, как видите, я буквально разрываюсь. С одной стороны, мне понятны чувства, которые вами двигали, а с другой – что за кашу вы заварили, дорогая?

– Д‑да, я знаю, – пролепетала Олимпия и вдруг, к собственному ужасу, разрыдалась.

Леди Джулия совершенно неожиданно проворно вскочила и ласково погладила девушку по плечу.

– Ах эти мужчины…

Это было сказано именно таким тоном, от которого Олимпии захотелось одновременно смеяться и плакать, будто она дурочка или истеричка.

Хозяйка дома едва успела сесть, как гостья принялась выкладывать ей свою историю во всех подробностях – на первый взгляд, бессмысленных, – умолчав, конечно, о созерцании голого герцога и совсем недружеских поцелуях в дилижансе.

– А‑а, вот оно что! Я и не догадывалась, что там не обошлось без бренди! – заключила леди Джулия. – Это многое объясняет.

Губы пожилой дамы задрожали, и Олимпии показалось, что сейчас она тоже всплакнет, вспомнив день собственной свадьбы, но леди, напротив, рассмеялась, от души, и в эту минуту облако, которое, казалось, висело над ней, вдруг рассеялось. Как будто взошло солнце и осветило все вокруг. В этот момент Олимпия поняла, и сердцем, и разумом, почему Рипли так любит свою тетушку.

Смеялась хозяйка дома очень недолго и быстро перешла к конструктивным предложениям:

– Первое, что необходимо сделать, это успокоить ваших родителей.

– Мне самой следовало послать им записку, но я не могла ни о чем другом, кроме как о необходимости бежать. А потом и вовсе думать перестала, понимать, что делаю.

– Как я уже заметила, бренди многое объясняет. К тому же не следует забывать, кто стал вашим спутником: явно не тот, чья компания располагает к ясности мысли. – На минуту дама прикрыла глаза, затем вздохнула и продолжила: – Ох уж эта троица! Неудивительно, что они такие, принимая во внимание их папаш. Но, дорогая, когда лоботрясу исполняется двадцать девять, как‑то ожидаешь от него зрелости.

Олимпия ничего не знала про отцов «их бесчестий»: к тому времени как она вышла из детской, ни одного из них уже не было в живых. Леди Джулия пробудила в ней любопытство, но выспрашивать подробности было бы верхом бестактности.

– В целом, я считаю, герцог действовал спокойно и логично, насколько позволяли сложившиеся обстоятельства, – сказала она. – Мое поведение было трудно объяснить: я то и дело меняла свои решения, потом свалилась в реку, потом украла собаку, но герцог быстро справлялся со всеми проблемами.

– Разумеется, что еще ему оставалось, – пожала плечами хозяйка дома. – Это мелочи по сравнению с выходками этих троих, так что прекратите себя корить. Если бы таких дел, как вы сегодня, натворил мужчина, все бы просто посмеялись.

– Но я не мужчина! Вы же знаете, теперь карикатуры на меня появятся в сатирических листках, а мое имя – подумать только! – попадет в «Утреннее обозрение». И никто не скажет: «Что с них взять: мальчишки есть мальчишки», – потому что я женщина!

– Действительно, это в высшей степени несправедливо, – согласилась леди Джулия. – Однако предоставьте это мне. Я напишу вашим родителям, что Рипли привез вас прямо сюда. Лучше, если так станут думать и все остальные. Положитесь на меня – я найду способ уладить дело так, чтобы их не огорчить. Уверяю вас, у меня богатый опыт. Письмо отправится в путь сегодня же с нарочным. Они получат его через несколько часов и смогут спать спокойно.

– Мне бы хотелось так думать, но меня одолевают сомнения. Не представляю, как они смогут смотреть в глаза своим друзьям. Как же я теперь жалею, что не подумала о родителях, прежде чем вылезать в окно!

– Они переживут, если вы, в конце концов, выйдете за герцога, – заметила леди Джулия. – И все всё забудут.

– Разве теперь это возможно?

– Конечно! – без сомнений заявила пожилая дама. – Это совершенно ясно.

– Только не мне, – возразила Олимпия.

– Это потому, что вы не знаете его так хорошо, как некоторые из нас, – возразила дама. – Я слышала, как вы с ним встретились возле отеля «Кларендон». По мне, метафора была совершенно прозрачной. Эшмонт отчаянно нуждается в том, чтобы его оттащили от края. Как большинство мужчин, он не анализирует свои чувства, а в итоге не понимает, откуда все его беды. Но какой‑то частью своей души он не может не чувствовать, как наскучила ему жизнь, которую ведет, и хаос, который сеет на своем пути. Я вот о чем подумала… Может, и Рипли тоже все наскучило: и Эшмонт, и такая жизнь, – поэтому он и отправился за границу один, без приятелей?

Ни тот ни другой не производили на Олимпию впечатления тех, кому что‑то может наскучить, хотя леди Джулия, конечно, знает их обоих гораздо лучше.

– Однако я отвлеклась, – торопливо продолжила дама. – Дело в том, что вы – полная противоположность Эшмонту, и это, я уверена, и привлекло его внимание.

– Он решил на мне жениться только потому, что я отвезла его домой и заставила переобуться? – удивилась Олимпия.

– Ваше поведение заставило его взглянуть на вас повнимательнее. Кроме того… – На минуту леди задумалась. – Я подозреваю, что кто‑то сказал ему, что шансов вас получить нет. Именно так бы поступила я, если бы Эшмонт рассказал мне о девушке, которую я бы одобряла. Он игрок до мозга костей, но скоро и он поймет, что придется потрудиться, чтобы завоевать также и ваше уважение, и вашу любовь. А когда он добьется…

– Если! – против собственной воли выпалила Олимпия.

– Никаких «если»! – отрезала леди Джулия. – «Когда». Я знаю Эшмонта так же хорошо, как собственного племянника и третьего идиота. Куда один, туда и двое других. Они неразлучны с тех пор, как встретились в Итоне. Никак не предполагала, что Рипли отправится за границу без них и задержится там на год. Но, как я уже говорила, он, возможно, устал от такой жизни. И надеюсь, что повзрослел: разумеется, не так, чтобы очень, однако достаточно, чтобы сегодня сделать все, что в его силах, чтобы… скажем, не запутать дело еще больше.

Она бы не запуталась, если бы не увидела его обнаженным, подумала Олимпия, и если бы он не начал ее целовать совсем не по‑дружески. Но он всегда был невоздержан, любитель розыгрышей и к тому же повеса. Беда в том, что она нарушила больше приличий, чем могла бы от себя ожидать, причем всего за несколько часов. И это вывело ее из равновесия.

Олимпия никогда не грешила безалаберностью: всему виной бренди. Будучи сбита с толку, она согласилась выйти за совершенно неподобающего Эшмонта. В качестве няньки или нет, но она будет полной дурой, если, невзирая на недостатки герцога, не воспользуется вторым шансом, коль скоро таковой ей представится, что маловероятно после сегодняшней‑то скандальной выходки.

Окажись тетя Делия дома, чтобы принять ее у себя, и скандал удалось бы замять. Теперь репутация Олимпии наверняка погибла. Рипли считал иначе, но он же мужчина, причем герцог. Он и понятия не имеет, как быстро и как жестоко можно осудить женщину, если целый день и часть вечера провела в тесной карете с одним из «их бесчестий». Публика легко представит, что за сцены могли разыграться там. Олимпия была готова погрузиться в пучину отчаяния. Сатирические листки уже мелькали перед ее мысленным взором, когда леди Джулия заговорила:

– Я думаю, не стоит недооценивать Эшмонта. Возможно, на это уйдет некоторое время, но вы будете с ним счастливы, как только он сумеет добиться от вас любви и уважения. Я сужу по собственному опыту. Ведь Чарлз не был моим первым избранником. Признаюсь, я вышла за него, покоряясь обстоятельствам, если не от отчаяния, но он поклялся сделать меня счастливой во что бы то ни стало, и доказательством того, что так и случилось, служит мое горе во вдовстве. Однако говорят, что время исцеляет все раны, и я уверена, что мало‑помалу смогу утешиться. Все, не стану вас больше утомлять. Если захотите, поговорим позже, а сейчас я бы посоветовала вам поспать.

Леди Джулия вышла из комнаты, предоставив Олимпии прекрасную возможность для размышлений, хотя она уже и так голову сломала! Ее мысли путались, и она нисколько не сомневалась, что заснуть ей не удастся. Тогда Олимпия принялась мерить шагами комнату, пытаясь рассортировать и разложить по полочкам все, что случилось с ней за этот день.

Олимпия не помнила, как легла, и страшно удивилась, когда Пикар разбудила ее, чтобы помочь одеться к обеду.

Рипли надел к обеду кое‑что из гардероба дяди, не совсем по фигуре, но и в этой одежде, как в том костюме, что приобрел в Патни, он выглядел настоящим герцогом и был непозволительно хорош.

Хоть и с трудом, Олимпии удалось убедить его положить ногу на стул. Он с ворчанием, но согласился, а буквально через несколько минут забыл, сколь нелепо выглядит, развеселился и принялся всех развлекать.

Говорил он главным образом о своих странствиях по Европе и оказался превосходным рассказчиком, как те писатели‑романтики, которых так любил. Он заставил обеих дам смеяться, снова и снова – и Рипли выглядел обезоруживающе проказливым и был так доволен собственной персоной, что обе дамы смеялись не переставая.

И это было очень кстати, поскольку дало возможность Олимпии больше не думать ни о родных, ни о скандале, ни об Эшмонте, и в то же время плохо, потому что она понимала, что могла бы слушать его хоть до утра. Когда в последний раз ей хотелось внимать мужчине, который говорил вовсе не о книгах? И почему этим мужчиной оказался не кто иной, как Рипли?

Она разрешила себе порадоваться передышке, забыть о душевной буре. Когда вокруг сновали слуги, личные дела стоило отложить до конца обеда.

Ждать долго не пришлось.

После обеда леди Джулия вместе с гостьей переместились в библиотеку. Как только слуги устроили его светлость на диване и вышли, после изрядной суеты, леди тут же напустилась на племянника:

– Что за план у тебя был? Или ты явился сюда в надежде, что я все устрою?

– Дело осложнилось, – заметил Рипли.

– Леди Олимпия поведала мне… зная тебя, могу предположить, что не все, но бо́льшую часть, – сказала пожилая леди.

Олимпия, с пылающим лицом, вскочила со стула и принялась рассматривать книги, что стояли на уровне ее глаз: смотрела, но ничего не видела, – и твердила себе, что у леди Джулии не хватит воображения, чтобы представить себе сцену с голым герцогом, как и ту часть их дорожных приключений, о которой предпочла умолчать.

– Я хотел доставить леди Олимпию в целости и сохранности сюда, к тебе, – сказал Рипли. – А сам вернулся бы в Лондон и внушил Эшмонту, что нужно сделать вторую попытку.

– Вот как? Почему ты решил, что Эшмонт станет спокойно сидеть в Лондоне? Это совсем на него не похоже. Куда вероятнее, что он уже идет по вашему следу.

– В этом‑то и беда! Эшмонт успел здорово набраться уже к тому моменту, как леди Олимпия сбежала, а я вслед за ней. По моим прикидкам, не догнав нас в Патни, он бы продолжил пить и дальше. Блэквуд уложил бы его в постель – мы всегда так делаем, – так что поскольку Эшмонт до сих пор не появился, все говорит в пользу моей версии. Но если он все‑таки появится, я займусь им сам. Предоставьте это мне.

Олимпия, стоявшая возле книжной полки, оглянулась:

– Предоставить это вам! Ведь это я сбежала. Если он появится – в чем я сильно сомневаюсь, – успокаивать его следует мне самой.

– Неплохая мысль! Только не опоздайте: когда появится, нападайте первой, а он пусть защищается, – сказал Рипли.

– Не «когда», а «если», – поправила Олимпия.

– Он приедет, – заверил ее Рипли. – Просто, возможно, не сегодня: не стоит исключать ту весьма малую вероятность, что Блэквуд убедит его протрезветь. В этом случае – да еще если с ним будет Блэквуд, который поможет ему сложить два и два, – Эшмонт очень скоро нас разыщет, тем более что нас многие видели. Мне бы хотелось побеседовать с ним раньше, чем он явится сюда за своей невестой.

– Но поскольку это невозможно, придумай что‑нибудь другое, – предложила леди Джулия. – На тот случай, к примеру, если эти болваны заявятся сюда часа в три утра.

– Вы полагаете, что он захочет меня увезти? – удивилась Олимпия. – На его месте я, если бы и приехала, то лишь для того, чтобы сказать: «Скатертью дорожка!» А скорее вообще бы не потрудилась приезжать.

– Вы не он, – уверенно заявила дама.

– Вопрос когда, – добавил Рипли. – Даже при наличии шестерых братьев понять таких, как Эшмонт, непросто. В нем живет дух соперничества, он всегда поступает по‑своему и получает то, что хочет.

– И чем он отличается от вас двоих? – спросила Олимпия. – И от прочих мужчин? А как насчет мужского самолюбия? Я ведь сбежала от него, опозорила перед всем светом.

– Но взгляните на ситуацию под другим углом, – предложил Рипли. – Он считает вас своей собственностью, и то самое самолюбие заставит его устранить с дороги все, из‑за чего вы сбежали. Вы должны уяснить, что он не может не ответить на вызов.

Вспомнив слова леди Джулии, Олимпия в растерянности посмотрела сначала на пожилую даму, потом на ее племянника.

– Вызов?

– Эшмонту женщины никогда не отказывали, – заметила леди Джулия. – Ясно, конечно, с женщинами какого сорта он имел дело, но факт остается фактом.

– И его привлекло во мне лишь то, что я менее доступна? – изумилась Олимпия.

– Нет‑нет, вы совсем другая, – поспешил успокоить ее Рипли. – Ничего похожего на то, к чему мы привыкли.

– Менее доступная и совсем другая…

– Именно.

Какая ирония, подумала она. Совсем другая и менее доступная – за это ее и сослали в лагерь старых дев, компаньонок и «синих чулок». Знай она раньше, что подобные качества привлекают распутников… Нет, ничего бы не изменилось, потому что приличные девушки должны держаться подальше от таких, как «их бесчестья».

– И совсем не так! – воскликнула леди Джулия. – Эшмонт мужчина, и глаз положил на нее вовсе не из‑за склада характера.

– О‑о, ну это само собой разумеется! – поддержал тетушку Рипли.

Олимпия не могла взять в толк, на что еще мужчины обращают внимание, если не на внешность – это‑то совершенно очевидно, – и поскольку ее внешность никого не пленяла, можно было заключить, что она никуда не годилась.

– Ничего подобного!

Рипли закатил глаза.

– Подумайте головой: это там, где у вас мозги, – не будь вы привлекательны, он не стал бы за вами ухаживать: хоть из принципа, хоть без.

Рипли говорил о ней так, будто ни у кого на свете не было сомнений в ее неземной красоте! Ну конечно, именно поэтому ей приходится отгонять поклонников палкой.

Ничего подобного! За семь лет одно‑единственное предложение от пожилого ученого сухаря.

Привлекательная! Нет, вы только посмотрите, кто это сказал: герцог Рипли, известный распутник и вольнодумец. Но она‑то! Аж покраснела от лести, хотя все знают, что повесы раздают комплименты направо и налево без разбору.

– До чего ему точно нет дела, так это до вашего ума, – продолжил Рипли. – Он даже не поймет, что вы умны, и это к лучшему: пусть думает, будто он самый умный, и вы всегда сможете обвести его вокруг пальца.

Леди Джулия улыбнулась:

– Ну, в этом у меня нет ни малейших сомнений. Послушайте моего племянника, леди Олимпия: он знает, о чем говорит.

Олимпия взглянула на его светлость, который развалился на диване, точно паша в гареме. Вместо кальяна Рипли держал в руке бокал вина и, опустив темноволосую голову, смотрел в него, точно пытался прочесть ее будущее.

В голову Олимпии закралась мысль, от которой ей стало не по себе: «Вовсе не Эшмонта хотелось бы ей обводить вокруг пальца».

И тогда она наконец уразумела, в какую беду угодила.

«Леди сбежала, потому что ты мало уделял ей внимания. Я всего лишь пытался убедить ее вернуться обратно, но она не пожелала. И что мне оставалось, кроме как сделать все, чтобы она не угодила в беду?» – что‑то в этом роде Рипли намеревался сказать своему другу. Еще у него в запасе имелось множество советов, один другого лучше, насчет того, как заботиться о леди Олимпии Хайтауэр и как с ней обращаться. Хотя нелегкий это будет труд – заставить Эшмонта высидеть спокойно хоть пару минут, чтобы принять его советы к сведению.

Первым делом Эшмонт захочет дать Рипли в морду, затем – подхватить на руки свою невесту. Ни первое, ни второе пока что не утратили вероятности.

Беда в том, что Рипли не мог добраться до Эшмонта заблаговременно, а еще в том, что в этот вечер нареченная его друга была особенно хороша в голубом платье, которое, как он предположил, принадлежало или Джорджиане, или даже Алисе, но конечно, не тете Джулии. Теперь тетин гардероб состоял из унылых серых и коричневых платьев, почти без украшений и отделок.

В этот вечер леди Олимпия была похожа на пирожное, по части которых повар‑француз был такой мастер. И пусть ее шея и плечи были закрыты, это ничего не значило, потому что вышитая кружевная шемизетка – почти прозрачная – не скрывала ни гладкости кожи, ни мягкого подъема груди поверх выреза платья. Горничная зачесала ее волосы наверх по новейшей моде, закрутив косы на висках и уложив массу крупных завитков на макушке с помощью лент и шпилек.

Рипли, даже обдумывая грядущий разговор с Эшмонтом, забавлялся мыслью, как стал бы распускать эти ленты, чтобы мягкие густые русые волосы упали ей на плечи, а потом начал бы снимать с нее один предмет одежды за другим. Герцог сосредоточился на своем бокале, словно надеялся найти там оракула, но не мог думать ни о чем другом, кроме невесты друга.

Зря он избрал этот путь, потому что одного раза ему было мало: он всегда был жаден до удовольствий – за столом, в постели, где угодно – и привык получать то, что хочет, зато не умел противиться соблазну.

Он напомнил себе, что соблазн в данном случае необычный: это не было соперничеством из‑за актрисы, балерины, куртизанки или веселой вдовушки. Да соперничество на сей раз даже не допускалось, и вовсе не из‑за светских правил, которые он нарушал без угрызений совести. Эшмонт – его друг. А она – нареченная Эшмонта. Были подписаны бесчисленные документы. Почти весь высший свет получил приглашение на свадьбу.

И Эшмонт действительно хотел на ней жениться: это яснее ясного, – вот только не сумел убедить невесту в том, что и она хочет вступить с ним в брак.

– Рипли? – Голос тетушки мигом вернул его к действительности. – Если тебе больше нечего посоветовать леди Олимпии насчет семейной жизни, то подумай‑ка лучше, как предотвратить светопреставление, если твои сотоварищи с воплями явятся в дом средь ночи.

– Но вы же не допустите ничего подобного, – улыбнулся Рипли.

– Тут особый случай, – возразила леди Джулия. – Раньше ты не убегал с невестой приятеля.

– Нет, это скорее я убежала с герцогом, – уточнила Олимпия.

– Меня никто не принуждал, – заметил герцог.

– Но вы же не хотели бежать!

– Это поначалу, но вы были очень убедительны.

Рипли видел, как она покраснела, как покраснела и раньше, когда он сделал ей комплимент по поводу ее роскошных форм, причем намеренно, чтобы полюбоваться, как девица будет сгорать со стыда. Да и что ему оставалось? Он далеко не святой, а она – чужая невеста…

– Вы, дамы, вечно поднимаете много шума из ничего, – заметил Рипли. – Все просто: если Эшмонт и Блэквуд появятся здесь среди ночи, слуги их не впустят, но разбудят меня. Если же мои дружки тем временем начнут буянить, спустим на них собак.

Леди Джулия хоть и отказалась от комнатных любимцев, но в каждом имении были сторожа со сторожевыми псами.

– Так или иначе, я все решу, как делал уже тысячу раз. А еще, тетенька, если не сочтете за труд вылезти из постели, вы можете поразить их грозным взглядом – у вас это так хорошо получается.

– А что делать мне? – спросила Олимпия. – Прятаться у себя в комнате?

– Почитайте что‑нибудь, – посоветовал герцог.

О‑о, этот взгляд, который она устремила на него поверх очков! Так и захотелось схватить ее на руки и…

И ничего.

Очень, очень плохо! Нужно уладить дело с Эшмонтом как можно скорее.

– Кстати о собаках: Эшмонт хорошо знает этот дом. В том случае, если он окажется пронырливей, чем мы думаем, вам, быть может, лучше взять к себе на ночь Катона, – предложил Рипли.

– Катон! Да какой из него сторож, если даже к незнакомцу ластится!

– Он охотник, – напомнил Рипли. – Вы спасли его от порки, и он вас защитит.

«Даже от меня».

Конечно, ничего такого он не допустит, об этом даже думать не стоит. Олимпия – невеста Эшмонта, причем невинная. Есть правила, которые не станет нарушать даже Рипли, поэтому не будет искать предлог навестить ее после того, как она ляжет спать.

Да, ему бы очень хотелось увидеть Олимпию в ночной сорочке, но без нее – еще больше… Да что ж у него так разгулялось воображение‑то, а… Неудивительно, что вся их честная компания держалась подальше от девиц и приличных дам.

– Я не приведу в дом этого пса, пока не пойму, что могу ему доверять, – заявила Олимпия. – Он должен был прибежать, когда его звали! Если бы это был послушный пес, вы бы не провалились в кроличью нору. Собака останется в конюшне, или куда там его посадили, до тех пор, пока…

– Именно здесь собака и зарыта, – сказал Рипли. – Пока не явится Эшмонт и не увезет вас? Или ваши родители?

– Чепуха! – отрезала леди Джулия. – Леди Олимпия может оставаться здесь сколько пожелает. Я написала ее родителям и пообещала о ней позаботиться, что и намерена сделать. Здесь ей ничего не угрожает и никто никого не увезет. А ты тем временем займешься своими дружками. Завтра мы решим, что делать с собакой. Леди Олимпия, вы утомились больше, чем вам кажется. Давайте ляжем спать пораньше. Если эти два шута явятся сюда ночью, я предпочту быть наверху, где смогу лучше подготовиться к встрече, – запастись кипящим маслом, например.

И она увела гостью.

Это к лучшему, сказал себе Рипли. Его одолевали всякие мысли, с которыми он никак не мог разобраться, и рядом не было никого, кто мог бы исцелить его от затянувшегося воздержания, из‑за чего и разгулялась фантазия. А сам он был не в состоянии идти на поиски исцеления.

Рипли взглянул на свою перевязанную ногу. Сколько времени он потеряет?

И как ему пережить это время и не сойти с ума?

На следующее утро

– Какой еще Лондон! – воскликнула Олимпия. – Ему не следовало уезжать: он же на ногу наступить не может.

Она спустилась к завтраку несколько раньше, чем привыкла, потому что пробудилась от дурного сна. Во сне Эшмонт стучал кулаком в дверь, а Рипли выпрыгнул в окно, чтобы надавать ему тумаков. Пока Рипли и Эшмонт дрались, явился Боллард, поймал пса, который выскочил следом, и начал стегать кнутом.

Олимпию мучила совесть из‑за того, что оставила собаку в незнакомом месте. Заснуть снова ей не удалось, поэтому она быстро позавтракала и побежала на конюшню, где конюх сообщил ей, что его светлость выехал верхом «только что», и направился в Лондон.

– Простите, ваша светлость, но кто же знал, что его светлости нельзя выезжать, – виновато сказал конюх. – А если б даже и знали, так разве в наших силах помешать…

– Вот неугомонный! Наверняка и повязку сорвал. Конечно, какой от нее толк, если он надумал скакать в Лондон. Помяните мое слово: не пройдет и часа, как он пожалеет, – но будет поздно.

Подбежавший пес лизнул руку в перчатке.

– Почему же ты его не остановил? – сказала она собаке, погладив по голове. – Жаль, у меня не было времени как следует тебя обучить: уж ты бы попробовал на зуб его сюртук! Но нет, Рипли это не остановит, и если ему угодно губить собственное здоровье, никто ему не указ. Пойдем‑ка, псина, на прогулку и посмотрим на твое поведение. И не станем обременять свой ум герцогом Рипли, который надумал лишиться ноги.

Это было вполне разумное решение: лучше заняться псом. Любую собаку легче образумить и обучить, чем избалованного неугомонного герцога.

Олимпия посмотрела на пса, и тот ответил ей благодарным взглядом, размахивая хвостом.

– Значит, предполагается, что ты хороший охотник. Что ж, давай проверим!

Прежде чем осуществить задуманное, она сказала конюху:

– Мне понадобится карета.

Объяснив, что намерена предпринять, Олимпия бегом припустила к дому.

Глава 10

Он принял правильное решение, сказал себе Рипли. Еще день в обществе леди Олимпии Хайтауэр, и он превратится в пускающего слюни идиота.

Как она посмотрела на него, когда он сделал ей комплимент… как покраснела, как сияли ее глаза – словно он осыпал ее бриллиантами.

Это естественно, твердил он себе, любоваться ее румянцем. Странно, однако, что мысли о ней последовали за ним в постель и не давали покоя. Ненормально, что из‑за одной женщины он испытывает чувство вины и злость на весь мир!

Простое воздержание не может настолько отравить жизнь. Здесь что‑то посерьезнее – но об этом лучше не думать, лучше вообще ни о чем не думать.

Нужно просто ее забыть и сделать то, что должно. Ему нельзя совершать ошибки, потому что он, черт подери, рыцарь в сияющих доспехах. Для всех, чтоб им провалиться, в том числе для Эшмонта, который не смог явиться трезвым даже на собственную свадьбу и позволил сбежать своей невесте, да и разыскать их не спешил, хотя Рипли не особенно‑то скрывался. Его узнали все, кто видел. Разве не обозначил он свой путь яснее ясного? Неужели нужно было еще объявления вывешивать?

Тем временем лодыжка, которая вела себя смирно, когда он пустился в путь, решила превратить его утро в ад. Как будто ему было мало!

Еще две мили или около того до Кобема и гостиницы «Георг», где можно будет отдохнуть.

Нет, он не станет отдыхать: проехал‑то всего… сколько? Шесть, семь миль? К этому моменту ему полагалось проскакать раза в два больше, невзирая на чертову лодыжку.

Но он так устал! И боль была ужасающая.

К тому же он плохо спал, спасибо Олимпии. Дело не в навязчивых снах: они преследовали его постоянно, – но эти были другими. Олимпия являлась к нему в подвенечном платье, девственно‑белом, лицо ее сияло. Он хватал ее в объятия и уносил прочь от разъяренного Эшмонта. В другом сне он видел ее на свадьбе, которой не случилось. Олимпия стояла рядом с Эшмонтом, но сквозь вуаль смотрела вовсе не на жениха, а на него, Рипли, и взгляд ее был мрачен. Он видел, как по ее лицу струятся слезы, под вуалью, которая постепенно становилась мокрой, хоть выжимай, и платье тоже. Потом шел дождь, они с Олимпией плыли в ялике. Она падала в реку, и ее уносило течением. Он не мог до нее дотянуться и только выкрикивал ее имя…

Рипли проснулся в холодном поту и больше даже не пытался заснуть. Дождавшись первых проблесков зари, он отыскал кое‑что из дядиного гардероба, который зачем‑то бережно хранила тетушка. Как можно надеяться, что боль утраты станет меньше, если цепляться за то, чего больше нет?

Побег прошел незамеченным. Вот что важно.

Покинув Кемберли‑плейс, через некоторое время Рипли пришлось сделать остановку в гостинице «Талбот» в городке, который тоже назывался Рипли, что удивительно. Там вместо завтрака он заказал большую кружку эля, и ему хотелось выпить еще из‑за проклятой ноги, но надо было ехать, никак не получалось взять себя в руки и хотелось вернуться.

Только допустить этого он не мог, нечего было ему рядом с ней делать.

Вот так он и тащился, со скоростью, приличествующей скорее какому‑нибудь лорду Мендзу.

Почему? Потому что его треклятая лодыжка стоила стольких трудов ее светлости. Рипли рвался в Лондон, но не мог допустить, чтобы труды леди Олимпии пошли насмарку, не говоря уж о том, чтобы выказать слабость, когда надо будет встретиться с Эшмонтом.

Вот новая пытка: каждый раз, когда чертову лодыжку скручивал очередной приступ боли, Рипли вспоминал, как трогали его ногу руки Олимпии, ее озабоченный взгляд, когда она на него смотрела, совершенно не догадываясь о том, в какое нелепое, затруднительное положение его поставила…

«Она была очень добра», – сказал Эшмонт.

Она понятия не имела, что подобная доброта делает с мужчинами вроде него.

Рипли поднял голову. Немощное солнце, пытаясь пробиться сквозь свинцовые облака, заливало окрестности бледным светом. Прекрасно. Только этого ему не хватало: тащиться в Лондон под проливным дождем.

«Да, так тебе и надо! Скачи под дождем, как делал это не раз, во весь опор!»

Только тогда он был пьян, а сейчас трезв до безобразия. Надо было все‑таки выхлебать еще пару кружек. Или сколько, чтобы выбросить из головы чужую невесту?

Еще не поздно проверить. В «Георге» можно нанять почтовый дилижанс – так будет быстрее, а пока его запрягают, он выпьет пару кружек и прихватит бутылку с собой в карету. Править‑то будет кучер, так что можно упиться до положения риз, да и осталось‑то всего пару миль.

Не успел Рипли как следует все обдумать, как мир вокруг него потемнел. В небе клубились грозовые тучи, а вскоре на голову лошади плюхнулась тяжелая капля, вторая со шлепком упала ему на шляпу, дядину, несравненно лучшего качества, нежели та, что он купил в Патни, хотя сидела она, к сожалению, тоже неидеально.

Застучали капли, чаще и чаще, падали на листву, прибивали дорожную пыль. Прекрасно. Почему он не задержался во Флоренции хотя бы еще на день? Не торчал бы сейчас здесь, и свадьба была бы свершившимся фактом.

Или нет?

Во всяком случае, со сбежавшей невестой разбирался бы кто‑нибудь другой, и он бы никогда не узнал, чего лишился.

Его конь, которому дождь был нипочем, скакал неторопливой рысью. «Не беда, если немного промокну», – сказал себе Рипли, продолжая путь. Дождь припустил сильнее. Струя воды текла с полей шляпы ему за шиворот, лодыжку, казалось, черти проткнули раскаленным прутом. Рипли поднял голову, пытаясь рассмотреть залитые дождем окрестности из‑под полей шляпы.

Вблизи расстилалась пустошь: ни одного строения, где можно было бы укрыться. Справа в нескольких ярдах начинался кустарник, а за ним лес, и он направил коня в ту сторону. Свернув на узкую тропу и проехав совсем немного, он оказался наконец под кронами деревьев, которые неплохо защищали от небесного потопа.

Рипли ждал, ждал долго. Лодыжка пульсировала, хотелось выпить и ужасно подмывало дать кому‑нибудь по физиономии.

Он спешился, и больная нога возмутилась так, словно он собирался ее убить. Пришлось срочно присесть на пенек и вытянуть ногу вперед.

Леди Олимпия говорила, что ногу следует поднять повыше.

Рипли вспомнил, как она зажала нос и картинно изобразила, будто ее тошнит, когда снимала с него туфлю; вспомнил, как она нападала на Болларда; представил ее замужем за Эшмонтом, и ему стало совсем худо.

Рипли приказал себе не думать об этом, но на сей раз видения не отступали.

Прошла вечность, прежде чем дождь начал стихать и сквозь мокрую листву стало видно посветлевшее небо. В кустах что‑то зашуршало, лошадь мотнула головой, Рипли обернулся и в тот же миг услышал собачий лай, а потом увидел того, кто его издал.

– Молодец! – воскликнул знакомый голос.

К нему трусил Катон, вывалив язык, а за ним по мокрой скользкой тропинке шла сама Немезида, богиня возмездия.

– Вы невозможный человек!

Он, похоже, глупеет прямо на глазах: при звуках ее голоса небеса стали ярко‑синими, во всем своем золотом великолепии появилось солнце, и в следующий миг Рипли оказался в опасной близости от того, чтобы не разрыдаться от счастья.

Окоченевшее тело с трудом поднялось с пня. Да, у него наверняка что‑то с головой. Вероятно, это из‑за нее от стал таким, однако про хорошие манеры там, где они требовались, не забыл: она же леди как‑никак. Джентльмену полагалось встать при появлении дамы, невзирая на то, чьей невестой она была и сколько неприятностей ему причинила.

– Господи, что вы тут делаете? – воскликнул Рипли.

– А вам как кажется?

На ней было одно из платьев, похожих на тетушкины: с узкими рукавами и унылого оттенка коричневого, – и сидело просто отвратительно. Олимпия и его тетка приблизительно одного роста, но совершенно разного сложения. Платье висело мешком на несколько дюймов ниже линии талии, идеальная форма плеч пряталась под неуклюжим кроем, а корсаж располагался не там, где грудь. Шляпа, мрачная, как и платье, грозила свалиться с головы. Ленты были затянуты неуклюжим узлом.

Он чувствовал себя так, будто выпил приличную дозу дорогого шампанского, и понял, что все это началось уже в тот момент, когда она попросила его помочь ей вылезти в окно. Изобразив праведный гнев, Рипли воскликнул:

– Вы устроили на меня охоту! С ищейкой! Да вы опасны и к тому же коварны!

Олимпия стояла, подбоченившись, и разглядывала его с головы до пят.

– Скорее сумасшедшая, если пытаюсь спасти вас от себя самого. Да сядьте же, бога ради!

Пес сел, Рипли – нет.

– Мужской ум воистину загадка! Вы что, хотите себя изувечить? Знаете ли вы, какой вред – непоправимый вред! – вы можете себе причинить?

– Нет, не знаю, потому что не вижу ничего опасного. Растяжения бывали у меня и раньше. Не нужно было позволять вам со мной нянчиться. Эти матросы, о которых вы говорили… Неужели вы думаете, что они отлеживаются после этих ваших холодных примочек?

– Вы не матрос, а испорченный щеголь, потакающий своим прихотям. И когда вы говорите, как легко вылечивались от детских травм, вспомните, что ваше детство осталось в далеком прошлом. Детский организм растет, поэтому у детей все быстро заживает. Вы взрослый человек – во всем, кроме ума, – и с вами все обстоит иначе.

– Но я пока не старый толстый ипохондрик, – возразил Рипли. – Похоже, вы спутали меня с лордом Мендзом.

Олимпия прикрыла глаза.

– Нет‑нет, я отчетливо вижу разницу: уважаемый лорд Мендз носит парик, а у вас волос больше, чем ума.

– Я никогда и не претендовал на звание ученого, – пожал плечами Рипли. – Вот Мендз – это да, это умище! – «Высокочтимый надутый осел!» – Значит, я безмозглый, если отказываюсь беспрекословно делать то, что, по‑вашему, должен.

Ах, с каким удовольствием он выполнял бы все ее желания! Тьфу ты, господи!

Дал бы ему кто по голове, что ли: может, исчезнут эти нечестивые мысли.

– И к тому же упрямец. Идите же, обопритесь о лошадь или прислонитесь к дереву. Господи, вам же нельзя стоять! Но вы ведь что‑то хотите мне доказать, правда?

Он с удовольствием прислонился бы к ней.

– Ничего не собираюсь я доказывать, – возразил Рипли. – Я решил ехать в Лондон и не вижу причин менять свои планы.

– Не видите причин, – повторила Олимпия, качая головой. – Очень жаль, что я не дала вам снотворного. С вами невозможно разговаривать.

Она тяжело вздохнула, отчего ее грудь волнительным образом поднялась под корсажем, но Рипли даже не пытался запретить себе смотреть, воспользовавшись тем, что она отвлеклась на собаку.

– Знаю, что зря сотрясаю воздух, но совесть и разум требуют, чтобы я напомнила вам несколько простых правил, – опять заговорила Олимпия. – Нельзя наступать на поврежденную ногу, ее необходимо держать на весу, и на восстановление уходит некоторое время.

– Слишком долгое, – заметил Рипли.

– Десять часов – это долго? А неделю не хотите, болван вы этакий! – Она взмахнула руками, стиснув кулаки, отчего платье съехало с груди вниз. Глаза ее метали молнии, лицо раскраснелось. – А часы, проведенные в седле, вообще не в счет, баранья вы голова!

Ах как хороша была Олимпия. Рипли ненавидел и Эшмонта, и весь мир, и себя заодно.

Надо бежать, и чем скорее, тем лучше.

– Если вы закончили свою проповедь, то позвольте мне продолжить путь. – Рипли повернулся взять поводья, и Олимпия добавила:

– Уезжайте, поступайте по‑своему. Должно быть, у меня временное помрачение рассудка, если я решила, что ничто человеческое вам не чуждо. Вы, все трое, делаете все, чтобы себя угробить. Мне следовало бы это предвидеть, но нет: я во что бы то ни стало решила в этот злосчастный день спасти вас от вашей собственной глупости, потому что вы сделали что могли, чтобы спасти меня от моей. Спасти любого из вас! Можно умереть со смеху! Что же, я опять ошиблась. Простите, что попыталась воззвать к вашему здравому смыслу.

Рипли услышал гневный шорох ее юбок. Ему следовало бы, не обращая на ее тираду внимания, вскочить на коня и убраться подобру‑поздорову, но часто ли он поступал так, как следовало? Рипли обернулся, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как она уходит: с высоко поднятой головой и прямой спиной. Ах, эта спина! Порывистая походка! В данный момент она явно хотела продемонстрировать ему свое презрение, и на долю секунды он устыдился.

Олимпия ухаживала за ним. Сделала все, что могла, чтобы облегчить боль, а он… Ну что тут поделаешь – так уж он устроен. Не в его власти изменить собственный характер или привычки. Нет чтобы ему оказаться в тот день возле отеля «Кларендон» вместо Эшмонта.

Она шла не оглядываясь, и Рипли поковылял следом, чертыхнувшись.

– Мне безразлично, что с вами будет: останетесь хромым, никогда больше не сможете танцевать, – поступайте как хотите.

– Я не могу там оставаться, у тетушки! – крикнул он ей в спину. – Вы не понимаете и никогда не поймете, да я и не хочу, чтобы поняли.

Он нес полную ахинею. Ну и пусть.

– Вы правы, – согласилась с ним Олимпия. – Я и не желаю понимать, да мне это и безразлично, но за урок благодарю. – Она порывисто обернулась к нему в вихре взметнувшихся юбок. – Если мне будет предоставлен второй шанс, постараюсь не обращать внимания, что бы Эшмонт ни творил, – это гораздо спокойнее и бережет кучу нервов, нежели пытаться достучаться как до него, так и до вас.

Он схватил ее за руку. Пес глухо зарычал, но Рипли предпочел не обращать на него внимания: просто еще один звук в задних рядах оркестра, какофонией звучавшего в его голове.

– Я должен ехать, потому что…

– Мне неинтересно, – оборвала его Олимпия.

– Потому что… – повторил он.

Потому что она стояла перед ним, разгневанная и пахнущая дождем, лесом и свежестью. Он до сих пор ощущал прикосновение ее теплых рук. Из‑за нее Рипли не спал всю ночь и все еще чувствовал вкус мимолетно сорванного поцелуя. Да, он ведет себя как последний идиот, но ничего не может с собой поделать. И вот она стоит перед ним, и они одни…

Ничего другого Рипли не знал и знать не хотел, привлекая Олимпию в свои объятия.

– Вот поэтому…

Рипли завладел ее губами как мужчина, который хочет того, что ему не принадлежит, но готов заполучить это любой ценой; как мужчина, который знает, что добился желаемого, а все прочее ему безразлично. Все, что казалось неправильным: вкус и прикосновение ее губ, ощущение ее тела, которое льнуло к нему, все те чувства, что мучили его – вмиг стало единственно правильным.

А когда она закинула руки ему на плечи, в его душе что‑то сдвинулось с места – некая часть, подобная туго натянутой струне, которая пребывала в состоянии готовности целую вечность.

Он обхватил ладонями ее голову, поцелуй его резко изменился: стал настойчивее, убедительнее. С тихим вздохом она уступила его напору, и мир покачнулся. Она расслабила губы, ее тело обмякло в его руках. От волны сокрушительного наслаждения он пошатнулся, больная ступня опасно подвернулась, но он забыл про все другие ощущения, включая боль, – существовала только она, и чувства, которые дарили ее объятия. Он упивался вкусом ее губ, прикосновением ее тела, пока не повалился назад, ударившись спиной обо что‑то твердое и неровное.

Но и это ничего не изменило, потому что имело значение только тело, словно созданное для того, чтобы его обнимали, вызывая головокружительный водоворот чувств, и поцелуи, которые обретали страсть, потому что она подчинялась ему.

Олимпия оказалась прекрасной ученицей и скоро уже требовала продолжения с неменьшим пылом, чем он, и вот уже первая волна удовольствия взвилась жарким огнем, выжигая последний островок разума, что еще оставался в его мозгу.

Теперь чувства и ощущения переполняли его, заставив умолкнуть внутренний голос, который пытался урезонить его, напомнить, кто эта девушка и что ни в коем случае нельзя себе позволять. Его руки гладили ее прекрасные плечи, прямую спину и плавные округлости бедер. Ах как она хороша: само совершенство, – словно над ее формами потрудился античный мастер.

Он прижался к ней бедрами, но она вдруг вскрикнула, оторвалась от его губ и отпрянула. Чары рассеялись, и Рипли ничего не оставалось, кроме как разжать объятия. Она отодвинулась – совсем чуть‑чуть, – но и этого было достаточно. Мир вернулся на круги своя, ум прояснился и потребовал ответа, что, собственно, происходит? Неужели он, в конце концов, потерял рассудок? Или мертвецки пьян? Или кто‑то ударил его по голове?

Неважно, как сильно он ее желал, неважно, что она приходила к нему в мечтах и не давала сомкнуть глаз. И какое имело значение… он ненавидел Эшмонта – за то, что тот его опередил.

Если бы она попыталась его оттолкнуть, стала сопротивляться, он бы ее отпустил – по крайней мере, думал, что способен на это, – но Олимпия даже не попыталась: просто стояла в кольце его рук, глядя на него снизу вверх, только очки съехали набок.

– Все хорошо, – произнесла она напряженным голосом, но тут же добавила, покачав головой: – Ах нет! Вы не должны были… – Она толкнула его в грудь, и теперь у него не было предлога ее удерживать. Чуть отступив назад, она подняла голову, оправила платье и посадила на место очки. – Впрочем, это было… познавательно.

Познавательно. Разумеется.

Целомудренная девушка. Нареченная его лучшего друга.

Рипли отделился от дерева, которое служило ему опорой, выругался, сорвал с головы шляпу и хватил ею о ствол. Ругательства полетели как из рога изобилия: удивительно, что дерево не съежилось от стыда и вокруг не сгустились тучи, – только птицы вспорхнули с ветвей, белки возмущенно заверещали, и какие‑то мелкие лесные обитатели в страхе бросились врассыпную.

– Бога ради, Рипли!

Он услышал ее, но внутренний голос кричал громче. Эшмонт был его лучшим другом! С самого детства, с тех грустных дней в Итоне. Они всегда стояли друг за друга, все трое.

А он…

Рипли пнул дерево – к счастью, здоровой ногой, – однако равновесие все равно не удержал и рухнул в траву.

Тем временем в Кемберли‑плейс

– Лондон? – повторил Эшмонт.

Они с Блэквудом стояли посреди гостиной леди Энкастер. Вид у обоих был далеко не изысканный, а Эшмонт и вовсе щеголял подбитым глазом. Создавалось впечатление, что по ним проехались рыночные телеги и, возможно, прошлось стадо коров.

– По‑видимому, да, – сказала ее светлость и протянула записку, которую оставил ей племянник.

Эшмонт прочел вслух:

– «Уехал в Лондон. Рипли». – Он перевернул листок, но обратная сторона была пуста. – Это все?

– Он решил, что этого достаточно.

Блэквуд и Эшмонт кивнули, поскольку тоже крайне редко снисходили до объяснений. Им и в голову не пришло, что тетушка Рипли, возможно, чего‑то недоговаривает, утаивает сведения, имеющие прямое отношение к делу.

– Лондон, – повторил Эшмонт. – Как мы и думали. Но с другой стороны…

– Так ведь он сюда заезжал, мы не ошиблись, – возразил Блэквуд. – Не поехал прямо в Лондон.

– Не дождавшись вас вчера вечером, мы решили, что вы остались в Лондоне, – заметила леди Джулия. – Прямо комедия ошибок!

– К черту! Неужели он думал, что мы не бросимся по следу? – воскликнул Эшмонт. – Разве не этого он от нас хотел?

– Напротив, мы вас ждали, – спокойно произнесла пожилая дама, не обращая внимания на грубость. – Если угодно, я думала, что вы появитесь раньше, чем мой племянник успеет уехать, или вскорости после того. Путешествие далось ему труднее, чем предполагалось.

– Нам тоже, – буркнул Блэквуд, взглянув на Эшмонта. – Мы попали в… неприятности в Патни, за что получили строгое предупреждение и все такое.

– Вот как… – Леди Джулия взяла монокль и повнимательнее посмотрела на заплывший глаз Эшмонта. – Синяк, похоже, совсем свежий.

– Результат, так сказать… недоразумения, – объяснил Блэквуд. – Упал и ударился лицом о ступеньку.

– Наверное, что‑то не то съел, – вздохнул Эшмонт. – Всю ночь тошнило, иначе я бы приехал раньше.

– Скорее выпил, – сухо поправила его леди Джулия. – Прекрасное начало счастливой супружеской жизни. Я надеялась, что даже ты хотя бы на собственной свадьбе ничего не выкинешь. Такая восхитительная девушка!

– Согласен, – потупился Эшмонт. – Не понимаю, как это не заметил ее раньше. Впрочем, тогда ведь я не собирался жениться, знаете ли.

– Если бы ты сказал ей о своих чувствах, она, может, и не сбежала бы, – заметила ее светлость.

Эшмонт нахмурился.

– Да, я был недостаточно убедителен – так мне все говорят, – но я ухаживал, вы же знаете: рассказал ей про библиотеку, как дядя… И ей, кажется, было приятно.

– И вообще, мы не уверены, что она сбежала, – сказал Блэквуд. – Есть подозрения, что это проделка Рипли.

– Вы серьезно? – удивилась леди Джулия. – И зачем бы такой умной девушке, как Олимпия, бежать с моим племянником?

– Нам это сказал ее брат.

– Каковы бы ни были ее мотивы, ваше поведение не назовешь безупречным, – заключила дама. – Чем вы занимались? Дрались как петухи и пьянствовали, вместо того чтобы догнать ее и уговорить вернуться.

– Есть смягчающие обстоятельства, – сказал Блэквуд.

Выражение лица леди Джулии сделалось еще холоднее.

– Я отказываюсь даже представлять себе, что это были за обстоятельства, просто скажу: на месте Олимпии меня бы сильно разочаровал такой поклонник. – Она махнула рукой. – Отправляйтесь в Лондон, но не удивляйтесь, если она предложит вам поискать другую кандидатуру на роль герцогини. Вероятно, так было бы правильно.

– Но мне не нужна другая! – воскликнул Эшмонт. – Если я в чем‑то провинился, то сумею все исправить. Мое намерение жениться на ней было серьезным, таковым и остается. А Рипли может поцеловать мою… кого‑нибудь.

Он поклонился с сердитым видом и направился к выходу, но на полдороге остановился: должно быть, обдумал свое поведение, – обернулся и покаянно произнес:

– Прошу прощения, леди Энкастер, за неподобающее поведение. Это было… Я не хотел… Ну, вы же понимаете. Чувства.

– Советую научиться выражать свои чувства в более приемлемой манере, – жестко сказала хозяйка. – Если этого не произойдет, ее уведет тот, кто умеет вести себя как джентльмен.

– Да, леди Энкастер, начну исправляться прямо с сегодняшнего дня.

На сей раз Эшмонт простился с дамой как положено и вышел. Блэквуд направился было за приятелем, но на полпути остановился:

– А где Алиса? Она дома?

– Ох, Рипли, что ты наделал?

Над ним нависала коричневая лохматая морда с огромным высунутым языком.

– Убирайся! – оттолкнул он пса.

В ушах у него звенело. Ногу, похоже, пора было отрезать. Капли дождя падали с деревьев на лицо. Рядом на коленях стояла леди Олимпия: губы распухшие, шляпка и очки съехали. Как же он сейчас себя ненавидел!

– Олимпия, ради бога, поднимитесь с колен: земля мокрая!

– А как же вы? Вдруг повредили себе еще что‑нибудь!

– Ничего со мной не случилось! – буркнул Рипли. – Я же не стеклянный и не какой‑нибудь неженка. Хватит обращаться со мной как с больным. Вам бы следовало дать мне по физиономии, а вы кудахчете надо мной… Разве не понимаете, что происходит? Вот почему незамужним леди не полагается находиться наедине с мужчиной. Нам нельзя доверять: стоит оказаться рядом с привлекательной женщиной, как мы теряем рассудок.

Она села на корточки и улыбнулась:

– Привлекательной? Вы правда так считаете?

Ее сердце почему‑то не перестало биться, а напротив, громко стучало. Она еще не опомнилась после поцелуя, да и опомнится ли, кто знает? Она даже не догадывалась, что поцелуй может быть таким… это вообще было сложно назвать это поцелуем… скорее вторжением. Неужели это про нее он так сказал: «привлекательная», про старую деву, «синий чулок»?

– Я уже говорил вам об этом, – пожал плечами Рипли. – Могу повторить. Вы забыли?

– Нет‑нет… – Разве можно это забыть? – Но вы дамский угодник, повеса, неразборчивый в связях.

– Возможно, я и правда менее разборчив, когда пьян, – согласился Рипли. – Но сейчас я отвратительно трезв, хотя и с удовольствием бы напился.

– Я же скучный «синий чулок», к тому же ношу очки…

– Полагаете, для мужчины это имеет хоть какое‑то значение?

– Конечно!

– Разве что в переполненном бальном зале, – возразил Рипли. – Но когда остаешься с привлекательной леди наедине, очки вообще не имеют значения, как и все прочее, что на ней надето.

Он попытался встать, но сумел лишь принять сидячее положение и выругался от досады.

Олимпия положила руку ему на плечо и предложила:

– Позвольте, я приведу слугу, и он вам поможет дойти до экипажа.

Он в недоумении уставился на нее.

– Слуга, экипаж… Откуда?

– Понимаю: мое вчерашнее поведение дало вам повод думать, будто у меня куриные мозги, однако в обычной жизни я практична и до тошноты разумна. Не могла же я явиться на помощь к вам в одиночку. Вот и привезла с собой Джона, кучера, и Тома, лакея. А приехали мы в ландо вашей тетушки.

– Как мило с вашей стороны! – обрадовался Рипли. – Ехать в Лондон в карете, конечно, гораздо удобнее.

– Не сомневаюсь, но не сегодня! – заявила Олимпия.

– Но мне нужно именно сегодня!

– Да что вы твердите одно и то же? – воскликнула она. – Давайте остановимся и подумаем, ладно? Прибегнем к помощи логики!

Рипли лег на спину невзирая на мокрые листья, мох и – что там за мелкие насекомые сновали в лесной трухе? Сквозь листву деревьев проглядывало хмурое небо.

– Хорошо, валяйте, – милостиво разрешил он, когда взгляд его зеленых глаз обратился к леди Олимпии.

– До Лондона больше двадцати миль, – начала она. – Расстояние отсюда до Камберли‑плейс почти в три раза меньше. С того места, где вы лежите и смотрите в небо, что оно обещает, кроме очередного ливня? В сложившихся обстоятельствах разве вы не согласны, что разумнее вернуться к леди Джулии, отдохнуть день‑другой, а уж потом ехать в Лондон в карете?

Рипли прикрыл глаза на целую долгую минуту, потом сел и, скорчив гримасу боли, заявил:

– Правильно, разумеется, это же очевидно. Разве я смогу забрать карету и бросить вас тут? Очень хорошо, приведите Тома. Что же вы его сразу не привели?

– Старалась не отстать от Катона, – призналась Олимпия, – а про слуг и не подумала.

– Никто ни о чем не думает, – буркнул Рипли. – Эшмонт вот не подумал, что вас нельзя выпускать из виду даже на минуту: нарвешься на неприятности. Сюрприз за сюрпризом. Вот в чем дело.

– Не понимаю…

– Он мой друг… – объяснил Рипли.

В ее голове возникла догадка – а догадаться‑то следовало давным‑давно, – что это отчаяние после поцелуя было всего‑навсего проявлением мужского самолюбия. Джентльмен, даже один из «их бесчестий», не станет пастись в чужом огороде. Женщин они считают своей собственностью, так что в глазах всего света она все еще принадлежит Эшмонту.

На миг – на один сокрушительный миг поцелуя – она решила, будто Рипли испытывает к ней какие‑то чувства, но это было всего лишь желание завоевателя, инстинкт, и оно возобладало над разумом. Вот и все. И говорил он чистую правду: не полагается незамужней леди оставаться наедине с мужчиной.

Она никогда не предполагала, что станет объектом мужского желания, однако это произошло. Теперь она поняла душой и телом – а не только умом, – зачем существует такое правило. Хорошо, что она так испугалась своих ощущений, когда он сжал ее в объятиях. Хорошо, что вспомнила намеки матери насчет супружеской близости и тот день, когда видела совокупление лошадей, иначе, закружившись в водовороте чувств, вряд ли бы устояла.

Она едва истерически не расхохоталась: какая нелепость – леди Олимпия Хайтауэр предается разврату в момент страсти, – а через мгновение была готова разрыдаться, потому что все шансы были за то, что этот момент страсти останется единственным, что ей доведется испытать в жизни.

Она приказала себе не впадать в истерику – Рипли, похоже, сходил с ума за двоих – и сказала:

– Успокойтесь. Лучше подумайте, какой вклад вы внесли в мое просвещение.

– Этим должен был заняться Эшмонт!

– Посмотрим на это дело с другой стороны: когда он обнаружит, что я уже кое‑что смыслю, решит, что ему бросили вызов. И это, если верить вам и вашей тете, заставит его желать меня еще сильнее. Ему необязательно знать, кто был моим учителем, а я не скажу. – Олимпия заставила себя ослепительно улыбнуться. – Знаете что, Рипли? Полагаю, я должна сказать вам спасибо.

Проповедь леди Энкастер заставила Эшмонта призадуматься. Кое‑что из того, что в самом начале авантюры казалось совершенно очевидным, теперь сделалось неясным и сомнительным. Быстро обдумав сложившееся положение, он понял, в чем проблема: нужно было срочно промочить горло. Пришлось заскочить в гостиницу «Талбот». Если бы не это, они непременно увидели бы на дороге ландо, которое следовало в противоположном направлении, а если бы еще и верх его не был поднят по случаю дождя, то увидели бы тех, кого преследовали, а те, в свою очередь, увидели бы их, и дело приняло бы совершенно другой оборот.

Но этого не случилось. А случилось, что, рассеянно выглянув в окно гостиницы, они увидели старомодное ландо, следовавшее в том направлении, откуда они сами только что выехали, и Блэквуд отпустил забавное замечание насчет его черепашьей скорости.

Больше они ничего не увидели, потому что дождь полил снова, причем с утроенной силой, и вид за окном расплылся, потеряв очертания. Отвернувшись от окна, Эшмонт спросил:

– Как считаешь, надо ли брать крепость штурмом, как только мы доберемся до Лондона? То есть ехать прямо к Гонерби, забрать прекрасную даму и больше не отпускать? Кажется, леди Энкастер упрекнула меня в недостатке решимости.

– После того как прекрасная дама провела в дороге около пяти часов и едва успела перевести дух, не говоря уж о том, чтобы отдохнуть? – с сомнением уточнил Блэквуд. – А ты? Полагаешь, что сумеешь произвести на нее впечатление, воняя конским потом и несвежей одеждой, то есть без привычного шика и блеска?

Эшмонт осторожно прикоснулся к синяку под глазом и со вздохом констатировал:

– Вероятно, нет. Значит, завтра.

Глава 11

– Вы их отпустили! – воскликнул Рипли. – Они были тут, а вы дали им уехать!

Всего несколько минут назад они вошли в большой холл Кемберли, где и узнали о визите Эшмонта и Блэквуда.

Рипли стоял, опираясь о спинку кушетки возле камина и, устремив взгляд на реликвии времен королевы Елизаветы, которые украшали стены, думал, отчего судьбе вздумалось так жестоко испытывать его в тот же момент, когда он вновь ступил на землю Англии.

– Тебе лучше сесть, – предложила тетя Джулия. – Ты белый как мел.

– Сядьте, прошу вас! – подхватила и Олимпия. – Пожалуйста, попытайтесь чуть меньше упрямиться!

Рипли плюхнулся на кушетку, а хотелось лечь и потерять сознание. Нога болела так, что скрипели зубы, но все равно вполовину меньше головы, в которой с сокрушительным треском сталкивались разные мысли. Не привык он так много думать, так что неудивительно, что он совсем выбился из сил.

– Полагаю, тебе будет гораздо удобнее, если воспользуешься креслом‑каталкой своего дяди, – сказала леди Джулия.

– Кресло‑каталка! Может, меня еще манной кашей кормить?

– У кресел‑каталок есть подножка, – заметила Олимпия, – чтобы опираться ногой.

Рипли уставился в потолок, живо представив, как толстые подагрические инвалиды раскатывают по улицам Бата в своих креслах‑каталках, – множество карикатур подобного рода видел и потешался над ними.

– Если дадите вашей больной ноге отдых, пользуясь каталкой, она заживет гораздо быстрее!

– Кресло‑каталка для немощных! – заявил Рипли, а потом подумал: «Хоть бы кто меня пристрелил, что ли!»

– Как всемогущие могли столь низко пасть! – процитировала леди Джулия.

Рипли взглянул на нее:

– Ладно, торжествуйте. Да, я пал и чувствую себя как в аду. Леди Олимпия была права. И вы были правы. Мне не стоило сегодня выезжать: следовало дождаться Эшмонта с Блэквудом.

– Но поскольку тебя тут не было, – заметила леди Джулия, – я поступила так, как мне казалось разумнее. Может, я действовала во гневе, однако дело сде‑лано.

– Из‑за чего вам было гневаться? Разве вы не согласились со мной в том, что Эшмонт обязательно явится за Олимпией?

– Мне не понравилось его поведение, не говоря уж о том, как он выглядел, – ответила леди Джулия. – Ни то ни другое никак не было рассчитано на то, чтобы приободрить нашу юную леди. Напротив, он, казалось, даже бравирует своей глупостью, беспечностью и безрассудством.

– О‑о, зачем ему было выставлять все это напоказ? – воскликнула Олимпия. – У меня не было иллюзий, уверяю вас.

– А зря, – назидательно сказала леди Джулия. – Вам следовало питать хоть какие‑то надежды и мечты в день своей свадьбы! Но еще важнее, что Эшмонту не следовало думать, будто вы легкая добыча. Теперь мне кажется, что этот глупец вообще не старался вам понравиться. Хотя сейчас он, должно быть, догадался, что ваше исчезновение вовсе не было шуткой или розыгрышем и что ошибку придется исправлять.

– Должно быть, у его ангелоликой светлости вид действительно был кошмарный, если сумел довести вас до белого каления, – заметил Рипли.

Будь он в доме, мог бы устроить Эшмонту хорошую выволочку. Какого дьявола он устроил этот дурной спектакль, если мог предстать во всем блеске? Как будто пытался оттолкнуть Олимпию! Или парень настолько уверен в собственной неотразимости?

– Выглядел он ужасно, вел себя еще хуже, от него воняло, как из пивной бочки, – заметила брезгливо пожилая дама. – Я сделала твоему приятелю выговор: надеюсь, ему будет о чем подумать. И, уж конечно, он дал мне пищу для размышлений. Они оба. Я не хотела рисковать. Что, если бы они встретились с леди Олимпией на дороге? Ей пришлось бы сражаться сразу с двумя болванами. Она девушка большого ума и сильной воли. И, честно говоря, я была почти уверена, что они не встретятся. Куда вероятней, что эти двое завернут то ли на скачки, то ли на боксерский матч, то ли в придорожную таверну – переждать дождь.

Обращаясь уже к Олимпии, леди Джулия продолжила:

– Я живу затворницей уже больше трех лет, с тех самых пор как занемог Чарлз, и всегда смотрела на Хью и его приятелей как на необузданных мальчишек и относилась снисходительно к их шалостям, но сегодня вдруг прозрела: они ведь уже мужчины, пора бы им опомниться! Короче говоря, совесть не велит мне толкать вас в объятия вашего жениха. Вы можете гостить здесь сколько вам угодно, моя дорогая. А когда захотите вернуться в Лондон, стоит вам лишь сказать, и я сама вас туда отвезу.

И леди Джулия вышла из зала, а эхо разнесло гулкий стук ее каблуков по старинным дубовым половицам.

В конце концов Эшмонт действительно приехал, как и предсказывали тетушка с племянником, а потом уехал.

Олимпии, с одной стороны, хотелось рвать и метать от отчаяния, а с другой – скакать от радости. Сознавая недопустимость такого настроения, она начала анализировать и раскладывать по полочкам свои расстроенные чувства в отношении обоих мужчин своей жизни.

Ее не особенно волновали ни вид, ни запах, ни поведение Эшмонта. Комментарии леди Джулии не открыли ей ничего нового. Нечто подобное Олимпия допускала уже тогда, когда соглашалась выйти за него замуж.

У нее не было иллюзий. Откуда бы им взяться? Она довольно давно вращалась в обществе, достаточно наслышалась, насмотрелась и начиталась, чтобы понять, что он за человек. Да и какая разница, как выглядит, пахнет или ведет себя будущий муж, если он герцог!

Останься Олимпия сегодня в Кемберли‑плейс вместо того, чтобы бросаться вдогонку за Рипли, наверняка уехала бы с Эшмонтом в Лондон и стала его женой. Да и есть ли у нее выбор? Если бы она вернулась вместе с Эшмонтом, вчерашние безумные поступки были бы забыты. Общество, пожав плечами, найдет себе другую забаву. Просто очередной розыгрыш в обширном репертуаре «их бесчестий». И, главное, ее родители и братья не пострадают из‑за того, что она натворила.

Но если бы она не поехала за Рипли, тот ускакал бы в Лондон, ему стало бы хуже… и не случилось бы поцелуя, и все, что она знала о страсти, осталось бы для нее красивой картинкой, которую нарисовало ее воображение. Теперь‑то она понимала, насколько эта картина была далека от действительности.

Итак, леди Джулия дала волю гневу, а Олимпия вернулась к безрадостной действительности: безалаберным родителям, не обеспечившим будущее своим детям.

«Поищи ложку меда», – приказала она себе.

Совершенно ясно, что герцог Эшмонт не передумал брать ее в жены, поскольку, как выяснилось, он еще тот упрямец и собственник.

А что до поцелуя с другим герцогом, Олимпия запретила себе мучиться совестью. По сравнению с тем, что вытворял Эшмонт за последние лет десять и что, без сомнения, продолжит вытворять после свадьбы, эти минуты страсти казались ей сущим пустяком.

Кроме того Олимпии казалось, что любой мало‑мальски привлекательный и достаточно искушенный молодой человек мог возбудить в женщине страсть.

Она поспешила вслед за хозяйкой.

– Леди Джулия, прошу прощения: мне следовало сказать…

– Удивительно, дорогая, что после таких испытаний вы вообще сохранили дар речи, – улыбнулась та, замедляя шаг. – Эта троица перешла всякие границы. Где бы ни останавливались они с Блэквудом на ночь, Эшмонт должен был, прежде чем явиться сюда, помыться и побриться, попросить слуг вычистить одежду. Возможно, он рассчитывал, что произведет впечатление несчастного влюбленного, который настолько жаждет вернуть невесту, что его не волнуют подобные мелочи. Только вот на драки и возлияния у него нашлось время.

– Да уж, мужские поступки не всегда поддаются логическому объяснению.

Они дошли до лестницы. Леди Джулия остановилась и, коснувшись плеча Олимпии, посоветовала:

– Заставьте его потрудиться, дорогая. Пусть приложит усилие и напряжет свой мозг. Он гораздо больше нуждается в руководстве, чем я предполагала, но, вне всякого сомнения, вы справитесь.

Можно подумать, что у нее был другой выход.

– В сложившихся обстоятельствах было бы величайшей глупостью с моей стороны не принять ваше любезное приглашение и не задержаться здесь на день‑другой.

– Прекрасно! Пусть немного попереживает, это ему не повредит.

Леди Джулия стала подниматься по лестнице, и Олимпия заметила, следуя за ней:

– Полагаю, вы знаете его, как никто другой.

– Они были мне все родные, заменили сыновей: своих‑то Бог не дал. Но, к несчастью, я мало что смогла сделать. Могу поделиться с вами… даже не тайной, поскольку произошло все целую вечность назад, так что мало кто помнит об этом. Отец Эшмонта после смерти супруги впал в глубокую меланхолию и забыл о сыне, а папаша Блэквуда был сущий тиран, которому никто не мог угодить: только и делал, что придирался к сыну и искал в нем недостатки. Отец Рипли страдал от мозговой горячки, что прискорбным образом сказывалось на его поведении: думал, например, что совершенно разорен и что все вокруг пытаются украсть у него последнее. Этот дом стал для мальчишек убежищем, поэтому я так хорошо их знаю.

Олимпия застыла, совершенно пораженная, а хозяйка дома обернулась к ней и добавила:

– Все трое были слишком юными, когда получили наследство, но теперь они взрослые мужчины и я больше не могу их оправдывать. Понимаю, что вы действовали, повинуясь внезапному порыву, и поддались страху, сомнений нет. – Она скупо улыбнулась. – Бренди послужил толчком, придал вам решимости или храбрости – именно того, что было нужно, чтобы действовать. Не исключено, что бегство было самым разумным из всего, что вы могли бы сделать. Вам нужно время, чтобы хорошенько подумать и принять правильное решение. И лучше, чтобы вы были подальше от влияния родных и этого глупого мальчишки, который вознамерился на вас жениться. Кемберли‑плейс – прекрасное место для спокойных размышлений.

Олимпия не сомневалась, что умудренная жизненным опытом дама плохого не посоветует. Нет, мать и тетки любили ее, но у них не было столь рационального ума и знаний, которыми обладала леди Джулия. Всего в нескольких словах она дала Олимпии ценнейший совет и позволила ее совести кричать чуточку тише.

– Благодарю вас, – сказала девушка. – Мне действительно необходимо остаться, подумать и, пожалуй, написать несколько писем – пока не стало поздно. Герцогу давно пора получить от меня весточку. Полагаю, что, в конце концов, будет лучше, если мы обсудим наше положение непосредственно друг с другом.

Некоторое время пожилая дама молча смотрела на нее, потом кивнула:

– Да, думаю, вы приняли верное решение.

Дом Эшмонта, Лондон, тем же вечером

Герцог Эшмонт как раз одевался к выходу, когда с нарочным прибыло два письма – из Суррея.

Послание от Рипли, как всегда немногословное, состояло из единственного предложения: «Ради бога, приезжай и забери ее».

Второе письмо было от самой леди Олимпии, достаточно толстое, поскольку состояло из нескольких исписанных убористым почерком страниц. Чтобы уловить смысл написанного, Эшмонту пришлось прочесть его дважды. Усевшись за туалетный столик, он погрузил пятерню в нарочито взлохмаченные локоны, тем самым погубив прическу, которую так искусно соорудил на его голове камердинер, пытаясь решить, самому ли сделать третью попытку одолеть письмо до конца или послать за помощью к Блэквуду. Его муки прервал лакей, торопливо возвестив:

– К вам лорд Фредерик, ваша светлость!

Эшмонт вскочил со стула: может, сбежать через окно?

– Скажи ему, что меня нет дома.

– Поздно, Люциус, я уже здесь, а ты дома, – раздался веселый голос.

Лакей поспешно посторонился, пропуская обладателя этого голоса. Лорд Фредерик небрежно махнул рукой, и лакей вышел, притворив за собой дверь.

– Я услышал, что ты вернулся, вот и решил заглянуть.

Эшмонт с вожделением взглянул на графин на столике возле камина. Если он нальет выпить себе, придется предложить и дядюшке, и тогда он, пожалуй, задержится подольше, вот в чем беда.

– Всего несколько часов назад. У вас потрясающий слух.

– Но ты, похоже, не привез будущую герцогиню Эшмонт, – заметил дядя Фредерик.

– Гм… ну да. – Эшмонт бросил взгляд на письмо. – Дело несколько запуталось. Комедия ошибок, как сказала леди Энкастер.

На миг лорд Фредерик лишился привычной маски холодной сдержанности, взгляд голубых глаз сделался заинтересованным, но всего лишь на мгновение, и тут же обрел прежнюю невозмутимость.

– Итак, ты побывал в Кемберли‑плейс, – констатировал джентльмен и смахнул невидимую пылинку с рукава сюртука.

Характерной особенностью лорда Фредерика было являться с визитом без предупреждения, и отделаться от него было невозможно никакими средствами до тех пор, пока сам не решит, что ему пора. И поскольку было ясно, что дядюшка не уйдет, не вытряхнув из племянника всю душу, Эшмонту пришлось обстоятельно описать события вчерашнего дня, который прошел в поисках Рипли и леди Олимпии, а потом и дня сегодняшнего, включая визит в дом леди Энкастер.

Закончив эту часть повествования, Эшмонт заметил, что дядя то и дело бросает взгляды на туалетный столик, где лежало письмо. Страницы рассыпались, выставив написанное на обозрение целого света, точнее, всевидящего и всезнающего дядюшки, который обожает совать нос в чужие дела.

Герцог попытался будто бы невзначай прикрыть страницы, чтобы не бросались в глаза родственнику, но поздно.

– Кажется, почерк леди Олимпии? – сказал всевидящий дядя.

– Разве?

– Мне ли не знать! Ее руку узнаешь сразу. Мы вели переписку относительно какого‑то античного труда. Вроде бы это был Боэций, «Утешение философское»3. Если она сама написала тебе, я считаю, это многообещающий знак.

– Гм… да, но дело в том, что она все еще в Кемберли‑плейс.

– Так я и предположил, когда узнал, что ты получил два письма нарочным из Суррея, – сказал лорд Фредерик.

Эшмонт не стал выяснять, как и откуда дядюшка узнал про письма. Очевидно, у него везде соглядатаи, и, более чем вероятно, несколько таковых угнездились под крышей дома Эшмонта. Дядя был его опекуном. Более того, слуги трепетали перед ним. Со стороны это могло показаться странным, потому что более учтивого пожилого джентльмена – сама доброта и простодушие – было трудно сыскать во всем Лондоне или даже во всей Британии.

– Да, все довольно запутанно, – повторил Эшмонт. – Видите ли… То есть, насколько я уловил смысл… благослови господь эту женщину, но нельзя же использовать такую чертову прорву слов.

– И, если письмо не слишком уж личное, в чем же состоит главный смысл?

– Она пишет, что была пьяна, – сказал Эшмонт. – Выпила бренди: для успокоения нервов на свадьбе, что ли…

Лорд Фредерик скривил губы.

– Вот как?…

– Рипли попытался вернуть ее, но она не пожелала, вот и пришлось ему взять на себя роль охранника. В конце концов он благополучно доставил ее в дом своей тетки, но с ним приключился несчастный случай, и она решила, что… – Эшмонт взял письмо, перевернул страницу и прочел, проводя по строчкам пальцем: – «… вынуждена задержаться в Кемберли‑плейс, дабы помешать ему усугубить свою рану, поскольку мужчины зачастую испытывают нездоровое отвращение к здравому смыслу». Однако знаете что, сэр? Леди Энкастер не упоминала ни о каком несчастном случае. Странно, не правда ли?

На миг лицо лорда Фредерика приняло несчастное выражение, но оно тут же исчезло.

– Вовсе нет. Ее светлость умеет хранить секреты, что весьма ценно, если управлять супругом, между прочим.

– Ну, по мне, так это совсем бесполезно, – возразил Эшмонт. – Но к дьяволу! Она – то есть Олимпия – разрешает мне соскочить с крючка.

– Гм…

– Она пишет: «Ни один разумный человек не станет ожидать, что вы на мне теперь женитесь». Но я‑то к разумным не отношусь, черт возьми!

И, как неразумный, Эшмонт был слишком озадачен и расстроен, чтобы беспокоиться, как бы дядюшка Фредерик не вздумал проторчать у него до второго пришествия.

Эшмонт прошествовал к камину, взял со столика графин, наполнил два стакана и протянул один дяде.

– Я не хочу ничего от вас утаивать. Я просто не понимаю. Подумать только! Если бы мы приехали попозже или задержались подольше, хоть нас и окатили холодом, мы с Олимпией бы уже договорились, и она была бы здесь. – Он сделал жадный глоток. – А теперь мне снова придется ехать в Кемберли‑плейс, потому что она решила, будто меня волнует, что скажут люди. Я же сказал, что женюсь на ней, правда? Неужели она думает, что я заберу свое слово назад лишь потому, что она дала деру в припадке белой горячки, мигрени или чего там еще?

– Насколько я понял, это не было очередной выходкой Рипли, – задумчиво проговорил лорд Фредерик.

– Нет, он просто хотел сбыть ее на руки особе женского пола из числа своих родных и дать мне знать, откуда я могу ее забрать. Но все пошло наперекосяк. Куда‑то он поехал и сломал то ли руку, то ли еще что. – Эшмонт взглянул на письмо. – Нет, скорее всего, у него что‑то с ногой, но она пытается это объяснить с помощью двадцатисложных слов. «Обездвиженный», пишет она. А он пишет…

– Неважно, что пишет Рипли, – поморщился лорд Фредерик. – Ты не поедешь в Кемберли‑плейс. Положение более деликатное, чем ты можешь себе вообразить, что меня совершенно не удивляет, учитывая, с дамами какого сорта ты привык иметь дело. Не вижу ничего удивительного в том, что ты, к сожалению, так и не научился обращаться с порядочными девушками.

– Вы меня уверяли, что она не согласится, но она сказала «да».

– А тебе не хватило ума ее удержать.

– Я ее не отпускал.

– Понимаешь ли ты, что натворил? Или считаешь, что такие девушки, как она, встречаются на каждом шагу и терпеливо ждут, пока ты образумишься? Эта молодая леди наделена умом и силой характера в достаточной мере, чтобы благотворно повлиять на тебя, – а ты в этом отчаянно нуждаешься.

– Да, знаю я, знаю…

– Это тебе только кажется! – жестко оборвал его лорд Фредерик. – Ты бросаешь на ветер свой единственный шанс стать хоть кем‑то. Твой отец был не в силах воспрепятствовать тому, что сталось с твоей матерью, но все‑таки прожил с ней несколько лет. У тебя же не будет ничего. Годы спустя ты оглянешься назад и станешь горько сожалеть.

Но если это и был глас судьбы, Эшмонт пропустил его мимо ушей. Мимо прошло и то, каким необычайно взволнованным сделался этот голос, когда он воскликнул:

– Почему все кругом винят меня? Я ведь за ней ухаживал! Вы говорили, что я даром трачу время: она никогда за меня не пойдет, слишком умна, – но…

– Ты не смог добиться, чтобы она сказала «согласна», не так ли? – сказал дядя. – И если ты воображаешь, что не виноват, я предлагаю тебе посмотреть на себя со стороны. Ты выглядишь отвратительно: даже приняв ванну, побрившись и переодевшись в свежее, – хуже, чем матрос после трехдневного увольнения на берег. Нет, это я даже несправедлив к матросам.

– Я подрался!

– Удивил! За доказательствами далеко ходить не надо. Ты думал, что просто набросишься на девушку, которая – не сомневаюсь – и без того смущена и взволнованна.

– Да не собирался я на нее набрасываться!

– Взгляни на себя в зеркало, Люциус, да повнимательнее! Если она и раньше питала сомнения насчет твоего характера или тревожилась из‑за поведения, то неужели ты думаешь, что она бросится в твои объятия теперь?

Эшмонт стиснул кулаки.

– Собираешься и меня ударить? – усмехнулся лорд Фредерик.

– Это невыносимо! – воскликнул Эшмонт. – По‑твоему, я должен сидеть сложа руки и ничего не делать?

– Научись терпению. Я полагаю, что тебе следует оставаться в Лондоне до тех пор, пока не приведешь себя в божеский вид и вменяемое состояние ума, а к ней поеду я.

Разжав кулаки, Эшмонт добрел до окна и выглянул на улицу.

– И пока я буду торчать здесь, все, кому не лень, станут потешаться надо мной, а сатирические листки представят меня с рогами на голове.

– Должно быть, ты не понимаешь, что давно уже стал посмешищем.

Эшмонт потемнел лицом и резко отвернулся от окна.

– Ты можешь затевать драку с каждым, кого забавляют твои выходки, – безжалостно продолжил лорд Фредерик. – Но можешь, наконец, выказать хотя бы некоторую толику достоинства и зрелости и просто посмеяться. Если не способен придумать остроумный ответ всем этим шутникам, обратись за помощью к Блэквуду. Но если хочешь сделать что‑то действительно полезное, сейчас же напиши леди Олимпии и отвергни ее предложение считать вас свободными от обязательств. Смотри, чтобы письмо было максимально любезным. Нет, лучше я сам тебе его продиктую.

Пятница, 14 июня

Солнце, которого так давно не было, наконец‑то соблаговолило озарить лучами окна восточного крыла Кемберли‑плейс, когда герцог Рипли, ругаясь на чем свет стоит, выкатился на механическом кресле из кабинета и въехал в библиотеку.

Лорд Чарлз устроил кабинет прямо в библиотеке, вдоль наружной стены с южной стороны. Рядом открывался узкий коридор, который вел к лестнице на большую галерею непосредственно над библиотекой. Даже без учета площади, отданной под кабинет, библиотека простиралась на сотню футов, почти во всю длину восточного крыла здания. Только большая галерея оставалась для Рипли недоступной, так как располагалась наверху.

Ноги бедолаги покоились на приподнятой вверх подножке, а ладони сжимали рукоятки, торчащие из подлокотников. Благодаря повороту этих рукояток – одной или обеих сразу – кресло двигалось в разных направлениях. Главное – запомнить, что и в какую сторону повернуть, чтобы ехать туда, куда нужно.

Рывок вправо, влево, поворот по кругу; Рипли вцепился обеими руками в рукоятки и потянул обе на себя. Кресло прыгнуло назад, и он услышал за спиной, как кто‑то вскрикнул. Дернув рукоятки в противоположную сторону, он полетел вперед, затем, зарычав от досады, повернул обе ручки вправо, и кресло начало забирать вправо и еще раз вправо. Послышались шаги, а потом голос леди Олимпии:

– Возможно, милорд, вам не мешало бы ознакомиться с инструкцией.

Рипли почувствовал, как при звуках этого голоса встали дыбом волоски на затылке.

– Ну уж нет! Если моя бабка умела управляться с этой штуковиной, то я и подавно смогу.

Леди Олимпия подошла ближе и осмотрела кресло со всех сторон.

– Таких я еще не видела.

– Когда‑то это был последний писк моды, – заметил Рипли и похлопал по истертому подлокотнику. – Механическое кресло Мерлина. Не знаю, много ли их изготовили. Дядя Чарлз увидел его в Механическом музее Мерлина на Принс‑стрит и купил для бабушки.

– Здесь более сложное соединение, чем обычно.

Олимпия нагнулась, чтобы осмотреть систему металлических стержней, которые соединялись с колесами, а Рипли принялся рассматривать ее в очередном платье из теткиного гардероба: простом и, конечно же, сером, с белым платочком на шее, узкими рукавами, расходившимися фонариками на плечах. Подобно сюртуку платье застегивалось на пуговицы от горла до подола и сидело получше того, что он видел на ней накануне, но не так хорошо, как следовало бы, зато прическа была очень симпатичная: густые русые волосы зачесаны наверх и уложены кольцами на затылке, несколько волнистых прядей обрамляют лицо.

Ему так захотелось опять вдохнуть аромат ее волос, который он так хорошо помнил, и, чтобы справиться со своими желаниями, Рипли сел прямо, уставился на носки собственных туфель и пояснил:

– Это придумано для большей свободы передвижения. Бабушка ездила по лужайке, гравию, вообще по любой поверхности и, думаю, все еще рассекала бы на нем, не сведи ее в могилу лихорадка. Припоминаю, мы еще шутили, что надо бы приделать к креслу паровой двигатель, чтобы ездить без помощи рук.

Та же лихорадка, как ему сказали, произвела разительную перемену в его отце. Хоть Рипли в то время и было лет десять, но он помнил, каким был отец до болезни: остроумным, обаятельным джентльменом, который когда‑то покорил сердце его матери, – но эти счастливые воспоминания о прежнем сокрушил жалкий скряга, в которого тот превратился.

– Должно быть, дяде Чарлзу было горько пользоваться этим самому, – добавил Рипли. – Как и мне сейчас. Но что остается? Если я пытаюсь ходить самостоятельно, дамы в этом доме начинают верещать так, что уши закладывает.

Олимпия выпрямилась и разгладила складки на платье.

– Да уж, не жизнь, а трагедия: сплошные муки.

– Не думал, что доживу до того дня, когда увижу себя раскатывающим в кресле‑каталке. Но, похоже, мое время пришло: так и чувствую, что ноги к непогоде болят, начинает мучить подагра. Скоро, глядишь, парик понадобится и искусственные челюсти?

Олимпия поправила очки, хотя они сидели идеально.

– Мало кто верил, что вы вообще доживете до таких лет, чтобы страдать от подагры и нуждаться в парике и вставных зубах.

– Ваша светлость явилась сюда только для того, чтобы смеяться над моей немощью? Или у вас имеются скрытые мотивы?

Подбоченившись, Олимпия обвела взглядом библиотеку.

– Ваша тетя ненароком обмолвилась, что последние книжные приобретения, которые сделал лорд Чарлз, так и не были занесены в каталоги и так и лежат где‑то здесь. Вот я и вызвалась заняться классификацией – хоть что‑то полезное сделаю.

Рипли повернул рукоятки, и кресло поехало назад.

– Где‑то здесь.

– Обязательно дергать их так резко?

– По‑другому скучно.

– Или вы просто не знаете, как заставить эту штуку ехать вперед?

– Разумеется, знаю – невелика премудрость.

Он повернул рычаг, кресло начало описывать круги, и послышался глухой стук – что‑то рухнуло на ковер.

– Ради бога, Рипли, остановитесь: вы свалили стопку книг. Осторожно, там скамеечка!

Он увернулся от скамейки для ног, но, видимо, крутанул ручки слишком резко, и кресло начало крутиться вокруг своей оси.

– Только не вазу! – крикнула Олимпия и бросилась вперед, чтобы успеть ее подхватить. В то же мгновение он крутанулся в противоположном направлении, и, споткнувшись, девушка повалилась на кресло… прямо ему на колени животом, с вазой в руках и ягодицами вверх.

Долгую минуту ни он, ни она не могли даже шелохнуться. Рипли, остро ощущая тепло ее тела и аромат волос, опустил голову и даже прикрыл глаза, вдыхая этот возбуждающий запах.

– Какая тяжеленная, – сдавленно пробубнила Олимпия. – Если вы сумеете удержать свое кресло совершенно неподвижным, я поставлю вазу на пол.

Рипли поднял голову, проклиная себя на чем свет стоит.

– Не уверен насчет «совершенно неподвижным».

Да и как можно быть в чем‑то вообще уверенным, когда на тебе лежит женское тело, причем груди сами просятся прямо в руки.

– Возьмите же ее! – не выдержала Олимпия.

– Что?

– Да вазу же! Можете забрать ее?

Едва Рипли протянул руку, как кресло покатилось назад.

– Поставьте на тормоз!

– Разве здесь есть тормоз?

– Не будьте идиотом! Конечно есть!

Попыталась бы она сохранить разум на его месте! Он ведь далеко не святой!

– Он справа, на ободе, к которому прикрепляется подлокотник, – подсказала Олимпия. – Небольшой такой стержень. Вы приводили с его помощью кресло в движение.

– Ах да, совсем забыл.

Рипли перевел стержень в нижнее положение, заблокировав колеса, и Олимпия осторожно поставила, наконец, вазу. Это не так легко, как можно было подумать: пришлось переместиться из очень неудобного и неуклюжего положения в чуть более приемлемое. Если у нее это получилось без вреда для здоровья, то у Рипли едва глаза не полезли на лоб. Взгляд его был прикован к ягодицам, форму которых совершенно не скрывали и которые двигались сейчас нестерпимо соблазнительным образом в считаных дюймах от его ладони, сжимавшей тормозной рычаг.

Рипли стиснул зубы и вцепился в рычаг еще сильнее.

Олимпия принялась медленно сползать с его колен, стараясь не поворачиваться лицом, и явно перестаралась с осторожностью: каждое ее движение вызывало бурную реакцию в его паховой области, которой не было дела до приличий. Значение имели только округлые формы женского тела, которое совершало какие‑то движения в опасной близости от его рук, непосредственно на его коленях. Сердце его подскочило, посылая телу новый приказ, и рука, сжимавшая тормоз, рванула рычаг вверх, отчего кресло быстро покатилось к окну.

– Рипли, какого черта! Прекратите шутить!

– Да какие уж тут шутки, когда вы ерзаете по мне…

– Я пытаюсь встать, не причинив вам боли, и в то же время не ударившись лицом об пол. Остановите же кресло, пока мы не вылетели в окно!

Рипли дернул рукоятки, и кресло начало вращаться, продвигаясь вправо.

Олимпия брыкалась, пытаясь подняться, и кресло из‑за этого не могло остановиться.

– Да остановите же его, Рипли!

– Я не могу ухватиться за тормоз: ваша юбка мешает.

И то, что под ней, упираясь теперь ему в живот и совершенно лишая ясности мышления.

Олимпия снова принялась ерзать и в результате самым неприличным образом плюхнулась ему на колени, свесив ноги к подножке кресла.

– Да остановитесь же наконец, чтобы я могла встать!

И у него это получилось, хотя он не мог бы сказать как. Рипли приказал себе вспомнить о приличиях, но не так‑то просто совладать с многолетней привычкой поступать как раз наоборот. Окинув взглядом просторную, заставленную всевозможными препятствиями библиотеку, он крутанул ручки, словно что‑то щелкнуло у него в мозгу, и как раз в тот миг, когда Олимпия чуть приподнялась с его колен. Кресло опять пришло в движение, и она протянула руку к тормозу, пытаясь заблокировать вращение колес, но ей помешало его бедро. Тогда она схватила правую руку герцога, чтобы повернуть рукоять, но ладонь его с такой силой ее сжимала, что та не поддавалась.

Олимпия прикусила губу, лицо ее вспыхнуло, дыхание сбилось, очки съехали набок.

Рипли дернул рукояти, и кресло покатилось вперед, но она опять схватила его за руку:

– Что вы творите?

– После фальстарта они понеслись вперед, отличный бег! – весело воскликнул герцог. – Рипли впереди, жокей леди О. держится в седле как влитая. Стол в опасной близости, создавая препятствие, но Рипли по‑прежнему возглавляет гонку. Скорость рысака ошеломляет!

Вращая обе рукояти кресла, он продолжал выкрикивать, точно комментатор на скачках, который обращается к охваченной азартом публике. Кресло‑каталка на всех парах понеслось к южной стене библиотеки, едва не налетев на скамеечку для ног.

Не обращая внимания на ее возгласы, он шутовской манере продолжал выкрикивать:

– Врежется ли Рипли в комод, который король Яков Первый подарил кому‑то из его предков, что покоится в могиле не одну сотню лет? Но нет, ловкий Рипли успел разъехаться с комодом всего на дюйм и теперь сломя голову несется к письменному столу короля Карла Второго…

– Влево, безумец вы этакий! – закричала Олимпия. – Ну же!

Рипли резко повернул в одну сторону, в другую, вперед, назад, кругом, зигзагом – и все это не умолкая ни на мгновение. В какой‑то момент он осознал, что спина ее дрожит, а следом за этим услышал взрыв смеха.

Мир изменился и наполнился красками и звуками, сердце его подпрыгнуло.

– Вот опасный поворот! – тоже рассмеялся герцог и крикнул: – Справится ли Рипли, не собьется ли с ноги – пардон, с колеса – и не опрокинет ли своего наездника на дерн?

– Налево! – сквозь смех приказала Олимпия. – Резче! Теперь направо. Шевелись, Рипли! Нас догоняет Красная Скамейка. Берегись! Ваза хочет броситься под копыта. Не сбавляй хода! Быстрее, Рипли!

Она изобразила взмах хлыста по его колену, и он расхохотался так, что едва не выпал из кресла вместе с ней.

Так они и катались, вдоль одной стены библиотеки и назад, по счастливой случайности избегая столкновения со старинной мебелью. Они не видели, как отворилась дверь и в библиотеку заглянуло любопытное лицо, – не заметили, и как дверь закрыли быстро, но тихо.

Безумная гонка продолжалась до тех пор, пока Рипли и его наездница не выбились из сил от хохота. Тогда он наконец остановил кресло среди сбитых в кучу ковров, в непосредственной близости от книг, которые Олимпия намеревалась разбирать.

– И здесь, на финишной линии, победитель получает трофей: огромную кучу заплесневевших от старости книг! – воскликнул Рипли.

Олимпия взглянула сначала на книги, сваленные грудой на огромном столе, потом на него. Ее лицо пылало, волосы растрепались.

– Тормоз! – выдохнула она. – Заблокируйте колеса! Мне бы очень не хотелось свалиться со своего скакуна перед самым финишем.

Рипли возился с тормозным рычагом, не в силах сосредоточиться, и Олимпия, схватив его за руку, воскликнула:

– Ну что вы, право, это не так уж сложно!

Он задержал ее руку в своей, потом их пальцы сплелись… и Рипли привлек девушку к себе.

У него перехватило дыхание, грудь судорожно вздымалась, а у нее по телу прошла сладостная дрожь. В глазах, теперь синих и сверкавших, как звезды, дрожали смешинки, но улыбка погасла, хотя смех ее небесной музыкой звучал у него в голове.

– Вы победили! – констатировал Рипли, склоняясь к ее губам.

Глава 12

Олимпия знала, что произойдет, как только он взял ее руку, и легко могла ускользнуть, но даже не попыталась. Когда он начал ее целовать, она, напротив, еще крепче вцепилась в его руку, которую он прижимал к груди, и чувствовала, как сильно и часто бьются их сердца.

Потом он обхватил ладонью ее лицо, а она без раздумий обвила руками его шею, не чувствуя угрызений совести, подчиняясь лишь инстинкту и желанию. На его поцелуй она ответила со всей страстью: как учил ее он и как подсказывало ей сердце. Рипли крепче сжал ее в объятиях, и ее гулко стучавшее сердце легко воспарило в небеса, точно птица, трепеща крыльями.

Олимпия понимала, что не должна была этого допускать, но в то же время знала, что ничего подобного ей никогда больше не испытать. Да, она знала, что сошла с ума, проявила слабость, но знала также, что первая безрассудная страсть случается раз в жизни, и не собиралась упускать свой шанс.

Поцелуй вмиг обрел глубину, и, едва почувствовав вкус его губ, она поняла, что разум и сила воли покинули ее, тело словно плавилось… Она чувствовала греховность его губ и языка, и грех был для нее как крепкий бренди, гораздо крепче того, который толкнул ее на эту дорожку. Весь мир сузился до тех ощущений, что она испытывала: тепло его тела, обнимающие ее сильные руки и жар, так непохожий на телесное тепло, – желание получить больше, чем бы это ни обернулось.

И Рипли предоставил ей такую возможность: его ладони гладили ее плечи, спину, руки, – словно открывал ее и хотел запомнить. Его язык, скользнув по щеке и подбородку, проложил дорожку жарких и сладких поцелуев по шее. Она тихо застонала от удовольствия и повторила то, что делает он, вызвав из глубин его естества низкий звук, какой‑то животный рык, который заставил ее вздрогнуть. Потом его руки оказались везде: на груди, талии, бедрах, – трогали, гладили, указывали, – и Олимпия поняла, что сгорает от нетерпения.

Никаких раздумий, ни малейших. Уму было не под силу сопротивляться бурному потоку страсти. Мысли исчезли, зато тело, сама сущность, словно обрело собственную жизнь. Олимпия инстинктивно реагировала на его прикосновения, как кошка или собака, когда хотят, чтобы их погладили. И не было никаких угрызений совести, потому что бал правили наслаждение, желание и подобные этим чувства.

Олимпия ощутила, как рука Рипли скользнула вверх по ее ноге, услышала шорох муслина, почувствовала дуновение на чулке там, где его только что закрывала нижняя юбка. Мужская рука подняла подол платья, замерла на колене и двинулась вверх, к обнаженной коже бедра выше того места, где заканчивались чулок и подвязка. По телу прошла дрожь – настолько интимным было это прикосновение. Она знала, что это неправильно, недопустимо, но ей было все равно. Она не могла насытиться ни этими ласками, ни этой близостью, ей хотелось еще и еще, хотя и неясно было, чего именно. Она лишь знала, что безумно хочет этого мужчину, что умирает от желания, как умирала бы от жажды.

Его рука, такая теплая, нежная и в то же время властная, гладила обнаженную кожу ее бедра. Олимпия так сильно прижалась к нему, как будто могла забраться внутрь, ощутить то, что знал он и чего пока не ведала она.

Его рука вдруг замерла, губы отстранились от ее шеи, и Рипли что‑то пробормотал. Олимпия не разобрала что – таким низким, каким‑то придушенным был этот голос, – затем вполне отчетливо потребовал:

– Слезайте же, черт возьми! Я же говорил, что мне нельзя доверять.

И Олимпия наконец сползла с его колен, хотя и не самым грациозным манером. Кресло было покатилось, однако колеса застряли в складках ковра, но вовсе не поэтому она оказалась такой неуклюжей. Рипли воспользовался ее неопытностью и так взволновал девичьи чувства, что внес сумятицу в ее любознательный ум, где – он нисколько в этом не сомневался – все было аккуратно разложено по полочкам в соответствии с темой.

Олимпия оправила дрожащими руками платье, натянула на грудь съехавший корсаж, поправила очки и рассеянно провела по волосам тыльной стороной ладони.

Пока она приводила себя в порядок, он боролся с желанием этот порядок расстроить.

«Ненавижу себя», – подумал Рипли, сосредоточившись на том, чтобы вызволить колеса из складок сбившегося ковра, и тем самым пытаясь успокоиться.

– Мне безразлично, кто что скажет, но чем скорее вернетесь в Лондон вы или я – другими словами, чем скорее мы расстанемся, – тем лучше. Я не привык ни в чем себе отказывать: терпеть этого не могу, – а вы не та леди, с которой возможно удовлетворить все свои желания.

С самоограничением Рипли покончил после смерти отца, поскольку слишком во многом приходилось себя ограничивать, пока тот был жив: он, потерявший рассудок, дергал за финансовые и прочие ниточки, тем самым устанавливая для сына жесткие рамки.

Сложив руки на талии, Олимпия смотрела на Рипли так, как могла бы разглядывать книгу, определить ее категорию, потом уточнила:

– Вы имеете в виду самоконтроль?

– Я имею в виду, что всегда получаю то, что хочу, а это сейчас дьявольски некстати, ведь вы будущая супруга моего лучшего друга!

Олимпия растерянно захлопала ресницами.

– Да уж, действительно неудобно.

– И если Эшмонт и уполномочил меня кое‑что для него сделать, то уж точно не отрепетировать первую брачную ночь.

– Вероятно, нет.

– Решительно нет! – отрезал Рипли.

– Очень хорошо! – Ее лицо порозовело. – Вы, кажется, намекаете, что хотите меня.

– Намекаю? Разве это не очевидно?

Олимпия помолчала, потом медленно проговорила:

– В таком случае, возможно, это вам следует на мне жениться…

На минуту ум Рипли уподобился часовому механизму с вылетевшей пружиной.

– Мне же нужно выйти за герцога, – продолжила Олимпия, – то есть за джентльмена высокого положения и с хорошим доходом. Это был бы идеальный вариант.

Собравшись с духом, она принялась объяснять, почему ей это необходимо. Ее родители транжирили деньги направо и налево и никогда не задумывались о будущем своих детей, как и о том, что оставят старшего сына и наследника почти ни с чем. Тем не менее отец продолжал выбрасывать безумные деньги на лондонские сезоны дочери в непоколебимой уверенности, что она выйдет замуж. Естественно, когда ей сделал предложение Эшмонт, девушка сочла, что вот оно, неожиданное спасение.

Рипли тем временем, почти не слушая ее покаянной речи, пытался осмыслить предложение жениться на ней. Расстроенные дела ее семейства не стали для него новостью: он уже слышал об этом, – а после того как провел в обществе Олимпии некоторое время, окончательно убедился, что она приняла предложение Эшмонта вовсе не из‑за романтических чувств или честолюбивых побуждений. Тем не менее суровая оценка собственного положения вкупе с предложением, смахивающим на брачное, его немало обескуражила.

Собравшись с мыслями, он заключил:

– Короче говоря, я вполне вам подхожу, поскольку платежеспособен и тоже герцог, как Эшмонт?

– Да, вы правы: к тому же я к вам привыкла.

Помимо всего прочего Олимпия, наверное, привыкла и к тому, что Рипли пытается при каждом удобном случае ее соблазнить. Она не отталкивала его, это правда, охотно отвечала на его ласки, что тоже правда. Рипли, как никто другой, ни в коем случае не считал это пороком: напротив, ему нравился ее пыл, очень нравился. И Эшмонту наверняка понравился бы тоже. Вот чего Эшмонт точно бы не оценил, так это того, что страсть в девушке пробудил его лучший друг.

– Вы что, опять хватили бренди? – спросил Рипли. – Вы меня не слышите? Я не могу украсть невесту у лучшего друга: не могу ее ни совратить, ни жениться на ней, – это просто исключено.

Олимпия поправила очки, хотя они и без того сидели прямо, а вот прическу действительно не мешало бы пртвести в порядок, хотя Рипли не осмелился бы прикоснуться к ней даже с помощью шеста, которым отталкивают лодку. От греха подальше он отъехал назад.

– Ах да, вы же джентльмен! – усмехнулась Олимпия. – Но я‑то меньше всего думаю о долге чести: мне приходится быть практичной.

Рипли и в себе не находил ни капли практичности, и не хотел видеть ее в ней. После того, что произошло между ними, у него все еще кружилась голова, хотя ничего особенного и не было. Жаркие объятия и небольшие шалости – ну да, и что? Он же просто ласкал ее и не заходил слишком далеко… В общем, пора об этом забыть.

– Дело в том, что я далеко не молода, – между тем продолжила Олимпия.

– Как и Мендз, – заметил Рипли.

– Разве я говорила о нем?

– Но думали, и я об этом знаю. Запасной вариант, весьма практично, на тот случай, если не выйдет с герцогом.

– Не понимаю, почему вы все время язвите и приплетаете лорда Мендза, – сказала обиженно Олимпия.

– Я видел вас вместе, видел, как он на вас смотрит. В его возрасте это отвратительно.

Рипли вспомнил, как ему не раз хотелось пересечь бальный зал, схватить этого типа за шиворот и вытащить на улицу, на свежий воздух, подальше от Олимпии, чтобы одумался.

И вдруг Рипли понял. Будь Мендз помоложе, он мог бы проделать нечто в этом роде, только с большей злостью. Но почему он ни разу не подошел к Олимпии в бальном зале? Неужели думал, что она никуда не денется и будет ждать до тех пор, пока он не решит, что готов жениться на порядочной девушке?

Рипли ждал слишком долго, и Эшмонт его опередил. И ничего теперь не попишешь.

– Его привлекали мои способности составлять каталоги и систематизировать книги. Вот он и обрадовался перспективе даром привести свою библиотеку в порядок, – сказала Олимпия.

– Обещайте мне, что не выйдете хотя бы за него или такого, как он.

– Не думаю, что лорд Мендз все еще хочет взять меня в жены.

Даже если хотел, Рипли ни за что бы этого не допустил.

– Давайте вернемся к главному. Поскольку вас так заботят вопросы чести, я выйду за Эшмонта. Правда, написала ему, что освобождаю от данного мне обещания, однако…

– Он на это не пойдет.

– Думаю, вы правы, – согласилась Олимпия. – Герцог ужасный собственник и слишком упрямый, чтобы отступить. Но если окажется, что он сомневается, наверное, сумею его убедить. Ведь вы снабдили меня ценнейшими сведениями о мужчинах, и у меня возникли мысли – весьма оригинальные, – как его заинтересовать.

Конечно, кто бы сомневался!

– Да нет у него никаких сомнений, – сухо возразил Рипли. – Вы ничего не понимаете. Вечером накануне свадьбы Эшмонт только и говорил, что о вас. Никто из нас не мог и словечка ввернуть! Я даже предположить не мог, чтобы он стал таким из‑за женщины!

Ее глаза, которые сейчас казались серыми, заволокла дымка, по щеке сползла слеза.

– Тогда мне непонятно, зачем он так напился в день свадьбы, – проговорила Олимпия сдавленным голосом.

«Как и предыдущим вечером».

– Может, просто разволновался, – предположил Рипли. – Ведь не только у вас есть нервы. Но сбежал‑то не он, а вы.

Она отпрянула, будто он ее ударил, потом глаза ее вспыхнули:

– Что ему было терять? После того как выйдет замуж, женщина становится собственностью супруга, всецело от него зависит и выполняет все его требования. Что касается мужчин, то для них ничего не меняется. Вот вы, все трое, можете продолжать жить так, как жили, и после женитьбы, и никто и глазом не моргнет. С женщиной все иначе: для нее брак может означать конец света.

Рипли знал не понаслышке, каково это: во всем зависеть от чьей‑то милости, под строжайшим надзором, но женщинам приходится еще хуже.

С другой стороны, Эшмонт ни в чем не был похож на безумного усопшего шестого герцога Рипли, скорее наоборот – контроль был нужен ему самому.

– Вы станете герцогиней, – сказал Рипли. – Черт возьми, Олимпия, вам нечего бояться. Неужели сомневаетесь, что сумеете убедить Эшмонта делать все так, как надо вам, если даже меня заставили предать друга?

– Да, но… – Олимпия осеклась, поправила очки и кивнула: – Вы правы.

– Надеюсь.

– Если уж вы так легко теряете над собой контроль, то, подозреваю, с ним будет еще проще. Как я успела заметить, Эшмонт легко поддается гневу и всегда готов лезть в драку. Хватит пустяка, чтобы вывести его из равновесия. Может, это, конечно, из‑за того, что он много пьет. Ладно, посмотрим. Подумаю, как применить его неуемную энергию с пользой. – Олимпия одарила его ослепительной улыбкой. – Благодарю вас, Рипли: теперь у меня появилась надежда. Я всегда знала, что в каждой бочке дегтя есть ложка меда.

До Рипли только сейчас дошло, что он все еще сжимает рукоятки кресла‑каталки, да так крепко, что колеса дрожали, грозя сломать тормозной стержень, и он поспешил ослабить хватку, буркнув:

– На здоровье. Очень рад, что смог быть вам полезен. Оставлю, пожалуй, вас наедине с книгами, а мне, полагаю, лучше сделать круг‑другой по саду.

С лица Олимпии не сходила улыбка, пока она шла к двери, чтобы распахнуть ее перед Рипли, и потом, пока он лавировал в кресле, чтобы выкатиться из библиотеки на гравий садовой дорожки.

И лишь когда девушка закрыла дверь, улыбка ее померкла, в горле перехватило, губы задрожали, а глаза налились слезами. На этот раз она не стала их сдерживать, но плакала недолго: нашла носовой платок, вытерла глаза и приказала себе не раскисать. Что за приступ жалости к себе? Олимпия никогда не заблуждалась на свой счет и всегда знала – во всяком случае, после первых нескольких сезонов в лондонском свете, – что ее замужество, если оно вообще состоится, будет отнюдь не по любви.

Минуту назад у нее вспыхнула надежда на что‑то большее, нежели брак из деловых соображений. Однако Рипли прав: украсть у лучшего друга невесту – это никуда не годится, это уже вопрос чести, почти то же самое, что мошенничать в картах.

Олимпия не хотела вносить раздор в дружбу длиной в целую жизнь, ссорить закадычных друзей, не хотела унижать и делать посмешищем Эшмонта.

«Но сбежал‑то не он, а вы…»

Олимпия поморщилась: да, она сбежала, поступила гадко, и ей стыдно, – но все равно не могла запретить себе надеяться, что ее история закончится по‑другому.

«Нужно было думать головой, – сказала она себе. – Ты же знала, что ничем хорошим это не кончится. Угораздило же влюбиться в повесу».

История стара как мир: не она первая, не она последняя. С древнейших времен женщины влюблялись в красивых негодяев и развратников – на эту тему написано множество книг и пьес. Вот и она поддалась и едва не пала. Значит, нужно просто встать на ноги. У нее есть проверенный способ справляться с жизненными неудачами.

Расправив плечи, Олимпия подошла к столу, на котором возвышалась гора книг, и принялась их сортировать: история сюда, философия туда. Ах вот и пьесы в стихах: Конгрив, Деккер, Миддлтон, Шиллер, Шеридан и, конечно же, Шекспир, тонкий знаток человеческих душ.

Она взяла книгу в руки. «Ромео и Джульетта». Прекрасная пьеса. Разве не казалась ей раньше эта история надуманной и странной? Юноша и девушка, почти дети, решили уйти из жизни, поскольку из‑за вражды своих семей не могли любить друг друга открыто.

Разумеется, Олимпия не юная Джульетта: ей уже двадцать шесть, – но в мужчинах – если речь не идет о братьях, – разбиралась ничуть не лучше.

Олимпия отложила Шекспира и взяла другой том: М. Сервантес, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», – роман о человеке, живущем иллюзиями. На самом верху другой стопки лежал «Замок Отранто» Г. Уолпола – без сомнений, эту книгу Рипли бы оценил: гигантские шлемы валятся с неба и убивают людей, вступают в противоборство всевозможные естественные и сверхъестественные силы… Олимпия поспешно отложила книгу, бездумно разглядывая лежащие перед ней книжные сокровища.

И тут она заметила три увесистых тома: романы о рыцарях «Круглого стола», напечатанные на тонком пергаменте. Надо же, они, оказывается, не где‑нибудь, а здесь, в Кемберли‑плейс! Должно быть, они с распродажи библиотеки герцога Девоншира пятнадцатилетней давности. Лорд Мендз пытался их купить, но потерпел неудачу.

Какая красота! Сотни иллюстраций, в золоте и ярких красках. Кельтские народные предания.

Пока с благоговением переворачивала страницы, ей вспомнились слова Рипли: «Разве вы не прекрасная дама в беде? Я ваш рыцарь в сияющих доспехах».

Олимпия захлопнула книгу. Вот бы так же легко можно было заставить замолчать голос Рипли, стереть память о том, что испытывала, когда он был рядом, когда прикасался к ней.

Она подошла к окну и сразу увидела сквозь деревья в довольно запущенной части сада герцога. Он остановил кресло на одной из дорожек и смотрел куда‑то в сторону. Откуда ни возьмись появился Катон, обнюхал Рипли, попытался было лизнуть, но тот жестом его отогнал. Пес попятился и уселся рядом с креслом‑каталкой, постукивая хвостом по земле. Ну прямо паинька! Или просто притворялся? Через минуту вслед за собакой появилась леди Джулия и подошла к племяннику.

Олимпия отвернулась от окна. Рыцари в сияющих латах принадлежали миру любовных романов и волшебных сказок, а леди Хайтауэр приходится жить здесь и сейчас. И если уж суждено ей слышать голоса в собственной голове, пусть это будет голос разума. «Не стоит недооценивать Эшмонта… Когда добьетесь его любви и уважения, вы будете счастливы».

Вот голос опыта, действительности и практичности, голос разума, которому и следует внимать разумной девушке.

– Так я и поступлю, – едва слышно прошептала Олимпия и продолжила разбирать книги лорда Чарлза.

Рипли не мог забыть смех Олимпии, тепло и нежность тела. В ушах до сих пор звучали ее слова. «В таком случае, возможно, вам следует на мне жениться…»

Но он не может, и бесполезно убеждать его в обратном. Она невеста Эшмонта. Любой другой мог бы попытаться ее увести, но не Рипли, потому что он верный друг, черт возьми, и потому что слишком поздно.

И Рипли погрузился было в мрачные раздумья, но помешал пес, с лаем бросившийся к нему.

– Сидеть! – приказал герцог, прежде чем пес успел на него прыгнуть.

Тогда Катон обежал кресло кругом и принялся обнюхивать, особое внимание уделив коленям Рипли, где совсем недавно сидела леди Олимпия. Потом собака попыталась лизнуть больную ногу, но герцог щелкнул пальцами:

– Пошел прочь, глупое создание!

Пес уселся, не сводя взгляда с ноги.

– Он хочет поиграть, – услышал Рипли голос тетушки за спиной. – Но ты, похоже, уже наигрался сегодняшним утром.

– Разве?

Сцепив руки за спиной, леди Джулия прошла чуть дальше по дорожке, затем вернулась обратно.

– Я не допущу, чтобы ты соблазнил эту молодую леди под крышей моего дома.

О черт! Откуда она узнала? Что‑то слуга сболтнул?

Рипли молчал, поэтому леди Джулия продолжила:

– Я услышала в библиотеке ужасный шум и заглянула… Полагаюсь, однако, на твою порядочность и надеюсь, что это было просто дурачество и дальше дело не пошло.

Он продолжал молчать, и глазом не моргнув. Дурачество действительно закончилось более или менее без ничего такого. И так‑то лучше.

– Ради бога, Хью, скажи мне наконец, должна ли я как можно быстрее отправить девушку домой?

Рипли хотел, чтобы Олимпия уехала… нет, неправда: ему было позарез нужно, чтобы она уехала.

Беда в том, что ей требовалось время, чтобы отдохнуть от всех – от родных, которые стремились выдать ее замуж, но особенно от Эшмонта, – подумать и решить, как быть дальше и что правильно и разумно, и не для семьи, а в первую очередь для нее самой. Нелегкая задача – сложить картинку из мозаики, где детали не подходят друг другу.

Это Рипли понимал, как понимал и то, что Кемберли‑плейс – идеальное место, чтобы справиться с жизненными невзгодами.

– Все так запуталось, – сказал он наконец.

– Жизнь вообще штука сложная.

– Да, вы правы.

– Я знала, что все здесь очень непросто, но сейчас понимаю, что дело куда сложнее, – заметила пожилая дама. – Ты… ваша троица… Ладно, бог с ними, речь не о них. Здесь ты, и именно тебе предстоит взглянуть правде в глаза. Не всегда можно взять и откупиться, дорогой племянник, иногда приходится принимать решения самому.

– Вот как? – усмехнулся Рипли. – А что пытаетесь решить вы, сидя в этой дыре?

Леди Джулия помолчала, потом коротко рассмеялась:

– Отлично сказано! Твоя сестра говорила об этом намеками, но ты сразил наповал.

– Как змеиный зуб?

– Ты никогда не был неблагодарным, никогда не боялся спорить со мной, но то было давно, и я опасаюсь, что начну глупеть в отсутствие достойного противника. Но пока еще я в состоянии понять, когда меня пытаются водить за нос.

– Вы по‑прежнему остроумны, – заметил Рипли. – Как бы я хотел быть мухой, что сидела бы на стене, когда к вам явились Эшмонт и Блэквуд!

Леди Джулия покачала головой:

– Снова уводишь разговор в сторону? Прекрасно. Мои дочери выросли и научились справляться и с мужьями, и с детьми. Я им больше не нужна, а мужа у меня нет. Вот и не знаю, кто я теперь, я не вижу ни цели, ни смысла жизни.

– Так вот почему вы сидите здесь? – удивился Рипли. – Вам не хватает какой‑то дурацкой цели?

– А ты предлагаешь мне стать такой, как вы трое, и жить исключительно ради собственных удовольствий?

– Если это вас утешит, тетя, то сейчас мне не до веселья.

– А сбежать ты не можешь, – улыбнулась леди Джулия. – Какая жалость!

– А вы сбежали на три года, – тоже улыбнулся Рипли. – Какая жалость!

– Нет, дорогой, какая жалость, что ты упускаешь свой шанс, возможно, единственный.

– Это не мой шанс, – буркнул угрюмо Рипли.

– Потому что Эшмонт тебя опередил? Потому что он твой друг?

Рипли не ответил. Похоже, тетка у него всех видит насквозь.

– Интересно, каково тебе будет год, два, пять лет наблюдать за счастьем, которое могло бы стать твоим, и утешаться мыслью, что ты не поступился дружбой, – не без ехидства заявила леди Джулия.

Рипли сразу почему‑то вспомнил, что рассказывала о тетушке его мать. Что‑то неожиданное. Разочарование в любви? Но в голове его царил такой сумбур, что смутное воспоминание переплеталось с другими, совсем недавними, да еще в нем бурлили разные чувства, черт их побери. Рипли пытался выудить из множества мыслей одну – думать о тете Джулии куда проще, чем о себе, – а вообще ни о чем не думать еще лучше.

Кажется, ее позвали: она обернулась в сторону дома. Рипли развернул кресло, ожидая увидеть Олимпию, но то был всего лишь лакей, который спешил к хозяйке сообщить, что к ее светлости приехал лорд Фредерик Бекингем.

Его светлость проводили в малую гостиную, туда же из библиотеки пригласили леди Олимпию. Собравшиеся обменялись исключительно сердечными приветствиями, но держались натянуто, и Рипли мог понять почему. Олимпия стояла ни жива ни мертва в присутствии дяди своего жениха, да и ему самому было как‑то неловко: нечистая совесть решила, что пора, пожалуй, взыграть, – а вот странное поведение лорда и леди сбивало с толку.

– Прошу прощения, что не уведомил заранее о своем визите, – говорил тем временем лорд Фредерик. – И более того: явился к вам, не отряхнув дорожной пыли. Однако мой племянник был в столь смятенном состоянии, что я решил не терять время. Если угодно, его волнение было настолько велико, что я посоветовал ему написать письмо, вместо того чтобы в очередной раз врываться в ваш дом, и предложил себя в качестве посланника.

Короче говоря, лорд Фредерик посоветовал племяннику не вмешиваться и поручить переговоры ему. Неплохой план, ничего не скажешь. Бекингем, будучи искушенным придворным, ухитрялся вести себя так, что его одинаково радушно привечали и в обществе короля, и в кругу его заклятого врага – герцогини Кентской, его невестки. Матушка принцессы Виктории, нынешней наследницы престола, ненавидела его величество от всей души, и чувство это было взаимным.

– Он волнуется? – усмехнулась леди Джулия. – Вот как вы это называете? Но, по моим вчерашним наблюдениям, Люциус просто напился до неприличия: в последнее время это явно вошло у него в привычку, – к тому же подрался – еще одна пагубная привычка. Причем я не сомневаюсь, что драку затеял, как обычно, он. Признаюсь, мне также смешно слышать про дорожную пыль от лорда Бекингема…

Она замолчала, окидывая лорда Фредерика быстрым взглядом, и его голубые глаза вспыхнули – но от гнева ли, от смеха или иного чувства, Рипли сказать затруднялся.

– Нисколько не сомневаюсь, что при вас неотлучно находится камердинер, – продолжила леди Джулия. – И вы наверняка сделали остановку, чтобы освежиться, прежде чем преодолеть последнюю милю‑другую.

Хозяйка села на самый жесткий в комнате стул и пригласила сесть гостя, но лорд Фредерик подошел к камину и встал спиной к огню, словно стояла суровая зима и ему нужно было согреться.

Леди Олимпия тоже осталась стоять, но возле самого дальнего окна. У Рипли даже мелькнула мысль, не собирается ли она построить свой маневр.

– Жаль, я не могу сказать того же про вашего племянника, – продолжила леди Джулия. – К сожалению, он прибыл сюда в совершенно непотребном виде, что для любой дамы явилось бы оскорблением, но особенно для его невесты.

– Это как раз одна из причин, почему я советовал ему остаться в Лондоне, – сказал лорд Фредерик в своей обычной невозмутимой манере. – Однако Люциус действительно тревожился, был просто сам не свой.

Вошел лакей Джозеф и принес поднос с закусками, насчет которых распорядилась хозяйка, вернувшись в дом. И пока он не покинул гостиную, все молчали.

Олимпия едва пригубила напиток и поставила бокал на ближайший столик, а вот лорд Фредерик сделал приличный глоток, что неудивительно после нескольких часов пути. День выдался теплый, и ему наверняка захотелось пить.

Жажду, похоже, испытывала и леди Джулия.

Что‑то промелькнуло в мозгу Рипли – что‑то важное – и пропало.

– Превосходное вино, – заметил лорд Фредерик, кивком указав на бокал. – Впрочем, ваши погреба – и этот, и лондонский – всегда славились на всю Англию. Однако вас давно не видели в столице.

– Я вообще не бываю в Лондоне, но подумываю, чтобы изменить этой привычке.

У лорда Бекингема дернулась щека, и, поставив бокал, он сказал:

– Отдавая должное этому прекрасному вину, я не должен забывать о своей миссии. Срочное дело, которое привело меня сюда, требует сохранять трезвость ума. Я уполномочен вручить леди Олимпии письмо от моего племянника.

Из внутреннего кармана своего не по‑дорожному безупречного сюртука лорд Бекингем извлек на удивление толстый конверт. Послание хоть и прибыло от Эшмонта, явно состояло не из одного‑единственного листа бумаги.

– С вашего позволения, леди Энкастер, я передам письмо адресату, или вы предпочли бы сначала его прочесть?

– Разумеется, нет: я же не матушка леди Олимпии. В любом случае она совершеннолетняя, да и письмо это слишком личное, от жениха.

Кивнув, лорд Фредерик подошел к Олимпии.

– Вручаю вам это послание вкупе с глубочайшими извинениями. Эшмонт приехал бы сам, если бы я его не отговорил. И он сожалеет, что произвел столь прискорбное впечатление на леди Энкастер. – Гость отвесил поклон в сторону хозяйки дома. – И, в конце концов, племянник согласился со мной, что лучший способ загладить неблагоприятное впечатление – уважить дамскую чувствительность и не показываться здесь лично, пока его внешний вид и состояние оставляют желать лучшего. Тем временем он не желал бы, чтобы у вас оставались сомнения относительно его чувств.

Леди Олимпия казалась совершенно спокойной, только щеки чуть порозовели, поправила очки, хотя они сидели идеально, и вскрыла, наконец, конверт, направившись к окну.

Рипли поймал себя на мысли, что не сводит взгляда с оконной задвижки. Интересно, не заедает ли она, как у Ньюлендов… на тот случай если леди опять надумает бежать.

Но зачем? Да и от чего? Эшмонт в Лондоне, на безопасном расстоянии, а лорд Бекингем, хоть и прячет дьявольскую сущность под маской спокойствия и светского обхождения, вовсе не собирается увозить ее насильно.

Впрочем, ему ведь нельзя. Девушку должна сопровождать тетя Джулия, ее мать или другая респектабельная дама. В любом случае, если леди Олимпии захочется вернуться в Лондон, она вернется, а если нет, то… Рипли это не касается. Ведь так?

Как в тумане Рипли видел, как лорд Бекингем подходит к леди Джулии, садится на стул рядом с ней и что‑то шепчет на ухо, а тетя отвечает. Его это не интересовало, все равно как если бы эти двое были всего лишь картинами на стене.

Рипли видел только Олимпию, склонившуюся над письмом и время от времени поправлявшую очки. Волосы ее не рассыпались по плечам, но и не были собраны в аккуратную прическу, как раньше, когда она вошла в библиотеку до того, как… он стал целовать ее и делать то, на что не имел никакого права, что не укладывалось в понятия чести, хотя и было‑то всего ничего…

«Вы могли бы на мне жениться…»

«Каково тебе будет, когда…»

Наконец Олимпия сложила письмо. Лорд и леди, должно быть, наблюдали за ней, не подавая виду, но хранили молчание. Она же, ни слова не говоря, положила письмо на столик возле двери и покинула гостиную.

Глава 13

Казалось, прошла целая жизнь, пока все молчали.

Рипли растерянно моргал, недоумевая, уж не приснилось ли ему все это. Вот Олимпия держит в руках письмо, вот поднимает голову и поправляет очки, словно собирается что‑то сказать, и вот ее нет: исчезла, лишь слышен частый стук ее каблучков по коридору, ведущему в большой зал, потом хлопнула дверь.

Рипли поехал к двери, из которой вышла Олимпия, но тетя Джулия его опередила. Объехать ее он не смог – механическое кресло было неповоротливым, не то что его тело. Пожилая дама схватила со столика письмо и развернула.

– Господи, что такого он ей написал?

За ней последовал и лорд Фредерик, окончательно загородив дорогу, и безапелляционно заявил:

– Только то, что следовало.

– Что следовало? – эхом отозвалась леди Джулия. – И что же, позвольте узнать, это такое? Вам ведь наверняка известно содержание письма. Это же ваша работа?

– Дайте наконец проехать! – завопил Рипли. – Мне неинтересно, что в письме.

– «Вы полагаете, что мои чувства переменились, – прочла леди Джулия. – И вы правы, но не в том смысле, что вы думаете. Мое чувство к вам стало сильнее, как и мой страх потерять вас…»

– Мне нужно… – сделал вторую попытку Рипли, но поскольку тетя продолжала читать, вопреки желанию, слушал, пока пытался объехать вокруг лорда Фредерика.

– «…нарушили мой покой и вынудили пересмотреть свое поведение, как и следовало сделать давным‑давно – я это признаю, – прежде чем просить вас совершить этот великий шаг и доверить свою жизнь моему попечению. События прошлых дней заставили меня подумать, и мысли эти касались и моих грехов, и моих ошибок. Я осознал, что они были гораздо серьезнее, чем казалось, в противном случае не породили бы они в вашей душе столько сомнений и тревог – настолько сильных, что подвигли вас на столь отчаянный поступок. В письме вы судите себя сурово, но мои чувства к вам далеки от суровости. Я могу лишь восхищаться вашей решительностью и отвагой и умоляю простить меня за то, что вынудил вас рисковать тем, чем рисковать не стоило».

Эшмонт так никогда бы не написал, но чувства – да, чувства его, в этом Рипли не сомневался, как не сомневался и в том, что облек его чувства в слова и фразы лорд Фредерик.

Вспомнился вечер перед свадьбой: Эшмонт сказал о своей невесте: «Она была очень добра». С какой нежностью и удивлением произнес он эти слова! И он еще говорил о ее грации и уме, живости и чувстве юмора, о массе скрытых достоинств, и о том, что она красивее, чем принято думать о женщинах в очках, как будто очки могут превратить красавицу в дурнушку! Но это даже хорошо, иначе ее давно бы кто‑нибудь увел.

По мере того как леди Джулия читала, письмо делалось все более страстным и напористым, однако Рипли, направляясь к двери, почти не слышал ее голоса: в голове стоял шум, потому что там сцепились честь и желание, выясняя, что правильно, а что нет. «Ты должен ее отпустить!» – «Ты не можешь допустить, чтобы она ушла!»

Он услышал, как тетка сказала:

– Это чудовищная несправедливость, сэр!

– Для кого? – уточнил лорд Фредерик.

Больше Рипли ничего не слышал: выкатившись из гостиной в коридор, потом в большой холл, набросился на лакея Тома, хотя тот торопливо распахнул перед ним дверь.

– Куда она пошла? – спросил Рипли.

– По дорожке направо, ваша светлость, – показал Том.

Дорожка была посыпана гравием, по которому, как Рипли уже было известно, механическое кресло катилось с большим трудом. Но ведь бабушка как‑то справлялась, значит – справится и он. Тем не менее было отчего впасть в отчаяние: на собственных сильных ногах он легко бы догнал Олимпию, хотя в данный момент и не видел ее, – но за те несколько минут, что Рипли оставался в гостиной после нее, она не могла уйти далеко.

Проехав дальше, он очутился в неухоженной части сада с узкими грязными дорожками. Заметив неподалеку одного из садовников, он окликнул его, и тот поспешил к хозяину, сжимая шляпу в руке.

– Ваша светлость?

– Леди видел? – спросил герцог, узнав старого работника Хилла. – Куда она пошла?

Почесав голову, старик оглянулся по сторонам и задумался.

– Трудно сказать наверняка, ваша светлость, но вроде побежала туда, к реке.

Рипли покатил по дорожке сада, петлявшей среди кустов и статуй, которые мешали обзору, поскольку смотреть приходилось лишь вперед, под колеса. Иногда деревья расступались, но прошло немало времени, пока он наконец не увидел Олимпию – маленькую фигурку вдали.

Рипли покинул обширные пределы сада. Здесь относительно плоский участок земли, на котором был выстроен особняк, сменялся пологим спуском. Оттуда он и увидел, что девушка идет к рыбачьему домику, где они с приятелями и сестрой в детстве часто проводили время.

Продвигался вперед он медленно. Дорога, хоть и шла под откос, была в кочках и густо заросла подлеском. Деревья и кусты, между которыми она вилась и петляла, мешали обзору. Время от времени Рипли удавалось мельком увидеть Олимпию – уже не в виде крошечной фигурки, и ему вспомнился тот день в саду у Ньюлендов – неужели это было всего несколько дней назад? – когда он гнался через кусты за белым платьем. Теперь же ему казалось, что он пытается ее догнать всю жизнь.

А следовало это сделать раньше, многие годы назад: ведь знал же, что она там, среди старых дев «желтофиолей», кумушек‑наседок и немощных дам, но никогда не задумывался почему, просто принимал сей факт как должное. Не обращал внимания. Может, решил, что так ему удобнее? Придумал, будто она ждет, как прекрасная дама в замке, что он прискачет на коне, как рыцарь из сказки, и увезет ее, когда, наконец, созреет и решится?

«Размечтался! – сказал себе Рипли. – Губу раскатал…»

Через минуту в просвете деревьев он увидел девушку, уже настолько близко, что она могла услышать, если бы ее окликнули, что он и сделал.

Олимпия вздрогнула и, обернувшись, крикнула:

– Уходите!

Она бросилась бежать, и кресло Рипли катилось по кочкам за ней. Пару раз он налетал на деревья. Довольно ясное утро сменилось пасмурным днем, и жара сделалась удушающей. Потные ладони соскальзывали с рукояток управления, и кресло вылетело с тропинки.

– Черт, Олимпия, да остановитесь же!

– Прочь!

– Мне нужно с вами поговорить!

– Нет!

Олимпия неслась вперед как вихрь.

Рипли сражался с креслом, которое все упорнее сопротивлялось неровностям дорожки. Колеса, не желая слушаться рычагов, покатились прямо в кусты. Он натыкался на камни, и на спуске, пусть и пологом, катился вниз, набирая скорость, невзирая на отчаянные попытки удержаться на дорожке.

Олимпия не бежала, но шла очень быстро. Ее можно было бы догнать, но кочек и ухабов становилось все больше. Со всех сторон Рипли обступали деревья и кустарники, которые не подрубали, наверное, год, а то и больше, и уж точно никто не давал себе труда убирать камни, орехи, желуди и много чего еще нападавшего на дорожку с деревьев или принесло водой.

Креслу, конечно, полагалось катиться ровно по любой поверхности, но его конструкция все‑таки не предполагала путешествий по лесным тропам. Рипли пытался им управлять и в то же время не позволить уступить закону тяготения и не дать скатиться прямо в реку, но для этого двух рук было явно мало: их хватало лишь на то, чтобы левой ухватиться за рычаг, правым локтем толкать в нужную сторону, а в правой ладони сжимать стержень, который должен был блокировать колеса, но работал гораздо хуже, чем ожидалось.

Его отделяло от Олимпии каких‑то ярдов двадцать, когда его затекшая, потная ладонь соскочила с ручки тормоза, и прежде чем Рипли успел овладеть ситуацией, кресло ринулось вниз. Он крутанул рукоятку вбок, чтобы скатиться с тропы, где растительность затормозила бы колеса, но тут кресло наскочило на камень. Правая рукоятка отломилась и осталась у него в ладони, кресло на миг накренилось, а затем понеслось прямо к реке.

Рипли взглянул на бесполезную рукоятку и, зашвырнув ее в кусты, оторвал вторую, и тут услышал крик Олимпии.

Девушка оглянулась и в ужасе увидела, как кресло, подпрыгивая на ухабах, стремглав несется вниз, к тропе вдоль берега, перескакивает через нее и, прокатившись по откосу, летит в воду. Там оно налетело на что‑то, да так сильно, что Рипли ударился затылком о спинку. Кресло, накренившись на одну сторону, застряло, и Олимпия бегом вернулась туда, где только что стояла, и бросилась в реку. Здесь, на мелководье, но дно было каменистым и, пробираясь туда, где застряло кресло, она не удержалась на ногах и рухнула, шлепая ладонями по воде. Рипли взглянул на нее и не смог удержаться от смеха.

А ее сердце, которое, казалось, совсем перестало биться, вдруг ожило, да так резко, что закружилась голова, бросало то в жар, то в холод.

Ведь она думала… думала… но нет, вот он перед ней, цел и невредим, и крови нет, да еще смеется. Ей захотелось его убить.

– Несносный вы человек! – выкрикнула Олимпия. – Вы же могли шею сломать!

– А вы… промокли, – заметил Рипли, пытаясь сдержать смех.

Вдали раздался глухой рокот, и, посмотрев вверх, на тучи, готовые пролиться дождем, добавил:

– И, кажется, вот‑вот мы оба станем еще мокрее.

Олимпия тоже подняла глаза. Небо, совсем недавно еще голубое, стремительно исчезало за серыми тучами, которые громоздились над их головами. Раздался второй громовой раскат, громче и ближе.

Она схватилась за кресло, чтобы поставить прямо, руки ее тряслись, и скомандовала:

– Вставайте! Вставайте же!

Он с трудом поднялся, опираясь на спинку. Олимпия уже вымокла насквозь, так что дождь ее не пугал, но оставаться на открытом месте в грозу ей не улыбалось.

– Все, можете садиться.

– Рукоятки управления сломались, а у вас сил не хватит толкать кресло вверх по склону, – предупредил Рипли. – Полагаете, мне так хочется опять садиться на эту штуковину? Смотрите, куда оно меня привезло! Я‑то ехал себе спокойно по своим делам, а оно решило вот искупаться.

– Вы сами его отпустили! Я видела!

– Я устал с ним воевать.

– Вы могли сломать себе шею, разбить свою чертову черепушку!

Он видел, как Олимпия волнуется из‑за него. Ну почему не кто‑то другой, все равно кто, последовал в тот день за беглянкой из Ньюленд‑хауса – неужели это было всего три дня назад? – и не привез ее обратно, прежде чем она успела влюбиться не в того мужчину.

– Я уже забыл, что здесь полно камней на дне, – сообщил Рипли. – Надо было купаться ниже по течению, там дно ровнее.

Олимпия боялась думать, что могло случиться, а ему все шуточки: чуть до погибели себя не довел.

Гром ударил громче. Клубящиеся тучи закрыли остававшийся просвет, и мир вокруг потемнел.

– Нам надо скорее возвращаться.

Олимпия попыталась вытолкнуть кресло на берег, но эта задача оказалась труднее, чем она предполагала.

– Да бросьте вы эту затею! – воскликнул Рипли.

Но она продолжала толкать. Ей нужно было на ком‑то – или не чем‑то, хотя бы на этом треклятом предмете – сорвать злость.

Рипли, тяжело вздохнув, начал ей помогать. Каждый держал свой угол спинки кресла. Олимпия надеялась, что он держится за кресло, чтобы снять нагрузку с больной лодыжки, потом сказала себе: он ей никто, чтобы за него бояться, не ее печаль. У нее достаточно своих проблем. Ей предстояло свыкнуться с мыслью о другом мужчине, потому что тот по‑прежнему хотел на ней жениться. И она, будучи девушкой практичной и разумной, решила, что брак с ним – это правильный поступок.

– За следующим поворотом будет рыбачий домик, – сказал Рипли, указывая направление кивком. – Там нет ступеней, не нужно взбираться вверх по склону. И гораздо ближе, чем дом.

Олимпия взглянула в том направлении, куда он указывал, затем вверх по склону, с которого только что спустилась сама. Она и не догадывалась, как далеко забрела от главного дома, слепо блуждая по парку. Слова Эшмонта глубоко ранили ее, пусть и писал их не он, и ей опять захотелось сбежать, только она не знала куда, как не знала и от чего именно бежит и есть ли в этом хоть какой‑то смысл. Прежде всего не следовало убегать со свадьбы.

Она не могла думать об этом сейчас. Мрак сгущался, гроза неслась им навстречу, то и дело черное небо прорезали молнии.

Олимпия не стала возражать, когда Рипли повернул кресло в направлении рыбачьего домика.

Рипли предложил Олимпии бежать вперед, а толкать кресло хотел сам, но она отказалась, сославшись на то, что большая нагрузка на больную ногу.

К счастью, идти было недолго. Рыбачий домик стоял над излучиной реки с незапамятных времен, и Рипли надеялся, что в нем можно укрыться от непогоды.

Гроза неумолимо приближалась. Едва они достигли излучины, молния разорвала небо пополам, грянул гром и крупные дождевые капли градом обрушились на дорожку, кресло‑каталку и на их головы.

Рипли принялся толкать поэнергичнее, не обращая внимания на боль в ноге, после того как правая ступня задела за кочку на дороге и подвернулась. Надо смотреть под ноги, черт бы их побрал! – напомнил он себе. Но к чему думать об этом теперь?

Окружающий пейзаж тонул в сгущающемся мраке. Глухо гремел гром, среди туч сверкали молнии.

Они миновали поворот, и вот он наконец, рыбачий домик, самая обычная средневековая каменная квадратная постройка, лишь слегка напоминавшая буддийскую пагоду. Дом никогда не расширялся и не перестраивался и мог похвастать одной‑единственной комнатой, свет в которую проникал сквозь четыре узких окна. Три невысокие ступеньки вели к узкому крыльцу с навесом перед двойными дверями.

Они как раз спешили к крыльцу, когда здание озарилось вспышкой молнии, и в следующий миг громовой раскат грянул прямо над их головами.

Рипли бросил кресло у крыльца и заковылял вслед за Олимпией вверх по ступенькам. С новой силой хлынул дождь, когда они были уже под навесом. Рипли дернул за ручку, но дверь не поддалась: заперто! Разумеется, как же иначе.

– Ничего страшного, – сказала Олимпия. – Все же какая‑никакая крыша над головой, да и гроза, даст Бог, скоро закончится.

– Я так не думаю, – отозвался Рипли, озираясь по сторонам. – Не тот случай. Это, похоже, надолго.

Он спустился с крыльца и, с трудом переставляя ноги, пошел вдоль стен, проверяя окна.

– Рипли!

В задней стене обнаружилось окно со сломанной задвижкой.

– Я нашел способ попасть внутрь, – крикнул он в ответ. – Стойте на месте, я сейчас.

Рипли распахнул окно и вернулся за креслом.

– Я буду его держать, а вы встанете на сиденье, залезете в окно и отопрете дверь изнутри – там простая защелка.

Любая другая в ответ на подобное предложение посмотрела бы на него как на умалишенного, но Олимпия только кивнула и помогла поставить кресло на место. Рипли ей не препятствовал, хотя в помощи не нуждался, ухватил его покрепче, для устойчивости, и девушка проворно встала на сиденье, потом на спинку и забралась в окно – взмах юбок, движения рук и ног и дуновение знакомого аромата. Даже несмотря на теткину одежду он сразу уловил аромат ее кожи и волос.

Ему вспомнилось, как она карабкалась на стену в саду у Ньюлендов, как платье и нижние юбки мазнули его по лицу… Пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от наваждения. Рипли доковылял до двери и принялся ждать. Время шло, дождь припустил основательно, набирал силу ветер.

– Вы собираетесь, в конце концов открыть дверь? – не выдержал герцог.

– Здесь очень темно, – глухо прозвучало в ответ. – Никак не могу найти эту штуку…

Когда дверь наконец распахнулась, Рипли едва не ввалился внутрь.

– Кресло, – напомнила Олимпия. – Вы его бросили…

– К черту кресло, к черту все! – стуча зубами, буркнул Рипли и оглянулся по сторонам.

Когда глаза привыкли к темноте, он увидел на каминной полке коробку с трутом, а рядом – простую утварь, которую семья всегда тут держала: горшки для готовки, несколько тарелок и чашек, кувшин и миска. На столе стояла корзинка со столовым бельем. Возле камина были сложены дрова.

Чтобы чем‑то занять руки и выиграть немного времени, дабы решить, как быть дальше или, что еще важнее, – что сказать, он развел огонь.

Его беспокоило напряженное молчание, повисшее в комнате, в то время как мир за стенами дома провалился в черноту, где вспыхивали молнии и гремел гром, от которого сотрясались старые окна.

– Кто‑то здесь был, – заметил Рипли, наблюдая за разгорающимися языками пламени. Дрова явно принесли недавно: наверное, это Алиса постаралась: детьми мы часто здесь играли.

На явно недавнее пребывание здесь сестры указывала и одна из трех походных кроватей, застеленная, тогда как две другие стояли пустые. Очевидно Алиса здесь недавно ночевала. Но почему? Рипли от души надеялся, что причина не в разочарованности в браке. Слишком поздно кусать локти, не говоря уже о том, что его собственная жизнь достаточно осложнилась, чтобы вносить в список своих забот и печалей еще и Блэквуда.

Порывом ветра пополам с дождем распахнуло дверь. Олимпия бросилась закрывать, но сил сдержать напор не хватало, и ей на помощь приковылял Рипли. Общими усилиями они захлопнули их наглухо, и герцог задвинул засов, замыкаясь от наружного мира.

Олимпия торопливо отскочила, отряхивая ладони от дождевой воды, и воскликнула:

– Посмотрите на себя: вы промокли насквозь.

– Так ведь вроде лето…

– Но все равно холодно, – возразила она.

– Сейчас согреемся. Мы разожгли огонь.

– В каменных зданиях от сырости избавиться не так‑то просто. А этот дом и вовсе стоит прямо над рекой. И вы хороши: не только промокли до нитки, но и синяков себе понаставили. Ногу вы никогда не вылечите, если будете так над ней издеваться.

– Она уже заживает, – возразил Рипли. – Но вы так хлопочете из‑за меня, что… боюсь даже подумать, будто я вам… небезразличен.

Олимпия долгую минуту смотрела на него, потом пожала плечами.

– Ну, мало ли… – поспешил он добавить.

– Мало ли? – Олимпия вскочила и метнулась к камину, потом к окну, затем, подбоченившись, остановилась перед ним. – Мало ли? Вы совсем тупица или притворяетесь? Ведь я, можно сказать, сделала вам предложение!

– Да, но, знаете ли, не стоит набрасываться с такими предложениями без предупреждения!

– Да я, почитай, сорвала с себя одежду и разве что не закричала; «Берите меня немедленно!» Какое еще предупреждение вам нужно?

– Это для меня было слишком завуалированно, – заметил Рипли. – Ведь вы же не сняли одежду на самом деле. Нужно было приложить усилие, чтобы догадаться, а это, знаете ли, нелегкий труд.

– Неужели? – удивилась Олимпия.

– Ну, скажем так… напрягает – вот подходящее слово.

– Отвратительное!

– Вы любите все усложнять, да? – сказал Рипли.

– Ничего подобного! – возмутилась Олимпия. – Я прекрасно вас понимаю: законы дружбы, верности и чести превыше всего, упаси бог нарушить хоть один из них. От осознания этого мне хочется кричать, хотя я отнюдь не истеричка, да и чувствительностью излишней не страдаю. Я особа практичная и разумная: понимаю, что у вас не было возможности увидеть меня с этой стороны, однако…

– Я видел вас с разных сторон, – прервал ее возмущенный монолог Рипли, – успел узнать многое о вашем характере, и это дает мне право утверждать, что Эшмонт не позволит вам уйти.

– Потому что он собственник и упрямец.

– Такой вы сделали вывод из его письма? А я вот нет… мало что слышал, да и то против собственной воли, поскольку моя тетушка и его чертов дядюшка загородили дверь, устроив перебранку, когда погнался за вами.

– Ни к чему это было вообще: ни в этот раз, ни в тот день.

– Мне – да. Это следовало сделать Эшмонту, но он дал маху.

– Ну да, был слишком пьян, как всегда, даже в день собственной свадьбы, день, которого он ждал с таким нетерпением, как утверждаете вы.

– Да… просто он такой: любит порой немного повалять дурака.

– Немного! Иногда! – возмутилась Олимпия.

– Я не собираюсь забрасывать его камнями, – сказал Рипли. – Дело в том, что побежал я за вами в этот раз…

– Он даже не удосужился написать письмо сам! – не слушая его, крикнула она. – То есть водил пером по бумаге он, только явно под диктовку. У него ни ума не хватит, ни прилежания, чтобы так написать: ни единой помарки на двух страницах, исписанных с обеих сторон.

– Неважно. Из письма совершенно ясно, как искренне хочет он, чтобы вы вернулись, – заметил Рипли, явно стараясь быть справедливым, великодушным, как этого требовали честь и дружба. – Пусть и не совсем достойно доверить дяде диктовку любовного письма, но, как мне кажется, это свидетельствует о глубоком чувстве. Да, слова принадлежат не Эшмонту, зато чувства его, уж я‑то знаю: слышал, что он говорил вечером накануне дня свадьбы.

Олимпия обхватила себя за плечи, лицо напряглось, переменчивые глаза сделались серыми, а взгляд – страдальческим.

Тем временем снаружи вовсю бушевала гроза. Мир потемнел, потом вдруг из черного стал ослепительно белым, небо то и дело прорезали молнии, раскаты грома словно вторили их словам и заполняли собой минуты молчания.

Внутри было тихо, только огонь потрескивал в камине, однако тишина повисла такой тяжестью, что Рипли казалось, будто он бредет по грудь в тине или, может, в зыбучих песках.

После долгих раздумий, тщательно подбирая слова, он спросил:

– Так вот почему вы убежали сегодня? Потому что дядя помог Эшмонту облечь чувства в слова?

– Да, мне было обидно, захотелось выплакаться, но когда я выбежала в парк, подальше от чужих глаз, у меня не оказалось слез. Но не могла же я вернуться и как ни в чем не бывало продолжить сортировать книги, чтобы успокоиться: меня бы тут же нашли, вот тогда я бы уж точно разрыдалась, – поэтому и ушла подальше.

Олимпия опустила руки и подошла к огню, потом – к окну.

– Если вы не хотите выходить за него, так не выходите, – сказал Рипли. – Вас же не могут заставить…

– Не хочу, но должна. Как я смогу отказаться, если…

Громовой раскат заглушил конец ее фразы. В окнах опять полыхнуло. А когда его глаза обрели после ослепительных молний способность видеть, он заметил, что болезненная гримаса исчезла с лица Олимпии, будто ее стерла вспышка молнии. Казалось, ее поразила какая‑то внезапно пришедшая в голову мысль. Давая себе возможность подумать, она сделала глубокий вдох и медленный выдох. Рипли приказал себе не смотреть, как вздымается и опадает ее грудь, но, как всегда, сам же себя и не послушался.

– Ладно, – наконец на что‑то решившись, сказала Олимпия и развязала белую косынку, прикрывавшую шею.

Для чего ей вообще была нужна эта косынка? – недоумевал Рипли. Разве что украсить безобразное платье? Разумеется, ее следовало снять, тем более что в комнате становилось жарковато: окна закрыты, дров в камине оказалось куда больше, чем требовал сырой июньский день. Просто мысли его были заняты другим, и он не обращал внимания на то, что делает.

Зато сейчас едва не лишился дара речи, заметив, что делает она: расстегивает пуговицы на платье.

Рипли, не поверив собственным глазам, проморгался, прищурился, присмотрелся внимательнее… но нет, это не было ни сном, ни фантазией.

– И что, по‑вашему, вы делаете? – решился он все же спросить.

– Вы плохо видите? Хорошо, выражусь яснее.

Олимпия уже наполовину расстегнула корсаж, хотя там было, должно быть, не меньше двух дюжин мелких пуговок, и приступила к тем, что на юбке, причем пальцы ее мелькали с пугающим проворством. Рипли с трудом осознавал происходящее, смысл ее слов и воскликнул:

– Черт возьми, Олимпия!

Она продолжала расстегивать пуговицы, явно сосредоточенная исключительно на своей задаче: даже нижнюю губу прикусила от усердия, и крошечная морщинка выступила у нее на лбу, прямо над дужкой очков.

– Да прекратите же этот цирк!

– Почему цирк? Положение и без того аховое – не вижу, каким образом оно может стать еще хуже.

Олимпия расстегнула платье до талии, и его взору предстала стройная шея и серебристые кружева нижнего белья.

Рипли сказал себе, что сумеет вовремя заставить ее остановиться, но не смог: волей‑неволей ему придется до нее дотронуться, – а это недопустимо, совершенно.

– Все будет гораздо хуже, – глухо возразил он. – И ничего не исправишь.

Гроза и не думала утихать, озаряя молниями и сотрясая раскатами грома маленький рыбачий домик.

Рипли сглотнул слюну.

– Да, конечно. Может, вы и правы: должно быть, неприятно, когда мокрая одежда липнет к телу.

Олимпия, ничего не говоря, расстегнула ремешок и бросила на стул.

В комнате сделалось невыносимо жарко.

Для того чтобы расстегнуть нижние пуговицы, ей пришлось нагнуться, и Рипли теперь видел холмики грудей над кружевным вырезом нижней сорочки и корсета – того самого, что он ей купил. Боже правый! Розовые ленты, кружево и прихотливые стежки вокруг и над… э‑э… этим, которое оказалось цвета сливок, зрелым и пышным.

– Олимпия! – возмутился он хриплым голосом.

Она никак не отреагировала, продолжая расстегивать пуговицы. Наконец платье распахнулось, открывая взору корсет во всей его восхитительной греховности, тонкую талию и прекрасную линию округлых бедер.

Надо что‑то делать! Открыть дверь и выбежать из домика? Подумаешь, гроза: не повредит, не сахарный. А если и поразит молнией, тем лучше. Но вот проблема: бежать‑то он не сможет…

Рипли словно превратился в изваяние и, не в силах пошевелиться, только стискивал и разжимал ладони, чувствуя, как разгорается в теле жар и учащается пульс. Олимпия тем временем, пытаясь освободиться от узких рукавов и сбросить платье, без стеснения крутилась, извивалась всем телом.

Когда наконец оно отправилось на стул, она подняла голову и взглянула на него, розовея лицом. Глаза ее сияли, нежные губы сложились в улыбку триумфа.

Да, так оно и было. Она стояла перед ним, прекрасная и непредсказуемая, во всей своей девственной прелести, вдохновенная дева‑воительница, сокрушившая грубияна и задиру. Облако белого нижнего белья и греховный корсет – ему не приходилось видеть ничего соблазнительнее, и он не мог заставить себя воспротивиться соблазну: просто не умел, потому что никогда не делал этого.

Он не мог ни глаз отвести, ни сбежать, ни поступить правильно, потому что не знал как. Он никогда не был святым и не хотел им становиться.

– И вам опять что‑то непонятно? – спросила Олимпия.

– Нет… – выдавил он с трудом. – О господи!

Два неверных шага сократили расстояние между ними, а еще два понадобились, чтобы прижать ее спиной к стене.

Глава 14

Олимпия смотрела на Рипли. Он был так близко, что она чувствовала жар его тела. Его глаза сузились, вспыхнув опасным зеленым огнем.

Ее сердце билось так часто, что она едва могла вздохнуть. Голос разума и практичности в ее голове приказывал: «Беги!» – но совет уже не имел смысла, не говоря уж о том, что безнадежно запоздал. Если бы бегство могло что‑то решить, она бы бежала – на край света со всех ног – в тот день, когда бросила пьяного жениха, который дожидался ее, чтобы повести к алтарю.

Она называла себя прекрасной дамой в беде, но это было неправдой. Прекрасные дамы – сама добродетель – если и попадали в беду, то отнюдь не по своей вине. Она же сама виновата во всех своих бедах: никаких драконов или злых колдунов, опереточных злодеев или бессердечных родителей, а то и мачехи или отчима.

Нет, хватило ее одной, чтоб ей пусто было.

И вот все та же Олимпия, полуголая, смотрит прямо в хищное волчье лицо Рипли, улыбается, а в его глазах сверкает зеленый огонь, жаркий, как пламя в драконьей пасти.

Настоящая красавица, попав в беду, по крайней мере попыталась бы убежать, но ей этого хотелось меньше всего.

От него исходил аромат леса, а их обоих окружали запахи грозового летнего дня, а еще влажной ткани и дыма. И среди множества этих самых разных запахов, перебивая их – она чувствовала, пусть и не отдавая себе отчета, – аромат его кожи. Она вдохнула его всей силой легких, как втягивает в себя дым наркотика, которого алчет, курильщик опиума.

Рипли хотел что‑то сказать, но она сделала глубокий вдох, и его взгляд устремился на ее губы, прежде чем скользнуть ниже, на грудь, столь недвусмысленно выставленную напоказ.

Положив ладонь ей на затылок, Рипли склонил голову и завладел губами. Олимпия ответила на поцелуй с неменьшим пылом, и вовсе не застенчиво, а как многоопытная соблазнительница. Но чему он удивляется? Это ведь Олимпия, черт возьми, и ей хотелось получить больше, еще и еще больше того, что успела лишь пригубить: греха, огня и безумия страстей – чувств, в существование которых она давно запретила себе верить.

Было слышно, как дождь молотил по крыше и бился в окна. Где‑то далеко за стенами дома гремела и вспыхивала молниями гроза, но все это было так далеко, точно во сне.

А центр мироздания находился здесь, в греховном и недопустимом желании, которое она была бессильна побороть. Ведь именно этого она хотела, вероятно, с той самой минуты, когда Рипли вместе с друзьями ворвался в библиотеку. Тогда ли это началось, или после, или задолго до того, но сейчас именно этого мужчину она хотела, безумно желала, чтобы он сокрушил ее своим большим телом, чтобы его руки обнимали ее, сильная мускулистая грудь прижимала к ее груди. Ей хотелось сгореть от наслаждения, которое не приличествует испытывать добродетельной девице. Только в эту минуту она поняла, чего ждала все это время: почувствовать, как ее охватывает огонь, а потом свивается в жгут внутри ее. Подобно расплавленной лаве этот огонь обволакивал ее и проникал под кожу и в мозг. Лава плавилась и выжигала все на своем пути, и первым делом разумные и практические соображения. Мир терял очертания, расплывался и вертелся вокруг нее. Она пропала и была очень этому рада.

Могла ли она подумать, что будет сходить с ума по одному их «их бесчестий», в то время как приняла предложение другого… Но что случилось – то случилось. Пусть это неправильно и погубит ее, но она не хотела останавливаться. Даже если она испытает страсть всего раз в жизни, это произойдет с Рипли – мужчиной, которого она желает каждой клеточкой своего тела.

Рипли целовал ее с такой нежностью: всего лишь легкое прикосновение губ, – но сколько в этом было страсти! Она же хотела забыть себя, забыть, что хорошо, а что дурно, не думать о репутации и мнении света. Все, что прежде казалось ей надежным и непогрешимым – разум и воля практичной и разумной Олимпии, – уступило натиску этого мужчины, власти его губ, прикосновений, аромата кожи, тепла и силы могучего тела.

А еще его руки! Они были везде, гладили ее тело, пока губы ласкали шею, потом коснулись напрягшихся затвердевших сосков, и с губ ее сорвался тихий стон.

Олимпия почувствовала, как он ловко ослабил узы корсета: казалось, в одно мгновение шнуровка была распущена, и некогда тугой предмет туалета соскользнул с нее. Она инстинктивно попыталась было ухватить его, но ей помешали мужские руки – мягко и в то же время властно. За корсетом последовала сорочка – ленты он развязывал с той же сноровкой.

Его руки легли ей на грудь, погладили, сжали, чуть ущипнули соски. На нее нахлынула сладкая, шедшая из самой глубины боль, по телу будто прошла судорога и затаилась где‑то внизу живота. Совершенно новые ощущения застали ее врасплох и потрясли с такой силой, что Олимпия едва устояла на ногах. Она чего‑то очень хотела, и в ожидании ее тело напряглось. Она не могла даже представить, чего, хотя необузданное воображение рисовало одну картину за другой.

Теперь ее грудь оказалась во власти его губ – нежных, но требовательных, – и языка. Жаркая волна разлилась по животу, она больше не чувствовала собственных коленей. Если бы Рипли не держал ее, она соскользнула бы на пол.

Из ее горла вырывались только стоны и хриплые вздохи, тело перестало ей подчиняться, и тогда крепкие мужские руки подняли ее, куда‑то понесли, усадили на что‑то мягкое. Потом он склонился над ней, снял очки и опять принялся ее целовать: лоб, брови, глаза, нос, щеки, подбородок… Теперь это были совсем другие поцелуи: требовательные, властные, обещающие. Олимпии казалось, что они обжигают кожу, прожигают насквозь. Окружающий мир погрузился в жаркий туман.

Он быстро прокладывал себе дорогу вниз, и она, содрогаясь в конвульсиях удовольствия и других, более острых ощущений, изнывала от желания тоже погладить его, прикоснуться к обнаженному телу. Ей безумно хотелось целовать его так, как целовал ее он, чтобы не только она принадлежала ему, но и он – ей.

Долгие‑долгие годы она таила свои мечты и желания, теряя мало‑помалу частицы самой себя. Но с той минуты, как начала расстегивать платье, Олимпия – или та, что была на ее месте, – вышла из своего тайного убежища, выпорхнула из мирка, который старалась сделать безопасным и лишенным страданий, но добилась лишь одного: он стал маленьким и скучным. Но разве может такой мирок вместить их обоих? С Рипли она больше не могла – да и не хотела – играть по правилам.

Все, чего ей хотелось, – чувствовать его тело и наслаждаться тем, что он проделывал с ней. Она ухватилась за его рубашку и дернула вверх, чтобы погладить его грудь, теплую и твердую. И, услышав его стон, она едва не задохнулась от восторга, чувствуя себя победительницей. Она ликовала и сознавала свою власть над ним, хотя не могла сдержать стонов и вздохов, извиваясь под ним, сгорая в нетерпеливом ожидании.

Он произнес ее имя, хриплым голосом, обдавая дыханием шею, и на невысказанный вопрос она ответила:

– Да.

«Да», – сказала она.

Ее «да» грянуло в его мозгу точно оглушительный гром за окнами. Или, быть может, это простое слово вызвало бурю? Он еще не знал, что скажет ей, но не то, что собирался делать, не сейчас. Но как она смотрела на него, когда расстегивала пуговицы! И какой предстала перед ним – роскошные изгибы тела, белое нижнее белье и дразнящие розовые ленты, полная упругая грудь, бархатистая сливочная кожа.

Он весьма далек от добродетели, и поэтому, когда следовало сказать: «Нет‑нет, не сейчас», а потом добавить что‑нибудь разумное и отрезвляющее, – ничего не сказал, а напротив, бросился навстречу неприятностям, как всегда. Несколько неправильных шажков, и Олимпия оказалась в его объятиях: нежная, отзывчивая, страстная – и стала очень быстро постигать науку – как довести его до неистовства.

Здесь и сейчас.

«Да», – сказала она.

Разумеется, да! Разве у нее был выбор?…

Рипли взглянул на лежавшее на походной кровати нежное великолепие с затуманенным взором, припухшими губами, в белом и розовом, и единственной мыслью, промелькнувшей в мозгу, была: «Моя!» Он испытывал сейчас страстное, но древнее как мир чувство охотника, завоевателя. Да ведь и не могло быть иначе: он ведь герцог, в конце концов. В его жилах бежали века власти и вельможной жажды обладания.

«Да», – сказала она, и он провел ладонью вверх по ее ноге, прихватив край нижней юбки, обхватил ладонью колено, просунул пальцы под подвязку и двинулся дальше по гладкой коже бедра туда, где панталончики скрывали пушистый холмик между ног.

Пора было приказать себе остановиться: в темном дальнем уголке сознания он это знал, – но стоило ей тихо изумленно вскрикнуть, почувствовать, как она дрожит в его руках, и он тут же вспомнил ее «да». Она была вся ожидание, горячая, влажная…

Нет, он не думал: у него вообще не было такой привычки в подобных ситуациях.

Пробравшись пальцами к ее тайному местечку, он чуть раздвинул скользкие нежные складки и принялся ласкать средоточие ее страсти и скоро почувствовал, как плоть ее конвульсивно смыкается вокруг его пальцев. Так и должно быть, именно этого он ожидал, на это надеялся.

Ее наслаждение потрясло его, как гроза посреди зимы, когда небо пронзают сполохи молнии, как тьма и свет, восторг и опасность – а еще сладость. Только эту женщину он видел и чувствовал: вот она в его объятиях, под его ладонями, страстная, искренняя, доверчивая и необузданная. Он услышал тихий вскрик, затем удивленный смешок, и это было так неожиданно, так забавно, что он тоже рассмеялся.

Чувства. Да какие сильные!

Он убрал руку и немного отодвинулся, но тут же услышал возмущенный голос:

– Ну уж нет!

Ее ручка проворно пробралась туда, где ее очень ждали, но не смели надеяться… Он был готов в напряженном ожидании, и когда она дотронулась до него, даже в полутьме Рипли увидел, как расширились ее глаза. Но вместо того, чтобы испуганно отдернуть руку, она с интересом ощупала то, что оказалось под ладонью, подняла голову и, лукаво улыбнувшись, вопросительно посмотрела на него. Эту улыбку, открытый вызов, он уже видел.

– Да, – проговорила она медленно, а он услышал: «Чего же ты ждешь?» – и пропал. А может, пропал он с самого начала, с той минуты, когда увидел ее в библиотеке у Ньюлендов, в белом облаке и кружевных чулках, или даже задолго до того, много лет назад. Сколько времени упущено!

Через мгновение его брюки были расстегнуты, он расположился у нее между ног и вошел в нее без предисловий – резко, глубоко – и замер. Она сдавленно вскрикнула, и сердце его пропустило удар, прежде чем яростно пуститься вскачь, когда она расслабилась, предоставляя ему свободу действий, и в очередной раз удивила его:

– О‑о, Рипли! Боже мой, и это все? Не разочаровывайте меня!

Он умирал от нетерпения, но начал двигаться очень осторожно. Олимпию это не устраивало: она так быстро училась и отдавалась с такой сердечной охотой, что от восторга у него закружилась голова.

Он вонзался все глубже, туда, где таился источник наслаждения. Рипли был знающим и опытным любовником, но Олимпия, при всей своей невинности и неосведомленности, так жаждала новых знаний и ощущений, что увлекла его туда, где ему еще не доводилось бывать. Он смотрел на нее и восхищался, ощущая, как она смыкается вокруг него и держит, не отпуская, а уже в следующий миг он опять был главным – или ему так казалось – и вел в любовном танце, который был ему так хорошо знаком.

Но с Олимпией танец приобрел множество новых фигур, совершенно непохожих на прежние. Рипли не находил слов, в мыслях был полный сумбур, зато чувства так переполняли его, что хотелось кричать от счастья.

Это новое чувство не отпускало, пока она билась в последних содроганиях страсти, не отпускало до тех пор, пока и он не взлетел на вершину блаженства, издав гортанный крик, и было с ним, когда его выбросило назад, в действительность, когда их тела медленно успокаивались и к нему возвращалась способность мыслить здраво. Первое, что он осознал, – она принадлежит ему; второе – назад дороги нет, а третье – он вляпался в худшую в своей жизни историю и за это придется нести ответственность.

Когда вернулись слух и адекватное восприятие окружающего мира, Рипли услышал вой ветра и громовые раскаты бури, бушевавшей за стенами старого рыбачьего домика, хоть и не так яростно, как прежде. Притянув к себе такое теплое и желанное тело, он обнял ее, примостив подбородок на макушке. Запах угасающего в камине огня и мускусный запах любовной схватки смешивались с собственным ароматом, свежим, точно лес после дождя, где они любили играть в детстве. Но как мало нынешняя ситуация походила на мальчишеские представления о рыцарях в сияющих доспехах, прекрасных дамах и драконах, которых рыцарю ради этой самой дамы предстояло сокрушить! Рипли никак не мог предвидеть, что в его случае дракон – это дружба, которую он считал – и имел все основания считать дальше – самым драгоценным, что у него есть.

Рипли предал ее, предал друга. Много лет он был позором семьи, но сегодня совершил худший поступок своей жизни. И самое ужасное, что он воспринимал это как самое лучшее, что с ним в этой жизни случалось, и не испытывал чувства вины.

– Что ж, вы добились своего, и теперь должны выйти за меня замуж.

– Да.

– И не попытаетесь сбежать?

– Нет.

Она уткнулась макушкой ему в подмышку, и Рипли чувствовал ее теплое дыхание на своей коже. Двигаться не хотелось: пусть бы эти мгновения длились вечность. Ему нужно время, чтобы осмыслить и оправдать то, что произошло, но как раз времени‑то у них и не было.

– Нам нужно действовать, – заметил Рипли. – Нельзя терять ни минуты. Мы должны быть на пути в Лондон до того, как лорд Фредерик узнает, что мы сбежали. Дело и без того запутанное; не хватает еще сцепиться с Бекингемом.

Олимпия чуть отодвинулась и села. Волосы цвета темного меда с золотыми прядями там, где в них запутались отблески огня камина, волной упали ей на плечи. Вырез сорочки спустился, обнажив груди, корсет болтался на талии, и Рипли не смог удержаться и обхватил ладонью упругое полное полушарие.

– Ладно, пусть не сию минуту, – произнес он срывающимся голосом, привлек ее к себе и принялся целовать.

Олимпия с радостью выгнулась ему навстречу, губы раскрылись сами собой. Поцелуй опять разжег в Рипли огонь, потушить который у него не хватило силы воли. В следующий миг его сердце опять пустилось вскачь, и он обвился вокруг нее, лихорадочно касаясь ладонями всех выпуклостей и впадинок женского тела.

Обретенная минуту назад способность мыслить опять покинула его, и ему хотелось лишь одного: любить эту женщину снова и снова. Он целовал ее шею, покрывал поцелуями грудь, ладони мяли ягодицы, прижимая ее к его вновь восставшему копью.

– Может быть, не сию минуту? – задыхаясь, проговорила Олимпия.

У них не было времени на долгие неспешные ласки, поэтому он ворвался в нее и начал резко двигаться, но не забыл и о ней. Просунув руку между их телами, он нашел средоточие ее женственности, и очень скоро она уже сходила с ума, истекая соком и извиваясь под ним. Ноги обхватили его бедра, и для него перестало существовать все, кроме этой женщины, радости обладания ею и удивление глубине собственного чувства и того счастья, которое дарит оно ему.

Он чувствовал, как сокращаются ее мышцы, завлекая его и удерживая в своих пределах. И снова это восхитительное безумие! Мир исчез, осталась только она и восхитительное ощущение их соединения: новое, все еще незнакомое ему чувство и настоящее чудо.

Он оставался в ней, пытаясь продлить их соитие. Мысль о неизбежном конце была ему невыносима. Рано! Не сейчас!

Но гонка была безумной, быстро, и все произошло слишком скоро: не было способа отсрочить финал или замедлить. Он тонул в водовороте восторга, а потом рухнул с высоты, обретя, наконец, мир и покой.

На этот раз Рипли понадобилось куда больше времени, чтобы дыхание восстановилось, а ум прояснился, но ему совсем не хотелось ничего прояснять, не хотелось думать: хотелось просто наслаждаться тысячей и одной прелестью Олимпии.

Только вот не мог он позволить себе купаться в наслаждении: следовало успокоиться и хорошенько подумать, что делать дальше, и в первую очередь, как быть с Эшмонтом. Можно ли как‑то спасти положение? Если нет, Рипли придется туго.

– Как хорошо, что я ничего не знала о том, как это бывает, – дрожащим голоском произнесла Олимпия. – Иначе согрешила бы уже в первый лондонский сезон.

А если бы Рипли был подогадливее – много лет назад, когда впервые встретил Олимпию, – то и сам недолго думая довел бы ее до греха. Сколько времени потеряно! Но нет: если бы он тогда лишил ее невинности, то не успел бы понять, что за сокровище нашел. Впрочем, всего два дня назад он даже не догадывался об этом. Все время, что пытался вернуть Олимпию жениху, Рипли твердил себе, что она идеально подходит его другу. Как же он был слеп! Безнадежно слеп.

Истина была совсем рядом, но открылась только сейчас. Сначала он думал, что влечение к Олимпии было следствием слишком долгого воздержания, что это просто вожделение, сильное, страстное, но не более, и лишь вчера понял, что все не просто так. Теперь же сомнений у него не осталось: дело в Олимпии, только в ней и больше ни в ком.

– Обещаю, что мы наверстаем потерянные годы. Я бы предпочел начать прямо сейчас. Сколько было возможностей! Беда в том, что я уже начал, когда момент был совсем неподходящим.

Неподходящим – это мягко сказано: немногим больше двух суток после того, как ей полагалось сочетаться браком с его лучшим другом – с кем она до сих пор помолвлена, между прочим, – другом, который его возненавидит и скорее всего захочет прикончить. И ведь никто не станет винить его за это…

Но сейчас не до самобичевания: всему свое время.

Сначала нужно позаботиться об Олимпии.

– Мне пора заняться делами, но вы оставайтесь здесь, – сказал Рипли.

Она что‑то промурлыкала в ответ, и он, высвободившись из ее объятий, сел на кровати. Он почему‑то чувствовал слабость. Ел ли он сегодня что‑нибудь? Он не помнил. Да какая разница. Рипли встал и удивился, почувствовав резкую боль. Ах да его чертова лодыжка. Ладно, переживет. Он нашел носовой платок и быстро привел себя в порядок, чтобы не осталось никаких предательских признаков соделанного. Он был слишком нетерпелив и не проявил нужной деликатности, но тем не менее вроде бы он не причинил ей сильной боли, как опасался: она не закричала и не заплакала. Натянув брюки и заправив рубашку, он застегнулся, подошел к камину, где на полке среди прочей посуды стоял небольшой кувшин, и, прихватив его, сказал:

– Вернусь через несколько минут.

Дождь лил как из ведра, но ветер поутих. Вот и славно. Ему нужно как‑то доплестись до реки – благо тут недалеко и можно было спрятаться под кронами деревьев. Благополучно добравшись до воды, Рипли наполнил кувшин и заковылял обратно.

Когда Рипли открыл дверь, Олимпия по‑прежнему лежала, но быстро обратила взгляд на него.

– На то, чтобы помыться как следует, нет времени, но вот несколько полотенец – похоже, здесь недавно останавливалась Алиса, – вот чистая вода.

Рипли поставил кувшин на пол так, чтобы она могла до него дотянуться, взял несколько полотенец из корзины и сложил стопкой поверх кувшина.

Олимпия села, и румянец стеснения окрасил не только ее лицо, но и шею и грудь. Подавив стон, Рипли разыскал на подоконнике очки и подал ей, затем отвернулся к камину – потушить огонь и дать ей возможность привести себя в порядок, – хотя мысли его были заняты исключительно тем, какая изумительная у нее кожа, восхитительная грудь и упругие ягодицы.

И как это никто до сих пор ее не заметил? Ах да, она педант и зануда, как сама сказала.

Это совершеннейшая неправда, однако Рипли был рад, что все так думали, а еще – пусть только годы спустя, – понял, насколько Олимпия отличается от других благовоспитанных девушек. Слава богу, он достаточно созрел, чтобы оценить, какое она сокровище.

Жаль только, что он потерял столько времени.

Рипли обернулся как раз в тот момент, когда Олимпия завязывала ленты сорочки. Закончив, она начала надевать корсет, и Рипли предложил:

– Давайте помогу.

Олимпия поднялась с кровати и выпрямилась.

– Так проще. Впрочем, мне кажется, вам это совершенно неважно. Даже у моей горничной не получается так ловко справляться с корсетом, как это делаете вы.

– Практика, – усмехнулся Рипли. – Правда, у меня гораздо лучше получается снимать корсеты, нежели надевать.

Впрочем, нужда морочиться с корсетами возникала не так уж часто. Для коротких тайных любовных встреч не требовалось особо раздеваться, а Рипли как раз любил именно такие: возбуждало ощущение опасности.

У корсета была лишь ослаблена шнуровка: чтобы добраться до грудей, – поэтому сейчас оставалось только затянуть и завязать. Рипли подал ей платье и, наблюдая, как она возится с бесконечным рядом пуговиц, вспоминал, как она их расстегивала. А этот взгляд, который она бросила на него, покончив с пуговицами! Ему захотелось сорвать это платье, бросить на пол и снова повалить Олимпию на кровать.

Но нет: похоже, настал его смертный час. То есть не так, чтобы сразу смерть, однако исключать эту возможность было нельзя, поскольку заслужил.

– Застегивайте верх, а я займусь подолом, – предложил он и, опустившись на колени, принялся за работу.

К величайшему удивлению Олимпии, колени оказались в состоянии поддерживать ее в вертикальном положении, и дыхание выровнялось. А что до остального, ей уже никогда не стать прежней. Неудивительно, что матушка объясняла ей суть супружеских отношений в столь туманных выражениях.

Глядя на склоненную перед ней темноволосую голову, Олимпии захотелось зарыться пальцами в эти волосы, а потом встать рядом с ним на колени и поцеловать, еще и еще… соблазнить, чтобы это опять повторилось.

«Теперь вам придется выйти за меня замуж».

– Эшмонт…

– Вы ошиблись: мое имя Рипли, – глядя на нее снизу вверх, – резковато поправил герцог. – У вас шок, вы слишком смущены, поэтому путаетесь. Я Хью Филемон Энкастер, седьмой герцог Рипли, один из «их бесчестий», тот, за кого вы скоро выйдете замуж. И на этот раз не пуститесь в бега: не позволю.

– Нет, я имела в виду, что Эшмонт…

– Да, вряд ли он обрадуется тому, как обернулось дело.

Она как‑то забыла о том, что натворила, то есть вообще не подумала. А теперь вот вспомнила: драки, дуэли. Кажется, в одной из таких Эшмонту чуть не отстрелили ухо. Но теперь… Что говорил тогда Рипли, в саду? Что‑то про любовников… А, вот: «Поскольку возле вас никого, кроме меня, нет, меня‑то он и вызовет».

Она все еще нареченная Эшмонта, поскольку оказалась трусихой, не разорвала помолвку, а сейчас отдалась лучшему другу жениха. Какая глупость! Какая беспечность! И ведь даже пьяна не была. Неужели она такая испорченная? Теперь хоть бейся головой об стену!

Олимпия спокойно сказала:

– Вы друзья, и, думаю, Эшмонт не вызовет вас на дуэль.

– Правильно. Нет причин для беспокойства. Я дам в морду ему, он даст мне в ответ и больше не будет считаться пострадавшей стороной. Так было всегда, но не уверен, что теперь этот план сработает.

– В таком случае лучше я сама ему скажу, – предложила Олимпия. – Уж меня‑то он точно не вызовет.

Рипли опять взялся за пуговицы.

– Можете сказать, если хотите, но это ничего не изменит. Он мой друг, а я его предал, да, еще и унизил впридачу.

– Нет, предала его я, – возразила Олимпия. – Не порвала с ним, как следовало сделать: побоялась себя скомпрометировать.

– Вы не виноваты.

– Нет, это моя вина. Мне хотелось, чтобы Эшмонт решил все сам, хотя знала, что вряд ли он от меня откажется по доброй воле.

Рипли добрался до середины юбки.

– Как вы сами заметили – совсем недавно, в библиотеке, – брак для мужчины значит одно и совсем другое для женщины. Вы совершили правильный поступок.

– Ну да: практичный и разумный.

– И это тоже. Поскольку у вас не было уверенности, что сможете пробиться сквозь мой толстый череп, вы очень благоразумно решили не сжигать мосты. И готов ручаться головой, что в своем письме вы выражались излишне тактично и деликатно, чтобы не ранить его чувства. Вот не понимаю, почему все кругом так боятся ранить его чувства. Должно быть, это из‑за того вида, который он на себя напускает: точь‑в‑точь потерявшийся щенок. Я так не умею. Пытался, но выходит рожа как у горгульи.

Он наконец добрался до талии платья.

– Он ни в чем не виноват, и мне хотелось поступить с ним по‑доброму.

– По‑доброму, значит. Эшмонт не такой уж ранимый, знаете ли, к тому же сам виноват. – Рипли встал, нашел ремешок и подал Олимпии.

Обернув его вокруг талии и застегнув пряжку, она сказала:

– Очень мило с вашей стороны, что вы меня защищаете: бесценное качество для будущего супруга, – однако неважно, насколько уязвим Эшмонт и чья здесь вина. Вы не знаете, каково это: поступать всегда правильно, быть хорошей девочкой, угождать всем.

– Значит, вы не такая уж хорошая девочка, – заметил Рипли.

Олимпия судорожно втянула воздух.

– Хорошие девочки не напиваются и не пускаются в бега в день собственной свадьбы, – добавил Рипли. – Хорошие девочки не раздеваются перед распутными мужчинами, не провоцируют их на поступки, о которых могут потом пожалеть, не ставят им в вину, что те не догадались совершить такой поступок раньше. Хорошие девочки безумно скучны. Вам достался титул зануды и «синего чулка» именно потому, что пытались быть хорошей. Но вы же не такая: вы плохая, очень плохая девочка, и будь вы мужчиной, мы бы с вами здорово сдружились. Но я рад, что вы не мужчина. А теперь не пора ли нам прекратить словесные баталии и покинуть это благодатное местечко? Мы не можем терять ни минуты.

Тем временем в малой гостиной Кемберли‑плейс

Лорд Фредерик стоял у окна, глядя в сад.

– Гроза утихла: им давно следовало бы вернуться. Мне это не нравится.

Леди Джулия вновь наполнила свой бокал.

– Вы ничем не поможете делу.

– Но кто‑то же должен!

– Эшмонт не дитя. Ему давно пора стать хозяином собственной жизни. Вы же не можете прикрывать его вечно.

– А какова в этом ваша роль? Вы скрывали невесту Эшмонта, когда он сюда приезжал.

– Ничего подобного! В тот момент ее здесь не было.

– Вы не сказали ему всей правды. Кого вы защищаете?

– Олимпию, разумеется, от брака с неподходящим мужчиной. Но вот беда: подходящий оказался тугодумом и не видит того, что у него прямо под носом.

В полнейшем недоумении оба молчали: она – словно что‑то знала; он – догадывался, но не желал принимать. Хотя ни он ни она не признались бы в том, что почувствовали.

Если в глазах ее светлости и вспыхнули огоньки, так это была игра света. Если щеки его светлости чуть порозовели, то по той же причине. Он холодно заметил:

– И вы решили, что, если дать ему немного времени, он догадается?

– Да.

– Но что, если на это уйдут годы?

Кажется, в воздухе повисли слова «как это случилось со мной»? А может, и нет.

Рассмеявшись, леди Джулия сказала:

– Пока не станет слишком поздно? В таком случае я смогу утешиться тем, что хотя бы попыталась.

– Хотите сказать, приложили руку.

Если бы кто‑нибудь помог тогда…

– Привычка, – сказала она. – Стараюсь для него почти всю его жизнь. У нас с вами много общего.

– Да, и я слишком стар, чтобы менять привычки. Это самый лучший шанс моего глупого племянничка. Я не дам ему совершить ту же самую ошибку… что совершают слишком многие.

– Как же он поумнеет, не совершая ошибок?

– Я не стану так рисковать. Кажется, я ждал достаточно. Насколько я понимаю, они сбежали.

– Зачем им бежать? – возразила леди. – Они просто нашли укрытие от грозы: вместе или каждый свое, – а вы спешите с выводами, что на вас непохоже.

– Откуда вам знать, что похоже, а что нет, – возразил лорд Фредерик. – Зато мы оба знаем Рипли: я догадываюсь, на что он способен.

«Может поступить так, как следовало мне, когда у меня был шанс».

– Неважно, – сказала леди Джулия. – Вы опоздали, так что ничего уже не изменить, причем опоздали еще до того, как явились сюда.

– Посмотрим. – Лорд Фредерик поклонился. – Хорошего вам дня, миледи.

Она не присела в реверансе, но проворно подошла к двери и, улыбнувшись, загородила ему путь.

– Ах нет, сэр. Задержитесь.

За спиной леди Джулии гавкнул Катон, словно подтверждая серьезность ее намерений.

Глава 15

Пока они шли к конюшням, адская боль в лодыжке беспокоила Рипли гораздо больше, чем он готов был признать, и мысленно чертыхался. Олимпия сошла с тропинки, подобрала крепкий сук, видимо, обломанный ветром, и протянула ему:

– Можно использовать как трость.

– Не нужен мне чертов костыль!

– А нельзя ли – или я прошу слишком многого? – хоть на время забыть о своей мужской гордыне и включить рассудок?

– Я в полном порядке, – солгал Рипли.

– Тогда рассмотрим нашу задачу шаг за шагом, – проговорила Олимпия тем же тоном, к которому прибегал в свое время Рипли, пытаясь ей что‑то втолковать, когда она была пьяна. – Нам нужно как можно скорее попасть в Лондон, а значит – сначала на конюшню.

– Чтобы как можно скорее пожениться, – передразнил он ее наставительный тон. – А для этого нам понадобится особое разрешение, и это значит, что мне придется нанести визит в Коллегию юристов по гражданским делам. Надеюсь, они не продержат меня там целую вечность, пока по Лондону не поползут слухи, что герцог Рипли спешно женится на леди Олимпии Хайтауэр, и архиепископ Кентерберийский лично не призовет меня к ответу. Потому что, видите ли, кто его знает – вдруг вспомнит, что совсем недавно даровал разрешение герцогу Эшмонту жениться на той же самой леди.

– Понимаю. Но мне бы очень не хотелось, чтобы вы свернули себе шею, прежде чем мы поженимся, потому что, видите ли, вы тогда, возможно, не сможете взять меня замуж, и я окажусь в… сложном положении.

– В положении? – рассмеялся Рипли.

– Ну да. Мы ведь оба знаем, откуда берутся дети, – сказала Олимпия, и ему вдруг стало не до смеха. – И теперь благодаря вам известно также, как именно их делают. Не знаю, каковы шансы на то, что во мне уже зародилась жизнь, но зато понимаю, что очень практично и разумно сочетаться браком с отцом ребенка до того, как тот появится на свет.

Это было как удар под дых. Хотя чему удивляться? Рипли отлично знал, откуда берутся дети. Следовало подумать об этом раньше и предпринять меры предосторожности, как с другими.

– Не волнуйтесь: я не сверну себе шею, – пообещал Рипли, пылая лицом.

Олимпия протянула ему палку. Он узнал этот взгляд, потому что уже видел его – во дворе гостиницы «Белый лев» в Патни: тогда один наглец не пожелал уступить ей по пустячному делу.

Рипли взял палку и оперся о нее.

Когда они дошли до конюшни, герцог велел заложить ландо вместо двухколесной коляски, поэтому пришлось ждать целую вечность, пока не запрягут лошадей, не осмотрят колеса и кучер Джон не водрузится со всей обстоятельностью на свой трон.

Слова Олимпии о детях шокировали Рипли настолько, что совершенно прояснили его ум. Только беспечный идиот мог бы пуститься в путь в маленькой щегольской коляске, когда погода меняется едва ли каждую минуту: складной верх слишком мал, чтобы как следует защитить от дождя, а сырость и толчки, неизбежные при поездке в таком экипаже, дадут повод Олимпии всю дорогу причитать и опекать его: то ногу надо устроить поудобнее, то сесть по‑другому. И с его стороны было бы самоубийственной глупостью отказать себе в отдыхе, учитывая, что ожидало его впереди, а еще важнее, что в ландо с поднятым верхом его ожидает дополнительное удовольствие: четыре‑пять часов наедине с Олимпией, когда не надо править самому.

Прошла, кажется, вечность, прежде чем они наконец тронулись в путь, причем беспрепятственно.

Лорд Фредерик еще не отдавал приказания закладывать своих лошадей: должно быть, до сих пор беседовал с леди Джулией, – значит, можно надеяться, что он не бросится за ними вдогонку. Встреча вышла бы неловкой, и Рипли был не в настроении объясняться с хитроумным посланцем Эшмонта. Нет, он объяснится с другом сам – лицом к лицу.

Рипли приказал конюхам не болтать и только отвечать на вопросы, если таковые будут заданы, так что, если повезет, новость из конюшни до главного дома дойдет не скоро и пройдет время, прежде чем начнутся расспросы. Если повезет, все будут думать, что они с Олимпией – вместе ли, порознь – просто спрятались где‑то переждать грозу: небо‑то еще не прояснилось.

Чтобы не полагаться слепо на удачу, Рипли велел слугам в конюшне не слишком спешить, если лорд Фредерик велит запрягать.

Удача оказалась на их стороне – по крайней мере, во время путешествия. Время от времени дождь шел, зато гроза, по‑видимому, отступила. В Лондон въехали еще до наступления темноты и первым делом отправились к Гонерби, где их обступила толпа домочадцев, в том числе Ньюлендов, которые набросились на Рипли и Олимпию, стоило им появиться в дверях.

После того как стихли первые крики и возгласы, толпа увлекла путников в гостиную, где пахло свежей краской, а двери перегораживали несколько лестниц‑стремянок, – ремонт был в полном разгаре.

Пытаясь перекрыть гул взволнованных голосов, Рипли воскликнул:

– Достаточно! Благодарю за жаркий прием, но делу не поможет, если вы будете говорить все разом. Мы с удовольствие выслушаем советы лорда Гонерби и лорда Ньюленда. Нельзя ли нам втроем удалиться в другую комнату для чисто делового разговора?

Народ замер в замешательстве на целую долгую минуту, затем в головах двух старших леди, похоже, начала складываться некая картинка, которая, судя по выражению лиц, здорово их смутила.

– В ваш кабинет, лорд Гонерби? – предложил Рипли. – Или в библиотеку? Куда угодно. Это деловой разговор только для джентльменов, и чем скорее, тем лучше.

– Да‑да, – закивал лорд Гонерби, – однако…

– Папа, герцог умирает с голоду, – вмешалась Олимпия. – За долгие часы пути мы делали исключительно короткие остановки. Более того, как я уже упоминала в письме, он повредил ногу, и будет лучше, если он сможет держать ее в приподнятом положении. Может, ваши «однако» подождут до тех пор, когда его светлость утолит голод и устроит ногу с удобством.

Странное дело, но ее голос произвел на окружающих замечательный эффект: все сразу успокоились и дело пошло на лад.

Рипли вырос в маленькой семье, почти всю юность провел в школе, вдали от родных и мирного уголка Кемберли‑плейс, поэтому не привык к такому избытку родичей, шуму‑гаму: каждый что‑то хотел сказать, даже младшие братья Олимпии.

Ей, похоже, всю жизнь приходилось создавать порядок там, где царил хаос. Неудивительна поэтому ее страсть к классификации: с книгами легче справиться, чем с людьми, – но все‑таки ей удавалось и это, хотя до некоторых пределов, что она сейчас и продемонстрировала.

И если это лорд Фредерик сумел убедить Эшмонта сделать предложение Олимпии, то Рипли теперь понимал, что им двигало. Скажите на милость, какой другой леди по силам держать в узде такого разгильдяя?

Лорду Фредерику точно не понравятся столь кардинальные перемены, поэтому брак должен совершиться прежде, чем слухи достигнут ушей старика.

К счастью, Ньюленд забрал бразды правления у своего нерешительного родственника, и очень скоро – учитывая состояние дома, который стоял наполовину разрушенным и наполовину возведенным заново, – трое мужчин оказались в кабинете Гонерби.

Рипли проигнорировал предложенный ему стул и, облокотившись о каминную полку, сразу же приступил прямо к делу.

– Мы с леди Олимпией желаем сочетаться браком.

– Друг с другом? – не понял Гонерби.

– Да, сэр, именно так.

– Гм… но ведь она уже помолвлена с герцогом Эшмонтом, и предполагалось, что они должны пожениться несколько дней назад.

– Да, но сегодня все изменилось: ее светлость передумала – такова привилегия дамы – и согласилась выйти за меня.

– А герцог Эшмонт осведомлен об изменениях в планах? – уточнил Ньюленд.

– Он узнает.

– В таком случае нам, вероятно, следует подождать, пока…

– Нет‑нет: леди Олимпия не желает за него выходить, – и поскольку мы, знаете ли, торопимся, наилучшим выходом будет скорейшее заключение брачного договора, – перебил его Рипли. – Завтра я пришлю к вам своих поверенных.

После того как внесет некоторые изменения в собственное завещание.

– И завтра же состоится свадьба, – безапелляционно заявил герцог.

– Завтра… – повторил лорд Гонерби. – Что же, все это весьма неожиданно, но приятно: два претендента на руку Олимпии. Не то чтобы я так уж сильно удивлен: она…

– Она несравненная, и мужчины толпами могли бы падать к ее ногам, – опять перебил его Рипли, не желая затягивать беседу. – Однако что касается мнения леди Олимпии, то претендент может быть только один, и это я. Она убежала от Эшмонта. Я ее догнал. И она не возражала. Замуж она очень хочет, но за меня, не за Эшмонта. Полагаю, это ясно.

Судя по выражению лица лорда Гонерби, он так ничего и не понял. Другое дело его свояк. Мрачная гримаса дала знать Рипли, что маркиз сложил два и два – например, так: Эшмонт плюс нрав Эшмонта равно дуэль – и понял, отчего такая спешка.

– И все‑таки я не совсем уверен, что нам следует… – еще раз попытался урезонить его Гонерби.

– Мне все совершенно ясно, герцог! – твердо отрезал Ньюленд. – Олимпии полагалось выйти замуж еще несколько дней назад, и чем быстрее мы решим дело, тем скорее улягутся скандальные слухи. – И, не давая возможности Гонерби ответить, добавил: – Поскольку вопрос времени в данном случае весьма насущен, можно, следовательно, предположить, что с нас достаточно условий, уже оговоренных с герцогом Эшмонтом.

– Из этого и будем исходить, – согласился Рипли, поскольку достаточно платил своим поверенным, чтобы те разбирались с подробностями, – но позволю себе добавить кое‑какие новые условия касательно библиотеки Гонерби. Не думаю, что вы сочтете их обременительными. А теперь, джентльмены, позвольте откланяться.

В гостиную вошел слуга с подносом, нагруженным едой и напитками, но герцог не пожелал терять ни минуты и вышел, оставив джентльменов подкрепляться.

Олимпия расхаживала по коридору и ждала его.

– Я думал, что вы с матушкой обсуждаете, что надеть на свадьбу.

– Мне совершено все равно, – сказала Олимпия. – Да и вам, полагаю, тоже.

– Желательно что‑нибудь такое, что легко снимается, и без жуткого количества пуговиц. – Воображение тотчас явило ему, как Олимпия расстегивает бесконечный ряд пуговиц… и как смотрит в его сторону. – Нет, пусть будут пуговицы, да побольше: сотни… – О нет! Сейчас ему нельзя думать о пуговицах. Голова должна быть ясной. – Вы правы: мне все равно, что вы наденете, за исключением обручального кольца.

– Но я хочу, чтобы свадьба была!

– Она и будет.

– И супружеская жизнь!

– Всенепременно.

Как хорошо было знакомо Олимпии это выражение лица. Время от времени оно появлялось у каждого мужчины ее семьи: упрямство, твердость характера, желание самоутвердиться…

Олимпия напомнила себе правило: «командуй или подчиняйся», – и твердо сказала:

– Понимаю, бесполезно просить вас не поступать безрассудно: тем более что это качество как раз в вашем духе, – но все же прошу – нет, требую! – чтобы вы передали Эшмонту вот это письмо.

Она протянула ему конверт с чуть смятыми уголками – слишком волновалась, ожидая, пока Рипли выйдет из отцовского кабинета: подозревала, что тот попытается ускользнуть, не попрощавшись.

Он смотрел на письмо, но брать не торопился.

– Рипли!

Он покачал головой.

– Я увижусь с ним вечером и сам все ему скажу, лицом к лицу, и прятаться за вашей юбкой не стану.

Олимпия не стала закатывать глаза, не стала хватать за грудки и трясти, но руку с письмом не опустила: просто смотрела на него так, как смотрела на кого‑нибудь из братьев, когда тот не желал поступать правильно.

Рипли понял, что она не отступит, и со вздохом взял письмо.

– Надеюсь, вы не бросите его в огонь?

– Даже не думал.

– И не уничтожите каким‑либо иным образом, а передадите Эшмонту.

– Олимпия, мы уже это обсуждали.

Скорее спорили: почти всю дорогу до Лондона, – потом ему надоело, и он начал ее целовать, и с этого момента все стало ясно.

– Ничего мы не обсуждали! Вы сказали, что писать объяснительные письма не моя обязанность, что вы мужчина и что разберетесь со своим другом сами, как мужчина с мужчиной, но вы ошибались. И не используй вы нечестный прием…

– В любви, как и на войне, все средства хороши.

Любовь!

Ни он, ни она не произносили этого слова: «любовь». Олимпия предпочитала называть происходящее между ними наваждением, страстью. Да и вряд ли и Рипли вообще способен испытывать это чувство.

– Какая удобная фраза! – заметила она. – Полезная, но не вполне честная. Ведь я же нарушила обещание, которое дала Эшмонту. Помолвка, в конце концов, это священный обет. В былые времена…

– Как вам известно, мне некогда вдаваться в исторические и юридические тонкости, – не дал он ей пуститься в разглагольствования. – Предстоит переделать кучу дел, а времени ужасающе мало.

– Эшмонт заслуживает, чтобы перед ним извинились! – воскликнула Олимпия. – Чтобы я извинилась. С моей стороны было нечестно просить его освободить меня от данного слова, вместо того чтобы сказать, что я за него не выйду. Было нечестно убегать, вместо того чтобы проявить хоть некоторую смелость – или свой истинный характер – и сказать правду: не лежит сердце, не могу и не хочу.

– Все, что произошло, только на пользу: а то так бы и сидели в «хороших девочках», – заметил Рипли.

Олимпия еще не вполне свыклась с мыслью, что теперь она «плохая девочка». Сначала это стало для нее ужасным откровением, зато теперь многое из того, чего не понимала в собственной жизни, начало самым чудесным образом проясняться.

– Если совершил дурной поступок, а потом – достойный: например принес извинения, – разве это плохо? По крайней мере честно. В этом письме именно так я и сделала. И вы отдадите его Эшмонту.

– Вы полагаете, он будет достаточно трезв, чтобы его прочесть?

Олимпии захотелось расплакаться, но она себе не позволила.

– Надеюсь. Не знаю, пойдет ли это хоть кому‑то на пользу, но я знаю, что должна поступить именно так. – Она помолчала, с трудом сдерживая слезы. – Я не хочу, чтобы вы дрались.

Ей удалось произнести все это так, чтобы голос не дрогнул, а Рипли сказал в ответ:

– Насколько я его знаю, он с облегчением утрет лоб, хлопнет меня по плечу и скажет: «Лучше ты, чем я».

– Если у него есть хоть капля ума, так и должно быть.

– Ни один из нас умом не блещет, и вам это известно, как никому другому.

Олимпия бросилась ему на шею, прижалась щекой к его груди и воскликнула:

– Ох, Рипли! Вы не будете с ним драться. Я этого не допущу. Вы пытались поступить правильно, а я все испортила.

– Я рад, что произошло так, а не иначе, – сказал Рипли, приподнял ее подбородок и поцеловал.

Это был крепкий и решительный поцелуй, который заставил Олимпию забыть об осторожности и стыдливости, и она отвечала ему с неменьшим пылом и была готова растаять в его объятиях.

С трудом оторвавшись от ее губ, кривой усмешкой, от которой у Олимпии защемило сердце, Рипли заметил:

– Сами посудите: разве найдется глупец, который не захочет прибежать назад, чтобы получить еще, или, в моем случае, приковылять? Ступайте к вашей матушке и решите вопрос со свадебным платьем, а остальное предоставьте мне. Обещаю, что все устрою наилучшим образом.

По пути домой герцогу Рипли пришло в голову, что очень давно никто не охал и не ахал из‑за его драгоценного здоровья. Вспомнилось, как Олимпия по дороге в Баттерси спрашивала, есть ли у него деньги, чтобы нанять лодку.

Конечно, у нее же есть братья, да еще сколько, так что ей сам Бог велел ахать и охать, а также помыкать мужчинами. Наверное, это здорово – прожить оставшиеся годы так, чтобы вокруг вас кто‑то суетился, переживал, а вам только и оставалось, что упрямиться и не слушаться.

Было бы здорово, если бы его жизнь не оказалась слишком короткой.

Очутившись дома, первым делом Рипли подготовил несколько писем: поверенным и прочим заинтересованным лицам, – и отправил слуг доставить по адресам послания, затем отдал себя в руки камердинера, который его тщательно побрил. Надев чистое белье, а сверху накинув халат, вместо того чтобы выйти в столовую, он поужинал в личных покоях, отдав должное восхитительным блюдам, которые наскоро соорудил Шардо. Впервые со времен спартанского детства он не чувствовал голода, но решил проявить практичность: мужчина не может мыслить на пустой желудок, – а ему предстояло многое обдумать и действовать с осторожностью, что было для Рипли внове.

Тем не менее, как бы тщательно ни размышлял и с какой бы осторожностью ни действовал, очень скоро ему предстояло встретиться с тем, кто вообще никогда не делал ничего подобного. Потому, вполне возможно, сей ужин – одна из последних трапез герцога Рипли, а может, и последняя. И, следовательно, надо получить удовольствие от еды: это и разумно, и практично, если в его планы не входило ввергнуть в агонию лучшего в Лондоне повара.

Рипли представил, как за обеденным столом по правую руку сидит Олимпия, перед ними стоят кулинарные шедевры Шардо, и с улыбкой принялся за еду, почти, впрочем, не чувствуя вкуса.

Покончив с ужином, герцог зашел в гардеробную, тщательно оделся к вечернему выходу, выбрал из своей коллекции трость покрепче и покинул особняк.

Слишком поздно лорд Фредерик покинул Кемберли‑плейс, и все из‑за изнурительного допроса леди Энкастер и стойкого отвращения к применению силы к женщине, как бы та его ни провоцировала.

Едва он наконец выехал из ворот поместья, как ему ужасно захотелось вернуться и продолжить спор с хозяйкой. Такая нерешительность – ему совершенно несвойственная, – вероятно, и способствовала тому, что он продолжил путь не торопясь.

Не способствовал увеличению скорости и дождь, который то и дело принимался лупить, промочив его насквозь, пока он доскакал до постоялого двора, где останавливался утром, чтобы привести себя в порядок, а потом уже стучал по крыше кареты, пока та катила в Лондон.

Тем не менее он все‑таки добрался до имения Гонерби, да только напрасно: к тому времени Рипли оттуда уже уехал. Лорду Бекингему только и осталось, что объяснить свой визит желанием убедиться, что леди Олимпия добралась до дому в целости и сохранности. Когда его «порадовали» новостью, он был вынужден сделать вид, будто никаких возражений у него нет и извинения не требуются: ведь не у него же лично Рипли, в конце концов, украл невесту, с улыбкой пояснил он семейству Гонерби.

Лорд Фредерик не видел, как поправить дело: визит к Эшмонту – напрасная трата времени, – а случиться ужасное действительно могло, этот вывод напрашивался сам собой. С другой стороны, то и дело происходят и куда более ужасные вещи. Мужчины, как и сам лорд Фредерик, порой совершали ошибки, которые навеки меняли их жизнь. Леди Энкастер сказала, что он сует нос в чужие дела. Не то чтобы он был полностью с ней согласен, но, несмотря на раздражение и злость, вдруг – на какую‑то минуту – почувствовал, что не хочет бесконечно помогать молодому оболтусу, который решил во что бы то ни стало довести себя до погибели. Вероятно, ему вообще стоит умыть руки. Если бы он тогда не вмешался, племянник уже на следующий день забыл бы о существовании этой леди!

Жаль, она для него была бы идеальная женой, подумал лорд Фредерик, и могла бы его спасти.

Но, может, Эшмонта и не нужно спасать – слишком поздно?

А лорд Фредерик с тем же успехом мог бы остаться в Кемберли‑плейс, предоставив возможность леди Джулии читать ему нотации. Лучше уж она, чем бредни вечно пьяного племянничка. Вне всякого сомнения, смотреть на нее куда приятнее.

Незадолго до полуночи Рипли изловил‑таки Эшмонта в клубе «Крокфорд».

Казалось, миновала вечность с тех пор, как Рипли покинул ранним утром карточный стол, с тех пор, как Эшмонт назначил его опекуном на свадьбе, хотя не прошло и трех дней.

Эшмонт и Блэквуд сидели в зале, где шла игра. И одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Эшмонт уже здорово навеселе, – да вряд ли стоило и надеяться застать его в мало‑мальски приемлемом состоянии.

– Рипли, собака ты этакая! Появился наконец! – Эшмонт вскочил и оттолкнул стул. – Вовремя, разрази тебя гром! А то я успел соскучиться до чертей.

– Ваша светлость, выигрыш ваш, – напомнил крупье.

– Отдайте мои фишки вот им, – жестом указал на игроков Эшмонт. – Пусть попытают удачи!

В самом веселом расположении духа он вышел вслед за Рипли в коридор, а за ними и Блэквуд. Отойдя подальше от игорного зала, чтобы никто их не подслушал, Рипли сказал:

– Я приехал за тобой.

– Ха! Неужели я так ужасно выгляжу? Ну, может, вид и не очень, но все нормально: просто тревожусь, знаешь ли. Надеюсь, леди Олимпия дома, живая и невредимая? Или она все еще у твоей тетки? Дядя Фред тут наделал шуму: мол, я не в том состоянии, чтобы с ней встретиться, то‑се…

Вид у него и правда был ужасный: кожа серая и дряблая, вокруг налитых кровью глаз залегли глубокие тени.

– Да уж, выглядишь, конечно, не лучшим образом, – согласился Рипли. – Может, пора отдохнуть? Хочешь, поедем к тебе домой, и там сможем поговорить спокойно: есть о чем.

Блэквуд удивленно вскинул брови, а Эшмонт пьяно рассмеялся:

– Домой? Слишком рано, чтобы укладывать меня в кроватку: я еще вполне держусь на ногах, неужели не видишь? Однако какие новости? Она что, ответила на мое письмо и передает ответ с тобой?

– Да, – сказал Рипли, – но, думаю, тебе лучше прочесть его в другом месте.

Эшмонт огляделся по сторонам, запоздало заметив, что мимо них то и дело проходил кто‑нибудь из завсегдатаев клуба, делая вид, что не пытаются расслышать, о чем те говорят «их бесчестья». По части сплетен мужчины вряд ли уступают женщинам.

– А, ну да, – сказал Эшмонт, внезапно мрачнея, как бывало с ним частенько. – Ты прав, черт возьми: не здесь.

Продолжая что‑то бубнить, Эшмонт нетвердой походкой пошел по коридору к выходу из клуба. Рипли следовал рядом, Блэквуд позади.

– Все смеются за моей спиной, но никто не осмеливается сказать ни слова в лицо. Они думают, что я нем, глух и слеп, как будто я не слышал, на что они ставили в клубе «Уайтса»! Шансы против меня в пользу… знаешь кого? Нет, даже не пытайся. Мендза! Веришь ли? Ему уже шестьдесят, как один день, и все знают, что у него фальшивые зубы. Те, что имелись в его слюнявом рту, вывалились еще на поле Ватерлоо, где целая толпа бедных недоумков дала себя прибить во славу Великобритании и ее короля. Какое уж тут веселье. «Утреннее обозрение» половину каждого выпуска посвящает моей особе каждый день, да еще дополнительные выпуски.

– Должен заметить, они превзошли самих себя, – сказал Блэквуд.

– Говорят, что ни одна здравомыслящая девушка не захочет иметь со мной дела, – продолжал Эшмонт. – Сатирические листки рисуют меня похотливым великаном, от которого Олимпия спасается бегством. Им слабо напечатать мои инициалы, не говоря уж о том, чтобы назвать по имени. Я даже не герцог такой‑то, а просто вельможа дурной репутации, и притча во языцех и титулованный распутник. Мне что, потратить жизнь на то, чтобы на каждого болтуна подать в суд? А вчера вечером…

Он прервал свою пламенную речь, пропуская несколько джентльменов, слишком заинтересованно смотревших в их сторону.

– Насколько мне известно, Рипли, тебе хватило собственных неприятностей, – сказал Блэквуд прежде, чем Эшмонт продолжил перечислять свои обиды. – Что‑то там произошло в «Белом льве».

– Из‑за собаки, – сказал Рипли и в общих чертах обрисовал забавное происшествие в Патни, пока они спускались по лестнице из клуба на улицу Сент‑Джеймс.

На город уже спустился туман, и у подножия лестницы Эшмонт вдруг остановился и рассмеялся:

– Значит, Олимпия подралась с грубияном! Вот дает! Я и не знал, что она на такое способна.

– Да уж, бедолага тоже этого не ожидал, – усмехнулся Рипли. – Она потребовала кнут, и он ей его отдал.

Друзья дружно расхохотались.

– Так и знал, что Олимпия выше всех этих дамских штучек, – сказал с гордостью Эшмонт. – Это стало ясно буквально через несколько минут, что я с ней провел. Но уж я бы его проучил!

– Кого, бедолагу Болларда? Разве того урока, что преподал ему я, оказалось недостаточно? – удивился Рипли.

– Негодяй пристал к нам как репей: вопил что‑то про собаку, – сказал Блэквуд. – Теперь я понимаю, отчего он так разошелся: еще бы, какая‑то девица задала ему взбучку.

– Не мог ему спустить, что отпускал замечания в адрес Олимпии, – сказал Эшмонт.

– Вот мерзкий тип! – заметил Рипли, кивнув на его фингал.

Эшмонт коснулся подбитого глаза.

– Нет, это не он: споткнулся на ступеньке, – но как я слышал, пострадал не только я. В письме было что‑то про лодыжку.

Эшмонт даже нагнулся, с трудом удерживая равновесие, чтобы осмотреть ногу Рипли: впрочем, не ту, что болела, – потом неуверенно выпрямился и воззрился на трость.

– Растяжение, – пояснил Рипли. – Чепуха, не о чем говорить, но что взять с женщин: всегда поднимают шум из‑за пустяков, – а когда я попытался сбежать… но это долгая история, расскажу позже, когда найдем местечко поспокойнее.

Шум на улицах Лондона стоял едва ли не круглосуточно, и окрестности улицы Сент‑Джеймс незадолго до полуночи исключением не были. Пешеходы громко разговаривали, перекрывая цоканье копыт и стук колес по камням мостовой. Из окон проезжавших экипажей выглядывали любопытные лица. Столпились зеваки, предвкушая потеху – как оно обычно случалось, если поблизости оказывались «их бесчестья», – и возле окон клуба. Очень скоро весть волшебным образом долетит до клуба «Уайтс», что через дорогу, и в окнах знаменитого эркера замаячат новые лица.

С неба посыпались дождевые капли: редкие, крупные, они падали будто в раздумье. Отвернувшись от окон, Рипли поймал пристальный взгляд Эшмонта.

– Что тебя так заинтересовало? – спросил Эшмонт.

– Чертова публика!

Эшмонт оглянулся:

– Это они надо мной потешаются. Думают, я не знаю.

Дождь припустил сильнее, и Рипли предложил:

– Давайте поймаем кеб.

– Прекрасная мысль! – одобрил Блэквуд. – Опять этот треклятый дождь.

– Пусть все катятся в пекло! – воскликнул Эшмонт. – И к черту дождь! Давай сюда письмо.

Да, разумеется. Именно сейчас.

– Именно сейчас? Ты собираешься читать письмо леди Олимпии в темноте, на виду у этих идиотов, что пялятся на нас из окон и строят догадки одна нелепее другой?

– Может, уйдем хотя бы под крышу? – предложил Блэквуд. – А еще лучше туда, где можно промочить горло. Ты же не станешь читать любовное письмо прямо на улице, правда?

С Эшмонта станется.

Рипли, похоже, был не в своем уме, когда обещал Олимпии передать письмо Эшмонту. Разве он способен прочесть ее послание, находясь в здравом состоянии рассудка или хотя бы без свидетелей, как поступил бы любой здравомыслящий?

– Ищи кеб, если боишься растаять от пары капель дождя, – посоветовал Эшмонт. – А я пока прочитаю письмо.

Разумеется, как же иначе: оживленная улица, дождь, множество любопытных глаз и ушей, – потому что таким уж он был, этот Эшмонт: непредсказуемым как вулкан, всегда на взводе, готовый учудить.

– Дело не в дожде, – объяснил Рипли. – Я хочу убраться с улицы, подальше от шума и суеты, куда‑нибудь, где не буду выступать в роли клоуна на арене.

– Нельзя ли поскорее убраться с чертова дождя? – не выдержал Блэквуд.

– Вот и убирайтесь оба! – заявил Эшмонт. – Садитесь в кеб и валите, только оставьте это треклятое письмо!

– Господи, Рипли, да отдай же ты ему наконец!

Тот извлек письмо Олимпии из кармана сюртука и протянул приятелю. Эшмонт взял конверт и пошел к ближайшему уличному фонарю, достал листок и, щурясь, стал читать. Капли дождя падали на бумагу, строчки расплывались в чернильные кляксы.

Впрочем, их было не много – по меркам Олимпии, конечно.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Эшмонт поднял голову и посмотрел на приятеля.

– Это что, шутка?

– Я не читал письмо, – ответил Рипли.

– Но знаешь, что в нем, – напряженным голосом проговорил Эшмонт. – Ты отлично все знаешь, черт тебя подери!

– Я знаю, что ей было не до шуток, напротив: она была очень расстроена, когда это писала.

– Расстроена? В самом деле? Вот как ты это называешь? И тебе достало наглости смотреть мне в лицо, улыбаться, рассказывать сказки, зная, что…

– Я хотел увезти тебя с чертовой улицы Сент‑Джеймс!

– Какого черта? – вмешался Блэквуд и, выхватив у Эшмонта письмо, стал читать. – Боже милостивый! Рипли!

– Ты негодяй, скотина, предатель, которому место в сточной канаве! А я‑то тебе доверял! – завопил Эшмонт и бросился на Рипли, опрокинув на каменную ограду перед клубом «Крокфорд».

Рипли, позабыв про больную ногу, вскочил и бросился на Эшмонта. Из дверей клуба выбежали любопытные. Осыпая приятеля ругательствами, Эшмонт попытался схватить его за горло, но Рипли перехватил его руку и наверняка повалил бы на землю, не вмешайся Блэквуд: схватил Эшмонта за шиворот и оттащил подальше.

– Не здесь же, чума на вас обоих!

Нет, здесь и сейчас: не осталось ничего, кроме ярости. Рипли едва сдержался, чтобы не вырвать Эшмонта из объятий Блэквуда и колотить по тупой физиономии кулаками до тех пор, пока не лишится чувств.

– Сойдет и здесь! – рявкнул Эшмонт. – Здесь, на улице, где все увидят, что за скотскую рожу, мошенника и трусливую змею я называл своим другом!

– Скотскую рожу! А кто напился до такого состояния, что не мог уследить за собственной…

– Не здесь, придурки! – прошипел Блэквуд. – Хотите, чтобы ее имя облили грязью вместе с вашими?

Этот довод их убедил, хотя и с трудом. Рипли заставил себя разжать кулаки. Эшмонт покачал головой и процедил сквозь зубы:

– Нет, не здесь, но ты знаешь, где и когда: на рассвете. Пистолеты на двоих и завтрак на одного, Рипли! Итак, завтра на рассвете. Пустошь в Патни.

– Нет, ну зачем? – воскликнул Блэквуд. – Возьми себя в руки. Рипли не святой: как и ни один из нас, – и ты поступил бы так же.

– С другом? – взревел Эшмонт.

Друг? Нет! Все кончено! Умерло! Что сделано, того не изменить. Прозвучали слова, после которых нельзя сделать ни шагу назад: «мошенник», «трус». Слова и дела перемешались в безумной, всепоглощающей ярости, которая ослепляла и лишала разума. И здесь, где‑то в смертельном водовороте, Олимпия… ее лицо, когда Рипли уходил. И где‑то на задворках затуманенного гневом сознания билась мысль, что он действительно виноват: соблазнил девушку, на которой хотел жениться друг.

Лишь одним способом можно уладить это дело, понял Рипли, только одним, причем роковым… Олимпия не поймет, ей не дано: женщина.

«Прости, меня, милая…»

– Будешь моим секундантом, – сказал Блэквуду Эшмонт.

– Черта с два! Я женат на его сестре, не забыл? Алиса узнает и оторвет мне голову. Придумай другой способ уладить дело. Я отказываюсь стоять там и смотреть, как вы убиваете друг друга.

– Тогда убирайся к черту! – заявил Эшмонт. – Я пришлю к тебе кого‑нибудь, Рипли!

– Не сомневаюсь, – ответил тот. – Только не завтра: я женюсь.

Эшмонт дернул головой как от удара – Рипли, собственно, и собирался ему врезать невзирая ни на что, потому что приятель оказался полным идиотом и неудачником и прямо‑таки напрашивался на хорошую взбучку.

Эшмонт бросился было на Рипли, но Блэквуд оттащил его назад.

– Остынь и подумай своей башкой! Они должны немедленно пожениться, чтобы замять скандал. Их видели вместе, а ты опоздал. Все кончено, так что прими это как данность.

– Ну уж нет! – уперся рогом Эшмонт. – Ничего не кончено!

Скандал замять не получится. Все произошло на глазах у публики, и гордость Эшмонта этого не вынесет. Он хотел убить Рипли, и на то у него есть уважительная причина: мерзавец соблазнил его невесту и сделал из друга посмешище.

Есть лишь один способ исправить ситуацию, чтобы Эшмонт мог ходить с гордо поднятой головой: пистолеты на заре.

– Итак, жду, – сказал Рипли, – но не раньше, чем послезавтра.

И, опираясь на трость, герцог заковылял вверх по улице в сторону Пикадилли, когда у него за спиной Эшмонт заорал:

– Ну что уставился? Убирайся к черту тоже!

Глава 16

На следующий день

На туалетном столике перед герцогом Эшмонтом лежало письмо, на котором дождь оставил мокрые следы.

Пальцы его сжимали ножку бокала, светлые волосы, которые он непрерывно теребил, стояли дыбом. Он читал – в который раз, не помнил: десятый, двадцатый?…

«Ваша светлость!

Это письмо мне следовало написать вам раньше, но я оказалась ужасной трусихой. Не надо было доводить дело до свадьбы: я не могу выйти за вас замуж.

Я очень сожалею, что обошлась с вами столь несправедливо и жестоко. Принять ваше предложение с самого начала было моей ошибкой: мое сердце никогда вам не принадлежало. И второй раз я ошиблась, не разорвав помолвку сразу после того, как сбежала. Не ваша вина, что я не знала собственного сердца, не собиралась отдавать его Рипли, а он вовсе не собирался его похищать, но так случилось, что теперь оно принадлежит ему.

Вы заслуживаете надежную и послушную долгу супругу, которая будет достойна чести, которую вам будет угодно ей оказать. К сожалению, я обладаю слишком упрямым характером, эгоистична и склонна совершать дурные поступки. Умоляю никого не винить в том, что произошло. Рипли пытался быть верным вашей дружбе и умом, и сердцем, старался поступать как должно, но не смог противиться моим несдержанным желаниям. Мне хотелось быть именно с ним, и когда он попытался ускользнуть, я не позволила.

Это теперь так очевидно – жаль, что осознание не пришло раньше, – что я никогда не смогла бы сделать вас счастливым. Жалею, что причинила вам огорчение, однако мне отрадно сознавать, что уберегла вас, хотя, возможно, сейчас вы этого и не понимаете. Я оказала вам услугу, и, зная это, наберусь храбрости – или лучше сказать «дерзости» – просить вас о величайшей милости благословить нас с Рипли. Он по‑прежнему ваш друг и очень к вам привязан: уж мне‑то это известно, – так что, умоляю, не допустите, чтобы моя глупость разрушила старую верную дружбу.

Примите мои заверения в искренности и наилучшие пожелания.

Олимпия»

– Благословить, – пробормотал Эшмонт. – Это же надо: хочет, чтобы я их благословил! Вот кому храбрости не занимать: не уступит любому из нас, – но увы, Олимпия, не могу.

Блэквуд ворвался к нему в комнату как ураган.

– Ты вконец обезумел, что ли? Действительно собрался стреляться с Рипли? Но это ведь леди тебя отвергла. Оставь их в покое и не делай из себя посмешище.

– Кто тебя сюда впустил?

– А мне что, вход воспрещен? Ты и меня записал в список предателей?

Эшмонт отхлебнул из бокала.

– Катись! Не твое дело.

– Я твой друг, олух ты этакий.

– Друг! А секундантом быть отказался.

– И вместо меня ты выбрал этого мерзавца Морриса? Я видел, как он выходил из твоего дома, и спросил его.

Сын графа Бартема с радостью согласился на предложение Эшмонта – несомненно, в надежде заменить ему Рипли.

– Он отлично справится, – сказал Эшмонт и сложил письмо Олимпии. – Они обменялись письмами, так что все устроено: завтра на рассвете, вересковая пустошь в Патни.

– Надеешься сделать леди Олимпию вдовой через день после свадьбы? Полагаешь, она тебя за это полюбит? Да что с тобой такое?

– Надо мной будут смеяться до конца моих дней, если не стану стреляться. – Эшмонт вновь наполнил бокал. – Эту историю будут мусолить годами, а я не хочу быть посмешищем.

– С каких это пор тебе вдруг стало не все равно, кто что о тебе скажет или подумает?

– На сей раз все по‑другому. Дело в Рипли и во мне. Я ему доверял, полностью, а он выставил меня идиотом. Врал мне: «Приезжай и забирай ее». И тут же я узнаю, что он в Лондоне и у него свадьба с моей невестой.

– Ты даже не дал ему возможности объясниться.

– Рипли не снисходит до объяснений.

Блэквуд покачал головой.

– Зачем я сюда явился? Отчего решил, что смогу тебя вразумить?

– Потому что боишься собственную жену?

Повисло опасное молчание, потом Блэквуд рассмеялся.

– Понятно. Ты и со мной хочешь стреляться. Хочешь поссориться со всеми. Прости, не могу тебя уважить. Мне предстоит присутствовать на свадьбе. В семь часов. В церкви святого Георга, Ганновер‑сквер. По неким причинам Рипли пожелал, чтобы их обвенчали.

Блэквуд бросил конверт на туалетный столик.

– Твое приглашение. Собственно, за этим я и приезжал в надежде, что ты образумишься. Знаю, что проку не будет, а все же скажу: ты приедешь на свадьбу, если в тебе есть хоть крупица здравого смысла. Просто обратишь все в шутку, посмеешься и пожелаешь им счастья.

На этом Блэквуд удалился.

Эшмонт смял в кулаке приглашение, даже не подумав его открыть, и бросил в потухший камин.

Колонки светских сплетен расписали драку между Рипли и Эшмонтом, которая имела место на улице Сент‑Джеймс, во всех красках, но что они говорили друг другу, осталось неизвестным, поскольку не нашлось смельчаков, которые отважились бы подсуетиться и подойти поближе. Однако никто не сомневался, что дело касалось бегства его светлости Рипли из дома Ньюлендов вместе с невестой его светлости Эшмонта в самый день свадьбы.

С другой стороны, всем было известно, что «их бесчестья» и прежде прибегали к подобным разборкам, если дело касалось соперничества из‑за женщин. И поскольку троица покинула клуб «Крокфорд» в дружеском расположении духа, большинство сошлись во мнении, что его светлость Эшмонт, будучи, как обычно, навеселе, просто разозлился из‑за неких слов его светлости Рипли уже на выходе из клуба. По крайней мере, такие объяснения предъявил Блэквуд кому‑то из очевидцев.

И если кто‑то из джентльменов подозревал, что рукопашная не решила дела, публичных заявлений на сей счет не последовало.

Дуэли были вне закона, факт вызова держался в строжайшей тайне, иначе могла бы дознаться полиция и появиться в самый ответственный момент, испортив веселье.

Во всяком случае, свет решил, что Эшмонту достало хладнокровия не вызывать лучшего друга на смертельный поединок, и Рипли готов был убедить в этом и себя, пока занимался получением разрешения на брак и раздумывал, что надеть на свадьбу, чем способствовал этому заблуждению.

Свадьба вышла скромной. В церкви собралось куда меньше гостей, чем на несостоявшееся венчание Олимпии и герцога Эшмонта. В основном это были родственники: Гонерби, Ньюленды и кое‑кто из дальней родни, – а со стороны Рипли и вовсе никого не было.

Накануне, по пути в Лондон, он отправил записку тете Джулии, но лишь для того, чтобы ее уведомить. Рипли не предполагал, что почтенная дама ринется в Лондон, чтобы присутствовать на его свадьбе. Алисе он тоже написал, и по той же причине, хотя знал, что сестра вряд ли успеет к назначенному часу.

Зато присутствовал Блэквуд, причем сам вызвался быть шафером, к удивлению Рипли.

– Представь, что сказала бы Алиса, если бы я отказался, – пояснил он свое решение.

– Женщинам такие вещи недоступны, – сказал Рипли. – Мужская честь!

– Думаю, Эшмонт этого тоже не понимает, – возразил Блэквуд. – Зато понимаю я.

Это загадочное замечание Рипли пропустил мимо ушей. У него не было ни времени, ни желания слишком глубоко вдаваться в представления Блэквуда о женщинах, браке и прочем. Он был рад, что друг рядом.

Единственной мухой в чашке с медом была вероятность появления на свадьбе лорда Бекингема – например, в тот миг, когда священник произнесет: «Если кому‑либо из вас известны препятствия, из‑за которых не может свершиться законный брак, пусть признается». В этом случае были все шансы на то, что его светлость предпочтет «говорить сейчас, нежели умолкнуть навеки».

Но вопреки ожиданиям, церемония шла своим чередом. И если лорд Фредерик и спрятался где‑то в церкви, то у алтаря, как ангел мести, не возник, да и не в его это духе: лорд предпочитал действовать тайно и коварно, то есть не в манере племянника.

Итак, священник миновал опасную часть и перешел к части «берешь ли ты в жены…». И Рипли, глядя на сияющее лицо невесты, провозгласил:

– Да.

В этот миг все беды и тревоги последних дней и недавних часов улетучились, и мир обрел спокойствие. Впервые с той минуты, когда пустился в бега с Олимпией, Рипли почувствовал, как в душе его воцарился мир, как если бы пробежал длинный и безнадежный марафон и победил.

Все казалось ясным, неизбежным и правильным в тот миг, когда он взял руку Олимпии и произнес положенные клятвы и когда она взяла его руку и поклялась в свою очередь. А когда наконец Рипли надел кольцо ей на палец, что‑то переменилось в его душе. И окружающий мир тоже стал другим.

Рипли был упрям и безрассуден, суровые испытания научили его презирать сантименты, и все равно его сердце было переполнено чувствами. Их было слишком много, и нахлынули они так неожиданно, что он затруднялся дать им название. Да не все ли равно. Как их ни назови – перед их силой устоять невозможно. К глазам подступили слезы, и он быстро перевел взгляд на Олимпию: ярко‑голубые глаза за стеклами очков тоже подозрительно блестели. Она быстро смахнула ресницами предательскую влагу, прежде чем ему улыбнуться, озарив солнечным светом всю церковь, и в этот момент он осознал, что любит ее. Вот так просто и так много.

Остальная часть церемонии проходила в тумане ошеломительного счастья. Гости остались где‑то далеко, все равно что картины на стенах, или деревья, или облака. Рипли видел только Олимпию и больше никого и ничего: отважную девушку, за которой гнался как безумец, в кресле‑каталке, на колесах через весь парк в Кемберли‑плейс и которую любил, страстно и безрассудно, в своем самом любимом уголке этого мира.

Она закружит его в веселом танце, и ему понравится.

Когда‑то Рипли думал, что это должно понравиться Эшмонту, что она идеально подходит для него. Слепец!

Это Рипли увлекся ее танцем, не смог ему противиться, не смог устоять перед ней – такой живой, страстной и любящей, которая отныне принадлежит ему. Навеки. «Пока смерть не разлучит нас…»

Но он был слишком счастлив, чтобы задержаться на этой мысли.

Его грела ее сияющая улыбка и радовало удивление, написанное на лицах гостей.

И все‑таки, выходя из церкви, он окинул быстрым взглядом небольшую группу присутствующих, потом поднял взгляд наверх, на галерею, но Эшмонта там не увидел.

Позже тем же вечером

Библиотека в доме Рипли ничем не напоминала бесконечные книжные ряды, настоящее ущелье из книг, в Кемберли‑плейс и тщательно рассортированную двухэтажную библиотеку, в которой отец Олимпии время от времени разбойничал, но, по ее мнению, была куда красивее обеих. Было понятно, что хозяин устроил ее не для того, чтобы хвастаться или просто использовать как склад. Это был настоящий храм литературы, созданный человеком, который действительно любит читать. Это была гавань, надежное пристанище, каким и следовало быть храму.

Тут было больше мебели, чем в библиотеке Кемберли‑плейс: удобной, предназначенной для долгих часов чтения. И хотя длина помещения была не больше сотни футов, оно хранило такое собрание книг, что хватило бы на целую жизнь. Книжные полки покрывали стены на высоту дверей, а выше линии полок, в лепных рамах, висели портреты величайших писателей и поэтов Англии.

Олимпия стояла посреди комнаты, прижимая руки к груди, и медленно обводила взглядом ряды полок, упиваясь зрелищем.

– Ах, Рипли! Знай я раньше, что у вас такая библиотека, столкнула бы с дороги леди Монахи, утащила вас за портьеру и целовала до тех пор, пока не запросили бы пощады.

– Монашку‑то? – Рипли подошел к книжным шкафам, стоявшим по обе стороны камина. – А она тут при чем?

– Вечеринка! Вы с ней танцевали. – Олимпия пожала плечами. – Несколько лет назад.

Рипли сложил руки на груди и удивленно взглянул на нее.

– И вы помните?

– Вы умеете производить впечатление.

– Да? Вот и отлично! Если произведенное впечатление вызывает желание меня поцеловать, сейчас самое время.

– Вы же не захотели целоваться в карете, – возразила Олимпия. – «Не здесь, – сказали вы. – Слишком много одежды».

Ее свадебное платье, пусть и не столь пуританское, как то, что одолжила ей леди Джулия в день ее чудесного грехопадения, выглядело по сравнению с первым свадебным платьем совершенно безыскусным. Просто белое: с этим затруднений не возникло, потому что белые платья были в моде и ее приданое содержало несколько штук таких, – но без причудливых бантов и каскадов кружева, которые украшали ее наряд в день первой свадьбы. Под руководством матери и тетки две умелые горничные соорудили фату из накидки от платья, в котором Олимпия появлялась в прошлом году при дворе.

Фата, самая изысканная часть свадебного наряда, была сброшена на сиденье кареты по пути из церкви домой, чтобы не мешала поцелуям и ласкам, которым Рипли неожиданно положил конец, пояснив:

– Сегодня наша первая брачная ночь, и у меня на уме кое‑что получше поспешного совокупления.

Олимпия залилась краской.

– Даже не могу предположить, что у вас на уме, ваша светлость…

– Для начала попытаюсь заставить вас позабыть про все на свете, герцогиня.

Олимпии было странно слышать такое обращение, а уж произнесенное супругом, да еще таким вкрадчивым голосом, и вовсе вызывало дрожь.

– Вы даже не представляете, что я придумал. Не забывайте: я ведь развратный тип – люблю проделывать всякие шокирующие штуки и намерен продолжать в том же духе.

Олимпия удивилась – что может шокировать больше, чем то, чем они занимались в рыбачьем домике, и то, что было в ландо по дороге в Лондон… впрочем, это так, скорее шалости и проказы, и ничего больше, хотя скромный опыт вряд ли позволял Олимпии судить адекватно. И она не возражала бы довести дело до логического завершения, однако Рипли сказал, что кучер непременно услышит, и тогда она просто уютно устроилась в его объятиях и задремала. Даже после того, что произошло в рыбачьем домике, осталась какая‑то недосказанность. Во всяком случае, было бы неплохо расширить кругозор.

– Вот теперь я буду проделывать все это с вами, – многообещающе заявил Рипли. – Я ведь дал клятву, не так ли? «Отказываясь от всего остального, принадлежать только ей одной».

– Я тоже поклялась в верности вам, – сказала Олимпия.

– Да, и пришло время слова заменить делом, мадам. Итак, жду поцелуй. Я буду стоять здесь, перед многочисленными редкими томами – возможно, правда, изъеденными червями, – чтобы стать как можно привлекательнее в ваших глазах.

– Ох, Рипли, вы такой проказник! – Олимпия подошла к мужу и ласково погладила по щеке.

– Кажется, мои мечты начинают сбываться. – Рипли коснулся губами ее ладони, потом провел по ней языком, описывая маленькие круги.

Олимпия почувствовала восхитительное покалывание вдоль позвоночника: вверх, вниз, – потом по всему телу. А Рипли тем временем обхватил ладонями ее лицо, так нежно, словно держал в руках только что вылупившегося птенца.

– Ваши глаза… сейчас они голубые. Мне они так нравятся во всех своих цветовых проявлениях.

– Они же близорукие…

– Ну, меня‑то вы хорошо рассмотрели, – улыбнулся Рипли. – И, наверное, что‑то увидели, если решили оставить себе.

– Да, увидела, когда вы стояли голым в корыте, – призналась Олимпия. – Правда, после этого я вообще мало что могла решать.

Рассмеявшись, он поцеловал жену, но не так, как раньше, в карете, с плохо сдерживаемой страстью, а скорее с благодарностью. Разумеется, страсть никуда не делась, но он больше не намерен спешить. У них теперь полно времени и ни от кого не нужно скрываться, дарить наслаждение друг другу украдкой.

Олимпия тоже уловила разницу в поцелуях. Теперь он целовал ее с такой невероятной нежностью, что она вся затрепетала, сердце защемило. Ей хотелось гладить его, касаться ладонями лица, трогать пальчиками губы, по‑мужски твердые, но дарящие такую нежность.

Нет, он вовсе не ручной, как котенок: она видела, как он схватил того мужчину и оторвал от земли, – но умеет быть нежным… с ней, хоть в нем и чувствовалась затаившаяся грозная сила.

Олимпия вспомнила, как смотрел на нее Рипли, когда они приносили друг другу супружеские клятвы: видела его глаза сквозь дымку слез и понимала – если они и совершили нечто недозволенное, то каким‑то чудом это превратилось в самый правильный поступок на свете.

Она поцеловала его в ответ, не переставая удивляться, как поцелуй может быть таким страстным и в то же время нежным, и как прикосновение и вкус его губ заставляют ее переживать бурю самых разных ощущений, будто душа ее смеется и плачет одновременно.

– Оказывается, поцелуй – это гораздо больше, чем я могла предположить, – пролепетала Олимпия, когда он отстранился, пытаясь совладать с головокружением.

– Оказывается, поцелуй – это гораздо больше, чем мог предположить я, – улыбнулся Рипли, – хоть у меня и была… некоторая практика.

– Не сомневаюсь, что это весьма немало.

– Да, но все, что осталось, только для вас, герцогиня, – глядя на нее своими невероятно зелеными, как у сонного волка, глазами, пообещал Рипли. – Каждая дурная затея… каждая дьявольская мысль… – Он понизил голос до шепота. – А что за мысли приходят мне в голову… вы даже не представляете.

Олимпия почувствовала знакомую дрожь от этого вкрадчивого обещающего голоса, и пусть пока не научилась читать мысли мужа, все в ней замерло от предвкушения.

– Полагаю, уже слишком поздно спасаться бегством.

– Действительно поздно!

– Я сама приготовила постель…

– Да‑да! Это гораздо важнее сегодняшней ночью, чем экскурсия по библиотеке. Ее мы прибережем на потом.

Он подал ей руку, и она вложила ладошку в крепкую, с длинными пальцами ладонь. Олимпия сразу почувствовала уверенность и надежность этой руки и осознала, что теперь она как за каменной стеной.

«Как же это хорошо – испытывать желание, чувства и надежду!» – успела она подумать, когда муж повел ее из библиотеки.

Они пошли наверх по великолепной парадной лестнице, поднялись на третий этаж, где располагались их личные покои. И в предвкушении, в бурном водовороте разнообразных чувств меньше всего ей хотелось спасаться бегством.

Рипли дал ей время подготовиться: принять с помощью горничной ванну, произвести другие необходимые манипуляции – так было принято.

Торопить события он не хотел. Она потеряла невинность не так, как следовало бы, пусть он и постарался проявить себя страстным и нежным, сегодня ночью хотел загладить вину.

А еще ему нужно было время, чтобы написать ей письмо. Он уйдет рано утром, когда она еще будет крепко спать. Обычно он царапал свои послания в спешке, ему едва хватало терпения написать хотя бы страницу. Не стал исключением и этот раз: он же не поэт. И вообще, начнешь писать – польются чувства, а ему сейчас меньше всего нужно было выглядеть уязвимым.

Чего ему хотелось больше всего, так это чтобы ничего вообще не понадобилось писать. Как это жестоко и несправедливо, если герцог Рипли, который наконец нашел то, чего ему не хватало всю сознательную жизнь, не успеет этому порадоваться, потому что жизни его придет конец!

Что ж, винить в этом некого – разве что самого себя. Он поступил нечестно – и с Олимпией, и с Эшмонтом.

Кстати об Эшмонте. Рипли вытащил записки, полученные от него и составленные в исключительно учтивых выражениях, как того требовал этикет. За свою жизнь Эшмонт получил и отправил столько подобных посланий, что настрополился писать их, особо не задумываясь. И, сочиняя дуэльный вызов, даже такой сквернослов и разгильдяй не позволял себе опускаться до грубости, не говоря уж об оскорблениях. Подобное не пристало джентльмену, даже одному из «их бесчестий»: это все рано что жульничать в карты… или обесчестить невесту друга.

Поскольку Блэквуд отказался быть секундантом у обоих приятелей, Рипли пришлось просить об одолжении лорда Першора, у которого он в свое время купил не одну прекрасную лошадь и чьему умению хранить тайну вполне доверял. На послание Эшмонта Рипли ответил с равной долей учтивости.

Секунданты обеих сторон уже встретились и попытались уладить дело миром. Попытка потерпела неудачу, как и предполагал Рипли, хотя мог бы принести самые искренние извинения. Но их было недостаточно: публичное оскорбление можно смыть только кровью.

Он сожалел о многом: что подвел друга, что поступил не по чести, что оказался лжецом, – но ни на мгновение не раскаялся в том, что увел у Эшмонта Олимпию. Он бы до конца дней казнил и ненавидел себя, если бы не сделал этого.

Встреча была назначена на завтра, в шесть часов утра. Рипли заранее распорядился насчет дилижанса, который отвезет их с Першором к месту дуэли, предупредил и своего лекаря, чтобы подъехал туда же, – в общем, предусмотрено было все. Осталось только написать письмо, которое, возможно, станет единственным посланием Рипли к своей жене.

Герцог тряхнул головой, освобождаясь от чувств, которые грозили разорвать ему сердце, обмакнул перо в чернильницу и начал:

«Моя дорогая девочка…»

В богатых лондонских домах первый и второй этажи поражали роскошным убранством, выставленным напоказ, а верхние были обставлены куда скромнее, поскольку их видели только члены семьи да слуги. В особняке Рипли все было иначе. Личные покои герцогини занимали почти целое крыло здания и выходили окнами в огромный сад и роскошью ничуть не уступали комнатам для приема гостей. Мебель была хоть и не новая – в основном антикварная и очень ценная, – но содержалась в идеальном порядке: видно было, что о ней заботятся с любовью.

Олимпия тщательно вымылась с помощью горничной Дженкинс, которая переехала из дома Гонерби вместе с хозяйкой, надела тонкую кружевную ночную сорочку и пеньюар.

Дженкинс, как и остальная прислуга, не сомневалась, что бегство подопечной из‑под венца сделает ее изгоем общества. В таком случае горничной тоже предстояло сделать выбор: остаться верной хозяйке или искать новое место, дабы обеспечить собственное будущее. Скандал, который навлекала на себя семья, сказывался и на прислуге. Даже самые преданные из слуг не могли так рисковать. Таково было одно из длинного списка последствий, которые Олимпия не предусмотрела, пускаясь в бега.

С другой стороны, если бы не побег, не сидеть бы ей сейчас за этим туалетным столиком в доме Рипли и не гадать, что же такое придумал для нее супруг на эту ночь. И Дженкинс не суетилась бы вокруг хозяйки с таким счастливым видом, убирая волосы на ночь и поправляя то рюшечку, то воротничок.

Глубокий мужской голос прервал ее мысли и вернул к действительности:

– Достаточно, Дженкинс, можете идти.

Горничная, покраснев, пулей выскочила из комнаты. Причина ее смущения стала ясна, когда Олимпия обернулась. Супруг явился в халате, под которым, судя по всему, больше ничего не было. Сильную шею и загорелую грудь, припорошенную темной порослью, ничто не прикрывало. Взгляд Олимпии задержался на халате, совершенно роскошном, под стать всему остальному в этом доме: вышитый темно‑зеленый атлас и пурпурная подкладка.

Ее супруг явно любил окружать себя красивыми вещами: тут он мог бы посоперничать с самим турецким пашой, – да и не отрицал, что самоотречение не относилось к числу его добродетелей.

Герцог любил роскошь, любил потакать своим желаниям и не утруждал сябя соблюдением правил. Интересно, подумала Олимпия, какие правила он намеревался нарушить этой ночью. Ее пронзила дрожь, но от волнения или сладостного предвкушения – она сказать не могла.

– Вовремя я пришел, – заметил Рипли. – Дженкинс не успела заплести ваши роскошные волосы в косы. Пусть они падают свободно вам на плечи, как тогда, когда я снял с вас фату.

– Ах, Рипли!

Олимпия порывалась встать, броситься в его объятия, но он медленно проговорил:

– Нет‑нет, не спешите: хочу немножко поиграть вашими волосами.

Олимпия опустилась в кресло и всмотрелась в свое отражение в зеркале на туалетном столике. Ничего не изменилось: та же непримечательная внешность, – но почему она чувствует себя совсем другой, будто прожила за эти несколько дней целую жизнь с этим мужчиной, час за часом, и каждая минута пробуждала в ней любовь.

Рипли подошел к ней и запустил обе ладони в роскошную гриву, приподнял и стал пропускать пряди сквозь длинные пальцы. Прикосновений Дженкинс Олимпия никогда не замечала, а вот пальцы Рипли волновали, тревожили, как и близость его теплого мускулистого тела.

Ей хотелось отвернуться от зеркала и оказаться в кольце его рук.

– Мне пришло в голову, что мы с вами провели вместе гораздо больше времени, чем принято до свадьбы, и, должно быть, знаем друг друга лучше, чем бывает обычно…

– Я уже точно знаю вас лучше, чем следовало бы в первую брачную ночь, – заметил Рипли. – Но виной тому не вы, а я и мое нетерпение. Вы не получили того, что должны были, и я намерен восполнить этот пробел.

– Мы не такие добропорядочные, как прочие, – возразила Олимпия. – Почему наша первая ночь должна быть такой, как у всех? И с каких пор вас волнуют такие мелочи?

– С тех пор, как появились вы.

Он опустился перед ней на колени, взял ее левую руку, полюбовался пальчиками, на одном из которых сверкало обручальное кольцо, и нежно поцеловал тыльную сторону ладони.

– Ваша первая ночь должна быть особенной. Идеальной.

– Ах как это мило с вашей стороны! – отозвалась Олимпия. – Но вы не переживайте – если не получится идеальной сразу, можете попытаться еще раз, потом еще раз. Практика, знаете ли, великое дело.

Рипли рассмеялся, но она уловила в его смехе странные нотки и поспешно заглянула в глаза. Перед ней опять был сонный волк.

Склонив голову, он коснулся губами каждого пальчика, поцеловал ладонь и запястье, взял вторую руку и повторил ласки. На сей раз, когда он целовал ладонь, она не удержалась и погладила его подбородок, потом чуть приподняла и заглянула в глаза, полные нежности и… да, озорного обещания. Улыбнувшись, Рипли отвел ее руку и поцеловал в подбородок, местечко возле уха и, наконец, губы его накрыли ее рот, и легкая ласка моментально изменилась: не утратив нежности, обрела страсть и настойчивость: будто летняя гроза, которую они пережидали вместе, только на этот раз не объявляли друг другу войны. Сейчас это было желание принадлежать друг другу, соединить два мятежных сердца.

Олимпия ничего не знала о своей страстной натуре, пока не сбежала с Рипли, и тогда почувствовала себя необыкновенно живой, не догадываясь о причине. Она понятия не имела, насколько ограниченной, застегнутой на все пуговицы была всю жизнь, пока Рипли не назвал ее «плохой девочкой», не догадывалась, что зажимает в кулаке порывы своего сердца, хотя теперь ясно понимала почему. Не могла же она следовать велениям своей мятежной натуры! Юным леди не пристало вести себя дурно, хотя юные джентльмены это вполне себе позволяют. Леди не должна пускаться во все тяжкие, иначе погубит себя и навлечет позор на семью. Хочешь не хочешь, а следуй установленным правилам!

С Рипли эти правила больше не действовали: наконец‑то она свободна! Упиваясь его поцелуем как целительным эликсиром, она возрождалась к жизни. Ее тело согрелось, тепло проникло в самое сердце, успокоив старые обиды, деловитый ум позабыл тревоги, мысли обрели иное направление… Олимпия словно опьянела, но на сей раз не от бренди: это было лучше, намного лучше.

Не прерывая поцелуев, Рипли поднял ее из кресла, перенес из гардеробной в спальню и, опустив возле постели, сказал:

– Я хочу видеть вас. Всю. И принадлежать вам душой и телом, как поклялся в церкви.

– И я хочу вас видеть, всегда хотела. Когда бы ни появлялись вы на балах или званых обедах, я всегда наблюдала за вами, не привлекая внимания: это было несложно, потому что все смотрели только на вашу троицу, чтобы не пропустить очередную скандальную выходку.

Слова лились из нее потоком, нескромные слова, но ей нужно было выговориться.

– Но я‑то всегда смотрела только на вас – как вы двигаетесь, как танцуете. Как мне хотелось быть той отважной дамой, с которой вы танцевали! Я даже не понимала, почему смотрю на вас и почему в мою голову приходят все эти мысли. Иначе, если бы поняла, отказалась бы признаться самой себе.

– Я тоже наблюдал за вами, – признался Рипли, – и думал: как жаль, что вы леди и к вам нельзя подойти запросто.

– Но я же не такая, – возразила Олимпия.

– Чтобы узнать это, мне потребовалось… Сколько? Лет шесть‑семь назад вы дебютировали в свете? Можно ли быть таким тупицей?

– К счастью, я еще не слишком стара, так что не все потеряно, – заметила Олимпия.

– Чему я безумно рад. – Рипли провел рукой по волосам жены, и она затрепетала.

Очки отправились на туалетный столик, прежде чем он поцеловал ее в лоб и кончик носа.

– Но я же не сумею рассмотреть вас как следует, – возмутилась она.

– Я подойду поближе.

У ее пеньюара не было ни одной застежки: только поясок с кисточками, – поэтому Рипли было достаточно дернуть за одну из них. Под ним обнаружилась тонкая кружевная белоснежная ночная сорочка. Он обхватил ладонями ее лицо, погладил пальцами щеки и шею, потом его ладони легли на плечи, и, нагнувшись, он стал ее целовать: шею, плечи, ямочку между ключицами. Ее кожу будто пронизывали тысячи иголочек, каждая клеточка тела вибрировала от удовольствия, сгорая в сладостном ощущении его прикосновений, его поцелуев.

Он легонько дернул ленточку на вырезе и спустил ночную сорочку с плеч, отчего она остро почувствовала свежесть ночного воздуха на коже. Потом его пальцы скользнули по шее к груди, опуская вырез сорочки еще ниже, и теперь вся грудь оказалась полностью открытой его взгляду. Но ведь Олимпия «плохая девочка», поэтому стесняться или прикидываться не стала. Кроме того, он же видел ее грудь тогда, в рыбачьем домике, так что пусть смотрит так, будто она самая прекрасная женщина на земле.

Выражение его лица изменилось, и она увидела тот самый взгляд, что врезался ей в память, но появилось в нем и что‑то новое, очень неожиданное. Страдание?

Но он склонил голову и скользнул губами по ее соску легчайшей из ласк, но даже от столь легкого прикосновения что‑то отозвалось глубоко в теле, в самом неожиданном месте. Теперь‑то она знала название этого ощущения: желание.

Она безумно хотела этого мужчину, своего мужа, и понимала, что долгие годы ждала только его, но безнадежно, потому что не осмеливалась разобраться в зове собственного сердца. Сама себе сотворила образ «хорошей девочки», и это было все равно что носить платье, из которого давно выросла. Неудивительно, что ее задразнила докучливая кузина!

Почувствовав, как он взял сосок в рот и стал посасывать, чуть‑чуть покусывать и ласкать языком, она вмиг забыла прошлое, кузину, родственников и все прочее. Купаясь в ощущениях, которые пронзали ее и накрывали волна за волной, она словно стала невесомой, будто воспряла в облака.

Она‑то думала, что ее, такую, не захочет ни один мужчина, а он хотел.

Раздразнив и приласкав вторую грудь, он стал спускаться ниже, прокладывая себе дорожку губами, языком и умелыми руками. Вместе с ним спускалась и сорочка. Вот его язык оказался во впадинке пупка и принялся описывать круги. Ощущение было таким острым, что она возбужденно вскрикнула. Язык двинулся дальше, и вот сорочка легла на ковер к ее ногам, а через мгновение его губы прикоснулись к пушистому холмику, и в ход пошли пальцы. В тот же миг ее пронзила судорога жаркого восторга и перехлестывающего через край желания.

– О‑о… О‑о, господи!

Рипли пробрался языком в ее влажные глубины, нашел упругий бутончик, и нараставшее предвкушение сделалось нестерпимым. Олимпия запустила пальцы в его волосы, ее тело дрожало и сотрясалось, и она ничего не могла с собой поделать, пока ее не сокрушила яростная волна. Она закричала, разжала руки и обмякла, но он схватил ее запястья, поднял на руки и положил на постель, а пока она пыталась прийти в себя и восстановить дыхание, освободился от халата.

Долгую минуту Олимпия просто лежала, глядя на него. Стук сердца отдавался в ней гулом, в висках стучало, дышать было трудно.

Она откинулась на подушки, упиваясь зрелищем. Ведь Рипли ее муж, она имела право смотреть. Вид спереди оказался куда более впечатляющим, чем вид сзади, который ей выпала возможность оценить, когда он принимал ванну.

В рыбачьем домике она мало что видела: они практически не раздевались, – а сейчас…

В комнате, озаренной свечами, его кожа казалась бронзовой – наверное, от солнца Италии, откуда Рипли недавно вернулся. Волоски на груди казались припорошенными золотой пыльцой. Могучие плечи и мускулистые руки, грудь и живот – он был прекрасен, как Аполлон, но с некоторым отличием. Олимпии доводилось видеть античные статуи, иллюстрации в книгах, но ни одна в этом самом месте не могла соперничать с ее мужем.

– Боже правый! – произнесла она потрясенно, и Рипли едва узнал ее голос.

Взглянув вниз, на свой мужской орган, который увеличился весьма существенно, он понял, что ее так испугало.

– Так бывает в тех случаях, когда мужчина безумно любит свою женщину. Бояться нечего, и боли, что я вам причинил несколько дней назад, больше не будет.

Олимпия рассмеялась:

– Ох, Рипли, какой же вы, однако, романтик!

– Ну, не мастер я выражаться! По мне, так лучше действовать, а не говорить.

Он тут же забрался к ней в постель и склонился над ней.

– Но если вы любите красивые слова, слушайте: вы прекрасны, восхитительны, совершенны! В вас нет ни единого изъяна.

Олимпия почувствовала, как к глазам подступает предательская влага.

– Вы были прекрасны, когда напились допьяна и сбежали, – добавил Рипли. – Вы были восхитительны, когда приказали мне помочь вам перелезть через стену, гоняли туда‑сюда. Задали вы мне жару! А я‑то, идиот, еще пытался вами руководить. Жаль, что упустил вас из поля зрения много лет назад: мы бы отлично повеселились.

– Ничего, наверстаем, – успокоила мужа Олимпия, и голос ее дрогнул, на глаза навернулись слезы.

– Не надо плакать.

– Я не плачу, они как‑то сами… Это очень трогательно: супружеский долг.

– Да, если его правильно отдавать.

– И с правильным мужчиной, – улыбнулась Олимпия. – Или правильным, но испорченным. – Она протянула к нему руки. – Поцелуйте меня.

– Как будет угодно моей даме.

Рипли склонился над ней, она обхватила его за плечи, и поцелуй на сей раз вышел не так уж нежно. Нет, нежность была, но вместе с ней и темная ярость: так весенняя дымка сменяется летней грозой.

Она без стеснения трогала его, изучая и постигая, оценивая ощущения, – так, как изучал ее он. Она целовала его плечи и руки, гладила ладонями крепкое тело, куда только могла дотянуться. Почувствовав настойчивое прикосновение его плоти, она обхватила ладонями его ягодицы и тут же ощутила его руку у себя между ног, куда он целовал ее и где проделывал всякие нескромные, но исключительно приятные штуки, и где сейчас она сгорала от нетерпения. Потом наконец он вошел в нее, тихо вскрикнув от восторга.

На этот раз ее тело приняло его легко, и это было всеобъемлющее чувство: радость соединения и счастье свершения. Жар и запах его кожи, смешанный запах их тел, и самое главное – невероятная радость чувствовать его внутри себя. Она обхватила ногами его бедра, стараясь прижаться как можно плотнее, чтобы он проник глубже, еще глубже… и закричала: без слов, просто удивление и восторг.

И на этот раз все было гораздо дольше, чем тогда, в рыбачьем домике: не лихорадочная спешка, но акт любви, потому что сейчас в их распоряжении было все время этого мира. Олимпия словно восполнила пробел в танцах, которые пропустила на балах. И более того: познала потрясающую близость, кожа к коже, обжигающую и дарующую радость. Она двигалась в такт с ним, следуя заданному ритму: сначала медленно, потом быстрее и быстрее, как в безумном вальсе, пока взметнувшийся вихрь не унес ее на небеса. Там она загорелась звездой, которая взорвалась от счастья. Ослепительная вспышка, другая, и, наконец, полет в ночном небе, кружение и медленное падение, а потом приземление прямо в его надежные руки.

Глава 17

Мало! Как ему было этого мало, просто ничтожно…

Рипли крепко обнял жену: возможно, эта ночь была последней, которую они проводили вместе.

– Ну, вот это уже кое‑что.

– Насколько я понимаю, – заметив, что он не слишком доволен, сказала новоявленная герцогиня, – исполнение супружеского долга не может считаться идеальным, если дама не падает в обморок.

– Или не кричит. Желательно и то и другое.

Она повернулась в его объятиях, так чтобы взглянуть в лицо.

– Неудивительно, что я ничего не вычитала в книгах в Ньюленд‑хаусе, неудивительно, что мама говорила обиняками.

– Ах да, книги… – усмехнулся Рипли. – У меня обширное собрание безнравственных книг. Некоторые весьма старые, хотя ни одна из них, конечно, не идет ни в какое сравнение с «Библией» Мазарини, где подвижные литеры.

– Первая книга с подвижными литерами.

Рипли рассмеялся.

– Я также могу считаться счастливым обладателем обширной коллекции скабрезных карикатур, в том числе прекрасной серии непристойных рисунков Томаса Роулендсона4. Кстати, куда бы вы пристроили книги непристойного содержания согласно вашей классификации?

– В раздел натурфилософии, – сказала Олимпия. – А может, в зависимости от жанра… Смотря что.

Он прищурился.

– Похоже, вам уже знакомы подобные иллюстрации. Мне следовало догадаться.

– Боккаччо, Овидий, Чосер. Но если ничего не знаешь, то от подобных книг будет мало проку. Теперь я их прочитаю заново, новыми, так сказать, глазами.

– Жаль, вам не попалась «Школа Венеры»: вы бы много чего узнали. Эпоха короля Карла Второго, кажется. Там описывается, в откровенных подробностях, все, чем занимаются мужчины и женщины. Иллюстрации прилагаются.

У нее глаза полезли на лоб, и определить их цвет сейчас, при мерцающих свечах, было совершенно невозможно.

– Неужели? Похоже, именно это мне и было нужно, когда я рылась в дядиной библиотеке. Но я же не знала, где искать!

– Если у него есть подобные книги, он, без сомнения, держит их под замком, – предположил Рипли. – Как, должно быть, и ваш батюшка.

– Не уверена, что папа вообще знает, какие книги есть в его библиотеке, – сказала Олимпия. – И никогда не узнает, поскольку его книги теперь принадлежат нам. Надеюсь, вы подумали, куда мы их будем ставить.

В обмен на щедрое денежное вознаграждение библиотека графа Гонерби становилась частью приданого Олимпии – таково было условие, которое Рипли в последний момент включил в брачный договор.

– Ставьте куда пожелаете, – пожал плечами он. – Мы можем расширить библиотеку здесь или перевезти книги в дом в Линкольншире. Или в другой. Переставляйте книги как захотите. Здесь найдутся и никчемные издания, от которых вы захотите избавиться. Вам будет чем заняться, однако я не сомневаюсь, что в этом смысле лорд Мендз предложил бы вам гораздо больше.

Олимпия приподнялась на локте.

– Я не собиралась посвятить свою жизнь классификации книг в вашей библиотеке, милорд!

– Рад это слышать, потому что у меня столько нереализованных фантазий!

Если бы он знал, какое это счастье – быть женатым, обзавелся бы супругой давным‑давно! Но это должна была быть только Олимпия. Но ничего: раскисать ни к чему – у них полно времени.

– Что же, если мне суждено всю жизнь провести в постели…

– Нет‑нет, я не настаиваю: есть множество других интересных мест.

– Если мне суждено всю жизнь провести в исполнении супружеского долга, – поправилась Олимпия, – то меня радует мысль, что у вас живое воображение, фантазии…

Он сверкнул хищной улыбкой.

– Даже не представляете, какие, дорогая: шокирующие. Вот например: вы, как хозяйка моего дома, закатываете грандиознейшие в Лондоне балы и самые роскошные званые обеды. Мы с вами будем кататься в парке и выезжать верхом. При этом вы, как законодательница мод, станете носить самые смелые наряды.

– Шокирующие.

– Одно дело – холостой герцог, и совсем другое – женатый, – продолжал Рипли. – Общественные обязанности, знаете ли. И, как вам известно, я очень люблю повеселить публику. Но отныне весь город будет говорить о моих званых обедах совсем по другой причине. Представьте, как отвалятся челюсти, когда высший свет узнает из «Утреннего обозрения» Фокса, что мы принимали у себя королевскую чету!

– Уже вижу, как от удивления джентльмены падают со стульев в своих клубах, – подхватила Олимпия. – Вообще‑то я и свалилась бы с кровати, если бы меня не держали.

Она ласково взъерошила ему волосы, и Рипли с радостью осознал, что счастлив от ее прикосновений, ее голоса, гладкости кожи, восхитительного тела, улыбки, грусти, смеха. А как она смотрит на него – как будто в нем одном сосредоточен весь ее мир. Ну почему он так долго ждал? Как мог быть таким слепым?

– Может, мы наконец станцуем вместе? – спросила Олимпия.

– Обязательно! – Рипли подумал о клятвах и обещаниях, которые, возможно, нарушит, сам того не желая: все зависит от того, что принесет завтрашнее утро, – и поспешил добавить: – Если угодно, давайте начнем прямо сейчас.

– Вы хотите сказать – сделаем вид, будто танцуем? – уточнила она.

– Нет. – Рипли сел, поцеловал ее в макушку, потом нос и, поднявшись с постели, разыскал ее ночную сорочку. – Это же был бы скандал на весь Лондон, если бы мы танцевали голыми.

Олимпия тоже встала, он набросил ей сорочку через голову, а она со смехом натянула рукава и завязала ленту. Рипли накинул халат, затянул пояс и приказал:

– Встаньте у камина, притворитесь, будто беседуете с вашим драгоценным Мендзом, и ведите себя как самый педантичный «синий чулок» на свете.

– Тогда мне нужны очки! – воскликнула Олимпия, схватила очки с ночного столика, нацепила на нос и проследовала к камину с таким видом, будто находится в бальном зале.

Ах, эта манящая походка! Так могла шествовать царица Савская. Или Клеопатра.

Сделав серьезное лицо, Олимпия начала беседу с одной из фигурок, что стояли на каминной полке. Это был сидевший за письменным столом и занятый письмом джентльмен в одеждах времен дедушки Рипли.

– Полагаю, вы ошибаетесь, лорд Мендз. Насколько я понимаю, самой первой книгой, где использовались гравировальные доски, была книга Антонио ди Сиены «Святая гора Господня», с тремя редкими гравюрами по эскизам Сандро Боттичелли.

Рипли пересек комнату и остановился перед женой. Правая лодыжка давала о себе знать, но он старался не хромать.

– Леди Олимпия, приглашаю вас на танец!

Изобразив гримасу недоумения, она взглянула на него:

– Не помню, чтобы вы просили у меня танец, ваша светлость, и чтобы я давала согласие.

– Я и не просил, но делаю это сейчас. И помните, что я герцог, а значит, отказа не приму.

Рипли видел, что она рассматривала его с ног до головы из‑под опущенных ресниц, и чувствовал, как бушует в нем кровь. Ах, этот взгляд! Эти глаза!

– Будь по‑вашему, – сказала Олимпия и со вздохом обратилась к фарфоровому джентльмену: – Прошу прощения, лорд Мендз, но вы же видите: он герцог, – а всем хорошо известно, что это за публика.

Рипли взял ее за руку и вывел на середину спальни, поклонился. Олимпия ответила реверансом. Он заключил ее в объятия и закружил в танце под мелодию Россини из «Сороки‑воровки», которую сам же и напевал.

Время от времени больная нога протестовала, но скорее по привычке и не слишком активно, так что Рипли просто не обращал на нее внимания, и они танцевали: легко и непринужденно, будто занимались любовью, – с такой же легкостью, как совсем недавно пустились вместе в бега.

Жаль, что этого произошло раньше: сколько возможностей упущено! Зато они танцевали сейчас: босиком кружились по спальне, и он напевал вполголоса, время от времени вставляя какую‑нибудь итальянскую фразу – возможно, перевирая и невпопад – но какая разница! Из одного конца огромной спальни провальсировали в другой, влетели в гардеробную и – под смех Олимпии – обратно в спальню, потом до будуара, описали круг и, наконец, очутились в спальне. Рипли мог бы кружиться так вечно, однако летняя ночь слишком коротка и времени у него оставалось все меньше, так что пришлось остановиться.

Они чинно прошли по спальне, словно по бальному залу, но вместо того, чтобы вернуть даму в общество джентльмена на каминной полке, Рипли подвел ее к постели, поклонился и в ответ получил реверанс. Наконец оба не выдержали и рассмеялись.

– Я люблю вас безумно, – сказал Рипли, обхватив ладонями ее лицо.

– И я люблю вас.

Сердце его так гулко стучало, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди, и причиной тому был явно не вальс. Рипли даже испугался, что прослезится от избытка чувств, а уж этого он допустить никак не мог: Олимпия не должна ничего заподозрить. Зачем портить ей первую ночь их супружеской жизни?

– Отлично! Теперь, когда мы покончили с этим…

Он быстро развязал пояс халата, повел плечами и через мгновение предстал перед ней во всей первородной красе. Она развязала ленту своей сорочки и сняла ее через голову. Рипли подхватил ее на руки и опустил на кровать.

Они опять любили друг друга: он – нежно и бережно, как только умел, она – неистово и страстно – как в последний раз.

Потом она уснула, а он ни на миг не забывая, что готовит ему грядущий день, лишь задремал. Внутри будто не переставая тикали часы, и едва начало светлеть небо, Рипли осторожно отодвинулся, чтобы ее не разбудить, выскользнул из‑под одеяла и надел халат. В кармане лежало письмо, которое было написано для Олимпии, он достал его и положил на туалетный столик. В последний раз взглянув на нее, такую прекрасную во сне, он бесшумно вышел в коридор, соединявший их половины, и направился в собственные покои.

Камердинер Сноу, один из дюжины слуг, которые знали, что предстоит хозяину сегодня утром, принес ему кофе с печеньем.

Рипли не испытывал ни голода, ни жажды, но таков был обычный ритуал: выпить кофе и съесть что‑нибудь легкое, потом тщательно одеться – в общем, привести себя в состояние боевой готовности. И пусть не дрогнет!

Бывалые дуэлянты всегда предпочитали темные цвета – серым утром, обычным для Лондона, в темную мишень труднее попасть, – и Рипли оделся в черное.

В назначенный час вместе со Сноу герцог покинул дом. Они вышли на Саут‑Одли‑стрит, оттуда – на Стенхоуп‑стрит, далее на Парк‑лейн, где их дожидался дилижанс с Першором. Оставив Сноу, которому полагалось следовать за ними в другом экипаже, Рипли сел в дилижанс и покатил в Патни.

* * *

Оркестр на галерее играл вальс из «Сороки‑воровки» Россини, и Олимпия танцевала на балу, но не в платье, а в ночной сорочке. Рипли нарядился турецким пашой, при усах и в тюрбане, украшенном жемчужинами и пером, в необъятных шароварах и туфлях с загнутыми носами и без задников. Они были единственной танцующей парой. Остальные смотрели и смеялись, пока не раздались крики: «Остановите их! Остановите! Они убегают!»

И вот они с Рипли бегут по мосту в Баттерси, а за ними – огромная собака, у которой с клыков стекает пена. Они едва успели вскочить в кеб и захлопнуть за собой дверцу, как пес с яростным лаем бросился на нее. Внутри их дожидался Эшмонт с пистолетом наготове. Олимпия не могла ни пошевелиться, ни сказать хоть слово, а Эшмонт тем временем с дьявольской усмешкой поднял пистолет и нацелился прямо в сердце Рипли. За дверцей кеба выл, как злой демон, пес, когда Эшмонт спустил курок.

Олимпия открыла глаза. Сердце стучало так, словно за ней и правда гнались все демоны ада.

Некоторое время она лежала, пытаясь стряхнуть наваждение и унять сердцебиение, потом пришло осознание, что ночь кончилась и спальня наполнена жемчужным светом раннего утра. Взгляд упал на полог над кроватью, и она все вспомнила. Рипли: такой страстный и нежный. Это было как во сне, как в ее девических мечтах. Как и обещал, он сделал ее брачную ночь сказочной, заставил почувствовать себя принцессой из сказки. Он…

Да, а где он?

Олимпия села, охваченная страхом, окинула взглядом спальню, потом протянула руку и коснулась подушки там, где покоилась его голова. Подушка была холодной.

Да, разумеется, у каждого была своя спальня: супруги делили одну постель только для любовных утех, – но неужели так уж необходимо было уходить в первую брачную ночь?

«Я люблю вас безумно…» Ей что, это приснилось? И танец босиком? И занятия любовью? Отчего же тогда у нее болит тело в таких непривычных местах? Не могло ей присниться, что засыпает в его объятиях…

Господи, какая же она дуреха! Он ушел к себе скорее всего для того, чтобы дать ей выспаться… то есть поступил совершенно естественно, разумно и даже заботливо. Если бы не дурной сон, она бы не проснулась до сих пор.

Особняк Рипли располагался вдали от шумных улиц, а основное крыло дома в окружении огромного сада получало больше солнечного света, чем большинство лондонских домов. В это время года солнце, если не было облачности, вставало уже в четыре утра, но сегодня, похоже, был не его день. В доме царила тишина, и Олимпия решила, что проснулась гораздо раньше обычного.

Может, еще поспать, чтобы не выглядеть изнуренной? Размышляя, она сидела на кровати и смотрела на каминную полку, где за письменным столом восседал фарфоровый джентльмен, которого она представляла лордом Мендзом.

На душе почему‑то было неспокойно, хоть она и сто раз повторила себе, что все в порядке.

Олимпия перекатилась на край постели, собираясь встать, и тут увидела на туалетном столике сложенный лист плотной бумаги.

«Моя дорогая девочка!

К тому времени как вы это прочтете, дело уже решится так или иначе. Знаю, вы будете в ярости и найдете для меня сотню синонимов слову «идиот». Поверьте: я бы поступил иначе, если бы умел вести себя разумнее, – но вы же знаете, как устроен мой ум: у меня напрочь отсутствует воображение, – о чем вы мне и сказали во вторник, помните? Я‑то помню отлично. Прямо слышу, как вы произносите эти слова, и ваши переменчивые глаза немножко косят – из‑за бренди, а я ухмыляюсь, как деревенский дурачок.

Клянусь: будь способ избежать безумства этого утра, я бы прибегнул к нему, – однако не могу предложить своему другу сатисфакции, отличной от той, которой он требует. Я действительно предал его. Сожалею об унижении, которое ему пришлось вытерпеть: за это я готов принести извинения, – но не могу сожалеть о том, что влюбился в вас по уши. Насколько я понимаю теперь, это произошло много лет назад, но безалаберность помешала мне это осознать. Как бы то ни было, сейчас я знаю это и отказываюсь извиняться за то, что не смог вернуть вас ему. Когда я думаю теперь, что чуть не сделал это, и позволяю себе представить вас его – а не моей – женой… но нет, лучше не представлять. Вы моя, и я чудесным образом спасся.

Потеря дружбы определенно не самая высокая плата, в то время как я с радостью расстался бы ради вас с жизнью. Нет, я не собираюсь с ней расставаться, так и знайте, но если дело обернется для меня плохо, вы должны всегда помнить, что я жалею лишь о том горе, которое могут принести вам события сегодняшнего дня. Никогда не сомневайтесь: ни за какие сокровища я не отдал бы ни единой минуты наших четырех дней, – и всегда помните: я вас люблю, очень и очень, безумно.

Верьте мне, дорогая Олимпия, моя дорогая герцогиня.

Обожающий вас идиот и по совместительству ваш муж, Рипли».

– Вот ведь идиот! – воскликнула Олимпия и, соскочив с постели, позвонила слугам.

Поскольку никто не спешил на зов, она бегом пересекла спальню, распахнула настежь дверь и закричала прикорнувшему в коридоре лакею:

– Когда он уехал?

Лакей Джозеф, растерянно моргая, с трудом поднялся с кресла.

– Прошу прощения, ваша светлость, вы о чем?

– Герцог! Когда он уехал?

Взгляд Джозефа растерянно заметался по коридору, словно бедняга боялся, что Рипли откуда‑нибудь выскочит.

– Я не знаю, ваша светлость.

– Так узнайте! И пусть кто‑нибудь разбудит мою горничную и Ренсона. Быстро.

Дворецкий Ренсон всегда знал все про любого из обитателей дома в любую минуту.

У Джозефа сделался такой вид, будто того и гляди упадет в обморок.

– Немедленно! Уж Ренсон должен знать точно! А если не знает – или делает вид, что не знает, – вы должны заставить сказать привратника. И передайте ему, чтобы через десять минут у подъезда стоял кеб – не коляска! Мне все равно, если даже вы перебудите весь дом: нам нельзя терять ни минуты.

Она усвоила тон, который, как уже знала по опыту, действовал на мужчин любого возраста и положения. Лакей умчался, а Олимпия направилась в гардеробную, распахнула дверцы шкафа и, наугад выхватывая предметы туалета, позвала:

– Дженкинс! Где вас черт носит? Как тут можно что‑то найти? Дженкинс! Да скорее же, бога ради!

Платья в чехлах летели на пол, когда появилась горничная в съехавшем набок ночном чепце, запахивая на бегу халат. При виде беспорядка, устроенного хозяйкой, Дженкинс вытаращила глаза.

– Мне нужно что‑то неприметное и самое простое, – сказала Олимпия. – Если она наденет яркое, они могут увидеть ее приближение издалека, это отвлечет их внимание, и кто знает, какие роковые последствия могут случиться. – Десять минут, не более, а еще лучше – меньше!

– Ваша светлость?…

– Потом, все потом: сейчас нет времени. – Олимпия выглянула в окно гардеробной. – Будем молиться, чтобы добраться туда до того, как станет слишком поздно. Летом они не начнут раньше шести. Который час, Дженкинс?

– Почти половина пятого, ваша светлость.

– Успеем, если буду одета через десять минут. Да, и кеб должен стоять у подъезда.

– Ваша светлость, вы же знаете, что это невозможно…

– Так сделайте же, чтобы стало возможно, Дженкинс! Речь идет о жизни и смерти. Если не сумеете одеть меня побыстрее, я поеду в ночной сорочке.

Представив, как ее светлость герцогиня Рипли появится на публике в таком виде, Дженкинс ухитрилась сделать невозможное, на что ушло четверть часа, хотя Олимпия отводила на одевание и прибытие кареты самое малое минут двадцать. Дженкинс сумела одеть хозяйку и одеться сама практически мгновенно, поскольку настояла, что поедет с ней, а та заявила, что ждать не намерена. Поэтому герцогиня Рипли с горничной выехали, по словам привратника, всего на полчаса позже самого герцога.

Пока секунданты отметят позиции и отмерят нужное количество шагов, объясняла Олимпия горничной по дороге, на это уйдет время, поскольку каждый секундант захочет выбрать для своего подопечного самое удобное место. И наверняка в последнюю минуту противников попытаются помирить. И хотя встреча, весьма вероятно, назначена на шесть – обычный час для летнего времени, – раньше семи они не начнут. Так или иначе, дуэль состоится лишь после того, как будет покончено с формальностями, все тщательно проверят и обо всем договорятся.

Олимпия продолжала сыпать техническими подробностями дуэли, лишь бы не думать о фактах: смертоносная пуля убьет одного из двух болванов, которые когда‑то называли себя лучшими друзьями.

К счастью кеб быстро приближался к цели. Поскольку особняк Рипли находился неподалеку от Парк‑лейн, путь пролегал по широким центральным улицам столицы. В Лондон уже въезжали телеги рыночных торговцев, однако карета Олимпии успела достичь Гайд‑парка беспрепятственно, и очень скоро колеса кеба уже катились в сторону Патни.

По дороге к месту встречи Першор предложил Рипли промочить горло содовой, приправленной несколькими каплями бренди. Тот принял ее со смехом:

– А‑а, подкрепляющее!

– Может, тебе‑то не нужно, – возразил Першор, – а вот мне не помешает.

– Нужно или нет, но поутру очень бодрит. – Рипли выпил. – Мне бы не помешало еще часок‑другой поспать.

И хорошо бы с Олимпией. Но по крайней мере у них была и свадьба, и брачная ночь, да еще какая!

– Дуэль наутро после свадьбы, – заметил Першор. – У Эшмонта нет совести.

– Он считает, что совести нет у меня: ведь это я женился на его невесте.

– Надо было бы ему немного подождать, и все улеглось бы само собой.

– И что тогда? – возразил Рипли. – О нем говорит весь Лондон. Дело неновое, вот только на сей раз пострадало самое уязвимое – гордость. Ему нужна дуэль, да и мне, признаюсь, тоже: у нас нет другого способа замять дело.

Драться необходимо, иначе обида будет стоять между ними вечно. Есть только один выход для них обоих: всадить друг в друга пулю.

«Варварство!» – сказала бы Олимпия. Но мужчины вообще варвары.

Рипли бы сильно удивился – но и обрадовался не меньше, – если бы секунданты нашли способ их примирить. Только задача эта, по его мнению, неразрешима. И поскольку они не сумели договориться миром, ему следовало настраиваться на войну и победу.

Дуэль требует серьезного отношения, и Эшмонт с ним не стал бы спорить.

Рипли некогда было вспоминать долгую историю их дружбы. Они не раз выручали друг друга, особенно в безрадостном детстве, а потом – поначалу – в Итоне, и были как братья, но сейчас ему нельзя так думать. Речь шла о чести, а честь требовала, чтобы либо Рипли убил друга, либо друг постарался убить Рипли.

На вересковую пустошь в Патни, они прибыли раньше назначенного времени. Он приказал кучеру дилижанса ждать в укрытии неподалеку, чтобы потом забрать – раненого или убитого. Дилижанс нужно было спрятать еще и для того, чтобы не заметили полицейские Большого Лондона, которые в столь ранний час обычно объезжают окрестности на предмет обнаружение противозаконных деяний.

Прихватив ящичек с пистолетами, Рипли и Першор преодолели небольшой отрезок пути до условленного места поединка пешком.

Как и надеялись, они прибыли на место первыми, и Рипли спокойно прошелся по площадке, будто на званом вечере, опередив прочих гостей. Лодыжка до сих пор пыталась возражать, но он старательно скрывал хромоту, отказавшись даже опираться о трость.

Лекарь и камердинер, прибывшие вслед за ними, не стали нарушать одиночество Рипли и привлекать внимание Першора, который выискивал помехи, что могли бы затруднить обзор. Скоро на боковой тропинке появился Эшмонт со своим секундантом Моррисом, а следом шли врач и слуга.

Кеб Олимпии остановился у заставы Баттерси‑бридж. Казалось, прошла целая вечность, пока с них брали плату за проезд, и еще одна – пока открывали ворота. Колеса кеба застучали по доскам старого шаткого моста, они въехали на Хай‑стрит и миновали гостиницу «Белый лев».

Тут же заработало ее воображение: вот она падает в воду… вот Рипли несет ее в гостиницу, а зеваки свистят и улюлюкают… портниха, ее мастерицы и фривольный корсет… обнаженный Рипли в корыте… сцена с Боллардом на гостиничном дворе…

Слишком много для одного дня, а ведь время, что они провели в Патни, было лишь его частью.

Не может все закончиться так быстро! Неужели они нашли друг друга лишь для того, чтобы потерять! Как можно получить пулю после брачной ночи!

– Нет, Рипли, ты не можешь так со мной поступить! – пробормотала Олимпия. – Лучше я тебя сама убью.

– Ваша светлость? – встревожилась Дженкинс.

– Который час?

Последняя попытка примирить дуэлянтов вполне предсказуемо потерпела неудачу.

Рипли с лицом, превратившимся в бесстрастную маску, спокойно встал на позицию и сурово посмотрел на Эшмонта, но и тот выглядел таким же хладнокровным.

Першор подал своему подопечному пистолет.

Дуэльные пистолеты Рипли всегда содержал в идеальном состоянии: ни пятнышка ржавчины в дулах, затвор и спусковой крючок едва ли не сверкали. Дальность выстрела, отдача – все это Рипли знал досконально, но тем не менее сегодня утром, перед выездом из дому, проверил пистолеты еще раз, а потом вместе с Першором еще раз, когда пистолеты заряжались. Заряды легли как надо, и можно было не опасаться осечки или еще каких‑то случайностей.

Рипли, Блэквуд и Эшмонт упражнялись в стрельбе с детства, и не только по мишеням. Сохранять хладнокровие под выстрелами они учились с помощью специального чучела, которым управляли посредством проволоки: в тот момент, когда кто‑то из них стрелял, оно нажимало на спусковой крючок пистолета – разумеется, незаряженного. Этот прием на них испытал отец Блэквуда. Питая к дуэлям отвращение, предыдущий герцог Блэквуд, тем не менее, понимал: бывают ситуации, когда избежать поединка чести нельзя, – а поэтому джентльмен должен уметь стрелять.

Рипли не раз выступал в роли секунданта Эшмонта, посему он был осведомлен о его дуэльных привычках не меньше, чем о своих собственных, и не собирался недооценивать – ни пьяного, ни трезвого. Сегодня, кстати, Эшмонт выглядел трезвым: даже ему хватило ума не пить накануне дуэли.

Рипли встал вполоборота точно по прямой от соперника с пистолетом, дуло которого сейчас смотрело точно в землю, в правой руке. Утоптал площадку, чтобы ненароком не споткнуться, расправил плечи и поднял правую руку, упираясь взглядом не в лицо Эшмонта, а в пуговицы его сюртука. Он знал: то же самое сейчас делает и Эшмонт – выбирает в качестве мишени мелкий предмет, сосредоточиваясь исключительно на нем.

Слишком хорошо знали они друг друга: не раз проделывали все это, – вот только целились друг в друга в первый раз в жизни. Все шансы были за то, что погибнут оба.

«Прости, Олимпия!»

Это был единственный миг сентиментальной слабости, что позволил себе Рипли: на месте дуэли нельзя поддаваться чувствам.

Секунданты удалились на безопасное расстояние от дуэлянтов, в нескольких футах за ними заняли свое место медики, а за их спинами спрятались слуги.

Рипли взвел курок и поднял пистолет.

Умом и всем своим существом Рипли был нацелен поразить Эшмонта, потому что знал – соперник делает то же, отсекая все прочие мысли, возможные сожаления и даже воспоминания.

– Вы готовы, джентльмены?

– Готов, – в один голос воскликнули дуэлянты.

Олимпия заметила дилижанс, почти скрытый за деревьями, и приказала кучеру остановиться. Не дожидаясь, пока кеб прекратит движение, просунула руку в древнее окошко, нащупала ручку дверцы и спрыгнула на дорогу, а потом помчалась к дилижансу. Не отставала от хозяйки и Дженкинс.

– Где? – воскликнула Олимпия, заметив форейтора. – Где они?

– Вам лучше туда не соваться, миледи, не дай бог, окажетесь под прицелом.

Да, он прав. Олимпия не знала, что там происходит, и меньше всего хотела попасть в передрягу: пристрелят еще ненароком.

«Господи, сделай так, чтобы дуэль не началась!»

Стараясь не привлекать внимание, Олимпия по тропинке пошла к месту дуэли, откуда были едва слышны чьи‑то голоса, и вдруг словно споткнулась, застыв в ужасе перед картиной, которая открылась ее глазам.

Они уже встали наизготовку, подняв пистолеты.

Все происходило точно в кошмарном сне. Олимпия, будто парализованная, не могла ни заговорить, ни пошевелиться. Теперь она не могла вмешаться: поздно, – и оставалось лишь надеяться, что Рипли ее не заметил, а то еще, не приведи господь, промажет…

Эта мысль вихрем пронеслась у нее в голове, но прошла вечность, пока она беспомощно стояла перед картиной: поднятая рука Рипли, сжимающая пистолет, нацеленный на друга, и Эшмонт, пистолет которого нацелен на Рипли. Оба в напряженной позе. С того места, где стояла Олимпия, они казались каменными изваяниями.

Кто‑то выкрикнул:

– Вы готовы, джентльмены?

И оба ответили в один голос:

– Готов!

А ей только и осталось, что зажать ладонью рот, чтобы подавить безумный вопль «неееееет!»

Олимпия видела, как падает на землю белый носовой платок: казалось, это длилось целую вечность, – повиснув в воздухе и медленно опускаясь вниз, вниз, вниз. Утреннюю тишину разорвали два выстрела: первый на миг опередил второй, – но она успела заметить в этот же бесконечный миг, как рука Рипли устремилась вверх, стреляя в воздух. Стая птиц с криками взмыла с деревьев, пока Олимпия, впав в ступор, наблюдала, как муж пошатнулся и повалился на землю.

Глава 18

Олимпия не верила собственным глазам. В мире опять воцарилась тишина, только пронзительно кричали птицы.

Оцепенев, она смотрела, как Эшмонт кому‑то передает пистолет и бежит к Рипли, туда же подбежал еще кто‑то, но Эшмонт оттолкнул его прочь.

Тогда пошла на негнущихся ногах и она.

Она видела, как Эшмонт упал на колени и приподнял голову Рипли, половину лица которого залило что‑то темное и потекло вниз по шее. Тело мужа билось в судороге, Эшмонта, склонившегося над упавшим другом, тоже сотрясала дрожь.

Стряхнув оцепенение, Олимпия бросилась к мужчинам, налетела на Эшмонта, толкнув с такой силой, что он повалился на спину, и крикнула:

– Отойдите от него! Не трогайте!

Она упала на колени возле мужа, который, лежа на боку, бился в конвульсиях. Кровь! Очень много крови. Она боялась, что ее стошнит. Вроде бы кто‑то открывал черный саквояж? Просто шум. Задний план. Потом она услышала другой звук, настолько неуместный, что не сразу поняла, что это… смех. Громкий. Скорее хохот.

Она посмотрела на Рипли, на его залитое кровью лицо. Он сгибался пополам от хохота. Смеялся и Эшмонт, держась за живот.

– Я вас ненавижу! Обоих! – выкрикнула Олимпия и, сжав кулаки, принялась молотить мужа по плечу. – Вы безумцы!

Она разрыдалась, и хоть ненавидела себя за это, остановиться не могла.

Наконец Рипли перехватил ее руки и прохрипел:

– Все в порядке, успокойтесь.

– Нет, не в порядке! Взгляните на себя. Что с вами?

Рипли ухмылялся, хоть по его лицу бежали ручейки крови.

– Да отвечайте же, черт возьми!

– П‑простите, дорогая, – едва сдерживая смех, выдавил герцог.

Фыркнул и Эшмонт, чем еще больше разозлил Олимпию.

– Чтоб вам обоим… пусто было!

– Если ваша светлость позволит, я хотел бы осмотреть его светлость, – подал голос мужчина с черным саквояжем.

Олимпия отодвинулась, села, подтянув колени к подбородку, и опустив на них голову, стараясь восстановить дыхание. Сердце стучало так, что отдавалось в висках, ушах шумело.

– Господи, Олимпия! – сказал Рипли. – Я надеялся, что вы еще спите.

Она подняла голову.

– Не говорите со мной!

Рипли сел, болезненно поморщившись, ощупал голову и посмотрел на свою ладонь, мокрую от крови, которая сочилась из ссадины на голове.

– Черт, больно!

Олимпия снова уронила голову на сложенные руки.

– Ничего страшного, ваша светлость, вмиг залатаем, – пообещал джентльмен с черным саквояжем. – Царапина за ухом. А вот ее светлости, наверное, не помешает нюхательная соль.

– Нет, – возразила Олимпия. – У меня никогда не бывает обмороков.

Сколько раз она перевязывала разбитые в кровь коленки, поцарапанные локти, прикладывала к носам лед! Ее младшие братья то вываливались из окон, то падали с деревьев, то в озере тонули или спотыкались о камни, а еще дрались.

Олимпию терзали и страх и злость одновременно. Рипли смеялся, да он, наверное, даже при смерти будет смеяться. Врач сказал, что ничего серьезного, но с него станется. Мужчины с легкостью принимают то, что действительно ужасно, но впадают в отчаяние из‑за пустяков.

А сколько крови! Олимпия вспомнила, как Рипли порывался бегать с больной ногой. Для мужчины признать, что ему больно, ниже его достоинства. Они оба просто делали вид, что не ранены, притворялись даже на пороге смерти.

Олимпия посторонилась. Не стоит мешать врачу, пока тот занимается ее болваном мужем. Она просто переволновалась. Руки до сих пор тряслись.

– Да, пусть им занимается врач, – сказал Эшмонт. – Не хочу, чтобы этот прохвост истек кровью до смерти из‑за пустяковой дырки в голове.

– Пустяковой? – возмутился Рипли. – Черт, ты меня чуть не убил! О чем ты думал, скотина?

– Ты куда стрелял? – закричал Эшмонт. – Тебе полагалось стрелять в меня, мошенник ты этакий!

– Мошенник? – взревел Рипли. – Что, по‑твоему, я должен был делать? Ты меня чуть не убил, придурок!

– Что это на тебя нашло? – не унимался Эшмонт. – Ты ведь даже не собирался в меня стрелять!

– А ты думал, что стану?

– Почему нет?

Пока продолжалась эта перепалка, врач спокойно делал свое дело. Впервые в жизни Олимпии не хотелось смотреть, но она и так знала, что полагается делать. Она бы промыла рану и наложила давящую повязку, чтобы остановить кровотечение. Если рана такая пустяковая, как говорит врач, кровь скоро остановится. Но как скоро? Этого она сказать не могла.

Зато никто из мужчин, кажется, нисколько не беспокоился: Олимпия уловила бы тревогу, даже если бы они пытались ее не выказывать, – и почувствовала… облегчение?

Мужчины!

– Дырка в голове… А вы точно знаете, что ее там не было и раньше? – спросила она у доктора, и тот улыбнулся.

– Пуля снесла его светлости краешек уха и оцарапала кожу. Выглядит хуже, чем есть на самом деле, потому что такие раны обильно кровоточат. – Закончив обработку, он начал бинтовать раненому голову. – Могу вас обрадовать: рана несерьезная, чистая, так что скоро все заживет.

– Как на собаке, – рассмеялся Рипли.

– Молчите! – разозлилась Олимпия и бросила гневный взгляд на Эшмонта: – Я не с вами говорю.

– А я что? – возмутился тот. – Он должен был стрелять!

– Я не смог – лучший друг все‑таки…

– А я рассчитывал, что ты выстрелишь! – выкрикнул Эшмонт. – Я бы промазал на волосок. А ты поднял свою чертову руку и сбил мне прицел!

– Откуда мне было знать?…

Олимпия, не веря собственным глазам, переводила взгляд с одного на другого и обратно.

– Только не говорите, что все это было спектаклем!

– Дело чести, – сказал Рипли.

– Дело чести, – повторил Эшмонт.

– Его чести и моей, – сказал Рипли и добавил: – И вашей, герцогиня.

– Особенно вашей, – сказал Эшмонт.

Олимпия взглянула на него.

– Моей! Да кто вас просил ради меня совершать такие дурацкие поступки?

– Ну разве мог я отпустить свою невесту без драки? – усмехнулся Эшмонт.

– Очень серьезной драки, – поправил Рипли. – Дать кулаком в морду было недостаточно.

– Было бы гораздо лучше, если бы ты все‑таки выстрелил, – заметил Эшмонт.

Доктор тем временем закончил перевязку и откланялся.

– Разве вы не понимаете? – продолжил Рипли. – Если Эшмонт не стал бы из‑за вас стреляться, тут же пошли бы сплетни, что вы того не стоите.

– Именно, – подтвердил Эшмонт.

– Господи, дай мне сил!

Воздев руки к небесам, Олимпия пошла прочь.

Оба дуэлянта смотрели ей вслед, и на сей раз ее походка явно выдавала раздражение.

– Я не ждал, что женщины способны понять, – сказал Эшмонт. – А вот ты понял.

– Да, дошло в конце концов.

Эшмонт помог Рипли встать и признался:

– Я и вправду хотел тебя убить.

– Знаю. И почему же не убил?

Почему? Рипли требовал объяснений, которые ничего не объясняли. Эшмонт нахмурил брови, и прошла долгая минута, прежде чем опять улыбнулся, и пожал плечами:

– Письмо, которое она написала, было таким… добрым и честным.

Его голубые глаза посмотрели вслед быстро удалявшейся по тропинке Олимпии.

– Лучше догони ее, а то вдруг опять сбежит.

Рассмеявшись, Эшмонт направился к своему экипажу, а Рипли пошел вслед за женой.

Олимпия ожидала его возле дилижанса, сложив руки на груди. Рипли старался не хромать. Голова болела, кожу саднило, но он не собирался в этом сознаваться.

– Думаю, нужно будет сменить повязку, – сказала Олимпия. – И приложить лед.

– Разумеется, но Сноу отлично справится. Вы же не хотите его обидеть?

Олимпия взглянула на камердинера мужа.

– Вы вернетесь домой вместе с Дженкинс, а мы с герцогом поедем в дилижансе.

Сноу, прежде чем выполнить ее приказ, вопросительно взглянул на хозяина.

– Делай как велит ее светлость, – сказал Рипли. – Не иначе, она хочет снять с меня стружку, но наедине. Дженкинс вроде не кусается.

Камердинер уехал, а Першору хватило ума вообще не показываться на глаза. Будь Рипли на его месте, тоже дал бы деру при виде рассерженной Олимпии.

Он помог жене сесть в карету, затем забрался сам. Воцарилась тишина. Олимпия демонстративно смотрела в сторону и молчала до тех пор, пока впереди не показался трактир под названием «Зеленый человек», что на самой вершине холма Патни.

– Можем сделать остановку, если хотите. Вроде бы так положено после дуэли.

Ага, похоже, лед начинает таять, подумал Рипли, но предпочел отказаться:

– Не сегодня. У меня уже была возможность подкрепиться: содовая с бренди, – тоже традиция, видите ли.

– Жаль, я раньше не знала, – вздохнула Олимпия. – Вот что мне нужно было тогда. Бренди штука хорошая, но с чаем невкусно. Что ж, хоть на это хватило ума, и то дело.

– С головой у меня все в порядке, – возразил Рипли. – И Эшмонта я не боялся. Знал, что у него был шанс в меня попасть. А вот риск рокового исхода был очень мал, знаете ли: один к четырнадцати, – и всего‑то один к шести, что он бы меня ранил.

Олимпия взглянула на него поверх очков.

– Всего‑то.

– Вот вы женщина практичная и разумная. Давайте разделим тело дуэлянта на девять частей. Если занять правильную позицию, пуля его убьет лишь в том случае, если поразит одну из трех этих частей.

– Хорошо, встали в правильную позицию. Это где, в соседней деревне?

– Главное, не стоять во весь фронт, но если встать так, как стояли мы, шансы быть подстреленным составляют пять к одному, и три к одному – что ваш выстрел попадет в цель.

– Насколько я вижу, шансы совсем не нулевые.

– А какие, по‑вашему, шансы на то, что вы не убьетесь во время поездки в кебе? Вы не хуже меня знаете, сколько случается дорожных происшествий. Это мне следовало бы устроить вам допрос с пристрастием: как вы могли так рисковать? – но я молчу, потому что великодушный и знаю, что вы сделали это исключительно потому, что беспокоились за меня. Но этого не случилось бы, продолжай вы спокойно спать, как и полагалось после первой брачной ночи. Неужели я вас совсем не утомил?

– Так вот зачем… все это? Чтобы, выбившись из сил, я спала без задних ног?

– Боже, неужели вы полагаете, что я настолько расчетлив? Я только хотел сделать нашу первую ночь незабываемой. Я не собирался умирать, но все же должен был учитывать все шансы, даже самые ничтожные.

– Полагаю, перевес все‑таки был на вашей стороне, но если бы отклонились чуть в сторону…

– И все‑таки надо отдать должное Эшмонту: рассчитал почти идеально, хотя я бы предпочел, чтобы пуля просвистела мимо уха. Мы все хорошо стреляем – папенька Блэквуда позаботился, гонял нас день и ночь. Но как бы ни хорошо стрелял ты сам, никогда не знаешь, как поведет себя противник: в голову ему не залезешь. Я нарушил Эшмонту его хитроумный план, и единственное, что мог сделать, так это выстрелить в воздух.

– Ох, Рипли… – вздохнула Олимпия.

– Идите ко мне. – Он не стал ждать, просто привлек ее к себе и усадил на колени. – Так‑то лучше.

Олимпия положила голову ему на плечо.

– Это была самая худшая минута – или сколько их там было? – всей моей жизни!

– Простите.

– Но вы думали, что я буду спать, и предполагали вернуться домой до того, как я успею прочесть ваше письмо. Вы же не хотели, чтобы главный кошмар моей жизни случился уже на следующий день после свадьбы.

– Было чертовски неприлично с вашей стороны подняться в такую рань.

– Просто видела дурной сон.

Олимпия поведала мужу, что ей приснилось, и он усмехнулся:

– Я в тюрбане? Забавно!

Она подняла к нему лицо.

– А повязка действительно смахивает на тюрбан! Я не верю в предзнаменования, но вот в предчувствия… У меня полно братьев, и я всегда остро чувствовала, если с кем‑то из них беда. А у вас очень скоро начнет раскалываться голова. Надеюсь, вы понимаете.

Ее предсказание запаздывало: боль уже была невыносимой, – и ему не помешал бы бренди – без содовой, порции две‑три! И еще ему хотелось скорее оказаться дома: чтобы она суетилась вокруг него, а он бы притворялся, что ему это не нужно…

– Я помню, как страдал Эшмонт.

– Это когда ему чуть не отстрелили ухо? – уточнила Олимпия. – На дуэли с лордом Стьюкли?

Рипли вытаращил глаза.

– Вы про это знаете?

Олимпия снова уткнулась носом в его плечо.

– Я только знаю, что была дуэль, лет десять назад или больше, по словам миссис Торн. Портнихи болтали что‑то, но она запретила им вдаваться в подробности.

– Мальчишеская выходка, но Стьюкли этого не понял.

– Так ведь он намного старше вас, – возразила Олимпия. – Должно быть, для него это было ужасно – стреляться с юнцом, который только‑только вышел из школьных стен.

– Он заявил, что мы оскорбили его супругу, и поскольку розыгрыш придумал Эшмонт, с ним он и стрелялся.

– Для Эшмонта это была первая дуэль?

– Да, но нельзя сказать, будто все вышло неожиданно: мы все жаждали себя проверить, как это свойственно молодым людям. Ссора определенно оживила очень скучную вечеринку: именины или еще какое‑то торжество, насколько я помню. Там еще были эти… как они называются…

– Понятия не имею, о чем вы.

– Шарады или живые картины – черт их разберет. От скуки сводило скулы. Нам выпало изображать античные руины. Эшмонт выбрал аббатство Фаунтин: велел принести огромную лохань и поставить на пол, и мы втроем гм… изобразили фонтан.

Некоторое время она ошарашено смотрела на него, потом ее глаза сделались пронзительно‑голубыми и засверкали точно звезды. Олимпия расхохоталась, да так, что не могла никак остановиться.

И это было восхитительно! Она заставила его забыть про раскалывающуюся голову и про сердечную боль при мысли, что она будет из‑за него горевать. Ушли на задний план и все прочие чувства и мысли, кроме одной: он сделал то, что следовало.

Рипли развязал ленты ее шляпки, зарылся лицом в волосы и вдохнул такой родной аромат.

Почти всю дорогу он держал ее в объятиях, разговаривали они мало, только Олимпия время от времени смеялась и приговаривала:

– Теперь как только услышу «аббатство Фаунтин», буду покатываться со смеху.

Рипли смотрел на нее и ухмылялся, думая, что совершил единственный правильный поступок в жизни: женился на «плохой девочке». Масса преимуществ.

Через неделю после свадьбы герцог Рипли устроил первый прием. Задолго до того, как были сняты повязки, они уединились с женой, чтобы выработать план. Он же говорил ей, что обожает развлекать публику! Если бы не новые обстоятельства, он бы все равно устроил вечеринку в честь своего возвращения из Европы!

Теперь же, когда в особняке появилась хозяйка, следовало скорректировать список гостей. Это не будут джентльмены, которых интересует только выпивка и проделки «их бесчестий», а добрая половина высшего лондонского света.

Даже Эдвина, кузина Олимпии, приняла приглашение. Вид у нее был недовольный, но она не пропустила бы этот прием ни за что на свете. Так же, собственно, обстояло дело с большинством приглашенных. Более того, плелись закулисные интриги, и все ради того, чтобы заполучить вожделенные приглашения. Еще бы, событие сезона: распутный герцог женился на беглой невесте при скандальных обстоятельствах!

И если год назад женитьба герцога Блэквуда на леди Алисе Энкастер заставила удивиться весь бомонд, то нынешний союз вызвал настоящую оторопь.

– Но она же такая скучная! – сказала Эдвина одной из своих подруг, когда они наблюдали, как новоявленные супруги кружатся в танце.

Герцогиня смотрела в лицо герцогу и что‑то говорила, отчего оба смеялись.

– Он так не думает, – возразила подруга.

Как гости и надеялись, очередное развлечение не заставило себя долго ждать. Когда хозяйку дома вывел на танец сам герцог Эшмонт, в зале стало тихо, атмосфера сгустилась, а герцогиня Рипли заметила:

– Вам не следовало выбирать вальс.

– Напротив: так интереснее, – возразил Эшмонт, заключая ее в объятия. – Просто дух захватывает. Рипли бросает на меня убийственные взгляды, а я обнимаю его жену, которой довелось побывать моей невестой.

– Ну да, вы же мастера устраивать представления! – заметила Олимпия.

– Но это же весело – ставить всех на уши! Лучшее лекарство от скуки.

Некоторое время они танцевали молча, потом Эшмонт заговорил опять:

– Я столько лет разрушал надежды устроительниц балов и превращал в балаган любое мероприятие, будь то раут или званый обед, что теперь они думают: поделом ему. Вполне справедливо, что его собственная свадьба пошла кувырком. Может, в чем‑то они и правы – как знать…

– Мне жаль, что так вышло: надо было решиться сказать правду раньше.

Он взглянул на нее.

– Но вы писали…

– Да, я говорила серьезно. Тогда.

Эшмонт благосклонно отнесся к ее признанию, и его лицо озарила одна из тех улыбок, которые, несомненно, свели с ума тьму поклонниц.

– В письме вы умоляли меня простить его, но я все равно должен был вызвать его и стреляться: долг чести!

– Вы оба это твердили как попугаи, пытаясь показать, что я достойна, чтобы из‑за меня стрелялись.

– Это да, – согласился Эшмонт, – но не только. Все и правда очень запуталось – Рипли прав. Если бы не дуэль, вам пришлось бы несладко. Вы корили бы себя за соделанное, жалели меня, такого великодушного и самоотверженного. Жуткая перспектива! Значит, все к лучшему и даже хорошо, что я его подстрелил.

– Я бы так не сказала, однако вы избавили меня от угрызений совести.

– А себя – от тошнотворного пятна на своей и без того запятнанной репутации.

– Если бы выстрел был хоть на волосок точнее, я убила бы вас собственными руками, – твердо сказала Олимпия.

– Не сомневаюсь. Да будет вам известно, вы были первой – и единственной – женщиной, что дала мне от ворот поворот.

– Искренне надеюсь, что у вас все впереди!

– Да вы дерзить изволите!

– И никак иначе, – рассмеялась герцогиня Рипли.

Ее поддержал и Эшмонт. И если он и испытывал какие‑то сожаления – а тем более сомнения, – то запрятал их подальше.

Танцуя с сестрой, Рипли смотрел туда же, куда были направлены взгляды почти всех гостей: на Эшмонта, который кружил в танце герцогиню Рипли.

– Все‑таки тебе благоволит сама судьба, – сказала Алиса. – Вернись ты в Англию хоть на день позже…

– Ты права: мне чертовски повезло, даже не верится. Когда началась эта заварушка, я клял тебя на все корки за то, что поехала к тете Джулии!

– Я? А я тут при чем?

– Думаю, если бы ты была на этой свадьбе, мы бы и оглянуться не успели, как притащила бы невесту к жениху и к алтарю.

– Или, напротив, я помогла ей сбежать.

– Эта мысль как‑то не приходила мне в голову.

– Тебе много чего не приходило в голову, – заметила Алиса.

– Да и бог с ним! Главное, удача снова со мной. Ты где, кстати, была, если не у тети Джулии?

– Некоторое время была и у нее.

– А потом у Дрейкли, правда? – Рипли отыскал глазами Блэквуда, который в другом конце бального зала танцевал с леди Джулией. – Не хочешь рассказать?

– Нет.

Танец закончился, и леди Джулия сказала Блэквуду:

– Жаль, я не додумалась сказать, чтобы вы в тот день заехали к Дрейкли и забрали свою блудную супругу.

– Я не знал, что ей это нужно.

– Совершенно не удивлена. Мужчины обычно не понимают простейших вещей. Я бы рекомендовала вам пригласить ее на танец.

– Танцевать с собственной женой? Какое странное предложение.

– Как раз для вас: вы же любите шокировать публику. А вот и лорд Фредерик.

Седовласый джентльмен поклонился.

– Леди Энкастер…

– Лорд Бекингем, – отозвалась дама, – что вы думаете о мужьях, танцующих с собственными женами?

– Случаются и более странные вещи, – ответил он. – Разрешите вас пригласить, мадам?

Ее брови поползли вверх.

– Танцевать с вами?

Он огляделся по сторонам:

– А что, есть кто‑то еще? Вот уж не думал, что приглашаю вас от имени всех присутствующих джентльменов.

Боже правый! Действительно, случается же такое!

Многие часы спустя, когда гости разъехались, герцог и герцогиня Рипли стояли на балкончике, который выходил в сад, и смотрели, как небо светлеет, затягиваясь серой дымкой, которая в Лондоне частенько сходит за рассвет.

Облаченные в ночные одежды, они пили шампанское.

– Полагаю, для первого раза вышло неплохо, – заметила Олимпия. – Впрочем, я‑то в этом почти не участвовала. Слава богу, что мне хватило практичности и здравого смысла выйти за человека, который любит развлечения, а мне позволяет в свое удовольствие рыться в его библиотеке. Хотя, боюсь, на ваш вкус – вечер получился скучноватым.

– Теперь, когда я образумился и женился, мои вкусы могли измениться и стать более изысканными, – ответил Рипли. – Меня радует уже одно то, что мы переполошили весь свет. А вы с Эшмонтом так флиртовали напоказ, что зрители едва ли не замерли в ожидании ссоры, желательно со смертельным исходом.

– Неужели это так выглядело со стороны? – удивилась Олимпия. – А мне и в голову не приходило! Как многому мне еще нужно учиться.

– Я бы предпочел, чтобы вы не форсировали события, а то, не ровен час, станете экспертом. Во всяком случае спектакль вы устроили отменный. И не только вы. Еще и Блэквуд: бросал испепеляющие взгляды на Алису, а она – на него. – Рипли сделал глоток шампанского. – А кто еще? Ах, да: тетя Джулия и лорд Фредерик тоже, так сказать, метали кинжалы.

– Да, что‑то между ними есть, – согласилась Олимпия. – Я это почувствовала, когда он приехал в Кемберли‑плейс.

– Припоминаю, мне приходилось что‑то такое слышать. Какая‑то старая история. Кажется, слышал ее от матери, но провалиться мне на месте, если помню подробности.

Олимпия вспомнила, как леди Энкастер признавалась ей, что лорд Чарлз не был первым избранником: она вышла за него, покоряясь обстоятельствам, если не от отчаяния.

– Думаю, там действительно была любовная история: ваша тетя мне намекнула, только не сообщила подробностей. Знаю лишь, что это произошло до того, как она вышла за вашего дядюшку.

– Должно быть, лет двадцать пять назад.

– Что бы там ни было, мне кажется, танцевали они прекрасно, невзирая на кинжалы.

– Неудивительно, – улыбнулся Рипли. – Оба они дипломаты высочайшей пробы. Вы бы ни за что не догадались, судя по тому, как они нападали друг на друга в тот день, когда вы прочли письмо Эшмонта и убежали.

– Роковой день. Роковое письмо. – Облокотившись о перила, Олимпия закрыла глаза. – Я выбежала из дома и бросилась навстречу сладостному греху. Как жаль, что грехопадение бывает только один раз.

– Необязательно.

Она обернулась и вопросительно взглянула на мужа, забыв, что держит в руке бокал с шампанским. И напиток пролился. Рипли забрал у нее бокал и сказал:

– Похоже, вы слишком мало выпили. Давайте вернемся в спальню и выпьем еще, а потом я кое‑что вам покажу из… как там они называются?

– Понятия не имею, о чем вы…

Он указал на открытую дверь, ведущую в ее покои. Олимпия вошла первой, Рипли – за ней.

– То ли шарады, то ли живые картинки, то ли сценки… Или, может, пьеса, в которой вас еще не успели соблазнить.

Олимпия поправила очки.

– Неужели?

– Представьте себе. В этой пьесе я буду коварным соблазнителем и настигну вас в глухом уголке сада. – Рипли завел жену в угол будуара. – Я подкручу свои разбойничьи усы и скажу: «Наконец‑то, наивная девица, вы мне попались!» А вы скажете…

Она театральным жестом воздела руки, изображая ужас:

– О‑о нет! Кто‑нибудь, спасите меня!

– Никто вас не спасет. Поздно! Теперь вы моя.

Рипли сжал ее в объятиях, а Олимпия сделала вид, что вырывается:

– Нет‑нет, тысячу раз нет!

– Вам меня не одолеть: я очень сильный.

– О боже, вы правы. – Она положила ладонь на его плечо. – Действительно! Какой вы большой и сильный. Какой мужественный. Коварный, но мужественный. Какие… мускулы.

– Лучше сдавайтесь сразу.

– Думаете, пора?

– Конечно. Это же практично и разумно.

Он поцеловал жену, и она, будучи и практичной, и разумной, позволила ее соблазнить, как всегда: и следующей ночью, и отныне всегда, едва выпадал подходящий случай.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Чейз Лоретта Герцог в сияющих доспехах

Лоретта Чейз Герцог в сияющих доспехах

Шарм (АСТ)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18